Александр

— Пока всё чисто, Александр Вадимович, но в офисе идёт тщательное тестирование на наличие скрытых камер и других устройств, — докладывает Игорь Мельник — бывший сотрудник правоохранительных органов, а ныне специалист по вопросам безопасности. — Думаю, до завтра сможем предоставить полный отчёт.

В моём кабинете — шмон. В офисе — шмон. Если бы не уборщица, случайно заметившая подозрительный предмет за шкафом, мы бы до сих пор не узнали о прослушке. Сколько времени она там пылилась — трудно сказать. Но, похоже, давно.

Больше всего меня волнует, сколько информации с тех пор утекло. И какого рода. Мысли в голове носятся без остановки, мешая сосредоточиться на важном.

— Жучок установил кто-то из своих, — однозначно утверждаю. — Найди мне ебучую крысу как можно скорее.

— Этим вопросом мы тоже занялись — записи с камер видеонаблюдения уже у ребят, — кивает Игорь, подаваясь вперёд и упирая локти в письменный стол. — Сань, скорее всего, на тебя уже начали копать. И серьёзно. Советую почистить отчётность, рабочие переписки и убрать все следы сделок, которые могут заинтересовать проверяющих.

Я до хруста стискиваю челюсти, разворачиваясь на стуле.

М-да.

Приплыли, блядь.

— Сколько у меня есть времени?

— По-разному.

— Довольно размытый ответ.

— Зависит от того, насколько глубоко копают и что найдут. Но обычно, если взялись конкретно, есть от нескольких дней до пары недель. Дальше — обыски, допросы и повестки.

— Ладно.

Я приоткрываю окно — в помещении на цокольном этаже, где обычно хранят документацию, стоит затхлый запах сырости.

Внутрь врывается глоток свежего воздуха, пропитанного дождём и пахнущего землёй.

— Не хочешь рассмотреть возможность отпуска, Сань? — спрашивает Мельник.

— Предлагаешь уехать?

— Скажем так: настойчиво рекомендую залечь на дно. Не отсвечивать. Затихнуть. Сбавить обороты. В такой ситуации лучше не рисковать.

Вернувшись в кресло, я запрокидываю голову к потолку, перебирая в голове возможные варианты развития событий, при которых удалось бы слинять на пару-тройку месяцев или дольше. Но ни за один зацепиться не удаётся.

Уверен, есть другие способы распетлять. Более приемлемые. Менее травматичные. Хоть и дорогостоящие. У каждого способа — своя цена.

— Не, сейчас никак не могу, Гош, — ритмично отстукиваю пальцами по подлокотникам. — У меня на носу подписание контракта с логистической корпорацией. Контракт завязан лично на мне. Партнёры не станут иметь дело с человеком в бегах.

— Как знаешь, — пожимает плечами Игорь и поднимается с места. — Но за последний месяц ты не первый, за кого взялись.

— Кого-то конкретного имеешь в виду?

— Неделю назад арестовали Аркадия Соловьёва. Представляешь? Человек с таким весом и связями… Дело шили быстро. Даже его адвокаты особо не помогли. Так что думай, Сань. Времени может быть меньше, чем ты рассчитываешь.

— Спасибо за советы, Гош. Я постараюсь урегулировать.

— Возможно, наверху дали команду раскрывать показательные дела без поблажек. Так что я бы на твоём месте не рассчитывал на старые схемы. В этот раз может не сработать.

Меньше всего я хочу весь оставшийся вечер грузиться тем, что ещё не произошло, но совсем отстраниться не получается.

Я не сторонник преждевременной паники. Но внутри — не она, а неприятное ожидание, как перед ударом, который точно последует. Правда, непонятно, когда и откуда.

Достав из старого железного сейфа коньяк и стакан, открываю первую попавшуюся статью из местного новостного канала, которую переслал Мельник. Заголовок пёстрый, со снимками и комментариями очевидцев.

Я пролистываю текст.

Много интересной информации. Подробности, которые явно слили изнутри: схемы, офшоры, откаты. Даже упомянуты встречи с людьми, имена которых обычно не звучат публично.

Первую дозу коньяка вливаю в себя махом. Остальное отодвигаю в сторону — нужно разгрузить мозги, но не потерять контроль.

На прошлой неделе стало известно о задержании известного предпринимателя и владельца холдинга «Соловей Групп» — Аркадия Соловьёва. Арест произведён без права внесения залога, что указывает на серьёзность предъявленных обвинений.

Согласно данным источников в правоохранительных органах, в отношении Соловьёва велось скрытое расследование на протяжении последних, мать вашу, шести месяцев. Дело возбудили по подозрению в уклонении от уплаты налогов в особо крупном размере, отмывании преступных доходов и даче взяток должностным лицам.

Я закуриваю сигарету, сбивая пепел на бумаги. Настроение стремится к нулю. От нечего делать открываю комментарии под постом с новостью и бегло их просматриваю, чтобы переключиться.

Кто-то потешается, кто-то злорадствует, кто-то упивается. Ничего нового.

Пальцы машинально прокручивают экран, пока глаза не натыкаются на броские высказывания какой-то выскочки.

На странице нет фото. Нет зацепок. Видно, что аккаунт фейковый — как и мой. Из данных только имя: Оливия. Кажется производным от чего-то более простого.

«Финансовые преступники совершают ошибки из-за банальной жадности. Они не могут вовремя остановиться».

Несмотря на всю абсурдность ситуации, это почему-то единственное, что заставляет улыбнуться в данный момент.

Я не собирался ввязываться в переписку, но, потушив окурок и полулёжа в кресле, всё же пишу ответ:

«Жадность — удобное объяснение для публики».

«?».

«Система ловит не самых опасных, а тех, кого проще поймать».

«Остальные просто ждут своей очереди».

«К счастью, очередь — не единственный возможный путь».

Я отвлекаюсь на телефонный звонок, забывая о короткой дискуссии с некой Оливией. По ту сторону экрана не обязательно сидит девушка. Возможно, это просто больной на голову мужик.

Анонимный разговор без аватарок и настоящих имён даёт людям полную свободу действий.

Никаких ограничений. Никаких табу. Никаких принципов.

Можно писать что угодно. Можно быть кем угодно.

Тем не менее, я не блокирую номер выскочки, когда, устав добиваться от меня ответа под комментариями, Оливия переходит в личку, чтобы доказать свою правоту на примерах.

Ольга

— Я дома!

Родительский особняк встречает ароматами запечённой утки с яблоками и медового пирога.

Я не устраиваю из своего приезда фурора — молча прохожу внутрь и бросаю взгляд на обувь в прихожей.

На тридцать первую годовщину свадьбы родителей, помимо меня, приглашены только старшая сестра с мужем и детьми. В прошлом году — на круглую дату — папа организовал прогулку на яхте с множеством друзей и знакомых, а сегодня всё тихо и скромно.

Я впервые появляюсь здесь одна с тех пор, как рассталась с Константином. Вся моя семья и подруги до сих пор в шоке, что мы больше не вместе, хотя звоночки были уже давно. Отовсюду сыпались вопросы, шутки, подколы.

У меня на это всегда находились разные отговорки.

Я… правда, не понимала, что что-то не так. Отношения с Костей были для меня первыми — я просто не умела отличать, что является нормой, а что нет.

Наверное, стоило раньше начинать встречаться с парнями — ещё в школе. Или хотя бы на первых курсах университета. Но я была уверена, что сначала должна не ударить в грязь лицом и закончить юрфак с красным дипломом.

Самый болезненный вопрос, с которым мне придётся столкнуться сегодня, — почему за пять лет отношений Костя так и не сделал мне предложение, а девушке-модели, с которой он изменял мне, — буквально через пару месяцев?

Но я, чёрт возьми, не знаю. И хочу как можно скорее стереть это из памяти.

Дзынь!

Снимая куртку, я слышу звук входящего сообщения. Не глядя на экран, уже знаю, кто именно мне пишет.

Третий день подряд я веду вполне интеллигентную и увлекательную переписку с анонимом по имени Лекс.

Из темы финансовой преступности мы плавно перешли на психологию манипуляций, личные границы и механизм власти.

Затем — на инвестиции и риски, остросюжетные книги и фильмы, где мораль сложнее, чем просто «хорошо» или «плохо».

И всё это — без подтекстов. Абсолютно ноль сексуального интереса или чего-то подобного.

Но я пока начеку.

Одно сообщение тянет за собой другое. Я ловлю себя на мысли, что думаю о Лексе даже на работе и в пробках. В одной из затяжных я отправила ему название книги, которую перечитываю минимум раз в год. Сюжет — короткий, необычный. С глубокими размышлениями о справедливости и человеческой природе.

Но отвечать Лексу сейчас — я не тороплюсь, потому что предпочитаю вдумываться в каждое слово.

Это общение идёт вразрез с тем, что было у меня сразу после расставания с бывшим.

Подруга посоветовала зарегистрироваться на сайте знакомств, чтобы повысить себе самооценку, но единственное, что я повысила, — это уровень раздражения от бесконечных примитивных комплиментов, банальных вопросов и очевидных попыток развести на секс.

— Ну наконец-то! — восклицает сестра, замечая меня на пороге гостиной. — Мы уже заждались нашу трудяжку!

Мне тут же вручают пухлощёкого Захарку — младшего сына моей сестры. Если бы я знала, что этот парень уже вовсю распускает руки, то связала бы волосы в высокий пучок, как это делает его мать, Ира. Но теперь мне приходится осторожно освобождать свои пряди из цепких пальчиков, рискуя остаться лысой.

— Привет-привет. Извините за опоздание — пробки, — поочерёдно целую маму и папу, прижимая к себе младенца. — С годовщиной, родные.

Стол давно накрыт, и меня усаживают рядом с сестрой.

Запах домашней еды смешивается с ароматом роскошных свежих цветов, стоящих в вазе по центру.

Мама, как всегда, суетится — поправляет салфетки и следит, чтобы у всех были полные тарелки, как в детстве.

Я искренне надеюсь, что нам удастся обойтись без обсуждения моей личной жизни, но, как только я торжественно произношу тост родителям, отец не выдерживает и, прищурившись, с привычной серьёзностью спрашивает:

— Как там твой недоумок? Не отзывается? Не просится обратно?

Меня передёргивает. Я залпом осушаю стакан сока, пытаясь проглотить ком в горле.

Я не могу вечно ограждаться от этой темы, но и открываться пока не готова. Почему-то этот период делает меня уязвимой. Казалось бы, я уже успела принять ситуацию, многое переосмыслить и отпустить прошлое. Но это оказалось иллюзией.

— Не отзывается и не просится, — сердито фыркаю. — Считаешь, что твоя дочь полная дура?

— Я так не считаю, Оль. Просто волнуюсь. И подумываю, а не использовать ли мне некоторые рычаги влияния, чтобы уничтожить его бизнес?

Мой отец действительно имеет связи и возможности. Но он ещё и жутко принципиален. И тот факт, что он хочет отомстить за разбитое сердце дочери таким образом, даже не злит, а скорее умиляет.

— Стоит поблагодарить его за то, что он сам избавил меня от себя, — коротко заключаю. — И отпустить с миром.

— Слишком легко, как для такого мерзавца.

— Дим, ну хватит, — мама мягко кладёт руку на плечо отца. — Оля говорит дело. Посмотри на неё: умница, красавица. Она в два счёта найдёт себе другого мужчину. Более достойного, чем Константин.

В процесс обсуждения включается и Ира:

— Конечно. Олька, кстати, как-то ра-аз — и вымахала из гадкого утёнка в прекрасного лебедя. А вспомни, мам, как раньше ты переживала, что у неё ноги колесом и лишний вес.

Щёки обдаёт жаром, и я недовольно толкаю сестру локтем.

— Спасибо за поддержку, моя дружная, токсичная семейка. На этом предлагаю закрыть тему. Я в норме. Правда, в норме.

Праздничный ужин идёт живее, когда обсуждение моего несостоявшегося жениха наконец заканчивается. Я вливаюсь в разговор, помогаю маме убрать тарелки и вынести десерты, а потом не выдерживаю и тайком открываю сообщение от Лекса.

Я не знаю, кто он. Не знаю, чем живёт и чем занимается.

Боже.

Я даже не уверена, что он мужчина. А если мужчина, то кто сказал, что неженатый? Или не гей. Или не импотент. Иначе почему от него нет ни намёка на заинтересованность мной?

Может, потому что у меня стоит безликая аватарка? И я никак не заявила о себе, как о... женщине?

Лекс в пух и прах разносит книгу, которую я ему порекомендовала. Я вспыхиваю, как спичка, и вцепляюсь в телефон.

Но вместо того чтобы парировать, я незаметно делаю под столом фото своих ног в тонких чёрных колготках. Лёгкий матовый отблеск капрона, изящный изгиб щиколотки. Край платья едва приподнят, открывая колени.

Снимок получается эстетичным. Вроде бы ничего откровенного, но в нём я впервые оголяю что-то личное.

Для другого мужчины. Не Кости.

Я смотрю на фотографию ещё пару секунд.

Зажимаю палец.

Удаляю.

Возвращаю снимок из корзины и захожу в диалог с Лексом. Он не в сети, и я не знаю, когда будет. Обычно наши ответы друг другу редко бывают молниеносными.

«Как считаешь, у меня ровные ноги?»

Я отправляю сообщение с прикреплённым фото, меньше всего ожидая, что в ту же секунду, не дав мне опомниться и передумать, Лекс появится онлайн — и мой пульс резко ускорится.

***

Происходящее в родительском доме замирает, когда я осознаю, что Лекс увидел фотографию, которую я ему отправила.

Сердце бешено колотится.

Казалось бы, какое мне дело до того, что подумает какой-то там аноним? Но его затянувшееся молчание, несмотря на то, что он в сети, заставляет меня нервно заёрзать на стуле.

За несколько дней переписки о нём сложилось вполне определённое впечатление. Я придирчива, и мне сложно угодить, но, во-первых, Лекс довольно умный человек, во-вторых, грамотный и не злоупотребляет смайликами и стикерами, в-третьих…

А в-третьих, несмотря на то, что наши мнения во многом не совпадают, дискуссии с ним — особый вид удовольствия. Они затягивают. Именно поэтому я откликнулась на его комментарий под постом об аресте известного бизнесмена — хотелось сбить с него категоричность. Ценой нескольких часов личного времени.

На основе этих впечатлений в голове сложился определённый образ — молодого, но зрелого и самодостаточного мужчины. С хорошим воспитанием, образованием и, возможно, привлекательной внешностью. Примерно от тридцати до сорока, с небольшими вариациями. В его рассуждениях не было юношеской пылкости, но и устоявшегося безразличия или усталости — тоже.

Хотя в последнем я не могу быть уверена.

Я вообще ни в чём не могу быть уверена.

Но разочаровываться и разоблачать Лекса не входит в мои планы. Только потренироваться и вспомнить, каково это — общаться с мужчинами, потому что после длительных отношений с Костей я успела об этом забыть.

«Надо же, ты девушка», — наконец приходит ответ.

Я впадаю в лёгкий ступор.

Сообщение Лекса вызывает одновременно улыбку и ярость. Поэтому большой палец, соскочивший с боковой кнопки на экран, тут же зажимает снимок, и я безо всякого сожаления удаляю его из диалога.

Пошёл к чёрту.

Не стоило этого делать.

Просто, блин, не стоило.

Всё шло идеально и без этого.

Чтобы исправить положение, я экстренно пытаюсь вернуть разговор в прежнее русло. Более безопасное. Не выходящее за рамки.

«Зря ты раскритиковал книгу. Мне кажется, просто не твой стиль — или ты до неё ещё не дорос, но это не делает её плохой».

«Похуй на книгу. Верни, пожалуйста, фото».

«Какое ещё фото?»

Мне душно, хотя в родительском доме довольно свежо. Рубашка липнет к спине, с груди срывается шумный выдох.

Плач племянника звучит фоном, как и вопросы мамы, потому что вся моя концентрация сосредоточена на виртуальном диалоге.

«Из того, что я успел рассмотреть — у тебя ровные, стройные и красивые ноги, Оливия. Не знаю, кто или что заставило тебя в этом усомниться».

«Кто».

«Язык бы ему вырвать».

«Это была моя родная сестра».

«Тогда ей».

Я откладываю телефон в сторону, готовясь взорваться от напряжения. Пальцы подрагивают, и когда я наливаю себе сок, несколько капель попадает на белоснежную скатерть.

На сайте знакомств у меня стояло фото в пляжной шляпе с широкими полями и в солнцезащитных очках. Никакого оголённого тела. Никакой выпяченной груди. Тем не менее, я получала десятки сообщений с комплиментами, после которых хотелось помыться.

Странно, но с Лексом я не испытываю ничего подобного. Возможно, потому что он не опускается до банального пошлого флирта. Его комплимент прозвучал вполне деликатно — но так, что не оставил ни единого сомнения в правдивости.

В десятом часу сестра с детьми и мужем начинает собираться домой.

Захарка капризничает, когда я держу его на руках, и рассерженно молотит кулачками по моим плечам. Ему всего восемь с половиной месяцев, но сил у него хоть отбавляй.

— Ну тих-тихо, — ласково успокаиваю племянника, пока Ира надевает верхнюю одежду. — Не волнуйся, твоя мать не оставит тебя со мной надолго.

Действия Захарки не вызывают во мне раздражения. Ни его слёзы, ни истерика. Ни то, что за сегодняшний вечер волос на моей голове заметно поубавилось. Возможно, потому что я давно и сильно хотела детей от Кости. Не просто хотела, а постоянно представляла, какими они будут.

Когда в доме воцаряется тишина, я возвращаюсь в гостиную и помогаю маме убрать остатки посуды в мойку. В последнее время я редко приезжала к родителям, а когда оставалась ночевать — даже не вспомню. Но сегодня я хочу подняться в комнату, которую до сих пор считаю своей, и отоспаться там минимум до обеда.

— Оль, как у тебя дела на работе? — спрашивает отец, когда я прохожу мимо его кабинета, оборудованного на первом этаже. — Никто не обижает?

Вопрос звучит буднично, но я узнаю в нём привычную отцовскую настороженность. Он не из тех, кто станет лезть с советами или нянчиться, но если бы я ответила утвердительно, уверена, решение проблемы появилось бы быстрее, чем я поднимусь наверх.

— Всё в порядке, — отвечаю, прижимаясь плечом к дверному косяку.

— А если серьёзно?

— Ну а что ты хочешь услышать? — грустно усмехаюсь. — Что коллеги смотрят на меня, как на дочь Белогорского, а не как на специалиста? Что прокурор из соседнего кабинета до сих пор убеждён, будто я ни одного дела не довела бы до суда, если бы не фамилия? Что любой успех — это не я, а твои связи и доступ к ресурсам?

Отец делает глоток кофе, слегка морщась — судя по пару, напиток ещё слишком горячий.

— Меня не волнует, что думают твои коллеги, — говорит он спокойно. — Меня волнует, что думаешь ты.

— Я думаю, что фамилия скорее якорь, чем билет для карьерного роста.

— Ирину она не смущает.

— Ирина её сменила и почти не вылезает из декрета, поэтому сложно сказать, что она столкнулась с тем же, что и я.

— Ну извини.

— Это ты меня извини, — качаю головой. — Я не должна была этого говорить. На работе всё в порядке, но иногда мне кажется, что я воюю исключительно с чужими предубеждениями.

Так было в университете, и так продолжается на работе. Мне стоило выбрать другую сферу, но в нашей семье абсолютно все так или иначе связаны с юриспруденцией — и, кажется, другого пути для меня просто не существовало.

Получив несколько советов от отца, который не видит в проблеме ничего катастрофического, я поднимаюсь на второй этаж, запираюсь на замок и, не снимая юбку и рубашку, падаю на свежую постель.

Лекс в сети. От него светится сообщение. После той переписки, свернувшей в другую сторону, остаётся ощущение недосказанности, которое хочется исправить.

«Ты загрузила мой мозг похлеще, чем когда рассуждала о теневых схемах, Оливка. Теперь у меня масса вопросов. У девушек не принято о таком спрашивать, но можно я угадаю? Тебе лет двадцать пять?»

«Это ты по длине ступней определил?».

«По остроте коленок».

Окей, получается, он знает, что я девушка, у меня стройные ноги и вполне сможет прикинуть мой возраст. Плюс-минус.

Что знаю я?

«Мне двадцать восемь. А тебе?»

«Чуть старше, Оливия. Тридцать два».

«А ты... точно мужчина?»

Я не понимаю, чего жду от этой переписки, но каждый раз, когда над именем Лекса светится значок онлайн, я осознаю, что не могу оторваться. Меня увлекает вопреки логике и здравому смыслу.

«Я сейчас на встрече, но когда освобожусь могу отправить тебе фото своих волосатых ног».

Прыснув от смеха, перекатываюсь на другую половину кровати. Я абсолютно не творческий человек, но фантазия работает на полную, дорисовывая детали образа. Волосы... не только на его ногах, но и на теле, которое я представляю идеальным. Лекс, к счастью, не из тех, кто станет заваливать девушку дикпиками. Но идея равноценного обмена, похоже, его бы не смутила.

«Пожалуй, поверю тебе на слово. Но буду признательна, если ты пришлёшь мне свой топ книг, как и обещал».

***

Сделав шаг, я подставляю лицо под поток воды, смывая с тела ароматную пену.

Сквозь стеклянную перегородку душевой кабины хорошо видно телефон, лежащий на краю раковины, экраном вверх.

Ночь выдалась бессонной — я почти до утра читала книгу, которую порекомендовал Лекс. Она оказалась захватывающей, и я составила целую рецензию на две тысячи знаков, но не удержалась от пары циничных замечаний.

Удивительно другое…

Казалось бы, я взрослая, независимая девушка. Не испытывающая проблем с коммуникацией и не страдающая от нехватки мужского внимания.

И всё же я искренне недоумеваю, почему даже в душе мне сложно оторваться от экрана в ожидании входящего сообщения.

Лекс не заходил в сеть после полуночи. Сегодня выходной, и вполне возможно, он проводит его с женой или девушкой. Тридцать два года — отличный возраст, чтобы обзавестись семьёй и детьми. Скорее удивительно, если у него никого нет.

Я могла бы узнать об этом и многом другом. Могла бы, но струсила и свернула с личных тем на более просветлённые, хотя мне действительно было интересно увидеть хоть какую-то часть его тела.

Что такое мужские волосы на ногах или груди — я не знаю, потому что Костя убирал их ради удобства в спортзале.

Все ощущения необычные. Новые.

Мне нравится состояние, в котором я снова чувствую себя живой после измены и предательства. Наверное, было бы неплохо продлить его как можно дольше — пока я окончательно не выберусь из той пустоты, что осталась после бывшего, заполнив её чем-то другим.

Переодевшись в домашний костюм — топ с рукавами-фонариками и шорты, — я спускаюсь на первый этаж родительского дома, пролистывая переписку и пытаясь понять, почему Лекс до сих пор молчит.

И только столкнувшись с мамой, окончательно возвращаюсь в реальный мир.

— Доброе утро, Оль, — она ласково обнимает меня за плечи. — Я приготовила завтрак, но сразу предупреждаю: у нас гость, папин коллега. Ты его не знаешь — он недавно пришёл в министерство.

— Ясно, — киваю, опуская взгляд на телефон.

На мою рецензию приходит долгожданный отклик, и сердце, как по команде, ускоряется.

— Обрати на него внимание, солнышко... Хороший мужчина. Вежливый, трудолюбивый, галантный.

Мамин голос звучит мне вдогонку, и я, незаметно для неё, закатываю глаза.

Мы познакомились с Костей совершенно случайно — в тот вечер, когда я с сокурсниками отмечала защиту диплома в одном из столичных ночных клубов. У меня были чёткие планы на лето: устроиться помощником прокурора в районную прокуратуру. Об отношениях я не думала, несмотря на то, что мне было двадцать два и я всё ещё оставалась девственницей.

Костя был далёк от юриспруденции. Он работал тренером в фитнес-клубе, но вскоре открыл два своих.

Родители никогда не скрывали недовольства моим выбором. Я даже познакомила их далеко не сразу, прекрасно понимая, как они отреагируют.

Возможно, в их оценке была толика правды, и Костя действительно оказался мне неподходящей парой. Но я бы этого не узнала, если бы не попробовала.

Первое, на что натыкается мой взгляд, когда я захожу на кухню, — синяя рубашка, небрежно заправленная в брюки. Закатанные до локтей рукава открывают запястья, на которых проступают тонкие жилки. Тёмные волосы коротко подстрижены, но в фигуре и внешности гостя нет ничего, что могло бы привлечь интерес.

Когда Юрий оборачивается, я лишь убеждаюсь в этом. Правильные черты, спокойное выражение лица — ни одной детали, способной вызвать неравнодушное впечатление. Даже минимальное учащение пульса.

Зато его глаза резко опускаются вниз — к узкой полоске оголенной кожи между топом и шортами, а затем с заметным усилием возвращаются к моему лицу.

— Здравствуйте, Ольга, — мужчина приподнимается со стула, протягивая мне руку. Его ладонь тёплая и сухая. Рукопожатие уверенное, но не слишком сильное. — Меня зовут Юра. Юрий Николаевич Волошин.

— Очень приятно. Моё имя вы уже знаете.

Я не задерживаюсь на одном месте и прохожу за кухонный островок, ощущая на себе цепкое внимание отца, наблюдающего за ситуацией.

— Кофе будете?

— Спасибо, мне уже сделала Нина Григорьевна.

— Ладно.

Отложив телефон, на экране которого светятся три непрочитанных сообщения, и едва сдерживая желание открыть их прямо сейчас, я отворачиваюсь к кофемашине, протягивая руку к капсулам.

Отец общается с Юрием доброжелательным, почти дружеским тоном, несмотря на то, что разговор касается исключительно рабочих дел. Не знаю, в чём была необходимость встречаться в домашней обстановке, но это проясняется, когда гость начинает собираться.

— Оль, может, тебя подкинуть до города? — спрашивает отец, указывая на коллегу.

— Уже выгоняешь?

— Ну что ты, милая!

Я слишком хорошо разбираюсь в этом тоне. В этом хриплом смехе. В его завуалированных посылах. Во всём.

Мне не восемнадцать, чтобы не понимать: родители хотят передать меня в руки более серьёзного мужчины после Кости, который за пять лет отношений так и не соизволил сделать мне предложение, а потом и вовсе начал потрахивать модель из своего фитнес-клуба.

Вполне возможно, она была не первой.

Но раз мне не восемнадцать, у меня есть полное право не соглашаться. С чем-либо, что мне претит.

— Ты всегда учил меня не садиться в машину к незнакомым мужчинам, — широко улыбаюсь, скрещивая руки на груди. — Я доберусь до города самостоятельно, спасибо.

— До свидания, Ольга, — кивает папин коллега, не настаивая. И я мысленно ставлю ему за это плюс. — Был рад знакомству.

Как только за ним закрывается входная дверь, отец шумно выдыхает и недовольно покачивает головой.

— Ну и что тебе в нём не понравилось?

— Я никуда не тороплюсь. Вдруг у вас ещё есть для меня претенденты?

— Других нет.

— А что так? — иронично хмыкаю.

За годы учёбы в университете и работы в прокуратуре я не раз встречала мужчин, пытавшихся воспользоваться моим положением — или, вернее, положением моего отца. Я видела таких насквозь. Видела и моментально отшивала. Именно поэтому выбор Кости — человека из другой профессии — казался мне идеальным вариантом. До поры до времени.

— Оль… Я вижу, как тебе сложно после расставания с мужчиной твоей мечты, — с лёгкой издевкой замечает отец. — А у Волошина масса положительных качеств. Отличная карьера, перспективы, и он не первый год в системе.

— Да уж, звучит вдохновляюще.

Я отворачиваюсь, гремя посудой.

— У него приличная семья, — следует продолжение. — Отец — адвокат, мать — профессор в академии. Воспитан как порядочный человек, умеет брать на себя ответственность. Разве не этого тебе не хватало в прошлых отношениях?

Я хочу сказать, что здорово отвлекаюсь от боли с помощью Лекса, но вовремя прикусываю язык. Вероятнее всего, это прозвучит смешно и наивно. Будто я выбрала самый отстойный и ненадёжный способ из всех возможных, чтобы забыться.

— Я дал твой номер Юре, — заключает отец.

— Вот чёрт…

— Когда позвонит, будь так добра, не воспринимай его в штыки и хотя бы попробуй сходить с ним на свидание.

***

Вся следующая неделя у меня расписана по минутам: суды, допросы, проверки и совещания. Времени на нормальный перерыв не остаётся, поэтому я откладываю встречу с Юрием до вечера пятницы.

Во вторник и четверг он отправил мне цветы с доставкой на дом, заранее уточнив, какие я люблю. Это оказалось довольно практично: например, от запаха лилий у меня всегда раскалывается голова — такие букеты я бы без сожаления выбросила в мусорное ведро. А вот ирисы и тюльпаны стоят и радуют глаз.

Юрий встречает меня у здания прокуратуры возле серого тонированного седана, запрокинув голову и рассеянно разглядывая окна.

— Мой кабинет на третьем этаже, — говорю, подходя ближе. — Привет!

Он заметно меняется в лице, когда наконец видит меня. Его взгляд скользит от макушки до пят, задерживаясь на слегка усталых глазах.

На мне деловой костюм — юбка и пиджак, сверху накинуто пальто. Макияж минимальный, а волосы мягкой волной лежат на плечах — я распустила пучок всего за несколько минут до встречи.

Я бы с радостью заехала домой переодеться во что-то более нарядное, но боюсь, после этого мне вообще не захочется выходить. Перспектива укутаться в тёплый плед перед телевизором прельщает куда больше. К сожалению.

В ресторане, куда меня привозит папин коллега, тихо и малолюдно. Я не знаю, каким образом Юре удалось найти уединённое место в это время, но после насыщенного рабочего дня, когда в голове всё ещё пульсируют отголоски последних разбирательств, такая атмосфера — то, что нужно.

Честно говоря, я вовсе не собиралась отвечать на звонок Волошина, когда он позвонил впервые. Спонтанно. Без предупреждения. Я предпочитаю сообщения — мне гораздо комфортнее, когда собеседник сначала уточняет, можно ли звонить, и только потом набирает.

В чувства меня привела подруга Карина, с которой мы дружим ещё со школы. Она, как и ожидалось, скривилась, когда я рассказала ей о Лексе, и привела множество весомых доводов, почему адекватный мужчина не ведёт долгих переписок в сети, не обсуждает книги и фильмы.

С ним явно что-то не так. Что именно — понять сложно, но вполне вероятно, что даже про возраст мой аноним мог соврать, ведь свой он озвучил только после того, как я призналась, сколько мне лет.

В этом была доля адекватности. В этом была какая-то логика. Переписка в сети и реальность — разные вещи. Именно поэтому я сижу напротив Юрия, пытаясь найти в нём плюсы. Потому что, по мнению отца, он — идеальный кандидат для меня.

Возможно, я чего-то не понимаю в этой жизни. Особенно во взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. Но мне кажется, что должна быть искра, которая прожигает разум и оставляет только инстинкты. Без неё — это просто соглашение, удобный союз. Но разве любовь — про удобство?

Или я слишком многого хочу?

— Мы с родителями часто бываем в этом заведении, — рассказывает Юра после того, как делает заказ. — Мама обожает итальянскую кухню и каждый выходной пытается вытащить на семейный ужин меня, брата и отца.

— О, так я помешала вашим планам? — неловко поправляю салфетку.

— Нет, что ты. Иногда я могу себе позволить отлынивать.

— Ну слава богу!

Дальше мы говорим о семье Волошиных. Оказывается, мать Юры преподавала в том же вузе, где я училась. Я даже сдавала ей пару экзаменов. Всё, что помню, — она строга, принципиальна и своенравна. Мои подруги бегали к ней на пересдачу множество раз. И каждый раз уходили в слезах и истерике.

Я тоже привязана к своей семье, но по мере разговора — спокойного и вязкого, как патока — осознаю, что Юра как-то чересчур. Его родители знают, что он на свидании. Они в курсе моего имени и фамилии, заочно одобрили встречу и даже пригласили меня в воскресенье на барбекю.

Когда официант приносит заказ, я приступаю к ужину, чувствуя сильный голод, который хочется хоть чем-то перебить.

Папин коллега делает глоток воды с лимоном и резко кривится. Мне кажется, что я читаю в его эмоциях каплю агрессии. Едва уловимую вспышку, которая исчезает так же быстро, как и появилась.

— Мне подали сладкую газированную воду, — качает головой Юра. — А я просил минеральную. Одну минуту, Ольга. Схожу уточню.

Оставшись одна, я откидываюсь на спинку дивана и шумно вздыхаю. Не могу сказать, что испытываю стойкое непринятие, но как продолжать общение — понятия не имею.

Дело не в Юре, а во мне. Скорее всего, после переписки с Лексом мне хочется больше экшена в общении — несогласия, дискуссий, споров. А здесь штиль, вежливые фразы и предсказуемые ответы по заученному сценарию.

«Назови три причины, по которым первое свидание с девушкой стало бы последним», — пишу своему анониму, сползая на диване чуть ниже.

Лекс появляется в сети, и разгон пульса происходит автоматически. Он не торопится с ответом — очевидно, раздумывая, потому что я снова вышла за рамки и поставила его в тупик.

«Ты сейчас на свидании?».

«Я первая спросила».

«Не знаю. Давно никуда не ходил, Оливия».

«А если подумать?».

«Наверное, закончил бы после первой встречи, если девушка жует с открытым ртом, заливает в себя слишком много алкоголя и постоянно сравнивает меня с бывшим. Это первое, что пришло в голову».

Забавно, но я сравнивала Юру не с бывшим, а с Лексом, хотя ни разу не видела, как он выглядит. Это неправильно и нелогично, но я ничего не могу с собой поделать.

«Ты абсолютно неприхотлив, Лекс», — пишу ему.

«Теперь ответишь на мой вопрос?»

К столу возвращается Юрий и ставит бутылку минеральной воды, широко улыбаясь. Боковым зрением я заметила, как у бара он активно жестикулировал, отчитывая официантку. Единственное, чего мне хотелось в тот момент, — раствориться и исчезнуть. А лучше — провалиться сквозь землю.

— Владелец заведения лично извинился за причинённые неудобства, — довольным тоном сообщает папин коллега. — Минералку вручили бесплатно в качестве компенсации.

— М-м, здорово. Ты что, им показал свою корочку?

— Ну а как же. Если есть привилегии, то почему бы ими не воспользоваться, Оленька?

Я опускаю взгляд в телефон и замечаю, что Лекс по-прежнему в сети.

Лично для меня стоп-фактором на первом свидании всегда был бы человек, который увлечённо проводит вечер в телефоне. Возможно, Юрий это заметит. И больше никогда меня не пригласит. И не станет слать цветы — потому что я чувствую себя обязанной.

«Да, я с мужчиной, Лекс. На первом свидании за долгие годы», — быстро пробегаю пальцами по виртуальной клавиатуре.

Отец будет недоволен, если я расскажу, как всё прошло с Волошиным. Он явно хотел для меня лучшего, но для него лучшее — это стабильность и статус. Возможно, человек с опытом разбирается в этом больше, чем я, и это действительно важно. Проблема в том, что меня передёргивает при мысли, что Юрий мог бы попытаться меня поцеловать.

Мне предлагают десерт. После того как я отказываюсь, папин коллега зовёт официантку и просит упаковать остатки моего ужина в бумажный контейнер.

Я ёрзаю на диване, испытывая неловкость. Все мои отговорки о том, что я наелась, опровергаются железным аргументом: еда не должна пропадать.

Телефон вибрирует, и я жадно впиваюсь пальцами в стакан, опуская взгляд под стол.

Буквально на секунду.

Предложение Лекса заставляет вспыхнуть ярким огнём, который атакует меня изнутри, разливаясь жаром по шее, щекам и кончикам ушей.

«Напиши свой адрес, Оливка».

«Зачем?»

Я не дура, но сейчас должна убедиться, правильно ли всё поняла.

«Хочу забрать тебя оттуда. Судя по твоему настроению, это далеко не свидание мечты, и второго шанса уже не предвидится».

На последнем слове меня пробивает дрожь. Заманчивое предложение рисуется слишком ярко. Слишком реально. Словно слова Лекса — не просто текст на экране, а низкий, хрипловатый голос, звучащий прямо у моего уха.

Но где гарантия, что аноним разочарует меня меньше Юрия? И где уверенность, что я не разочарую анонима?

«Я не в плену, спасибо. И всё не так плохо, как тебе кажется», — отвечаю и прячу телефон в сумку.

Александр

Яр бронирует лаундж-зону в «Бочке» на субботний вечер, чтобы сыграть несколько партий в покер.

Это вряд ли похоже на серьёзную игру с высокими ставками — скорее, просто азарт, расслабление и отдых. Но мне такое времяпровождение по душе.

До развода я почти никуда не выбирался с друзьями — разве что по большим праздникам, с головой погружаясь в семейные заботы и бытовые хлопоты. За четыре года таких встреч можно было пересчитать по пальцам одной руки. Как они не вычеркнули меня из компании — ума не приложу. Теперь я вроде как навёрстываю. Уже второй год навёрстываю — и останавливаться не собираюсь.

Лаундж-зона отделена от главного зала деревянной перегородкой. Свет слегка приглушён. В воздухе смешивается аромат табака, алкоголя и сладкого кальяна. Ненавязчивая ритмичная музыка идеально вписывается в общую атмосферу.

В центре внимания — низкий, но вместительный журнальный стол, усыпанный картами и фишками. Вокруг него расположились четверо моих друзей, устроившись на удобных диванах и креслах. Я в этом баре впервые, но с удовольствием заглянул бы сюда ещё раз.

Мы обсуждаем прошедшую неделю, перебивая друг друга и отпивая из бокалов.

Друзья в курсе, что у меня были кое-какие недоразумения в офисе. Его проверили вдоль и поперёк на наличие прослушки, камер и прочей ерунды, но, конечно, ничего не нашли. Я до сих пор жду удара, оставаясь в напряжении, хотя уже значительно меньше. Так хуёво с терпением у меня не было, кажется, никогда.

— Формально на тебя ничего нет, Сань, — говорит Яр, постукивая ботинком по полу. — Но они что-то ищут, и у них есть причина. Ты знаешь, о чём речь?

Я молчу, перекатывая фишку между пальцами.

— Понял, неважно. Нужно попробовать выяснить, кто инициировал прослушку и наружку.

— Адвокат пытался, но всё чисто, — передёргиваю плечами. — Либо дело в закрытом реестре, либо всё оформлено так, что следов просто нет.

— Почисти ближайшее окружение, Сань. Если тебя ведут, значит, кто-то либо слил информацию, либо помог её добыть. Как я понимаю, вариант исчезнуть ты категорически не рассматриваешь?

— Нет... Нет, пока не рассматриваю.

Разговор прерывается, когда в заведении появляется девушка Ярослава вместе с подругами.

С Настей – высокой зеленоглазой блондинкой – я уже знаком.

Месяц назад, после похожей встречи, мы отправились продолжать вечер к ней домой. Не то чтобы это что-то значило, просто глупо было не воспользоваться моментом.

Она тогда была в коротком платье, с чуть растрёпанными волосами и ленивой улыбкой, которая обещала больше, чем говорили слова. А на следующий день мы разошлись без драм и претензий, каждый по своим делам. Я даже не взял у неё номер, но был уверен, что видимся не в последний раз.

— О, девочки, проходите, — восклицает Антон, взмахивая рукой.

Заметив меня, Настя прикусывает губу, пряча улыбку. Взгляд короткий, чуть неловкий — она оценивает, помню ли я ту ночь. И какие у нас перспективы на сегодня. Я тоже оцениваю — её настроение и намёки.

— Играете серьёзно или просто фишки по столу гоняете? — интересуется она, скользя глазами по картам и выпивке.

Коктейль в её руке, кажется, даже не колышется. Опустившись на диван рядом со мной, Настя закидывает ногу на ногу, выдерживая дистанцию. Пахнет легко, узнаваемо. Я люблю, когда от девушки приятно пахнет — возможно, это мой фетиш. Особенно, когда аромат едва уловимо цепляется за кожу, вызывая заметный, настойчивый отклик в паху.

— Скорее второе, — отвечаю я, потянувшись к стакану. — Если хочешь попробовать, могу уступить.

Откинувшись на спинку дивана, зависаю и невольно кошусь на длинные ноги.

Избавиться от ассоциаций с Оливией сложно. С того самого момента, как я оказался в баре, начал всматриваться в чужие лица, пытаясь чисто теоретически прикинуть: могла бы она здесь бывать? В мужском, прокуренном заведении? Смог бы я распознать её исключительно по коленкам и щиколоткам, которые мне дали увидеть буквально мельком?

У меня навязчивая, почти параноидальная идея, хотя в такой сложный период я бы предпочёл думать о чём-то другом, а не о том, есть ли у нас шанс пересечься в многомиллионном городе, если Оливия не даёт ни геолокаций, ни каких-либо конкретных данных.

В следующий раз, если удастся заполучить ещё одну фотографию, нужно будет сразу же сделать скрин.

После второго коктейля Настя смелеет, пододвигается ближе и рисует невидимые узоры на моей кисти. Движения невесомые, плавные. Я позволяю, но не спешу делать то же самое.

— Насть, а ты когда-нибудь читала Джорджа Оруэлла? — задумчиво спрашиваю, вытягивая ноги под столом.

Девушка тихо смеётся, утыкаясь лицом в моё плечо — и это, в общем-то, довольно красноречивый ответ. Искать в ней Оливию — всё равно что ловить пальцами воздух. Так же бессмысленно.

— Нет, а кто это, Саш?

— В другой раз расскажу.

— Хорошо… Договорились.

Я знаю об Оливии немного, но в то же время достаточно, чтобы сложить хоть какую-то картину. Она на четыре года младше меня. Достаточно эрудирована. Ментально зрелая. Периодами категорична и принципиальна. Кажется, не состоит в отношениях. Живёт в одном со мной городе и ходит по тем же улицам. Это и не только мне стало известно, когда она постфактум сообщила, что была на фотовыставке в галерее — прямо рядом с моим офисом.

А ещё я почему-то уверен, что она красивая.

Девушка с такими мозгами и такими ногами просто не может быть некрасивой. В сознании формируется вполне привлекательный образ — настолько, что желание увидеть её только усиливается. И я бы без раздумий приехал за ней вчера, несмотря на рабочий завал.

«Ты не будешь спать, если я напишу тебе после полуночи?» — набираю сообщение в тот момент, когда Настя тянется губами к моей шее, согревая прерывистым дыханием.

Оливия появляется онлайн и долго что-то печатает. Я обещал сказать ей название книги, которая оставила хорошее впечатление, чтобы сравнить, об одной и той же ли мы говорим. Она лежит у меня дома в печатном варианте, и я планировал сфотографировать обложку, потому что название вылетело из головы.

«Почему не сейчас?»

«В данный момент я в баре».

«На свидании?»

«Я же сказал, что не хожу на свидания. Со вчерашнего дня ничего не изменилось».

«Женат?»

«Холостяк. В разводе».

Настя удобно устраивается на диване и закидывает ноги мне на колени — непринуждённо, без лишних церемоний.

Тёплая кожа, тонкая ткань чулок или колготок, лёгкое давление — вроде бы ничего особенного, но всё равно привлекает внимание. Я ненадолго отрываюсь от экрана, чтобы провести ладонью по женскому бедру и сжать чуть сильнее, наслаждаясь мягкостью и едва заметным напряжением под рукой.

«Ясно. Нет, я не буду спать, Лекс».

Алкоголь стекает по горлу в желудок. Карты давно заброшены, а компания распалась на небольшие группы.

Я не знаю, насколько это адекватно — испытывать интерес к незнакомке по переписке, но он в разы сильнее, чем к знакомой и уже понятной рядом Насте.

«Что тебе ясно?», — спрашиваю напрямую.

«Озвучить?»

«Разумеется».

«Ясно, что ты не ходишь на свидания, потому что предпочитаешь необременительные или даже одноразовые связи. И что ты сейчас с девушкой. Я угадала?»

***

Вопрос Оливии звучит вовсе не как вопрос — скорее, как констатация факта.

После развода я действительно не заводил серьёзных отношений и даже не собирался. В ближайшие годы — так точно. О том, какие связи предпочитает сама Оливия — одноразовые или не очень — не уточняю, но почему-то уверен, что ей это претит.

Я, блядь, скоро по буквам начну читать намёки и интонации в тексте.

«Да, угадала».

Сообщение улетает раньше, чем я успеваю обдумать, стоило ли вообще признаваться в том, как провожу свой досуг. Но после короткой паузы телефон снова оживает:

«Она красивая?»

Бросаю взгляд на Настю и ненадолго подвисаю. Спускаюсь от шеи ниже — к груди, выразительной талии и бесконечно длинным ногам в чёрных лаковых туфлях на убийственной шпильке. Она звонко смеётся, салютуя бокалом подруге, запрокидывает голову и демонстрирует белоснежные зубы.

«Не знаю, наверное», — слегка увиливаю.

«Как это ты не знаешь? У тебя же есть какие-то предпочтения? Она в твоём вкусе?»

Я открываю камеру и снимаю короткий ролик — в кадре моя ладонь, скользящая по ногам. Девушка с коктейлем, повернувшаяся в профиль. Фоном — стол с фишками, картами и алкоголем. Из меня так себе видеограф, но Оливия реагирует на вложение моментальным лайком.

«Шикарная у вас тусовка».

«Нормальная».

«Никогда раньше не обращала внимания на чьи-то руки, но твои выглядят... впечатляюще. И не прибедняйся, Лекс. Девушка, которую ты гладишь, — очаровательная».

Я хочу написать, что в любой момент — стоит ей только дать знак — могу отменить намеченные планы и встретиться с ней в нейтральном месте.

Не только в нейтральном — где угодно.

Я не против пригласить её домой, если не испугается. Но не знаю, насколько это будет уместно.

Задумчиво отбиваю ритм пяткой.

Я никогда не общался по перепискам. Даже на сайте знакомств ни разу не регистрировался. Даже когда было пиздец как тошно после развода. В какой-то степени Оливия — мой первый подобный опыт. И чтобы не скатиться к «в душ и без меня», приходится постоянно себя одёргивать.

«Давай, я тебе свою впечатляющую руку, а ты мне — что-нибудь не менее интересное. Так и сложим пазл».

«Если ты мечешься между своей спутницей и мной, я, пожалуй, уступлю ей».

«Одно фото, Оливка. Любое. В прошлый раз я правда не успел как следует рассмотреть, но то, что запомнил, — надолго отпечаталось в памяти».

Настя снимает обувь и капризно упирается ступнями в мой бок, требуя, чтобы я продолжил её трогать. Но, несмотря на то, что в паху простреливает от похоти, она направлена совсем не на неё.

Походу, я тронулся, потому что фантазия создаёт образ из ничего. Дорисовывает очертания вслепую — а потом не только их. Цвет волос, цвет глаз. Губы. Фигуру. Голос. Даже то, что скрыто выше юбки, у самой развилки между ног, представляю почти правдоподобно.

«Ставлю на то, что даже без моего фото у тебя будет отличная ночь, Лекс».

«По временным рамкам — насчёт ночи ты сильно загнула».

«Опять прибедняешься?»

Резко тру лицо и ударяюсь затылком о спинку дивана.

«Прости, кем ты работаешь? Не экстрасенсом случайно?»

Чтобы отвлечь Настю, настойчиво требующую моего внимания, всучиваю ей меню. Тонкие пальцы пробегаются по моему предплечью, но я остаюсь неподвижным, не подавая сигнала и уткнувшись глазами в телефон.

«Мимо, Лекс. Воспитателем детского сада. По второму образованию я психолог».

Воспитатель-психолог пропадает из сети так же резко, как и появилась, оставляя неотвеченным моё сообщение с предложением изменить сценарий, который она сама себе придумала.

Это в её силах. В её возможностях. Вполне вероятно, я слишком давлю, но выпитый алкоголь заставляет меня переть как танк, не особо задумываясь об уместности и такте.

— Са-аш, я могу заказать сет из устриц? — спрашивает Настя, опустив ступни на пол.

— Да, конечно, — кручу в руках телефон.

— И коктейль из чёрной малины?

— Само собой.

Лет десять назад о том, чтобы позволить себе коктейль за сто баксов, я даже мечтать не мог.

Я родился в бедной семье. Детство прошло в экономии на всём: от новых кроссовок до нормального ужина. Денег хватало ровно на то, чтобы не ходить голодным, а любая прихоть — даже самая мелкая — казалась непозволительной роскошью. Заказы, не подбивая мелочь, тогда существовали только в кино.

Периодически я ловлю себя на том, что даже сейчас, когда могу позволить себе всё, что захочу, автоматически проверяю баланс на карте. Не из жлобства — просто до сих пор не верится. Кажется, моргну — и всё исчезнет: годы стараний, риска, взлётов и падений.

Вероятно, у меня синдром самозванца. Синдром, при котором возникает ощущение, что я не по праву оказался в другой, сытой жизни и в любой момент всё может рухнуть, заставив меня снова экономить.

Именно поэтому я не закрываю некоторые вопросы — особенно тот, что касается незаконности моих действий. Не исключено, что он может стоить мне свободы.

Оставаясь на месте, я слежу за тем, как Настя начинает танцевать, двигая бёдрами прямо перед моим лицом. Глубокий вырез на спине открывает линию позвоночника и гладкую кожу, подсвеченную мягким светом.

Ставка на то, что у нас будет секс, очевидна. Для меня, для Оливии, для Насти. Для всех присутствующих друзей и не только.

Я одеваюсь, вызывая такси в приложении.

Жду на улице, пока Настя припудрит нос вместе с подругами, заодно обсуждая меня, перспективы или что-то другое. Девушка Яра наверняка попробует её отговорить, только вряд ли это сработает.

Холодный весенний воздух немного проясняет голову, но не настолько, чтобы вернуть мысли в привычное русло.

Я смотрю на экран телефона, проверяя, сколько осталось до приезда машины, и ловлю себя на том, что жду совсем другого уведомления.

Моё сообщение с предложением остаётся висеть непрочитанным. Оно… до сих пор в силе. Наверное, я был груб, когда чуть ли не в лоб предложил Оливке потрахаться, но ничего другого предложить не получается, когда наше общение заходит за рамки. Причём первым их нарушаю не я. И устанавливаю тоже не я.

Водитель сосредоточенно следит за дорогой, пока Настя, не повышая голоса, шёпотом пересказывает то, что хотела бы повторить из прошлого раза.

Она запускает пальцы в мои волосы, а я нахожу в темноте податливые губы. Под ладонью — тёплая кожа. Приятная, покрытая мурашками. Я убеждаюсь в том, что на ней чулки, а не колготки, и что причиной отойти в уборную был вовсе не повод припудрить нос.

Скрипнув зубами, я провожу Настю до подъезда, взяв номер телефона, который даже не вбиваю в контакты. Разочарование между нами слишком явное, чтобы нормально попрощаться. Будет ли у нас следующая встреча — не уверен, но ей об этом знать не обязательно.

Неосознанное стремление сопротивляться очевидному, даже когда проще поддаться, адски бесит. Это не про упрямство. Это про то, что я сам себе усложняю жизнь.

Как бы ни бился во мне здравый смысл, уговаривая подняться на седьмой этаж, пока не поздно, я называю водителю домашний адрес.

Квартира встречает привычной тишиной, и я, скидывая обувь в прихожей и бросая ключи на тумбу, прохожу по коридору в поисках той самой злоебучей книги.

Она находится не сразу. И даже тот факт, что, оказывается, мы с Оливией не совпали в названии, не останавливает меня от того, чтобы сделать фото обложки.

Я не люблю чувствовать себя дебилом, но с выпирающей ширинкой и, будучи не совсем удовлетворённым развернувшимися событиями, именно им себя и чувствую, отправляя Оливии снимок с короткой припиской:

«Мы говорили о разном».

Она не в сети. И, похоже, не планирует появляться.

Я злюсь, швыряю книгу на диван и иду на кухню — заглушить эмоции алкоголем. Никогда так не делаю, но в этот раз записываю голосовое сообщение — чтобы было быстрее:

«И, кстати, хуевый из тебя психолог, Оливия. Хуевый — потому что твоя ставка не сработала».

Ольга

«Так чем закончилось свидание?» — спрашивает Лекс, пока я переписываюсь с ним в пробке, опаздывая на встречу с Кариной.

Я знаю, что его «несвидание» с красивой блондинкой сорвалось. Он рассказал об этом ночью — в аудиосообщении. Довольно грубо и резко. И я не думаю, что в этом была его вина по каким-либо причинам.

Кажется, он из тех мужчин, которые легко привлекают девушек — и те готовы дать ему всё, что он пожелает.

Эта мысль в очередной раз заставляет меня пасовать перед тем, чтобы раскрыть свою личность или отправить фото. Стать одной из многих. Вряд ли я смогу удивить своего анонима, ведь за свою холостяцкую жизнь он, похоже, видел достаточно интересного, а конкурировать за внимание — последнее, чем мне хотелось бы заниматься.

Теперь я знаю, что Лекс действительно тридцатидвухлетний мужчина — с ухоженными руками, на которых проступают рельефные вены, длинными пальцами и глубоким хрипловатым голосом. Я переслушала его аудиосообщение раз сто — и уверена, что переслушаю ещё столько же.

А видео… я затёрла до дыр. Особенно ночью. То, как он лениво поглаживал женскую ногу, вызывало внизу живота приятную щекотку, будто от крыльев бабочек.

«Ничем. Это было первое и последнее свидание, несмотря на то, что кандидат дико нравится моим родителям. Они мечтали бы, чтобы мы поженились, но увы», — печатаю ответ.

«Кто у тебя родители, Оливия?»

«Они очень влиятельные люди, Лекс. И зятя хотели бы соответствующего — с нормальной родословной, образованием и карьерой».

«Понял. Значит, я вряд ли им понравлюсь».

В спину сигналят машины, и я ненадолго прерываюсь, но уже через пару сотен метров снова упираюсь в пробку и сразу тянусь к телефону. Это больше, чем зависимость. Потребность. Особенно теперь, когда я узнала о Лексе больше.

Наивно хочется верить, что причиной провала «несвидания» была именно я.

«По каким критериям не подходишь?», — удивленно переспрашиваю.

«По всем. Родословная херовая — родители запойные алкоголики. Высшего образования нет».

«А карьера?»

«Ну, раз ты воспитатель детского сада, то я — водитель маршрутки».

С улыбкой пробегаюсь по буквам, зная, что это неправда. Как и то, что сказала я. Не нужно быть особенно наблюдательной, чтобы заметить, в каких местах отдыхает Лекс, с какого уровня девушками и какой ремонт в его квартире — на снимке с книгой я увидела кусочек. И не могу сказать, что он хоть в чём-то уступает моему.

«Я видела твоих пассажирок, Лекс. Такое впечатление, что вход в маршрутку только по длине ног и глубине декольте».

Припарковавшись у бордюра возле центрального входа в кофейню, где варят самый вкусный кофе и пекут нежнейшие круассаны в городе, я прячу телефон в сумку и выхожу на улицу.

Встречи с Кариной случаются не так часто, чтобы отвлекаться на переписку, которая вполне может подождать. К тому же, я опоздала ровно на полчаса.

Как только я попадаю в заведение, задев дверью колокольчик, недовольство буквально читается на лице подруги.

Мы вместе учились в школе, а потом поступили в один вуз, но Каро не доучилась — спустя два года ушла в декрет. Она обещала, что обязательно завершит обучение, однако ещё через два года снова забеременела. Теперь она мама двух очаровательных девочек, которые требуют много внимания и заботы. Учёба и работа — давно отошли на последний план.

По классике, я заказываю латте и кремово-банановый круассан. Подруга на диете, поэтому ограничивается чёрным кофе без сахара, жадно провожая взглядом каждый кусочек, который я отправляю в рот.

Наш разговор идёт легко и непринуждённо. Есть люди, с которыми можно не видеться месяцами, но всё равно считать их самыми близкими.

Сначала я выслушиваю, как дела у Карины — как муж, дети и котёнок с откушенным ухом, которого они нашли на улице, отмыли и приютили месяц назад. К слову, подруга вовсе не из тех, кто заваливает посторонних бесконечными фото и видео своих девочек, отчаянно требуя восхищения. Она рассказывает спокойно и без излишней сентиментальности, лишь иногда с улыбкой упоминая смешные моменты.

А я обожаю слушать истории о жизни, отличной от моей — более душевной, семейной и уютно-тёплой.

Карина плавно переходит к допросу о последнем свидании, заставляя меня скривиться и слегка рассердиться.

Мы — разные.

Если подруга более практична, то я, несмотря на годы работы в прокуратуре, остаюсь чёртовым романтиком, верящим в любовь — честную и искреннюю, без подлости и измен. Размениваться на меньшее — например, на Юрия, от случайных прикосновений которого мне становилось не по себе, — я не собираюсь.

— Ну что с ним не так, Оль? — недоумевает Каро. — Может, у него несло изо рта? Громко чавкал? Пересказывал мемы, которые ты видела ещё три года назад?

— Ничего физически отталкивающего не было, — пожимаю плечами. — Дело в эмоциях. Когда я смотрела на него, то не испытывала ни малейшего интереса, не говоря уже о влечении.

— Попробуй пожить с мужчиной в браке семь лет. За бытом, вечными болячками и суетой в квартире, когда я смотрю на своего мужа, который весь день проводит на работе, у меня возникает только одно желание — убить его. Потом отпускает, но в моменте…

Я зло комкаю салфетку под столом.

— Я не в браке с Юрием, Каро. Думаю, у вас с Олегом всё это было — по крайней мере в самом начале.

— Только не говори, что ты серьёзно рассчитываешь на интернет-знакомство, Оль.

— Нет, конечно, — спешу оправдаться. — Это было бы странно. Но и Юрий Волошин — явно не тот, с кем я хочу связывать свою жизнь.

Перекусив перед длительным шопингом, на который мы планировали потратить полдня, я лезу в сумочку, чтобы найти в ней зеркальце, но наталкиваюсь на книгу с цветными закладками, о которой спорила с Лексом.

Как оказалось, он даже её не читал! Мы действительно говорили о разном.

«Чёрный лебедь» упакован в скромную, лаконичную обложку, но внутреннее наполнение полностью компенсирует этот минимализм. Я улыбаюсь, вспоминая, как уверенно Лекс дискутировал, не имея ни малейшего представления о содержании. А потом в голову приходит дурацкая, даже сумасшедшая идея...

Я сомневаюсь, что это разумно…

Я не уверена, что виртуальную переписку стоит хоть и не косвенно, но переносить в реальную жизнь. Это может запустить цепочку событий, которая мне сейчас меньше всего нужна...

