Мысль о необходимости собрать воедино разнообразные свидетельства о жизни Марка Азадовского и составить своего рода летопись его трудов и дней возникла еще в прошлом столетии. Недостаточность или неточность биографических сведений, связанных с именем ученого, давно ощущалась в гуманитарном сообществе и не раз обсуждалась в беседах и переписке историков литературы, фольклористов, библиографов.

В. А. Бахтина[2] писала нам в самом начале нулевых годов:

Документальная биография Марка Азадовского создавалась десятилетиями. Начало было положено трудами Лидии Владимировны Азадовской (урожд. Брун; 1904–1984), вдовы ученого[4], пытавшейся спасти от забвения имя своего покойного мужа и его научное наследие. Лидия Владимировна проделала титаническую работу: разбирала архив, готовила к печати письма и рукописи, неутомимо вела переписку, собирала биографические сведения, публиковала… Основными результатами ее многолетних усилий стали два тома «Истории русской фольклористики» (т. 1 – 1958; т. 2 – 1963); три обширных эпистолярных подборки (1969, 1978, 1981); и, наконец, исследование, повествующее о творческих планах ученого и его невоплощенных замыслах, – статья «Из научного наследия М. К. Азадовского (Замыслы и начинания)»[5]. Достоверно воссоздающая – при всех неизбежных умолчаниях, вызванных цензурными ограничениями 1970‑х гг., – глубокий драматизм научной судьбы Марка Азадовского, эта работа до сих пор остается единственным в своем роде, незаменимым источником.

Лидия Владимировна была первым биографом Марка Азадовского. Выполненная нами «документальная биография» представляет собой, по сути, продолжение ее многолетней работы, постоянно служившей нам точкой отсчета, надежной опорой и вдохновляющим образцом.

Иркутск – родной город Марка Азадовского. «Реки Ангара и Кая, Байкал, Иркутск – места, где он родился и вырос»[1]. Он искренне любил этот край, всегда возвращался к нему в своих мыслях, изучал его историческое и культурное прошлое. И в течение всей своей жизни с гордостью называл себя «иркутянином» и «сибиряком».

Иркутск издавна выделялся среди других городов Российской империи, в том числе и сибирских, своим «европеизмом». Писательница Екатерина Авдеева, сестра братьев Полевых, автор книги «Записки и замечания о Сибири» (1837), отмечала, что «жизнь образованного класса в Иркутске была совершенно европейскою»[2]. И хотя иркутские воспоминания Авдеевой относятся к первым годам XIX в., ее впечатление подтверждается и более поздними свидетельствами. Авдеева отмечала:

Много лет спустя, приводя в статье «Сибирская беллетристика тридцатых годов» различные сведения об Иркутске XIX в., М. К. сочувственно упомянет и мемуары Авдеевой[4].

К концу XIX в. Иркутск переживал свой расцвет. «Иркутск – столица самостоятельной части Восточной Сибири, которая в высшей степени своеобразна, своеобразность страны должна была, конечно, означиться и на ее столице», – писал князь П. А. Кропоткин[5], оказавшийся в Иркутске в начале 1860‑х гг. Железная дорога, соединившая Иркутск в 1898 г. с остальной частью России, упрочила положение этого города как крупного экономического и торгового центра. Иркутск быстро застраивался (особенно после пожара 1879 г., уничтожившего значительную часть города[6]); деревянные строения сменялись каменными домами. «Иркутск превосходный город, – восторгался А. П. Чехов, задержавшийся на неделю в столице Восточной Сибири в июне 1890 г. – Театр, музей, городской сад с музыкой, хорошие гостиницы… <…> Он лучше Екатеринбурга и Томска. Совсем Европа»[7].

Говоря о культурном облике Иркутска на рубеже XIX и XX вв., следует в первую очередь упомянуть о Восточно-Сибирском отделе Русского географического общества (ВСОРГО) с его музеем и замечательной библиотекой. Открытый в 1851 г., он сыграл, как известно, огромную роль в культурной истории Сибири; его делами занимались – в разные периоды – выдающиеся русские путешественники и исследователи: Р. К. Маак, П. А. Ровинский, А. П. Щапов, Г. Н. Потанин, Д. А. Клеменц (правитель дел ВСОРГО в 1890‑е гг.) и др.