Пока Карина отлучается в уборную, я направляюсь к кассе, достаю ручку и пишу послание на первой странице:

«Тебе не обязательно забирать эту книгу. Но если взял — найди способ сказать об этом».

Оставив кассиру щедрые чаевые, я прошу передать книгу мужчине по имени Лекс. Он должен появиться на днях. Или не появиться вовсе. Понятия не имею. Если в течение трёх дней никто не придёт, её можно оставить кому-то из случайных посетителей.

Когда мы с Каро выходим на улицу, я открываю переписку, отправляю своему анониму геолокацию и сообщаю, что оставила небольшой презент. Он может согласиться или проигнорировать. Без разницы.

Но на самом деле разница есть. И я начинаю отсчёт долгих дней ожидания.

***

После разрыва с Костей мне пришлось вернуться в свою квартиру, которая находится значительно дальше от работы. Теперь, чтобы успеть к назначенному времени, нужно вставать на полчаса раньше.

Из-за моей фамилии ко мне относятся предвзято. Это ожидаемо, но я стараюсь не дразнить коллег даже в мелочах, поэтому всегда приезжаю вовремя и без опозданий.

Перед тем как выйти из машины и пройти мимо входа, где уже собралась толпа, я открываю козырёк и смотрю в зеркало.

На работе у нас дресс-код, и хотя я люблю аксессуары, яркие принты и смелые оттенки, сегодня на мне классический тёмно-серый костюм, белая рубашка и туфли на среднем каблуке. Украшений минимум — лишь тонкий браслет на запястье.

Я взбиваю волосы, убеждаясь, что укладка идеальна, и, наконец, выхожу на улицу, слыша вдогонку шёпот и смех.

Это раздражает сильнее, чем хотелось бы. Иногда раскачивает, как лодку во время шторма.

Не могу сказать, что у меня со всеми отвратительные отношения: с кем-то я вполне нормально общаюсь, с кем-то держу нейтралитет, а с кем-то — открыто враждую.

И этот «кто-то» — Иван Степурин.

Мужчина на десять лет старше меня. Лысоватый, в очках. Завистливый и скользкий. Соревноваться с женщиной ему отнюдь не претит — кажется, наоборот, доставляет массу удовольствия.

На пятничной планёрке мы даже не здороваемся. В малом зале заседаний напряжённая атмосфера, а воздух — тяжёлый от усталости. Конец недели, все на грани. Но никто не расслабляется.

Обсуждают текущие дела: суды, ходатайства о мере пресечения, риски отмены арестов. Проходятся по резонансным расследованиям и сверяют статус обвинительных актов.

Кто-то пользуется блокнотом, кто-то набирает заметки на ноутбуке. Формат быстрый, без лишних эмоций. Без пустой затянутой болтовни.

Я стараюсь не отвлекаться, но руки то и дело тянутся к телефону.

Лекс забрал послание почти сразу. Моментально. Поблагодарил за подарок и признался, что ему давно ничего не дарили. Вдобавок к книге я попросила баристу заварить карамельный раф с щепоткой корицы, хотя прекрасно знаю, что мой аноним предпочитает двойной эспрессо без сахара.

После этого наш темп общения резко замедлился.

Думаю, помимо тесного виртуального мира у каждого есть свой реальный — со своими вопросами, проблемами и мелочами. Из-за них сложно выделять по несколько часов на разговоры, которые, возможно, никуда не приведут.

Я знаю пары, познакомившиеся в сети и создавшие крепкие семьи, но, скорее, это исключение из правил, чем закономерность. Большинство онлайн-знакомств остаются на уровне мимолётного флирта, фантазий или несерьёзных встреч.

О своих фантазиях я предпочитаю не думать — они отвлекают от более важных дел. Заставляют просыпаться ночами с дико колотящимся сердцем и в мокрой одежде.

Записав в блокнот задачи, я встаю с места, поправляю юбку и, уже на выходе из зала, сталкиваюсь с начальником отдела.

Он тихо, почти шёпотом, просит меня заглянуть к нему в кабинет. Но кажется, что этот шёпот слышат все. По крайней мере, мне между лопаток упирается чей-то тяжёлый, давящий взгляд, и даже оборачиваться не нужно, чтобы понять, чей он.

— Проходи, Оленька, — Григорий Леонидович по-отечески встречает меня на пороге, берёт под локоть и провожает к стулу напротив кресла. — Как дела? Как настроение? Суд по «СолидФинанс» сегодня?

— Да, в десять, — киваю, усаживаясь. — Доказательства собраны, оснований для залога нет.

— Хорошо. Следи за процессом внимательно — там могут быть сюрпризы.

— У нас достаточно аргументов.

Я осознаю, что это пустой трёп, не имеющий никакого отношения к тому, зачем я здесь. Начальник отдела тянет время: предлагает то чай, то кофе, то конфеты, но я решительно отказываюсь, настраиваясь слушать.

— Оля, я уже два года как на пенсии, — начинает Григорий Леонидович. — Состояние здоровья, мягко говоря, оставляет желать лучшего, поэтому сын предложил забрать нас с женой на постоянное проживание в Швейцарию. Я подумал-подумал и согласился. Уходить буду не сразу — закрою долги, выберу кандидатуру на замену. Но хочу сказать, что, кроме тебя, не вижу никого другого на этом месте.

Воздух стремительно вылетает из лёгких. Мне хочется верить, что причина в моих профессиональных качествах, но я не уверена на все сто процентов.

С самого начала работы в прокуратуре — от помощника прокурора до заместителя начальника отдела — я борюсь не только с окружающими, но и с собой. С сомнениями. С принципиальностью. С грузом ожиданий.

— Ты умная девушка, — продолжает шеф. — И это не комплимент, а факт. Скажу сразу: на должность претендует и Степурин, но я и часть руководства на твоей стороне. Для этого нужно провести серию громких посадок — минимум три дела, которые должны закончиться судом и реальными сроками.

Я не двигаюсь. Лишь сильнее сжимаю пальцы на краю папки, удерживая руки в максимально спокойном положении, но волнение выдаёт пульс, гулко взрывающийся в висках.

— Ты же видишь, что творится? Финансовые скандалы, махинации, сращивание бизнеса с криминалом…

— Да, вижу.

— Нужен порядок, Оля, — вздыхает начальник, откидываясь на спинку кресла. — Время подходящее, на носу выборы. Власть хочет показать, что закон работает. Общество ждёт справедливости, а не бесконечных судебных разбирательств. Чем громче дело, тем выше доверие к системе. Всё просто. Ничего такого, с чем ты не сталкивалась раньше.

Григорий Леонидович протягивает документы, и я бегло сканирую их глазами, но надолго не задерживаюсь — изучу позже, наедине. В кабинете и с полной концентрацией, которой у меня сейчас нет.

— Что конкретно им вменяют? — ровно интересуюсь, глядя на фамилии, которые на слуху, но недостаточно, чтобы знать подробности.

— Отмывание через офшоры, фиктивные фирмы, теневые сделки. Классика. Эти люди слегка охуели и слишком долго чувствовали себя неприкасаемыми. Уверен, ты справишься, Оленька. И как только сделаешь это — твоя фамилия будет в приказе о назначении на должность начальника отдела.

Я пролистываю дальше…

Имена, данные. Фото.

Просто новые дела. Просто ещё одни обвиняемые. Просто трое из многих, чьи судьбы зависят от нескольких решений.

Покидая кабинет, я полна энтузиазма показать себя во всей красе.

Должность начальника отдела — всего лишь очередная ступенька на пути к вершине карьеры.

Мысли активно роятся в голове и пытаются ухватиться за то, с чего нужно начать, но прерываются единственным входящим сообщением.... Тем самым, от которого перехватывает дыхание и пробегает тёплая дрожь по животу.

***

Я захлопываю дверь кабинета, прижимая папку к груди, и открываю сообщение от Лекса.

Все наставления Григория Леонидовича, которые подарили мне эйфорию, мгновенно перекрываются более яркими эмоциями. Свежими. Неконтролируемыми.

Внутри — геолокация. Адрес той самой кофейни, что я дала своему анониму. Значит, наша игра продолжается, и мы, словно в пинг-понге, перебрасываем друг другу мяч.

Теперь он на моей стороне. Теперь мой ход — взять его или оставить. Резкая пауза в общении была связана с тем, что Лекс читал книгу, а не с потерей интереса или занятостью в реальной жизни.

Несмотря на то, что я должна быть в суде в десять, я выкраиваю лишних двадцать минут, чтобы заехать по дороге в кофейню. Чувствую, если сделаю это позже, просто-напросто не высижу. Буду думать об этом во время заседания, рассеянно перелистывая материалы дела и теряя концентрацию. А мне нельзя позволять себе такой роскоши. Особенно сейчас, когда я готовлюсь к повышению.

Свернув с маршрута, я паркуюсь у обочины и глубоко вдыхаю, прежде чем выйти на улицу.

Взгляд невольно цепляется за вывеску и за прохожих. Прошло не так много времени с того момента, как я получила сообщение. Может ли Лекс все еще быть здесь? На улице или в заведении? Не поторопилась ли я и не убила ли интригу?

— Здравствуйте, — приветствую кассира, с которым общалась буквально в воскресенье. — Для меня должны были кое-что оставить. Для Оливии.

— Да, одну минуту.

Пока парень суетится, заглядывая под прилавок, я нервно осматриваюсь. Все столики заняты, но среди посетителей нет ни одного, кто хоть отдаленно может напоминать того, кого я ищу.

Не к сожалению. К счастью.

Я не хотела бы его видеть. Не хотела бы знать его в обыденной жизни. Меня будоражит сам факт того, что, обсуждая личные темы, которых я не касалась даже с бывшим, мы остаемся инкогнито. Включается фантазия. И каждый раз, когда приходит входящее сообщение, по телу разливается горячая волна.

Тем не менее, язык так и чешется спросить у кассира, как выглядел отправитель подарка. Не обязательно в деталях — хотя бы общие черты. Рост, комплекция… Вдруг он в прыщах? В шрамах? Вдруг гораздо ниже меня? Хотя куда уж ниже, если я едва дотягиваю до ста шестидесяти?

Взяв небольшой плотный конверт и кофе, я вылетаю из кофейни и сажусь в автомобиль, изнывая от нетерпения. Пальцы тянутся к бумаге. Азарт — сильнее самоконтроля.

Сделав глоток напитка, я разрываю конверт прямо на коленях, чувствуя, как сердце отбивает сумасшедший ритм.

Вытащив содержимое, я затаиваю дыхание. Внутри два билета на спектакль. Я пробегаю взглядом по строчкам, и название заставляет пульс разогнаться до максимума.

Мне и смешно, и обидно!

С груди срывается смешок, а губы сами собой растягиваются в улыбке. Ну конечно. После «Черного лебедя» Лекс решил отправить меня на историю про азарт, риск и тех, кто считает, что может просчитать судьбу. Маленький вызов. Намек на его взгляд, который отличается от моего.

А два билета…? Потому что он хочет пойти со мной? Или нет?

Боже.

Я должна что-то ответить, но до суда не беру в руки телефон. Строго-настрого запрещаю себе отвлекаться!

Заседание проходит, как в тумане. Я говорю четко и уверенно, но мысли пляшут вразнобой. Протокол, доказательства, показания свидетелей — всё отрабатывается механически. На автопилоте. В период, когда я должна думать о важном, я думаю о мужчине... О дико волнующем меня мужчине…

За пять лет отношений с Костей я ни разу не позволяла себе такого. Точно не в процессе работы. Возможно, именно это и стало причиной его измен и равнодушия ко мне как к женщине.

Спонтанно поехать в горы, на байдарочный заплыв, в поход, покататься на серфе в океане — всё это всегда проходило мимо меня. Всегда мимо из-за загруженности и ответственности. Потому что, если бы я позволяла себе такую свободу, то не достигла бы того, к чему стремилась.

С одной стороны, Карина всегда говорит, что в мужчине нельзя растворяться, а с другой — превращаться в непробиваемую ледяную глыбу тоже не вариант.

Не знаю, как найти баланс.

После того как я собственными глазами увидела секс Кости с другой в ВИП-комнате фитнес-клуба, в голове пронеслись десятки версий, почему так случилось. Была и злость, и агрессия, и отчаяние. Когда пять лет живёшь с человеком, любишь его, уважаешь и ценишь — мозг отказывается принимать такой поворот событий. Просто отказывается…

Я считала, что у нас всё идет так, как должно: отношения, совместная жизнь, со временем — свадьба и дети. Это было не мечтой и не целью, а чем-то само собой разумеющимся. Логичным продолжением. Мы стремились к этому. Или, по крайней мере, я так думала.

Проанализировать, чего ему на самом деле не хватало, я не могла — каждое воспоминание было слишком болезненным, а выслушивать объяснения Кости не хватило мужества. Я просто собрала вещи, вызвала грузоперевозку и съехала в тот же день, а все попытки помириться пресекала на корню. Хотела подумать, остыть и понять, как жить дальше.

Когда мне это удалось — и я вернулась за оставшимися вещами, оказалось, что Константин не терял времени даром, судя по женской заколке и косметике в ванной. Позже общие друзья рассказали, что дело идет к свадьбе. Не со мной, естественно. Не с той, что была рядом все пять лет.

Покинув здание суда и отъехав на несколько сотен метров, я захожу в переписку с Лексом, прогоняя нахлынувшие воспоминания.

«Ты тоже там будешь?»

Я имею в виду — на спектакле. Он понимает. Я просто хочу убедиться, что мой аноним не маньяк и не собирается преследовать девушку, которая не готова к личным встречам, даже в людном и безопасном месте. Я хочу знать, что мы оба играем по честным правилам.

«Я лечу в командировку. Меня не будет в городе примерно неделю».

«Меня устраивает такой вариант, уважаемый водитель маршрутки».

Закусив губу, добавляю:

«Водитель маршрутки, который летает в командировки».

«Буду рад, если спектакль тебе понравится, но буду против, если ты пойдёшь на него со своим бывшим или тем мудаком с последнего свидания».

Точно так же, как Лекс увиливает от вопросов о работе, я ухожу от темы, с кем проведу вечер. Пусть немного поволнуется.

Я направляю разговор в другое русло. Не могу сказать, что меня сильно зацепило, но Лекс…

Невыносимый мужчина. Просто невыносимый.

Я оставляла закладки, сохраняла цитаты в телефон. Была под впечатлением. А теперь дышу, как паровоз, потому что он не оценил содержание книги, которая откликнулась во мне глубже, чем я ожидала.

«Интересно, случится ли когда-нибудь тот день, что ты перестанешь критиковать мои вкусы и предпочтения?» — пишу Лексу.

Мой аноним появляется в сети с двухминутным опозданием, как раз в тот момент, когда я собираюсь продолжить путь и с головой окунуться в работу.

«Я разнёс Талеба, Оливия. Не тебя. Его рассуждения — попытка упаковать очевидное в умные слова».

«В таком случае можешь вернуть книгу — на том же месте, где взял».

«Это уж вряд ли. Книгу я оставлю себе, потому что это подарок. Потому что внутри твой почерк. И, мне кажется, теперь я знаю, как ты пахнешь».

***

Сборы в театр — это целый ритуал, которому я посвящаю минимум полтора часа после работы. Несмотря на то, что иду туда просто с подругой. Несмотря на то, что за мной никто не будет наблюдать.

Важно всё: макияж, духи, платье.

В детстве я часто ходила на спектакли с сестрой и бабушкой, которая взяла на себя наше культурное воспитание, пока родители были заняты карьерой. Но когда мне исполнилось четырнадцать, её не стало из-за острой сердечной недостаточности.

Помню, ба всегда говорила: «Настоящая женщина в театре — и зритель, и актриса одновременно».

Я стараюсь следовать этому правилу, вспоминая её и перебирая вешалки в шкафу. Строгое чёрное? Яркое красное? Или лаконичное бежевое? Я не хочу выглядеть вычурно — скорее, легко и женственно. Без надменного эффекта, который привлекал бы лишнее внимание.

Мой взгляд цепляется за шоколадное миди-платье на тонких бретельках. Атласное, переливающееся на свету. Оно подчёркивает фигуру, но не делает на ней упор.

Я, как обычно, засиделась на работе до последнего, а теперь тороплюсь и бегаю по квартире. Карина же начинает подгонять меня ещё за час до начала, раздражая и заставляя всё валиться из рук, превращая обычные сборы в настоящий хаос.

Я нахожу телефон и ключи, мельком смотрю в зеркало. Включаю камеру и делаю снимок — скорее машинально, чем осознанно. Социальные сети меня не интересуют ещё со времён универа. Я их не веду. Единственный, кто мог бы увидеть эту фотографию, — Лекс.

В мыслях уже готов небольшой сопроводительный текст — что-то игривое, чисто для эксперимента. Поднять самооценку, проверить реакцию. Но останавливает одно предположение: а вдруг я вообще не в его вкусе?

Пальцы зависают над виртуальной клавиатурой, и пока я борюсь с собой, экран телефона гаснет. Я закрываю мессенджер, надеваю плащ и выхожу из квартиры, так и не решившись.

В дороге у меня не получается не думать о Лексе — о его жизни, профессии, воспитании.

Как так вышло, что у пьющих родителей вырос сын, который, хоть и не имеет высшего образования, может поддержать разговор на любую тему и, судя по нашим беседам, кажется куда более интеллигентным, чем многие обладатели дипломов?

Карина встречает меня на ступеньках, расхаживая от колонны к колонне. На высоких шпильках, в тёмно-синем платье с высоким разрезом. Подруга всегда за любой кипиш — особенно если это даёт ей повод сбежать из дома.

— Олег сначала упёрся и давил на жалость — мол, устал после работы, голодный, без сил, — рассказывает Каро, хватая меня под руку. — Вёл себя так, будто я не в театр иду, а отправляюсь в двухнедельный круиз с греческими красавчиками.

Мне сложно представить, как происходят договорённости между мужем и женой, когда у них общие дети, но у подруги явно талант вести дипломатические переговоры. Тут бы никто не устоял.

— И как тебе удалось его убедить?

— Предложила бартер. Сказала: ты отпускаешь меня в театр, а я без скандалов отпускаю тебя на картодром в эти выходные. Он бы всё равно пошёл — я не имею привычки что-либо запрещать, — но теперь Олег идёт с лёгким сердцем, а не под моё недовольное ворчание.

— Гениально, — качаю головой. — То есть ты просто продала ему свободу, которая у него и так была?

— Конечно. Он ещё с таким довольным видом заявил: «Вот это я понимаю — взрослые, здоровые отношения, малыш».

Смеясь и наспех снимая верхнюю одежду, мы проходим в холл и ищем гардеробную. Внутри людно, раздаётся ровный гул голосов, а по мрамору стучат каблуки. Мужчины в костюмах, женщины в элегантных платьях.

В этот момент, попадая в театральное пространство, ощущаешь особую магию — здесь всё кажется немного утончённее и изысканнее, чем в реальной жизни.

У меня хорошее настроение, несмотря на то, что голова до сих пор забита бумажной работой, из-за которой завтра придётся приезжать в прокуратуру с утра пораньше. Но это стоит любых жертв. Стоит того, чтобы на несколько часов вырваться из повседневной суеты и приобщиться к прекрасному.

Карина не умолкает ни на секунду, продолжая рассказывать семейные истории, а я бегло осматриваюсь по сторонам, пока не натыкаюсь на пристальный взгляд, из-за которого с первой секунды здесь захотелось почесаться.

Лёгкий прищур, кривоватая ухмылка. Костя стоит чуть поодаль, у окна, разговаривая с друзьями, которые когда-то были нашими общими. Слегка сутулый, но всё такой же спортивный. В чёрном пиджаке, с небрежно расстёгнутой верхней пуговицей рубашки.

Он обнимает за талию свою невесту — блондинку с безупречно уложенными локонами, серьёзным, но приятным лицом, в дорогом светлом наряде.

На её безымянном пальце сверкает кольцо, и мне кажется, его блеск режет глаза.

Я замираю, вцепившись пальцами в сумку, под настойчивый стук молоточков в ушах. Такое ощущение, будто меня окатывает ведром ледяной воды, смывая восторг и воодушевление и оставляя после себя лишь серые угольки, которые, даже если захочешь, уже не раздуешь.

Костя не кивает в знак приветствия, не взмахивает рукой, а просто отворачивается. Я чувствую, как внутри поднимается что-то острое и колючее. Не боль. Скорее… злость?

Злость на него — за демонстративную отчуждённость.

Злость на блондинку — за то, что она на моём месте.

И злость на себя — за то, что мне вообще не всё равно.

— Ты как? Нормально? — Карина бережно касается моего локтя.

Я отвожу взгляд и быстро киваю.

— Конечно.

— Насколько я помню, это ты приобщила Костика к театру, потому что этот качок, напичканный протеином, не знал даже разницы между балетом и мюзиклом, — фыркает подруга. — А теперь, смотри, стоит тут с важным видом, будто всегда был ценителем искусства. Ещё бы взял бокал вина и начал рассуждать о влиянии эпохи барокко.

— Рада быть полезной.

— Несмотря на то, что дивиденды с этого вложения получила явно не ты, я всегда считала, что Костик тебя недостоин.

— Я знаю. Спасибо, Каро.

Наши места расположены в одном из лучших секторов. Здесь отличный обзор и достаточно пространства, чтобы расслабиться и наслаждаться спектаклем. Тем более я планировала подметить пару интересных деталей, чтобы потом парировать Лексу.

Сцена залита мягким светом, минималистичные, но стильные декорации создают особую атмосферу. Слова льются плавно и красиво, радуя слух. Эстет во мне ликует, а брошенная девушка чувствует себя уязвлённой и обиженной, мечтая поскорее уйти.

Как только начинается антракт и загорается свет, я выскальзываю из зала и направляюсь в уборную вместе с Кариной.

Переосмыслить. Перевести дыхание. Просто постоять минуту в тишине и прогнать отголоски ностальгии, которые упрямо атакуют сознание. То, что мне удавалось избегать этого контакта несколько месяцев, не означает, что мы с бывшим никогда бы не пересеклись.

Я подхожу к раковине, опираюсь о холодный мрамор и смотрю на своё отражение.

Глаза блестят — то ли от напряжения, то ли от жары в помещении. Губы покраснели — даже без помады.

Я включаю воду, позволяя прохладной струе стекать между пальцев, и подношу ладони к лицу, ощущая приятный холодок на коже. Капли скатываются вниз, оставляя влажные дорожки. Дышится легче, но мысли по-прежнему гудят в висках.

Справившись с собой, я выхожу в коридор, чтобы дождаться подругу, — и все усилия оказываются напрасными, потому что я сразу натыкаюсь на Костю.

Пульс взлетает, сердце таранит рёбра. Он стоит у стены, сунув руки в карманы, и смотрит прямо на меня. Долго. Изучающе.

Пройти мимо и сделать вид, что я его не заметила, было бы просто невозможно.

— После нашего разрыва единственное, чего я боялся, — что ты зашьёшься на работе и перестанешь выходить в люди, — звучит всё ещё родной голос. — Привет, Оль.

***

— Здравствуй, — выдержанно отвечаю, сохраняя дистанцию в пару метров и прижимаясь лопатками к прохладной стене. — Я работаю потому, что люблю своё дело, а не потому, что меня бросили. Это вообще не связанные вещи, Костя.

Такое ощущение, будто меня отхлестали по щекам. Лицо горит, а в груди разрастается обида.

На самом деле я зашилась и перестала выходить в люди. Так и есть. Это почти факт, который Костя безошибочно угадал, зная меня вдоль и поперёк.

Первые недели после расставания, совпавшие с долгожданным отпуском, я провела в кабинете — за ноутбуком и бумагами. Домой возвращалась поздно, к родителям не ездила. С подругами, которых у меня осталось слишком мало, могла встретиться разве что на кофе в перерывах между делами.

На фоне бывшего я действительно поставила личную жизнь на стоп. На работе без изменений, а в остальном — за полгода у меня было всего одно свидание с Юрием. И то неудачное.

Так что если Костя и хотел самоутвердиться, у него получилось. Правда получилось.

— Как родители? — спрашивает он, осматривая меня с головы и до ног.

— Живы-здоровы. Справляются с утратой зятя. Даже почти не праздновали.

— Рад, что ты иронизируешь — значит, у тебя всё хорошо. Главное, не зацикливайся на работе. Меньше принципов — больше внимания и ласки. Мужикам это нравится.

— А ещё им нравится, когда их не ловят в постели с другой.

— Я же без злого умысла, Оль — действительно желаю тебе всего наилучшего, — говорит Костя, вынимая руки из карманов и вскидывая их вверх. – Мы ни разу нормально не поговорили, и ты так и не поняла, в чем была главная проблема в наших отношениях.

Я не хочу этого слышать, но тело цепенеет, а в горле встаёт ком, который не удаётся проглотить — и, соответственно, заткнуть Костю, который, ожидая невесту у женской уборной, слишком увлёкся раздачей советов.

— Помимо разных мелочей, знаешь, что задело меня больше всего? — продолжает он. — Когда у меня были проблемы с налоговой, и я нуждался в помощи, ты могла решить всё одним звонком, но я так и не дождался ни поддержки, ни участия. У тебя, блядь, дядя — руководитель юридического департамента в налоговой службе, тётка — судебный исполнитель, а отец вообще в министерстве работает.

— Я дала тебе контакт адвоката, — сипло отвечаю, гипнотизируя дверь и мысленно подгоняя Карину.

— Да. И мне пришлось убить уйму времени и нервных клеток.

— Я не виновата, что ты слабо подготовился к плановой проверке. У меня тоже был завал на работе, но ты же не решил его вместо меня?

Костя ухмыляется, запрокидывая голову к потолку.

— Оля, у тебя всегда была возможность выбирать — подключать связи или нет. Ты выбрала не подключать. И я, сука, до сих пор не могу понять почему. Из гордости? Из упрямства?

— Я дала тебе номер не просто адвоката, а отличного адвоката.

— Прекращай. Тебе не хотелось мараться, вмешиваясь в проблемы мужика, с которым ты жила целых пять лет. Просто скажи: я был недостаточно важен для тебя?

В висках пульсирует от злости, и я крепко сжимаю зубы.

Это не так. Абсолютно не так!

Налоговая проверка — не приговор. Да, неприятно. Да, волокита, бумажки и нервы. Но это решаемо. Это всегда решаемо, если хотя бы немного шевелить задницей, а не ныть.

— Ты просто хотел, чтобы всё наладилось по щелчку пальцев. Чтобы кто-то взял тебя за руку и провёл через трудности. Стоило случиться первой же проверке — и для тебя это уже трагедия, Кость. И этот кто-то должна была быть я. Чья-то дочь, чья-то племянница, чья-то внучка. Удобный ресурс, которым можно воспользоваться.

— Неправда, Оль.

— Отец, кстати, предлагал задействовать свои связи, — произношу дрогнувшим голосом. — Только не чтобы помочь, а чтобы утопить тебя из мести за дочь. Так что скажи спасибо, что я вовремя его остановила.

Из уборной наконец выходит подруга, недоумённо глядя то на меня, то на моего бывшего.

Я отталкиваюсь от стены, вешаю сумку на плечо и искренне надеюсь, что эта встреча — последняя.

— Не тебе мне говорить о поддержке, Кость. Я и так поддержала тебя больше, чем следовало.

В поясницу упирается давящий взгляд, провожающий меня до самого зрительного зала.

Казалось бы, этот дурацкий разговор должен остаться в прошлом — там, где ему и место. Но, сидя на второй части спектакля, я снова и снова прокручиваю в голове каждую фразу, споря с собой и собственными убеждениями.

В один момент мне кажется, что я была права на все сто процентов. В другой — что стоило поступить иначе.

Это терзает. Мучает. И не даёт покоя.

Господи, я не настолько отбитая, чтобы не понимать, когда помощь действительно необходима. Но Косте не грозила катастрофа. Никто не арестовывал его счета, не закрывал клубы и не заводил уголовное дело. Максимум, что ему светило, — доплата налогов и штраф. Обычный штраф, который он мог бы покрыть без особых последствий.

— Давай в бар, — предлагает Карина под конец спектакля, уловив моё настроение.

— А Олег?

— С ним я как-нибудь разберусь.

Пара минут созвона на парковке — и Олег уступает, соглашаясь накормить ужином и уложить спать девочек-погодок. Честно говоря, Каро уже проложила маршрут к новому нашумевшему бару, недавно открытому известным блогером, так что его согласие было скорее формальностью.

Внутри заведения почти нет свободных столиков, поэтому мы с подругой занимаем места у стойки.

В баре приглушённый свет, ритмичная музыка и лёгкий гул голосов. Персонал работает быстро и слаженно, а публика расслаблена, но без перегибов.

— Тебе нужно с кем-нибудь трахнуться, — выносит вердикт Карина, получая свою порцию Негрони и заставляя меня чуть ли не захлебнуться моим коктейлем. — Предлагаю задействовать анонима, раз уж Юрия ты отвергла категорически.

Я перехватываю заинтересованный взгляд бармена, и снова поворачиваюсь к подруге.

— Помню, не так давно ты говорила другое. Чтобы я ни на что не рассчитывала.

— Я говорила о серьёзных отношениях, Оль. Но кто сказал, что с анонимом нельзя просто переспать, чтобы окончательно забыть бывшего и утереть ему нос? Повысить самооценку и почувствовать себя желанной? Договорись о встрече в приличном отеле с видеонаблюдением, ни в коем случае не едь к нему домой и соблюдай анонимность. Кстати, ты его хоть поблагодарила за билеты? Ты вообще в курсе, что это была премьера…

— …и на неё было почти не попасть? — заканчиваю я, помешивая коктейль трубочкой. — Да, в курсе.

— И?

— Написала «спасибо».

Каро закатывает глаза.

— Спасибо? И всё? Оль, это указывает на то, что твой аноним — явно не зелёный сопляк, а взрослый мужчина, который хочет тебя впечатлить. Я бы на твоём месте попробовала. Начала с чего-то откровенного. С вопросов. С намёков.

— Например?

— Спроси: интересно, насколько далеко ты готов зайти, милый? Как именно ты хочешь, чтобы я тебя отблагодарила? Твой… кхм… талант распространяется только на выбор книг и спектаклей или есть что-то, что мне стоит оценить лично?

По тому, как кривится моё лицо, подруга понимает, что я не воспользуюсь ни одним её советом. Это пошло. Странно. Неестественно.

Пропустив по бокалу коктейля, я вызываю водителя и, ощущая лёгкую расслабленность, откидываюсь на спинку сиденья, наблюдая за ночным городом.

Телефон в руке нагревается — я сжимаю его слишком крепко, прежде чем отпустить и спрятать в сумку.

Мысли путаются, сталкиваясь друг с другом. Я вспоминаю самодовольное лицо Кости, снисходительный тон, и меня снова накрывает грёбанное раздражение.

Губы сжимаются, в груди клокочет. Вместо того чтобы убрать телефон и выдохнуть, палец скользит по экрану, открывая диалог с Лексом.

Последнее сообщение висит неотвеченным — я проигнорировала его, потому что была не в духе.

Я и сейчас не в духе.

«Судя по тому, что ты сегодня без язвительных комментариев, спектакль хуйня, да?»

Автомобиль встаёт в пробку, а я сползаю на сиденье чуть ниже, ненадолго прикрывая глаза.

Алкоголь закипает в венах, разогревает тело и путает желания. В голове крутятся дурацкие вопросы Каро, включая тот, где она предлагала заранее обсудить размер члена Лекса — чтобы потом не было сюрпризов.

Я почему-то думаю, что на него нет жалоб. Интуиция это или тычок пальцем в небо — не знаю, но готова поставить на это свою месячную зарплату.… Я… даже готова поставить на это свой годовалый доход. С премией.

«Нет, спектакль отличный. Ещё раз спасибо», — пишу Лексу.

Значок «онлайн» рядом с безликой аватаркой заставляет сердце пропустить удар.

«У меня туго с фантазией на подарки. Предпочитаю, когда девушка сама подсказывает, чего хочет — так меньше шансов облажаться».

«Это касается только подарков?»

Пауза. Взрыв пульса. Воздух вокруг сгущается, пропитываясь напряжённым ожиданием.

«Да, только их».

«Ясно».

Щеки горят ярче, потому что Лекс продолжает печатать, а я осознаю, что своими намеками кардинально перестроила маршрут. От и до.

«В сексе я беру инициативу на себя — если ты спрашивала об этом. И если разговоры о любимых цветах и знаках зодиака мы упускаем».

«Я спрашивала об этом, Лекс».

И да, упускаем.

Неважно. Плевать. Я не верю в гороскопы и не собираюсь под венец.

Распахнув полы плаща, забрасываю ногу на ногу, покачивая туфлёй. Жар плавно разливается по телу, начиная с груди и спускаясь ниже, пульсируя где-то внизу живота. Пульсируя сильнее с новым входящим сообщением.

***

«Не знаю, с чем связана смена вектора общения, но буду рад услышать, что предпочитаешь ты», — читаю сообщение от Лекса.

Прямое, откровенное. Действительно заинтересованное, потому что от каждой буковки по плечам пробегают мурашки.

Меня слегка подкидывает на яме, и телефон ненадолго выпадает из рук, закатываясь под сиденье. Пока я его достаю, успеваю покрыться липким потом. В салоне работает кондиционер, а через приоткрытое заднее окно проникает тонкая струя прохладного воздуха, но температура тела только растёт.

«Если тебя не устраивает вектор – можешь не следовать за ним», — беспечно отвечаю.

«Меня устраивает, но учти: то, как ты то завлекаешь, то даёшь заднюю, приведёт только к тому, что я попробую найти тебя всеми возможными способами…»

«И закончить игру»

«Хотя сама реализация мне очень даже заходит», — тут же добавляет аноним.

Жар внутри сгущается, превращаясь в плотную, тягучую лаву, которая не остывает ни на миг. Но я и не пытаюсь её тушить. Даже не пробую.

Откинув с лица мешающие пряди волос, шумно выдыхаю.

Во мне достаточно алкоголя, чтобы испытывать смесь возбуждения, предвкушения и опасности. Это именно то, чем мне хочется отравлять организм. Этим, а не разочарованием и обидой, которые оставил после себя бывший.

«Смена вектора связана с тем, что я выпила коктейль с подругой, обсудила тебя и захотела узнать поближе. Мало ли, вдруг я общаюсь с маньяком или извращенцем, и если мы когда-нибудь встретимся — возможно, сильно об этом пожалею».

«Мы встретимся. Без «если» и «вдруг»

«Пока ты увиливаешь от основных вопросов – я тебя боюсь».

«Я перепробовал массу извращений за свои тридцать два года, Оливия, но ни одно из них не включало запугивание или насилие над женщинами. Тебе не о чем переживать».

Я пулей вылетаю из машины, когда водитель паркуется у подъезда.

Кажется, на моём лице написано всё. То, что меня ведёт от эмоций. То, что мои пальцы чешутся от нетерпения, сжимая раскалённый телефон. И то, что переписка с мужчиной раскаляет не только железо, но и меня саму.

Забрав ключи, я поднимаюсь в лифте, скидываю в прихожей верхнюю одежду и туфли, а затем прохожу к бару, решив позволить себе ещё один бокал вина.

Телевизор работает фоном, транслируя фильм, который я даже не воспринимаю. Мои мысли заняты другим. Такими глупыми вещами, как, наверное, никогда раньше.

Я забираюсь на диван, поджимая под себя ноги, и снимаю блокировку с телефона.

В последнее время наша игра мало напоминает осторожную. Она на грани. На самом краешке. У каждой игры есть свои правила, но свои мы не устанавливали. Они держатся на добром, честном слове.

«Какие девушки в твоём вкусе, Лекс? Ты задумывался о том, что я могу тебе не понравиться?» – набираю ответ, медленно пригубливая вино.

Я одновременно жду и боюсь получить ответ.

Меня всегда устраивала моя внешность. Я часто бывала в центре внимания мужчин, но что в университете, что на работе – упрямо выстраивала вокруг себя барьеры. Барьеры, которые всегда работали безотказно.

Мужчины могли подкатить ко мне только раз. Зная мою фамилию. Зная, кто мой отец. Один раз – ударяясь о холодную вежливость и отточенную дистанцию.

«У меня нет списка критериев», – отвечает аноним.

«То есть тебе всё равно?»

«Красивая внешность — это плюс. Ты мне нравишься, Оливия. И это не изменится от того, какая у тебя форма губ, цвет волос или цвет глаз»

«У меня длинные светло-русые волосы и голубые глаза… Под левым глазом — две родинки. Форма губ достаточно полная, из-за чего многие, кто встречает меня впервые, думают, что там куча миллилитров гиалуронки. Что касается самого первого вопроса о том, что я предпочитаю в сексе, — затрудняюсь ответить, потому что последний раз у меня был больше полугода назад, и я уже забыла, что значит прикасаться к мужчине».

Сообщение улетает раньше, чем я успеваю обдумать его смысл.

Оно же не хвастливое? Не самоуверенное? Не... жалобное?

Чёрт.

Я планировала другой результат. Просто воссоздать более живую картинку в голове у Лекса.

Сам он представляется мне красивым, прямолинейным и смелым мужчиной.

Я хмурюсь, проводя указательным пальцем по стеклу. На языке лопаются пузырьки, щекоча нёбо и оставляя терпкое послевкусие. Когда я подношу бокал к губам, часть вина проливается на платье, оставляя на нём тёмное пятно, которое быстро растекается по ткани.

Я вздрагиваю и подхватываюсь с дивана, тихо чертыхаясь.

Тот жар, что сконцентрировался в моём животе, делает движения нервными и прерывистыми, лишая координации.

Сняв платье, я бросаю его на стул и иду за салфетками, но даже без ткани на теле мне не становится легче.

Телефон вибрирует на диване.

Сжимая салфетки в одной руке, я перевешиваюсь через спинку, чтобы посмотреть на экран.

«Хочу тебя»

«Увидеть»

Я читаю два сообщения, прилетающие подряд, не успев разблокировать экран.

Внутри всё перемешивается в хаотичный, пульсирующий коктейль из предвкушения, желания и адреналина. Как будто во мне что-то сорвалось с места и теперь крутится вихрем, выбивая почву из-под ног.

Единственное, чего мне хочется, — не разочароваться в образе мужчины, который в данный момент кажется мне почти… идеальным.

«Наше анонимное общение мне больше по душе», — набираю ответ дрожащими от волнения пальцами, повиснув на спинке дивана.

«Не вижу проблем. Мы можем соблюдать конфиденциальность и при встрече».

Если бы рядом со мной была Каро, она бы уже выхватила телефон и ответила вместо меня. Согласием, естественно. Но раз подруги рядом нет – я сама принимаю решения, которые после пяти лет отношений с Костей даются мне адски сложно.

«Никаких имён, данных и прочей личной информации?»

«Почему бы нет? Тебя устроит завтра?»

Сердце бешено колотится, дыхание сбивается. Я хочу, но в то же время трушу, потому что напрочь отвыкла общаться с мужчинами вне работы. Флиртовать и кокетничать — тем более.

Ощущение лёгкости от телефонной переписки в сети сменяется внутренним напряжением, от которого сводит мышцы. Приходится парировать самым слабым из возможных аргументов:

«Я ни разу тебя не видела. Вдруг ты страшный?»

Проходит несколько секунд, и на телефон падает вложение с фотографией, снятой в отражении зеркала.

Я уверена, что оно сделано в реальном времени — судя по компании мужчин на заднем фоне, расслабленной позе за столом, еде и алкоголю. И я мысленно соглашаюсь даже раньше, чем успеваю открыть и увеличить снимок. Потому что образ, который я нарисовала себе в голове, ничуть не уступает тому, что вижу.

Коротко стриженные светлые волосы, жёсткие черты лица, и густая щетина, подчёркивающая линию скул.

На нём безупречно сидящий костюм, выделяющий его высокий рост и спортивное телосложение, и рубашка без галстука с расстёгнутой верхней пуговицей. Манжет скрывает запястье, но на руке угадываются массивные часы.

Лекс выглядит именно так, как и пишет: мужественно, уверенно и сдержанно, без показной напыщенности.

Это дезориентирует. Вышибает из лёгких весь воздух. Потому что я до последнего не ожидала, что мой аноним настолько… в моём вкусе.

Спонтанная идея открыться этому мужчине перевешивает весь здравый смысл, который истошно вопит в подсознании.

Я сажусь на диван и фокусируюсь на зеркале шкафа, расположенном напротив. В этой квартире пусто – минимум уюта, мебели и декора, потому что все силы по обустройству были направлены на квартиру бывшего.

Включив камеру, я вижу в отражении шкафа себя: худощавая фигура, лихорадочный румянец на щеках и полупрозрачное бельё, не скрывающее грудь, а лишь подчёркивающее её очертания тонкой тканью, сквозь которую проступают ноющие соски.

Чуть наклонив голову, я позволяю прядям свободно упасть на плечи и поднимаю телефон так, чтобы он закрывал половину лица.

В момент, когда палец зависает над кнопкой, жар внизу живота толкает меня вперёд, подстёгивая сделать то, о чём ещё час назад я бы даже не подумала.

Фото улетает получателю так же резко и спонтанно, как появилась эта идея, не оставляя времени прийти в себя.

Лекс просматривает снимок моментально, заставляя страх и ожидание переплестись тугим, прочным канатом.

Я не жду комплиментов, но когда экран остаётся тёмным слишком долго, почти физически ощущаю пронзительный мужской взгляд на себе, и от этого по коже пробегает электрический ток.

«Я могу тебя набрать?» – спрашивает Лекс, и, не дожидаясь согласия, напирает:

«Прямо сейчас».

Во всей этой сумбурной и немного неловкой ситуации, когда мы вскрываем карты, я чувствую единственное, что помогает выровнять пульс – я правда ему нравлюсь, и это взаимно.

Мы можем не совпадать в выборе книг или фильмов, но в том, как усилить притяжение, мы совпадаем без всяких сомнений.

«Нет, не можешь)» – отказываю, следом отправляя адрес гостиницы, где мы встретимся уже завтра.

***

Весь следующий день мы держим паузу, обсудив лишь время встречи, но это не мешает мне постоянно думать о том, как всё пройдёт.

Я знаю Лекса почти месяц, и он не похож на маньяка — в таком случае его ловушка была бы слишком изощрённой.

Во-первых, я написала ему в личку сама. Во-вторых, вначале мой собеседник не особо подбирал выражения и не пытался понравиться. В-третьих, мужчины такого типа могут заманить в свои сети любую девушку, какую только захотят. Не обязательно меня.

За завтраком, в процессе пробежки и в каждую свободную минуту я открываю на телефоне фотографию анонима и рассматриваю его вдоль и поперёк, предвкушая и примеряя на себя возможную реакцию на нашу встречу.

Как это — касаться малознакомого мужчины?

Как это — целоваться, позволять себя трогать и трахать кому-то, кроме Кости?

Будет ли его голос таким же приятным, как в аудиосообщении? Испытаю ли я то же напряжение, что накатывает при перечитывании переписки?

Эти мысли не дают мне покоя, заставляя кровь кипеть сильнее, чем тренировка в спортзале.

В пять вечера, когда я начинаю готовиться, звонит сестра с просьбой посидеть пару часов с Захаркой. Несмотря на то, что я обожаю своих племянников, эта просьба злит — ещё и потому, что Ира, даже не спросив моего согласия, уже решила, что на меня можно положиться. Рассчитывая на мою совесть и ответственность.

— У меня свидание, — категорично заявляю.

На самом деле нет, потому что Лекс не ходит на свидания, и мы оба понимаем, зачем встречаемся в номере люкс. Но сестре необязательно знать, что её младшая сестра оправилась после тяжёлого разрыва настолько, что уже готова к сексу с другим.

— Поздравляю. С Юрием?

— Нет, не с ним, — неприятно кривлюсь.

— Оль, пожалуйста, мне не на кого рассчитывать, кроме тебя… Нужно отвезти старшего к стоматологу — у него острая зубная боль, а родители куда-то умотали на уикенд.

— Няня?

— Няня заболела, а у Гриши срочное совещание. Я же говорю — только ты.

Расхаживая из угла в угол, я бросаю взгляд на часы. В одном Ира не ошиблась — у меня действительно есть совесть. Потому что я быстро прикидываю, что могу себе позволить и как надолго.

— Я буду занята сборами, но если ты обещаешь, что ровно через два часа заберёшь Захара – то так и быть, я с ним посижу.

Вскоре мне привозят девятимесячного племянника вместе с сумкой подгузников, запасной одеждой и бутылочками.

Я беру его на руки, стараясь отвлечь от разлуки с мамой, и прижимаю к себе.

Обожаю младенцев... Они тёплые, сладкие, пахнут молоком и чем-то очень вкусным. Могу с уверенностью сказать, что своих племянников я люблю даже больше, чем родную сестру.

— Извини, ты тут ни при чём, — шепчу, расцеловывая пухлые щёчки. — Я всегда рада гостям, но, видишь ли, у меня намечается дико важный вечер.

Мне везёт: после того как я кормлю Захара, он крепко засыпает на широкой кровати, обложенный подушками, предоставляя мне возможность заняться поисками подходящего наряда.

Платье, которое я планировала надеть, — чёрное, с открытыми плечами и вырезом на спине — кажется слишком откровенным. Оно плотно облегает фигуру и подчёркивает грудь. Я не маленькая и еду в гостиницу с одной-единственной целью, но даже зная это, хочется сохранить хотя бы видимость сдержанности.

Я бросаю на кровать запасной вариант — кремовое платье на тонких бретелях, свободно струящееся по телу. Оно мягче очерчивает изгибы, и я останавливаюсь на нём.

Ближе к восьми вечера темп подготовки возрастает в несколько раз. Я лихорадочно меняю туфли, поправляю причёску и бросаю в сумку помаду и духи. На мне новый комплект нижнего белья, и от одной мысли, что я покажу его мужчине, которого никогда раньше не видела вживую, внутри всё сжимается.

В комнате хаос — повсюду разбросана одежда, насадки для фена и аксессуары, а на туалетном столике вперемешку лежат украшения и кисти для макияжа.

Удивительно, но в зеркале я вижу девушку, которая слишком нервничает для той, кто сама инициировала встречу.

— Шикарно выглядишь, — отвешивает комплимент Ира, приезжая, естественно, в самый последний момент.

Не знаю, почему я решила, что моё свидание подстегнёт её поторопиться, но финальные штрихи я доделывала уже с проснувшимся Захаром на руках, аккуратно выуживая из его крошечной ладошки свои волосы.

Я удостаиваю сестру уничтожающего взгляда, после чего мы одновременно покидаем квартиру.

Мне совсем не хочется, чтобы сплетни о моём свидании не с Юрием дошли до родителей, но, так как я уже заранее заказала такси на обозначенное время, приходится выйти с Ирой на пропахшую дождём улицу, где вовсю гуляет шквалистый ветер.

Гостиница, которую забронировал Лекс, находится в десяти километрах от города, и я искренне надеюсь, что не встречу там кого-то знакомого. Всё, что мне нужно, — назвать номер брони на ресепшен, и администратор предоставит электронный ключ без уточнения личных данных.

В дороге я пишу Карине короткую инструкцию на случай, если не выйду на связь до полуночи. Прикрепляю геолокацию и название гостиницы, стараясь не придавать этому излишней драматичности. Но всё же подстраховываясь.

Почему-то я более чем уверена, что всё пройдёт, если не отлично, то как минимум нормально — и если ожидания не совпадут с реальностью, мы спокойно разойдёмся в разные стороны.

Меня охватывает неприятное удивление, когда на ресепшене я узнаю, что Лекс ещё не приехал.

Направляясь к лестнице, ловлю себя на ощущении, будто все сотрудники и гости отеля прожигают во мне дыру, гадая, зачем молодая девушка приехала сюда на ночь глядя.

На самом деле, всем абсолютно плевать, и мои фантазии — это только мои фантазии…

Стерильный номер на втором этаже, в самом конце длинного коридора, встречает меня тишиной и прохладой, разбавленной ненавязчивым ароматом свежего постельного белья.

Я не снимаю обувь, но вешаю плащ и сумку на крючок в прихожей, прохожусь по комнатам, приглушаю свет в основной зоне и заглядываю в ванную. Когда мою руки, осознаю, что они дрожат. Меня сложно выбить из равновесия, даже на работе, поэтому такое состояние кажется непривычным и почти непростительным.

Сердце стучит в горле, будто пытается вырваться наружу, а в груди растекается мучительное ожидание, которое ничем невозможно заглушить. Я глубоко вдыхаю, набираю в ладони холодную воду и провожу по шее, надеясь хоть немного прийти в себя.

Я выгляжу… возбуждённой. Слишком.

Глаза блестят, щёки пылают, а губы уже без помады. Макияж сдержанный, причёска незамысловатая, но мне нравится собственное отражение — и хочется, чтобы оно понравилось Лексу.

Перебрав сотни вариантов первого приветствия, я останавливаюсь на самом обыкновенном — сажусь в кресло, запрокинув ногу на ногу. Телефон молчит, а часы показывают начало одиннадцатого. Это открытие всерьёз волнует и одновременно злит, потому что мой аноним опаздывает на целый час.

Бесцельно листая социальные сети, куда я заглядываю слишком редко, чтобы кого-то узнать, напрягаюсь сильнее, когда проходит ещё немного времени. А потом ещё. И ещё.

Странно, но я начинаю думать, что меня развели.

Что Лекс – на самом деле мой коллега Иван Степурин, решивший отомстить мне за то, что я мечу на должность начальника отдела. Что наша переписка сгенерирована искусственным интеллектом. Что фото красивого мужчины, которое я рассматривала весь день, просто скачано из сети.

Из-за этих догадок я не нахожу себе места. Несмотря на то, что не планировала сегодня пить, я звоню на ресепшен и заказываю алкогольный коктейль.

Мелькает идея спросить у администратора, кто оплатил номер, но вряд ли Лекс использовал своё настоящее имя. Скорее всего, оформил через кого-то.

«Я ухожу. Если тебя не будет в течение десяти минут — удаляю аккаунт и больше не дам второй попытки», — набираю угрозу, которую всерьёз намерена воплотить в жизнь.

Лицо полыхает от ярости, когда сообщение остаётся непрочитанным ни через пять, ни через десять минут. Сомневаюсь, что даже через полчаса его увидят, и я не знаю, что мне думать.

Выглядывая в окно и реагируя на мелькание фар у ворот, я осознаю: такое поведение недопустимо для настоящего мужчины. Видимо, я в нём ошиблась. Недостаточно хорошо узнала.

«Три».

«Два».

Я снимаю с крючка плащ, перекидываю его через локоть и напоследок осматриваю комнату. Кем-кем, а глупой меня никто и никогда не считал.

«Один».

Я блокирую телефон, хватаюсь за дверную ручку – и не успеваю выйти за порог, как меня отшатывает назад, потому что я врезаюсь в широкую грудную клетку… мужчины.

От близкого контакта перехватывает дыхание. Грудь у него твёрдая и тёплая — даже через ткань рубашки ощущается напряжение мышц.

Я сглатываю. Стараясь удержать равновесие, поднимаю взгляд: сначала вижу линию мощных плеч, затем белоснежный воротник, открытую шею и замираю на короткой щетине подбородка, прежде чем опустить глаза ниже…

Сопоставляя мужчину с фотографией анонима, сложно найти хоть одно отличие.

— Привет, — говорит Лекс, вихрем врываясь в номер и заставляя меня отступить назад, хотя мои намерения уехать по-прежнему серьёзны, как никогда.

— Пока.

— Извини, я очень виноват.

Он бросает огромный букет белых роз на коридорный пуф, оставляя там же чёрный пиджак. Тяжело выдыхает, совершая много резких движений и внося в идеально выверенный порядок нотку хаоса.

Его энергетика, с которой он занимает пространство вокруг, сбивает с толку, потому что я привыкла... к другому типажу.

В узком коридоре становится душно. Аромат парфюма — пряный и терпкий — свободно обволакивает, проникая под кожу и ускоряя биение сердца.

— Извинения принимаются, но мне действительно пора, — качаю головой, пытаясь обойти высокую фигуру, которая выше меня примерно на голову.

За последние пять лет отношений я не помню ничьих прикосновений, кроме Костиных, поэтому сейчас, когда крупная ладонь уверенно ложится на мою талию, сдерживая порыв сбежать, внутри что-то шипит и плавится.

Я вскидываю взгляд, наконец поднимаясь выше, чем в первый раз. Чтобы заглянуть в насыщенные густой зеленью глаза, приходится слегка запрокинуть голову.

Пока мы смотрим друг на друга, шумно дыша и пытаясь усмирить эмоции, я нервно тереблю ремешок кожаной сумки.

Лекс чертит взглядом вертикальные линии по моему лицу, шее и ключицам, затем опускается ниже, сканируя меня полностью. Пялится открыто и бесцеремонно, очевидно, тоже сверяя с фото.

Уголок его рта дергается, и кажется, будто он потешается над ситуацией, в которой выставил меня полной дурой. Хотя я клялась себе, что больше ни одному человеку не позволю подобного. Кем бы он ни был.

— Извини, Оливия. Правда. Наш самолёт долго не мог зайти на посадку из-за непогоды, а зарядку я оставил в отеле, поэтому не смог тебя предупредить, — сумбурно поясняет Лекс. — Ты спросишь, почему я не зарядил телефон в самолёте или не попросил у кого-то устройство...

— Не спрошу.

— Я проспал, — всё же заканчивает рассказ, которому я пока не могу определиться — верить или нет. — Командировка была изматывающей. Мы подписывали контракт и сидели в заведении почти до утра, пока не пришли к… общему компромиссу.

— Контракт с кем? С профсоюзом водителей маршруток?

Я впервые слышу его глубокий, хрипловатый смех, и по коже пробегает целый табун мурашек. Как бы там ни было, я осознаю, что и голос, и смех у него цепляют на каком-то инстинктивном уровне.

Мой аноним — довольно привлекательный мужчина, но это не значит, что я позволю ему вести себя, как угодно.

— Пусти, — настаиваю.

— Тих-тихо. Давай с самого начала, Оливия.

Мои руки безвольно повисают вдоль тела, когда Лекс делает шаг и заставляет меня прижаться к стене. Хочется сказать, что он слишком торопится, но слово «деликатность» ему, похоже, знакомо только из словаря.

В реальной жизни он излучает непривычный жар и напор, атакуя без спросу. Потому что слишком долго ждал этой встречи или потому что я ему нравлюсь — не разберу.

— Привет, я Лекс. Рад знакомству.

В горле образуется ком, когда его ладонь обхватывает мою шею, а пальцы давят на позвонки, заставляя поднять голову выше.

— Не могу сказать того же.

В зелёных глазах мелькает вспышка, и всполох искр пронизывает мой живот, распространяясь по бёдрам и груди.

Я сгребаю белую рубашку. Лёгкое трение ткани между нами быстро перерастает в плотное соприкосновение. В схватку.

Лекс выдыхает, наклоняясь ниже, чтобы поравняться со мной ростом. Для этого ему приходится немного сгорбиться, несмотря на мои высокие каблуки.

— Красивая... Очень... Останься, пожалуйста, — говорит он с той же ироничной улыбкой, стремительно касаясь губами моей скулы, щеки и заканчивая этот маршрут там, где находятся мои губы.

***

Первое прикосновение достаточно невесомое и осторожное — словно пробное, но даже от него моё тело превращается в воск. Мягкий, податливый воск, принимающий любую форму, к которой прикасаются пальцы и губы чужого мужчины.

— Ты даже лучше, чем я себе представлял, — произносит Лекс, отстранившись буквально на миллиметр.

Этой передышки должно хватить, чтобы подготовиться к большему и осознать, с кем я вообще имею дело, но мысли превращаются в желе, потому что настойчивое давление в живот оставляет мало… слишком мало пространства для размышлений.

— Напомню: сначала ты считал, что переписываешься с мужчиной.

— Я имел в виду от первой фотографии — до вчерашней. Ты лучше, чем я ожидал, хотя мои ожидания и так были высокими.

Минимальное расстояние между нами само по себе становится приглашением к новому поцелую.

Я без всякого сопротивления раскрываю губы, роняю сумку на пол и застываю у стены, позволяя Лексу проскользнуть языком внутрь. В замешательстве, в ожидании. В смешанных чувствах, которые заставляют меня разбирать баррикады кирпич за кирпичиком. Добровольно. Без боя.

Ладонь на моей шее перемещается к затылку, путаясь в волосах и закрепляя за собой право на этот момент.

В этом есть что-то бескомпромиссное. Требовательное. Новое.

Запахи, движения. Мятный привкус во рту, соприкосновение тел, габариты, напор губ и языка. Я привыкла к другим мужчинам, другому поведению, другим ласкам — более медленным и взвешенным.

Это не плохо. Нет. Лекс… Он импульсивный и грубоватый, и его осторожность — всего лишь иллюзия, замаскированная под контроль.

Наверное, при адекватной встрече стоило бы сесть за стол, поговорить, присмотреться и принять какое-то решение, но я даже рада, что всё происходит иначе — без долгих вступлений и пауз, которые в нашем случае были почти неизбежны. Это в переписке можно взять время на раздумье, но не в реальности…

— Позволишь?

Лекс упирается лбом в мой лоб, учащённо дышит и пронизывает взглядом. Его грудная клетка высоко вздымается. Она твёрдая, как и его живот, и бёдра. Свободная ладонь скользит по моей ноге, задирая вверх подол платья.

В ушах взрывается пульс, когда я киваю, из-за чего в барабанных перепонках образуется вакуум.

Усмирить эмоции не только не удается — они раскачиваются, как маятник, и есть догадка, что эта качка не закончится до последнего. Пока мы не окажемся в одной постели или за пределами этой гостиницы. Пока не закроем гештальт.

— Что именно позволишь?

Лекс проводит ладонями по моим ягодицам, затем чуть сильнее притягивает к себе, словно проверяя, насколько я уступчива. Его намерения более чем понятны, и даже без слов они пробегают по мне разрядом, заставляя дыхание сбиться, а мышцы напрячься в ожидании.

Абстрагироваться и не сравнивать не выходит. Подстроиться под незнакомую динамику — тоже. Этот вечер определённо станет вечером открытий, потому что, как выясняется, цепляться за привычное — было непозволительной ошибкой.

— Всё, — наконец отвечаю. — Всё, за что тебя не привлекут к уголовной ответственности. Учти, моя подруга знает, в каком я отеле, и видела твою фотографию.

— Серьёзный подход.

— Постарайся не давать ей повода использовать эту информацию.

Лекс слегка улыбается, когда я выскальзываю из его хватки — не резко, но достаточно ловко, чтобы создать между нами пространство.

Я беру его руку. Мои пальцы блуждают по стальному запястью, оставляя лёгкий нажим. Он позволяет мне провести экскурсию по номеру, уступая инициативу — хотя бы на этот миг.

В том, что этот мужчина инициативен сам по себе, я уже убедилась не только в переписке, но и на деле. И по ощущениям пока не понимаю, насколько это противоречит моим убеждениям и принципам, потому что пока я слишком увлечена, чтобы задумываться о границах.

— На самом деле, очень предусмотрительно, Оливка, — хвалит Лекс. — У тебя хорошая подруга.

Проходя через гостиную, я ощущаю его присутствие за спиной — спокойное, но наполненное скрытым напряжением, которое колеблет воздух вокруг нас, создавая магнитное поле.

В номере не на что смотреть — стандартный интерьер, нейтральные тона, минимум деталей. Сейчас это не имеет никакого значения. Правда…

— Да, она очень хорошая, — согласно киваю. — Это с ней я ходила на спектакль. Это она подстегнула меня к решению встретиться. Это она настаивала на том, чтобы ты прислал мне в личку фото члена, прежде чем соглашаться ехать в гостиницу.

— У меня даже своих фото нет, не говоря уже о члене. В любом случае — там ничего выдающегося. Ты бы не приехала — и я бы расстроился.

Я смеюсь, запрокинув голову к потолку. Настроение волнительное и игривое.

Мы заходим в спальню. Едва я поворачиваюсь к Лексу, как он делает шаг вперёд, загоняя меня к тумбе. Дерево упирается в поясницу, и прежде чем я успеваю сказать хоть слово, он рывком притягивает меня ближе и снова целует.

Не просит, не нащупывает границы — просто берёт: уверенно, жадно. Настолько, насколько я позволю.

Если в прихожей я почти не откликалась, то сейчас стараюсь отвечать. Я… правда стараюсь. Как умею и как знаю. Но невольно ловлю себя на том, что мы ещё не совсем совпадаем — только ищем общий ритм и пробуем подстроиться, неловко сталкиваясь зубами.

Я не учитываю его темп, он — мой, но это в любом случае вопрос времени. Возможно, часа. Быть может, ночи…

Мои пальцы нащупывают ткань белоснежной рубашки — плотную, ещё тёплую. Я веду ладонями вверх, находя пуговицы, и не торопясь расстёгиваю их одну за другой, чувствуя, как с каждым движением дыхание Лекса становится глубже.

Под ладонями проступают очертания его плеч — широких, крепких и каменных. Кожа горячая, под ней перекатываются упругие мышцы. Он хорошо сложен. Прекрасно… Не перекачан, но это тело мужчины, привыкшего к нагрузкам и не зацикленного на форме.

Я медленно плыву по груди и натыкаюсь на шероховатость коротких волосков. Они жёсткие и колючие. Немного кудрявые.

Память подкидывает сообщение, что на ногах у Лекса тоже есть растительность. Это непривычно, но точно не вызывает отвращения. Не вызывает, потому что этот контраст сладко отзывается внизу живота.

Моё платье собирается гармошкой. Прикосновения настойчивые, порывистые. Движения — безоговорочные.

Лекс отрывает меня от пола, легко подхватывая за талию и прижимая к себе. Я кажусь себе невесомой пушинкой на фоне мужчины, с которым собираюсь заняться сексом. Мои ноги рефлекторно обвивают его корпус, и пока я пытаюсь ухватиться за плечи, он наклоняется ниже, присасываясь губами к моей шее.

— М-м…

Это очень.… Приятно… Я не знаю, чего жду от этой ночи — удовольствия, забвения или чего-то большего, но когда умелый язык скользит по чувствительной линии чуть выше ключицы, оставляя после себя пульсирующий след, мозги превращаются в сахарную вату.

Под спиной пружинит матрас, и я сразу сажусь, подгибая под себя ноги и стягивая через голову смятое платье.

Ума не приложу, в каком виде выйду из гостиницы, но единственное, что меня заботит, — взгляд напротив. Зелень глаз темнеет, теряя прежнюю насыщенность и ясность. Не знаю, что читается в моих, но по ощущениям — там разливается такая же тьма.

Лекс рывком выдёргивает края рубашки из-под кожаного ремня, за считанные секунды справляется с пряжкой и пуговицей. Похлопывает себя по карманам в поисках блестящего квадратика с презервативом, а затем позволяет брюкам скользнуть вниз.

Я завожу руки за спину, чтобы расстегнуть бюстгальтер, но вместо этого цепенею, во все глаза таращась на член, который мой аноним сжимает в кулаке, ступая одним коленом на матрас.

И, кажется, он всё-таки пошутил…

Определенно пошутил…

Потому что «ничего выдающегося» — явно было сказано с изрядной долей иронии.

Сознание услужливо выстраивает параллели, хотя я этого не прошу! Не прошу, но разница ощущается даже на уровне восприятия. Она заставляет щёки залиться густым румянцем, когда к гладкой головке прижимается латекс.

У Лекса массивный член. Он у него… внушительный и налитый. На несколько тонов темнее кожи, с отчётливо проступающими венами.

Я вижу, как у моего анонима перехватывает дыхание, когда я всё же расстёгиваю бюстгальтер и откидываю волосы за плечи, позволяя ему рассмотреть меня без преград.

При приглушённом свете ночника тени играют на изгибах наших тел, подчёркивая их достоинства и рельефы.

Поставив второе колено на матрас, Лекс приближается и стягивает с меня трусы. Я вижу его впервые, но внутри нет ни стеснения, ни протеста, когда нежных зон касаются мужские пальцы. Длинные, умелые. Точно знающие, что делать. И я прихожу к выводу, что у этого холостяка в разводе навыков и практики — более чем достаточно. Столько, что у меня не остается против него ни единого шанса, и я шире развожу бедра…

Воздуха не хватает.

Я выгибаюсь дугой, когда его пальцы растягивают меня изнутри. Гладят и ласкают, а потом опять проникают сильнее, обостряя эмоции. Как только груди касается поросль волосков, и Лекс плотно накрывает меня собой, выдох застревает где-то в горле, а тело плавится, готовясь принять любую форму под этим соприкосновением.

Несмотря на то, что мы всё ещё непривычны друг другу, нам не нужны подсказки, чтобы понимать, что делать дальше. Чтобы тянуться навстречу, чувствовать жар на кончиках пальцев. Просто следовать импульсам, а не думать...

— Ты не выходила у меня из головы со вчерашнего дня, — хрипло признаётся Лекс. — Это был стимул прилететь... Это был стимул, потому что я не планировал возвращаться так скоро...

Он вынимает пальцы, и я осознаю, что всё начинается.

В ушах барабанит кровь, заглушая дыхание. Лекс сгибает моё колено и отводит его в сторону. Действует быстро и стремительно!

Я смотрю на потолок, обвивая руками мужскую шею.

Замираю, когда между ног упирается тугая головка. Качнув бёдрами, Лекс проникает в меня отрывистым движением, издавая шипящий звук сквозь стиснутые зубы и утыкаясь носом в мою шею.

Точно такой же звук срывается и с моих губ, когда мышцы сопротивляются, но тут же приспосабливаются, принимая его глубже.

Ритм, сначала неровный и бережный, когда Лекс начинает меня трахать, постепенно выравнивается.

Мы наконец совпадаем — будто наши тела нашли общий язык и подстроились друг под друга, подчиняясь взаимному притяжению, стонам и нарастающему жару.

***

Полосатая обшивка кровати расплывается перед глазами мутным пятном, потому что после первого раунда сразу же следует второй.

Есть лишь секунда, чтобы сменить презерватив и перевести дыхание, но не остыть. На большее у нас просто нет времени. Как и на деликатное, обстоятельное знакомство, которое, казалось бы, должно предшествовать таким вещам.

Проблема в том, что меня это устраивает. Меня волнуют горячие ладони на бёдрах, поцелуи на лопатках и вдоль позвоночника — а не биография.

У Лекса заметно дёргается кадык, когда он вежливо интересуется, готова ли я продолжить.

Наш поцелуй настолько глубокий, что моим согласием становится бесстыдная страсть, выраженная в ещё крепче прижатых к нему губах. В пальцах, которые жадно скользят по его коротким волосам, сжимая и слегка царапая затылок.

Получив ответ, мой аноним разворачивает меня к себе спиной. Он не делает ничего плохого и, уверена, чётко чувствует рамки, несмотря на свою пылкость. Возможно, у него они есть, возможно, мы просто совпадаем в желаниях, но он не пытается их раздвинуть.

Лекс надавливает на поясницу, заставляя меня опуститься ниже, и я оказываюсь в откровенной позе, сгребая пальцами простыни. Он управляет мной, как шарнирной куклой, сгибая и выпрямляя так, как ему вздумается.

Я не подозревала, что во мне столько гибкости… Я не догадывалась, что мне не нужно сопротивляться, чтобы чувствовать себя свободной...

Каждый шлепок мужских бёдер о мои ягодицы пробегает разрядом по оголённым, как провода, нервам, разжигая огонь внизу живота и вызывая судорожные спазмы — вопреки тому, что я была уверена, будто больше не кончу.

Это ещё одно открытие на сегодня, потому что с бывшим мы ни разу не занимались сексом несколько раз подряд — из-за его злоупотребления анаболическими стероидами, от которых периодически появлялись проблемы с эрекцией и часто — с либидо. Совершенное тело — это не всегда о здоровье. Вернее, совсем не о нём.

Моя спина мокрая от пота, мужские ладони мнут грудь, а последние толчки твёрдого члена, выбрасывающего сперму, сливаются с ритмом моей пульсации, захлёстывая волной.

Идеальное скольжение, амплитуда и глубина. Это поглощает моё сознание, оставляя только инстинкты и наслаждение.

Слышится шумный выдох за спиной, и хватка на моей талии ослабевает, давая мне возможность плавно опуститься на подушку.

В ушах стоит гул, перед глазами пелена, но тепло кожи, поцелуи и прикосновения всё ещё ощущаются на мне, словно выжженный отпечаток.

— Там... твой телефон разрывается, — прерывисто говорит Лекс, поднимаясь с постели и снимая презерватив.

Я киваю и пытаюсь свести колени, хотя сделать это чертовски сложно.

Щёки заливает жар — мой взгляд невольно опускается на мускулистые, подтянутые ягодицы анонима. Я прикусываю губу, чтобы отрезвить себя и не залюбоваться дольше, чем следует. Дольше, чем полагается двум незнакомцам. Хотя назвать нас незнакомцами можно с натяжкой.

Я... не знаю, кто мы, но сейчас это неважно.

— Да, я слышала. Это та самая подруга — мы договорились, что, если я не отмечусь в полночь, она примет решительные меры.

— Мне сразу лечь на пол и сложить руки за голову? Или она ограничится звонками?

Я отвечаю на шутку ленивой улыбкой. Сейчас я расслаблена и разнежена, как, наверное, никогда прежде. И до сих пор в шоке от того, что решилась на эту авантюру.

— Раз я до сих пор жива, значит, обойдётся.

— На твоём месте я бы не был так уверен.

Лекс скрывается за дверью ванной, и вскоре оттуда доносится шум воды.

Я медленно, с осторожностью ставлю ноги на пол, оглядываясь на обстановку, которую мы оставили после себя.

У меня нет планов на эту ночь. Я не знаю, стоит ли уйти сразу или Лекс сам исчезнет, как только приведёт себя в порядок, но комната выглядит так, будто через неё пронёсся ураган.

Постель сбита, простыни скомканы и сползли на пол. Мои трусики валяются возле изножья кровати.

На тумбочке — опрокинутая бутылка воды, рядом блестят две пустые упаковки от презервативов. Аромат секса и пота всё ещё витает в воздухе. Я пропитана им с головы и до ног!

Подняв белоснежную рубашку, лежащую у кресла, я вешаю её на спинку, хотя ткань уже утратила свою первоначальную опрятность. Мы раздевались прямо в процессе — поспешно, нетерпеливо, без лишних церемоний.

Я нахожу в шкафу халат, накидываю его на обнажённое тело, беру телефон и пытаюсь проскользнуть мимо Лекса, как только он выходит из ванной. Более неловкого зрительного контакта у меня ещё не было. Сердце взлетает с разгона и тут же позорно проваливается в желудок.

— Не против, если я закажу себе ужин? — спрашивает мой аноним, перехватив меня за запястье. — Я пиздец какой голодный после дороги.

— Заказывай, конечно.

— Ты что-нибудь будешь? Ты же... не собираешься уходить прямо сейчас?

Лекс проводит рукой по коротким волосам, остриженным машинкой на самой низкой насадке, разбрызгивая мелкие капли воды вокруг себя.

На нём халат, похожий на мой, но явно тесный в груди. Вопрос звучит небрежно, словно между делом, но я понимаю — ответ ему действительно важен.

— Нет, не собираюсь, — опускаю взгляд в пол. — Я буду… цезарь с курицей и вино.

Закрыв за собой дверь, резко выдыхаю. В ванной полно пара, зеркало запотело. Я думала, что чувство опустошения накроет меня сразу же, но пока нет — держит эйфория, оставляя приятное послевкусие и сглаживая реальность.

«Всё хорошо, Карин. Спасибо за заботу, но созвонимся уже завтра», — набираю подруге сообщение подрагивающими пальцами.

Моё тело непослушное, мягкое… Такое ощущение, что кости стали податливыми или их заменили на резину.

«Наконец-то, Оль! Признавайся: у вас что-то было?»

«Созвонимся ЗАВТРА!»

«Значит, да?» — настойчиво терроризирует мою личку Каро.

«Всё, мне пора!»

Выключив звук на телефоне, я осознаю, что чувствую себя в безопасности.

Возможно, это неадекватно, ведь я по-прежнему ничего не знаю о двухметровом, сильном и голом мужчине, с которым дважды испытала оргазм и который голодным разгуливает по номеру, но мой разум сейчас слишком притуплён, чтобы искать в этом логику.

Я впервые поддаюсь эмоциям — они окрашивают этот вечер в более яркие оттенки. И это всё, что мне нужно.

Встав под тёплые струи воды, я не тороплюсь покидать душевую, смывая следы прошедшего часа, но не ощущения. Они всё ещё живут на губах, груди и шее, и я сомневаюсь, что перестанут тлеть внизу живота.

Воспоминание о цветах, небрежно валяющихся в прихожей, заставляет меня перекрыть кран и закутаться в халат.

Отражение в зеркале даёт понять, что секс не прошёл для меня бесследно — укладка уже не идеальна, губы припухли после долгих поцелуев, на скулах алеет румянец, а в глазах сверкает лихорадочный блеск.

— Прошу прощения, — доносится приглушённый голос официантки, когда я выхожу из ванной. — К сожалению, зразы не успели приготовить, повар уже уехал, но мы заменили их на бифштекс с гарниром. Надеюсь, это вас устроит.

Я замираю за дверью спальни, машинально поправляя пояс. В том, что двое взрослых людей сняли номер, чтобы переспать, нет ничего удивительного, но что-то всё же останавливает меня от того, чтобы показаться на глаза обслуживающему персоналу.

— Спасибо, всё в порядке, — отвечает Лекс. — Главное, что в тарелке есть хоть что-то съедобное. Соскучился по нормальной еде за неделю.

Официантка тихонько смеётся и начинает греметь посудой, явно демонстрируя, где и что лежит.

— Тогда, может… я оставлю вам свой номер? Утром напишите, и мы приготовим что-нибудь особенное в качестве компенсации.

— Борщ и домашние котлеты? У вас этого нет в меню.

— Ну, если что, могу и сама приготовить, — настаивает девушка. — Бабушка в детстве научила, говорит, у меня хорошо получается.

Очевидно, как белый день, что с моим анонимом флиртуют. Он привлекательный мужчина и, думаю, не раз оказывался в подобных ситуациях, но сейчас — не даёт ни малейшего повода продолжать. Ни единого сигнала, что его интересует обмен номерами.

— Убеждён, что так и есть. Но, увы, я вряд ли задержусь до завтрака.

Стоя за дверью, я довольно улыбаюсь, прикусывая губу. Беспечно влюбиться в двадцать восемь — непозволительная слабость, и я не готова её себе позволить. Но уж слишком невыносимо притягательный этот водитель маршрутки… Мне такие ещё не попадались.

***

Лекс поглощает еду, которую ему принесли из ресторана, бросая на меня частые взгляды, пока я ношусь по кухне.

С аппетитом у него нет проблем. Вообще никаких. Ни гастрономических, ни сексуальных.

Я отворачиваюсь, пытаясь унять пульс, но он всё равно сбивается.

Напряжение между нами почти осязаемо. Искры пляшут в воздухе, заряжая пространство треском, от которого кожа покрывается мурашками, а мысли разбегаются в разные стороны.

Первые эмоции схлынули, и теперь у нас есть возможность оценить друг друга без спешки. Я… тоже изучаю, привыкаю, сравниваю. Мой аноним — дольше и пристальнее, из-за чего у меня начинают печь щёки и уши.

— Выйду покурить, — предупреждает он, вставая из-за стола и пряча светящийся телефон в карман.

Кивнув, я возвращаюсь к цветам.

Пришлось заморочиться и позвонить на ресепшен, чтобы попросить вазу. Когда горничная постучала в дверь, стало ясно, что одной не хватит. В итоге нам принесли целых три, и я принимаюсь обрезать лишние листья, аккуратно сортируя розы.

— Ты всегда так смотришь? — спрашиваю как можно спокойнее, когда спустя пару минут передышки Лекс возвращается в комнату, опускается в кресло и снова ловит меня взглядом — тяжёлым, нетерпеливым, от которого у меня дрожат пальцы.

Пылкость в нём не улеглась, а лишь затаилась. Это очевидно, как и то, что он не до конца унял голод.

Мой аноним тянется к стакану с минеральной водой и откидывается на спинку. Сам он не пьёт, зато мне заказал целую бутылку дорогого шампанского, хотя я просила всего один бокал.

— Как?

— Будто пытаешься разобрать меня по частям.

— Я тебя не разбираю. Просто… пытаюсь понять, что у тебя в голове. И не жалеешь ли ты.

Подхватив одну из ваз, я несу её к журнальному столику, а затем опускаюсь в мягкое кресло прямо напротив Лекса.

Я не съела ни кусочка из того, что нам принесли из ресторана — ни салат, ни нарезку, ни фрукты. В горле всё ещё стоит тугой ком, не позволяя проглотить даже глоток шампанского.

— Не жалею, — наконец отвечаю. — Ожидания вполне оправданы. Ты не можешь не понимать это — почти идеальный мужчина, — я тут же прищуриваюсь. — В чём загвоздка? Ты точно в разводе? И не пьёшь не потому, что закодирован?

— Я точно в разводе уже не первый год. И нет, не закодирован, Оливия. Когда я говорил, что мои родители — запойные алкоголики, имел в виду мать и отчима. Кто мой родной отец, понятия не имею, но хочется верить, что у него было чуть меньше вредных привычек.

— Я не хотела тебя обидеть.

— Ты меня не обидела. Мать начала пить с отчимом за компанию, чтобы он не распускал кулаки и был добрее. Он… так нас воспитывал. Когда я вырос, стал воспитывать его в ответ. Но это не самый эффективный способ что-то донести до человека. Впрочем, ты, как психолог-воспитатель, лучше знаешь, как обходиться без крайних мер.

К щекам приливает краска, и я судорожно пытаюсь заставить работать шестерёнки в голове, вращающиеся со скрипом.

— Главное — правильный подход, — завуалировано отвечаю. — Иногда достаточно поговорить, иногда — показать границы.

— И если дети не слушаются, их отправляют в угол?

— Им дают шанс исправиться, — невинно пожимаю плечами. — Кто-то сам понимает, что поступил неправильно, кто-то — только после долгих разъяснительных бесед.

— Любишь свою работу? — с любопытством интересуется мой аноним.

— Определённо. Хотя в студенческие годы я романтизировала её чуть больше. Мне... хотелось сделать этот мир лучше, но в итоге система быстро расставила приоритеты и лишила меня некоторых иллюзий.

Лекс подаётся вперёд, с хлопком открывая бутылку шампанского.

Наши пальцы соприкасаются, когда я забираю бокал, наполненный игристым и покрытый тонкой шипучей пеной. Ток пробегает по венам, но я делаю вид, что не замечаю этого, хотя взгляд сам собой падает на руки анонима — сильные, уверенные, те самые, которыми он управлял мной в постели, когда сжимал мою талию так, будто хотел оставить на ней отпечатки… в память о себе.

— И, кстати, спасибо за цветы, — наклоняюсь, чтобы вдохнуть сладкий аромат. — Они волшебно пахнут и выглядят просто потрясающе.

— Не за что.

— Ты всем даришь цветы на не свидания?

— Нет, только на особенные встречи. Эта была особенной — мои ожидания насчёт тебя тоже вполне оправдались. Правда, я представлял тебя другой, а ты… мелкая. Миниатюрная.

Мои брови резко взлетают вверх. Лекс качает головой и пытается сгладить:

— Это не плохо, конечно. Просто... непривычно.

— О, ясно, — тяну в ответ, делая вид, что меня это не задевает.

— На фото ты казалась иначе.

— Более внушительной?

— Более высокой.

Я закатываю глаза и так и не делаю ни глотка вина, желая оставаться трезвой, как стёклышко, чтобы разобраться в своих ощущениях.

— Это первый минус развизуализации. Будут ещё?

Сплетая пальцы в замок, Лекс упирает локти в колени и покачивается вперёд-назад. Он шумно выдыхает и задумчиво смотрит на меня, взвешивая что-то в голове.

— Это комплимент, Оливия. Возможно, я не всегда умею правильно их выражать. В переписке у меня хотя бы было время на раздумье, а вживую, похоже, выбираю не самые удачные формулировки.

Мне становится немного неловко. Совсем чуть-чуть. На самом деле никому из нас сейчас нелегко. Наше знакомство началось со взрыва, и теперь мы разгребаем последствия, кажется, оба не понимая, к чему это приведёт.

— Это еще не худший комплимент, который я получала. Я как-то была зарегистрирована на сайте знакомств, и там мне писали вещи куда похлеще. Например, что мой рот буквально создан для того, чтобы его чем-нибудь заткнуть, а ноги лучше всего смотрелись бы на мужских плечах.

— Это плохие комплименты? — уголки красивых мужских губ дёргаются в едва уловимой улыбке. — Я бы тоже так сказал.

— Что?..

Пауза не гасит напряжение, а раскачивает его, как лодку перед бурей. Я не пью шампанское, но пузырьки щекочут горло и низ живота, лопаясь горячими вспышками. Лопаясь и оставляя внутри жидкий огонь.

Лекс опускает взгляд на мои ноги, будто случайно. Внутренне собирается, но чертовски плохо управляет собой.

— Что? — переспрашивает он с другой интонацией, склоняя голову набок и протягивая руку, приглашая подойти.

Меня накрывает волной адреналина и пьянящей смесью нетерпения. Пространство между нами сжимается. Чувствуя лёгкое головокружение, я поднимаюсь с кресла и приближаюсь, вставая между широко разведённых ног Лекса.

Пояс моего халата быстро распускается, обнажая тело, под которым нет даже белья. Твёрдые губы касаются участка чуть ниже пупка, а язык чертит зигзаги, оставляя влажные дорожки на коже.

Это приятно... Разумеется… Очень…

Я вздрагиваю и провожу ладонью по колючему затылку.

Когда халат падает на пол, с помощью Лекса я устраиваюсь у него на коленях, ощущая, как горячий, гладкий член задевает бедро, потому что свой халат он тоже успел развязать.

Александр

Несмотря на то, что за последние двое суток я спал в общей сложности часов шесть-семь, пробуждение получается на удивление лёгким.

Окна в спальне завешаны шторами, блокируя дневной свет. В номере тихо. Вторая половина кровати ожидаемо пустует. Я машинально провожу по ней рукой, затем резво встаю.

В котором часу уехала Оливия — сказать сложно. Кажется, было раннее утро, она прощалась и благодарила за вечер, но её слова звучали приглушённо, будто сквозь пелену, распадаясь на обрывки фраз, которые я даже не пытался запомнить.

Зато я запомнил её тепло рядом и то, как напоследок скользнул по ней сонным взглядом, когда она поднималась с постели.

В памяти чётко отпечатались плавные движения бёдер, изгиб спины и выпуклая линия ягодиц, исчезающая под слишком свободным халатом, и сомневаюсь, что в ближайшее время я смогу это забыть.

Последующие события расплываются мутным пятном, оставляя после себя приятное послевкусие от короткой, но насыщенной встречи, которая всё ещё отзывается дрожью в паху.

В целом, развизуализация удалась. Я вообще считаю, что мне повезло среди сотни пустых комментариев в паблике выцепить что-то действительно стоящее. Как и позже — когда задержали посадку, и Оливия могла уйти, но почему-то осталась.

Теперь я не буду искать её в лицах незнакомок, не буду параноить и гадать, тыча пальцем в небо. Я знаю, как она выглядит, знаю, как пахнет и как звучит её голос.

Оливия — красивая девушка с выразительными глазами и губами, узкой талией и полной грудью, которая будит самые грязные фантазии. Сейчас у меня пустая голова, мысли и яйца, и я даже не пытаюсь анализировать, почему после всего, что между нами было, я до сих пор не чувствую полного облегчения.

Чтобы включить грёбанный телефон, мне приходится позвонить на ресепшен и попросить зарядку. Спустя десять минут на экране появляется приветствующий заголовок, и я бегло просматриваю список звонков и сообщений, выцепляя главное.

Гештальт закрыт, я выхожу из игры, потому что взял от этой встречи всё, что хотел — и даже больше. Но кое-где всё же остались пробелы, которые я планирую заполнить с помощью Игоря.

Его контакт у меня всегда под рукой — потому что в нужный момент он решает вопросы быстрее, чем я успеваю их озвучить. Мы работаем вместе уже пятый год, и за этот период у меня не было ни единого повода усомниться в его надёжности.

— Привет, Сань. С возвращением.

— Здоров, — выхожу на балкон, щёлкаю зажигалкой и выпускаю дым. На улице до сих пор свирепствует ветер, гоняя сырой воздух и задувая его под воротник. — Скажи, Гош, насколько сложно найти человека, имея только фото и фейковый аккаунт в мессенджере?

На другом конце провода слышится хруст гравия под ногами.

— Я думал, у тебя сейчас, наоборот, период зачистки и дистанции.

— Это профессиональный интерес. Но я хочу пробить всё, что есть — страницы в соцсетях, фото и краткую биографию.

— Скидывай материалы. Я посмотрю, и как только что-то найду — наберу тебя.

Освежившись в душе, я накидываю мятую рубашку, влезаю в брюки и напоследок оглядываю номер.

Я понятия не имею, что это было, но тема с игрой мне зашла.

Простой расклад — без прошлого и будущего, без имён и обязательств. Я бы ни за что не отстал от Оливии, если бы не добился того, чтобы она в итоге сдалась и приехала. По венам лупил адреналин от неопределённости, анонимности и интереса к девушке, которую я почти не знал, но почему-то хотел сильнее обычного. Это не значит, что я собираюсь практиковать такое на постоянной основе, но разок попробовать стоило.

Я сдаю электронный ключ от номера, и администратор на ресепшене всячески пытается уговорить меня остаться на завтрак, который уже включён в стоимость, но я ссылаюсь на занятость и подъезжающее к гостинице такси.

От центрального входа до стоянки меня разделяет около десятка луж, по которым дождь лупит с такой силой, будто пытается пробить асфальт.

Я перешагиваю через самую большую и поправляю воротник, когда меня окликают:

— Простите, можно вас на минуту?

Официантка, которая вчера обслуживала номер, догоняет меня, прячась под зонтом и прижимая к груди пакет с едой.

— Вам передали с собой, — говорит она, пряча улыбку.

Я опускаю взгляд на её бейджик, читаю имя, потом возвращаюсь к глазам.

— Кто передал?

— Я… Внутри — домашние котлеты и борщ. Как и заказывали. Это ни к чему вас не обязывает. Просто… немного заботы и женского внимания.

Мы обмениваемся ещё парой фраз, после чего я сажусь в такси, даже не сомневаясь, что где-то в пакете припрятан номер официантки Олеси.

Как только автомобиль отъезжает от гостиницы, мой телефон оживает. В последние недели моё терпение трещит по швам, а сейчас, когда я снимаю трубку, — особенно.

— Са-ань, ну, посмотрел я твою Оливию. Хороша, хороша. А где ты её откопал, если не секрет?

— Там, где откопал, уже нет.

— А серьёзно?

Меня бесит интонация, с которой Игорь начинает диалог, как и то, что его голос звучит до непривычности оживлённо. В голову лезут не самые приятные мысли, от которых я быстро отмахиваюсь.

— Мы познакомились в местном паблике, в комментариях. Перешли в личку, общались примерно месяц. Потом встретились. А что?

— Она вообще ничего о себе не рассказывала?

— Зачем в таком случае мне понадобилась твоя помощь, Гош? — интересуюсь и до хруста сжимаю челюсть.

— Ты её трахнул?

Вытянув ноги под сиденье, смотрю в потолок и стараюсь не потерять самообладание. Ходить вокруг да около не прельщает, потому что я чувствую себя полным долбоёбом, пока по крупицам пытаюсь вытащить из Игоря информацию, которой он почему-то не делится. Как будто оставляет на закуску, чтобы эффект был мощнее.

— Ну.

— Ты трахнул девушку, имя которой даже не знал.

— И что? Какая-то конкретика будет? Или ты сам ничего не смог пробить и просто чешешь языком? — раздражённо огрызаюсь.

— Какие у тебя планы на Оливию, Сань? Будешь встречаться с ней ещё или это была разовая акция?

— Оказалось, что она твоя родственница, и ты переживаешь за её честь и достоинство?

— Ответь, пожалуйста. Это важно.

Это… Блядь, сложный вопрос, потому что если с той же Настей можно не отсвечивать месяцами, а потом, как ни в чём не бывало, появиться на горизонте — и она бы слова не сказала, то Оливия из другой категории: требовательных, залюбленных и избалованных девушек. Это видно с первого взгляда — по тому, как она себя ведёт и что говорит. На таких у меня нет времени, особенно сейчас, когда вокруг слишком много лишнего внимания и совсем не тот момент для новых привязок, которых я и без того стараюсь избегать.

— Скорее второе. Разовая акция.

В динамике раздаётся смешок. Игорь не из тех, кто проявляет эмоции без причины, и моя интимная жизнь его никогда не заботила, поэтому такое настроение явно не к добру.

— Слушай сюда, мудачина, — начинает он. — Этой ночью ты поимел Ольгу Дмитриевну Белогорскую. У неё нет активных соцсетей, но на неё есть много другой информации.

В ушах гудит, будто меня хорошенько приложили по затылку. Фамилия знакома… Где-то отдалённо. Но выцепить из памяти, кто такая, не представляется возможным, потому что вместо порядка в голове — белый шум и ни одной внятной мысли.

Ольга, значит.

Оля.

— Она — дочь советника министра юстиции, — откашлявшись, продолжает Гоша. — Там целая династия, Сань. Все с младых лет в системе. А сама Ольга, между прочим, прокурор. И именно она курирует дело… по офшорам и теневым контрактам.

Разговор ведётся завуалированно, но я прекрасно понимаю: документы, которые они поднимают, пересекаются с моими маршрутами и поставками. Я подозревал, что Оливия-Оля никакой не воспитатель, но не думал, что она окажется с таким, сука, бэкграундом. Это перебор.

— Ты уверен?

— Сейчас скину всё, что нарыл. Ты охуеешь. Я и сам охуел. Если с другими ещё можно как-то договориться и по-тихому порешать, то с этой до пизды принципиальной дамой — никак. Вообще никак, Сань.

***

Мы с Игорем пересекаемся в ресторане неподалёку от его дома. Некоторые темы сложно обсуждать по телефону, поэтому личная встреча оказывается как нельзя кстати.

Несмотря на то что я, казалось бы, переварил новость об Оливии, информация, которую просматриваю на планшете, снова расшатывает. Наверное, я до последнего надеялся, что Оливия и Ольга Белогорская не имеют ничего общего, но с фотографии в форме прокурора, снятой в анфас, на меня смотрит слишком знакомое лицо.

Это всё усложняет до состояния, в котором логика рассыпается.

Светлая кожа. Голубые глаза. Пухлые губы. Аккуратный изгиб бровей. Волосы, гладко убранные назад. И две родинки рядом, почти вплотную, с левой стороны.

Я листаю снимки дальше: на трибуне, на вручении награды, во время пресс-конференции — с микрофоном и строгим выражением лица.

Узнавание накрывает с головой — не плавно, а ломом по нервной системе, от которого немеют пальцы и стынет затылок.

— Ну что, она? — спрашивает Игорь, развалившись на диване напротив.

Отстукивая ногой под столом, отвечаю:

— Да.

В том, что Оливия не в курсе, кто я, — у меня пока нет сомнений. Хотя бы потому, что в комментариях зацепил её я — выскочку, которой было почти необходимостью доказать свою правоту и развить дискуссию. Но ни в одном слове, ни тогда, ни позже, не чувствовалось осознанного узнавания. Я специально изучил нашу переписку от корки до корки, чтобы в этом убедиться.

— Охрененная случайность, — присвистывает Гоша. — Но я бы всё равно ей не доверял. Если ты пробил Белогорскую, то и она тебя могла — для подстраховки. Буквально за пятнадцать минут.

— Почему тогда не побрезговала трахаться с таким, как я?

— У каждой прокурорши должен быть хоть один позор в анамнезе. Поздравляю, Сань.

— Спасибо, — цежу сквозь зубы.

Я откидываюсь на спинку дивана, чувствуя, как грудную клетку чуть отпускает. Совсем ненадолго.

Прошло восемь часов с тех пор, как мы попрощались, а я ни на минуту не могу выпустить Оливию из головы. Она — в мыслях, в теле и... в раздражении, которое не уходит, а только копится и мутирует, принимая другие очертания. Вообще не кстати.

Всё, что между нами было, всплывает без запроса. Кожа, запах, влажное тепло, её пальцы на моих плечах, хрип в горле. Теперь каждое из этих воспоминаний переплетается с прокурорской формой с погонами.

— Так, про отца я тебе рассказал, кто он, — откашлявшись, продолжает Игорь. — Но там вся семья — образцово-показательная. Мать — управляет нотариальной конторой. Сестра Ольги, Ирина, сейчас в декрете, но тоже успела поработать в прокуратуре. Муж Ирины — заместитель начальника департамента внутренней безопасности. А сама Ольга пять лет встречалась с… кто бы мог подумать — фитнес-тренером. Правда, потом он открыл сеть клубов, но свадьбы так и не было. Думаю, родители не позволили. Не тот уровень. Без формы, без допуска, без влияния. С гантелями вместо портфеля.

Я перевариваю текст, не притрагиваясь к еде. Разложить по полкам услышанное не представляется возможным — как и сделать вид, что это не касается меня напрямую. Такого разочарования, ярости и в то же время похоти к человеку, который может меня закопать, я, пожалуй, не испытывал давно.

Как и Оливия не психолог-воспитатель, я тоже не водитель — хотя когда-то им работал.

Я вырос в спальном районе, в квартире, где спиртное было основным продуктом питания.

С тринадцати лет раздавал листовки, таскал сумки, грузил мешки и ящики. В школу ходил по инерции и с натягом окончил. Но выживать умел.

К восемнадцати, после окончания училища, начал подрабатывать частным водителем, потом устроился на развоз товара для местной сети ларьков. Там меня заметил местный авторитет — Иван Евгеньевич Богач. У него была полулегальная логистическая схема: сигареты, палёный товар, а позже — и кое-что посерьёзнее.

Я стал его личным водителем. Он мне доверял. Я оказался в нужное время в нужном месте — с холодной головой и закрытым ртом.

Постепенно начал подниматься. Уже не только возил — координировал. Следил за водителями, разбирался с потерями, договаривался там, где нужно было, чтобы отпали вопросы.

Завёл первые свои машины. Оформлял на других — так было безопаснее. Но всё работало на меня. Я решал, где ездить, что грузить, кому платить, с кого спрашивать. Работал на износ, спал по четыре часа, но знал: иначе не вылезти.

После смерти Богача перехватил управление и активы. Большинство тогда побоялись брать на себя ответственность, а я знал, что второго шанса не будет.

Начал развивать бизнес: оформил компанию, пригласил бухгалтера, навёл порядок в отчётности. Благодаря связям и умению договариваться — быстро вышел в белую зону, оставив для особых клиентов серые схемы.

В документах — всё как надо. В жизни — как получается.

Теперь у меня логистическая компания, специализирующейся на «сложных» грузах. Формально — всё чисто. Но есть второй пласт: левый товар, оптимизированные маршруты, двойные накладные и фиктивные отгрузки.

— Что притих, Сань? — голос Гоши тянет меня обратно в реальность. — Сильно впечатлился?

Я моргаю, откладывая планшет.

— Думаю.

— Такая, как она, может быть спасением. Или катализатором. Так что ты или используешь это грамотно — или она тебя просто снесёт. И не специально. Просто по инерции. Несмотря на блат, видно, что Белогорская прёт сама.

Краткие сводки из биографии Оли-Оливии перерастают в нечто вроде досье на идеального бойца системы. Идеального — до зуда под кожей. Поэтому дальнейшую часть информации я пропускаю мимо ушей, барабаня пальцами по столу и проваливаясь в бесконтрольное «хочу». Посмотреть под другим углом, дотронуться, сравнить, получить возможность повторить.

«Извини, я забыла забрать твои цветы», — читаю сообщение Оливии, залпом выпивая воду.

«Я не вышел тебя даже проводить. Так что твоя забывчивость — не самое страшное».

«Принимается. У меня возникли семейные проблемы, поэтому я уехала в пять тридцать».

Перехватывая телефон из руки в руку, смотрю на экран. Оля в сети.

У меня в голове — перегрев. Мысли плавятся, а весь жар скатывается в нижнюю точку управления. Наименее разумную.

«Ты свободна в эту субботу?» — набираю с третьего раза.

Долго гадать, да или нет, не нужно: ответ приходит моментально — и он именно такой, на какой я рассчитывал.

Ольга

— Оль, положить тебе курицу? — суетится мама. — Что-то ты совсем ничего не ешь… Не вкусно?

На семейный ужин я оделась как на свидание, потому что не ожидала, что родители пригласят всех Волошиных, включая Юрия.

На мне короткое платье-рубашка с кожаным поясом на талии. Под ним — чулки и бельё с сеткой и узором, поэтому я нервно ёрзаю на стуле, будто кто-то из присутствующих точно считывает мои мысли. А они явно далеки от курицы, разговоров о погоде и кадровых перестановках... Я жалею, что вообще сюда приехала, когда до встречи с Лексом осталось полтора часа.

— Уверена, курица вкусная, но я не голодна, — улыбаюсь в ответ.

Мать Юрия, поправив очки на переносице, прослеживает взглядом, как я одёргиваю платье. Кажется, я ей не нравлюсь, потому что каждый раз, когда мы смотрим друг на друга, она морщит нос и поджимает губы в тонкую линию, а потом косится на сына, будто проверяет, не ослеп ли он случайно.

У меня была сложная неделя и не менее тяжёлое утро субботы, поэтому мне не до обид.

Я провела этот день на работе, подтягивая долги. Домой вернулась с включённым на восемь вечера внутренним таймером. Собиралась быстро, чётко и с ясной целью — в этот раз зная наверняка, к кому еду, зачем и что меня ждёт. Это... сводило с ума. Пускало по венам эйфорию и лёгкую дрожь, от которой приятно тянуло живот.

— Олечку у нас готовят на повышение, — доносится сквозь гул беседы хвастливый голос папы, обращённый к Волошиным. — Хоть кто-то в этой семье горит работой. Ира, вон, третьего скорее родит, чем вернётся в прокуратуру…

Сестра не обижается, нянча на руках Захарку. На удивление, она даже не пыталась всучить мне ребёнка. Ни разу за этот вечер. Скорее всего, потому что заметила: я здесь лишь телом, а головой — давно в другом месте.

Когда мама и Ира идут на кухню за десертом, я следую за ними — тихо сообщить, что мне уже пора. Как назло, следом увязывается Юрий. После нашего неудачного свидания он несколько раз писал и дважды присылал цветы. Но, уловив моё настроение, со временем отступил. Теперь, похоже, родители решили взяться за нас лично — раз уж мы сами не можем определиться, сблизиться и перейти к следующему этапу.

— Оленька, у меня есть идея, — воодушевлённо говорит папин коллега. — Как насчёт поехать вдвоём куда-нибудь развлечься? М-м?

Юрий усмехается, упираясь ладонями в кухонный остров, будто предложил мне спасение — не меньше. Он просто не догадывается, что моя отстранённость и нежелание общаться с гостями и родственниками никак не связаны со скукой.

— К сожалению, не получится, — мотаю головой, открывая ящик и доставая оттуда приборы для фирменного тирамису. — У меня уже есть планы.

Я слышу, как мама громко прочищает горло, делая вид, что занята поисками в холодильнике. Но ничто и никто — не заставит меня свернуть с намеченного маршрута. Даже её неодобрение.

— Ладно. Ничего страшного…

Я смотрю на Волошина и вежливо киваю, сдерживая желание сказать прямо, что отсчитываю минуты до встречи с другим мужчиной. С тем, к кому еду не из вежливости, а потому что тянет — до ломоты в бёдрах. Со мной такое впервые, потому что целую неделю я витала в своих фантазиях. Папа ошибся: я не всегда горю работой — иногда выезжаю чисто на профессионализме.

— Надо было мне заранее обозначить, что я захочу провести с тобой время, — продолжает Юрий, озадачено почесав макушку. — Может, тогда я подкинул бы тебя до города? Насколько я понял, ты без машины?

— Я без машины, но это ничего не меняет, — заявляю об отказе гораздо твёрже.

Попрощавшись со всеми гостями, я выхожу в прихожую — и чувствую, как голоса за столом стихают, а мать Юры облегчённо выдыхает.

Придерживаясь за стену и обувая лаковые туфли, я бросаю на себя беглый взгляд в зеркало — и замечаю сестру.

— Это уже второе свидание с ним? — попадает в цель своим вопросом.

— Об этом не обязательно трубить на весь дом.

— Даже не собиралась, — фыркает Ира. — Нехило тебя накрыло, Оль. Ты выглядишь так, будто готова убежать к нему босиком. Я даже немного завидую...

Не вникая в подробности и чмокнув сестру в щёку, я вылетаю на крыльцо, запахивая на ходу куртку.

Брак Иры с Григорием был инициирован родителями. Отец прав — у неё никогда не было тяги ни к учёбе, ни к работе, поэтому за отношения с перспективным парнем она ухватилась обеими руками и ногами. Хорошо, что с Гришей они совпали: он не против жены-домохозяйки, а она — с радостью готова рожать ему наследников. И побольше.

Я забираюсь в такси, поправляя растрёпанные ветром волосы. Гостиница, где мы встретимся с Лексом, — та же. Я выбирала её наугад, из тех, что не на слуху. Главный критерий — чтобы вероятность пересечься с кем-то из знакомых стремилась к нулю.

Дорога пролетает быстро, и мой внутренний таймер тикает всё громче. Не как будильник. Как бомба замедленного действия.

Расплатившись с водителем, я поднимаюсь по ступеням — с громко колотящимся сердцем, которое не перекрывает даже цокот каблуков.

Я уже проходила всё это. Просторный холл с тёплым светом, мраморным полом и глянцевыми стенами. Вытянутые скульптуры из тёмного металла — у колонн, и высокие фикусы в чёрных кашпо — у окон.

Когда мой взгляд цепляется за Лекса, облокотившегося на стойку, в грудную клетку будто заряжают мячом — неожиданно-точно, до сбитого дыхания.

Не зная, куда себя деть, я замираю в проходе, пропуская мимо постояльцев с ключами и чемоданами.

Сегодня мой аноним вовремя, но в его движениях слишком много спешки. Он без костюма — в белой футболке, натянутой на бицепсах, и тёмных джинсах, плотно сидящих на бёдрах. И как раз в тот момент, когда я прохожусь взглядом по светлому коротко стриженному затылку, он оборачивается и смотрит на меня через плечо.

Нам хватает беглого зрительного контакта, чтобы без слов распределить роли и понять, как поступить дальше.

Несмотря на то, что внутри бушует вихрь, я выпрямляюсь и спокойно прохожу по холлу к лифту, ощущая острое жжение между лопаток — и ниже.

Поднявшись на второй этаж, сворачиваю влево и иду вдоль длинного коридора, вглядываясь в цифры на дверях. Двести десятый — в самом конце. Это наш…

Волнение вынимает из меня терпение, дыхание и мысли — оставляя только предвкушение, щекочущее где-то под рёбрами. Ещё и потому, что уверенные шаги за моей спиной приближаются, а я не могу сделать ни шага быстрее.

Лекс догоняет. Металл его часов холодит кожу, ладонь мягко накрывает мою и решительно ведёт вперёд.

***

Планировка этого номера слишком хорошо сохранилась в памяти, чтобы безошибочно определить: мои лопатки врезаются в шкаф по левую сторону, а не во что-то другое.

Мы не используем ключ, поэтому входная дверь захлопывается, отрезая голоса и свет, и погружая нас во мрак. В тишине, в которой мы остаёмся, слышится только глухой стук наших тел и дыхание, ставшее резким, как выстрел.

— Привет, — здоровается Лекс.

Я чувствую, как его бедро вклинивается между моих ног сильнее, чем, возможно, планировалось, потому что он уже твёрдый — и это невозможно не заметить. Как и то, что я слишком долго этого ждала — и теперь мне почти физически больно.

— Привет, — отвечаю с придыханием.

Его ладони — жадные, требовательные — в моих волосах, на талии, на спине. Я тянусь навстречу, обвиваю руками крепкую шею Лекса и медленно прогуливаясь губами от одного уголка его рта до другого, пока язык не касается моего.

Прошла целая неделя после нашего последнего не свидания, а я до сих пор помню всё... Всё до мелочей. В этот раз мы совпадаем как пазлы — уже точно зная, чего ждать и хотеть друг от друга.

Мне нравится этот мужчина. Нравится его уверенность, вкус, запах и та инициативность, которой он так хвалился в переписке. Инициативность, легко переходящая во власть. Но при этом — не вызывающая желания бунтовать, скорее наоборот — подчиняться.

Когда я закидываю ногу ему на талию, прижимаясь плотнее, Лекс сдавленно выдыхает мне в губы и сжимает мои ягодицы так, будто собирается трахнуть меня сквозь ткань брюк.

Моё тело откликается сразу — пульсацией, жаром, острой потребностью кончить даже без проникновения. Как угодно.

И в этот момент раздаётся громкий, абсолютно разрушительный стук в дверь.

Я нехотя проскальзываю под рукой Лекса, поправляя помятую ткань платья. На пороге — официантка с сервировочной тележкой, на которой стоят розы, ведёрко со льдом, шампанское и тарелки, накрытые металлическими крышками.

Мой аноним вежливо что-то говорит, разминая ладонью шею, а я устремляюсь в ванную — привести себя в порядок и, для начала, просто вымыть руки.

Глаза режет от яркого света, и я на секунду жмурюсь, потому что меня вытащили из слишком приятной, тёплой темноты.

Судя по отражению в зеркале, встречи с Лексом идут мне на пользу. Я не предполагаю, сколько времени они будут длиться, но сейчас — это лучшее, что со мной происходит. Взрослые, адекватные встречи. Со взрослым, качественным сексом. Без гарантий, без планов и без нужды раскладывать всё по полкам.

Я до сих пор не знаю имени своего анонима. Я знаю о нём много и в то же время — очень мало. Но этого достаточно, чтобы оставаться включённой, но не втянутой по уши.

Наши переписки за эту неделю были не слишком длительными, потому что я была загружена работой. Тем не менее, за этот период мы, как осознанные люди, успели обсудить, что было бы неплохо сдать анализы. Да…

Я видела справку Лекса, где имя было заклеено стикером. Он видел мою. Мы чистые — и я понятия не имею, означает ли это, что у нас будет секс без барьера или какой-либо другой. Но от одной только мысли меня пронзает дрожь — как перед прыжком с обрыва.

Промокнув лицо полотенцем, я выхожу из ванной. Персонала уже нет, дверь закрыта, а Лекс ловким движением откупоривает бутылку шампанского, стоя посреди гостиной и поднимая взгляд на стук каблуков.

Этот зрительный контакт срабатывает как щелчок по оголённым нервам. Как приглашение и вызов одновременно.

Взяв у него бокал, я сажусь в уже знакомое кресло и, утопая в его мягкости, ловлю флэшбэки. Близость тел, густая зелень глаз напротив. Несмотря на то, что я была сверху, не могу сказать, что полностью вела процесс — это было обоюдно. Меня распирало от плотной, цельной наполненности — и от того, как на скулах Лекса заходили желваки в момент, когда наш оргазм совпал.

— Ты опять не пьёшь? — кивком указываю на бутылку.

— С тобой — не хочется.

Первый глоток обжигает горло. Второй — уже обволакивает. Я закидываю ногу на ногу, и в голове легко гудит.

Лекс садится ближе, на минимальном расстоянии, устраивая руки на подлокотниках. В его глазах — уже знакомый огонь, которым можно заразиться, и теперь всё зависит от того, насколько у нас хватит выдержки, чтобы не сорваться с первых минут. Потому что воздух уже насыщен этим огнём — он трещит, разлетается на искры и колет кожу.

— Я подумала, алкоголь для тебя как триггер — из-за родителей.

— У меня нет триггеров, Оливия. Я могу выпить в компании друзей, но сейчас предпочитаю себя контролировать.

— Что нужно сделать, чтобы ты перестал?

— Сыграешь со мной в игру?

— Какую?

— «Правда или действие». Если ты не в курсе — есть ряд правил...

Я обхватываю бокал двумя ладонями, грея игристое вино и чувствуя, как прохлада стекла контрастирует с тем, что происходит у меня внутри.

— Я в курсе, — согласно киваю. — Давай попробуем.

Первые вопросы получаются довольно невинными. Об оценках в школе, образовании, недостатках, вкусовых предпочтениях в литературе. Мы раскачиваемся, медленно поднимая ставки.

— Ты развёлся со своей женой из-за измен? — спонтанно выпаливаю.

Лекс удивлённо вскидывает брови, перемещая бокал из руки в руку. Мы условились, что если кто-то из нас не захочет выполнять ни правду, ни действие — залпом выпивает порцию шампанского. Я хочу, чтобы он выпил, и не уверена, что готова к прямому ответу. Этот вопрос слишком личный. На грани дозволенного.

Поставив ноги шире, Лекс расслабленно откидывается, вжимаясь затылком о спинку кресла, и наблюдает за мной из-под полуприкрытых ресниц. Пауза ощущается волнительно. Больше всего на свете мне не хочется привязок к прошлым отношениям. О своих я забываю, когда переступаю порог этого номера. И эгоистично хочу, чтобы Лекс забывал тоже. Что бы там ни было.

— Если ты думаешь, что я трахаю всё, что движется — и не только, — то это не так, — отвечает Лекс, тщательно подбирая слова. — Если я выбираю быть с одной женщиной, то не ищу запасных вариантов или разнообразия. Это… что-то вроде принципа. Поэтому нет, не из-за измен. Развод был единственным вариантом — по-честному выйти из того, что давно перестало работать.

— Конкретной причины не было?

— Там было много всего намешано, Оливия: вина, равнодушие, усталость и годами не высказанные обиды после неудачной беременности. Сейчас моя бывшая вроде как счастлива, поэтому я понимаю, что тогда мы всё сделали правильно.

Я киваю, но не сразу. Голос звучит спокойно и почти холодно, а ещё — очень зрело. По крайней мере, на лице Лекса не дёргается ни один мускул.

— Теперь моя очередь. Правда или действие? — бросает мяч на моё поле.

— Правда.

За время игры я ни разу не выбрала действие. Не потому, что боюсь, а потому что разговаривать с Лексом мне нравится почти так же, как и всё остальное.

— Расскажи, что самое грязное ты когда-либо делала в постели?

Лекс потирает пальцем бровь, не отводя от меня взгляда, и к моим щекам настойчиво подбирается краска. Он не моргает, смотрит сосредоточено и внимательно, но в его глазах появляются смешинки — несмотря на выверенность жестов, слов и мимики.

— Это сложный вопрос, потому что, по правде говоря, я не могу вспомнить ничего такого.

— Вообще?

— Секс с незнакомцем из сети считается?

— Не думаю.

— У меня был всего один мужчина до тебя, — произношу, выпуская скопившийся в лёгких воздух. — Один, с которым всё было более чем скучно и целомудренно. Настолько, что рассказать, кроме как про быстрый интим на кровати у его родителей, — просто нечего.

— Родители тогда были в доме?

— Что? Нет, — заливисто смеюсь. — Мне нечем тебя удивить, Лекс. А у тебя… как с грязью?

Ритмично отстукивая каблуком по полу, я замечаю на красивых, чувственных губах тень улыбки — и от этого стесняюсь сильнее. Сильнее, чем когда-либо. Сильнее, несмотря на то, что это только начало игры, и дальше мы пройдёмся по более скользким темам. Могу допустить, что у моего анонима была разнообразная сексуальная жизнь. Связывания, групповушки… возможно, и что-то погрубее.

— Это был мой вопрос тебе, а я выбираю действие, — качает головой Лекс.

— Ладно… — обвожу пальцем по краю бокала, готовясь к новому раунду и судорожно перебирая в голове возможные варианты.

— Можешь не щадить.

***

Первое время мне удаётся балансировать на грани откровенности и приличия. Действия, которые я прошу выполнить Лекса, — почти невинные. Почти — потому что есть и такие, которыми я намеренно загоняю его в тупик, чтобы он сдался и залпом выпил шампанское.

Благодаря этому мне удаётся заставить его немного ослабить контроль, а заодно — узнать, что мой холостой водитель-аноним профессионально занимался боксом, был троечником, умеет готовить и зарабатывает столько, что отказывается называть даже среднестатистическую сумму. Это неважно, но любопытно... А ещё он так и не смог вспомнить точное количество девушек, которые были у него после развода — из чего я делаю вывод, что их было много.

Этим вечером я быстро пьянею, много болтаю и от души смеюсь. Не потому, что у меня голова идёт кругом, а потому что мне правда, чёрт возьми, легко и весело с мужчиной, рядом с которым я не боюсь быть другой. Живой и смелой. Вся моя серьёзность остается за пределами этой гостиницы — но не здесь.

Я не строю иллюзий — ни про нас, ни про него. Почти чудо, что два случайных человека познакомились в сети и совпали в желаниях с редкой точностью.

Так или иначе, внутри меня всё равно происходит сбой. Мягкий, приятный сбой, от которого совсем не хочется избавляться.

— У тебя сегодня хорошее настроение, — замечает Лекс, возвращаясь после двухминутного перерыва с балкона, скрещивая руки на груди и ненадолго замирая в дверном проёме.

Его взгляд хаотично блуждает по моим губам, шее и ногам. Уже не такой собранный — с прицельного он сместился на расфокусированный. Но именно таким он нравится мне больше всего.

— Так и есть.

— Особенный повод?

— Я сбежала к тебе со скучного семейного ужина. Там меня собирались сватать за папиного коллегу. Великолепную кандидатуру — с машиной, квартирой и мамой, которая подбирает ему рубашки, — я достаю лёд из холодильника и оборачиваюсь через плечо. — Ты бы расстроился, если бы я не приехала?

— Я бы не расстроился. Я бы сделал всё, чтобы ты передумала. Потому что эта неделя и без того была очень длинной.

— Ты бы похитил меня?

— Разумеется.

К своим местам мы возвращаемся почти синхронно. Усаживаясь, я слегка задеваю Лекса, который вольно устроился, раскинувшись в кресле. Его колени расставлены под широким углом, и прикосновение друг к другу кажется почти намеренным.

Наша игра не закончилась, поэтому я выбираю правду — и кажется, температура в помещении поднимается на пару градусов, будто кто-то подкрутил термостат вместе с напряжением между нами.

— Сколько раз, пока мы не виделись, ты представляла, как я тебя трогаю? — спрашивает Лекс, отодвигая в сторону журнальный столик вместе с бокалами и вином.

— Несколько.

Пауза мощно бьёт по нервам.

— Много, — корректирую свой ответ.

Я медленно выдыхаю, ёрзая в кресле, которое кажется чересчур горячим, словно обивка впитала жар моих мыслей.

— Конкретнее.

— Почти каждый вечер. Последнюю неделю — каждый вечер. Больше, чем следовало.

Лекс подаётся вперёд, упираясь локтями в колени.

— Действие, — делает очередной ход.

Я знаю, что он ждёт от меня большего, чем я готова озвучить, но мне пока непривычно открыть рот и попросить. В отношениях с бывшим это было не принято все пять лет. Я замалчивала всё, что меня не устраивало. Я не знала, что можно просто взять, попросить — и получить. Не нарвавшись при этом на непонимание. С анонимом можно экспериментировать, потому что наши не свидания ни к чему не обязывают.

— Сними какую-то часть одежды, — спонтанно придумываю. И тут же усложняю: — Без помощи рук.

Приготовившись услышать отказ или увидеть комичную сцену, я никак не ожидаю, что Лекс ловко выкрутится:

— Я правильно понял, что можно снять с тебя?

— Не-ет! — смеюсь, запрокинув голову.

— Ты не уточнила, чью часть одежды, — резонно замечает.

— Это предполагалось само собой.

— Вряд ли.

Я вжимаюсь в сиденье, когда мой аноним присаживается у моих ног, положив ладони на бёдра. По ощущениям — яркая краска заливает не только лицо, но и уши, и шею, и зону декольте. Мне кажется, я пылаю целиком — изнутри и снаружи.

Лекс скользит руками вверх, собирая моё платье у самой талии. Логично, что рано или поздно я всё равно осталась бы без белья, но не думала, что сдамся так скоро.

Трусики из чёрной сетки, украшенные тонким кружевом, выглядят скорее как намёк, чем как защита, и они почти ничего не скрывают. Абсолютно, блин, ничего.

— Кожаный пояс снять гораздо легче, Лекс, — сипло подсказываю. — Нужно всего лишь потянуть за шнурок.

Я вижу в зелёных глазах решимость. Тихую, спокойную решимость — от которой по коже пробегает ток. Похоже, у моего анонима есть намерение дожать меня любыми путями, и что бы я ни сказала, это уже ничего не изменит.

— В следующий раз чётче озвучивай правила, Оливка, — качает он головой.

Мужские пальцы впиваются в мои бёдра — не больно, но достаточно крепко, чтобы я перестала дышать ровно.

— Без рук, — тихо направляю. — Я просила без рук.

— Я помню.

— Положи их на подлокотники.

Лекс молча подчиняется, убирает руки и раскладывает их по подлокотникам, не отрывая от меня взгляда. Я опускаю свои ладони сверху, и понимаю, что его расслабленность обманчива — под ней прячется искрящий заряд.

Я смотрю на свой бокал с неровным следом от губной помады, демонстративно отодвинутый в сторону, чтобы не пересекаться с Лексом глазами. Этим действием я будто передаю ему разрешение — на шаг, на выбор. Отказываясь быть ответственной за последствия.