Помимо ряда научных экспедиций и трудов, связанных с изучением Восточно-Сибирского края[8], Восточно-Сибирский отдел Русского географического общества осуществил ряд изданий, не утративших своего значения до настоящего времени; первым среди них были «Записки Сибирского Отдела Русского Географического общества» (1856), превратившиеся затем в «Труды» (1896). Наряду с «Трудами» Отдел издавал «Известия» (первый том вышел в 1870 г.).

Восточно-Сибирский отдел Русского географического общества имел в своем распоряжении богатый музей, один из старейших в России, и библиотеку, формировавшуюся еще при участии декабристов: Н. А. Бестужева, С. Г. Волконского, Д. И. Завалишина, С. П. Трубецкого. Эта часть собрания Отдела погибла при пожаре 1879 г.

Особо надо сказать о газете «Восточное обозрение». Этот еженедельник, основанный в 1882 г. Н. М. Ядринцевым (1842–1894), исследователем Сибири, писателем и общественным деятелем, издавался поначалу в Петербурге, а с 1888 г. (год рождения М. К.!) – в Иркутске. На страницах «Восточного обозрения» появлялись статьи, посвященные истории, экономике, этнографии и культуре Сибири, сообщалось о научных экспедициях и путешествиях. Газета, которую с 1894 г. редактировал бывший народоволец И. И. Попов (1862–1942), была выразителем общественного мнения; в ней сотрудничали и многие политические ссыльные, среди них – Е. К. Брешко-Брешковская, В. Г. Богораз, Л. Б. Красин, П. Ф. Якубович, а в первые годы ХХ в. публиковал свои статьи Л. Д. Троцкий, сосланный в Восточную Сибирь и проживавший короткое время в Иркутске[9].

«Восточное обозрение» прекратило свое существование в начале 1906 г.

С осени 1898 г. Марк начинает учиться в Иркутской мужской гимназии, старейшей в Сибири (открыта в 1805 г.) и широко известной за ее пределами. Отдавая сына в лучшее учебное заведение Иркутска (почетным попечителем гимназии был В. П. Сукачев), родители, безусловно, думали о будущем своего одаренного отпрыска, тем более что выпускники гимназий имели преимущество при поступлении в российские университеты.

О первых гимназических годах Марка, его успеваемости, поведении, как и складе характера в ту раннюю пору, почти не сохранилось свидетельств. Правда, в конце 1940‑х – начале 1950‑х гг., наблюдая за сыном, М. К. неоднократно вспоминал о собственном детстве. Так, летом 1948 г., в одном из писем к матери и сестре Магдалине, отмечая неумение сына рисовать и аккуратно писать, М. К. добавляет: «…И в этом – повторяется вновь папа: у меня по чистописанию всегда была двойка, а по рисованию – 1. Поэтому я никогда и не был первым учеником». А другую черту своего сына, не склонного, к отцовскому неудовольствию, участвовать в мальчишеских драках («…предпочитает ретироваться в таких случаях на более спокойные позиции…»), М. К. комментирует следующим образом (письмо от 17 июля 1948 г.):

Портрет Азадовского-гимназиста помогают воссоздать также отдельные фрагменты его письма к родным от 3 марта 1950 г., где он снова жалуется на нерадивого сына:

Чистописание и рисование давались, видимо, особенно тяжело. Сообщая в 1949 г. иркутскому писателю Г. Ф. Кунгурову о школьных успехах своего сына, М. К. писал:

Ясно, что иркутский гимназист не был круглым отличником и не отличался примерным поведением.

В «Кратком жизнеописании» М. К. сообщает о переменах в жизни своей семьи, наступивших приблизительно в 1905 г.:

По-видимому, Азадовские решили воспользоваться ситуацией, сложившейся в связи с реорганизацией горного ведомства, в котором служил тогда Константин Иннокентьевич, получивший в начале 1905 г. «за выслугу лет» чин губернского секретаря и награжденный (в апреле 1905 г.) орденом Станислава 3‑й степени. В феврале 1905 г. он был переведен на должность счетного чиновника Временной ревизионной комиссии «по поверке вызванных войною с Японией расходов»[3]. Но уже 30 мая 1905 г. приказом по Временной ревизионной комиссии он был «уволен от должности и службы в Комиссии, согласно прошению, по домашним обстоятельствам»[4]. Какими могли быть эти «обстоятельства»?

Окончательный переезд в Хабаровск (ранее Константин Иннокентьевич и Вера Николаевна бывали в этом городе неоднократно[5]) осуществлялся, видимо, в течение 1904‑го и в начале 1905 г.[6] Марк, насколько можно судить, не принимал участия в этом «обустройстве», тем более что родители, напуганные, видимо, революционными настроениями своего отпрыска, почли за благо отправить юношу за границу. Молодой человек уезжает в Германию (через Екатеринбург[7] и, возможно, Петербург). В Западной Европе он пробыл с марта по май 1906 г., посетив среди других городов Берлин и Вену[8]. Упоминая впоследствии в разного рода анкетах о своем первом пребывании за границей, М. К. неизменно указывал цель поездки: «лечебная». Насколько это соответствует действительности, можно только предполагать. Неизвестно также, с кем он встречался за границей и какой характер носили эти встречи.

Хабаровск, центр Приамурского генерал-губернаторства, был по сравнению с Иркутском молодым городом. Нынешнее его название появилось на географической карте лишь в 1893 г. (ранее он именовался Хабаровка). В последние десятилетия XIX в. город стремительно развивался: в него устремлялись торговцы, предприниматели, переселенцы; постепенно формировалась местная интеллигенция. В 1894 г. при поддержке приамурского генерал-губернатора Н. И. Гродекова в Хабаровске открылся Приамурский отдел Русского географического общества; тогда же были созданы музей (ныне Хабаровский краевой музей им. Н. И. Гродекова) и Николаевская публичная библиотека (ныне Дальневосточная государственная научная библиотека), одна из первых публичных библиотек на Дальнем Востоке. Начала выходить газета «Приамурские ведомости». В том же году начал работать драматический театр. А в 1901 г. по инициативе Н. И. Гродекова был открыт Художественный музей.

Особо следует отметить созданный в начале ХХ в. силами местной интеллигенции Народный дом имени А. С. Пушкина (его называли также Домом народных чтений), при котором возникло Общество содействия народному просвещению[9]. С этим Домом связана хабаровская жизнь Азадовских, и прежде всего Константина Иннокентьевича, принимавшего участие в деятельности любительского драматического кружка при Народном доме. Об этом свидетельствует, например, А. П. Косованов в своих письмах начала 1950‑х гг. к М. К. и его сестре Магдалине[10].

«Вашу маму я мало знал, но Константин Иннокентьевич был нашим другом, часто посещал нас[11], – делился А. П. Косованов своими воспоминаниями с М. К. Крельштейн 10 июня 1952 г., – он выступал нередко в Народном Доме на литературных утренниках, приглашал нас на свои спектакли благотворительные в Собрании[12]…» (92–45; 3). О том же Косованов писал и М. К. 11 мая 1952 г.: «…Часто вместе семьями бывали в благотворительных спектаклях, которые он (Константин Иннокентьевич. – К. А.) организовывал и с удовольствием играл. Помню „Дядю Ваню“ Чехова». В другом, более позднем, письме (к М. К. Крельштейн) Косованов сообщает, что на воскресных утренниках в Народном доме К. И. Азадовский читал юмористические рассказы Тэффи (92–45; 8 об.). Это сообщение заслуживает доверия – оно подтверждается другими свидетельствами. Так, 9 декабря 1911 г. на одном из вечеров в Народном доме Азадовский-отец прочел рассказ Аверченко «Визитер». «Во время чтения, – сказано в газетном отчете, зал оглашался взрывом хохота. Публика долго аплодировала, вызывая на бис»[13].