Мой аноним наклоняется, задевая носом низ живота. Его щетина цепляется за кожу, оставляя жгучие, горячие следы. Он не торопится. Проводит губами по линии платья, оставляет невесомый укус на боку и замирает там, где ткань собирается гармошкой у моей талии. А потом… зубами хватается за одну из тонких верёвочек трусиков.

Я чувствую, как он вдыхает меня, а ещё — что я дрожу, как испуганный заяц, глубже вжимаясь в кресло. Оно кажется подо мной податливым. Почти вязким. Обшивка под ягодицами увлажнена, и это только усиливает ощущение собственной обнажённости.

Мурашки пробегают вдоль позвоночника, расползаясь по плечам и груди. В животе всё сжимается в один тугой, трепещущий узел, откликающийся на происходящее пульсацией.

Лекс даёт понять, что мне стоит помочь, поэтому я чуть приподнимаюсь, и он медленно, но с какой-то хищной концентрацией стягивает с меня трусики. Без лишних слов, звуков и рук. Есть только его рот, его пылкость и его жар — раскалённый, как у живого угля.

Когда ткань соскальзывает с лодыжек, я крепко сжимаю колени — пытаясь минимально удержать границы. Чтобы не потерять себя в нём окончательно...

Справившись с заданием на ура, мой аноним убирает руки с подлокотников, проводит ими по моим голым бёдрам и продолжает сидеть у моих ног, выворачивая наизнанку душу одним только взглядом.

— Выбери действие. Хоть раз, — просит с заминкой.

Я обхватываю его колючие щёки. Судя по всему, Лекс редко бреется, позволяя себе роскошь быть чуть диким. Таких волосатых мужчин мне ещё не доводилось встречать, и этот контраст между тем, к чему я привыкла, и тем, к чему только привыкаю — заводит пугающе сильно.

— Действие, — беззвучно повторяю.

Это срабатывает как спусковой крючок — и весь фокус сужается до одной-единственной цели.

— Раздвинь ноги, Оливка.

Я закрываю глаза, чувствуя дыхание на внутренней стороне бедра. Ещё я чувствую, как он приближается, и это подготавливает меня к тому, к чему невозможно подготовиться!

Тело вибрирует, когда тёплый язык касается меня неожиданно нежно и легко. Как проверка или пробный жест.

Я замираю — и только тогда он углубляется точными движениями. Чертовски выверенными движениями, прогуливаясь ртом сверху вниз...

Пот струится по спине крупными каплями. Достаточно того, что щетина обжигает меня по краям, резонируя с влажностью и скольжением между половых губ, — и внутри всё взрывается, будто кто-то нажал на кнопку запуска ядерной реакции. Я кончаю так резко, что не успеваю ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Мои бёдра подкидывает, в ушах раздаётся гул, который провоцируют стоны. Стоны, не похожие на мои — но точно принадлежащие мне.

Я не знаю, сколько оргазмов мой аноним подарил своим прошлым женщинам, но мне хочется верить, что мой — тот, который ему хотелось увидеть больше всего на свете.

Открыв глаза, я смотрю на Лекса сквозь пелену.

Слышится вжик молнии, цокот пряжки ремня. Он приспускает боксёры и тянет меня за талию, сдвигая на самый край липкого кресла. Наполненность, давление и горячая твёрдость — именно то, что нужно после сотрясающей разрядки, чтобы пустить по венам новую вспышку удовольствия.

Мои пальцы царапают светлый затылок, мужские ладони вдавливаются в мою кожу. Наш поцелуй получается не слишком деликатным и скромным — как и всё остальное, что происходит потом.

Толчки — торопливые, жесткие, глубокие. Вкус моей смазки во рту, удар зубами, ножки кресла, ходящие ходуном — всё это в совокупности заставляет меня распадаться на части, словно тело не выдерживает накала между наслаждением и перезагрузкой.

Если мне казалось, что позорно быстро кончила я, то Лекс тоже не слишком отстаёт. Его потемневший взгляд цепляется за мой, движения теряют ритм. Он выходит в последний момент, с коротким сдавленным выдохом, сжимает член в кулаке — и обильно покрывает тёплыми, густыми каплями мой живот.

***

Меня будит тихая вибрация телефона, но сил, чтобы открыть глаза и разобраться, чей это звонок, попросту нет. Я не помню, в котором часу мы уснули, но по ощущениям — совсем недавно.

Лекс тянет руку через меня, согревая дыханием висок, из-за чего по предплечьям рассыпаются мурашки. Он снимает трубку почти сразу, поэтому я отчётливо слышу мужской голос в динамике, полный возмущения:

— Сань, скажи, пожалуйста, ты охуел?

Лёжа неподвижно, отвернувшись к зашторенному окну, я цепенею. Мне не нужно поворачиваться, чтобы понять — я только что случайно услышала имя своего анонима. Хотя не хотела. Не просила.

Он — Саня. Саша. Александр.

Человек, с которым я переспала бесчисленное количество раз — и даже не знала, как его зовут.

Голова медленно проясняется, будто кто-то сорвал с неё вуаль. Имя развенчивает магию. Стирает ту невидимую грань, за которой было легче — не вникать, не строить догадки, не цепляться.

Не могу сказать, что я ни разу не представляла, кто такой Лекс в обычной жизни. Но раньше мне почему-то казалось, что этот псевдоним — перевод с латыни, означающий «закон». Мне не приходило на ум, что это может быть просто сокращение. От Алексея или Александра. От самого обычного, самого земного имени.

— Я же сказал, что приеду ближе к обеду, — сонно отвечает... Саша, вставая с кровати.

— А сейчас что?

После секундной заминки слышится резкий выдох:

— Сука-а... Я скоро буду, Паш. Попроси клиента задержаться.

Как только закрывается дверь, ведущая в ванную комнату, я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок.

Тело тяжёлое и разнеженное, уставшее от удовольствия. В голове — ни единой связной мысли, только плотно засевшие воспоминания последних суток, и каждое из них надёжно запечаталось в памяти.

Я без одежды. Полностью голая. Постель до сих пор хранит запах секса, пота и тепла. Я бы лежала так вечно, если бы не отчётливый стук в дверь номера.

Приходится нехотя откинуть одеяло и закутаться в халат. Остальная часть одежды, как всегда, разбросана где попало. Мы не слишком задумываемся о порядке, когда всё внимание сосредоточено друг на друге.

Сначала мне кажется, что нам принесли завтрак, включённый в счёт, но когда я вижу на пороге официантку с контейнерами еды, понимаю: здесь что-то другое. Что-то сугубо личное.

— Не могли бы вы позвать… своего мужчину? — негромко мямлит она, меча взглядом то на меня, то в пол.

Девушка совсем молоденькая — лет двадцать. Волосы собраны в хвост, кукольные черты лица. На щеках лёгкий румянец, будто она смущена своей ролью здесь, но не настолько, чтобы испугаться увольнения и уйти.

— Нет, не могла бы. Он в душе.

— У меня заканчивается смена, и я хотела бы кое-что передать. Скажите, пожалуйста, что это от Олеси.

Не успеваю я как следует сориентироваться, как все контейнеры, которые принесла официантка, оказываются у меня в руках.

Я возвращаюсь в номер, и в тот же момент в гостиной появляется Лекс — в одном полотенце, обмотанном вокруг бёдер. Мы смотрим друг другу в глаза, и от вида его полуобнажённого тела на мгновение перехватывает дыхание.

Я стараюсь переключиться на что-то более отстранённое, чтобы перебороть странное чувство уязвимости рядом с ним.

В этом мужчине нет ничего утончённого или рафинированного. Всё в нём — грубое, простое. Почти первобытное. Во внешности, в манерах. Но это почему-то не отталкивает, а, наоборот, притягивает сильнее, хотя мне всегда казалось, что такие — точно не в моём вкусе.

Несмотря на это — и на знание, которое крутится в голове, — я решаю, что ни за что не признаюсь в том, что знаю имя. Мне хочется как можно дольше сохранить наши отношения на том уровне, где действуют только заранее установленные правила.

— К тебе приходила Олеся, — сообщаю, ставя контейнеры на стол. — Посчитала, что, видимо, тебе срочно нужно что-то, кроме секса и кофе.

Я перевожу разговор в шутку и не устраиваю истерику, потому что не считаю, что нахожусь в том положении, чтобы это делать. Но, честно говоря — меня царапает такая навязчивость.

— Она передавала еду и в прошлый раз, — признаётся Лекс, проводя рукой по влажному ёжику волос и распыляя капли вокруг себя. — Я не сказал тебе, но принял еду, чтобы её не обидеть.

— Кажется, ты нравишься Олесе. Было вкусно?

Затянув потуже халат, я отворачиваюсь к холодильнику, игнорируя упорную поступь шагов, медленно приближающихся ко мне. Пространство резко сужается, не оставляя вариантов для манёвров.

— Я могу поставить её на место, хотя не привык грубить людям. Особенно — девушкам.

— Не надо. Я тебя об этом не просила.

Лекс близко, поэтому меня накрывает внезапная слабость — в голосе и коленях. Схватив бутылку холодной воды, я чересчур громко хлопаю дверцей и пытаюсь открыть крышку. Пыхчу часто, как паровоз.

— Мы можем сменить гостиницу и в следующий раз увидеться в другом месте, если ты не против продолжить. Мне бы этого хотелось — видеть тебя регулярно, — говорит Саша. — Мы могли бы поехать ко мне… если ты не боишься встречаться со мной вне нейтральной территории.

Мне приходится повернуться и прижаться к столу, когда Лекс оказывается вплотную. А ещё — поднять голову и посмотреть ему в глаза, которые при дневном свете кажутся особенно насыщенными. И это — ещё одно открытие этого утра. Потому что прошлое я пропустила — из-за экстренного звонка от сестры, которой срочно нужно было ехать с ребёнком в больницу.

Имя Саша ему идёт... Среди всех Александров, которых я знала, именно ему оно подходит почти безупречно.

Разместив руки по обе стороны от моих бёдер, он наклоняется и мажет губами по моей щеке и скуле. Я закатываю глаза под закрытыми веками, услышав его пожелания. Я услышала больше, чем хотела — и это меня более чем устраивает. Но с ответом пока не тороплюсь, потому что Саша накрывает мои губы своими и медленно, тягуче целует.

Этот поцелуй не похож на предыдущие — в нём нет спешки, несмотря на то, что я знаю: на самом деле он сильно торопится. Его губы — твёрдые, горячие, немного влажные. Они двигаются с осторожной уверенностью. Саша оттягивает мою нижнюю губу, я царапаю его грудь, и он тут же смягчает прикосновение языком.

Руки остаются на месте — он не жмёт и не давит, но я чувствую, как от этого поцелуя просыпается всё. Каждая нервная клетка под кожей. А в животе — разлетаются искры где-то под пупком.

— Мне нужно ехать, — произносит Лекс, открывая глаза и выравнивая дыхание. — Но когда я тебе напишу, хочу, чтобы к тому времени ты хорошо обдумала моё предложение.

— Договорились.

Он собирается за минуту — как метеор. Натягивает джинсы, футболку. Забирает телефон и куртку. Целует меня в коридоре ещё раз — с напором, быстрым темпом и жадностью. И даже когда я остаюсь в номере одна, моё тело продолжают мучить фантомные касания на талии и бёдрах.

Это утро получается поздним и бодрым. И очень, очень многообещающим.

Я подхожу к окну, наблюдая, как Лекс выходит из отеля, ускоряется и садится в такси. Машина отъезжает от ворот и скрывается за ближайшим поворотом, а я прикрываю глаза, восстанавливаю пульс и ловлю себя на мысли, что безумно рада знакомству с этим мужчиной по имени Александр.

***

Прежде чем я берусь за дверную ручку, она открывается сама — из кабинета начальника отдела выходит Иван Степурин.

Он давно и, вроде бы, счастливо женат, но это не мешает ему крутить интрижки на работе и бросать сальные взгляды на коллег. Один из таких взглядов достаётся и мне, и я мгновенно жалею, что в честь настоящего весеннего тепла, наконец пришедшего в город, надела юбку, лёгкую рубашку и изящные лодочки.

У нас не сложились отношения практически с самого начала, а именно — после корпоратива, где Иван настойчиво звал меня, вчерашнюю студентку, на медленный танец.

Сначала я вежливо отказалась, сославшись на усталость, потом — уже жёстче, когда он не унимался. В итоге между нами вспыхнула короткая перепалка. Он бросил, что я вообще чего-то стою только благодаря папе, а не своим мозгам. На что я парировала, что, даже если мне кто-то помог начать, дальше я иду сама — в отличие от тех, кто всю жизнь ищет, к кому бы примкнуть.

— Ольга, прекрасно выглядите, — улыбается Степурин, распахивая передо мной дверь и изображая нечто вроде комичного реверанса.

— Спасибо, Ваня. Как приятно, что вы наконец научились открывать не только рот.

Не дожидаясь ответа и стуча каблуками, я захожу в кабинет Григория Леонидовича, который в этот момент разговаривает по телефону.

Это даёт мне возможность занять место, поправить юбку и волосы и набрать в лёгкие побольше воздуха, готовясь предоставить краткий отчёт по проделанной работе.

— Доброе утро, — здоровается начальник, раздражённо бросает телефон на стол и утыкается взглядом в монитор. — В двух словах, Оль. У меня много дел. Как продвигаетесь?

Я раскладываю перед собой папки и выразительно начинаю:

— По трём направлениям. Первое — эпизод по НДС. Материалы собраны, согласование на обыск будет готово завтра. Второе — злоупотребление при распределении подрядов. Документы отправлены на экспертизу, ждём подтверждение оценочной стоимости работ. Там возможна взятка — прорабатываем отдельно.

Григорий Леонидович кивает, не перебивая, но, похоже, слушает без особого внимания. Во всяком случае со стороны создаётся впечатление, будто я разговариваю сама с собой.

— По третьему делу пока предварительная стадия. Фиктивные операции, обнал. Среди контрагентов — логистическая компания «Форстрек» с подозрительной активностью: средства выводятся через цепочку технических юрлиц, объёмы перевозок в отчётности не совпадают с фактическими, документы оформлены через одного и того же юриста, который уже фигурирует в других эпизодах.

— Что по юристу?

— Пока проверяем. По нему отправлен запрос. Если он числится как внешний консультант — интереснее, может быть звеном координации.

— «Форстрек» давно на рынке?

— Да, не новая фирма. На рынке пять лет, есть офис, склады, техника, штат. В целом — легальный бизнес, но по части контрактов — подозрительные движения денег. Проходят транзитом и уходят дальше

Начальник откидывается на спинку кресла и устало трёт переносицу.

— Поставьте на наблюдение. Без шума.

— Уже. Следователь Калинин этим занимается. Я держу под контролем.

Когда мне кажется, что я выложила максимум информации, при этом не перегрузив Григория Леонидовича, начинаю собирать материалы в папки, которые никто даже не глянул.

— Оль, а почему ты не говоришь, что в деле Пархоменко у вас сбили ключевое доказательство?

Я как раз встаю с места, услышав замечание. Откуда растут ноги — мне понятно, потому что только Иван тщательно следит за моими делами и ищет малейшую возможность, за что бы придолбаться.

— Оно не критичное, — неловко пожимаю плечами. — Всё под контролем, не волнуйтесь.

— Ольга, это не «не критичное», а процессуально важное. Ты умная, я знаю. Но хватит пытаться решать за всех, что говорить, а что нет. Если в деле что-то посыпалось — я должен знать первым. Договорились?

Я киваю, чувствуя, как щёки наливаются теплом — не столько от стыда, сколько от этой чёткой, почти отеческой нотации. Григорий Леонидович не кричит и не унижает, но при этом попадает в самое больное место. И я вдруг снова ощущаю себя молодой, зелёной сотрудницей. Вчерашней студенткой без опыта.

До окончания рабочего дня я только и думаю о том, как сильно мне хочется, чтобы Иван нашёл себе конкурента посерьёзнее, чем я — и, наконец, отстал. Желательно, чтобы это был мужчина. Потому что с мужчинами он ведёт себя сдержаннее — там не сработают его дежурные улыбки и пассивная агрессия. За это можно получить последствия. И далеко не словесные.

Когда я выхожу на парковку, мысленно молюсь не встретиться с ним — и удержаться, чтобы не дать ответ публично, если все-таки увижу.

В этот раз мне везёт: я без проблем и почти без пробок доезжаю домой, восстанавливая нервное состояние с помощью музыки и переключения внимания на что-то более приятное. В последнее время мой фокус — это Лекс. Мой импульс, мой азарт и моя точка перезагрузки — тоже он.

Я дала согласие на то, чтобы в эти выходные приехать к нему.

Я не знаю, что творю, но ощущение такое, будто я запрыгнула в поезд на ходу, и теперь он мчится во весь опор — а я сижу в нём без багажа, без плана и с кучей вопросов к себе. Но сижу с улыбкой. С ощущением, что именно это мне сейчас и нужно.

С учётом того, что я всегда планировала свою жизнь от и до, что всегда была организованной и собранной до мелочей, удивительно, как спокойно я себя сейчас чувствую. Внутри нет ни тревоги, ни паники — только будоражащее предвкушение, от которого покалывает кончики пальцев.

Несмотря на то, что приблизительный график выходных у меня уже намечен, это не мешает нам переписываться с Сашей в любое свободное время. В этот раз первой пишу ему я, сидя перед телевизором и лениво листая телеканалы в пустой квартире.

Эту квартиру подарили мне родители на двадцатый день рождения. Поэтому, когда мы с бывшим расстались, мне, к счастью, было куда возвращаться. Я не всегда это ценила, но теперь понимаю: возможность уйти без страха — это роскошь, которую понимаешь только, когда всё рушится.

«Красный или белый?» — пишу Лексу, хотя в последний раз он был в сети два часа назад.

Судя по всему, у него ненормированный график. Иногда он возвращается домой глубоко за полночь. Часто — ездит на работу в выходные. В этом мы совпадаем, потому что я тоже полностью отдаюсь своему делу.

«Смотря о чём речь», — молниеносно приходит ответ.

«Я выбираю бельё для нашей встречи. Не могу определиться между белым и красным комплектом».

«Честно говоря, я не помню, в каком ты была в прошлый раз».

Меня волной накрывает флешбеками. Он мог и забыть, а я — нет. Ни как смотрел, ни как стаскивал прозрачные трусики зубами. Этот эпизод прокручивается в мыслях даже в самое неподходящее время. Особенно во время заседаний.

«Серьёзно?»

«Извини. Цвет белья — нет. Но какого цвета у тебя соски — до сих пор в голове».

Я тесно сжимаю бёдра, ненадолго выпадая из переписки, потому что то, как Саша помнит меня, слишком точно отражает то, как я помню его. Цвет его тела, оттенок кожи, тепло ладоней, звук голоса где-то у шеи — всё это, как ни стараюсь, не выветривается. И, похоже, уже не выветрится.

Я… вляпалась в новые ощущения без возможности свернуть обратно. В отношения, которых у меня ещё не было, но которые чувствуются гораздо сильнее всех прежних.

«Ладно, я выберу на свой вкус», — набираю лаконичный ответ.

«Ок. Без разницы — можно и без. Просто приедь, пожалуйста».

***

Сколько раз, сколько мы виделись с сестрой за последние недели — мы не виделись давно. И, честно говоря, у меня уже передоз.

Ира на три года старше. Когда я родилась, она дико ревновала меня к родителям и бабушке. А ещё в детстве мы с ней дрались не на жизнь, а на смерть. По-настоящему. С кулаками. Я была ниже ростом, и давать сдачи получалось плохо — примерно до подросткового возраста. Но как только мы сравнялись, начались потасовки за всё, что только можно: внимание, игрушки, косметику и одежду.

Близкими мы стали, когда Ира уже вышла замуж. Мы повзрослели, поумнели. Ссоры сошли на нет, а обиды постепенно стерлись — будто их и не было.

Помню, я рыдала у неё на свадьбе в три ручья — потому что, какой бы токсичной и невыносимой временами она ни была, это всё равно была моя сестра. А теперь — чья-то проблема на постоянной основе.

У Иры по-прежнему неопределённость с няней, поэтому в субботу утром я забираю старшего племянника погулять в парк, пока Захарку везут на плановый приём к педиатру.

Максу — пять. Он очень умный и замечательный мальчик, но при этом характерный, и за ним нужен глаз да глаз. Я не знаю, какой мамой буду для своих детей, но тётей являюсь — тревожной и предельно ответственной.

— Макс, будешь сладкую вату? — спрашиваю племянника, заглядывая через сетку.

— Не, позже.

Оказывается, в мире полно опасностей, и травму можно получить буквально на ровном месте. За десять оплаченных минут, когда на батутную зону забежала толпа подростков, я чуть не поседела.

— А мороженое?

— Мама сказала, что до лета мне мороженое нельзя, — мгновенно находит ответ Макс, подпрыгивая выше моей головы.

— Когда это ты стал таким послушным?

— Я тренируюсь быть взрослым.

Прилипнув к сетке, я старательно придумываю более безопасное развлечение в парке.

Мне нравятся качели с ограничителями, медленные паровозики по кругу и раскрашивание гипсовых фигурок за столиком. Всё, где никто не носится, не падает и не рискует заехать тебе ногой в висок.

Жаль, что у Макса совсем другое мнение. Он с горящими глазами указывает на мини-картинг, где дети водят как сумасшедшие, с визгами и восторгом врезаясь друг в друга.

Я дружелюбно, но твёрдо сообщаю, что гонки у нас отменяются. Хотя бы до шестилетия. Или до получения прав.

Попивая лимонад из трубочки и стоя в тени, я мысленно подгоняю время и сестру. Она, похоже, интуитивно чувствует, когда у меня намечается встреча с Лексом, и именно в эти дни щедро нагружает меня многосложными задачами. Дети — из этой категории. Я готова быть ответственной тётей, но не в режиме квеста на выживание.

Это утро началось с того, что Саша вежливо поинтересовался, может ли он забрать меня вечером. Он вообще очень вежливый и внимательный. Даже в сексе. Не знаю, какой он в быту, и, возможно, причиной такого поведения является пока не угасшая заинтересованность мной, но если это эффект новизны — я не против ещё немного им насладиться.

На предложение я ответила, что приеду сама в заранее обозначенное время. Он прислал адрес. Я прекрасно знаю этот ЖК — один из самых дорогих в городе, с закрытой территорией, дизайнерскими подъездами и идеально выстриженной зеленью вдоль дорожек.

Это какой-то новый этап наших не-свиданий. Уже не в нейтральном месте в отеле, как раньше. Это его дом. Его район. Его настоящая жизнь, в которую он вдруг впускает меня — будто так и должно быть, хотя изначально мы договаривались совсем о другом.

— Хочу пить, — заявляет Макс, остановившись буквально на секунду. Запыхавшийся и с красными щеками.

— Отлично, давай сходим в ближайший ларёк.

— Я тебя здесь подожду.

— Э, нет, милый. Я тебя тут не брошу. И не доверюсь твоей пятилетней самостоятельности.

Взяв племянника за руку, я медленной походкой прогуливаюсь по переполненному парку, разглядывая лица родителей, катящиеся мимо коляски, яркие шарики и уставших аниматоров в ростовых костюмах.

Мне удаётся ненадолго отвлечь Макса: мы пьём воду, перекусываем карамельным попкорном и приводим себя в порядок у умывальника. После этого он с новыми силами бросается обратно — только теперь не к обычным, а к надувным батутам в виде джунглей: с пальмами, лианами и хищно улыбающимся тигром на входе.

— Будь рядом, — строго предупреждаю племянника. — Пожалуйста, так, чтобы оставался в поле моего зрения.

Как бы там ни было, мне всё равно приходится бегать по периметру, выглядывать его между прыгающими телами, ловить по цвету футболки и проверять — точно ли это мой, а не такой же худощавый мальчик-близнец.

Когда мне звонит Ира с чудесной новостью, что за сыном уже подъезжает Гриша, я испытываю облегчение и тихую радость.

Перед тем как отправиться в гости, я планировала сходить с подругой на расслабляющий массаж и, возможно, заглянуть в салон. Мне ещё никогда не хотелось быть такой красивой для мужчины. Видеть, как Саша прожигает меня взглядом прямо с порога — особый вид удовольствия, который определённо вызывает зависимость.

— Ма-акс! Собирайся, за тобой скоро приедет папа! — как можно громче выкрикиваю в толпу и, бросив телефон в сумку, осознаю, что не вижу племянника.

Это заставляет меня стремительно снять кроссовки и забраться на край надувного батута — туда, где лучше обзор. Детей вокруг — море. Все визжат и мельтешат, и от попыток выцепить среди них Макса начинает рябить в глазах.

Мой крик тонет в общем шуме.

Я поднимаюсь выше, балансируя на мягкой поверхности, и всматриваюсь в толпу, пытаясь различить знакомую светлую макушку.

Это не помогает, поэтому я делаю шаг вперёд, заглядываю за пальму — и в этот момент кто-то из подростков с разбега пролетает мимо, задев меня плечом. Я не успеваю среагировать и теряю равновесие.

В щиколотке что-то хрустит. Нога подворачивается резко, с тупой, мгновенной болью, от которой спирает дыхание.

Я инстинктивно хватаюсь за выступ, замираю и тут же опускаюсь вниз. Сесть на батут — единственный выход, потому что стоять на ступне просто невозможно.

Дальше всё происходит молниеносно. Я звоню сначала сестре, потом Грише. Вместо того чтобы ждать нас на парковке, он заходит прямо в батутную зону. Макс меня жалеет, а муж Иры помогает надеть кроссовки.

Но единственное, что меня по-настоящему тревожит по дороге в травмпункт — намеченные планы, кажется, летят к чертям.

***

В травмпункте гораздо больше людей, чем я ожидала, и в какой-то момент мне хочется уехать домой — несмотря на то, что боль в ноге не стихает и несмотря на то, что всю дорогу от парка Макс жалел меня без остановки.

Из-за гула в тесном коридоре я не сразу считываю раздражение Гриши, который пытается урезонить изрядно уставшего сына. Я понимаю, что со своей травмой тут ни к месту, ни ко времени, поэтому желание перетерпеть, просто закинувшись обезболивающим, с каждой минутой становится всё сильнее.

Не могу сказать, что у нас с мужем сестры отвратительные отношения или что мы друг друга недолюбливаем, но между нами всегда стояла подчёркнуто-холодная дистанция, а сглаживать неловкость с чужим мужиком, который ещё и торопится, — то ещё испытание.

Я чувствую себя жалкой и никому не нужной. Это ощущение только усиливается из-за того, что Гриша постоянно поглядывает на часы и томно вздыхает, едва очередь перестаёт двигаться. Мне хочется сорваться и сказать, что его здесь никто не держит, но я прикусываю язык, потому что одной справиться будет непросто.

— Оль, тебе очень больно? — гладит меня по колену племянник.

— Терпимо.

— Почему ты не плакала?

— Потому что взрослые девочки не плачут, — жму плечами.

— И ругаются по-взрослому.

Макс срывается с места и начинает бегать по коридору из угла в угол, таща за собой воздушный шарик, который купил ему отец на выходе из парка. Он никому особо не мешает, но создаёт в помещении атмосферу лёгкого, непредсказуемого хаоса.

— Угомонись, — качает головой Гриша. — Сын, пожалуйста, угомонись…

Строгое лицо покрывается бордовыми пятнами, когда Макс с разбега врезается в медсестру. Всё происходит настолько неожиданно, что я не успеваю предупредить племянника. Женщина едва удерживает равновесие, бросает на мальчишку строгий взгляд, а затем переводит его на отца.

— Я кому сказал угомониться?! — Григорий перехватывает пятилетку за локоть и со всей силы дёргает. — Сядь и не двигайся — пока я тебе не разрешу.

От этого тона даже я вжимаюсь в стену. Он режет по нервам, будто кто-то резко сдёрнул с них кожу.

Воздух в коридоре густеет. Макс замирает, прижимает шарик к груди, садится на скамейку и начинает быстро болтать ногами. Приходится прижать его к себе, чтобы выразить молчаливую поддержку, в которой он явно нуждается.

И хотя до встречи с Лексом в запасе где-то три часа, я решаю написать ему заранее — чтобы не ждал, не готовился и не надеялся.

Настроение испорчено вхлам. К глазам подступают слёзы. Даже пульсирующая боль в щиколотке кажется не такой заметной — на фоне чувства бессилия и чужой агрессии.

«Извини, я не смогу приехать», — печатаю и отправляю, не особо подбирая слова.

Вместе с оживающей очередью оживает и мобильный телефон, но у меня приём у травматолога, поэтому я прячу его в сумку и прохожу в кабинет, рассказывая о симптомах. В детстве я ничего не ломала, поэтому слабо представляю, что происходит дальше.

А дальше — врач осторожно ощупывает ногу, нажимает на разные участки, и я вздрагиваю в одном-двух местах. Он хмурится и направляет меня на рентген. Где, как назло, — длинная-длинная очередь.

Я утыкаюсь в телефон, всячески стараясь игнорировать Гришу, который теперь вздыхает не периодически, а без конца. Каждый его вздох словно комментирует происходящее — громкий, тягучий, с оттенком упрёка. Мы невольно узнаем друг друга ближе, и это только усиливает дискомфорт, потому что мы — разные.

«Почему?» — читаю сообщение от Саши.

«Изменились планы».

«Если дело в месте встречи — можем снова выбрать гостиницу. Любую, какую скажешь».

«Тебе так сложно меня услышать?» — набираю и отправляю. И тут же жалею о тоне.

«Да».

Наверное, это слишком. Слишком резко, слишком категорично по отношению к мужчине, который хочет этой встречи, пожалуй, сильнее, чем я. Который, в конце концов, ни в чём не виноват.

«Я физически не смогу приехать — такой ответ тебя устроит?» — по-прежнему злюсь, но хоть немного поясняю причину отмены.

Когда телефон начинает звонить, и на экране появляется номер Лекса, меня бросает сначала в жар, а потом в холод. Приходится ледяными пальцами нажать на зелёную кнопку, закрыть ладонью динамик и поговорить уже лично. Всё тем же недовольным тоном, с несдержанными вспышками и дурным настроением, которое, кажется, уже ничем не исправить.

Несмотря на мои капризы и то, что слова из меня получаются буквально выдавленными, Саша терпеливо выводит меня на разговор и предлагает свою помощь.

Я смотрю на Гришу, на сонного Макса. Думаю, что выбор между ними и мужчиной, с которым я иногда трахаюсь по выходным, — не слишком разительный, но всё же перевешивает в сторону последнего. И я соглашаюсь на помощь. Называю адрес и принимаюсь ждать, взволнованно ёрзая на месте и пытаясь убедить мужа сестры, что больше не нуждаюсь в их присутствии — потому что ко мне приедут.

— Оль, нам не сложно — ни подождать, ни отвезти тебя домой, — врёт, не краснея, Гриша, надевая сыну кепку. — Тем более, ты посидела с Максом, когда его не с кем было оставить... Ты вообще часто сидишь с нашими детьми…

— Всё в порядке.

— Смотри сама. Только не забудь написать, как доедешь. И что по результатам снимка…

Я замечаю Сашу у входа как раз в тот момент, когда с ним поравниваются Гриша и Макс. Мужчины игнорируют друг друга, проходя мимо, но это заставляет моё сердце сжаться в комок. Ладони моментально становятся влажными, потому что в одну секунду я оказываюсь между двумя реальностями, которые не должны пересечься. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

На мне рваные голубые джинсы и обтягивающая футболка с большими буквами на груди, волосы собраны в высокий хвост — и этот образ никак не похож на тот, к которому привык Лекс в номере отеля. К счастью, он сам в повседневной одежде, что значительно упрощает задачу: кроссовки, спортивные штаны, толстовка с капюшоном и широкими карманами.

Его внимание сконцентрировано на том, чтобы найти меня в толпе, и это получается так быстро, что я не успеваю ни собраться, ни сменить выражение лица с растерянного на нейтральное.

Я через раз дышу, очерчивая глазами силуэт Саши, как будто вижу его впервые — по-настоящему.

Планы этого вечера изменились настолько, что теперь не он, а я впускаю его в свою жизнь и в своё пространство. Пока не понимаю, хорошо это или плохо, но с уходом Гриши я ловлю странное облегчение.

Застопорившись посреди коридора, Саша пропускает травмированную женщину на костылях — с той самой вежливой, сдержанной внимательностью, из-за которой мне вдруг хочется шагнуть к нему навстречу. Я… соскучилась. Я не планирую большего и не выхожу за рамки, но соскучилась сильнее, чем хотела бы признать.

— Привет, — здоровается он, опускаясь на скамейку и прикасаясь ко мне бедром.

Телу становится горячо, и я оттаиваю.

Сегодняшний день высосал из меня тонну моральных сил, поэтому я только киваю в ответ, потупив взгляд в пол. В отличие от меня, Лекс полон энтузиазма и энергии. У него бодрый голос, резкие и отрывистые движения. На этом контрасте я чувствую себя выжатой, как лимон.

— Ты за кем? — интересуется, упирая локти в колени и обводя взглядом всех присутствующих.

— Я — следующая.

— Хорошо. Как нога? Болит?

— Немного.

Когда дверь рентген-кабинета открывается и из него выходит женщина в синем платье, Саша протягивает мне руку и помогает подняться, но за эти секунды вместо нас внутрь прорывается подросток с перебинтованной рукой и очень решительной мамой.

Я не привыкла лезть без очереди или пользоваться какими-то преимуществами своего статуса, поэтому смиряюсь и снова сажусь на скамейку, откинув голову к стене.

— Одну минуту, — обращается ко мне Саша, хватаясь за дверную ручку.

Закусив губу, я позволяю себе наблюдать за ситуацией со стороны. После сухой холодности Гриши — забота этого мужчины кажется тёплой и убаюкивающей.

Саша решает вопрос в два счёта — без криков и скандалов, не оставляя шансов на возражения и при этом не переходя границ.

Мама с сыном покидают кабинет, захожу я. Так же быстро мы попадаем со снимком на приём к травматологу — несмотря на очередь и возмущения. Это толкает уголки моих губ вверх, хотя настроение всё ещё держится где-то на дне, вцепившись в него с завидным упрямством.

— Перелома нет, — наконец произносит врач. — Ушиб плюс лёгкое растяжение. Отёк сойдёт через пару дней. Нужна мазь, эластичная повязка и покой без нагрузок. На батутах с детьми — желательно не прыгать.

— Пока не планировала, — усмехаюсь в ответ.

— Больничный оформить?

— Да, пожалуйста.

Чтобы не указывать свои данные при Саше, я оставляю его за пределами кабинета. Но как только берусь за дверную ручку, он тут же оказывается рядом.

— Ольга Дмитриевна, — доносится за спиной голос медсестры. — Вы снимок забыли!

Это заставляет меня ярко вспыхнуть — не от смущения, а от внезапной уязвимости и от разоблачения. Ситуация щекотливая. Возможно, у Лекса аллергия на это имя. Так звали бывшую жену, злую училку или начальницу, которая довела его до нервного тика.

Я внимательно отслеживаю реакцию, пытаясь уловить малейшие изменения в поведении, намек на разочарование или что-то похожее, но ничего этого нет и близко.

— Оливия — не моё настоящее имя, — приглушённо говорю, пряча документы в общий файл.

— Я так и думал. Оля — очень красивое.

— Спасибо. Если что, я знаю, что тебя зовут Саша.

— Откуда?

Сверля его взглядом, признаюсь:

— Услышала телефонный разговор в прошлые выходные. И… твоё имя тоже красивое. Мне нравится.

Когда я заканчиваю со своими делами, меня подхватывают на руки, как невесомую пушинку. Я перевожу взгляд на крепкую шею, плечи и чуть напряжённую линию челюсти, замирая на полуопущенных ресницах.

— Приятно познакомиться, Оля.

Я не отвечаю, хотя мне тоже, Саша. Давно и… очень.

***

Мы не договариваемся о маршруте, но всё и так понятно — сегодня я не в том состоянии, чтобы ехать в гости. Возможно, в другой день. Или когда я смогу нормально стоять на ногах.

Саша оставляет меня в машине, направляясь в аптеку. Чёрный кожаный салон уютно обволакивает. Внутри тепло и тихо. Строгие линии, матовые панели.

Этот автомобиль на порядок дороже моего — и это многое говорит о его владельце.

От скуки я открываю козырёк, заглядываю в зеркальце, потом тянусь к бардачку — просто чтобы занять руки и хоть как-то отвлечься от собственных мыслей, которые крутятся в голове, как сломанная пластинка, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть.

В бардачке — идеальный порядок. Ни фантиков, ни чеков, ни крошек. Документы в пластиковой папке, салфетки, маленький флакон антисептика. И ближе к крышке — упаковка презервативов. Новая, не вскрытая. Просто лежит, как часть набора. Но всё равно немного щёлкает по нервам.

Саша возвращается спустя десять минут, купив всё необходимое. Он садится на место, тянется к ремню безопасности — и весь салон наполняется его энергией: деловой, живой, немного резкой.

Пульс против воли ускоряется. Его присутствие раскачивает меня — если не постоянно, то с завидной регулярностью.

— Сколько я тебе должна? — спрашиваю, рассматривая содержимое аптечного пакета.

Я не привыкла принимать помощь просто так. Даже в таких, казалось бы, бытовых ситуациях мне проще заплатить и сохранить контроль, чем оказаться в неопределённом долгу. У нас с Костей был раздельный бюджет, и меня это вполне устраивало.

— Можно просто «спасибо», а там посмотрим, сколько ещё потянет.

— Окей, спасибо. За всё. Не только за лекарства. Ты так ловко разрулил ситуацию, что я на секунду даже подумала: у тебя точно есть связи в больнице.

Саша заводит двигатель и кладёт руки на руль. Я чувствую, как он косится на меня, очерчивая взглядом линии по ногам, волосам и замирая где-то на уровне груди. Не знаю, что у него в голове в этот момент, но в моей — гул, перекрывающий любые попытки здраво рассуждать.

— У меня нет связей в больнице, Оля. Просто опыт.

— Часто попадал в травму?

— Чаще, чем хотелось бы. А ты, похоже, впервые?

— Почему это? — удивлённо приподнимаю бровь.

— Не знаю. Ты на вид нежная. Как будто тебя всю жизнь оберегали. Скажешь мне адрес?

Я примерно предполагала, что манера вождения у Саши такая же неспокойная, как и всё в нём. Это не вызывает опасений, потому что у него отлично работает концентрация, и он умеет быстро реагировать. Но я всё равно вжимаюсь в сиденье от того, как тесно ощущаю его рядом.

Во встречах раз в неделю есть своя прелесть. За это время тело успевает подзабыть прикосновения, голос и вкус кожи — но не настолько, чтобы не хотеть повторить. Даже сильнее, чем в прошлый раз.

В дороге меня шатает из одного решения в другое. Я то собираюсь попрощаться с Сашей на пороге, то ловлю себя на идее пригласить его в квартиру.

Я не ждала гостей. Я… не собиралась открываться так быстро, полностью, без остатка. Но причиной этой неопределённости становится то, что я начинаю узнавать Сашу лучше. Вижу его в другом свете — очень выгодном.

Он взрослый, привлекательный, щедрый и уверенный в себе мужчина. То, что наша заинтересованность взаимна, создаёт между нами магнитное натяжение, которое буквально вибрирует в воздухе.

ЖК, в котором находится моя квартира, не вызывает у Саши ни смятения, ни замешательства. Во всяком случае, когда я бросаю на него короткий взгляд, его лицо остаётся таким же сосредоточенным и серьёзным, как и прежде.

Дико интересно, какой образ он сложил обо мне. Какими качествами наделил — и совпадает ли это с тем, кто я есть на самом деле.

Ни слова не говоря, Саша обходит капот, открывает переднюю пассажирскую дверь — и в прогретый салон врывается прохладный вечерний воздух. Предплечья моментально покрывают мурашки — не только из-за перепада температур, но и потому, что, едва я ставлю ступни на землю, он снова подхватывает меня на руки.

Я слышу дыхание — короткое, прерывистое. В ноздри проникает уже узнаваемый аромат парфюма, смешанный с жаром кожи. Вызывающий слишком телесные ассоциации, чтобы оставаться к нему равнодушной.

Как назло, по дороге к лифту я встречаю всех соседей, кого знаю и с кем обычно здороваюсь — и это только усиливает неловкость. В такие моменты особенно остро ощущаешь, что на тебе — чужие руки и чужое тепло.

Чтобы достать ключи и попасть в замок, мне приходится встать на ноги. Голова кружится, сердечный ритм сбивается в галоп.

Дрожащими пальцами я нащупываю замочную скважину и, сделав два поворота, открываю дверь. Меня, конечно, волнует вопрос безопасности — но не настолько, чтобы удержаться от слабости и не задуматься про глупость. Задуматься — и тут же спасовать.

— Вероятно, тебе уже надоели мои благодарности, но спасибо, что подвёз и доставил домой, — хрипло говорю, подняв голову.

Саша не кажется хмурым, но брови слегка сведены к переносице, а на губах появляется кривоватая улыбка. Он смотрит на меня пристально, пряча руки в карманы.

— Не надоели. Обращайся, если нужно.

— Ну… Пока.

Я проскальзываю в квартиру, наощупь ищу выключатель — и яркий свет резко бьёт в глаза.

Осторожно скидываю обувь, прислоняюсь спиной к двери, делаю глубокий вдох — но расслабиться не получается. Только теперь понимаю, насколько всё внутри натянуто до предела. Голос, прикосновения, запах — впитались в одежду и волосы, не оставляя ни шанса выдохнуть, ни возможности забыть.

Мне назначили покой, но я не хочу покоя! Я хочу страсти, бури, спонтанности. Я слишком долго жила тихо, чтобы теперь бояться ходить по краю. Тем более, настоящая смелость — это знать, что в любой момент я могу остановиться. Просто потому что сама так решу.

На секунду возникает почти безумное желание — вернуться в коридор, открыть дверь и просто проверить: вдруг Лекс ещё остался на площадке. Ждёт. Смотрит. Вдруг...

Желания должны исполняться, поэтому я проворачиваю замок.

Саша стоит у лифта — спиной ко мне. Руки в карманах, голова слегка опущена в пол.

Щёки пылают, когда он медленно оборачивается, а собственный голос предательски тонет где-то в горле, пока я приглашаю его на чай. Этого банального повода оказывается достаточно, чтобы Саша изменил маршрут и твёрдо направился ко мне.

Присутствие уже неанонимного мужчины на моей территории заставляет сердце забиться чаще. Сделать кувырок и замереть где-то под рёбрами. Я отмечаю хорошо знакомый, откровенный напор — в движениях, взгляде, в посылах, которые считываются почти невербально.

— Только у меня, кажется, закончился чай, — неловко развожу руками. — Эта квартира мало обжита, я тут редко бываю.

Чуть запрокинув голову к потолку, Саша признаётся:

— Похуй. Не особо люблю чай.

Я задерживаю дыхание и впиваюсь пальцами в его плечи. Низ живота пронизывает жгучий импульс, когда мои ступни отрываются от пола, а бёдра оказываются на тумбе.

Ключи и телефон падают с глухим стуком — я даже не смотрю, куда. Всё внимание — в другом месте. Весь фокус — в одной точке. Там, где сейчас гуляют мужские руки.

Саша медленно разводит мои колени, легко вклиниваясь между ними. Я чувствую, насколько он твёрдый — давление между ног мгновенное, пульсирующее, вызывающее дрожь внутри.

Между нами почти нет воздуха. Только жар. Трение. Короткое столкновение взглядов. И напряжение, которое копилось слишком долго, чтобы продолжать сдерживаться.

Саша опускает лицо, и под бешено вылетающий пульс я наблюдаю, как он тянет край моей футболки.

Я послушно поднимаю руки. В ушах — белый шум, пока его потемневший взгляд скользит по груди, обтянутой эластичной тканью, которая не скрывает того, что соски уже каменные и болезненно ноют в ожидании.

Прежде чем Саша накроет мои губы, я упираюсь лбом в его лоб и, комкая толстовку, сбивчиво предупреждаю:

— Я слишком хорошо знаю, как дорого обходится разочарование. Но моё доверие тебе — авансом. Оно авансом и с возможностью продления.

***

Соприкосновение наших губ кажется таким крепким, что я не сразу реагирую на звонок во входную дверь.

Моя футболка валяется на полу, кожа пылает от прикосновений, а грудь открыта — чашки бюстгальтера съехали, обнажив налившиеся от возбуждения соски.

Саша сжимает ладони на моей талии, скользит по рёбрам и тяжело дышит, сдерживаясь из последних сил.

Я ощущаю каждое его движение — твёрдость мышц, давление бёдер и напряжение в животе, которое вторит моему собственному.

Звонок повторяется, и он звучит, будто из другого мира. Чужого, некомфортного. Остановиться сейчас — почти физическая пытка, словно кто-то силой отрывает меня от того, что я ещё не готова отпустить.

— Это моя сестра — Ира, — сипло выдыхаю. — У неё есть ключи, так что стоит открыть прямо сейчас, пока она не ворвалась в квартиру.

Мне совершенно не хочется этого делать. Абсолютно.

Губы всё ещё пульсируют, внутри разливается зудящее, невыносимое ожидание. Жажда продолжения не отпускает и не даёт сосредоточиться. Такое состояние получится унять только руками. Или членом. Или даже всем вместе.

Саша заторможенно подаёт мне футболку и помогает встать с тумбы. Его взгляд дезориентирован, грудная клетка высоко вздымается, а серая ткань штанов в области паха натянута на внушительном бугре, который невозможно спрятать. Разве что чем-нибудь прикрыть.

Стараясь не нагружать больную ногу, я подхожу к двери и, не глядя в глазок, начинаю открывать замки.

Взгляд сестры мгновенно падает на мужские кроссовки — ориентировочно сорок шестого размера — и её рот вытягивается от удивления буквой «о». Я не говорила Грише, что меня заберёт мужчина. Это… сюрприз.

— Я ждала тебя в больнице, но сейчас твоя помощь уже не нужна, — быстро тараторю, бросая взгляд на Сашу, который упирается в тумбу и поправляет стояк.

С усилием возвращаюсь к лицу Иры — ей, к счастью, ничего этого не видно.

Это чертовски сложно — вести себя невозмутимо, хотя, наверняка, мой внешний вид говорит если не обо всём, то о многом. Особенно волосы. Уверена, они минимум всклочены.

— Мне жаль, что так вышло, — говорит сестра, всё ещё стоя на лестничной площадке: в квартиру я её не впускаю и не впущу. И мне даже нисколько не стыдно за это. — Надеюсь, ты скоро поправишься. А пока — вот.

Я беру пакет с едой из ресторана, который принадлежит лучшей подруге Иры. На фоне дикого желания заняться сексом я ощущаю не менее зверский голод. В последний раз я ела рано утром. Потом только карамельный попкорн, который мы с Максом разделили пополам.

— Спасибо. Это всё?

— Раз не хочешь знакомить — значит, всё, — улыбается сестра. — Надеюсь, о тебе хорошо позаботятся. Правда, молодой человек? — уже чуть громче интересуется, заставляя меня покраснеть.

Я рассчитываю, что Саша не станет отсвечивать и подыгрывать этой любопытной варваре, которая вечно суёт нос куда надо и не надо, но он отвечает почти сразу:

— Да, безусловно.

— Ну всё, я спокойна. Кстати, у него красивый голос, — уже чуть тише и мне. — Завтра позвоню!

Я захлопываю входную дверь и позволяю за собой поухаживать — сижу за высоким барным стулом и руковожу, как можно нагреть ресторанную еду в микроволновке, где взять тарелки и столовые приборы.

Нога ноет, но в целом — терпимо.

В моей семье не то чтобы было непринято, чтобы мужчина возился с готовкой или чем-то подобным, но за двадцать восемь лет я ни разу не припомню, чтобы папа делал это вместо мамы или помощницы. Это кажется чем-то сверхъестественным — ведь Костя из той же категории.

Мой желудок урчит на запах еды, и руки сами собой тянутся к курице и салату. Я не особо забочусь о манерах и ноже — просто беру вилку и начинаю быстро есть.

Насыщение приходит с третьим куском, и я, наконец, позволяю себе притормозить, глядя на Сашу через стол. Чувствуя расслабленность в теле и мыслях.

Позже я провожу короткую экскурсию по квартире. Короткую — потому что берегу ногу. И потому что, в общем-то, показывать нечего. Разве что — книжные шкафы в гостиной по обе стороны от дивана. Это было первое, что я продумала в дизайнерском проекте. Первое, что было важно.

Книги расставлены с педантичной любовью: циклы и серии идут строго по порядку, том за томом, без единого разрыва. Нижние полки отданы под юриспруденцию и судебную практику. Выше — философия, политическая теория и остросоциальная проза.

Я уверена: книжные вкусы многое могут рассказать о человеке. В моём случае — меня вполне можно «прочитать», если постараться.

— Интересный выбор для педагога, — подкалывает Саша, обводя взглядом мою немаленькую коллекцию. — Необычный, я бы сказал.

Не знаю, хочет ли он вывести меня на чистую воду, но томиться в интриге куда захватывающе.

— Ну да. Правда, моя педагогика не всем по душе.

Повернув голову, Саша внимательно на меня смотрит, вздёргивая уголки губ. Он кажется привычным и близким — и в то же время инородным в этой квартире.

— Не ожидал, что у тебя такой серьёзный книжный арсенал, — хвалит, присаживаясь на корточки и доставая с полки одну книгу за другой. — У меня поменьше.

— Это то, что я забрала первым делом, когда уходила от бывшего. Библиотеку и свою гордость. Остальное — несущественно.

Гордость — это и то, от чего меня распирает в эту минуту. Потому что слышать похвалу от мужчины, с которым мы сутками напролёт обсуждали книги, — редкость. Обычно мужчины в моей жизни больше интересовались телом и внешностью, чем тем, что в голове.

Но этот эффект длится ровно до того момента, пока Саша чудом не вытаскивает затесавшийся среди моей гордости любовный роман в матовой чёрной обложке с кричащим названием, недвусмысленно намекающим на щедрую порцию эротики внутри.

Эта книга явно выбивается из общего ряда, и мой мозг лихорадочно пытается вспомнить, откуда она здесь взялась.

Кровь гонит к щекам ещё сильнее, когда Саша наугад раскрывает её где-то посередине.

— Томас прижимает её к стене, его жезл упирается в низ живота, предвещая всё, к чему она давно была готова.

Хмыкнув, он трёт ладонью подбородок и перелистывает.

— Ой, ну всё, хватит, — качаю головой. — Мои подруги слишком буквально воспринимают моё увлечение чтением, поэтому дарят всякую ерунду.

— Любовные романы — это ерунда?

— А ты считаешь, что нет?

— Не знаю, до этого ни разу не открывал, — признается Лекс. — Но написано живо.

— Они упрощают сложную природу чувств до уровня сказки. Встретились глазами — и всё, судьба. Это красиво, но далеко от реальности.

Саша устраивается на диване, кивком головы приглашая сесть рядом, чтобы забинтовать мне ногу, как обещал раньше:

— Я тоже не верю в любовь с первого взгляда. Но иногда достаточно пары сообщений, чтобы сильно увлечься. Иди ко мне, Оль.

Любовный роман лежит на подлокотнике дивана открытым, даже когда Саша ловко использует эластичный бинт, оборачивая его вокруг моей щиколотки.

Его пальцы тёплые, действия решительные. Я ловлю себя на том, что слежу за каждым движением, как заворожённая. Постепенно привыкая к тому, что и зачем он делает на моей территории.

Это иррационально, но я вручила ему своё доверие без особой опаски и условий. Как будто мои инстинкты на время вырубились.

— Когда язык Томаса опускается ниже, дразня, мучая и заставляя девушку терять контроль, она судорожно ищет опору... — выразительно зачитывает Саша. — Он тянет её к себе, а его жезл наполнен мощью, жаждущей выхода и ждущей момента, когда она примет его полностью.

Он закрепляет бинт и, не убирая руки, прижимает ладонь чуть выше щиколотки.

Мне горячо. Даже очень. Я чувствую себя не просто в безопасности, а под защитой, потому что все мои базовые потребности, кроме одной, закрыты.

— Кто-то правда называет член жезлом? — интересуюсь, поднимаясь с места и вставая коленями на мягкую обшивку дивана. — Покажи.

Потянувшись за книгой, я наклоняюсь ближе, чтобы рассмотреть текст — так близко, что чувствую, как мужское плечо касается моего живота.

Саша не отодвигается.

Между нами — сантиметр, может, меньше. Напряжение будто живое: тянется, извивается и ищет выход.

Я слышу его прерывистое дыхание — Лекс сосредоточенно вглядывается в моё лицо, а мои глаза мечутся по строчкам, почти не различая смысла. Поймать нить сюжета в этот момент просто невозможно.

— Там дальше самое интересное, — продолжает издеваться он. — Похоже, герои переходят к минету. И, похоже, я немного недооценил этот жанр.

— Наверное, я тоже.

Перехватив мою ладонь, Саша опускает её на свой пах. Я не успеваю ничего сказать — только издаю глухой, сдавленный стон, который срывается с губ, когда под пальцами ощущается твёрдость.

Ток проходит от ладони по всей руке, груди, ниже и глубже. Там, где и без того всё вибрирует.

Бёдра непроизвольно сжимаются. Я не двигаюсь, но внутренне — вспыхиваю.

Саша молча приспускает штаны, а заодно и боксёры.

Я опускаю взгляд — и пальцы сами тянутся вперёд: скользят по рельефной коже живота, цепляют мягкие волоски, обводят головку и контур напряженной длинны.

Член налитый и гладкий. Он... тяжело покачивается, пока я не обхватываю его ладонью и не трогаю выступающие вены. Вверх и вниз. Вниз и вверх.

На губах рождается ещё один тихий, сорвавшийся стон — и у меня, и у Саши.

— Решил похвастаться своим жезлом? — спрашиваю с усмешкой, опустив голову вниз и щекоча его лицо своими волосами.

Саша шумно выдыхает, чуть сдавливая моё бедро. Его кадык нервно дергается, а рука скользит по моему боку, задирая футболку и обнажая кожу — и его губы тут же касаются пупка. Там, где особенно щекотно.

— Я больше заинтересован в проверке, чем в похвале.

— А что с ним? Вроде все ок. По крайней мере, на ощупь.

Он целует меня точечно, как будто отмечает путь, как в любовном романе, который мы читали.

Каждый поцелуй рассыпает искры по всему телу. Во мне смешались похоть, нежность и почти болезненное желание раствориться в нём.

Это переплетение ощущений на миг парализует, но совсем ненадолго — на мою ладонь опускается крепкая мужская рука, задавая и ускоряя ритм.

На самом деле — у него отличный жезл. Великолепный. Идеальный. Из лёгких вылетает весь воздух, когда я оказываюсь на спине без джинсов, и единственное, о чём я думаю, глядя на нависающего на локтях Сашу, — чтобы он трахнул меня им как можно скорее.

Я царапаю его затылок, притягивая ближе. Жесткие губы жалят мои, и я не успеваю опомниться, как его язык уже сплетается с моим, смешивая дыхание и стирая мысли.

Пока я теряюсь в тягучих ощущениях, мужские руки сгибают мои ноги в коленях, приводя меня в положение, в котором я чувствую себя ещё более открытой и уязвимой.

— В такой позе будет нормально?

Вместо ответа — кивок. Я слишком на взводе, чтобы тратить силы на разговоры и вспомнить о том, что ещё недавно у меня была травма.

Саша качает бёдрами, входя в меня с тихим шипением. Раскачивается в ритме — от медленного, тягучего толчка до стремительного.

Захватывает мои запястья, поднимает их над головой и удерживает, обездвиживая.

Мои согнутые ноги упираются в его корпус, покрытый волосками. Я вздрагиваю и выгибаюсь навстречу, ощущая сладкие спазмы внизу живота, схлёстывающиеся с выплесками спермы внутри.

Этот секс заканчивается быстро — оргазм накрывает неожиданно, забирая в плен: руки, губы, взгляды и ускорившиеся толчки. Это не похоже на картинные сцены из любовных романов — это гораздо лучше. Как и всё, что между нами происходит.

***

Саша приезжает ко мне домой почти каждый день всю неделю, пока я нахожусь на больничном.

Я не прошу — он просто приходит сам: с цветами, шоколадом или ягодами. Всегда с боевым настроем заниматься сексом — и это вызывает беспокоящую зависимость от его близости, харизмы и способности делать мне хорошо. Проблема в том, что мне это начинает нравиться… слишком сильно.

Столько секса в моей жизни, пожалуй, не было никогда. Горячего, неприличного и ненасытного секса. Быстро, вдохновенно. Взахлёб.

Гормоны бушуют, мозг отключается, а тело требует продолжения, даже когда сил уже нет.

А ещё никогда на моей кухне не пахло едой, приготовленной не моими руками. Тем более — мужскими. Тем более — такой вкусной. Некоторые блюда, как, например, фирменные макароны по-флотски, я вообще попробовала впервые.

После такого больничного возвращаться на работу, где у меня накопилось много дел, — сомнительное удовольствие. Нога не беспокоит, но после недели в почти курортном режиме организм явно протестует: энергии нет, энтузиазм испарился, и хочется только обратно забраться под одеяло и обо всем позабыть.

Меня ждёт судебное заседание по делу с особо упрямым адвокатом и отчёт, который срочно требуют уже несколько дней. Я доделываю его в пятницу вечером, одной рукой отвечая Саше, который припарковался на соседней улице рядом с популярной кофейней.

Я не знаю, как люди совмещают личную жизнь и работу, требующую полной отдачи, потому что у меня всё время создаётся ощущение, что где-то я не дотягиваю. Или не дотяну настоящие отношения, потому что вряд ли построенные на сексе, можно считать полноценными.

И я уже не говорю о дружбе и родителях: Карина давно зовёт пройтись по магазинам, а мама с папой приглашают на ужин — и, похоже, начинают обижаться после отказов.

Наивно было думать, что Ира долго удержит язык за зубами. Благодаря ей, они уже в курсе, что у меня появился мужчина. Теперь ждут либо знакомства, либо объяснений. А я сама не уверена, готова ли я к одному или другому.

— Привет! — здороваюсь с Сашей, прижимая к боку ноутбук. — Давно ждёшь?

— Не очень.

— Это хорошо.

Из-за запрета травматолога на каблуки я подхожу к Саше в непривычно плоских балетках и сразу ощущаю разницу в росте. Обычно каблуки спасали, а теперь я почти у него под подбородком.

Мне приходится забраться на заднее сиденье с ноутбуком, чтобы внести исправленную формулировку в отчёт и, наконец, отправить его начальству — пока они не начали звонить мне по сотому кругу.

Казалось бы, простая задача, но тянется бесконечно, потому что я всё время отвлекаюсь.