Бывший хабаровчанин (впоследствии собиратель музыкального фольклора) М. П. Сизых (1885–1948) вспоминал в недатированном письме к М. К. (видимо, вторая половина 1930‑х гг.): «Были знакомы мы в Иркутске, еще будучи юношами. Потом встречались в Хабаровске, куда Вы приезжали к своим родителям в 1910‑м или <19>11 году. С Вашим папашей мы подвизались на сцене Народного Дома имени Пушкина» (70–20; 1)[14].

В последние годы жизни Константин Иннокентьевич принимал участие в работе хабаровского Литературно-музыкального драматического общества; в 1912 и 1913 гг. он значился членом комитета этого общества и даже товарищем председателя[15].

Именно эта сторона «общественной деятельности» К. И. Азадовского была отмечена в посвященном ему некрологе:

В своих письмах к Марку и Магдалине Азадовским начала 1950‑х гг. А. П. Косованов называет ряд лиц, с которыми он был связан в начале 1910‑х гг. общей работой в Народном доме и с которыми, судя по цитируемому письму, была знакома или дружна семья Азадовских. Первый в этом ряду – «Александр Борисович». Косованов не указывает его фамилию, убежденный в том, что М. К. памятно это имя. Речь идет о враче хабаровской переселенческой больницы А. Б. Моисееве (1882–1938; расстрелян), председателе Общества содействия народному просвещению при Народном доме. Моисеев придерживался народнических взглядов и, очевидно, был связан с местными социалистами-революционерами. После 1917 г. жил и работал во Владивостоке[17], где и был арестован. В сфабрикованном против него деле упоминалось об участии в «антисоветской подпольной эсеровской террористической организации». Вместе с ним была расстреляна и его жена Зинаида (1891–1938).

В своем письме от 11 мая 1952 г. А. П. Косованов вспоминает и о семье Тимофеевых («я у них прожил на квартире один год»), с которой у Азадовских сложились в Хабаровске дружественные отношения. Глава семьи, Михаил Акимович (Иоакимович) Тимофеев, в прошлом народоволец, отбывший в свое время ссылку в Минусинском крае, провел несколько лет в Томске, где издавал (вместе с С. П. Швецовым[18] и др.) нелегальную газету «Отголоски борьбы»[19]. В начале 1900‑х гг., переехав в Хабаровск, получил место инспектора Северного страхового общества, в котором стала работать и Вера Азадовская.

М. А. Тимофеев был образованным человеком, знал и любил литературу и отдал немало сил просветительской деятельности. В доме на углу Муравьево-Амурской и Яковицкой улиц была открыта частная читальня и кабинет для чтения Тимофеевых[20]. Михаил Акимович был действительным членом Приамурского отдела Императорского Русского географического общества, возглавлял правление Хабаровского общества содействия народному просвещению и входил в правление Народного дома, в работе которого принимал деятельное участие. Так, упоминавшийся выше вечер, на котором Константин Иннокентьевич читал рассказ Аверченко, открывался лекцией М. А. Тимофеева «Очерк истории новейшей русской литературы»[21].

У Тимофеевых было два сына и две дочери. Старший сын Евгений (1885–1941; расстрелян) с юности посвятил себя революционному делу[22]; младший, Юрий (1900–1976), стал дирижером (преподавал в Московской консерватории)[23]. Одна из дочерей, Зинаида, стала женой А. Б. Моисеева (см. выше). Другая дочь, Муза (в замуж. Кюбар), дружила с Лидией и Магдалиной Азадовскими[24].

Осенью 1915 г. в хабаровском доме Тимофеевых останавливался известный народоволец писатель Н. А. Морозов, совершавший лекционную поездку по городам Сибири и Дальнего Востока. В дневниковых записях его жены К. А. Морозовой сохранились строки о «милейшей семье Тимофеевых, где не знаешь, кто больше нравится из членов семьи. За неделю совместной жизни я очень дружусь <так!> с Неониллой Григорьевной[25]. Сын у них тоже политический, да и отец был в ссылке. Чувствуешь себя как в родной семье. Они живут в отдельном уютном домике с садом»[26].

М. А. Тимофеев принял активное участие в событиях 1917 г. Летом этого года он возглавил список кандидатов в члены Учредительного собрания от Приморской областной организации партии социалистов-революционеров. После 1917 г. продолжал жить в Хабаровске; его следы теряются на рубеже 1920‑х и 1930‑х гг.

В цитированном выше письме от 11 мая 1952 г. А. П. Косованов спрашивает М. К.: «Не встретили ли Вы в Иркутске Куртеева? Что с ним? Он, наверно, теперь профессор? Я видел его доцентом в Минусинске, он приезжал в Музей».

Константин Константинович Куртеев (1882–1937; расстрелян), литератор, журналист, экономист, действительный член Приамурского отдела Императорского Русского географического общества, принимавший живое участие в его работе. Он редактировал газеты «Приамурье» (1911–1913) и «Приамурские ведомости» (1914–1916) и, явно симпатизируя левым настроениям (в юности примыкал к эсерам), определял либерально независимый облик «Приамурья». Азадовские знали, возможно, и его отца, также Константина Константиновича (1853–1918). Бывший народоволец Куртеев-старший работал кассиром в городской управе Благовещенска и редактировал несколько местных газет. В советское время Куртеев-младший пытался устроиться в разных городах (в том числе и в Иркутске); волна Большого террора накрыла его, судя по официальным данным, в Горьком[27].

К числу знакомых принадлежал, видимо, и Исаак Леонтьевич Миллер (1884 – после 1940), редактор-издатель «Приамурской жизни», главной хабаровской газеты, составитель справочников. В общественной жизни Хабаровска 1910‑х гг. он играл заметную роль (член Хабаровского общественного собрания, Литературно-драматического общества, в котором участвовал Константин Иннокентьевич, и др.). После 1919 г. Миллер эмигрировал в Китай.

Получив в конце мая 1907 г. свидетельство об успешно выдержанном в Иркутской мужской гимназии «испытании зрелости», М. К. получает право поступления в один из российских университетов. И уже через месяц, 1 июля 1907 г., он направляет из Хабаровска прошение ректору Санкт-Петербургского университета – о зачислении его на словесное (славяно-русское) отделение при историко-филологическом факультете. Ясно, что уже в середине 1907 г. он не сомневался в выборе будущей профессии.

Петербургский университет, вновь открывшийся осенью 1907 г. (после закрытия его в 1905–1906 гг. в связи с революционной ситуацией), состоял в то время из четырех факультетов – юридического, физико-математического, историко-филологического и факультета восточных языков. Строгих рамок между факультетами не существовало, и студенты одного факультета могли посещать – по собственному выбору – лекции и занятия на других факультетах, тем более что с 1906 г. в российских университетах была введена предметная система: каждый студент имел право выбирать – разумеется, в рамках университетской программы – как предметы, которые его интересовали, так и профессоров, чьи курсы ему хотелось слушать. Неудивительно, что многие студенты-юристы, а также студенты других факультетов охотно посещали лекции на историко-филологическом факультете или занимались там в кружках и объединениях. Обычной процедурой, не вызывавшей особой сложности, был и переход с одного факультета на другой.

Поступить на юридический факультет (самый большой по численности студентов) было в то время легче. Учитывая эти обстоятельства, М. К. завершил свое прошение оговоркой: «В случае же невозможности принять на последний (т. е. филологический. – К. А.), то на юридический факультет»[1]. Так и случилось. И осенью 1907 г., зачисленный на юридический факультет, он становится петербургским студентом.