Саша в брюках и тёмно-синей рубашке с расстёгнутым воротом, его рука уверенно лежит на руле. Сконцентрированный, собранный, адски красивый. И почему-то именно в чётких движениях, прямой спине и взгляде, устремлённом на дорогу — есть что-то, от чего у меня плавится внимание.

Мы договорились поехать к нему. Не потому что так удобнее — просто захотелось сменить обстановку. Всё остальное будет как обычно: впереди вечер, который почти наверняка закончится сексом. Только теперь — в новом месте.

— Извини, мне осталось совсем чуть-чуть, — оправдываюсь, выглядывая в окно и прикидывая, что до нужного дома осталось проехать всего две улицы.

— Без проблем.

На заднем сиденье полно места, и я раскидываюсь, как будто еду на море, а не пытаюсь закрыть отчёт в последний момент.

Спина у окна, ноги вытянуты, ноутбук — на бёдрах. Рядом — сумка, провод, бутылка воды и очень чуткий, понимающий мужчина, от которого по телу разливается сладкий, тягучий сироп.

— Я бы забила, но, к сожалению, не могу.

— Тогда, я сделаю ещё один круг, — отвечает Саша.

— Меня хотят повысить, и это что-то вроде принципа — обойти конкурента любой ценой.

— Ты ответственная и трудолюбивая — у конкурентов просто нет шансов.

— Ты сейчас намекаешь, что я зануда? — тихо посмеиваюсь.

— Разве зануда — это не комплимент?

Я захлопываю крышку ноутбука и отворачиваюсь к окну, хотя краем глаза вижу, как взгляд в зеркале заднего вида пытается найти мой, чтобы пересечься.

— Оль...

— М-м?

— Ты обиделась?

— Нет.

Включив поворотник и перестроившись в крайний правый ряд, Саша, не отрываясь от дороги, тянется рукой назад и поглаживает моё колено. Тепло его ладони автоматически отключает малейшее раздражение.

— Скажи, как проф психолог, каким кажусь я, — предлагает он, предоставляя мне возможность отомстить. — Можешь не подбирать слов.

— Это как-то по-детски — давать сдачи.

— Ну и что.

Пряча улыбку, я поворачиваю голову. Его взгляд в зеркале — твёрдый и требовательный, но искренне раскаивающийся. Примирительный тон заставляет меня быстро сдаться, не успев даже толком начать сопротивление.

— С точки зрения психолога скажу, что ты адекватный, чуткий, уравновешенный и... удивительно возбуждающий любовник. Даже когда городишь неуместные комплименты.

Я снимаю шпильки с затылка, распускаю волосы и вспушиваю их кончиками пальцев у корней, зная, что привлекаю внимание. Внимание, которое действует на меня как допинг.

— Несмотря на твою несдержанность и грубость в сексе — в тебе, наверное, нет ни одного негативного качества, с которым нельзя было бы примириться.

Саша откидывает затылок на изголовье сиденья и играет желваками на скулах, продолжая держать руку на руле. Его пальцы резко вдавливаются в кожу — не агрессивно, но с нажимом.

— А если есть?

Я поддаюсь вперёд, обвиваю крепкую шею руками и касаюсь губами колючей щеки. Его запах — тёплый, глубокий и мужской — становится моим воздухом.

— Нет, — шепчу на ухо. — Точно нет.

Накрыв мою руку своей ладонью, Саша слегка сжимает её в ответ и притормаживает перед воротами элитного ЖК.

***

Саша отходит в сторону, пропуская меня вперёд и приглашая в квартиру на предпоследнем этаже. Я примерно представляю, сколько стоят такие квартиры — в этом же жилом комплексе живёт моя давняя знакомая, удачно вышедшая замуж.

Здесь дорого. У меня хорошая зарплата, но эта недвижимость явно из другой финансовой категории.

— Проходи, располагайся.

За спиной раздаётся хлопок двери, на тумбу летят ключи и телефон, и в помещении сразу становится душно.

Сняв верхнюю одежду и обувь, я позволяю себе пройтись по гостиной, объединённой с кухней. Отсутствие ярких акцентов сразу даёт понять: женская рука к оформлению интерьера не прикладывалась. Это настоящее холостяцкое логово — простое, немного холодное, но при этом аккуратное и продуманное. Скорее всего, покупалось уже после развода.

— Я ненадолго отойду. Нужно в душ и переодеться, — оправдывается Саша, скользя по мне взглядом с головы и до ног.

Кивнув, я обхожу диван и внимательно осматриваю каждый уголок комнаты. Светлая мебель, нейтральные обои, минимум декора. Окна выходят на центральный парк и церковь, и в вечернем свете город медленно погружается в туман.

На секунду в голове мелькает мысль: действительно ли эта квартира принадлежит Саше? Может, она записана на друга, брата или начальника. Вполне возможно, что у него вообще ничего нет. Не исключено, что и машина, и это жильё — всего лишь аренда, организованная ради того, чтобы произвести впечатление. Впрочем, меня это не смущает. Если уж это и пыль в глаза, то, надо признать, как минимум эффектная и убедительная.

Услышав шаги в коридоре, я оборачиваюсь.

Саша возвращается в свободной белой футболке и спортивных штанах. Босой, с влажными после душа волосами. По его учащённому дыханию видно — он торопился, будто боялся, что я могу сбежать, и не хотел опоздать.

— Ты будешь вино, коньяк или виски? — спрашивает он прерывисто.

— Шампанское есть?

— Да, кажется, где-то было.

Огибая кухонный стол, Саша подходит к бару на металлическом каркасе — с полками, где аккуратно расставлены бутылки, бокалы и аксессуары для коктейлей.

— М-м. У тебя даже шейкер есть.

— Ну да, — отвечает он, поднимая взгляд. — И микроволновка есть, и пылесос, и даже стиральная машина. В спальне, кстати, стоит телескоп. Можем посмотреть на звёзды.

— Очень романтично. Прямо мечта всех женщин.

Пробка от шампанского вылетает с глухим хлопком, и пузырьки стремительно поднимаются к горлышку бутылки.

— Совсем забыла — я купила пополнение для твоей книжной коллекции. Той самой, что пока ещё скромнее моей, — говорю, всплескивая руками и направляясь в прихожую, где оставила сумку.

Короткий путь от кухни до прихожей сопровождается лёгким покалыванием в области поясницы и ниже. Сегодня мы держим дистанцию — и впервые не набрасываемся друг на друга с порога. Это новое ощущение: немного нервное, но по-своему интригующее. Как и сам факт того, что, несмотря на телесную близость, мы всё ещё остаёмся друг для друга незнакомцами.

Помимо книги, во вместительной сумке лежат ноутбук, косметичка и сменное нижнее белье. Я уже знаю, как это — ночевать с таким мужчиной, поэтому собиралась без спешки, но с тихой уверенностью, что останусь. Даже если никто не сказал этого вслух.

— Это любовный роман, — презентую, показывая обложку в твёрдом переплёте и ступая по тёплому полу. — Жезлов внутри не нашла, а вот киски периодически встречались.

Саша иронично улыбается и качает головой:

— Киски — это…

— Не животные, да. Как и жезлы — не оружие.

Его низкий, слегка хрипловатый смех пробирает до мурашек. Я оставляю подарок на краю стола и приближаюсь, чтобы взять бокал шампанского.

Саша упирается бёдрами в кухонный гарнитур, принимает удобную позу, скрестив руки на груди, и не спешит пить свою порцию. Он трезвый, но при этом весь какой-то растаявший — будто внутри него разлилось тепло, и теперь он просто впитывает момент: вечер, атмосферу... и меня. Раздевает взглядом — и даже не один раз.

— У тебя хорошая квартира, классный ремонт и вид из окна, а ещё — идеальный порядок, — хвалю, обхватывая тонкую ножку бокала. — Ты сам всё убираешь или кто-то помогает?

— Обычно помощница приходит пару раз в неделю. Но сегодня убралась вне графика — я решил, что холостяцкий бардак может отпугнуть девушку, которая впервые останется здесь на ночь.

— А кто сказал, что я останусь? — наигранно приподнимаю бровь.

— Мне бы этого хотелось. Я могу тебя об этом попросить, Оль. Могу даже на коленях.

— Со многими срабатывало?

На поверхности — лёгкий вопрос. В глубине — вполне ясный: скольких он уже здесь перетрахал, прежде чем предложить остаться мне?

— Надо заглянуть в свою тетрадку, — пробует отшутиться Саша, но тут же становится слишком серьёзным: — Нет, Оль. Я вообще не из тех, кто часто кого-то просит.

Сделав быстрый вдох-выдох, он наблюдает за тем, как я подношу бокал к губам.

Мелкие пузырьки щекочут язык и нёбо — точно такие же, но более весомые, уже давно лопаются внизу живота. Этот мужчина привлекает меня настолько, что они начали лопаться внутри ещё тогда, когда я просто села в его машину. Влюбленность это или просто химия — не знаю, но мне нравится такое состояние.

— Хорошо. Но у меня есть одно пожелание, — на секунду закусываю губу.

— Говори.

— Это и моя вина, и неосмотрительность, что я забываю напоминать тебе о презервативах… Но мне хочется верить, что в перерывах между нашими встречами у тебя нет никого другого. Это не ревность… просто забота о собственной безопасности.

Между светлых густых бровей появляется складка, которую мне вдруг хочется разгладить.

— Я ни с кем, кроме тебя, не сплю. И не планировал, — заверяет Саша, чётко обозначая каждое слово. — Я тоже не озвучивал своих ожиданий, но для меня само собой разумеется, что я у тебя — единственный.

— Это условие?

Саша забирает бокал и тянет меня за запястье, заставляя прижаться вплотную и вскинуть подбородок, чтобы посмотреть ему в глаза. Свой он тоже отставляет в сторону.

Сердце таранит рёбра, когда его пальцы скользят к моему лицу и аккуратно заправляют выбившуюся прядь за ухо.

— Да, пусть будет условие. И пусть это будет означать ревность.

***

— Откуда у тебя этот шрам? — спрашивает Саша, пока я устраиваюсь щекой у него на животе.

На улице рассвет. Из открытых окон двадцать третьего этажа видно, как небо окрашивается в приятный персиково-серый цвет.

Когда Саша вышел на балкон покурить, я проснулась от щелчка захлопнувшейся двери. Но тело всё ещё остается ватным, тяжёлым, не готовым отпускать остатки сна.

В голове настойчиво крутятся обрывки прошедшей ночи: сильные ладони на моей коже, настойчивое «ещё чуть-чуть» и хрип в голосе, от которого до сих пор мурашки по спине.

Всё перемешано, как кадры из фильма. Как из самого-самого красивого фильма. С таким количеством ощущений, что не хочется ни думать, ни анализировать.

— У моей бабушки была загородная дача. Мы с сестрой проводили там почти всё лето. Однажды Ира увидела, как на дерево забрался крошечный котёнок. Конечно, сама она лезть не стала — заявила, что ветки под ней не выдержат, и, не моргнув, погнала мелкую меня, — растягиваю губы в улыбке, вспоминая тот день, как сейчас. — Ну я и полезла. Всё шло нормально, пока я не оступилась — ветка треснула, и я полетела вниз. Приземлилась неудачно: поцарапала лицо, а кожу возле уха разодрало о сучок. Шрам остался с тех самых пор.

— Смелая.

— Очень. Думаешь, стоит свести?

— Нет. Он не портит.

— Подчёркивает красоту? — коротко посмеиваюсь.

— Я к нему привык.

Мы сплетаем наши пальцы в воздухе. Мужская ладонь — большая, сухая и тёплая. Наощупь немного шероховатая, и на фоне моей — этот контраст только подчёркивает её мягкость.

— А у тебя есть брат или сестра? — вдруг интересуюсь.

— Брат. Младше почти на десять лет, — отвечает Саша после небольшой паузы.

— Впервые слышу.

— Ты никогда не спрашивала, а я не видел смысла рассказывать.

Я открываю глаза, встречаясь с зеленью глаз напротив. Она такая густая и насыщенная, что я тону в ней и даже не пытаюсь выбраться. Не предпринимаю ни единой попытки!

Раньше мне казалось, что мой типаж — это кареглазые брюнеты, но, видимо, типаж — это до первого человека, который рушит абсолютно все шаблоны. С ним не так, как я привыкла — но, может, именно так и правильно?

— Какие у вас отношения? — лениво веду дальше.

— Нормальные. Адекватные. Мать родила его от отчима и, считай, сразу забила хуй. Когда у меня получилось зарабатывать — забрал Дениса к себе. А когда он стал совершеннолетним, а я как раз собирался жениться, — помог ему с отдельным жильём.

Я утверждала, что не чувствую ревности, но сейчас, быстрым потоком по венам, разгоняется именно она — сбивая дыхание и стягивая пояс на груди.

Да, я, чёрт возьми, ревную.

Я. Ревную!

Это прошлое — у каждого из нас оно есть, но мне всё равно неприятно об него спотыкаться.

Поэтому я больше не задаю вопросов. По этой же причине отрываю щёку от твёрдого живота Саши, намереваясь поспать час-другой.

Правда, сделать это не удаётся — он тянет меня на себя, и, легко, но настойчиво, целует.

Ладонь обхватывает затылок, пальцы зарываются в волосы, слегка стягивая их. Я не отодвигаюсь. Замираю. Через раз дышу.

Его язык толкается между моих губ — жадный, влажный, до дрожи знакомый. Кислород между нами испаряется, как будто его и не было.

Я отворачиваю голову, и щетина чуть царапает кожу, словно Саша метит территорию. Метит, оставляя мурашки и что-то тягучее, как лава, где-то под рёбрами.

Пытаюсь перекатиться обратно, вернуть себе подушку и тишину, но он не отпускает — ловит, удерживает и прерывисто дышит мне в шею.

— Оль… Ну, Оль…

Ночнушка задирается вверх одним рывком и улетает на противоположную сторону кровати. Саша проводит ладонью по груди и сжимает — не грубо, но без лишней деликатности. Просто берёт, как своё.

Следом он откидывает одеяло — и я оказываюсь верхом: тёплая, полусонная, полностью в его власти. Тело реагирует скорее, чем успевают проснуться мысли, обиды или ревность.

Заниматься сексом при дневном свете — когда видно каждую тень, неровность и реакцию — почему-то стыднее, чем ночью. Но в то же время адски возбуждает смотреть сверху вниз: как подрагивают крылья носа, приоткрыт рот, как Саша вцепляется в мои бёдра пальцами — до красных отчётливых пятен.

Отодвинув тонкую полоску стринг, я приподнимаюсь на коленях и направляю в себя член. Опускаюсь плавно, с глухим шипением — от воздуха, от жара, от натяжения внутри. Всё плотно, сладко и по-хорошему больно.

Немаленький размер выталкивает из меня весь воздух, заполняет до предела, до последней клетки, превращая меня в тугую, трепещущую оболочку, заточенную только под него.

— Да, вот так, — рассеяно кивает Саша.

Кровать поскрипывает, когда он начинает двигаться навстречу — быстро, с отдачей, подмахивая бёдрами так, что я едва удерживаюсь на нём, теряя ритм.

Я провожу ладонями по крепкой, мужественной груди, наслаждаясь тем, как под пальцами перекатываются мышцы.

Хочется пошутить — на всех ли девушек до меня так сильно скрипела кровать, или я особенно вдохновляющая. Но мне неожиданно закрывают рот, проталкивая между губами пальцы.

Саша цепенеет, и я чувствую, как в его теле нарастает то самое напряжение — то, от которого на лбу и висках выступает пот. Зрачки расширяются, он дышит глубже, а я продолжаю — с нажимом, с энтузиазмом, с удовольствием, посасывая пальцы, чуть втягивая щёки и задорно играя языком.

А потом — перекинув ногу через бедро, неожиданно сползаю вниз.

— Нет, — требовательно звучит Лекс. — Вернись, пожалуйста, обратно.

— Нет?

Я устраиваюсь между его ног, проделывая те же манипуляции, но уже не с пальцами — исследуя член губами, языком и помогая себе рукой, под довольное:

— Да...

Я чувствую дрожь внизу живота, пальцы между спутанными прядями — и только усиливаю ласки, пока не довожу Сашу до пика. Пока на язык не ложится терпкий, горячий вкус, и я не принимаю всё, что он отдаёт, с тихим удовлетворением и разливающейся пульсацией внутри, потому что вместе с ним разряжаюсь и я.

Силы покидают меня, как только голова опускается на подушку. В теле всё размякло, будто меня разобрали на части и забыли сложить заново.

Рывок — и Саша прижимается к моим лопаткам, оборачивает руку вокруг талии и притягивает ближе, словно ему всё ещё мало.

— Оль… — зовёт и... осекается.

Я тяну к себе его голову и ловлю поцелуй — сначала в затылок, потом в шею.

— Что?..

Пауза затягивается, но у меня нет желания разбираться, почему она вообще возникла.

— Нет, ничего… — отвечает на одном выдохе. — У тебя веснушки на плечах. Знала?

Прошептав что-то невнятное про солнце и лето, я почти сразу проваливаюсь в сон, выключаясь из реальности, в которой мне слишком… слишком хорошо.

***

Раньше моя мать была известным в городе адвокатом, брала сложные и интересные дела. С возрастом страсть к стрессу и адреналину прошла, и она переключилась на более тихую, локальную работу. Стала женой, мамой и бабушкой — той, что по выходным нянчит внуков, печёт пироги и жарит блинчики.

Но я до сих пор испытываю при этом лёгкий диссонанс. Даже в свои двадцать восемь мне непривычно видеть её в этом уютном, домашнем образе.

Я думаю, что рано или поздно в моей жизни тоже настанет такой момент. Мне захочется сбавить темп. Захочется тишины, спокойствия и простых человеческих радостей. Но это точно случится не сегодня, потому что эта неделя — редкий случай, когда всё идёт гладко, а меня подстёгивают и стресс, и азарт, и адреналин одновременно.

Я успеваю отхлебнуть глоток кофе из стаканчика, как в проёме двери мелькает Григорий Леонидович.

— Оль, зайди на минуту, — звучит ровно, но безапелляционно.

Оставив плащ на спинке стула, я выпрямляюсь, приглаживаю волосы и направляюсь за ним, примерно догадываясь, о чём пойдёт речь.

Начальник уже у двери и держит её приоткрытой. Я приближаюсь без промедлений. Эти просьбы обычно длятся дольше, чем утренний кофе. Которому, похоже, не суждено быть допитым.

— Располагайся, — кивает он, закрывая за мной замок. — Есть рабочий момент, Оль. Срочный.

Я усаживаюсь в кресло, привычно готовясь фиксировать в голове всё важное, но на всякий случай у меня есть и ручка, и блокнот.

— В дело по «Форстреку» добавили ещё одного прокурора. Сегодня в рамках расследования — вручение подозрения. Выезд согласован. Поедете втроём: следователь, ты и Степурин.

Информация сыплется потоком, но внутри у меня медленно закручивается буря от всех этих изменений. Григорий Леонидович отвлекается на звонки и монитор, поэтому не смотрит на меня и не улавливает всего, что я чувствую. А это и злость, и раздражение, и целый ворох резких негативных эмоций.

— На месте сориентируетесь, Оль. Подписи есть. Флешку получите у Степурина. Возможно, сразу поедете в суд — если адвокат не начнёт затягивать. И да, Оль… Просили максимально корректно — с фигурантом не конфликтуем. Дело громкое, медийное. Реакция может быть разной, плюс камеры. На провокации не ведёмся и действуем строго по стандарту.

Пока я жду на улице машину, успеваю сбегать за новой порцией кофе. Едва делаю глоток, как у тротуара останавливается серый седан со служебными номерами.

Мне неприятно, но приходится сесть плечом к плечу с Иваном, который провожает меня похабным взглядом — и на улице, и в салоне. Я показательно одёргиваю чёрную юбку-карандаш и нарочито громко отпиваю из стакана, чтобы переключить его внимание со своих ног на что-то другое.

— Ольга, а у вас есть личный стилист? — интересуется коллега. — Или все ваши образы вы собираете самостоятельно, чтобы прокурорский удар был ещё и визуальным?

Я открываю папку с документами, пытаясь сдержать всплеск, который вот-вот прорвётся наружу. Более худшего напарника трудно и представить.

— Я сама себе стилист, Иван.

— Красивая юбка, — протягивает он, барабаня пальцами по внутренней обшивке двери и вальяжно разваливаясь на заднем сиденье. — Такая… в обтяжку. Знаете ли, невольно отвлекает от рабочих мыслей…

— Думаю, если это проблема — вам стоит поработать над самодисциплиной.

К счастью, долго общаться нам не приходится, потому что машина плавно тормозит у тротуара перед высоким зданием в центре города.

Я тут же отрываю взгляд от страниц, захлопывая папку с материалами дела. Всё, что нужно было ещё раз просмотреть, — успела сделать по пути.

Выравниваю бумаги в стопку, лёгким движением постукиваю краем папки по коленям и закатываю глаза, когда Иван обходит капот и подаёт мне руку.

С учётом наших непростых взаимоотношений достаточно просто сделать вид, что не замечаю этого жеста — чтобы не прикасаться к нему в ответ.

Я бросаю быстрый взгляд на своё отражение в стекле у входа: строгий серый костюм, волосы собраны в аккуратный пучок. Выражение лица сосредоточенное и хладнокровное.

Это ещё и потому, что Степурин будет неотрывно следить за качеством моей работы. Подмечать малейший косяк. Фиксировать каждую запинку.

Именно поэтому я держу спину прямой, а плечи — расправленными. Только спокойствие, граничащее с ледяной концентрацией. Это мой щит. В такой броне я не дам повода. Ни ему, ни кому-либо ещё.

Мы входим внутрь, и перед нами открывается просторный холл. У линии турникетов дежурит охранник — и он вызывает девушку в элегантном чёрно-белом платье.

— Здравствуйте, — вежливо произносит она, окинув нас беглым взглядом. — Меня зовут Светлана, я помощница генерального директора. Он просил проводить вас.

О нашем визите помощницу, судя по всему, предупредили заранее: держится она подчеркнуто корректно, с отработанной, почти механической улыбкой.

Я называю своё имя и предъявляю служебное удостоверение. Иван и следователь делают то же самое. Светлана что-то набирает на планшете и вскоре достаёт из ячейки три пластиковые карточки — временные электронные пропуска.

Следуя за девушкой, мы минуем линию контроля и направляемся к лифтам.

Несмотря на то, что моя голова забита работой, я не могу не впустить в неё лишние в эту минуту воспоминания — о том, что оставила свою косметичку в квартире у любовника. С дорогими уходовыми кремами и прочими незаменимыми вещами. Теперь у меня есть два варианта, как их вернуть: попросить Сашу привезти или поехать к нему самой. Я могу сделать это в любое свободное время ещё и потому, что у меня есть запасная связка ключей от его квартиры.

Лифт плавно останавливается, вырывая меня из воспоминаний, которые трогают уголки губ вверх, и спустя миг двери открываются, выпуская нас в коридор верхнего этажа.

Обстановка здесь ещё более солидная: пол выложен мрамором с лёгким блеском, стены облицованы деревом тёплого оттенка.

Светлана ведёт нас по коридору налево, мимо закрытых дверей с табличками отделов. В воздухе ощущается аромат свежеобжаренного кофе и отполированной мебели — характерный запах дорогого офиса.

В конце коридора мы подходим к двойным матовым дверям с табличкой «Переговорная». Помощница прикладывает электронный ключ к считывателю, и замок отзывается с тихим щелчком.

Комната встречает нас прохладой кондиционера и рассеянным дневным светом. В центре — большой овальный стол, окружённый десятком кожаных кресел. Почти всю дальнюю стену занимает окно, из которого открывается эффектный вид на городскую панораму.

— Может быть, вам принести кофе или воды? — интересуется девушка.

Я подхожу к столу и выбираю место. Пока не сажусь — лишь кладу папку на стол, чтобы все материалы были под рукой. Иван становится чуть левее, следователь — справа от меня.

— Благодарю, не нужно, — отрицательно качаю головой.

— Хорошо. Тогда подождите, пожалуйста, Александр Вадимович сейчас к вам выйдет.

Светлана деликатно прикрывает за собой дверь, оставляя нас в переговорной одних — буквально на одну минуту, потому что в следующую она снова открывается.

Из лёгких выкачивает весь воздух, когда я вижу знакомый силуэт: разворот плеч, уверенная походка, прямая спина.

И, кажется, впервые я испытываю столько непринятия к своей профессии, когда Александр Вадимович стреляет в меня взглядом — обволакивающим и безжалостным, как будто, чёрт возьми, гладит и режет одновременно.

***

— Добрый день, — коротко приветствует Саша, и по мне от макушки до пят проходит разряд тока.

Я вспыхиваю изнутри. Смотрю на него во все глаза — в надежде ошибиться.

Пожалуйста, скажи, что ты удивлён.

Дай понять, что для тебя эта встреча тоже стала шоком. Парализующим, оглушающим и ломающим внутренние опоры. Мучительно неожиданным. Острым до боли в груди и сбивающим дыхание — как во время падения с высоты, когда не успел испугаться. Тело всё ещё в воздухе, а разум уже знает: приземление будет жёстким. Оно или искалечит, или убьёт.

Я вижу колкий, упрямый взгляд, крепко сжатые челюсти, желваки, гуляющие по скулам, и слегка приподнятый уголок губ. Плечи чуть сгорблены. Поза заряженная, нацеленная на схватку. Как будто Устинов Александр Вадимович давно к ней готовился.

Это заставляет голос застрять где-то между грудью и горлом.

Это вынуждает со свистом вытолкнуть из лёгких весь воздух.

Это вызывает желание расцарапать ему не спину и плечи, как раньше, а лицо. Смазливое, охреневшее лицо. Потому что первый вариант больше никогда не будет возможным.

— Добрый день, Александр Вадимович, — произношу сухим официальным тоном, хотя весь мой организм сопротивляется: говорить, думать, мыслить. — Прокурор отдела процессуального руководства следственного управления прокуратуры, Ольга Дмитриевна Белогорская.

Я собираюсь вести себя невозмутимо и просто показать документы, но пальцы становятся деревянными. Они не слушаются ещё и потому, что каждое моё действие сопровождается слишком пристальным вниманием. Это никогда не было проблемой, а теперь раздражает всё: камеры, нетерпеливый выдох коллеги и само положение, в которое ставит меня Саша. Оно шаткое и хрупкое, как стекло под ногами: один неверный шаг — и пойдёт трещинами.

В голове крутятся предположения, догадки и вопросы. Чтобы во всём этом разобраться, мне нужна тишина и время. Мне нужно, чтобы меня не расшатывало, как нестабильный механизм в условиях полной неопределённости.

С губ срывается заученная речь, которую я озвучивала уже сотни раз: что, в соответствии со статьёй Уголовного кодекса, Устинову Александру Вадимовичу вручается письменное уведомление о подозрении в совершении преступлений. Единственное отличие в том, что я никогда не говорила её человеку, в которого влюблена. От которого уехала только в это воскресенье. С которым у меня целый ворох переписок и личных воспоминаний.

— Согласно материалам досудебного расследования, действуя в должности директора общества с ограниченной ответственностью «Форстрек», вы в течение длительного времени организовывали незаконные схемы по легализации доходов, полученных преступным путём, — продолжаю машинально, борясь с желанием оборвать эту речь посреди фразы и просто выпалить: что, мать твою, здесь происходит? Почему? За что? Какая цель? — В частности, речь идёт об использовании фиктивных накладных, двойной отчётности, подмене сопроводительных документов, а также транспортировке незадекларированных грузов.

Саша сосредоточен, подбородок слегка наклонён. Его руки в карманах брюк, на шее дёргается кадык. А я не хочу на него смотреть. Не хочу, но обязана. И всё же стараюсь делать это как будто мимо. Сквозь него. Сквозь пелену, которая стала моей защитой. Барьером, чтобы остаться в роли прокурора, а не женщины, которую предали.

— ... вы имеете право знать, в чём вас подозревают, и получить копию уведомления, — быстро тараторю. — Вы вправе на защиту: можете привлекать одного или нескольких защитников, общаться с ними до и после первого допроса, давать объяснения либо отказаться от них. Вы имеете право подавать ходатайства, предоставлять доказательства, знакомиться с материалами уголовного производства, а также обжаловать действия следователя, прокурора и других участников процесса, — достаю из папки бумаги и протягиваю их через стол. — Здесь изложено всё, что вы только что услышали. Это ваша копия уведомления о подозрении. Прошу ознакомиться и расписаться.

Когда наши пальцы соприкасаются, мне хочется одёрнуть руку, стоит пройтись по венам теплу. В этом тепле нет ничего нежного — и вскоре оно трансформируется в кипяток, в котором бурлит только злость. Злость, которую некуда выплеснуть, кроме как на него.

— Могли бы просто вызвать по повестке, — спокойно говорит Саша. — Я бы пришёл с адвокатом.

Я вскидываю подбородок, стараясь дышать ровно. Отрезвляя себя всеми возможными способами, какие только знаю. Скорее всего, это не провокация, но я реагирую достаточно резко, словно Саша метко нащупал оголённый нерв. Впрочем, проблема, наверное, в том, что я и сама вся состою из дрожи и внутреннего шума.

— Приехать к вам не составило труда, — выдержанно парирую.

— Хорошо. Благодарю за разъяснения, Ольга Дмитриевна.

Устинов дочитывает документ и берёт протянутую следователем ручку. Наклоняется над столом. Его рука выводит размашистую подпись на обоих экземплярах, и я позволяю себе рассмотреть его чуть дольше, чем следовало бы: слегка отросшие волосы, изгиб бровей, линию губ. Мне до сих пор непонятны причины, логика и мотивация, но даже это, чёрт возьми, не делает его чужим.

Видимо, я слишком долго молчу, даже когда процедура уже завершена, потому что вместо меня продолжает следователь. Он забирает экземпляр уведомления и аккуратно укладывает бумаги обратно в папку.

Саша смотрит исподлобья, а я сжимаю пальцы в кулаки, глядя в сторону стены с картиной.

Коротко бросив: «До свидания», обхожу стол и направляюсь к выходу из переговорной, стараясь не слишком торопиться, но и не мешкать. Ощущая покалывание между лопаток, капли пота вдоль позвоночника и напряжение в шее и плечах — словно кто-то держит меня на прицеле.

Секундой позже за спиной захлопывается дверь — Степурин и следователь идут следом.

На повороте коридора появляется ассистентка Светлана. На её лице всё та же отработанная улыбка, но слова долетают до меня сквозь вату:

— Если возникнет необходимость, я провожу вас на первый этаж.

— Спасибо, мы сами, — отвечает вместо меня Иван. — Всего доброго.

Через минуту мы с коллегами спускаемся в лифте. Закрывшись в металлической коробке, я позволяю себе отвернуться и выдохнуть. В зеркальной стене отражается бледное лицо и потерянный взгляд. Нижняя челюсть сведена, потому что я до сих пор не разжала зубы.

Степурин обменивается со следователем короткими фразами, деловито обсуждая рабочие моменты. Их слова сливаются в ушах в неразборчивый фон.

Моё молчание не вызывает подозрений — я и в обычной обстановке не стремлюсь вступать в беседы с Иваном.

В голове отстранённо проносится мысль: справилась, справилась. Но радости нет. Вместо удовлетворения от выполненной работы — чувство, будто меня опустошили. Выжали в ноль.

***

Путь от выхода до служебного автомобиля я преодолеваю в кратчайшие сроки. Всё это время не покидает ощущение, что за мной наблюдают из того самого панорамного окна переговорной.

Иван разваливается на заднем сиденье, широко расставив ноги, из-за чего наши колени невольно соприкасаются.

В другой раз я бы резко его одёрнула, но сейчас слишком вымотана, чтобы ввязываться в перепалку — и просто отворачиваюсь к окну, пытаясь разложить случившееся по полкам, хотя прекрасно понимаю: этот беспорядок в мыслях… он — надолго.

Машина трогается с места, плавно вливаясь в поток. Я смотрю на город, не моргая. Губы сжаты в тонкую линию, пальцы сцеплены на коленях. Я держу равновесие изо всех сил, несмотря на то, внутри всё сдвинулось с оси.

— Хорошая сегодня погода… — протягивает Степурин, откидывая голову на сиденье. — Ольга, вы же приедете на корпоратив в следующую субботу? Его собираются проводить на природе.

Мне не хочется отвечать, потому что язык прилип к нёбу, а последние слова, что у меня оставались в запасе, я уже растратила на Сашу.

— Пока не решила, — равнодушно бросаю.

— Решайтесь. Говорят, организация будет на высшем уровне — шатры, фуршет, конкурсы, живая музыка. Если мы с вами сработаемся — пообещайте, что подарите мне танец.

— Я могу подарить вам отказ, Иван. Тоже вариант, не менее запоминающийся.

Осознав, что я не считаю нужным продолжать разговор, коллега замолкает и больше не дёргает меня до конца пути. Но время от времени косится в мою сторону или кривит губы, будто собирается что-то сказать — и передумывает.

Как только дверца открывается, я выхожу из машины, ускоряю шаг и почти пулей влетаю в здание прокуратуры.

Дел — море, но, вопреки здравому смыслу, я снимаю пиджак, перекидываю его через спинку кресла и тут же включаю компьютер, чтобы разобраться, с кем провела не одну совместную ночь.

Сухие строки перечисляют инкриминируемые деяния. Я пролистываю вниз: каждый пункт подкреплён доказательствами. Обвинения серьёзные. Если дело дойдёт до суда и всё подтвердится — Устинову Александру Вадимовичу грозит от четырёх до восьми, с конфискацией имущества.

В деле фигурирует юрист, уже засветившийся в двух других эпизодах. Те же схемы, те же адреса, одинаковая подача документов. Если он пошёл на сотрудничество, Саша всплыл автоматически — как один из тех, кто ставил подписи.

Теоретически у него есть шанс. При грамотной защите и активном сотрудничестве со следствием — дело можно попробовать переквалифицировать. Но слишком многое должно совпасть.

Захлопнув крышку ноутбука, я смотрю в потолок, стараясь унять головокружение. Наедине с собой притворяться абсолютно бесполезно: сердце, пульс, нервы — это слилось в один сплошной гул под кожей.

Получается, всё это время Саша притворялся? Врал? Недоговаривал? Упивался тем, что сумел поставить прокурора на колени?

Причём в буквальном смысле — когда я делала ему минет у него в квартире. Возможно, там были камеры. Вполне вероятно, что у нашей связи была конкретная цель, о которой я пока не знаю, и от собственной беспомощности и уязвимости хочется рвать и метать.

Что ему от меня нужно? Помощь? Влияние? Невмешательство? Подсказки?

Что известно обо мне Саше? Неужели он не пробил информацию о том, что я не продаюсь? Не потому, что у меня принципы, а потому что инстинкт самосохранения всегда был сильнее соблазнов. Я слишком хорошо знаю, как заканчиваются такие истории.

Поднявшись с места, я начинаю расхаживать по кабинету из угла в угол, пытаясь вытоптать ярость шагами. Вытоптать раздражение и бессилие. Эмоции, мысли и память — потому что мне нельзя быть влюблённой в такого мужчину!

Эти попытки оказываются тщетными, потому что ярость не уходит, а только меняет форму на глухую тяжесть под рёбрами.

Именно в этот момент, когда происходит трансформация, приходит входящее сообщение. То самое, которого я одновременно ждала и боялась.

«Я объяснюсь».

Читаю всплывающий текст на экране, кусая губу. Ощущения — странные, непонятные. Чужие. Эйфория, которую я раньше испытывала, получая сообщения от Лекса, сменяется порывом швырнуть телефон о стену.

Что ты можешь объяснить? Что здесь вообще, блин, поддаётся объяснению?..

По-хорошему, нужно отвезти ключи охране и потратиться на новую косметику. Но в эту минуту во мне говорит не прокурор, а женщина.

Женщина, которой нужны объяснения. До жгущего зуда. До судорожной дрожи.

Сдавив телефон до побелевших костяшек, я сдерживаю желание послать Сашу к чёрту прямо сейчас. До лучших времен. До личной встречи. Чтобы убедиться, что сожаление в зелени его глаз мне не показалось и не примерещилось.

«Я могу приехать?», — повторно набирает, когда я не реагирую.

«Нет!»

«Где мы можем увидеться?»

Открыв карту на телефоне, я ищу гостиницы как можно дальше от города. Скромные, неприметные. В идеале — без лишних вопросов на ресепшене и камер в коридорах. Чтобы спрятаться ото всех. Чтобы не подставиться, хотя это уже не имеет никакого смысла.

Отправив Саше адрес, я дорабатываю оставшиеся часы на автопилоте и выхожу на улицу одной из самых последних — с пиджаком, перекинутым через локоть, и воровато оглядываясь по сторонам.

Дорога проходит сложно. Дворники монотонно скребут стекло, а колёса шуршат по мокрому асфальту, потому что где-то на середине пути начинается мелкий дождь.

Пару раз светофоры заставляют меня очнуться и с болезненным рывком затормозить.

Я не даю себе думать ни о чём лишнем. Я больше не позволю себя обмануть. Я просто выслушаю, потому что имею на это право.

Отель оказывается небольшим и тихим — именно поэтому я его и выбрала. Администратор не поднимает головы, когда я прохожу мимо стойки, называя номер комнаты, в которой меня ждут.

Внутри — полумрак. Свет не включён, но торшер в углу уже горит тускло-жёлтым.

Саша сидит в кресле, ссутулившись, с локтями на коленях, сцепив пальцы в замок.

Услышав щелчок двери, он мгновенно поднимает голову, въедается в меня глазами и подрывается, как пружина, делая буквально три шага, чтобы оказаться напротив.

Я вскидываю подбородок, чтобы заглянуть ему в глаза. Высота его роста вынуждает смотреть снизу вверх, но я делаю это с вызовом.

Время, которое я взяла на паузу, помогло мне собраться. Выключить чувства и обрасти густыми колючками — достаточно острыми, чтобы порезаться при попытке ко мне прикоснуться.

— Ты давно знал, кто я? — спрашиваю ровным голосом, несмотря на жар, поднимающийся к щекам.

Устинов глубоко втягивает носом воздух и покачивается с пятки на носок, на одном выдохе отвечая:

— Давно.

— Насколько?

— После первой встречи.

Моё сердце разгоняется, а вместе с ним — воспоминания. Я слишком хорошо помню всё, что связано с Сашей: каждое сообщение, фото, диалог. Ласку, прикосновения, поцелуи. Каждый секс.

Достаточно хорошо, чтобы не сомневаться — почему после первой встречи появилась вторая. Ведь мы ни о чём не договаривались и ничего друг другу не обещали.

— Ты поэтому захотел увидеться ещё? — требую я.

— Да, — отвечает честно.

— Я тебе не понравилась?

— Понравилась, но у меня были причины. Изначально — я не собирался продолжать.

Я не даю ему договорить. Не даю добавить, хотя за этим предложением точно было бы ещё одно или больше.

Вместо того чтобы быть терпеливой и понимающей, я подхожу ближе, взмахиваю рукой — и отвешиваю пощёчину. С таким удовольствием, что это кажется почти освобождением!

Гулкий хлопок режет между нами воздух. Моя ладонь горит. Его голова дёргается.

Саша замирает. Не отступает. Не делает попыток пресечь мою вспышку.

Только трёт ладонью багровое пятно на щеке, не сводя с меня тяжёлого, прямого взгляда. Признавая моё право на удар. Признавая, потому что это — заслуженно.

***

Приехать в этот отель — ужасно глупая и безрассудная идея. Я понимаю это, когда в висках бешено стучат молотки и критически не хватает воздуха, чтобы выплеснуть всё возмущение, которое продолжает бурлить внутри.

Наверное, мне действительно хотелось бы ударить Сашу ещё — причинить ему физическую боль не один и не два раза. Во-первых, потому что он позволяет это делать. А во-вторых — потому что морально размазать его у меня не хватит духу, хотя именно в этом у меня гораздо больше пространства для манёвра.

В моих руках много силы — но распорядиться ею правильно труднее, чем просто ударить. Поэтому я выставляю перед собой ладони, когда Саша решительно шагает ко мне, сокращая дистанцию.

Несмотря на все негативные эмоции, женщина во мне берёт верх. В эту минуту она преобладает, потому что я ощущаю его близость каждой клеткой. Чувствую, как от него идёт тепло — знакомое, запретное и нестерпимо притягательное.

Потому что, когда он приближается, во мне упорно отзывается память тела: пульсом, кожей, под кожей. Так, как не должно быть, но есть.

Я выставляю ладони вперёд — и это не жест защиты, а отчаянная просьба: не подходи, если не готов быть настоящим.

Твои маски нравились мне больше. Твоя игра была нечестной — но в ней я верила, что в безопасности.

— Отойди, — предупредительно шиплю. — Отойди от меня на расстояние — иначе я закричу.

Слова, которые я заранее продумала, путаются в голове, и теперь я буквально собираю их по кусочкам.

Звучит почти комично, учитывая, что в этой захудалой гостинице нет даже охраны. По крайней мере, мне так показалось. Здесь — обшарпанные обои и старая кровать, на которую страшно садиться без дезинфекции. Даже если меня будут убивать, унылый администратор не сделает ничего, чтобы этого не допустить.

— Всё изменилось потом. Абсолютно всё, когда я узнал тебя ближе, — чётко проговаривает Саша, упираясь грудной клеткой в мои ладони.

Я толкаю его, несмотря на то, что взгляд напротив сверлит. В нём — упрямство, настойчивость и взвинченность, которую я тут же зеркалю. Зеркалю, потому что не верю ни единому его слову!

— Нужно было лучше стараться, если хотел добиться от меня благосклонности! — резко выпаливаю. — Лучше трахать, Саш. Чаще трахать. Усерднее.

На хмуром лице появляется тень. Он на секунду прикрывает глаза и шумно выдыхает.

— Ты понравилась мне ещё до того, как я узнал, кем ты работаешь, — тихо произносит. — Я думал, это очевидно. Потому что если бы ты не пришла на первую встречу — я бы землю вырыл, но тебя нашёл. Я тебе об этом говорил. Не раз говорил. Я думал… это и так понятно.

— Но первый раз тебя не настолько впечатлил, как моя должность.

— Это не так, — крепко сжимает челюсти. — У меня сейчас не те обстоятельства, чтобы заводить отношения с кем-то... вроде тебя.

— С кем-то вроде меня?

Саша перехватывает мои запястья — и будто обжигает. По нервам пробегает горячий разряд, как от удара током.

Меня трясет еще и потому, что я не вижу границ. Даже ненавидя — не вижу.

— Мне хотелось посмотреть на тебя под новым углом, — терпеливо разжевывает Устинов. — Хотелось сравнить свои ощущения до и после... Мне сложно сформулировать свои намерения на тот момент, потому что они были путанными, инстинктивными. Возможно — эгоистичными. Ты… превзошла все мои ожидания, когда я узнал тебя по-настоящему.

Я вырываюсь, потому что кожа на запястьях печёт, и встречаю сопротивление — тугое, как тиски. Плечи каменеют, дыхание сбивается, сердце барахтается где-то в горле.

Настойчивый взгляд напротив горит на сетчатке, как вспышка, — и кажется, я буду видеть его даже с закрытыми глазами.

— Чего ты хочешь от меня? Чего ты, мать твою, хочешь, Саш?

Я моргаю чаще, чтобы не выдать себя. Не показать, что слёзы уже подступают, мешая говорить и удерживать голос ровным.

Ярость, которую я испытывала к нему, теперь обрушивается на меня.

Я ведь тоже не рассматривала эти отношения как нечто серьёзное. Интрижка. Яркий секс. Приятные разговоры.

Меня затянуло в глубокий омут настолько быстро, что я даже не заметила. Не успела вовремя среагировать, чтобы спастись и не провалиться в этого мужчину.

— Я не собирался использовать тебя как инструмент для манипуляции, — говорит Саша. — Как рычаг… даже если поначалу всё выглядело именно так. Я не планировал заходить так далеко, но зашёл. А когда хотел рассказать правду — каждый раз спотыкался. Потому что это… пф-ф… — он качает головой, отводя взгляд, — это означало бы поставить точку. А я не был к ней готов.

— Я тебе не верю. Вообще не верю!

— Я не в том положении, чтобы требовать доверия.

— Именно. Ты его утратил... Я предупреждала, что оно было авансом, а не гарантией.

— Извини.

Устинов освобождает мои онемевшие запястья, запрокидывает голову к потолку и проводит рукой по лицу, стирая с него всё — эмоции, вину, тепло. Оставляя только застывшее напряжение на скулах.

— У меня достаточно влияния и связей, чтобы растоптать тебя за то, что ты сделал, — отчеканиваю. — Не знаю, на что ты рассчитывал, когда связался со мной, но, видимо, не прогадал. Потому что я не стану этого делать — несмотря на обиду и уязвлённое самолюбие. Есть вещи, которые я могу не форсировать. Я не стану тебя добивать. Всё, что смогу, — сделаю. И, возможно, даже больше, чем должна.

На секунду мне кажется, что я схожу с ума, раз позволяю себе такое. Инстинкт самосохранения молчит, придавленный чем-то сильнее — тягой, желанием, глупостью. Тоской по нему.

— Ваш внештатный юрист уже плывёт. Если у тебя есть, что на него показать — сейчас самое время. Если ты подписывал бумаги, не вникая, это уже не умысел. А если не давал указаний — докажи. Найди, кто давал, — сбивчиво бросаю. — Ты можешь сотрудничать. Это не признание вины — это позиция. Дай показания. Покажи, что готов отвечать. Возмести ущерб, если его докажут. Переведи деньги на депозит суда — через адвоката. Это сыграет. Возможно, даже позволит выйти на условный. Мне всё равно, как ты это воспримешь... Главное — не забудь, что я здесь вне контекста.

Сказав это, я достаю ключи от квартиры и швыряю их в кресло, разворачиваюсь на пятках и направляюсь к выходу. Запрещая себе даже попрощаться.

Дёргаю за ручку, вылетаю в коридор. Торопливо спускаюсь по ступеням, задыхаясь от нехватки воздуха в душном отеле. Выталкивая себя из этого номера, из этого контакта, из его орбиты.

Я вдыхаю на полную грудь, когда наконец оказываюсь на улице. Свежий воздух режет горло. Лёгкие заново вспоминают, как дышать.

Я… ставлю точку, сажусь в автомобиль и резко трогаю с места, отъезжая не один километр — с пеленой перед глазами, — прежде чем делаю остановку, чтобы открыть телефон, занести палец над перепиской с Лексом и стереть всё.

Все сообщения до одного: его слова, мои ответы, места встреч, книжные рекомендации, философские обсуждения.

Как будто, удаляя переписку, я стираю и то, что тогда чувствовала.

Александр

— Всё, что нужно, — уже в материалах, — негромко говорит адвокат, перебирая документы и складывая их в папку.

— Отлично, — киваю.

— Мы не претендуем на подвиг. Просто показываем, что ты — не проблема. Если прокурор не нажмёт — пройдёт мягко.

— Ага.

Мы сидим на скамейке в коридоре суда, обсуждая перспективы. Я смотрю в пол, пальцы сплетены — как будто только этим могу удержать себя в куче. Голова трещит от переизбытка информации, но в теле — статика, напряжение на грани взрыва.

Я прошёл допрос на следующий день после получения подозрения. Это оказалось несложно, и я был достаточно осторожен в формулировках.

Следователь подготовил ходатайство о мере пресечения и передал его прокурору — а прокурор, в свою очередь, обратился в суд.

Несмотря на то, что я привлекаюсь впервые, во мне нет ни страха, ни паники.

Адвокат поднимается, указывает на дверь зала заседаний и пропускает меня вперёд. Внутри уже сидят прокурор и следователь, и мой фокус мгновенно застывает на одной-единственной фигуре.

Оля одета в тёмно-синий костюм и рубашку с застёгнутым до горла воротником. Волосы стянуты в тугой пучок, ни одной выбившейся пряди.

В мою сторону она даже не смотрит. Даже, блядь, мельком.

Упрямая. Серьёзная. Уверенная в себе. Избалованная вниманием, средой и стабильностью.

Именно это я имел в виду, когда сказал, что у меня не те обстоятельства, чтобы строить отношения с такой, как она.

Это понимание обрисовалось ещё на этапе переписок, после первого знакомства — и окончательно укоренилось вчера, когда я обнаружил себя в чёрном списке.

Последние дни прошли как в тумане, но наш разговор в отеле я помню почти дословно. И интонации, и жесты, и взгляды. Я отделался всего одной пощёчиной, но по ощущениям — будто этим ударом меня раскрошило.

Я планировал написать Оле позже, чтобы добавить то, что не озвучил вслух, но увидел: переписка стёрта подчистую, а пользователь Оливия — больше не может получать мои сообщения.

Наверное, я мог бы постараться и найти её другой номер. Возможно, при других раскладах именно так бы и сделал — добивался встречи, писал, звонил. Но сейчас я могу подставить её. А это — последнее, чего мне хочется.

— Сейчас заходит суд, — шепчет адвокат. — По команде — встали. Когда спросят — говоришь кратко. Всё остальное на мне.

Этого адвоката нашёл Игорь. Сказал, он один из лучших в городе. Спокойный, чёткий, собранный. Не лезет с сочувствием, не даёт ложных надежд. Раньше уже вёл дела нескольких наших общих знакомых — и это для меня как фильтр.

Судья располагается за столом, поправляет бумаги. Секретарь называет дело, проверяет явку сторон. Я подтверждаю своё присутствие, озвучиваю фамилию, дату рождения, место жительства. Всё — ровно и взвешенно. Я отрепетировал эти данные в голове уже раз двадцать, чтобы не сбиться.

Судья просит прокурора озвучить суть подозрения и обоснование меры пресечения. Когда Оля поднимается, у меня пересыхает во рту.

Я заигрался, назначая встречу за встречей — даже тогда, когда стоило бы остановиться. Делал это, прекрасно понимая, что в какой-то момент всё закончится. И, скорее всего, — плохо.

Когда она едва не расплакалась, это стало для меня отрезвлением. Потому что до того момента я даже не задумывался, что вообще способен её ранить.

— …принимая во внимание добровольную явку подозреваемого, отсутствие судимостей, наличие регистрации по месту жительства и предоставление первичных объяснений следствию, считаю возможным избрание меры пресечения в виде личного обязательства, — заканчивает Оля, в очередной раз ударяя меня обухом по голове.

Адвокат предупреждал, что обычно прокурор настаивает на более жёстком ограничении, а до личного обязательства спускает уже он.

Оля могла бы просить домашний арест — и я был к этому готов. Я, в принципе, был готов ко многому. Но не к тому, что мне дадут шанс.

Судья объявляет перерыв для совещания, и в повисшей тишине я украдкой смотрю на Олю.

Она опускается на своё место, постукивая колпачком ручки по столу. Спина прямая, подбородок чуть приподнят. Ни единого жеста, ни взгляда, чтобы выдать, что между нами что-то было. А я многое бы отдал, чтобы она хотя бы на секунду взглянула в мою сторону.

Мои плечи опущены, но в целом поза зажата, будто я жду удара, который всё никак не случается.

Руки сцеплены, стопы вжаты в пол. Именно в таком состоянии я слушаю, как объявляют решение, которое определяет, где и каким образом я проведу ближайшие месяцы.

— Суд постановил: применить к подозреваемому Устинову Александру Вадимовичу меру пресечения в виде личного обязательства сроком на шестьдесят дней. Обязать подозреваемого являться по первому требованию следователя, прокурора или суда, а также не покидать пределы населённого пункта без разрешения.

Мозг фиксирует слова, но я почти ничего не чувствую, кроме опустошения.

Свобода — насколько она вообще уместна в моей ситуации — вроде бы должна радовать. Но вместо этого в голове застревает один вопрос, алогичный и даже немного абсурдный: а могла бы Оля… захотеть увидеться со мной ещё, пока действует это личное обязательство? Чисто теоретически. Очень-очень осторожно. Ведь оно в какой-то степени... развязывает руки.

Я выхожу из зала одним из последних, провожая глазами её тонкую фигуру, пока не теряю из виду. Пульс зашкаливает, когда я гашу в себе желание ускориться и броситься следом. По части терпения я, вроде бы, давно натренирован. Но именно сейчас оно даётся тяжелее всего.

— Ну как? — встречает меня Игорь, нервно расхаживая возле автомобиля.

— Нормально.

Попрощавшись с адвокатом, я забираюсь в салон и кратко пересказываю основное, не вдаваясь в подробности. Тон глухой. Я вообще какой-то прибитый, и как себя вытряхнуть из этого состояния — пока не понимаю.

— Мне не нравится твой настрой, Сань, — произносит Игорь, раздражённо хрустя костяшками.

— Почему?

— Соберись уже, что ли.

Я опускаю стекло, щёлкаю зажигалкой и затягиваюсь дымом — просто чтобы чем-то занять руки.

— Ты говорил, что у тебя есть связи в аппарате через какого-то знакомого... — задумчиво протягиваю. — Скажи, ты бы мог сделать так, чтобы Белогорскую мягко вывели из дела?

Я понимаю: она должна была заявить отвод, как только стало понятно, что у нас была личная история. Но раз не сделала этого — значит, у Оли были на то причины. Возможно, даже глупые. Не до конца рациональные.

— Если бы ты не был долбоёбом, — спокойно бросает Игорь, — ты бы сам заявил о вашей связи и сбил тем самым часть доказательств. Но ты, я вижу, решил сыграть в благородство... Как будто это вообще кого-то спасёт...

***

Моя жизнь после суда ничем не отличается от прежней — если не углубляться и закрывать глаза на такие мелочи, как необходимость в любой момент явиться на допрос, уведомлять следствие о каждом шаге за пределы города и тот факт, что часть счетов компании под арестом.

Основная деятельность временно работает в ограниченном режиме.

В «Форстрек» уже наведывался следователь — официально «для уточнения по ряду договоров». По факту — прошлись по бухгалтерии, забрали копии документов и задали пару формальных вопросов.

С тех пор в офисе стало чуть тише. Никаких панических сборов или бегства персонала, к счастью, не было, но ощущение, что воздух стал гуще, — до сих пор не уходит.

В таком режиме я отрабатываю рабочую неделю: провожу совещания, ставлю задачи и делаю вид, что всё под контролем. Иногда даже сам почти верю. Сотрудники — тем более: в их глазах я по-прежнему тот, кто знает, куда идёт. Хотя на самом деле давно сбился с курса.

По привычке в пятницу вечером у меня уже зудит под кожей — от нетерпения, которое раньше означало, что скоро состоится встреча с Олей. Сейчас это просто остаточный рефлекс, который организм почему-то всё ещё считает важным соблюдать.

Именно он толкает меня сесть в автомобиль, купить цветы и проехаться по знакомому району, накидывая круг за кругом вокруг её дома, пока не начинает темнеть.

Где-то в уме я прекрасно понимаю, что не имею права даже приближаться. Но желание пересиливает логику. Оно не считает последствия — просто давит изнутри, не оставляя выбора.

Я прикидываю пару-тройку сценариев — тупых, неуместных и заведомо бесперспективных — на случай, если мы с Олей пересечёмся, просто чтобы хоть как-то оправдать собственную настойчивость.

Что говорить — в душе не ебу. Поздороваться? Попросить прощения? Поблагодарить?

При любом раскладе меня пошлют далеко и надолго. И, естественно, это будет заслуженно.

Этот порыв заканчивается ничем. Я оставляю цветы у охраны и возвращаюсь домой, пытаясь убедить себя, что сделал достаточно. Потому что это всё, что я могу себе позволить. В данный момент и в перспективе — не трогать Олю и обходить её десятой дорогой, несмотря на то, что хочется сделать наоборот.

В дерьмовом настроении я заказываю ужин, включаю фильм и неотрывно таращусь в экран, вырубаясь на диване в гостиной — так и не притронувшись к еде.

С утра меня будит звонок от Яра. Он заранее звал меня на день рождения, но на фоне того, что сейчас происходит, мне совсем не до праздников — я сказал ему об этом ещё накануне.

— На час, Сань, — уговаривает друг. — Заедешь, перекусишь, отметишься — и обратно в свою берлогу.

Я обещаю подумать и, немного повертев телефон в руке, всё же пишу адвокату. Ответ приходит короткий, но обнадёживающий: официально поехать можно — если встреча в пределах города, без алкоголя, без фигурантов дела и при условии, что не задержусь. Ночевать вне дома он не советует — не потому, что это строго запрещено, а потому что любое лишнее движение может вызвать ненужные последствия.

Таким образом, я получаю свободу — с оговорками и ограничениями. Это больше, чем ничего и, в целом, не самый плохой вариант, если вспомнить, какие могли быть. Я стараюсь держаться в положительном ключе — и это, как ни странно, помогает хотя бы внешне сохранять устойчивость.

Яр отмечает именины на базе отдыха у реки — в спокойном, ухоженном месте, без шума и показухи. Уровень — выше среднего: закрытая территория, аккуратные домики, бар, деревянные настилы вдоль берега, зона с мангалами и охрана на въезде.

Первая, кто встречает меня у ворот, — Настя. На ней купальник в тёмную полоску, поверх — лёгкое полупрозрачное парео, обнажающее загар и длинные ноги.

Волосы закручены в небрежный пучок, кожа блестит от солнца и масла, а глаза — такие же игривые, как и тогда, когда я оставался у неё.

Настя целует меня в обе щеки — быстро, но с чуть затяжным касанием — и улыбается, будто ничего с тех пор не изменилось.

— Пошли, покажу, где все, — говорит она и, не дожидаясь ответа, разворачивается, оставляя за собой запах кокосового лосьона и лёгкий флирт, к которому у меня, похоже, уже атрофирован интерес.

В закрытом шатре — тень, музыка и столы с закусками. Вокруг только свои. Ко мне — никаких вопросов.

Я наливаю себе воды, смотрю в сторону реки и ловлю редкое ощущение, что жизнь ещё держится на плаву, пока я по чуть-чуть впихиваю в неё что-то знакомое.

Это был бы обычный летний день. Почти нормальный — если бы не понимание, что нормальность теперь всего лишь временная конструкция.

Яр появляется в шатре минут через пять — в футболке, шортах и с банкой пива в руке. Мы обмениваемся парой коротких фраз, он хлопает меня по плечу и жестом приглашает отойти в сторону, где потише.

Мы дружим ещё со школы, поэтому об увлечении Яра нумизматикой я знаю примерно с тех времён. Что ему дарить — вопрос не стоит уже который год. Это всегда монета.

Сегодня — чистое серебро. Венский талер Марии Терезии 1780 года. Я искал его пару недель — перебирал каталоги, проверял аукционы и сравнивал состояние.

— Угодил так угодил, Сань, — крепко пожимает мою руку Ярослав, не переставая благодарить. — Мы тебя очень ждали. Правда. И я, и Настюха. Она все уши прожужжала — мол, точно приедешь. И точно ли один?