К прошению, поданному на имя ректора, было приложено, среди прочих бумаг, свидетельство о политической благонадежности, необходимое при поступлении в высшее учебное заведение; оно было выдано Управлением хабаровского военного губернатора 11 июля 1907 г.:

В свете событий, о которых шла речь в предыдущих главах, этот документ не может не вызвать удивления. Как появилась на свет эта справка, содержание которой опровергается совокупностью прочих фактов? Сегодня, спустя более чем сто лет, об этом можно только догадываться. Вероятно, Константину Иннокентьевичу или другим родственникам Марка, чтобы получить документ такого содержания, пришлось пустить в ход свои знакомства и связи в Хабаровске и Владивостоке. А возможно, и проще: ведь формально Азадовский, находясь в Хабаровске, действительно не привлекался ни к суду, ни к следствию…

О почти шестилетнем периоде пребывания М. К. в Петербургском университете (1907–1913) сохранилось ограниченное число свидетельств. Л. В. сообщает:

Слова Л. В. подтверждаются сохранившимся экземпляром эрмитажного каталога[4], страницы которого густо испещрены пометами, ремарками и маргиналиями М. К. – дополнительными сведениями о тех или иных мастерах либо его собственными оценками и суждениями. Любовь к живописи, тонкое ее понимание, желание сочетать историко-литературную работу с искусствоведением – все это восходит не в последнюю очередь к одиноким воскресным часам в пустынных залах Эрмитажа. Разумеется, он посещает и выставки – «Товарищества передвижных выставок»[5], «Союза русских художников» и, конечно же, «Мира искусства» и художников-модернистов.

Об интересе к искусству, пробудившемся у М. К. еще в гимназические годы, свидетельствует его письмо к А. Н. Бенуа от 24 сентября 1916 г. Посылая свою книгу о П. А. Федотове, М. К. вспоминает о том времени, когда он, «еще мальчиком, учеником последнего класса одной из гимназий в Сибири», впервые взял в руки «Русскую живопись» Бенуа и, «весь во власти определенных настроений», читал ее «не отрываясь, запоем, но и не переставая негодовать и волноваться». С тех пор, продолжает М. К., прошло десять лет, и Бенуа из «противника» стал для него «учителем». «Именно благодаря Вам, – пишет М. К., – стало крепнуть мое художественное понимание: с Вами я научился понимать то, что прежде любил только инстинктом». Письмо завершается словами о «безграничной благодарности», которую молодой автор испытывает по отношению к А. Бенуа[6].

В те же ранние годы (еще в Иркутске) М. К. изучал и другой катехизис современного искусства – книгу немецкого историка искусства Рихарда Мутера «История живописи в XIX веке» (русский перевод: СПб., 1902). 18 января 1954 г. он признается в письме к И. С. Зильберштейну: «Когда-то Мутер был моей любимой книгой. Впрочем, это было примерно 50 лет тому назад».

Увлечение трудами Р. Мутера и А. Бенуа говорит о художественных вкусах М. К. того времени и его приверженности «новому» искусству.

Студентом третьего курса М. К. предпринимает в 1910 г. второе (и последнее в своей жизни) заграничное путешествие, оказавшееся более долгим, чем «лечебная поездка» в 1906 г.: начавшись в мае, оно завершилось лишь в октябре. Все летние месяцы Марк проводит в Мюнхене, снимая комнату в частной квартире на Изабеллаштрассе. Оттуда он совершает поездки в соседний Нюрнберг и другие германские города, а также в Швейцарию (Берн, Люцерн) и Австрию; в сентябре добирается (через Страсбург) до Парижа. В каждом городе петербургский студент осматривает достопримечательности, бродит по книжным магазинам[7] и, разумеется, посещает музеи. Особенно много времени он провел в мюнхенской Пинакотеке. Л. В. пишет:

Немало времени пришлось уделить в те годы изучению иностранных языков. Впоследствии М. К. рассказывал, что на протяжении многих лет первый час после пробуждения (а вставал он всегда рано) «он посвящал изучению иностранных языков – день немецкому, день английскому, день французскому; овладел он и некоторыми славянскими языками»[9]. К тому же в 1907/08 учебном году ему пришлось усиленно заняться древнегреческим – обязательным для выпускника российской гимназии, желавшего получить университетское образование (в свидетельстве об окончании Иркутской гимназии этот предмет отсутствовал). Где и как учил или совершенствовал Марк Азадовский язык древних эллинов, неизвестно, однако в мае 1908 г. он обратился (видимо, из Хабаровска, куда прибыл на пасхальные каникулы) к директору Владивостокской мужской гимназии с просьбой подвергнуть его испытанию в греческом языке «из курса мужских гимназий». Экзамен состоялся во Владивостоке 30 мая 1908 г., причем испытуемый обнаружил «познания отличные»[10]. Отправленное в Петербург свидетельство было приобщено к документам личного дела, и тем самым устранилось последнее препятствие к переводу студента юридического факультета на историко-филологический. Прошение о переводе М. К. подал 25 августа 1908 г.[11] и в сентябре приступил к занятиям уже в качестве студента словесного отделения.

Марк Азадовский стал готовить себя к преподавательской деятельности сразу же по окончании университета. Он хотел стать гимназическим учителем. Для этого, по условиям того времени, желательно было получить дополнительное – педагогическое – образование. Рассчитывая, что он вернется в Петербург осенью, М. К. обращается 20 июля 1913 г. к попечителю Санкт-Петербургского учебного округа с прошением о приеме на Одногодичные педагогические курсы. (Открывшиеся в 1911 г., эти курсы и были созданы для того, чтобы повысить уровень преподавания в средних учебных заведениях.)

Свою будущую учительскую деятельность М. К. предполагал совмещать с научной работой, тем более что осенью 1913 г. ему открылась, благодаря А. А. Шахматову и И. А. Шляпкину, возможность продолжать занятия в университетских стенах.

С чего начать самостоятельную научную жизнь? В 1918 г. М. К. рассказывал:

Будучи местным жителем, М. К. знал, что в старожильческих поселениях и казачьих станицах Приамурского края сохранились яркие образцы народной словесной культуры. Он надеялся, что ему удастся опровергнуть впечатление известного писателя-этнографа С. В. Максимова, посетившего берега Амура в 1860 г. и не обнаружившего там даже следов фольклора: «Забайкальские казаки – как известно – что рыбы: песен не поют и не знают. Казаки и топором машут, и сено косят, и веслами гребут сосредоточенно-молча, ни слова между собою. Ни прибаутки, ни присказки»[2].

Летом 1913 г. М. К. отправляется – «по собственному почину»[3] – в свою первую этнографическую экспедицию. О том, как она протекала, о ее целях и результатах дает представление подробное письмо М. К., обращенное к А. А. Шахматову как председателю Отделения русского языка и словесности Академии наук:

Молодой ученый уделял сибирской диалектологии особое внимание. На рубеже 1916–1917 гг., рекомендуя Русскому географическому обществу издать работу А. В. Пруссак[8], проводившей исследования в Иркутской области, он писал в своем кратком отзыве:

Важно отметить, что уже в первой своей экспедиции М. К., безусловно знакомый с практикой собирания русского фольклора в начале ХХ в. (А. Григорьев, А. Марков, Н. Ончуков, братья Соколовы), проявляет известную самостоятельность. Он объединяет, например, чисто фольклористическую задачу (запись текстов) с лингвистической (фиксация особенностей местного говора). Именно такой подход предлагал А. А. Шахматов, работавший как фольклорист-собиратель в Прионежье в 1884 г. Много лет спустя в статье, посвященной своему учителю, М. К. отметит эту особенность его научного метода:

Прилагая к своему письму списки собранных песен и частушки, М. К. добавляет к ним также «Материалы для словаря» (толковый словарь необычных слов), «Образцы речи амурских казаков» и раздел под названием «Говора́ амурских казаков Михайло-Семеновского станичного округа» (слова с расставленными ударениями)[11].

Обращает на себя внимание метод обработки лексического материала, сочетающий в себе лингвистический и этнографический подходы. Неизменно указываются точные данные жителей, от которых сделаны записи (имя, отчество, фамилия, возраст, местожительство и т. д.), отмечаются особенности произношения того или иного имени собственного, как и другие особенности местной речи (в отдельных случаях проставлены ударения)[12].