Меня накрывает мысль о том, что на день рождения к другу я мог бы приехать с Олей. Сейчас это кажется почти нереальным сценарием, но мозг отказывается принять, насколько стремительно всё пошло под откос — и как быстро привычное становится недоступным.

— Да я ненадолго, — бросаю. — Мне нежелательно светиться.

— Конечно. Я не настаиваю.

К нам подходит компания, и разговор быстро скатывается в нейтральные темы — до тех пор, пока из соседнего шатра, побольше нашего, не доносится громкий хлопок и взрыв смеха.

Илья, указывая в ту сторону, поясняет:

— Батя сказал, там сегодня прокуратура гуляет.

Это заставляет внутренне собраться. Проследить взглядом в нужном направлении. Трансформировать инстинкт самосохранения в холодный интерес — и принять осознанное решение задержаться.

***

Достаточно пару раз пройтись туда-обратно мимо соседнего шатра, чтобы выцепить взглядом знакомый силуэт среди толпы.

Это небольшая, но довольно закрытая тусовка, которая почти не выходит за пределы своего сектора.

О том, что рядом отдыхает прокуратура, — по большому секрету сказал отец Ильи, владеющий базой и предпочитающий быть в курсе, кто и где у него собирается.

Я упираю руки в бока, притормаживая у открытого участка под солнцем, которое ощутимо печёт в макушку. Мне бы стоило держаться подальше, но я — вне кадра, а вид отсюда отличный.

Оля заливисто смеётся, стоя рядом с пожилой женщиной и лысоватым мужиком. Заколка зажата у неё между губ, пока обе руки ловко скручивают волосы в нетугой жгут. Движения — быстрые, почти машинальные. Она закрепляет пучок на затылке, и несколько прядей мягко падают вперёд, ложась на скулу и вдоль линии шеи.

Этот жест выбивает весь воздух из лёгких, отшибая память. То, куда и зачем я шёл, напрочь вылетает из головы. Как и то, что вообще собирался просто посмотреть. Желательно — недолго.

Стоило наматывать круги вокруг её дома, чтобы случайно пересечься совсем в другом месте. Но если там ещё было хоть как-то безопасно, то здесь — перекинуться даже парой слов уже выглядит как риск. Слишком открыто, слишком много внимания, слишком, блядь, не вовремя.

Я возвращаюсь в наш шатёр и сажусь в плетёное кресло рядом с Ярославом.

Девушки располагаются вокруг низкого стола, громко переговариваются и раскладывают карты — с азартом и театральными вздохами, будто от этого действительно зависит что-то важное.

Из данного угла можно время от времени посматривать в сторону соседнего шатра, хотя вид не такой удобный, как с той поляны, где я стоял раньше. Всё же мне удаётся ловить Олю в фокусе — пусть и мельком.

Вокруг неё постоянно кто-то вьётся, загораживая обзор: то толстяк в светлом костюме, то женщина с пышной причёской, то кто-то из персонала проходит мимо.

На ней клетчатая рубашка, завязанная узлом на животе, и короткие джинсовые шорты, подчёркивающие стройность ног и округлость бёдер. От одного взгляда становится трудно дышать — и тяжесть в паху ощущается особенно отчётливо.

Я чувствую себя на взводе. Заряженным до щелчка. В теле и в мыслях — гул. Всё внутри работает на перегрев, в том числе и кровь. Кажется, ещё пара лишних секунд — и меня просто вынесет.

Разумеется, это не ускользает от Яра.

Все его шутки, аккуратно сводящиеся к тому, что мне не помешало бы трахнуть Настю, звучат с той самой интонацией, от которой чешутся кулаки. Не по-настоящему — просто чтобы сбить ухмылку. Он слишком точно попадает в суть. Ошибается только в объекте.

— Саш, а хочешь, я тебе погадаю? — спрашивает Настя, подползая на коленях к моему креслу и устраиваясь у моих ног.

Я протягиваю ей руку и откидываюсь на спинку, ритмично покачиваясь. Вода со льдом в пластиковом стакане, зажатом в другой руке, уже давно превратилась в чай.

Настя берёт мою ладонь, разворачивает и, нахмурившись для убедительности, проводит пальцем вдоль главной линии. Затем — по диагонали, слегка надавливая. Не знаю, что она делает, но это приятно, и отталкивать не хочется — да и вообще, я не привык так обращаться с девушками.

— Ясно-о, — тянет она. — Тут у нас бурная жизнь с перепадами. Но долгая. До девяноста дотянешь — если, конечно, не полезешь туда, куда не стоит.

Смещает палец и ведёт дальше, по следующей линии.

— А вот это… любовная. Похоже, ты сам не до конца понимаешь, чего хочешь, Саш. Или понимаешь — но делаешь вид, что сейчас это не вовремя.

Я поднимаю взгляд, чтобы привычно контролировать прокурорский шатёр — и в грудь со всего размаху прилетает. Потому что в этот момент Оля смотрит прямо на меня. Не мимо, не вскользь. В точку. Прямо, сука, в цель.

Она бегло пробегается по моему лицу, потом по телу — и замирает на Насте, всё ещё устроившейся у моих ног.

Курносый нос морщится, губы сжимаются в тонкую линию.

Руки скрещены на груди, поза упрямая. Я бы сказал — воинственная. Кажется, я читаю её без слов. И в этих словах нет ничего хорошего.

Я бы объяснил ей лично, что в этой встрече действительно нет никакой постановки — просто случайность, выбившая из равновесия, если бы не десяток чужих глаз. Очень внимательных глаз.

Наш зрительный контакт длится всего несколько секунд, после чего Оля отворачивается и продолжает разговор с собеседницей, взяв бокал со стола. Она выглядит невозмутимой, но подбородок вздёрнут, а движения — чуть резче, чем должны быть.

Я ещё не раз на неё посмотрю — и это очевидно не только мне, но и ей, несмотря на то, что дистанция между нами — космическая.

Когда Илья предлагает поиграть в волейбол на площадке, расположенной чуть в стороне от основной зоны — ближе к бару, я соглашаюсь. Это проще, чем сидеть без дела. Да и становится ясно: уезжать отсюда быстро я не собираюсь. По крайней мере — до тех пор, пока не увижу, как первой уедет Оля.

Одежда, в которой я приехал поздравить друга, не совсем подходит под формат праздника — джинсы быстро начинают парить. Поэтому, прежде чем выйти на площадку, я достаю из машины спортивную сумку и переодеваюсь в шорты и белую футболку в доме, который Яр арендовал на сутки.

У меня есть от него ключ, и время от времени в голове мелькает мысль: если понадобится тишина или разговор без лишних ушей — это место подойдёт идеально.

Помимо нашей компании, к игре присоединяются ещё несколько гостей с базы. Лица незнакомые, но настроены дружелюбно.

Сыграть с прокуратурой было бы куда острее, но для этого им сначала нужно выйти из своего шатра — а они, похоже, намеренно держатся обособленно.

В команде, за которую я играю, — и Яр, и Настя. У меня — переизбыток сил и энергии, и волейбол оказывается отличным способом стравить лишнее. Он работает как клапан: выпускает напряжение, не разрушая ничего вокруг.

Через пару раундов я ловлю себя на том, что чувствую себя… почти нормально. А ещё спустя один — боковым зрением улавливаю, как мимо площадки по траектории к бару проходит Оля.

Мы взрослые, вменяемые люди, которые прекрасно понимают последствия — и всё равно ведём себя так, будто на нас это не распространяется.

Я ощущаю себя пацаном — потому что, когда она идёт мимо босая, в коротком топе, зарывая пальцы ног в песок, внутри всё срабатывает как на автопилоте: жар, пульс, глухой толчок под рёбрами.

Взяв тайм-аут, я нахожу умывальник и, закинув футболку на плечо, поливаю голову холодной водой — остывая снаружи, но не внутри. Прикидывая, насколько удобно будет подойти к бару — не в лоб, а по дуге, чтобы это не выглядело как намеренная попытка сближения.

Когда оказываюсь рядом, Оля уже стоит у стойки и водит пальцем по ободку бокала. Вроде бы расслаблена, но плечи выдают. Готовность. Раздражение. Броню.

Уверен, где-то в ней по-прежнему живёт импульс влепить мне пощёчину. Причём не одну.

Я отодвигаю барный стул — тот, что через два от неё — и, сев, спокойно говорю бармену:

— Безалкогольное пиво. Баночное. Чешское. Мне говорили, у вас такое есть.

Это пиздежь, конечно, но бармен уходит в подсобку, оставляя нас с Олей наедине — насколько это возможно под открытым небом.

Я не смотрю на неё. Она — на меня тоже. Но присутствие друг друга ощущается кожей: плотное, почти физическое. Другого шанса, скорее всего, не будет. Поэтому, глядя прямо перед собой, здороваюсь первым.

Ольга

У меня не было настроения ехать на природу, чтобы проводить Валентину Петровну Быстрицкую на пенсию, но совесть не позволила остаться дома. Когда я окончила университет, именно она возилась со мной больше других.

Показала, как правильно оформлять подозрение, объяснила, в каком порядке подшиваются материалы, терпеливо проверяла каждую мою бумажку — даже когда была завалена своими. Иногда выводила меня из себя — придирками, замечаниями и сухой требовательностью. Но именно под её началом я стала той, кем стала.

Внутренний голос тихо нашёптывал, что лучше бы мне попрощаться с Быстрицкой в стенах прокуратуры — лично, без шатров и коллективных объятий. И теперь, сидя за барной стойкой, я прекрасно понимаю почему. Мне стоит чаще доверять своей интуиции.

— Привет, — коротко произносит Саша, устремив взгляд в сторону двери, ведущей в подсобку.

Мой взгляд находит точку на стене — между выключателем и крючком для одежды, чтобы удержать зыбкий баланс. Но под кожей ползёт предательская дрожь, и это кажется сигналом к падению.

Я не смотрю на него, но смотрела раньше. Когда он отдыхал с друзьями, ходил по территории и играл в волейбол. Во время игры — особенно пристально.

Сложно было игнорировать его быстрые, резкие движения. Силу. Мощь. То, как работали руки. Как бешеная энергия пробивалась в каждом ударе. Как футболка липла к спине, обрисовывая очертания мышц.

Теперь он вовсе без неё. В одних шортах. Полуголый, заведённый, накачанный адреналином. По грудной клетке стекают капли воды и пота, сбегают по рельефу и теряются в густой поросли волосков, тянущейся от центра вниз.

Я молчу, сжимая стеклянный стакан, потому что присутствие Устинова раскачивает, хотя внешне я по-прежнему кремень. Меня раскачивает и в суде и на природе, стоит ему появиться в поле моего зрения. Это то, с чем я пока не научилась справляться.

— Оль. Я соскучился, — рвано добавляет Саша.

Обстановка в кафе располагает к диалогу — здесь никого, кроме нас нет, — но любая фраза может обернуться тем, о чём мы оба потом пожалеем.

— Мне показалось, тебе некогда скучать, — мгновенно парирую. — Девушек вокруг хватает. Внимания — валом. Или тебе ещё погадать на любовь?

Отпив прохладный лимонад, с грохотом ставлю запотевший стакан на стол. Чувствую, как горят и пульсируют щёки, когда выкатываю претензии, на которые не имею никакого грёбанного права.

Эта связь — табу. Связь с человеком, которого я должна воспринимать только через призму дела, документов и нарушений.

Но сейчас — ни о каком профессионализме речи не идёт.

Сейчас я злюсь. Ревную. Ненавижу себя. Разрываюсь на части между запретами и невозможностью притвориться равнодушной.

— Я правда соскучился, Оль. Вчера по привычке катался вокруг твоего дома. Если не разблокируешь — боюсь, в следующий раз поднимусь.

— Не надо. И цветы не надо — я выбросила их в мусорный бак, — хрипло отвечаю. — У нас не выйдет — сам понимаешь.

— Я хочу поговорить.

— Говори.

— Мы могли бы сделать это в доме номер триста пять, — звучит прямое предложение. — У меня есть от него ключ, и туда никто не войдёт. Обещаю… что никто не вмешается. Я буду за тобой наблюдать, и если ты решишься на этот разговор, сразу пойду следом.

Из подсобки выходит озадаченный бармен, разводя руками. Прошло всего пару минут, а кажется, что каждая секунда тянется, как вечность.

Никакого чешского безалкогольного он не нашёл, но это не останавливает Сашу от того, чтобы послать его в подсобку ещё. Таким тоном, что спорить не возникает ни малейшего желания. Таким тоном, которому веришь.

Что-что, а врать он умеет искусно.

— Это лишнее, — говорю как можно беспечнее, отодвигая лимонад. — Я хочу расслабляться и отдыхать. Если тебя мучает чувство вины — то зря. Всё в порядке, Саш.

Скачки сердца больно бьют в рёбра, но на поверхности — всё та же маска равнодушия.

— Когда ты планируешь ехать домой? — спрашивает без церемоний.

— Когда планирую – тебя не касается. Я уже договорилась с коллегой. Он меня отвезёт. Или я останусь ночевать в гостинице – здесь же. Пока не определилась.

Я отрываюсь от точки, которую всё это время гипнотизировала, и в тот же момент Саша поворачивает голову. Наши взгляды схлёстываются — жёстко, беспощадно, без возможности спрятаться. Вызывая искры в животе и сбивая дыхание раньше, чем я успеваю собрать остатки самоконтроля в кучу.

— Нет, — упрямо отрубает он.

— Что значит «нет»?

Со скрежетом отодвинув стул, встаю с места, оглядываясь назад и перестраховываясь. Все наши отвлечены и заняты шашлыками. Но это ничего не означает. Абсолютно ничего, что позволило бы мне забыть о рамках.

— Я не уеду отсюда, пока мы не поговорим, — отчеканивает Устинов. — Мы можем сделать это в доме или уехать вместе. Я буду ждать столько, сколько нужно, пока ты не согласишься.

Появление бармена уже никого из нас не смущает, потому что мы слишком увязли в своём противостоянии. Саша давит взглядом, словами, интонациями. Так, словно выискивает во мне слабые места, куда можно бить.

Я проезжаюсь взглядом по его лицу: по выгоревшим на солнце бровям, длинным ресницам, отросшей щетине — и, быстро скользнув ниже, к ходящей ходуном груди и прорисованному кубиками животу, так же стремительно возвращаюсь обратно.

— Мне ничего от тебя не нужно. Ни сожаления, ни извинений, ни даже объяснений, — сбивчиво отрезаю любые попытки на сближение. — Ни, тем более, секса. Мне достаточно наступить на грабли один раз, чтобы не повторять этого снова.

Когда разворачиваюсь на выход, ощущаю, как мелкие иголки впиваются в спину, цепляя лопатки и поясницу.

Твердолобости Саше не занимать, но он не учёл одного — что и я не склонна сдаваться. Даже перед ним. Даже, чёрт возьми, когда разум с треском сдаёт позиции.

***

Уже на выходе из бара я чуть ли не лицом к лицу сталкиваюсь с девушкой, которая сидела у ног Устинова и водила пальцами по его руке.

Что-что, а ставить девушек на колени этот мужчина умеет с лёгкостью. В нём море уверенности и притягательности, и, в некоторой степени, он сам не до конца осознаёт, какое влияние может оказывать на весь женский пол.

С протяжным «Са-аш, ты идёшь играть?» — пролетаю мимо и направляюсь к шатру под палящим солнцем. День сегодня действительно жаркий. Именно поэтому Валентина Петровна решила собрать всех на базе отдыха, а не в душном помещении ресторана.

Ну и ещё потому, что это гораздо дешевле.

На столы накрывают коллеги, мясо жарит Степурин вместе с моим начальником отдела. Сама виновница торжества попивает вино, сидя в плетёном кресле. Но ей это позволительно.

Нас собралось двадцать человек — прокуроры, несколько помощников, сотрудники канцелярии и бухгалтерии. Обычно я не езжу на подобные мероприятия и не слишком тесно дружу с коллективом, предпочитая разделять эти две плоскости — работу и личную жизнь. Не потому что я высокомерна или нелюдима, а потому что слишком хорошо знаю: это почти всегда заканчивается плохо.

У меня есть люди, с которыми приятно перекинуться парой слов о новых назначениях, резонансных делах и чьих-то неудачных судах, но никогда — о проблемах в семье, в отношениях с сестрой или с любимым мужчиной. Всё, что слагают обо мне в стенах прокуратуры, — исключительно догадки, основанные на слухах.

Думаю, узнай кто-то из коллег, что мой выбор пал на Александра Устинова — человека, чьё имя фигурирует в уголовных материалах, — меня бы растоптали без права на оправдание.

Если бы об этом узнали родители — я потеряла бы их доверие быстрее, чем осознала бы масштаб катастрофы, которую сама же и устроила.

В юности мне запрещали общаться с такими мальчиками, как Саша. Предостерегали, что с ними легко потерять голову и ещё легче — себя. Проблемные, прущие напролом, неспособные вовремя остановиться.

Но это не мешает мне пялиться на него, когда Устинов снова выходит на поле — большой, агрессивный, полный той силы, от которой одновременно хочется держаться подальше и тянуться ближе. Удар за ударом он отбивает мяч на территорию противников. А потом, вместе с дружной компанией, направляется к реке, чтобы сбить жар после игры.

И в этот момент внутри меня рождается трепет — тихое, едва уловимое желание принадлежать ему, хоть на секунду.

Я не брала купальник, поэтому просто стою в тени и наблюдаю за остальными, вцепившись в стакан с лимонадом.

Разница между нашим шатром и соседним ярко бросается в глаза: здесь — порядок и натянутые улыбки, там — шум, смех и полное отсутствие правил. Мы держимся особняком, они — наслаждаются жизнью, ни на кого не оглядываясь.

Когда на улице начинает темнеть, в шатре загораются гирлянды и фонари, протягивая между столами мягкие световые дорожки. Пахнет дымом, жареным мясом и сладким вином.

Из колонок в разных концах площадки доносится своя музыка — где-то танцевальная, где-то попса.

У нас — старые хиты двухтысячных, потому что за плейлист ответствен Степурин, и этим, в принципе, можно оправдать весь уровень происходящего.

От него были попытки пригласить меня на танец, но ни одна не увенчалась успехом.

В каком бы состоянии и в какой бы обстановке ни находилась, я прекрасно знаю: некоторые люди оставляют ощущение грязи ещё на расстоянии — и тем более, если подпустить их ближе.

Из всех присутствующих я позволяю себе один танец — с молодым помощником из нашего отдела, который, краснея до корней волос, вежливо приглашает меня, протягивая руку, пока я поддерживаю разговор с Валентиной Петровной о рабочих новостях.

Выйдя на импровизированную площадку, опускаю ладони на его плечи, стараясь держать приличную дистанцию. В голову моментально лезут сравнения с Сашей, обнажая разницу так резко, что хочется поскорее закончить.

— Очень непривычно видеть вас вне работы, Ольга Дмитриевна, — произносит Кирилл. — Не в строгом костюме и без папок в руках.

Рост, габариты, энергетика и манера двигаться — всё абсолютно отличается. Всё не то, хотя молодого коллегу я не воспринимаю как человека, с которым вообще могла бы быть связана хоть в каком-то смысле.

— Время от времени даже мне дают разрешение быть человеком, — шутливо отвечаю. — Но не волнуйся, с понедельника порядок восстановится: будут и костюмы, и папки.

Повернувшись, я машинально веду взгляд в сторону соседей — там, где гремит музыка, звучит задорный смех и царит небольшой хаос.

Девушки собрались в кружок и извиваются в одних крошечных купальниках, не заботясь о приличиях, наслаждаясь вниманием и беззаботным весельем.

Пока я делаю несколько вялых шагов в такт мелодии, взгляд исподлобья пронзает меня быстрее, чем я успеваю отвернуться.

Саша стоит у кромки шатра, и из его губ тянется сизая струйка дыма. Тело кажется расслабленным, но в этой ленивой позе скрыта сдержанная сила хищника — как и в пальцах, сжимающих сигарету чуть крепче, чем нужно для безобидного жеста.

По шее и к щекам ползёт краска, но Кирилл разворачивает меня, и картинка перед глазами меняется. На секунду я теряю Устинова из виду — и тут же снова сталкиваюсь, словно привязанная к нему невидимой нитью.

Где находится домик номер триста пять, я даже не интересовалась — как и тем, как вытащить его из чёрного списка. Во мне достаточно здравого смысла, чтобы не устраивать себе приключений с заранее известным финалом. И нет ни одного адекватного довода, кроме физической тяги, который заставил бы меня без оглядки прыгнуть вместе с ним в бездну.

Впрочем, зачем рискует Саша, зная, что я всё равно ему помогу, что бы ни случилось, — тоже не понимаю. Это глупо, самонадеянно и опасно!

Если пока что любопытный Степурин спокоен и поглядывает только в мою сторону, злясь на отказ, то стоит ему увидеть лишний контакт или уловить малейшую связь — и здравствуй, лавина слухов, подозрений и вопросов.

Поэтому, когда к Устинову подходит загорелая, длинноногая девушка, я выдыхаю — быстро, будто отпустило.

Её не нужно упрашивать, на неё не нужно давить. Даже раздевать особо не нужно: тонкие бретельки купальника сами сползают с плеч, и она периодически их поправляет. Но не так, чтобы прикрыться — скорее, чтобы подчеркнуть, что прикрывать там нечего.

— Ольга Дмитриевна, спасибо за танец, — вежливо говорит Кирилл, отстраняясь, но до последнего не выпуская мою руку. — Надеюсь, я не слишком вас замучил.

Вернувшись на своё место, я вновь втягиваюсь в беседу с Валентиной Петровной, киваю, поддакиваю и улыбаюсь в нужных местах. Но всё это — на автомате. Внутри я лихорадочно перебираю варианты, прикидывая, в какой момент будет лучше уехать.

Кто-то из сотрудников уже потихоньку откланивается, а самые стойкие планируют ночёвку в гостинице на территории базы.

Быстрицкая тянется к бокалу, рассказывая, как в молодости завалила первое громкое дело, и неосторожным движением проливает алкоголь на скатерть. Я вскакиваю, мечусь глазами в поисках салфеток — и в следующую секунду меня обдаёт ледяной волной, когда Саша берёт за локоть загорелую девушку и, не раздумывая, уводит её прочь.

Казалось бы, стоит сбросить с плеч груз и отпустить, но что-то вязкое и неприятное оседает внутри, не давая дышать полной грудью.

Все движения становятся какими-то отрывочными, приглушёнными, словно между мной и реальностью натянули плотную вуаль. Меня хватает на полчаса, после чего я заказываю такси, прощаюсь с виновницей праздника и, накинув сверху примятую клетчатую рубашку, направляюсь к центральным воротам, куда вызывается меня проводить Кирилл.

Слова прощания, которые он говорит, проносятся мимо, и я сажусь в салон, распуская волосы и откидываясь на спинку сиденья.

Стоит автомобилю тронуться с места и отъехать пару-тройку метров, как напротив, рядом с густым кустарником у забора, вспыхивают фары знакомой машины, притаившейся в темноте, и несколько раз мигают, подавая однозначный сигнал.

— Кажется, это за вами, — устало говорит таксист, потирая пальцами переносицу.

Я прикусываю губу до крови. Сердце бьётся так яростно, будто готово разнести рёбра изнутри, когда я прошу водителя не обращать внимания и наконец ускориться.

***

— Я на такое не подписывался, — рассерженно произносит таксист, всё же вдавливая ногу в педаль газа и объезжая препятствия на не слишком ровной дороге, ведущей из базы.

Это прозрачный намёк на чаевые, которые могли бы сгладить его недовольство, и я готова заплатить, лишь бы поскорее оказаться подальше отсюда.

— Двойной тариф подойдёт? — спрашиваю, оглядываясь назад.

— Вполне.

— Отлично. Рада, что мы поняли друг друга.

Ауди Устинова делает разворот, но из-за узкой дороги ему приходится маневрировать, и у нас с таксистом появляется шанс вырваться вперёд.

Когда скорость увеличивается, я отворачиваюсь и запрокидываю голову к потолку, чувствуя, как градус паники стремительно растёт, сжимая горло и обрывая дыхание.

Это не игра, не манипуляция и не лукавство — я действительно хочу спокойно уехать домой, снять с себя одежду и принять освежающий душ без лишнего стресса. В том, что встреча лицом к лицу с Сашей будет именно стрессовой — у меня нет ни малейших сомнений.

Любой наш контакт выбивает почву из-под ног: первый, второй, на вручении подозрения, в суде или на нейтральной территории. Это грёбанная закономерность.

Сколько бы между нами ни вспыхивало этого странного, болезненного притяжения, я всё равно предпочту сразу разорвать связь, которая неизбежно ведёт в никуда, чем медленно затягивать петлю на шее.

— Нас догоняют, — хмыкает таксист, бросая взгляд в зеркало заднего вида.

Я вижу, как Ауди вплотную висит у нас на хвосте, мигая фарами. Сплошная линия и редкие просветы между машинами впереди не дают возможности для обгона, но Саша не собирается пасовать: при малейшем расширении полосы он вырывается на встречку, почти касаясь нас боком, а затем встраивается обратно, подрезая и заставляя таксиста сбросить скорость.

— Псих! — ругается водитель, крутя руль. — Чуть краску мне не содрал!

Я вжимаюсь в кресло, хватаясь за ручку двери. Сердце стучит где-то в горле, и идея выскочить на ходу кажется почти адекватной на фоне того, что происходит.

Ауди снова выныривает из-за нашей машины, на этот раз ещё агрессивнее, прижимая нас к обочине. Таксист рефлекторно уходит вправо, чтобы не потерять управление. Машины почти соприкасаются зеркалами — и я слышу глухой свист воздуха.

— Нет, с меня хватит! — поспешно сдается мужчина. — Дальше разбирайтесь уже сами!

Рывок — и Саша оказывается впереди, перегородив нам дорогу. Мы вынуждены тормозить и останавливаться на аварийке, загнанные в ловушку.

Тишина на мгновение накрывает салон — и только биение моего пульса кажется оглушающим, и становится пиковым, когда дверь такси резко распахивается.

Боясь посмотреть на Устинова, я замираю, не зная, что делать. Разум цепляется за абсурдные детали — как скрипит сиденье под моей спиной, как мерцает свет фар в зеркале и как таксист деликатно делает вид, будто происходящее — вовсе не его дело.

Я слышу тяжёлое дыхание где-то совсем рядом, но упорно не поднимаю глаз. Пространство вокруг сжимается, становится тесным и колючим.

Интересно, если сделать вид, что Саши здесь нет, может, он действительно исчезнет?

— Выйди, пожалуйста, — коротко предлагает он.

Голос твёрдый, без права на возражение. Не просьба, а приказ. И именно это заставляет меня ещё сильнее вжаться в сиденье, цепенея от злой, бессильной ярости.

— Если ты хотел принести извинения за попытку нас угробить, то можешь озвучить их водителю, — наконец-то отвечаю я.

Устинов цепляется взглядом за мой профиль, потом задерживается на линии скул, губах и уголке рта, пытаясь по мельчайшим признакам понять, что творится у меня внутри.

Его руки опускаются на бёдра — не в жесте враждебности, скорее в сложном, сдержанном движении человека, который пытается совладать с собой.

— Оль...

— Извините, мы будем ехать или нет? — отрываюсь от сиденья, трогая таксиста за плечо. — Или вам больше не нужен двойной тариф?

Он молча глушит двигатель и застывает, дожидаясь, пока ситуация разрешится сама собой. Очевидно, прощаясь с дополнительными деньгами — и бросая меня на произвол судьбы.

— Выйдешь? — интересуется Саша, протягивая мне ладонь. — Или мне тебя вытащить?

Клубящаяся между нами смесь внутренней борьбы и желания становится почти осязаемой — плотной, горячей, липкой — и в этом капкане мне всё труднее удерживать контроль.

Проходит всего несколько секунд после угрозы, прежде чем действие становится фактом.

Саша наклоняется, перехватывает меня за талию и легко, почти без усилий, отрывает от места.

Я успеваю вскрикнуть, но этот вскрик тонет в шуме проносящихся машин. Следующее, что я ощущаю, — его сильные руки, удерживающие меня на весу, и теплое, рваное дыхание где-то у самого уха.

Звуки быстрых шагов по асфальту разгоняют сердечную мышцу.

Я дёргаюсь, пытаясь вырваться, но его хватка только крепче сжимает рёбра. Гнев, отчаянье и что-то тягучее смешиваются внутри, расползаясь горячими волнами по телу. Я ненавижу его за эту беспринципность, вцепляясь в белую футболку — сама не зная зачем: то ли чтобы остановить, то ли чтобы не упасть.

Устинов усаживает меня на переднее пассажирское сиденье, наклоняясь так близко, что его рука невольно скользит вдоль моего бедра, прежде чем нащупать ремень.

В ноздри проникает терпкий запах дыма костра, впитавшийся в его одежду и кожу, и кое-что ещё — живое, обволакивающее, слишком мужское, чтобы можно было игнорировать.

— Что-нибудь хочешь? — почти заботливо интересуется Саша. — Кофе, чай, вино? Здесь рядом есть заправка.

Голос слышится непривычно мягким, но за этой вежливостью сквозит настойчивость — словно он намеренно даёт мне иллюзию свободы, чтобы потом снова замкнуть вокруг меня кольцо.

— Хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

Мы смотрим друг другу в глаза, выплёскивая все эмоции сразу.

Запретное притяжение, раздирающее изнутри, заставляет затрепетать мои ноздри, но прежде чем я успеваю отвернуться, Саша тянет меня к себе за затылок, а его пальцы зарываются в волосы, не оставляя ни шанса на отступление.

Он давит — не больно, но решительно — и в следующую секунду его губы сминают мои в требовательном, обжигающем поцелуе.

Я стону ему в рот и прикусываю нижнюю губу сильнее, чем собиралась. Саша дёргается и рычит в ответ, но вместо того чтобы отпустить, только яростнее прижимает меня к себе, руша остатки сопротивления.

Влажный язык захватывает мой, цепляется, обвивает, поглощает — и я сама не замечаю, как начинаю отвечать: запоздало и жадно, забывая, зачем вообще пыталась бороться.

***

Саша всё же заезжает на заправку, покупая всё подряд — и чай, и кофе, и алкоголь, и шоколад, и снеки — потому что я не говорю ничего однозначного на его предложение. Я, в принципе, вообще ничего не говорю, гордо вскинув подбородок и уставившись в окно.

Манера вождения, как всегда, резкая и быстрая, как и характер владельца машины, но сейчас она волнует меня меньше всего на свете.

Я странным образом знаю, что нахожусь в безопасности.

Во мне автоматически включается инстинкт покорности, хотя внешне этого не скажешь: плечи зажаты, руки лежат на коленях, дыхание сбивается на короткие, неглубокие вдохи.

— Я не знаю, где тебя искать, чтобы поговорить и при этом не подставить, — признается Саша, потирая переносицу и отъезжая от заправки. — Квартира — плохой вариант. Работа — ещё хуже. Мне показалось, что сейчас — самый лучший из возможных. Я... херово себя чувствую с тех пор, как ты ударила меня по лицу.

Ауди устремляется вперёд по трассе, проезжая незнакомый сосновый лес и редкие придорожные кафе с тускло мерцающими вывесками. Я напрягаюсь, машинально стискивая ремень безопасности.

— Тебе нежелательно покидать местонахождение без уважительной причины, чтобы избежать недоразумений, — осторожно напоминаю.

Устинов включает поворотник, сбавляет скорость и сворачивает на узкую просёлочную дорогу, уходящую вглубь леса.

Удивительно, но даже в этот момент сердце не бьётся быстрее. Во мне нет ни страха, ни паники — только грудь становится тесной, а пальцы судорожно сжимаются на ткани сиденья.

— У меня есть уважительная причина, — поясняет Саша.

Свет фар выхватывает из темноты колючие кусты, корни и редкие отражатели на обочине.

Мы едем долго. Или дорога просто кажется бесконечной — то поднимаясь в гору, то проваливаясь вниз.

Ауди выезжает на открытый участок, и мы оказываемся на вершине небольшого обрыва, под которым раскинулась тёмная, широкая река. Это зрелище завораживает — особенно сейчас, когда я так и не подошла к ней тогда, на базе отдыха.

Саша глушит двигатель, но не гасит фары. Тишина становится плотной и давящей изнутри, и я хватаю стакан с чаем, первой выбираясь наружу.

В лицо сразу бьёт ветер, пахнущий водоемом, и губы начинают печь сильнее — потому что недавний поцелуй впитался в ткани и теперь откликается даже на прикосновение воздуха.

За спиной слышится, как открывается водительская дверь, затем — громкий хлопок и тяжёлые шаги, которые с каждой секундой становятся ближе.

Я не оборачиваюсь. Даже не дышу глубже. Только делаю глоток остывшего чая, чтобы сбить расползающуюся по телу дрожь.

— Мне понравилась ваша компания, — отвешиваю вполне искренний комплимент. — Понравилось то, с какой лёгкостью вы отдыхали, купались и веселились.

То, что Саша стоит прямо за мной, подсказывает тень — она заставляет кожу на затылке покрыться мурашками. Тень настолько высокая, что накрывает мою, в который раз напоминая о разнице в габаритах и росте.

У меня не было против него шансов, когда Устинов вытаскивал меня из такси. Не было ни одного — потому что я сама хотела ему их дать.

— Я не планировал задерживаться — заехал, чтобы поздравить лучшего друга, но услышал, что рядом отдыхает прокуратура, и как-то сразу передумал.

Я резко разворачиваюсь и поднимаю взгляд — от широкой грудной клетки, по линии подбородка и скул, — пока не встречаюсь с насыщенными зеленью глазами. В тот же момент по спине пробегает ток.

Саше идёт любой выбранный стиль — хоть домашний, хоть деловой, хоть спортивный, хоть пляжный. Ему идёт и то, как он держится. Неважно где — в зале суда или на пустыре.

Я ловлю себя на том, что не могу от него оторваться, потому что он удерживает меня взглядом — прицельным и точным, словно вбирает в себя миллиметр за миллиметром, не отпуская ни на вдох, ни на выдох.

— Скажи честно, что ты сделал, когда понял, кто я? — прищуриваюсь, склоняя голову на бок. — Упивался тем, что поимел прокурора, а не наоборот? Было приятно чувствовать себя выше — зная, что я даже не догадываюсь, кто ты на самом деле? Кому ты рассказал, Саш? Родным? Друзьям? Вы смеялись? Перечитывали переписку, комментируя, как наивно я на тебя купилась?

Вопросы сыплются из меня нескончаемым потоком. Те самые, что мешали спать, доводили до тошноты и лезли в голову, как заевшая пластинка.

— Эй, стоп, Оль. Хватит.

— Что? — непонимающе развожу руками.

— Я не смеялся. Ни разу. Даже мысленно. Никто из моих друзей не знал о тебе ни слова, — жёстко пресекает мои догадки Саша, указывая рукой в сторону дороги. — Никто из тех, кого ты видела.

— А кто знал?

— Только мой безопасник. Проверенный временем и обстоятельствами человек.

Я нервно сглатываю, не отрывая от него взгляда. Кровь приливает к лицу, уши пылают. В груди нарастает тупое давление — как перед тем, как расплакаться. Только слёз нет. Есть ярость. И стыд. Я чувствую себя так, будто стою перед ним раздетая — не физически, а до самого нутра.

— И что он предлагал со мной сделать, твой безопасник? — бросаюсь с очередной претензией. — Как именно хотел использовать?

— Что бы он ни предлагал — я бы не согласился.

— Почему? У тебя же есть всё: записи с камер, скрины переписок, личные фото. Может, стоило начать меня шантажировать?

Фразы вылетают резкими, словно оттачиваясь о горло. Саша выставляет руку вперёд — предупредительно, чтобы остановить этот спор, но я бы и дальше носила всё это в себе, если бы не он. Если бы сам не вызвал меня на откровенный разговор.

— Ты сделала неправильные выводы, Оля.

— Неужели?

— Я никогда не пытался подорвать твою честь или репутацию — и не собираюсь. Понятия не имею, каким местом тогда думал, но обещаю: ни тогда, ни теперь, ни когда-либо ещё я не использую это против тебя.

— Чего же ты, блин, хочешь?

Устинов выдыхает, роняя ладони на талию и продолжает, но уже тише и спокойнее:

— Я… хотел бы предложить тебе отношения. Хотел бы, чтобы ты была моей. Моей женщиной — при других обстоятельствах и при других вводных. И мне жаль, что я не тот, кто тебе нужен.

Я прослеживаю каждую реакцию, которая сопровождает эти слова, и понимаю: он говорит всерьёз. Без попытки вызвать жалость, без надежды, без манипуляции. И каждое слово отзывается во мне — то уколом, то теплом — пока я стою на месте, раскладывая эти признания в голове по полочкам и постепенно осознавая: это прощание.

Самое настоящее, чёрт возьми, прощание.

Наверное, поэтому я позволяю Саше подойти, захватить ладонью мою талию и нависнуть сверху, разглядывая моё лицо, мои губы и мои глаза — будто видит впервые. Я чувствую, как к щекам и к низу живота приливает жар, скапливаясь живым, пульсирующим ожиданием.

— Я тебя сейчас поцелую, — предупреждает Устинов, касаясь моих волос и виска. — Постарайся не заехать мне после этого в челюсть.

— Пока не буду, — отвечаю хрипло.

— У тебя слишком боевое выражение лица.

Я знаю. Наверное, это просто отголоски того, что и сама мечтала бы познакомиться при других обстоятельствах — и с другой исходной точкой.

Если это прощание, то я хочу, чтобы оно прошло именно так — как идёт. Легко, беззаботно, пьяно.

Саша медленно наклоняется, его дыхание касается кожи, а нос задевает кончик моего. Чуть сдвинув голову набок, он непривычно мягко касается моих губ — будто это извинение и признание одновременно.

Как только дрожь прокатывается по телу, его руки инстинктивно сжимаются крепче, реагируя на мой отклик.

Я пропускаю его язык глубже и тут же вцепляюсь в его шею, прижимаясь сильнее. Отвечаю лаской — пылкой и жадной, от которой теряется контроль.

То, что мы находимся по разные стороны баррикад, не мешает мне тянуться к Устинову, несмотря ни на что. Наслаждаться мужским запахом, вкусом, твёрдостью. Вспыхивать от того, как легко он ломает мою выдержку — и после мягкости идёт в наступление, задирая вверх майку и вжимая ладонь в мою грудь через тонкое бельё, с такой упрямой настойчивостью, от которой на трусиках скапливается влажность.

Как только под бёдрами ощущается капот автомобиля, Саша присаживается между моих ног, накрывает живот поцелуями и ведёт языком по телу зигзагами — так, что я невольно выгибаюсь ему навстречу.

Шов от шорт предательски натирает, и каждое его движение лишь усиливает напряжение до предела. Раздражающе. Мучительно.

Моё дыхание становится частым, когда Саша стягивает ткань бюстгальтера, освобождая грудь. Его пальцы ложатся на оголённый сосок, и он сдавливает его подушечкой большого, заставляя меня затаить дыхание. Затем втягивает сосок в рот и лижет языком — то широко, то по кругу, то с бессовестной сосредоточенностью, от которой в венах вскипает кровь.

Я выгибаюсь навстречу, сама подставляясь под этот поцелуй — тягучий и слишком интимный, чтобы его можно было пережить молча. Поэтому с моих губ срываются рефлекторный стон и тихие, сбивчивые выдохи.

— Здесь или поедем дальше? — спрашивает Устинов, отрываясь от моего тела и выпрямляясь во весь свой громадный рост.

Решение нужно принять сейчас и немедленно, и оно не требует слов. Я разворачиваюсь к капоту, опираюсь руками о металл и медленно оглядываюсь через плечо, ловя его взгляд. Прямой. Хлёсткий. Обжигающий до основания.

Саша вжимается в мои лопатки стальной грудью, стирая расстояние до нуля. Наклоняется и снова тянется к моим губам, сплетая их с моими, цепляя языком — голодно и без права на паузу.

С плеч слетает рубашка. Топ сбивается вверх, а пуговицу на шортах мы пытаемся расстегнуть вдвоём. Немного неловко, путано, со смешком.

Когда воздух касается бёдер, я вздрагиваю от резкого контраста — жара мужского тела и прохлады вечера.

Пульс бесится.

Саша снимает футболку, и, когда прижимается, я дрожу снова — от того, как волоски на его груди касаются моей кожи, оставляя за собой искры.

Я не знаю, чего жду от этого прощания… Наверное, удовольствия, закрытия гештальта и облегчения. И оно приходит, когда Саша протискивается в меня короткими толчками, растягивая и подстраивая под себя — со сдавленным шипением сквозь зубы, не дожидаясь, пока я приму устойчивую позу.

Мои пятки отрываются от земли с каждым последующим движением, а пальцы сжимаются на капоте, потому что он входит всё глубже и мощнее, не оставляя между нами ни миллиметра пустоты.

Его бёдра бьются в мои, задавая темп, от которого перехватывает дыхание. Кожа хлопает о кожу с глухим, влажным звуком, сводя с ума сильнее, чем хриплое дыхание у самого уха.

Царапнув кожу на щеке, Устинов сминает мою ладонь в своей и припечатывает к капоту. Пальцы скользят, сплетаются, и он вдавливает их в металл — толкаясь с такой амплитудой, что я захлёбываюсь в стоне, забывая, где воздух, где земля и есть ли под ногами опора.

Это дико неудобно — такой вот секс. На природе. В лесу. Со спущенными шортами и холодом под животом, когда Саша прогибает меня ниже, двигаясь в ритме, при котором невозможно думать — ни о месте, ни о проблемах, ни о последствиях. Он встречает мой оргазм, вливаясь в меня тяжело, рывком — сквозь спазмы, с глухим выдохом, наваливаясь сверху, будто сам теряет опору.

Проходит бесконечное количество времени, прежде чем я собираюсь с духом, освобождаюсь из плотного кольца рук, поправляю волосы, перевожу дыхание и, с подкашивающимися коленями, переступаю болтающиеся на щиколотках вещи. С вызовом смотрю на Устинова и указываю в сторону реки.

По внутренней стороне бедра стекают белёсые капли — густые и липкие, как яркое напоминание о том, что между нами произошло. Об этом напоминает и болезненная чувствительность, и сведённые мышцы, и плотное ощущение, будто его член всё ещё внутри — тяжелый, большой и твёрдый.

Саша подхватывает меня под бёдра — легко, будто я ничего не вешу, — и несёт в сторону реки, оставляя позади одежду, автомобиль и остатки здравого смысла.

Я зарываюсь носом в его шею. Вдыхаю. Запоминаю. Он — солёный, горячий, первобытный. И я решаю: у каждой хорошей девочки обязательно должен быть свой плохой мальчик — тот, кто испортит ей репутацию и сделает счастливой одновременно.

Кто раскроет в ней и светлое, и тёмное. Вселит уверенность — и подожжёт изнутри огонь. Сорвёт маску приличия и заставит забыть ориентиры, к которым она привыкла. Тот, кто сумеет пройти сквозь броню — и не отступит, пока не дотронется до самого сердца. Пусть даже ненадолго.

***

Вода оказывается по температуре, как чай, и я проплываю несколько метров вдоль берега, позволяя телу расслабиться. Но стоит выйти на сушу — сразу становится зябко.

Я надеваю мужскую футболку, а сверху свою рубашку.

В багажнике автомобиля обнаруживается плед, который мы стелим на траву.

Устинов облачается в шорты и садится, согнув ноги в коленях, и я устраиваюсь между ними, спиной прижимаясь к его груди.

Он обхватывает меня одной рукой, укутывая от ветра — надёжно и крепко, так что уезжать не хочется вовсе.

Я делаю пометку в голове: высохнуть — и домой. Высохнуть — и домой. Как бы ни хотелось поступить иначе.

Саша — горячий, как печка. Настоящий. Нужный. Живой.

И мне кажется: если оторвать его от себя — это будет как оставить ожог. А пока он рядом — его близость плавит меня до состояния тягучего сиропа. Боюсь, если я закрою глаза, то усну, уткнувшись в это тепло и забыв обо всём.

— Забавно, что всё началось с пары комментариев под новостью на канале, а закончилось тем, что я сижу в лесу в твоей футболке, — откидываю затылок Саше на плечо.

От него пахнет немного парфюмом, немного сигаретами, немного костром и потом. Я закрываю глаза, поворачиваю голову и прижимаюсь губами к его шее. Не знаю, что он чувствует, но пальцы на моём плече вдавливаются в кожу чуть сильнее.

— Я ответил, потому что разозлился. На работе уже начинались проблемы, и тут ты — со своей фразой про жадность... Она попала прямо в точку. Будто ты лично решила меня поджечь.

— Я вообще зашла туда просто посмотреть, как люди реагируют на резонанс. Хотела отследить градус — кто злится, кто сочувствует. А потом наткнулась на твой комментарий и вместо анализа полезла в перепалку.

Провожу носом по колючей щеке и медленно прикрываю веки. Саша показался мне тем, с кем спорить бесполезно — но почему-то очень хотелось. Первую неделю мы яростно переписывались, доказывая друг другу своё и не стесняясь в выражениях.

Может, это и был знак, что нам не стоило продолжать. Но мы оба упорно его игнорировали — чтобы дойти до того… до чего в итоге дошли.

— Даже не знаю, почему я тебя не заблокировал, — усмехается Устинов. — Казалось, ты делишь мир исключительно на чёрное и белое, а я терпеть не могу категоричность.

— Надо было оставить тебе в кафе томик Криминального кодекса. Там как раз про оттенки серого — в зависимости от умысла и квалификации.

— Если всё пойдёт плохо — принеси его вместе с передачкой.

Легонько толкнув Сашу под бок и пробормотав «Дурак», я поворачиваюсь к нему лицом.

На мою шею ложится мужская ладонь. Большой палец гладит скулу. Мы целуемся — мягко, плавно, с невесомым скольжением. Делая паузы, чтобы глотнуть воздуха.

— В университете нам говорили, что справедливости не бывает — бывает процессуальний порядок, — говорю путанно. — Справедливость слишком субъективна, Саш.

— И в чём тогда твоя справедливость?

Вопрос не в этом. Вопрос в том, почему на суде я допустила слабость. Или — силу. Смотря с какой стороны посмотреть.

— В том, чтобы иногда нарушить систему. Ради равновесия.

Устинов берёт мой рот аккуратно — пробует вкус, изучает. Его губы чуть сухие и обветренные, но язык — тёплый, настойчивый и влажный. И когда он касается моего — из груди вырывается короткий стон удовольствия.

— Мне пора домой… — тщетно мотаю головой. — Саш… Санечка… Мне правда пора…

Сердце вылетает, когда мы меняемся местами. Теперь я лежу на покрывале, перед глазами раскидывается ясное ночное небо, а Устинов нависает надо мной — близко до невозможности, почти вплотную, опираясь на локоть.

Живот отзывается спазмами, стоит ему тронуть его ладонью. Томительными спазмами — когда он задевает кожу под грудью и вдоль рёбер, опускаясь ниже.

В какой-то момент — между моими невнятными протестами и сбивчивыми вдохами — в голове зреет навязчивая мысль: сдёрнуть с себя всё, что мешает, сковывает и отделяет нас друг от друга. И эта мысль почему-то не кажется абсурдной. Наоборот — естественной и почти неизбежной.

Я ёрзаю на месте и ерошу светлые волосы у Саши на затылке. С тех пор, как мы не виделись, он подстригся короче — по-бойцовски. И это ему идёт: подчёркивает резкие скулы, линию челюсти и полное отсутствие сантиментов.

Целую уголок его рта, подбородок, шею. Возвращаюсь и повторяю всё по кругу, пока не ловлю сдавленный стон в губы — и пока пальцы, гуляющие в моих трусиках, не сменяются тугим, настойчивым давлением члена в промежность.

Согнув мои ноги в коленях, Саша оседает между ними, ловко отодвигает стринги в сторону — и на секунду замирает. Его взгляд съезжает вниз, в самый центр, и то, как он на меня смотрит, возбуждает сильнее любых прикосновений.

Он приспускает шорты, проводит рукой по всей длине, а затем головкой распределяет влагу между половыми губами. От этого дыхание сбивается, а пальцы судорожно вцепляются в покрывало.

Глубокий толчок заставляет меня запрокинуть голову, вскрикивая от переполняющего ощущения. Второй — выгнуться дугой, будто кости во мне перемололи в крошку. На третий и каждый следующий я только и успеваю ловить затуманенный, тёмный взгляд, чувствовать, как ладонь наваливается на грудь — грубо, с нажимом — и слышать влажные, порочные звуки проникновения. Такие, что воздух вокруг трещит от напряжения и рассыпается фейерверками.

Особенно — когда Устинов срывается в финальном движении, с хрипом вжимается в меня до упора, а затем, выходя, кончает мне на живот. Горячие капли разбрызгиваются между бёдер, оставляя липкий, тягучий след.

Он проводит пальцами по коже — медленно, с натиском, будто втирая следы себя в меня. Просачиваясь в каждую пору, в пульс и в память тела, которая уже не сможет его забыть.

Мне приходится привести себя в порядок буквально в полевых условиях, но это такая мелочь по сравнению с тем моментом, когда автомобиль выезжает с просёлочной дороги к остановке, и мы вызываем такси.

Саша курит в приоткрытое окно. Серьёзный, задумчивый. Я не знаю, о чём он думает, но по линии широких плеч и по тому, как он сжимает сигарету в пальцах, видно — внутри него бушует целый шторм, который он изо всех сил держит при себе.

— У тебя хороший адвокат, — тихо проговариваю, опуская взгляд. — И если у меня будет что-то, что я захочу передать, — я найду, как с ним связаться.

Несмотря на работающий обогрев в салоне, меня периодически трясёт.

Я благодарна Устинову за то, что он ни на чём не настаивает. Ничего не требует. Не заставляет выбирать — ни сейчас, ни потом. Ведь любой мой ответ после случившегося был бы «да». Да, да и да.

А я не знаю, правильно ли это. Готова ли я к столь разрушительным последствиям.

Мне нужно остыть, подумать. Принять решение взвешенно и осознанно — не под влиянием чувств и эмоций, потому что рядом с ним во мне снова преобладает женщина. На все сто процентов из ста.

— Ты меня когда-нибудь разблокируешь? — спрашивает Саша. — Я не собираюсь навязываться. Просто… теоретически.

У небольшого магазинчика с опущенными жалюзи притормаживает такси.

Устинов отправляет сигарету в урну и бросает на меня прямой, открытый взгляд. В его глазах — то самое упрямство, которое я больше не считаю недостатком. В них — ум, сталь и нежелание отпускать.

Я знаю: даже через год, два или три я всё ещё буду им болеть. И я не могу не учитывать это, отвечая ему.

— Если всё закончится удачно, — спокойно киваю и берусь за дверную ручку, — вернее, не если, а когда всё закончится удачно, я напишу первой.

Грудь сдавливает в тиски, несмотря на то что, казалось бы, после этого разговора я должна была почувствовать облегчение. Но эти тиски не ослабевают — наоборот, затягиваются с каждым выдохом, когда автомобиль Саши исчезает из поля зрения.

По щекам начинают беззвучно катиться слёзы — жгучие, солёные. Совершенно не спрашивающие разрешения. Как запоздалый отклик на то, что я слишком долго копила в себе.

***

Прошло четыре недели с момента избрания меры пресечения, а я уже изучила адвоката Устинова досконально.

Профессионал. Собранный. В меру острый, но не истеричный. Он действительно работает, а не имитирует защиту. Это не отмазка для галочки — это настоящий партнёр в бою. И почему-то от этого чуть легче.

Если я не могу быть рядом с Сашей — пусть рядом будет хотя бы кто-то, кто не подведёт. Кто не облажается.

Я слежу за процессом изнутри.

Если адвокат подаёт ходатайство — я читаю его внимательно. Не только с точки зрения закона, но и между строк. Иногда, если прошение составлено с ошибками или слишком прямолинейно, я не отказываю напрямую. Вместо этого возвращаю с нейтральной пометкой: «не предоставлены надлежащие документы». Официально — всё по правилам. Неофициально — это способ дать им второй шанс: изложить иначе, доработать, подать заново. Тише. Аккуратнее. Точнее.

С Калининым работаю осторожно. Мягко расставляю акценты — и он улавливает их с полуслова. Не спорит. Не проявляет ненужной инициативы. На чём не стоит настаивать — не настаивает. Где можно не дожимать — не дожимает. Какие формулировки оставить гибкими — оставляет.

Иногда кажется, он понимает больше, чем я говорю. Может, дело в интуиции. А может, его заранее сориентировали — или у него своя причина быть лояльным. Мне не важно. Достаточно того, что следователь работает спокойно, в нужном ритме — и не задаёт лишних вопросов.

Пока всё идёт в рамках контролируемого сценария. После вручения подозрения и заседания по мере пресечения, на котором суд ограничился личным обязательством, следствие официально началось, но без резких шагов. Ни обысков. Ни арестов. Ни жёстких допросов. Всё пока вяло — как будто щупают, оценивают.

Идут экспертизы, направлены запросы в банки, отрабатываются контрагенты. Собираются выписки, проверяются финансовые потоки. Свидетелей допросили — тех, кто был на периферии: не из ключевых, но способных обозначить фон. По основным эпизодам — пока тишина.

У Степурина сейчас, похоже, другой приоритет — своё громкое дело, за которое светит карьерный рост. На общих летучках он ведёт себя сдержанно. И всё равно не покидает ощущение, что он ждёт, когда я оступлюсь. А может, и правда по уши в работе. Хотя, если честно, любой из вариантов тревожит не меньше.

Я не мешаю делу идти своим чередом. Но и не ускоряю, если можно притормозить. Не давлю, если можно дать шаг вперёд. Просто держу темп ровным. Для него. И для себя.

У меня на столе — три громких производства. Те самые, от которых зависит моё назначение. Устинов — в стороне. Не входит в этот список. Но всё равно забирает из меня больше, чем все трое вместе.

Саша молчит. Не нарушает дистанции. Не ищет встреч, не пишет, не звонит. Нет ни намёка на нашу интимную и яркую связь. И это облегчение. И в то же время… боль.

Так как у меня более-менее освободились выходные — на ближайших я еду в гости к родителям. Там собирается и Ира с детьми, поэтому скучать не приходится.

Как только я выхожу на задний двор, где оборудована детская площадка, мне вручают Захарку.

Племянник здорово подрос и прибавил в весе — теперь его сложно назвать младенцем. Он тяжёленький, увесистый и пахнущий молоком. Когда я держу его на руках, он тут же цепляется за меня, как маленький коалёнок.

— Мы с Максом ходили на плановый приём к педиатру за справкой для детского сада и кое-кого встретили, — начинает Ира, качаясь в гамаке.

Очевидно, она даёт мне время насторожиться, но я не улавливаю подтекста — мои мысли вообще в другом направлении.

— Кого? Чокнутую соседку? Мамочку с тремя детьми, которая вечно ругается в очереди? Или, подожди… медсестру, которая путала Макса с девочкой?

— Твоего бывшего Костю, — быстро выпаливает сестра.

Так удивительно, но мне настолько плевать на это имя, что внутри ничего не отзывается. Ни единая клеточка не реагирует. Ни болью, ни вибрацией, ни злостью.

Пусто.

Как будто это не моё прошлое, а чужой эпизод, не имеющий ко мне никакого отношения. Я даже не моргаю — просто смотрю на Иру, а потом отвожу взгляд в сторону, где Макс копается в песочнице и кидает песок себе на волосы.

— Ну и?

— Благодаря моей наблюдательности удалось вычислить, что его новая благоверная беременна. Я увидела у неё в руках обменную карту — и всё встало на свои места. То, почему она была такая бледная. Почему выходила из кабинета УЗИ и всё время поправляла резинку на джинсах.

Мама ставит на стол охладительные напитки со льдом и фрукты для внуков и бросает на старшую дочь укоризненный взгляд.

— Давайте просто поздравим их мысленно и отпустим с богом, — говорит суетливо. — У каждого своя жизнь, свои выборы. Не обязательно тащить эту новость в наш дом и расстраивать Олю.

Защита — умиляет, но она мне уже не так и нужна. Я перегорела. Больше не рассыпаюсь. И не возвращаюсь туда, откуда давно ушла. Ни с обидами, ни с надеждами, ни с желанием что-то изменить.

Мама говорит это скорее для себя. Чтобы самой не волноваться. И, возможно, потому, что когда-то видела, как тяжело я переживала разрыв своих первых длительных отношений.

— Да брось, не делай вид, что ты не знаешь, будто у младшенькой кто-то появился, — фыркает сестра. — Глаза горят, мысли блуждают, а телефон не выпускается из рук ни на минуту!

К щекам приливает краска, а на языке крутится колкий ответ, который заставил бы Иру умолкнуть. Но в этот момент на задний двор выходит отец — в деловом костюме и с папкой под мышкой, ослабляя галстук. И порыв уколоть в ответ вдруг кажется детским.

Он забирает у меня из рук пригревшегося коалёнка и на мгновение становится совсем другим. Просто любящим дедушкой с широкой улыбкой, в действиях которого появляется та самая забота, которой всегда не хватало нам с сестрой.

Я тяну холодный лимонад из трубочки, зарывая ступни в траву. Погода ясная и солнечная. В планах было искупаться в бассейне, позагорать на шезлонге и разгрузить мозги.

Сейчас единственное, чего мне по-настоящему хочется, — чтобы в голове стало тихо.

И всё же, после того как папа несколько раз подкидывает внука, заставляя его заливисто смеяться, внимание неожиданно переключается на меня.

Я почти физически ощущаю желание спрятаться или исчезнуть, когда что-то внутри сжимается от нехорошего предчувствия.

— Оль, можно тебя на минутку?

***

Я надеваю мюли с прозрачной сеткой и, под пристальный взгляд мамы и сестры, следую в дом.

Все серьёзные разговоры в нашей семье всегда ведутся в кабинете на первом этаже. Он просторный, с деревянными панелями, старым глобусом в углу и портретом дедушки над камином.

Дедушку я помню плохо, но даже через портрет от него веет той же суровостью, что и от отца. Бывший председатель городского суда, заслуженный юрист, профессор кафедры уголовного права — в своё время он получил почётную медаль от городского совета «За преданность закону». Отец до сих пор хранит его знаки отличия, именные часы и фотографии.

— Как дела на работе, Оль? — звучит нейтральный вопрос, за которым скрывается гораздо больше, чем нужно.

Я бы предпочла начать с главного, но сажусь в кресло напротив и начинаю подыгрывать, оттягивая время.

— Работа как работа. Бумаги, заседания, проекты подозрений, согласования. Аналитиков по-прежнему не хватает. И, представь, в моём кабинете до сих пор не починили кондиционер.

— А если без иронии?

— Где ты услышал иронию? — удивлённо выгибаю бровь. — Приходится плавиться в тридцатиградусную жару, которая, с учётом солнечной стороны, превращает кабинет в баню.

Отец качает головой, а я вздёргиваю подбородок, ощущая в себе достаточно сил, чтобы держать удар. Не знаю, откуда это во мне, но, похоже, Устинов заразил меня своим упрямством — тем самым, что не позволяет сдаваться даже в самых неудобных разговорах.

— Про кондиционер не волнуйся, починят уже завтра, — отмахивается папа, но тут же хмурится, будто вспомнив что-то неприятное. — Мне тут одна птичка нашептала, что тебя собираются вывести из дела по «Форстреку». Без шума, без формальных решений. Аккуратно и как можно быстрее.

Я отвожу взгляд — не потому что это шок, а потому что не люблю, когда кто-то опережает меня в информации о моей собственной работе. В висках пульсирует раздражение, постепенно превращая осуждающий голос в фон, который хочется просто выключить.

— Интересная у тебя птичка, — глухо говорю. — С хорошим слухом.

— У меня она не только со слухом, но ещё и с глазами, и с отличной памятью, — отрезает отец. — Особенно когда дело касается моей дочери. Или семьи в целом. Я, знаешь ли, привык держать всё под контролем.

— Я не понимаю, к чему ты клонишь, — произношу спокойно. — Официальных уведомлений не было. Возможно, опасаются обвинений в предвзятости. А может, просто тянут время или проверяют реакцию.

— А ты не предвзята?

— Я контролирую ход расследования в рамках своих полномочий.

— У тебя с ним... роман?

Сердце спотыкается, сбиваясь с ритма.

— С кем?

— С Устиновым Александром Вадимовичем.

Этот вопрос повисает в воздухе, как перед ударом грома. На миг становится так тихо, что слышно лишь дыхание: прерывистое — у отца, ровное, хоть и учащённое, — у меня.

— Мне двадцать восемь лет. Я достаточно взрослая, чтобы разбираться со своей личной и рабочей жизнью — без вмешательства родителей.

— Да хоть ты взрослая, хоть прокурор, хоть министр — но ты моя дочь, и я имею право знать.

— Спрашивай, — как можно равнодушнее взмахиваю рукой.

— Почему кто-то так заботится о твоей репутации? Может, потому что ты не так уж беспристрастна? А может, просто хочет замять конфликт до того, как он выйдет наружу? Или потому, что для фигуранта ты больше, чем просто сторона обвинения?

— Ты сомневаешься в моей объективности? Докажи, — требую я, глядя папе прямо в глаза.

Он моргает, точно ослышался:

— Что?

— Докажи, — повторяю так же выдержанно и отчётливо. — Докажи, что я кого-то прикрываю. Или что у нас отношения, из-за которых я не могу выполнять свои обязанности.

Папа остолбенело молчит примерно секунду, но мне этого хватает, чтобы увидеть, как в его взгляде что-то колыхнулось. То ли сомнение, то ли растерянность.

— У тебя нет никаких доказательств, — добавляю я, выпрямляя спину. — Ни единого факта, что я совершила что-то противозаконное. Только твои догадки и слухи от птичек. У тебя открыт доступ ко всему. Найди хоть одну ошибку. Хоть одну причину для отвода.

— Ты не понимаешь, что подставляешь не только себя, но и меня. Я изучил, кто он такой — и, поверь, остался не в восторге. То, что Устинов ни разу официально не привлекался, не делает его чистым. Это лишь говорит о его осторожности и хитрости. Всё, что могло всплыть, — либо гасилось на корню, либо уводилось из поля зрения. В том числе и люди. Я не позволю тебе связываться с таким мерзавцем. Ни как прокурору. Ни как женщине. Если он действительно хочет тебя защитить и вывести из дела — будь добра, выйди. И держись от него подальше.

— Я действую в рамках закона. И пока у меня нет оснований выйти из дела — я остаюсь. Если они появятся, я поступлю по инструкции, а не потому, что кто-то этого требует. Даже если этот кто-то — мой отец.

Он встаёт, подходит к камину и замирает боком к портрету деда. Плечи напряжены, одна рука на поясе, вторая — сжата в кулак.

Папа не смотрит на меня и говорит сдержанно, но в голосе накапливается усталость:

— Не забывай, кто ты. И чью фамилию носишь. Я вкладывал в тебя силы и ресурсы не для того, чтобы ты бегала по коридорам суда с глазами влюблённой дурочки. Белогорская — не из тех, кто прогибается под первого встречного афериста и жулика.

Покидая кабинет, я не забываю громко хлопнуть тяжёлой деревянной дверью — так, что в книжном шкафу звякает стекло, а жалюзи на окнах мелко дрожат.

Странно, но злюсь я не столько на отцовский спич, сколько на Сашу. На то, что ведёт себя, как полный придурок — и вместо того чтобы дать мне спокойно работать, он почему-то решил, что имеет право выдернуть меня из этой истории, даже не дав возможности возразить.

За свою практику я видела достаточно: и реальные угрозы государственной безопасности, и по-настоящему опасных преступников. Я точно знаю, где проходит грань. Устинов — не святой. Но он не из них.

Человек не всегда становится хуже, если дать ему остаться на свободе. Иногда — очень даже наоборот.

***

Выходные у родителей заканчиваются раньше запланированного.

Настроение портится, и я быстро собираюсь, чтобы не вспылить сильнее. Поплавать в бассейне, как и просто выдохнуть, уже не получится — мысли носятся по кругу, не давая покоя. К тому же тревожность мамы делает меня нервной, стоит ей просто спросить, всё ли в порядке, а ссориться с ней — последнее, чего я сейчас хочу.

Строгий и покровительственный тон отца всё же произвёл на меня впечатление: весь воскресный день — на прогулке с подругой, на массаже и вечером за книгой — я не могу отделаться от ощущения, что утро понедельника будет для меня знаковым.

Я просыпаюсь раньше будильника, делаю растяжку на коврике у окна, принимаю душ, готовлю себе завтрак — но в голове всё равно одно и то же: оба значимых мужчины в моей жизни, каждый по-своему, меня не слышат. Ни отец, ни Саша.

Если бы не невозможность увидеться, я бы поехала к Устинову ещё вчера. Если бы не дурацкие ограничения и не обстоятельства — высказала бы ему всё, что думаю.

К слову, ранний подъём вовсе не означает, что я приезжаю на работу заранее, бодрая и свежая — в это время пробки оказываются хуже, чем обычно.

Я захожу в малый зал совещаний одной из последних — за три минуты до начала, не успев купить даже кофе в ларьке через дорогу.

На помощь приходит Кирилл: он протягивает мне картонный стаканчик и, к счастью, попадает в точку с выбором. Кофе несладкий и в меру крепкий — именно такой, какой нужен утром после выходных.

Пройдя к своему привычному месту у стены, я достаю блокнот и открываю первую страницу. Писать в него, скорее всего, не придётся — такие летучки редко бывают конструктивными. Скорее — обзорно-оценочными. Чаще всего я рисую на полях фигуры, чтобы унять волнение. Сегодня оно на максимуме, потому что мне предстоит отчитываться по ключевым делам, включая «Форстрек».

Слово передают мне — я поднимаю голову, выпрямляюсь и аккуратно кладу ладонь на блокнот, чтобы не выдать сжавшиеся пальцы.

Говорю чётко, без воды. Формулировки сухие.

Ссылаюсь на процессуальные нормы, подчёркиваю: нарушений нет. Обозначаю ориентир — основную доказательную часть планирую завершить к середине месяца.

Когда заканчиваю, начальник просто кивает — и сразу переходит к следующему.

Несмотря на то, что всё идёт, как всегда, меня не покидает липкое чувство, что каждый из присутствующих знает больше, чем должен, и смотрит на меня дольше, чем нужно. Поэтому, как только летучка подходит к концу, я первой устремляюсь к выходу, опуская глаза в пол и настраиваясь на долгий, продуктивный день.

Как я и предчувствовала, у самого выхода меня трогает за плечо начальник отдела — и это означает, что сбежать незамеченной не получится.

— Оленька, загляните ко мне…

Я оборачиваюсь с безупречно спокойным выражением лица, которое оттачивала годами. Григорий Леонидович не улыбается и не хмурится — просто указывает в сторону коридора: мол, пойдём, милая. Сейчас. Без отговорок, без паузы, без возможности подготовить хоть какую-то оправдательную речь.

Из-за дрожи в руках, проходя по коридору и случайно задевая локтем коллегу, я проливаю несколько капель кофе себе на рубашку. Поэтому, оказавшись в кабинете начальника, ставлю сумку в кресло и достаю салфетки, осторожно промокая ткань.

Григорий Леонидович бросает папки на стол, ослабляет галстук и деликатно отводит взгляд в окно, давая мне время прийти в себя. Когда я справляюсь, он откашливается, складывает руки перед собой и внимательно смотрит мне в лицо.

В последние дни все серьёзные разговоры заканчиваются плохо — и я не жду ничего другого и сейчас.

— Не буду ходить вокруг да около — на выходных развернулась такая буря, что у меня даже давление подскочило, — отрезает начальник. — Жали с трёх сторон одновременно: сначала из аппарата пытались протолкнуть твоё отстранение, потом отец через министерство звонил с полунамёками, и, в довершение, внезапно активизировались несколько фигур, давно ассоциируемых с крупным бизнесом. С интересом. С вопросами. С обеспокоенностью.

Краска медленно поднимается от груди к шее и лицу. Всё, чего я так опасалась, воплотилось в реальность.

— Ты хороший специалист, Оля. Грамотная, собранная. Но в одной из историй ты не просто прокурор. И пока ты в ней — ситуация будет только обостряться.

— Понимаю, — отвечаю почти беззвучно.

— У меня нет выбора, кроме как отправить тебя в отпуск. С завтрашнего дня. Зайдёшь в отдел кадров, напишешь заявление на ежегодный — приказ подпишу, как только будет готов. По сути, тебе лучше временно отойти от дел, пока ситуация не разнеслась по кабинетам и в новости. Пока всё не стало необратимым. Иначе это может закончиться не только дисциплинарной ответственностью, но и служебной проверкой с последующим отводом. А если кто-то решит копнуть глубже — могут вменить злоупотребление служебным положением. А это уже уголовная статья. При всём моём уважении — я не смогу тебя защитить.

Горло перехватывает, словно на нём стянулась тугая петля.

— Хорошо. Кто будет вести мои производства?

— Степурин возьмёт их на себя. Временное перераспределение, пока ты в отпуске. Он свободен по графику и достаточно в теме, чтобы не запутаться. Остальное решим по итогам.

На негнущихся ногах я выхожу из кабинета начальника и направляюсь к себе. Как и обещал папа, кондиционер наконец починили.

Я включаю его на минимальный режим, сажусь и замираю под прохладным потоком воздуха, стараясь привести в порядок мысли, голову и эмоции. Испытывая не только горечь, но и странное, долгожданное облегчение.

***

Кажется, мои родные всерьёз решили, что я на грани срыва — иначе как объяснить тот факт, что они по очереди одолевают меня звонками, визитами и предложениями прогуляться.

Ира чуть ли не каждый день приезжает с детьми и торчит у меня целыми днями.

Карина регулярно зовёт на выставки, в кино и на всевозможные развлекательные мероприятия.

Мама уже успела взять для нас путёвку на море на две с половиной недели, сославшись на то, что она была горячей и дешёвой. Скорее всего, её надоумил отец, но отказываться от возможности вдохнуть солёный воздух и привести мысли в порядок было бы недальновидно.

На самом деле моё состояние можно описать как зависшее между бессилием и недоумением. Такое ощущение, что я долго мчалась на скорости под двести, а теперь сижу на обочине с выключенным двигателем — и даже не знаю, в какую сторону ехать дальше.

И нужно ли?

А если не нужно — то, может, я всё это время ехала не туда?

Я привыкаю к новой размеренной жизни, где нет места спешке, целям и графикам. Где не нужно ни с кем спорить и держать в памяти десятки важных дел одновременно. В моей голове — белый шум и лёгкая оглушённость. Периодами я ловлю себя на том, что потеряла нечто важное. Например, ощущение принадлежности к чему-то большему.

Поход на городской форум, организованный для обсуждения перспектив инфраструктуры, частных инвестиций и цифровых решений, я воспринимаю без особого энтузиазма, несмотря на то что Карина прожужжала мне про него все уши. Она прислала пригласительный, добавив, что муж с трудом достал его по работе, и отступать уже поздно.

Мои сборы не занимают много времени. Лёгкая укладка, неброский макияж и бежевое атласное платье с открытыми плечами. Этого достаточно для того, чтобы не выбиваться из формата мероприятия и чувствовать себя на месте.

Я приезжаю с небольшим опозданием, и Карина уже ждёт у входа в конференц-холл — с телефоном в руке и нетерпеливыми движениями. Завидев меня, она расплывается в довольной улыбке, будто её план по моей реанимации наконец начинает действовать.

— Выглядишь потрясающе, Оль! — восклицает подруга, расцеловывая меня в обе щеки. — Откуда это платье?

— Его привезла мама из Парижа. Это первый выход — до сегодняшнего дня оно висело в шкафу с биркой.

— Первый, но зато какой. Олег сказал, что нас ждёт отличный фуршет с джазовой музыкой, а ещё куча вкусной еды, авторских коктейлей и десертов от шефа с телевизионного шоу.

На входе стоит фотозона с лозунгом «Город будущего: инвестируй в движение». За ней — стойки регистрации, расставленные вдоль колонн, и аккуратные ряды с кофе, минеральной водой и брошюрами.

Судя по всему, мы приехали аккурат к завершению основной части форума, потому что в зале уже не звучат выступления, слайды презентаций сменились заставками с логотипами, а участники постепенно расходятся в сторону зоны отдыха.

Мероприятие действительно масштабное. Пространство зала впечатляет. Всё стильно, дорого, красиво. Публики — уйма. Повсюду пресса и телевидение.

У меня начинает пестрить в глазах, и среди сотен людей мелькает несколько знакомых лиц, кому я выдержанно киваю. На длительные разговоры я не настроена — ни морально, ни эмоционально.

Что происходит в стенах прокуратуры — и не только — я не вникаю.

Кирилл звонил мне несколько раз — то уточнить рабочие моменты, то просто поинтересоваться, как я. Судя по тону, никто ни о чём не догадывается.

Возможно, кто-то и понимает, что за моим скоропалительным отпуском стоит нечто серьёзное, но не решается спросить напрямую. Это одновременно удобно и немного странно. Хотя, если честно, всё, что происходит со мной в последние месяцы, — лишено логики.

— Это босс моего мужа, — сдержанно указывает рукой Карина, обозначая мужчину в тёмном костюме у стойки с вином. — Такой противный! Постоянно навешивает на Олега чужую работу и звонит в нерабочее время, а ещё недавно запорол нам планы на отпуск. Но вроде бы холост.

Съев несколько безвкусных канапе, я пригубляю вино, возвращая взгляд к Карине. Я благодарна ей за то, что она не донимает меня расспросами — ни о моём интернет-любовнике, ни о том, почему в последнее время я сама не своя. Но её забота ощущается даже сквозь привычную лёгкость тона.

— Кстати, а сам Олег приедет?

— Да, но позже, — закатывает глаза подруга. — Его, как обычно, срочно загрузили какими-то делами.

Пузырьки от шампанского приятно щекочут горло. Я чувствую, как внутреннее сопротивление уходит, уступая место спокойствию. Пространство уже не давит. Мужчины в дорогих костюмах и женщины в изысканных платьях превращаются в красивый фон. И я будто идеально вписываюсь в этот вечер.

Олег действительно приезжает спустя двадцать минут — немного измученный и малоразговорчивый. Он быстро находит нас в толпе, обменивается с женой коротким поцелуем и направляется к стойке с напитками, по пути с кем-то здороваясь и останавливаясь рядом с боссом.

Карина раздражённо вздыхает и пожимает плечами, а я по инерции оглядываюсь по сторонам — и мир вдруг на секунду теряет чёткость. Всё расплывается, но именно в этой размытости кристально ясно проступает один-единственный высокий силуэт у панорамного окна.

Мы не виделись несколько недель подряд. Столько же не переписывались и не созванивались, и моё тело откликается на Устинова с сумасшедшей жадностью, потому что последние недели оно питалось только обрывками воспоминаний и мимолётными запахами на одежде.

Прямая спина, неспешные движения, чёрный пиджак, чуть ослабленный ворот рубашки. Уверенность, которая раскачивает меня даже на расстоянии.

Тепло вспыхивает где-то под рёбрами, и расслабленность, с трудом достигнутая шампанским, сгорает в ту же секунду, как только Саша поворачивается в профиль и крепко жмёт руку собеседнику.

Я ожидала, что буду ярко реагировать на него и через год, и через два — слишком уж запоминающимся был наш роман. Но не думала, что настолько.

Почему и что он делает здесь, я примерно понимаю. Устинов выбрал правильную тактику: не прятаться и не сбегать, а, наоборот, появляться в публичном поле, демонстрируя, что контроль над ситуацией по-прежнему за ним. Бизнесмен, который, несмотря на сложности, не потерял лицо и продолжает заявлять о себе в нужных кругах.

— Ты так и не сказала, куда вы с мамой летите в отпуск? — цепляет меня вопросами Карина. — На Крит?

Я отвечаю вяло и заторможенно. Чтобы вспомнить, нужно сначала вынырнуть из мыслей, которые внезапно закрутились воронкой.

— На Кипр.

— Да, точно. Когда у вас вылет? Чемоданы собрала? Купила себе новый купальник?

Сделав над собой усилие, я возвращаю внимание к подруге, односложно рассказывая о предстоящих планах, в организации которых даже не участвовала. До вылета осталось тридцать шесть часов, а у меня нет ни солнцезащитного крема, ни пляжной сумки, ни интереса — и это, в целом, довольно точно отражает моё желание туда ехать.

— Девочки, давайте ближе к сцене, — внезапно появляется Олег, мягко подталкивая нас в спины. — Сейчас будет шоу от известного мастер-шефа с молекулярной кухней.

Повесив сумку на плечо, я перебираю ногами, остро осознавая, что с каждым метром приближаюсь к Устинову. И когда между нами остаётся не больше пяти — он оборачивается и смотрит. Внимательно, неотрывно. Почти неприлично долго.

***

Мы приближаемся к сцене, пробираясь сквозь толпу, и рядом с импровизированной кухней, где готовит шеф-повар, остаётся несколько свободных мест.

Организаторы позаботились о комфортном размещении гостей: стол, к которому ведёт нас Олег, расположен удачно — отсюда открывается отличный обзор.

Поправляя платье и волосы, я оказываюсь рядом с боссом мужа Карины. Сама она — по правую руку от меня. Нас представляют друг другу, но смазано. Без перечисления заслуг, регалий и должностей. Просто по имени.

Возле сцены разливается запах карамели и пряного уксуса, и всё моё внимание сосредоточено на шоу, но это не мешает мне чувствовать взгляд, впивающийся в затылок и мешающий нормально вдохнуть.

Шеф с помощью лопатки формирует шарик из фруктового пюре и аккуратно опускает его в сосуд с кипящим азотом. Пар поднимается вверх, словно в химической лаборатории. Зрители аплодируют и восхищённо ахают, а я краем уха слушаю Олега, который рассказывает, что недавно они с партнёрами ужинали в ресторане, принадлежащем этому самому шефу, и остались под приятным впечатлением.

— Девочки, как насчёт добавки? Позвать официанта, чтобы он пополнил ваши бокалы шампанским? — спохватывается муж подруги.

— У меня ещё есть, — качаю головой. — Благодарю.

Бокал в моих руках нагревается, становясь почти горячим и уже непригодным к употреблению, но я знаю одно: никакая доза алкоголя по умолчанию больше не способна вернуть меня в состояние растопленного воска.

— Оля просто летит послезавтра на отдых по системе «всё включено» — с элитным алкоголем и прочими радостями. Оторвётся позже. А мне, пожалуйста, закажи бокальчик, — просит Карина.

Олег тут же взмахивает рукой, подзывая персонал. Я оборачиваюсь в сторону бара и боковым зрением замечаю Устинова. Мне становится тесно — за этим столом, в этом платье, в собственной коже. До внутреннего зуда.

— Тоже хотелось бы в отпуск, — задумчиво говорит босс Олега, которого мне обозначили как Николая. — Хотя бы на недельку. Куда-нибудь без связи, без совещаний и вечной беготни.

— Понимаю.

Хотя не совсем. Работа редко была для меня в тягость. Чтобы уйти в отпуск, нужен был достаточно весомый повод. Как теперь.

— Вам больше по душе активный отдых или пляжный, Ольга?

— По обстоятельствам.

— Главное, чтобы место и компания были подходящими. Всё остальное — дело настроения, — кивает Николай. — Вы счастливый человек, Ольга. Правда-правда. Иметь возможность куда-то вырываться — это уже роскошь в наше время.

Я молчу, что это было вынуждено, потому что слишком хорошо понимаю: мужчина не столько интересуется моим положением, сколько подаёт себя как незаменимого — чтобы кто-то, пусть даже я, отметил масштаб его загруженности и собственной значимости.

Из-за того, что меня отвлекают, я не сразу замечаю, как к нашему столу подходит Саша. Будто бы просто проходит мимо, но атмосфера меняется — и я улавливаю эту перемену слишком остро.

Мужчины крепко жмут друг другу руки. Всё происходит слишком стремительно, чтобы успеть к этому подготовиться, поэтому я просто застываю, сжимая тонкую ножку бокала и опасаясь переломить её пополам.

Судя по всему, Саша и Николай — партнёры по бизнесу. Это улавливается с первых минут разговора, но что-то не складывается: первый совершенно не выглядит вовлечённым. Весь его фокус — на мне: беззастенчивый взгляд скользит по шее, оголённым плечам и лицу. Пока наши глаза не встречаются, нагревая температуру моего тела до максимума и отключая все лишние звуки, кроме громкого аритмичного стука сердца.

Делать вид, что мы совсем-совсем незнакомы, глупо — с учётом того, что, возможно, в каких-то кругах известно о том, что я курировала производство по делу Устинова. И пусть сейчас меня отстранили, разумная осторожность — всё же остаётся.

Но, к счастью, нас даже не знакомят, и я искренне признательна Саше за то, что он не откликается на предложение Николая присоединиться — несмотря на то, что рядом с нами вполне можно дорисовать хотя бы одно свободное место.

Когда Устинов уходит ближе к сцене, сжимая в руке стакан с соком, я получаю возможность наблюдать за ним со спины — за позой, за движениями, за тем, как он расслабленно держит плечи.

На мероприятии другая атмосфера, и то, что Саша находится под следствием, не делает его чем-то хуже других.

Возможно, потому, что его вина не перечёркивает ни ум, ни харизму, ни подход к работе. А может, потому что в зале никто не святой — просто у кого-то ошибки заметны чуть меньше.

Не в силах долго усидеть на месте, я резко вскакиваю, как пружина, хватаю сумочку и телефон и, сбивчиво объяснив, что хочу ненадолго отойти, вырываюсь из-за стола.

— Я с тобой, — вызывается Карина, вручив пустой бокал мужу.

Мы проходим мимо гостей, устремляясь к выходу. Где здесь уборная — я понятия не имею, но доверчиво следую за подругой, стараясь не оглядываться назад. В зале много прессы и телевидения. Здесь фиксируется каждый чих, а мне после отстранения меньше всего на свете хочется стать причиной служебной проверки.

Тем не менее — это знак. Сигнал. Достаточно ясный, чтобы Саша его считал.

— Тебя не напрягает компания Николая Константиновича? — спрашивает подруга, когда мы оказываемся в более-менее тихом месте. — Потому что меня — да, но приходится терпеть. В отпуск он хочет — ты посмотри... Олег с семьёй тоже хочет, но кое-кто отказал ему в согласовании графика, потому что «период сейчас нестабильный».

На каждое возмущение Карины мне приходится кивать, как китайский болванчик. Я не способна ни на сочувствие, ни на интерес. Зато реакции моего организма на присутствие Устинова — абсолютно разнообразные. То мурашки по коже, то лёгкое головокружение, то обжигающая волна жара, которую невозможно списать на вино.

Уборная здесь общая — для мужчин и женщин, и чтобы попасть в неё, нам приходится несколько минут подождать своей очереди.

Когда подруга скрывается за дверью, я умываю лицо холодной водой в зоне у раковин, прижимая ладони к пылающим щекам. Как бы мне ни хотелось утихомирить свой пульс, он учащается, сбивается и не поддаётся контролю.

— Пойдём? — берёт меня под руку Карина.

Она первой толкает дверь на выход из уборной — и первой врезается в широкую грудную клетку Саши, неожиданно перегородившего проход. Пробормотав извинение, она поправляет причёску, поднимает глаза и подбородок, но взгляд Устинова уже нацелен прямо на меня.

— Привет, — говорит он мне.

— Ты иди, я скоро, — обращаюсь к подруге, почти не двигая губами.

Карина уходит, слегка оглядываясь, а Саша делает шаг внутрь и прикрывает за собой дверь.

Щелчок замка короткий и громкий, как затвор перед выстрелом. Я прижимаюсь лопатками к стене, ощущая, как внизу живота поднимается знакомый, неуправляемый ураган.

***

Как только голоса и музыку отрезает хлопок двери, в моей голове тоже становится тихо. Так тихо, что сложно подобрать одну-единственную фразу, которая сдвинула бы наше молчание с мёртвой точки после стольких недель в разлуке.

Сказать хочется много.

Мои эмоции качаются, как маятник. Я рада видеть Александра Устинова до умопомрачения. Я злюсь на него за вмешательство. Я киплю от осознания, что могу его потрогать. И в то же время избегаю этого — потому что расходиться по разные стороны баррикад будет ещё более невыносимо.

Саша откидывается спиной к стене, и мы оказываемся напротив. Руки в карманах, губы чуть приоткрыты, взгляд сверлит. Расстояние между нами не больше двух метров, и энергия, исходящая от него, пронизывает каждую мою клетку, заставляя вибрировать изнутри.

— Это та самая подруга, которая держала на контроле нашу первую встречу? — спрашивает Устинов, чуть склоняя голову набок.

Я привыкла к другому его поведению. К инициативе. К напору, к жадности, к открытому проявлению чувств. Такому явному, что это невозможно было не заметить. Но точно не к холодной отстранённости.

— Да, это она, — тут же проговариваю.

— Кажется, она меня не узнала.

— Карина просто растерялась.

Как и я.

Мотнув головой, заставляю себя натянуть лёгкую улыбку уголками губ.

— Как твои дела?

Устинов резко съезжает глазами с моего лица ниже: смотрит на шею, плечи, обтянутую гладкой тканью грудь. Она ноет и тяжелеет. На мне нет бюстгальтера, и этот факт не остаётся незамеченным — потому что, когда Саша возвращает взгляд обратно, в его зрачках рассыпаются искры.

— Я улетаю с мамой на море, — как можно спокойно рассказываю. — Послезавтра в обед мы будем на Кипре.

— Надолго?

— На две недели.

— Рад за тебя, — кивает Саша. — А в остальном?

Жар за рёбрами становится невыносимым. Всё внутри кипит, давит и распирает. Я бы не хотела тратить бесценные мгновения на негатив, но сдержаться невозможно — слишком много вопросов, недосказанностей и обид, которые так и остались невысказанными.

— В остальном — меня отстранили от работы. Ты, должно быть, в курсе.

— В курсе. Это... плохо?

Я скрещиваю руки на груди, словно это может зафиксировать меня и удержать от срыва.

— Это… ужасно, — категорично отрезаю. — У меня всё было под контролем. Абсолютно всё. Я сглаживала острые углы, тормозила следователя и фильтровала, что попадёт в материалы, а что нет. Что будет с другим прокурором — я не знаю. Будет ли он готов идти навстречу — большой вопрос. У тебя вообще есть возможность как-то повлиять на его позицию? Или ты всерьёз рассчитываешь, что он сам внезапно решит проявить гибкость?

— У меня нет такой возможности.

— Тогда это была дурость. Никакое не облегчение. Не попытка сделать кому-то лучше, — раздражённо произношу, повышая голос. — Ради тебя я переступила через собственные принципы и была готова идти до конца. Тем более что у меня на руках было десятки процессуальных дел, перспективы повышения — и всё, что я выстраивала, рухнуло за один день!

— С этого и стоило начинать.

Саша достаёт руки из карманов и упирает их в бока. Его поза напряжённая, а лицо — жёсткое: нахмуренные брови, морщинка между ними, плотно сжатые губы.

Я проезжаюсь по нему танком. Всё, что я сказала сейчас, — чистая правда. Не самая приятная, но настоящая. Я потеряла цель и ориентиры. Запуталась, потому что новых ещё не нашла.

— Есть вещи, которые от меня не зависят, — взвешенно разъясняет Устинов свою позицию. — Существует еще третья сторона — люди, с которыми я работал, мои партнёры. Они узнали о нас — и им не понравилась твоя роль во всей этой истории. Я не могу просто стряхнуть всё с себя и выйти чистым, подставив остальных. Это, блядь, так не работает.

— А что вообще работает? — нервно развожу руками.

— Чем дольше ты оставалась бы в производстве, тем серьёзнее могли быть последствия, если бы всплыла твоя лояльность ко мне. Мне жаль, что всё так обернулось. Что из-за меня сорвалось твоё повышение. Пытаясь вывести тебя из дела, я не хотел ничего плохого — просто в тот момент это казалось мне самым приемлимым вариантом.

— Если что-то пойдёт не так — я не буду тебя ждать. Не буду, — мотаю головой. — Даже не надейся.

Здравый смысл отчаянно требует замолчать — и немедленно, — но я позволяю себе договорить до конца. Голос звучит взвинченно: в нём упрёк, раздражение, безапелляционность. Плечи наливаются свинцом. Я… стою, как прибитая.

— Я тебя об этом не просил, Оля. И никогда бы не попросил — потому что смотрю на вещи трезво. Потому что прекрасно понимаю, какие последствия это может повлечь.

— А если я хочу, чтобы ты попросил? Чтобы я ждала, — говорю дрогнувшим голосом.

— Для чего?

Секунды утекают, как песок сквозь пальцы, вместе с уверенностью в том, что я поступаю правильно. Я делаю шаг к нему — короткий, неловкий, почти машинальный.

— Для того, что я в тебя влюбилась, — признаюсь прямо. — И ты не можешь этого не понимать.

Саша откидывает голову назад, ударяется затылком о плиточную стену и ненадолго закрывает глаза — добивая меня фразой, которая звучит как отрезвляющая пощёчина:

— Я желаю тебе хорошего отдыха, Оль. И вообще всего хорошего.

— Но..? Продолжай, пожалуйста.

— Но я не хочу, чтобы ты потом пожалела. Чтобы моя история перечеркнула твою. Я уже стал причиной слишком многих проблем — и не собираюсь усугублять, становясь ещё и причиной твоей неудовлетворённости в будущем. Поэтому я уверен, что нам лучше поставить точку. На этом этапе и в принципе.

Чтобы сохранить самообладание, я вдавливаю ногти в ладони и спонтанно меняю направление — иду не к Устинову, а к двери.

Подбородок высоко, плечи расправлены. Но это не значит, что внутри не полыхает.

Испытывая острую нехватку всего — тепла, ласки, поцелуев, не получив от этой встречи ни крупицы наслаждения, я выхожу в зал, замечаю Карину и ставлю в известность, что мне нужно уехать.

Дорога домой проходит как в тумане, и едва я переступаю порог квартиры, как ломаюсь, позволяя себе выпустить пар: вытряхивая шкафы и разбрасывая всё вокруг.

В комнате буря.

Эффект кратковременный, но даёт возможность вдохнуть по-настоящему глубоко. А потом я просто выключаюсь, не снимая одежды. Без слёз, без истерик. Честно отвечая себе на вопросы, на которые следовало бы найти ответы ещё до разговора с Устиновым.

Проживая дни до вылета, словно в трансе.

Наш с мамой рейс не задерживают, регистрация проходит ровно и без суеты. Из-за недосыпа и внутреннего самокопания я отказываюсь от завтрака и ухожу бродить по магазинам — просто чтобы немного побыть наедине.

У нас с ней один номер на двоих, и, возможно, это было не лучшее решение.

Спустившись в уборную, я открываю сумочку и достаю тест на беременность, который наспех купила в местном супермаркете ещё неделю назад. Просто чтобы убедиться, что мне показалось. Что все мои ощущения связаны исключительно со стрессом, который я переживаю, ведь до этого момента мой цикл всегда был, как по часам.

Услышав объявление о посадке на рейс, я быстро привожу себя в порядок, поправляю одежду, хватаю сумку и бросаю беглый взгляд на результат, где появляется две отчётливые полоски.

Я вижу их впервые в жизни, поэтому сердце замирает, сбиваясь с ритма, словно в зоне сильной турбулентности.

Во второй раз мир переворачивается вверх тормашками уже почти перед самым взлётом — когда, убеждая маму, что со мной всё в порядке и я не слишком бледная, узнаю новость: Устинову Александру Вадимовичу назначили более жёсткую меру пресечения.

Три месяца спустя

— Доброе утро, — приветливо здоровается молоденькая медсестра, заглядывая в палату и прижимая к груди историю болезни. — Вам нужно спуститься в кабинет УЗИ на первом этаже. Если результаты порадуют — будут готовить к выписке.

Отложив книгу, я сажусь на кровати и машинально касаюсь ладонью живота, который заметно округлился за последние недели.

Если раньше мне удавалось скрывать его под свободной одеждой, то теперь с каждым днём сделать это становится всё сложнее.

Особенно на работе.

Пока о моём положении знает только начальник отдела. Больше — никто. Во всяком случае, очень на это надеюсь.

Я надеваю трикотажное платье, которое ещё совсем недавно сидело свободно. Расчёсываю волосы, собираю их в небрежный пучок, беру всё необходимое для обследования и выхожу из палаты, направляясь на первый этаж.

Я не вижу себя со стороны, но, кажется, изменилась даже походка. Вместо любимых шпилек — удобные кроссовки. Вместо быстрого, уверенного шага — осторожная, чуть покачивающаяся поступь. Я чувствую себя тонкой хрустальной вазой и инстинктивно защищаю жизнь, которая зреет внутри.

В отделении гинекологии я уже в третий раз — хотя срок у меня, по сути, ещё небольшой. Здесь всё по режиму: капельницы, анализы, короткие прогулки по коридору и на прилегающей территории. Не всегда — только если разрешит врач. Своему — я доверяю безоговорочно, потому что он вёл обе беременности моей сестры, и обе прошли успешно.

У кабинета на первом этаже собралась небольшая очередь — передо мной две беременные девушки с примерно таким же сроком. Я наблюдаю за ними с интересом: за эмоциями, поведением, размерами живота. Сравниваю со своим.

Карина уверяла, что такой острый живот, как у меня — к мальчику. Говорила, что с обеими дочками живот у неё был расплывчатый. Я пока не решила, верю ей или нет — потому что пол ребёнка это единственное, что меня совершенно не волнует.

Я прижимаюсь затылком к стене, мысленно подгоняя время. Мне не терпится посмотреть на монитор и увидеть того, кто уже слегка подпинывает меня, наполняя теплом и светом. Как будто внутри меня расцветает маленькое солнце.

Новый жизненный этап начался совершенно незапланированно, но я не хочу перекладывать вину ни на себя, ни на Сашу — в этом нет ни смысла, ни пользы.

Турбулентность была быстрой — и после неё пришло умиротворяющее спокойствие. Как будто всё наконец встало на свои места — не идеально, но по-своему правильно.

Я сказала, что не буду ждать Устинова, а потом почти тут же забрала свои слова обратно. Буду. Хотя бы для того, чтобы сообщить ему важную новость — а дальше он сам выберет, как с ней поступить.

Три месяца назад Саше ужесточили меру пресечения — с личного обязательства перевели под домашний арест. Забрали телефон, ограничили контакты. Поставили электронный браслет, который фиксирует перемещения, поэтому о любых встречах вне квартиры можно было забыть.

Сейчас ему разрешили выход по рабочим вопросам, строго по графику и под контролем. Это можно считать сигналом, что ситуация начала понемногу смягчаться.

Судебное разбирательство близится к завершению. Заседание на следующей неделе. Если всё пойдёт по плану, оно станет финальным.

Я пыталась встретиться с адвокатом Устинова, но тот ответил вежливо и предельно официально: график плотный, свободных окон нет. Это значило одно — Саша предпочёл действовать сам. Без моей помощи и подсказок. И пока у него получалось, я выбрала тактику невмешательства.

Я приняла его решение поставить точку, пусть оно и было принято за меня. Но это не значит, что я с ним согласилась. Это всего лишь значит, что я не стала его оспаривать. Временно. Не более.

Как только звучит моя фамилия, я поднимаюсь со скамейки и захожу в кабинет ультразвуковой диагностики. Горло пересыхает, ладони влажные. Не от страха — от ответственности.

Я собиралась как можно дольше скрывать своё положение, но уже на отдыхе живот начал болезненно тянуть. Мама не могла не заметить моё изменившееся поведение и нервозность. На первое обследование мы пошли вместе, и я получила море поддержки. Настоящей, надёжной поддержки. Это оказалось удивительным, потому что несколько месяцев подряд я только и делала, что копила проблемы в себе.

— Располагайтесь, — указывает врач.

Я расстилаю одноразовую пелёнку, снимаю обувь и ложусь на кушетку, устремляя взгляд в потолок. Пульс привычно ускоряется, когда на живот попадает подогретый вязкий гель. Так происходит каждый раз. Каждый чёртов раз — пока я не услышу ритмичный стук маленького сердечка.

— Размеры соответствуют сроку. ЧСС в норме. Ребёнок активный. Плацента по задней стенке. Маловодия или гипертонуса не наблюдаю.

Термины, которые озвучивает врач, для меня новые, но обычно, едва выйдя из кабинета, я прогоняю результаты через нейросеть. Изучаю долго и дотошно. Оказывается, я ещё та паникёрша.

То, что сперва прогремело как катастрофа, оказалось самым нужным ощущением за последние годы.

— Пол уже узнавали? — интересуется врач.

— В прошлый раз не получилось — ребёнок всё время крутился.

— Пол видно. Могу озвучить, а могу написать на листке и положить в конверт — многие сейчас так делают, чтобы был сюрприз на гендер-пати.

— У меня… ничего такого не будет. Озвучьте вслух, пожалуйста.

Я выхожу из кабинета переполненная нежностью. Счастье, которое во мне живёт, не омрачается ни одиночеством, ни неопределённостью, ни даже паникой перед будущим. Я знаю, что всё только начинается.

Вернувшись в палату, я начинаю собираться к выписке — показатели, которые вызывали тревогу при поступлении, выровнялись и остаются в пределах нормы. Врач сказал, что продлит больничный до конца недели — для подстраховки. А значит, у меня есть ещё три дня, прежде чем снова выйти на работу.

Повышения я, конечно, не получила.

Но его не получил и Степурин — потому что Григорий Леонидович до сих пор не ушёл на пенсию и не улетел к сыну за границу из-за сильной загруженности. Удивительно, но я не испытала по этому поводу ни грамма разочарования. Все мои акценты сместились. Все до одного.

Раньше я стремилась к признанию. Теперь — к покою. Раньше я хотела взлетать всё выше, а теперь — просто чувствовать под ногами опору, а не пустоту воздуха.

***

Из-за проливного дождя, бьющего по лобовому стеклу, дворники работают в усиленном режиме, мельтеша перед глазами.

Закончив дела в прокуратуре, я позволяю себе уехать немного раньше, делаю круг и останавливаюсь через дорогу от суда.

Окно зала, в котором идёт заседание по делу Устинова, несложно назвать с достаточно высокой точностью. В этом помещении я и сама не раз выступала, поэтому знаю примерное расположение столов и то, где сейчас, скорее всего, сидит Саша.

Я ничего не нарушаю, но всё же съезжаю пониже в кресле, стараясь не попадаться коллегам и пряча взгляд за тёмными солнцезащитными очками.

Это облегчение — что меня сняли. Это грёбанное облегчение — не находиться внутри, не делать вид, что мне всё равно, и просто дышать полной грудью.

Я осознаю это почти в финале — слишком явно, чтобы не понимать, в какой заднице могла оказаться.

Меня сняли по согласованному сценарию. Кто-то вмешался раньше, кто-то позже. Кто-то — в последний момент.

Моя инициативность и независимость пугали. В обмен на то, чтобы я не копала дальше и не поднимала эпизоды и фамилии, не включённые в обвинение, всё было оформлено как отпуск — но на деле это было сделано ради сохранения баланса между несколькими силами, каждая из которых в этой истории имела свои интересы.

Именно в этом балансе прокуратура избежала огласки. Бизнес — сохранил тишину и контроль над процессом. Саша — получил шанс реабилитироваться передо мной. А папа — уберёг фамилию от позора.

Когда я говорила, что абсолютной справедливости не существует — имела в виду именно это. Её может быть чуть больше или чуть меньше. Она может очерчивать границу между добром и злом. Но справедливость редко выглядит как победа. Чаще — как попытка удержать равновесие в зыбком поле компромиссов.

Дождь начинает стихать, и я завожу двигатель, собираясь продолжить путь. Можно просидеть здесь до самого окончания заседания, но это ничего не изменит — разве что убьёт во мне ещё пару нервных клеток. А с наступлением беременности я стараюсь беречь себя даже в мелочах.

Судя по работе Степурина, всё проходит неплохо — если не брать в расчёт ужесточение меры пресечения, которое, скорее всего, было сделано для перестраховки. Домашний арест не мешает мягкому приговору, но усиливает видимость строгости обвинения, намеренно контрастируя со мной и подстраховывая Ивана в случае возможных обвинений в соучастии или слабости.

Но даже при этом — мне неспокойно.

Потому что даже тщательно выстроенная защита может развалиться от одного неожиданного поворота — заговорит кто-то лишний, произойдёт утечка в прессу, сменится судья. Что угодно.

Что. Мать вашу. Угодно.

Я отправляюсь к родителям на семейный ужин. Дорога проходит быстро, и, когда на горизонте появляется знакомый фасад дома, мне удаётся ненадолго переключить фокус внимания.

Как только я переступаю порог, в уши врезается крик сестры и громкий детский визг Макса. Коалёнок мирно спит у мамы на руках, и, глядя на него, я не могу не думать о том, что вскоре у меня появится уже свой.

От этого осознания внутри становится тепло, и хочется зажмуриться, чтобы никто не увидел, как в глазах блестит неуверенность вперемешку с безмерной нежностью.

На мне чёрное платье и бесформенный пиджак — благодаря им удаётся скрывать изменения в фигуре на работе. Вряд ли я протяну так до декрета: до него ещё целых десять недель. Но пока это мой единственный способ чувствовать себя в безопасности — без осуждений и догадок.

Вся семья, конечно же, знает. Несмотря на то что я крашусь, собираю волосы и одеваюсь почти как раньше, сестра сказала, что меня выдают смягчившиеся черты лица и какие-то необъяснимые внешние изменения.

У меня есть подозрение, что дело вовсе не в чертах. Просто в нашей семье мало кто умеет держать язык за зубами. Думаю, Ира узнала о моей беременности от мамы, когда мы вернулись из Кипра, — тем более что её визиты и просьбы посидеть с детьми вдруг резко сократились.

— Папа, как всегда, задерживается, — сетует мама, целуя меня в щёку и перемещаясь от плиты к холодильнику. — Сказал начинать без него, хотя у меня ещё мало что готово.

— Давай помогу.

Сестра ставит коалёнка на ноги и ведёт за руку по плитке, напряжённо следя, чтобы он не оступился.

Мама вручает мне досточку и нож и просит нарезать зелень для салата. Я снимаю пиджак, надеваю фартук и встаю рядом. На этой кухне — среди суеты, детского лепета и запахов еды — есть что-то родное и успокаивающее. В то время как за пределами всё по-прежнему зыбко.

Папа приезжает домой через час, когда на столе уже стоит рыба, гарнир и салаты, а мы обсуждаем магазины, где лучше покупать вещи для новорождённых.

Мне ещё рано, я не тороплюсь — даже родственникам запретила что-то дарить заранее. Но понемногу собираю информацию на будущее. К счастью, в моём окружении хватает опытных мам.

По очереди поцеловав нас в макушку, папа располагается во главе стола, расстёгивая верхние пуговицы рубашки. Я ёрзаю на стуле напротив него, как на иголках. Если сегодняшнее заседание окажется финальным и Саше вынесут вердикт — мне придёт сообщение.

Не было ни дня, чтобы этот мужчина не всплывал в моей голове. Мы поставили точку. Я удалила нашу переписку. Но почти дословно помню, с чего всё начиналось: лёгкий флирт, загадочные фото, полунамёки.

Плохие мальчики — беда хороших девочек. Не успеваешь оглянуться, как уже сидишь на семейном ужине, беременна, и ждёшь, когда огласят приговор.

— Как себя чувствуешь, Оль? — осторожно интересуется папа, проехавшись по мне взглядом.

Новость о моём положении стала для него шоком. Знаю, он хотел для меня другого: мужчину со статусом, стабильностью. Без криминального шлейфа. Но в жизни, как известно, не всё идёт по плану.

Первое время мы даже не разговаривали. Игнорировали друг друга, избегали острых тем. Всё изменилось в прошлом месяце, когда во время пикника на природе у меня разболелся живот, и пришлось вызывать скорую.

Как бы там ни было, папа давно озадачился тем, что детскую площадку на заднем дворе нужно расширить — добавить качели, горки. Может быть, батут. Он не умеет говорить о чувствах вслух, зато отлично умеет показывать их поступками.

— Нормально… Тебе положить салат?

Вернувшись на своё место, я перекладываю салфетку с одной стороны на другую, проверяю телефон и бегло читаю входящее сообщение от помощницы судьи с кратким отчётом о том, как прошло заседание.

Итог — условный срок: три года с испытательным на полтора. Большой штраф. Без ограничения на ведение бизнеса. Суд учёл сотрудничество, положительную характеристику и возмещение ущерба.

Ощутив резкий прилив жара к щекам, я почти подрываюсь со стула и, под любопытные взгляды, уношусь на кухню под предлогом достать десерт.

Сердце клокочет, воздуха не хватает. От участившихся в животе пинков по всему телу расходится щекотка, и только тогда я осознаю, как сильно была напряжена.

Я хватаюсь за край столешницы, делаю глубокий вдох-выдох — и в груди, наконец, что-то отпускает. Это облегчение не громкое, не триумфальное. Но оно настоящее.

— Хочешь уехать? — интересуется папа, внезапно появившись за моей спиной. — К нему?

В голове проясняется, когда я делаю плавный разворот через плечо.

Спрятав руки в карманы и насупившись, отец сканирует меня, и я не могу разгадать, что зашифровано в этом взгляде — разочарование, тревога или попытка защитить.

Несмотря на неодобрение моего выбора, я прекрасно знаю, что отец тоже следил за процессом через свои каналы.

И, как мне кажется, ему самому было интересно, как Устинов попытается выбраться. Какими ходами. С кем договорится. На что пойдёт. Это — про характер. Сам факт того, что Саша первым инициировал моё отстранение, когда понял, что заигрался, стал, пожалуй, единственным моментом, когда папа выключил категоричность.

— Просто вышла подышать…

Пауза между нами почти осязаема. Она сгущается в воздухе, бурлит и оседает на плечи, придавливая к полу.

— То, что твоему схемщику удалось избежать максимальной ответственности за свои преступления, — ещё не значит, что ему удастся избежать ответственности за ребёнка, — строго отчеканивает папа, кивая в сторону моего живота, а затем взмахивает рукой к выходу: — Иди. Десерт я подам сам.

Александр

Я соскучился по хорошей ресторанной еде и устал от долгого нахождения дома, поэтому первое место, куда мы с Игорем и моим замом Олегом едем отметить достаточно удачное завершение судебного процесса — ресторан грузинской кухни на набережной.

Как только я выхожу на улицу из суда, вокруг даже воздух становится разбавленным. Свободой. Лёгкостью. Чистой совестью. Я дышу глубже, чем за последние месяцы, направляясь к автомобилю.

Сбрасываю куртку, швыряю телефон на приборную панель и еду по прямой, ощущая, как плавно отпускает напряжение.

Условный срок — это не оправдание. Но с учётом масштаба — подарок. Это, блядь, подарок, если сравнить с тем, к чему всё шло.

Впереди полтора года испытательного срока, когда любое неверное движение может обнулить результат, но сегодня я предпочитаю не думать о плохом.

Адвокат сказал, если в течение испытательного срока не будет нарушений и я выполню все возложенные судом обязанности, судимость погасится автоматически. Это хорошая новость. Ещё одна хорошая на сегодня.

Игорь подзывает официантку, делая заказ без предварительного просмотра меню. Я прошу стейк средней прожарки. Из выпивки полагаюсь на безопасника — он выбирает дорогой коньяк для особого случая.

Оказывается, особый случай — это когда ты не в СИЗО и не смотришь на мир через решётку, а ужинаешь в комфортном ресторане со своими людьми.

Напряжение окончательно отпускает с первым глотком алкоголя. Плавит остатки злости, сбрасывает внутренний тонус до минимума. К этому тонусу я был привязан больше четырёх месяцев, и он до сих пор звенит в костях.

— Ну что, немного передохнул — и надо браться за дела, — говорит Олег, упираясь локтями о стол. — В первую очередь добить контракт с агрохолдингом. По зерну — нормальный объём, объездные маршруты согласованы. Они просят авансовый график и расширение по фурам.

Это последнее, что мне сейчас хочется слышать. Мозг ещё не переключился в активный режим. Пока шло следствие, работать становилось всё сложнее. Большую часть обязанностей я перекинул на Олега — из-за невозможности регулярно появляться в офисе и следить за автопарком. Но со дня на день собираюсь возвращаться в график. Да и вообще — ко многому.

— У меня есть идея, как сделать мягкий пиар для восстановления репутации, — говорит Игорь, поднимая бокал и делая выжидательную паузу.

Я поднимаю свой, чуть стукаюсь об его, и, под звон стекла, поторапливаю:

— Ну?

— Запустить проект с общественно полезным уклоном. Без шума, но с точными акцентами — так, чтобы нужные люди услышали и сделали правильные выводы.

Это толковая идея, потому что у меня противоречивая репутация — и это факт. Было бы неправдой утверждать, что следствие не повлияло на бизнес и партнёров. Но, странным образом, исправить положение не кажется чем-то невозможным.

— Можно бесплатно или по себестоимости предоставлять транспорт для гуманитарных перевозок. Это поможет восстановить доверие и аккуратно подчистит след в информационном поле.

Игорь детально расписывает план, а я ем молча. Недопитый коньяк остаётся нетронутым — от звона в голове он всё равно не спасёт. Мне нужно время. Пару дней, чтобы снова войти в ритм и перестать фиксироваться на том, что свобода моих движений, действий, звонков и круга общения всё ещё под вопросом.

Я ем машинально, не ощущая вкуса сочного мяса во рту. Прохожусь глазами по залу, по людям. Возвращаюсь в реальность с задержкой.

Когда телефон оживает на краю стола, я так же на автопилоте тянусь к нему, снимаю блокировку и касаюсь уведомления, переходя во вкладку входящих сообщений.

Номер не подписан, но это и не обязательно. Представляться передо мной не нужно: я и так понимаю, кто это.

Перед глазами скачут буквы, не желая складываться в слова. Сердце заводится, как мотор — с рывком, вибрацией в груди. Гул накрывает всё остальное: идеи Игоря, музыку и цокот посуды за соседним столом.

«Представим, что мы незнакомы. С чего бы ты начал переписку?»

Определиться с ответом и всем остальным мне не требуется слишком много времени, потому что этот ответ я давно для себя очертил.

В тридцать два года, имея кое-какой опыт за плечами, уже не так трудно быть категоричным в вопросах выбора. Тем более, когда в Оле есть всё, что я хотел бы видеть в своей женщине. Вопреки тому, что именно я тогда поставил точку — не дав ей даже возможности выбрать самой.

«Начал бы с того, что предложил встретиться».

Откинувшись на спинку дивана, я гипнотизирую экран телефона. Надеяться, что после суда Оля напишет первой — было недальновидно, но я ждал, несмотря на то, что мы разные по мировоззрению, воспитанию, привычкам и характеру. По представлению о том, что хорошо, а что плохо. Но даже при всех этих различиях всегда оставалось ощущение, что наши места — рядом.

«Неверный ответ», — приходит с небольшим опозданием.

«А какой верный?»

Входящее сообщение с адресом и названием кофейни, где раньше мы уже обменивались подарками и откуда всё начиналось, интригует. Заведение в это время закрыто — но это не отменяет интереса. Я заканчиваю ужин с Игорем и Олегом раньше, чем планировал, и направляюсь домой.

Во мне давления — как в запаянной гранате. Во мне дохрена огня и слишком мало тормозов, и единственное, что хоть как-то сбавляет напор и отрезвляет — это холодный душ.

Я знаю адрес Оли. Знаю, где её искать. Попытка начать диалог — это уже знак, что её не пугает мой бэкграунд, последствия и риски. Но вместо того, чтобы ломиться напролом, я подстраиваюсь под формат, который она предлагает.

Ледяной воды, лупящей по спине и плечам, и короткой разрядки, упираясь ладонью в кафель, хватает примерно до утра — чтобы проснуться без будильника, приехать свежим в кофейню и забрать у кассира оставленный презент.

Я разрываю обёртку прямо в машине, не отъезжая от обочины и бегло оглядываясь по сторонам. В этом жесте явно был заложен какой-то смысл, но, глядя на обложку книги, я не сразу его считываю.

***

Очевидно, после осознания всех смыслов подарка я получу ответы на некоторые вопросы, а значит, немного продвинусь вперёд. Но, как назло, ближайшие дни расписаны под завязку, поэтому читать удаётся реже, чем хотелось бы.

Помимо заключения контракта с агрохолдингом, как снег на голову в начале недели на пороге моей квартиры появляется младший брат. У него проблемы с арендой жилья, и пока мы подыскиваем ему новое — он временно селится у меня.

Это не проблема, потому что несколько лет назад, вплоть до моей женитьбы, мы жили вместе довольно долго. А ещё я растил его с самого рождения, таскал в детский сад, а потом и в школу. Но когда привыкаешь жить в одиночестве, с учётом двух невыносимых характеров, это таки неудобно.

Денис учится в универе на третьем курсе и подрабатывает ночами кальянщиком. Считает, что это ненадолго, потому что параллельно разбирается с криптой и планирует выйти на пассивный доход к тридцати годам — желательно отдыхая где-то на Бали и с девушкой, которая будет разделять его философию, что работа — это для рабов.

Пока пассивность у него действительно доминирует над доходом, но младший не унывает: покупает курсы, стремится и искренне верит, что всё зависит от силы мысли, которую он транслирует во вселенную.

Не помню, каким был я в его возрасте. Но, наверное, приземлённее. На моих плечах было гораздо больше обязанностей — забота о матери, брате. О себе, в конце концов.

Уже тогда я свернул не на ту дорогу. Меня нельзя назвать святым — я слишком рано понял, что честным трудом далеко не уедешь. Потому и выбирал то, что приносило результат.

Скорее всего, именно поэтому я не давлю на Дениса, хотя периодически ворчу. У меня для него есть должность в компании. Это хорошее предложение. Денежное. Потому что на самом деле «сила мысли» — это мой ежемесячный подгон ему на карту, который он, впрочем, никогда не просит напрямую.

На третий день нашего совместного быта по всей квартире валяются кружки, тарелки, тетради и провода. В холодильнике — пусто, хотя вчера он ломился от еды. А по коридору, словно так и надо, разгуливает полуголая девица.

— Дэн! — громко зову из прихожей, сбрасывая обувь.

Брат появляется передо мной через секунду, озадаченно почесав макушку.

— Будь так добр — организуй мне тишину и чистоту, — указываю рукой на весь тот беспорядок, которого ещё утром здесь не было. — Живее.

На выполнение моего пожелания уходит всего несколько минут — Денису помогает его девушка, гремя посудой и оттирая липкий след от какого-то коктейля с журнального столика.

— Готово, — быстро отчитывается.

Не знаю, возможно, он хотел бы попросить меня о чём-то ещё, но я не люблю посторонних на своей территории. На свою пусть приводит кого угодно и когда угодно.

— Можешь взять мою машину, — протягиваю ключ. — Отвези девушку домой.

— Ладно…

Когда в прихожей раздаётся щелчок двери, я устраиваюсь в кресле и достаю очередной ключ-загадку от Оли. Понятия не имею, что стало с моей смекалкой, но разгадать его сразу, как раньше, уже не получается.

Оля подарила мне философскую книгу о личной ответственности. Мы обсуждали мораль, выбор и последствия. В ответ я оставил для неё цветы в той же кофейне. Она — книгу с постапом Маккарти. Этот сюжет я когда-то видел в экранизации, поэтому мы сравнили впечатления: у неё — от текста, у меня — от фильма.

Мы переписываемся каждую свободную минуту. Часто, много. Наш диалог опять наполнен теплом. Даже когда мы спорим — хочется спорить дальше, лишь бы не терять связи.

Мне этого не хватало. Но так же мне не хватает личного контакта, потому что я уже знаю, как она думает, как чувствует, как шутит. И теперь хочу вспомнить, как она смотрит, дышит. И как стонет — тоже.

Денис возвращается не в духе, швыряя ключ от машины на журнальный стол. Его претензии ко мне начинаются с раздражённого вздоха и фразы:

— Ты вообще когда последний раз общался с девушкой?

— Как раз сейчас, — спокойно киваю на телефон.

— Три месяца под домашним арестом сделали тебя дикарём, потому что Ритка потом в лифте тряслась после твоего взгляда и тона.

Я усмехаюсь краем губ, не отрываясь от дисплея.

Своё мнение о родительстве, к которому мы с Олей приходим в обсуждении книги Маккарти — той самой, где отец с сыном выживают в постапокалипсисе, — я иллюстрирую на примере младшего брата, искренне считая, что если родитель помнит имя ребёнка и не сдал его в детдом — то он уже герой.

Всё остальное — нюансы, которые психотерапевт поправит лет через десять.

— Вероятно, потому что она ходила по квартире в моей футболке, — бросаю с опозданием.

— Может, это был её способ влиться в семью.

— Скажи своей Рите, что я больше не усыновляю.

Закончить перепалку с Денисом я решаюсь своим отъездом.

Это спонтанность, которую я не сдерживаю — несмотря на то, что согласился играть по правилам Оли: начать с нуля, с переписок, а потом перейти к личным встречам. Но терпения во мне оказалось меньше, чем я рассчитывал. Потом включился импульс — тот самый, что подстёгивает действовать, не думая о последствиях.

Я подхожу к машине, чувствуя перманентное раздражение. Дождя на улице сегодня не было, но Денис каким-то чудом умудрился оставить на капоте грязные разводы.

Вжимая газ в пол, я гоню по городу, разгоняя себя изнутри. К тому времени, как на улице темнеет, я заезжаю во двор многоэтажного дома, с трудом втискиваясь на переполненную парковку.

Потребность увидеть Олю вздувается под рёбрами жаром.

Я вхожу в подъезд вместе с курьером из доставки, обгоняю его и взлетаю на нужный этаж по лестнице.

У меня нет точного понимания, дома ли она, но я заношу кулак и коротко стучу, почти сразу угадывая движение за дверью, а потом — слышу поворот замка на два оборота.

Это заводит сердечную мышцу до щелчка, лишая самообладания, когда в меня взрезается удивлённый острый взгляд.

— Привет, — резко выпаливаю, упирая руки в бока.

Я осматриваю обстановку прихожей, несмотря на то, что в гостях у Оли уже не впервые, пока не останавливаюсь на ней, проводя взглядом с головы до ног. Она так же, с головы до ног, осматривает меня.

На Оле строгая прокурорская форма: китель с погонами, юбка до колена и белая рубашка. Волосы собраны в аккуратный узел на затылке, открывая шею, подчёркивая правильные черты лица и большие голубые глаза, в которых можно утонуть.

Скорее всего, был какой-то важный повод так одеться, потому что в будни она, как и большинство прокуроров, ограничивается деловым стилем.

Я никогда не забывал о разнице наших статусов и возможностей. Мы всегда были на противоположных полюсах. И сейчас эта разница особенно ощутима. Почти физически.

— Привет, — Оля приподнимает подбородок, отступает назад и пропускает меня внутрь. — Ты пропал из сети, и я решила, что ты занят.

— Для тебя я всегда свободен, — сбивчиво поясняю. — И всегда в сети.

Переступив порог, прохожу внутрь.

Возможно, Денис действительно прав, и я стал дикарём за три месяца заточения, потому что сейчас во мне преобладают первобытные инстинкты. И ничего больше.

Проблемы, которые стояли между нами, никуда не делись. И дело не в том, что мне не под силу их разрулить, а в том, что некоторые из них преодолеваются только с обеих сторон. Даже если я вывернусь наизнанку — ничего не изменится. Не изменится до тех пор, пока не будет грёбанного шага навстречу.

Оля немного мешкает, но всё же тянется ко мне. Встаёт на носочки, проводит ладонями по груди и шее, зарываясь пальцами в мои волосы. Это настолько приятно, что по телу пробегает мелкая рябь.

— Меня интригуют твои квесты, но я или тупой… — делаю паузу, качая головой. — Или просто хочу, чтобы ты объяснила мне это вживую.

Я обхватываю её лицо ладонями. Пальцы в моих волосах скользят к затылку и едва царапают кожу.

Наклонившись, я вдыхаю нежный цветочный аромат женских духов, прежде чем вжаться губами в её губы, чувствуя их мягкость и то, как легко они поддаются.

Ольга

Сегодня у нас была публичная пресс-конференция, и на мне официальная форма, которую я надеваю довольно редко.

Я не люблю выступления: они выжимают меня до предела, отнимают все силы и энергию. Но отказываться нельзя — это ведь тоже часть работы.

Юбка стала тесной, и я натянула её выше талии. Рубашка — внатяг. Не могу сказать, что поправилась, потому что в первый триместр почти не ела из-за постоянной тошноты, но формы слегка округлились. Бёдра, талия, грудь. Вместо обычной угловатости появилась мягкость, если верить словам сестры.

Коллеги открыто перешёптывались, когда я поднималась на сцену, а Саша, прижимаясь ко мне вплотную, не замечает никаких изменений. Абсолютно. Ноль.

Но рядом с ним, несмотря на усталость, я расцветаю. Запах мужского одеколона впитывается в меня, как мгновенный разряд адреналина — запускает внутренний двигатель и выталкивает сонливость буквально до последней капли.

Устинов ворвался в мою квартиру сюрпризом. Хаосом. Вихрем. Как и в мою жизнь, перевернув её с ног на голову, и теперь я даже не помню, как всё выглядело до него.

Он сносит меня своей настойчивостью, пылкостью, и я не теряю равновесие только потому, что крепко обвиваю его шею.

Три месяца казались настоящей пыткой. Я жила в спокойном, размеренном ритме, и это было скучно. Местами — невыносимо. И слишком часто приходило осознание, что я лишь делала вид, будто справляюсь. На самом деле ломалась по кусочкам каждый день без него.

Голова идёт кругом, когда поцелуй углубляется. Он становится влажным и голодным. Наши зубы сталкиваются, губы слипаются, и я не сдерживаю протяжный стон, который переплетается с хриплым, пробирающим выдохом.

На секунду оторвавшись, опускаю ладони ниже.

Мои глаза на уровне белоснежного воротника, а пальцы покалывает от желания прикоснуться к разгорячённой, пышущей жаром коже, ощутимой даже сквозь плотную ткань рубашки.

Я расстёгиваю пуговицу за пуговицей. Слушая рваное дыхание, улавливаю, что воздух между нами становится густым, как перед грозой — и душным, будто температуру в квартире подкрутили минимум на несколько градусов.

Моим щекам жарко, когда я заканчиваю с последней, выдёргиваю рубашку из-под пояса и запускаю ладони по рельефным плечам, груди и животу, покрытым жесткими волосками, которые вызывают щекотку изнутри — где-то под пупком.

Я трогаю, царапаю. Прощупываю каждый изгиб, стараясь запомнить заново.

Устинов смотрит на меня сверху вниз полуприкрытыми глазами. Дышит часто, ноздри широко раздуваются, руки упёрты в бока. Мышцы не просто твёрдые — каменные, литые.

Сделав шаг, он заставляет меня упереться ягодицами в коридорную тумбу — и я нервно сглатываю, оглядываясь по сторонам.

Желание встать перед ним на колени – спонтанное, но необходимое, не как жест подчинения, а как признание того, что я ему принадлежу — несмотря ни на что.

Всё происходит само собой. Я опускаюсь, со щелчком расстёгиваю пряжку ремня и тяну молнию. Рассматриваю чёрные боксёры, плотно облегающие член, вызывающе настолько, что по венам пробегает лава.

Я облизываю губы, освобождая его от ткани, и не могу оторвать взгляд от того, как он медленно покачивается, пружиня вперёд. Увесистый, налитый. Оплетённый тёмными жилами по всей огромной длине.

Саша замирает, не сводя с меня глаз, а когда я обхватываю губами гладкую головку, запрокидывает голову к потолку. Я ощущаю её тепло и пульсацию — и по шипящему вдоху понимаю, что ему это нравится.

Упираясь одной рукой в тумбу, Устинов плавно качает бёдрами мне навстречу; второй — вытаскивает шпильки из моего пучка, распуская пряди на плечи.

Мне приходится ему помочь, потому что он слишком нетерпелив, не справляется, и в этом почему-то есть что-то ужасно трогательное.

Всё смешивается: сбивчивое дыхание, мой стон и его грубая рука, вплетающаяся в мои волосы.

Стоя на коленях между устойчиво расставленными ногами, я обхватываю член у основания, ловлю волну дрожи и медленно втягиваю в рот, ощущая, как он тяжелеет и напрягается под моим языком.

— Оль…

Низкий голос прокатывается по предплечьям мурашками.

Я становлюсь натянутой пружиной, когда Саша наклоняется и вытягивает меня вверх одним уверенным движением, взяв под локоть. Шторм в пронзительных зеленых глазах не оставляет никаких сомнений в том, что ждать он больше уже не может.

Выбрав позу, разворачиваюсь к нему спиной. На пол падает китель, слышится звук цокающей пряжки ремня.

Устинов подступает вплотную, собирает мою юбку гармошкой и рывком достает рубашку.

Пуговицы расходятся с характерным треском, ткань разъезжается, оголяя кожу. Его ладони уже на моей груди — сжимают, сминают, задевают соски.

Это безумно приятно, и я откликаюсь мгновенно.

Это больно ровно настолько, чтобы возбуждать.

Потянув вниз мои стринги, Саша присаживается, ловко стягивает их до щиколоток и помогает освободить сначала одну ногу, потом другую.

Пальцы скользят по коже, раздвигают набухшие половые губы — погружаясь внутрь слишком остро, слишком влажно, слишком нужно.

Ставлю ноги шире, выгибаясь навстречу.

Картинка плывёт, границы размываются, а мир сужается до точки касания. Прежде чем подняться, Устинов прикусывает мою ягодицу, оставляя на ней красный след.

— Соскучился, — шепчет отрывисто. — Не думал, что вообще возможно по кому-то так сильно скучать.

Я вздрагиваю, цепляюсь за край тумбы, не успевая даже выдохнуть, как он уже выпрямляется, прижимаясь всем телом сзади.

Горячее дыхание у шеи, твёрдый член вжимающийся в поясницу — и я готова снова задохнуться от той тяги между нами, как у магнитов, что просто не могут не соприкоснуться.

Сердце разлетается вдребезги с первым же толчком.

Повернув голову, ловлю взгляд, больше похожий на вспышку. А следом — поцелуй: жадный, глубокий, сбивающий дыхание. Пульс зашкаливает, слюны слишком много, эмоции бьют через край.

Саша кусает, тянет, сосёт губы, врывается между ними языком — будто хочет войти в меня целиком. И телом, и душой, и жаждой, копившейся все эти месяцы.

Я отвечаю с тем же безумием.

Мужские ладони соскальзывают ниже. Очерчивают живот, сжимают бёдра. Тормозят, поднимаясь выше — буквально на секунду, будто показалось, — а потом возвращаются обратно.

Меня ошпаривает. От жара, прокатывающегося по позвоночнику. От быстрого движения бёдер. От мёртвой хватки и вдавливающихся в кожу пальцев, которые задают чёткий ритм.

Каждое проникновение — как удар разрядом. Я не сдерживаю звуки: они вырываются сами, вместе с последними остатками контроля. Как и имя, которое я повторяю и готова повторять бесконечно:

— Саш… Сань... Санечка…

Мы дышим одинаково сбито. Чувственные мужские губы приоткрыты, взгляд поплыл. В нём так много огня, что я не знаю, как ещё не расплавилась под ним.

Устинов ускоряется, перехватывая меня где-то под грудью. Меняет темп и угол проникновения. Он трахается пластично, с нарастающим нажимом, владея каждым сантиметром моего тела.

Я опускаю свою руку сверху, отрывая пятки от пола. Его щетина колет, губы — везде: на виске, щеке, уголке губ. На шее, рисуя влажные узоры и оставляя за собой дрожь, будто каждая точка его прикосновения подключена к моим нервным окончаниям.

Ритмичными выпадами усиливая ощущения, подгибая колени и выключая все мысли до единой, он доводит меня до грани — а потом и за неё.

Искры бьют по животу, по ногам, до самого затылка. Я разрываюсь на вдохах, и в этом безумном хаосе, где всё сливается в один мучительный спазм — кончаю.

— В тебя. Не против? — спрашивает Устинов.

Потерявшись в эмоциях, вторю в ответ, почти не узнавая собственный голос:

— В меня. Да.

Чувствую, как он вздрагивает всем телом. Входит туго, тяжело, с давлением — до сладкой боли и блаженства. Пока стенки не сжимаются вокруг, принимая, вбирая, охватывая.

Он проникает целиком, заполняя изнутри. С протяжным хрипом, вцепившись стальной хваткой, не позволяя отдалиться ни на миллиметр.

— Так мою форму ещё не порочили, — улыбаюсь, довольно зажмуривая глаза.

Стоим, впаявшись друг в друга до ломоты в костях. Сердце беснуется так громко, что эхом отдает в висках.

— Извини, — сипло роняет Саша. — Я исправлюсь.

— Обязательно, — киваю. — Одну минуту, я сейчас.

Выскальзываю из его объятий и направляюсь в ванную, поправляя одежду. Пол под ногами качается, в ушах гудит.

Закрыв за собой дверь, я смотрю в зеркало, прижимаю ладони к раскрасневшимся щекам и понимаю, что секс мне идёт.

Я слишком разнежена. Словно растеклась. И, кажется, чересчур счастлива от этой встречи.

У меня не было намерения тянуть интригу, но сказать о беременности напрямую я всё никак не решалась. Хотелось подать новость аккуратно — прощупать почву, оценить возможные последствия. Мы с Сашей многое обсуждали, но тему детей на этом этапе обошли стороной.

Сняв рубашку, юбку и бюстгальтер, я настраиваю тёплый напор воды, как вдруг дверь в ванную резко распахивается — не оставляя ни секунды, чтобы прикрыться или спрятаться.

— Оль, я…

Саша осекается. Выглядит растерянным. Рубашка мятая, ремень расстёгнут и болтается.

Он смотрит в упор, не мигая. Сначала — в глаза, потом ниже. Смотрит так, будто оставляет отпечатки на каждом оголённом участке, потому что с этого ракурса всё очевидно. Я и сама дышу неровно, раздувая крылья носа и без слов отвечая на все волнующие вопросы, которые появились уже позже.

— Я решил, что мне примерещилось, — озадаченно бросает.

— Нет, не примерещилось, — опускаю взгляд, порывисто выдёргивая лейку. — Ты прошёл квест. Поздравляю.

***

Я судорожно вцепляюсь в лейку, отвернувшись к стене и глядя на водные струйки, сбегающие вниз.

Мне неспокойно. Сердечный ритм ровный, пульс тоже в норме, но мысли гудят, как рой ос в голове.

Саша почему-то не уходит из ванной — всё так же стоит почти на том же месте, опираясь на кафель. Я не прогоняю его, но его присутствие напрягает. Возможно, было бы хуже, если бы он сбежал, увидев мой маленький, но уже округлившийся живот. Но это не успокаивает — как, впрочем, и вся ситуация, в которой мы оказались.

Осторожно откинув волосы за спину, чтобы не намочить, я поворачиваю голову, пытаясь боковым зрением уловить высокий силуэт за матовой стеклянной перегородкой.

Когда Саша отлипает от стены и приближается, я невольно напрягаюсь каждой клеткой тела. Облегчение приходит лишь тогда, когда слышится звук включенного крана над раковиной. Зачерпнув воду ладонями, Устинов несколько раз подряд умывает лицо.

Пытается прийти в себя? Отрезвиться? Развидеть то, что увидел?

Выходить перед ним голой не хочется, но я стою под душем уже минут десять — и этого вполне достаточно, чтобы смыть следы спермы с внутренней стороны бедра. Почему-то кажется, что даже если простою ещё полчаса, обстановка не изменится.

Я выключаю воду, возвращаю лейку на место и выхожу из-за перегородки, ступая на полотенце на полу. Потянувшись к мягкому белому халату, висящему на крючке, ловлю на себе очередной цепкий взгляд, от которого мелко потряхивает.

В моём теле изменилось многое. Особенно грудь. Она налилась, покрылась сеткой синих вен, а соски потемнели. Это ещё одно открытие, которое не остаётся незамеченным.

— Обалдеть, — отзывается Саша.

Стараясь не обращать на него внимания, делаю то, что и планировала: надеваю халат, достаю из-под него спутанные волосы и затягиваю пояс на талии. В ванной комнате тесно. Здесь висит облако пара, а ещё копится недосказанность — слишком явная, чтобы её игнорировать.

— Будешь чай или кофе?

Я заставляю себя вскинуть подбородок, чтобы посмотреть в насыщенные зеленью глаза, пройтись по хмурому лбу, чёткой линии скул и напряжённой жилке на шее. Кажется, я могу поминутно вспомнить, когда влюбилась в этого мужчину.

Это случилось почти сразу.

Где-то после первой совместной ночи, если быть откровенной. Меня увлёк его характер, внешность, поведение. Никогда и ни с кем я не позволяла себе столь необдуманных и безрассудных решений, как с Устиновым — но ни об одном из них я не жалею.

— Да, буду. Я бы что-нибудь перекусил. Если хочешь — закажу доставку.

— Идёт.

Чтобы попасть на кухню, мне приходится обойти Сашу, ступая босыми ногами по плитке, и только когда я толкаю дверь, он следует за мной — неторопливо, слегка заторможенно.

На кухне порядок. На полке, в холодильнике и в мойке. Я затеяла уборку ещё вчера после работы, чтобы в перерывах между переписками с отцом моего будущего ребёнка было чем себя занять.

Не скажу, что я не рассчитывала на этот приезд. Я хотела его, думала об этом. Прокручивала нашу встречу в голове каждую свободную минуту, но ни одна версия не совпала с тем, что происходит на самом деле.

Предсказуемость и Саша — две абсолютно противоположные вещи. Именно поэтому я слегка паникую, перемещаясь от гарнитура к плите и не понимая, чем закончится этот вечер.

Пока Устинов оформляет доставку еды, вслух перечисляя блюда, я включаю чайник, наливаю в чашки заварку и открываю сахарницу. Руки не слушаются — двигаются автоматически, будто я действую по чужим указаниям.

Я выбираю лапшу вок с курицей в остром соусе, потому что мои вкусы во время беременности круто изменились. Не знаю, откуда это взялось, но теперь я обожаю всё острое.

Вместе со щёлкнувшим чайником в помещении воцаряется тишина. Пока я заливаю чашки кипятком, Саша откладывает телефон в сторону, откидывается на спинку стула и широко расставляет ноги. Одну руку кладёт на бедро, а второй барабанит по столу.

— Какой… у тебя срок? — спрашивает нейтрально.

— Двадцать первая неделя, — отвечаю, бросая беглый взгляд через плечо.

— Половина.

— Да.

Я заставляю себя улыбнуться, но, скорее всего, эта улыбка выходит кривой. Пояс на халате ослабевает, и мне приходится прерваться, чтобы затянуть его узлом.

— И когда ты планировала сообщить?

— Я хотела передать через адвоката, но у него не нашлось для этого времени. Потом — всячески намекала тебе в сообщениях уже после вынесения приговора. Наталкивала на мысль на примерах книг.

— Через постапокалипсис.

— Почему бы и нет?

— Ну, потому что мы обсуждали разное. Например, религию, — но это не означает, что я после этого уверовал.

Щёки заливает краской, и я разворачиваюсь, воинственно скрещивая руки на груди. Воздух стремительно накаляется. Гормоны, которыми я напичкана, ещё не пришли в норму, поэтому я готова вспыхнуть от любого намёка, который сочту вызовом.

— Ты меня сейчас в чём-то упрекаешь? — интересуюсь, выгибая бровь.

— Ни в коем случае, — Саша примирительно вскидывает руки. — Просто интересно: если бы мне не дошло до девятого месяца, тогда были бы другие варианты, как об этом сообщить?

— У меня были другие идеи, да.

— Хорошо.

Мы открыто смотрим друг на друга, выдерживая затяжную паузу, которая расшатывает мои нервы в хлам.

По лицу Устинова сложно считать хотя бы намёк на то, что происходит у него внутри.

Я взрослая девочка и не ставила никаких завышенных ожиданий, но одно дело — не ждать, а другое — всё-таки не получить.

— Вне зависимости от твоего решения, с самого начала, как я узнала о беременности, у меня не было ни единого сомнения в том, чтобы оставить ребёнка, — строго проговариваю. — Его нет и сейчас — в том, что я справлюсь. С тобой или без тебя.

— Какие ещё выводы ты сделала за время беременности?

Саша пружиной поднимается со стула, шагая ко мне. В его движениях статика, как у хищника. Хочется убрать скрещённые на груди руки и выставить их перед собой, но внутри что-то обмякает, и я не двигаюсь, потому что не могу.

Поставив ладони по обе стороны от моих бёдер, Устинов нависает скалой, окидывая меня взглядом сверху. От него исходит тепло, которое плавно окутывает меня с головы до ног. Меня топит от запаха. Заполняет эмоциями. Разными. Несмотря на то, что в вопросах о родительстве я получала порой удивительные ответы, генофонд Устинова, буду честна, достаточно хорош, чтобы хотеть от него детей.

— Из двадцати недель — шесть я провела в больнице, и единственное, что может меня расстроить, — это только то, что касается здоровья ребёнка. Сына. У нас будет мальчик.

Саша кивает, давая мне возможность продолжить. Я опускаю глаза на уровень широкой грудной клетки, чувствуя, как горло сжимает тугим кольцом.

— Я знаю, о чём говорю. Знаю, потому что многое прошла в одиночку. Меня уже давно не трогает то, что пары в клинике поддерживают друг друга и совместно ходят на УЗИ.

— С тобой можно будет сходить в следующий раз?

— Можно, — отвечаю на выдохе.

Халат соскальзывает с моего плеча, когда я резко дёргаю головой в сторону. Вместо того чтобы вернуть его на место, Устинов наклоняется и касается губами моей ключицы. По телу проносится дрожь. Он прижимается чуть сильнее, щекочет кожу щетиной, оставляя невесомый, почти неуловимый след.

— Что ещё мне можно? — продолжает напирать с вопросами. — Выбирать вместе коляски и пелёнки? Привозить витамины? Держать за руку, когда страшно?

— Всё это можно.

Я вскидываю подбородок в тот момент, когда Саша отстраняется от моего плеча, и наши взгляды встречаются. Его — колет, почти печётся. Мой… не знаю, что в нём.

— Замуж тебя тоже позвать можно? Или ты какую-то другую роль для меня определила?

Это не выглядит как романтическое предложение, но романтика — это не то, что подходит нашим отношениям. Несмотря на спонтанность, которая толкала меня на встречи с Сашей, где-то подсознательно я давно чувствовала: как бы мы ни притворялись, что эти встречи — не свидания, между нами всё равно что-то строилось.

Летом, у реки, он сказал, что хотел бы видеть меня своей женщиной. Сказал об этом без шуток. Как умеет — прямо. Иногда, чтобы двум людям быть вместе, не нужны грандиозные поступки. Только желание. Компромиссы. Достаточно просто этого захотеть.

Нервно сглотнув, я черчу взглядом линии по красивому мужскому лицу. Азарт и эйфория — это то, что сейчас кипит у меня внутри, ускоряя пульс и заставляя напряженно вибрировать грудную клетку.

— Можешь попробовать позвать, — машинально выпаливаю. — Но учти, что у моего отца на тебя целое досье, и он вряд ли будет рад такому родству.

— Меня это не пугает. У меня на него тоже есть.

Я невольно улыбаюсь, сгребаю ворот белоснежной рубашки в кулаки и притягиваю Устинова ближе. Его лоб бодает мой, дыхание греет, губы задевают, дразнят, а затем захватывают мои в требовательном поцелуе. Это совершенно точно про признание, про шанс и совместные планы.

И один из таких планов уже намечен на ближайшие выходные: мы едем знакомиться с моими родными.

***

Из-за плотно завешенных штор сложно понять, который сейчас час, но по ощущениям — раннее утро, потому что спать хочется адски.

Пробуждение приятное, особенно когда мужские губы начинают покрывать моё тело, съезжая с груди к лобку, пока язык не погружается в меня глубоко и точно, заставляя выгибаться и жадно хватать воздух.

Саша ласкает меня уверенно, напористо, скользнув ладонями под ягодицы. Бёдра подрагивают от нарастающей волны наслаждения.

Мои пятки упираются в его плечи. Грудь высоко вздымается.

Я зажмуриваюсь, поддаваясь каждому движению, растворяясь в прикосновениях, выгибаясь навстречу его рту и сминая простынь в кулаках.

Это не длится слишком долго — Саша поднимается, вытирает губы тыльной стороной ладони и смотрит на меня сверху вниз, проверяя, насколько далеко меня унесло.

Взгляд тяжёлый, взволнованный.

Он откидывает одеяло, раздвигает мои колени и ложится сбоку, притягивая меня к себе за бедро. Проходит несколько секунд прежде чем он направляет головку к входу и проникает одним плавным, сдержанным движением.

Я сгибаю ногу в колене и срываюсь на стон, когда Устинов нарастает в темпе от медленного до интенсивного. Его губы впечатываются в мои, и я завожусь с полоборота от собственного вкуса на его языке.

Выбор поз у нас невелик, но с каждой — я всё так же влажная, тугая, и жажду его внутри. С каждой — остро чувствую, как он двигается во мне, как заполняет до предела. Как эйфория разливается внизу живота, пульсирует в венах и стреляет прямиком в сердце.

Перекатившись на спину, Саша тянется к телефону, впервые глядя на часы с того момента, как мы проснулись. Его нагота подбрасывает угли в жар моего неостывшего после оргазма тела. Член всё ещё напряжённый, словно ему мало. Волосатая грудь, рельеф живота, запах кожи — всё это действует на меня, как гипноз.

Прошла всего неделя с тех пор, как Устинов живёт у меня, но кажется, он был здесь всегда. Он стал частью моей жизни, мыслей, желаний. Пророс во мне мягко, без борьбы. Как само собой разумеющееся. Нечто естественное.

— Ты заводила будильник? — хмурится он, глядя на светящийся экран.

— Кажется, нет. Забыла.

— Уже почти полдень. Твои родители будут ждать нас… через полчаса.

Так быстро, как этим утром, я ещё не собиралась. Контрастный душ, минимум косметики, выбор одежды. Обычно на всё требуется больше времени, но сейчас я укладываюсь в десять минут.

Подкрашивая ресницы у зеркала, краем глаза замечаю, как Саша выглаживает сначала мою футболку, потом — свою.

После Кости я была уверена, что мужчины беспомощны в быту. Таким был и мой отец. Но Саша — совсем другой. Он по натуре самостоятельный, привык заботиться о себе сам. В детстве за него этого просто никто бы не сделал.

По дороге в коттеджный посёлок мы заезжаем в торговый центр — купить продукты, напитки и всякую мелочь, которая может пригодиться в гостях.

Не знаю, как Саша, но я дико волнуюсь.

Это наш первый совместный выход в свет. К людям, в общество. Уже не нужно скрываться, держать анонимность и кататься на встречи в гостиницу, чтобы просто побыть вместе.

На моем безымянном пальце сверкает помолвочное кольцо с безупречным бриллиантом в оправе из белого золота. Сдержанная роскошь, в которой нет ни капли показухи.

Я получила его — и огромный букет цветов — на следующее утро после того, как Саша узнал о моей беременности. Этот факт подтолкнул его ускориться, поэтому заявление в ЗАГС мы подали тоже в тот же день.

Всё происходит импульсивно. По наитию.

Достаточно было просто захотеть — и я захотела. Быть его женой. Разделить ответственность, горе и радость, утренние поцелуи и ночные споры. Без иллюзий о беззаботной жизни, но с полной уверенностью в нём. В Саше.

Я уже приняла решение сказать «да». Решение, укрепившееся в моей голове, как в граните.

— Будет много вопросов, — на всякий случай предупреждаю, нервно комкая низ футболки. — Очень много неудобных вопросов.

Не понимаю, почему Саша не нервничает, потому что я — очень.

Дорога к дому родителей стремительно сокращается, и мне уже хочется свернуть обратно — в более безопасное русло. Туда, где тихо, привычно и спокойно.

— Сомневаюсь, что неудобнее, чем во время допроса, — парирует Устинов.

— Поверь, почти так же.

— Оль, я прекрасно помню, кто твои родные. Но ты ведь уже согласилась выйти за меня замуж — так что если я им не понравлюсь, придётся смириться. Им, не мне.

Слова Саши успокаивают ровно до того момента, пока автомобиль не въезжает за ворота, которые я открываю своим автоматическим пультом.

Здесь много места, несмотря на припаркованный внедорожник отца и вместительный минивэн сестры, набитый детскими креслами и игрушками.

За окнами дома видна суета. Пока мы открываем багажник, доставая пакеты с покупками, на улицу змейкой выходит сначала мама, а потом Ира с Захаркой на руках.

Сегодня ясно и солнечно, поэтому день мы собирались провести в беседке на заднем дворе. По крайней мере, таким был план, когда я сообщила родным, что выхожу замуж. Саша прав: мой выбор не должен зависеть от чьих-то ожиданий. Но я всё равно действую с осторожностью, будто ступаю по тонкому льду.

— Мы вас заждались, — радушно произносит мама, стоя под навесом веранды и взмахивая рукой.

Я замираю, как вкопанная, когда с глухим стуком захлопывается багажник, а Саша неторопливо обходит машину. Его фигура — выверенная, уверенная — будто прорезает вязкий, тягучий воздух предчувствия одним только своим появлением.

Устинову приходится прижаться грудной клеткой к моим лопаткам, чтобы наконец привести меня в движение.

— В городе жуткие пробки, — сбивчиво оправдываюсь, ступая по выложенной плиткой дорожке. — Простите за задержку.

В моих руках пусто, зато Саша несёт и пакеты с покупками, и цветы для мамы, которые вручает ей, как только она начинает целеустремлённо идти навстречу, глухо цокая каблуками по камню.

Платье на ней слегка колышется на ветру, а лицо остаётся напряжённым — будто она ещё не решила, кого встречает: будущего зятя или потенциальную ошибку младшей дочери.

Мы с ней не похожи. По крайней мере, внешне. На маму больше похожа сестра — чертами лица, формой глаз и тоном кожи. Женственностью и кокетством. Умением выгодно подать себя. Я всегда немного завидовала этому, ведь во мне больше от отца.

— Ой, спасибо вам, — мама широко улыбается, принимая букет и наклоняясь, чтобы вдохнуть лёгкий цветочный аромат. — Мы всегда рады гостям. Проходите, пожалуйста, в дом.

Знакомство с сестрой и мелким проходит, как в тумане. Мы проходим через прихожую, даже не снимая обуви, и направляемся на кухню, где выкладываем покупки на круглый обеденный стол.

В доме пахнет едой и свежей выпечкой. Тепло, сытно.

Мои щёки пылают, когда я пытаюсь собраться и включиться — представить родным мужчину, которого они столько раз обсуждали, но впервые видят рядом со мной.

Я до сих пор хорошо помню, как всё было с Костей: мило, обыденно, комфортно. Я искренне верила, что выйду за него замуж, и не раз рисовала в голове картину нашей свадьбы. Родители смотрели на него снисходительно, словно уже тогда понимали, что это не всерьёз и не надолго.

Поразительно, как быстро это померкло. Как нечто, что когда-то казалось важным, а теперь не имеет веса. Без сожалений. Без оглядки. Без следа. Потому что рядом есть настоящее: яркое, зрелое, очень-очень осмысленное.

— Какое у тебя красивое кольцо, — восхищённо говорит сестра, подступая ближе и взяв мою руку. — Это бриллиант?

— Да.

— Выглядит просто вау, — цокает языком Ира и поднимает взгляд на Сашу, улыбаясь ему во весь рот. — Александр, дорого такое стоит?

За грудной клеткой бешено пляшет сердце, потому что она может быть как доброжелательной, так и стервой. Что сейчас преобладает, я не пойму, но заранее паникую.

— В пределах здравого смысла, — сдержанно отвечает Устинов.

— Если не ошибаюсь, конфискация в вашем случае не применялась. Значит, это кольцо из тех сомнительных доходов, происхождение которых осталось за скобками?

— Сомнительные я приберёг на свадьбу. Вы же придёте?

— Ну разумеется.

Эта перепалка звучит шутливо, но я вспоминаю, как в детстве мы с сестрой дрались не на жизнь, а на смерть — и едва сдерживаюсь, чтобы не вцепиться ей в лицо прямо сейчас. Я и сама умею поддеть Сашу на эти темы, но из её уст даже безобидная фраза воспринимается как провокация.

Ситуацию спасает Макс: он распахивает стеклянную дверь и врывается на кухню, как ураган — обегает остров и замирает прямо перед новым для него человеком. Чтобы взглянуть ему в лицо, приходится сильно запрокинуть голову.

— Привет, ты Саша? — спрашивает с интересом.

Я никогда не видела, как Устинов общается с детьми, но моё сердце трепещет, когда он опускается на корточки перед моим племянником и протягивает ему руку. Мяч, который мы купили в торговом центре, оказывается как нельзя кстати.

— Привет. Да, я. А ты Макс?

Ребёнок смотрит на него, чуть сощурившись. Затем принимает подарок и расплывается в открытой, солнечной улыбке.

— Ага.

— Приятно познакомиться.

— Мне тоже, — вполне искренне кивает. — Дед сказал, что тебе пора идти жарить мясо. У нас мужики без дела не сидят.

— Весомый аргумент. Покажешь, где у вас мангал?

Я смотрю вверх, провожая резкое движение, когда Саша поднимается во весь рост.

Я сильно привязана к семье и чту традиции — пусть даже в самых простых вещах: совместных ужинах, праздниках, посиделках на кухне. Но сейчас все мои желания сводятся к одному — не возвращаться на порог родительского дома до тех пор, пока это будет восприниматься как стресс.

***

— Оль, на какую дату вы назначили свадьбу? — спрашивает мама, суетясь у плиты и доставая из духовки румяный пирог.

Позавтракать я не успела, поэтому желудок с предательским урчанием напоминает, как сильно я хочу есть.

— Двадцать второе октября.

— А сколько планируется гостей?

— Немного. Несколько друзей Саши, его брат, мои родственники и Карина. Думаю, этого будет вполне достаточно.

Мама взмахом руки убирает выбившуюся прядь волос и бросает на меня цепкий взгляд. По лицу видно — шок от новости ещё не прошёл, но она изо всех сил старается принять и смириться. Как бы сложно ей ни было, мама — единственный человек в нашей семье, в чьей поддержке, пусть даже самой минимальной, я никогда не сомневалась.

— А родители жениха будут? — вклинивается сестра.

Этот вопрос я тоже ему задавала. Для Саши он до сих пор звучит слишком остро, поэтому я всеми способами постараюсь оградить его от него.

Родителей не будет. Отца он не знал, а матери давно плевать, как он и чем живёт. Её интерес — вовремя получать финансовый перевод, который она с радостью пропивает на пару с отчимом. С родителями не общается и Денис — младший брат Саши.

— Не будут. Мы решили ограничиться только теми, с кем действительно близки. И я бы очень не хотела обсуждать это при всех.

Дальше идут безопасные разговоры — о месте празднования, выборе платья и прочих организационных моментах.

Год назад я мечтала о пышной свадьбе с роскошным шлейфом, фатой и множеством гостей. А сейчас приоритеты изменились. На мне будет белый брючный костюм, скрывающий живот. Никаких пышных юбок, цветочных арок и сотен лишних глаз.

Эта свадьба совершенно точно не про шоу.

Когда Ира выходит на задний двор, чтобы уложить Захарку в коляску и передать Грише, я подхожу к окну и буквально прилипаю к нему, наблюдая за обстановкой.

Папа стоит у мангала, переворачивая шампуры. Вид — важный и дико сосредоточенный, будто он пытается таким образом справиться с внутренним штормом.

Полчаса назад Саша сам вышел и представился. Я видела, как он протянул руку, как сдержанно и достойно держался. Разница между ним и моим отцом — слишком очевидна, и я ощущаю себя связующим звеном между двумя полюсами. Каждый тянет в свою сторону, но вместе они не сойдутся.

Я вздрагиваю, едва Макс бросает мяч Устинову. Тот ловит и ловко отправляет его в баскетбольное кольцо на дереве.

Племянник широко улыбается и несётся вперёд, чуть не спотыкаясь о траву, чтобы попробовать так же.

У него, естественно, не получается.

Кольцо находится слишком высоко, и я сомневаюсь, что даже у меня получилось бы докинуть, не говоря уже о пятилетке.

Оставив дрова рядом со скамейкой, Саша что-то выкрикивает Максу и направляется к нему, преодолевая расстояние в несколько метров. У меня перехватывает дыхание, когда он подхватывает мелкого на руки, тот поднимает мяч над головой и целится в кольцо, попадая в него с первого раза.

Я не знаю, что со мной происходит, но на секунду реальность смещается, а в груди закручивается целый вихрь эмоций, потому что я представляю, что эта картина из будущего.

Нашего. Общего.

Смех. Радостный визг. Хлопки в ладоши. Солнечные блики во дворе дома.

Уют. Тепло. Счастье.

Как будто кто-то взял и показал мне кусочек моего рая — так отчётливо, что теперь сложно от него оторваться, даже когда меня окликает нежный мамин голос.

— Папа хотел бы для тебя другого мужчину. Но не потому, что Саша в чём-то недотягивает — по статусу или регалиям. Просто тот, кого он выбрал, был бы безопаснее. Без этой твоей всепоглощающей любви в глазах и трепета в голосе. Папа не доверяет чувствам, которые выбивают из равновесия. А ты именно в такие и бросаешься.

Мама делает паузу, касаясь моего плеча.

— Но если эта любовь взаимна, а я вижу, что она такая, значит, всё правильно. С такой любовью можно пройти через всё: огонь и воду, страхи, порицание и недоверие близких. Главное, чтобы ты была в этом чувстве не одна. А остальное — мелочи. Сам папа далеко не святой, если тебя смущает судимость Александра, — раздается приглушённый вздох. — Скорее всего, ты уже не помнишь, но когда ты ещё училась в школе, его обвиняли в злоупотреблении служебным положением. Он тогда работал в областном управлении, курировал земельные вопросы. Подписал несколько «удобных» решений на знакомых, кое-где закрыл глаза. Думал, пронесёт. Но не пронесло. Была проверка, длительное расследование, скандал в прессе. В итоге всё замяли, потому что помогла фамилия деда, но нервы потрепали знатно. С тех пор вот уже двенадцать лет, как у папы безупречная репутация, хотя так было не всегда.

— Я действительно такого не помню, — растерянно отвечаю.

— Так и было задумано. Поэтому, когда ты выбрала мужчину с тёмным прошлым, единственное, о чём он волновался, что всё повторится заново. Только уже не с ним, а с тобой.

Взяв с собой посуду, мы выходим на улицу, чтобы накрыть на стол в просторной деревянной беседке.

Солнце стоит высоко и ощутимо припекает, хотя до этого в городе почти неделю лили проливные дожди.

Проходя мимо Саши, снимающего мясо с шампура и отправляющего его в глубокую миску, я сбавляю темп и задерживаюсь на полшага, дожидаясь, пока он посмотрит на меня.

Сердце разбухает до размеров Вселенной, когда он поднимает взгляд, встречается с моим — и подмигивает. Этого хватает, чтобы понять, что всё в порядке. Его настроение. Спокойствие. Внутренняя собранность. Всё говорит о том, что он пришёл не с конфликтом, а с миром.

Рассадка мест происходит, как в обычный день с семьёй: папа во главе, мама ближе к проходу, Ира с Гришей — там, где лучше обзор на детей. С одним небольшим отличием — я уже не одна.

Слева от меня, на деревянной скамейке, садится Саша. Он устраивается ближе, чем нужно, и наши бёдра плотно прижимаются. Простое прикосновение, греющее ярче солнца. Эта тесная близость, когда кожа почти чувствует его жар сквозь одежду и заставляет кровь в жилах пульсировать с непривычной силой.

Пока каждый из нас занят едой, я имею возможность ненадолго перевести дух.

Стол накрыт щедро — этого не отнять. Наша семья всегда была гостеприимной. Абсолютно всегда. Мясо, овощи, выпечка, домашние соленья. Десерты на любой вкус.

Пинки в моем животе становятся отчётливее, когда Ира откладывает столовые приборы и завязывает уже не нейтральный разговор, а достаточно основательный, чтобы воздух вокруг накалился.

— Александр, а расскажите что-нибудь о себе.

Отпив из стакана воду, Устинов откидывается назад и упирается спиной в скамейку. Я нахожу его руку под столом и сплетаю наши пальцы. Он чуть сжимает мою в ответ. Этого достаточно, чтобы за рёбрами стало тише.

— Я даже не знаю, что вам рассказать из того, чего вы ещё не знаете. Но я открыт к вопросам.

— На самом деле, я не знаю многого. Например, о вашей личной жизни до Оли. У вас были серьёзные отношения? Быть может, жена или дети?

— Да, я был женат. Четыре года. Детей у нас не было. Расстались без скандалов и по взаимному согласию.

Сестра кивает, слегка улыбаясь.

— Значит, в свои тридцать два вы успели получить жениться и развестись. А в какой период познакомились с бывшей супругой? Где-то в университете?

— Я не учился в университете. У меня только техникум. Так вышло, что на тот момент были немного другие приоритеты.

Я знаю, насколько резко и жёстко Саша умеет ставить людей на место, но я так благодарна ему за то, что он ведёт себя сдержаннее и бережнее. В первую очередь ради меня. И всё, что он делает, почему сидит в компании, в которой ему сложно, — тоже ради меня.

— Хорошо. А какие-нибудь плюсы будут? — выгибает бровь Ира.

— Плюс — это Оля, — бросает в ответ. — С ней всё не так безнадёжно, она уравновешивает мои минусы.

— Вы знаете, что вам с моей сестрой повезло?

— Безусловно. И я это очень ценю.

Повисает короткая пауза. Кто-то делает глоток сока, кто-то ковыряет вилкой в тарелке, но никто больше не лезет к Устинову с провокациями. Даже папа. По крайней мере, пока.

За грудной клеткой пылает. Это не значит, что я закрываю глаза на происходящее. Но и не значит, что когда-либо ещё позволю превратить непринуждённую беседу в допрос.

Оставшуюся часть дня мы проводим спокойно, негласно договорившись не заходить за красную линию. Это затишье — лучшее, что могло случиться сегодня.

Я помогаю маме убрать со стола, пока Макс с Сашей и мужем Иры играет в футбол, а она сама кормит проснувшегося Захарку, протестующего против еды.

Вид Устинова без футболки, с блестящей от пота кожей, перекатывающимися мышцами и мощью в каждом движении рождает во мне порыв немедленно уехать домой. Запереться с ним в нашей квартире, лечь рядом, переплести ноги и руки и ни на секунду не притворяться.

Впрочем, уехать быстро и с пустыми руками не получается — мама передаёт контейнеры с пирогами, салатом и курицей, а папа вручает пучок свежей мяты и зелёного лука с огорода за домом, выращенных собственноручно.

— Приезжайте к нам ещё, — говорит мама.

— Обязательно, — кивает Саша.

— Приезжайте почаще. Мы всегда рады вам, в любой день недели — хотя какие вы гости? Мы ведь уже почти одна семья.

Мама выпила домашнего вина, её щёки порозовели. Пожелания звучат искренне. Кажется, всё, чего ей сейчас хочется — чтобы между нами была гармония, несмотря на разницу в характере, привычках и воспитании.

Саша тащит пакеты к машине, загружая багажник. Прощание получается суматошным и натянутым — я поочерёдно целую родителей в щёки и забираюсь в разгорячённый салон.

Папа не уходит, оставаясь на крыльце, и протягивает Устинову руку для пожатия. Когда мама направляется в дом, я понимаю, что с того момента, как мы приехали, они впервые остаются один на один.

Наблюдая за ними, я затаиваю дыхание и ловлю себя на желании выйти и встать между ними. Это проверка на прочность. Для них обоих. И для меня. И я не знаю, чего опасаюсь больше — суровости папы или того, как может ответить Саша.

Чтобы отвлечься, я рывком открываю бардачок и лихорадочно ищу салфетки. Ладони — мокрые. В висках гулко барабанит пульс.

Между бумагами, какими-то старыми чеками и чехлом для очков ночного видения я с трудом нахожу то, что нужно, краем глаза поглядывая на крыльцо.

Папа что-то говорит, не отнимая руки. Вены на тыльной стороне ладони вздулись — и это значит, он не просто говорит. Он давит. Предупреждает. Проверяет границы.

Саша слушает, не отводя взгляда. На его лице — ни ухмылки, ни бравады. Только сдержанность, за которой я различаю грёбанный вызов, потому что уступки — не его сильная сторона, если диалог идет не с женщиной.

Это подстёгивает меня потянуться за ручку и открыть дверь, и уже через секунду до меня доносятся обрывки разговора.

— Понимаю, вы хотите для неё лучшего… И, возможно, ваши сомнения не лишены оснований. Да, я не подарок, и моя биография далека от безупречной. Но всё это — в прошлом, — разъясняет Саша. — Я рядом с Олей не потому, что вы это одобрили. Она сама сделала свой выбор, и я его уважаю. И точно не собираюсь оправдываться за свои чувства. Я люблю Олю. Для меня она не случайность и не мимолётное увлечение, а человек, с которым я хочу идти дальше. Щенком… которого нужно ткнуть носом, чтобы он понял, как не позорить Белогорских, я точно не стану. Эту фамилию я не ношу. И Оля скоро сменит её на мою.

Отец ослабляет хватку, разжимая руку и опуская её вдоль туловища. Челюсть сжата, но в глазах мелькает что-то новое. Не согласие, нет. Но признание того, что с этим человеком придётся считаться.

— Хорошо. Будем ждать вас ещё, — сухо цедит папа. — Спасибо, что сегодня приехали.

Мы отъезжаем от ворот, и вскоре родительский дом скрывается за первым же поворотом. Мимо мелькают не менее роскошные особняки, выстриженные газоны и пышные туи.

Несмотря на показную расслабленность, я понимаю, что Саша всё ещё на взводе. Даже молчание и то, как он сжимает руль, выдают сдержанность в эмоциях. Он будто разбирает весь день по полкам, не упуская ни детали.

Именно поэтому я прошу остановиться на обочине за указателем, чтобы сбросить напряжение.

Тянусь к нему и начинаю целовать: губы, уголки рта, подбородок, шею — коротко, нежно. Поочерёдно.

Пока натянутая пружина не отпускает, и Саша не начинает отвечать тем же — примагничиваясь к моим губам, находя мой язык и втягивая его в медленный, настойчивый ритм, от которого по коже пробегают мурашки.

— Спасибо за всё, — шепчу с придыханием. — Ты очень здорово держался. И перед отцом, и перед сестрой. Если хочешь — это будет наша последняя поездка.

Пальцы в моих волосах движутся мягко и лениво, и от этого всё внутри отзывается трепетом. Каждая клетка.

— Почему? Будем наведываться ещё, — говорит, чертя взглядом зигзаги по моему лицу от лба к губам. — Это твоя семья. И если ты со мной — я принимаю весь этот состав без исключения. Мне не обязательно быть там своим. Главное, чтобы ты не чувствовала, что должна выбирать между кем-то и кем-то. Всё остальное дело привычки. Или времени.

— Я уже говорила, что люблю тебя?

На самом деле говорила. Да.

Жарко. Во время секса. Возможно, это было не совсем то, что нужно, но моя любовь — как тёплое, пушистое одеяло: оно окутывает нас, стоит Саше оказаться рядом.

— Я не прочь, чтобы ты повторила это ещё.

— Чтобы что?

— Чтобы я окончательно свихнулся от счастья.

Я повторяю это, как заведённая. Повторяю смело и без сомнений, глядя в глаза. Уже не случайному знакомому из сети. Не анониму. Не водителю маршрутки, как он шутил, но тому, с кем готова ехать до самой конечной остановки.

Два года спустя

— Одну секунду, малыш. Я забыла взять с собой поильник, — выкатываю коляску обратно из лифта и обращаюсь к сыну: — При такой жаре, пожалуй, рисковать не будем.

Пока коляска стоит в прихожей, я снимаю обувь и мчусь на кухню, потому что бутылка осталась там.

На плите остывает ужин, в квартире — идеальный порядок. Так я встречаю мужа с работы, когда есть силы и настроение. Не потому, что кто-то от меня этого ждёт, и не потому, что я стала образцовой домохозяйкой. А потому что мне самой этого хочется — заботиться, радовать, видеть отклик.

Кто бы мог подумать, что декрет превратит меня в женщину, которая умеет выдыхать. Больше не держит телефон включённым круглые сутки и не живёт в режиме вечного напряжения. Которая впервые за много лет действует не по протоколу, а по настроению.

Я выкатываю коляску на улицу, пользуясь лифтом и краем глаза проверяя, не забыла ли взять панаму.

Димка сидит смирно, дёргая ножками — мой обожаемый полуторагодовалый малыш со светлыми, выгоревшими на солнце волосами и насыщенно-зелёными глазами. Но это спокойствие длится ровно до тех пор, пока мы не доезжаем до торца торгового центра, и он не замечает площадку, полную детей всех возрастов.

Я бы с удовольствием обошла это место десятой дорогой. Так, собственно, и планировалось — потому что вся эта атмосфера не по мне. Я чувствую себя немного чужой. Наверное, это из-за того, что я долго жила в ином ритме и до сих пор не вписалась в новый.

Но Димка — другой. Он общительный и заряженный, как батарейка. Его тянет к детям, к шуму, к движению.

Ради него я останавливаюсь, расстёгиваю ремни и глубоко вздыхаю, хотя мы с Сашей и договаривались встретиться у центрального входа, чтобы выбрать подарок на юбилей моего отца.

«Угадай, где мы?» — пишу мужу.

Ответ прилетает почти сразу — и он точен до мелочей. Иногда мне кажется, что Саша знает Димку лучше, чем я.

«Буду через десять минут».

Как только сын забирается под навес с песком, ко мне подходит молодая мамочка в спортивных леггинсах и с кофе в бумажном стаканчике.

— Первый раз вас вижу. Новенькие? — улыбается она.

Я киваю, одновременно выискивая место, где можно присесть: так, чтобы не выглядеть асоциальной, но и быть наготове, если Димке внезапно наскучит песочница и он решит устроить побег.

— Мы просто привыкли к своей площадке. Она поближе, там всё знакомо. Но сыну, похоже, здесь больше нравится — столько новых лиц.

Девушка представляется Лерой. У неё дочка — ровесница Димки, тоже полтора года. Похоже, они быстро нашли общий язык: никто не отбирает игрушки, не дерётся. Наоборот, делятся и показывают друг другу свои находки.

Сердечко тает, когда Димка берёт розовую лопатку, а через секунду протягивает свою формочку в ответ. Будто это какой-то важный ритуал зарождающейся дружбы. Они сидят рядом, лепят что-то кривенькое, но значимое, комментируя процесс на своём ещё не совсем понятном языке.

Автомобиль Саши я замечаю сразу, как только он въезжает на парковку. Пульс сбивается, когда он выходит и, направляясь к нам, засучивает рукава безупречно белой рубашки.

Он сразу выбивается из общей картины — притягивает внимание, и не только моё. И я вполне естественно ощущаю лёгкую, здравую ревность.

Я перевожу взгляд с сына на него. Встаю со скамейки, расправляя подол голубого сарафана. Когда наши взгляды встречаются, а Саша улыбается уголком губ, тепло скользит вверх по позвоночнику, а затем расплывается по груди, заставляя сердце пропустить удар.

На пару секунд мы не мама и папа, а мужчина и женщина, между которыми всё ещё искрит. И этих секунд хватает, чтобы я упустила момент, как Димке ни за что прилетает грабельками от его новой подружки.

Детский плач врезается в уши. Саша здоровается, на ходу мажет губами по моей щеке, а затем тут же опускается на корточки перед сыном, чтобы отвлечь его. Удар оказался не сильным, но таким неожиданным, что обидел по-настоящему.

— Девушки они такие, Димыч. Никогда не угадаешь, за что от них прилетит, — ласково говорит Саша, отряхивая песок с волос сына. — Пойдём-ка лучше на горку?

Я уже не удивляюсь, как легко Саша находит общий язык с детьми. Не только с нашим. Он не повышает голос, не сюсюкает. Держит идеальный баланс. И дети тянутся к нему, потому что чувствуют в нём внутреннюю силу.

Несмотря на брюки и белоснежную рубашку, Устинов легко подхватывает Димку на руки и несёт к горке. Детские сандалии оставляют следы на ткани, но Саша, похоже, этого даже не замечает. За последние полтора года его одежда пережила и не такое.

Под обеспокоенное бормотание мамы девочки я направляюсь к коляске за поильником, и вдруг замечаю на тротуаре Григория Леонидовича с супругой. Он тоже меня видит, говорит ей что-то на ходу — и широким уверенным шагом идёт ко мне.

— Оля, рад видеть, рад видеть, — начальник хлопает меня по плечу и жмёт руку, затем бросает взгляд за мою спину. — На семейной прогулке?

— Здравствуйте, да.

— Как ты? Как декрет? Не устала ещё от домашнего заточения?

Я переминаюсь с ноги на ногу, ловя направление его взгляда. Наш с Устиновым брак был тихим, но с моральной точки зрения... он был спорным. Формально всё было чисто, однако наблюдательные коллеги легко могли сложить два и два. Особенно такие, как Степурин.

Так вышло, что я перестала быть принципиальной не потому, что изменила себе, а потому что жизнь показала: иногда быть правой — значит поступить по совести, а не по инструкции.

— Я стала мамой в двадцать девять, — говорю начальнику. — Материнство для меня — осознанный выбор. И как ни странно, я не чувствую себя выброшенной из жизни. Просто она теперь немного другая.

— Это хорошо, что в радость.

— Как у вас дела?

— О, я собираюсь переезжать к сыну в Швейцарию. Здоровье уже не то — давление, сердце. Он давно звал нас с супругой, а мы всё откладывали: то дела, то заботы… Теперь вот наконец решились.

Кажется, я уже где-то это слышала, но всё равно понимающе киваю. Зачастую такие решения так и остаются словами. Люди годами говорят, что уйдут на пенсию, но продолжают работать, потому что боятся остановиться. Будто без дел перестанут существовать.

— Уходить буду постепенно, — объясняет Григорий Леонидович. — Закрою долги, подберу замену. Но, если честно, кроме тебя никого не вижу.

— А как же Степурин?

— Разве ты не слышала? — удивлённо поднимает брови. — Наверное, это как раз было, когда ты ушла в декрет. На него тогда подали жалобу. Фигурант оказался непростым, с серьёзными связями. Подняли всё досье, нашли, к чему прицепиться. Жалеть не стали — предложили уйти по собственному.

— Ох, надо же…

— Вот именно. А ты — человек с опытом, авторитетом, умом. Я был бы спокоен, зная, что ты вернёшься и всё возьмёшь под контроль.

Он говорит это так буднично, словно забыл, что ещё совсем недавно я вручала подозрение человеку, с которым теперь ношу одну фамилию.

Испытательный срок Саши прошёл без нарушений. Условное осуждение погашено. Юридически он чист, ведёт легальный бизнес. Теоретически — ничто не мешает мне вернуться в прокуратуру. Но…

— Подумай, Оль. Я не настаиваю. До весны ещё есть время. Просто... хочется знать, что оставляю всё в надёжных руках, — просит Григорий Леонидович, мельком оглядываясь на супругу. — Ладно... Мне, наверное, пора. Зина собиралась в кондитерскую на первом этаже — говорят, у них фантастический яблочный штрудель. Если будет шанс, обязательно попробуйте.

— Договорились.

Забрав Димку с площадки, мы идём в торговый центр — выбирать подарок для моего отца.

Мама, естественно, не дала ни единой подсказки, поэтому я полагаюсь на Сашу. Любимым зятем он так и не стал, но между ними установился своеобразный контакт. С подколами, вечными спорами и негласной борьбой за моё внимание. Но, похоже, обоих это вполне устраивает.

Купив электрошашлычницу, мы загружаем покупки и коляску в багажник, усаживаем Димку в автокресло и едем домой.

Всю дорогу я мысленно возвращаюсь к разговору с начальником. Не стану врать: приятно знать, что Степурин больше не у дел. Я стараюсь не злорадствовать, но внутри расправляются крылья.

Открыв телефон, я захожу в браузер — посмотреть, чем он занимается сейчас. После родов я полностью выпала из жизни: нянь не было, и вся моя вселенная сузилась до бутылочек, подгузников и прогулок. Новости, слухи, карьера — всё это отступило на второй план.

Оказалось, за это время изменилась не только я.

Судя по последним данным, Иван Владимирович Степурин теперь занимается адвокатской практикой в сфере уголовного права. Чтобы перейти из прокуратуры в адвокатуру, ему пришлось пройти переаттестацию и получить соответствующий допуск. Процедура несложная — скорее формальность. И, что любопытно, эта новость меня не расстраивает, а наоборот заводит. В голове щёлкает тумблер: если он справился, то я тем более смогу.

И даже лучше.

Мои перемены в настроении не ускользают от Саши.

Пока Димка увлечённо играет в вигваме, затаскивая туда очередную машинку из коллекции, которой его щедро пополняет Денис, муж подходит ко мне сзади — как раз в тот момент, когда я собираюсь разогреть ужин. Он трепетно отодвигает волосы на одно плечо и прижимается губами к моей шее.

— Расскажешь, о чём так громко думаешь?

Я откладываю приборы, упираюсь ладонями в кухонный гарнитур и прикрываю глаза, позволяя себе несколько секунд слабости.

Прерывистое дыхание обжигает затылок, мысли путаются. Устинов всегда действует на меня именно так. Без исключений.

— Григорий Леонидович предложил мне вернуться, — произношу, не оборачиваясь. — Начальником отдела.

— А ты? Хочешь?

— Не знаю.

Он делает короткую паузу, и я чувствую, как напрягся. Его руки ложатся на мою талию — легко, без нажима, но в этом прикосновении всё: любовь, принятие, поддержка. Абсолютно любого моего решения.

— Это из-за меня?

— Нет...

— С учётом того, что ты теперь замужем за бывшим фигурантом... Этичным это вряд ли назовёшь.

— Зато этот конфликт интересов оказался весьма продуктивным, — парирую. — А ты сам... хотел бы, чтобы я вернулась?

Колени слабеют, когда Саша чуть сильнее прижимает меня к себе. Тепло от его ладоней разливается по телу быстрее, чем я успеваю найти ответ.

— Я хочу, чтобы ты занималась тем, что делает тебя счастливой. Прокуратура — тоже хорошо. Я за.

— Как оказалось, меня многие вещи делают счастливой, — спокойно говорю. — Но давай честно, Устинов. Просто признайся, что тебе понравилось трахать меня в прокурорской форме.

— Что?

— Что? — переспрашиваю. — Разве нет?

Саша коротко смеётся, запрокидывает голову, а потом берёт меня за подбородок, заглядывая в глаза:

— Пиздец как. Но решать тебе. Хочешь — возвращайся в прокуратуру, хочешь — иди в адвокатуру. Я за любой движ. Организуем и взъебём несчастного Степурина, — воодушевляет Саша. — А если решишь, что пора в новый декрет — тем более. Только дай знать.

— Это предложение?

— Это вызов, Ольга Дмитриевна.

Перетащив все свои игрушки в вигвам, Димка обходит кухонный остров и тычется ладошками в папину ногу. Саша убирает от меня руки, подхватывает сына и подкидывает его в воздух, оставляя на моей коже фантомные прикосновения.

Я смотрю ему в спину и, улыбаясь, прикусываю губу. Водитель маршрутки из него получился достойный — рулит уверенно, тормозит мягко, делает нужные остановки. А я, как воспитатель плохих мальчиков, кажется, превзошла саму себя.

По крайней мере, мне так кажется.

Я ещё не определилась, чего хочу дальше — идей полно, как и энтузиазма. С моими навыками и опытом я точно не пропаду. Но вот в одном я определилась наверняка: главное решение в жизни уже принято. Правильное, пусть и не самое этически безупречное, но стоившее каждой минуты.