Приезжая в Хабаровск к семье, Марк жил в доме, принадлежащем Вере Николаевне, по адресу Хабаровская ул. (ныне Дзержинского), 55. Круг его общения был достаточно широк. Разглядывая старые хабаровские фотографии той поры, сохранившиеся в архиве М. К., и читая надписи на их обороте, мы видим немало имен и лиц, идентифицировать которые не удается.

Где и при каких обстоятельствах состоялась первая встреча Владимира Клавдиевича с Азадовским? Зимой 1910/11 г. Арсеньев находился в Петербурге и неоднократно выступал в Русском географическом обществе; среди его слушателей мог оказаться и М. К. Кроме того, в залах Русского музея была тогда развернута Общероссийская этнографическая выставка, на которой демонстрировались коллекции Арсеньева и которую посетил Николай II, вступивший в разговор с Арсеньевым (об этой встрече он впоследствии рассказывал М. К.[1]). Весной 1911 г. Арсеньев вернулся в Хабаровск. 31 мая 1911 г. (на другой день после лекции М. К. о Белинском в хабаровском Народном доме) Арсеньев выступал в Общественном собрании с докладом «Желтые в Уссурийском крае»; в заседании принял участие и Н. Л. Гондатти[2]. А 9 июня он выступил (там же) с сообщением «Орочи». В извещении о предстоящей лекции отмечалось, что «имя лектора хорошо известно нашей интеллигентной публике»[3].

Впрочем, сам М. К. утверждал, что «знакомство состоялось лишь в 1913 г.»[4]. Видимо, эту дату и следует признать достоверной. С уверенностью можно утверждать, что первые встречи М. К. с Арсеньевым происходили в помещении Гродековского музея (Арсеньев был с 1910 г. его директором), где устраивались разного рода собрания, заседания, доклады и т. д. Впрочем, их знакомство быстро переросло в дружественные и даже семейственные отношения. Они и жили недалеко друг от друга – на одной улице: Азадовские в доме 55, Арсеньевы – в доме 133. М. К. познакомился с Анной Константиновной (урожд. Кадашевич; 1879–1963), первой женой Арсеньева (супруги развелись в 1919 г.), Арсеньев же – с В. Н. Азадовской. «Я очень был обрадован Вашим письмом, – писал Арсеньев 15 января 1916 г. М. К. (из Хабаровска в Петербург). – Раза два видел Веру Николаевну, она передавала мне Ваши поклоны. Таким-то образом я имел сведения, где Вы и что с Вами»[5].

У Азадовских и Арсеньевых были в Хабаровске общие знакомые, – так, например, Арсеньев часто бывал в семье Косовановых, о чем Александр Петрович рассказывал позднее М. М. Богдановой, с которой был дружен в послевоенные годы[6].

Тесное общение Азадовского и Арсеньева приходится на вторую половину 1913 г. (начиная с мая-июня) и бо́льшую часть 1914 г. – до отъезда М. К. из Хабаровска в Петроград. Именно в эти месяцы вокруг Арсеньева формируется небольшой кружок единомышленников, собиравшийся еженедельно по средам. Помимо М. К. и Арсеньева к нему принадлежали гидролог-географ К. А. Гомоюнов (1889–1955), в то время преподаватель истории и географии Хабаровского кадетского корпуса; этнограф И. А. Лопатин (1888–1970; Лондон), выпускник Казанского университета (1912), преподаватель естествознания и географии в Хабаровском реальном училище[7]; чиновник А. Н. Свирин (1886–1976), в те годы сотрудник канцелярии генерал-губернатора (позднее – известный искусствовед, исследователь древнерусского зодчества), и, видимо, химик И. Н. Сафонов[8]. Писатель Г. Г. Пермяков, опираясь на воспоминания первой жены Арсеньева и его родственников, называет и других знакомых Арсеньева, якобы принадлежавших к его этнографическому кружку: ботаник Н. А. Десулави, биолог В. А. Котов, охотовед И. А. Дзюль, топограф А. Ф. Ахмаметьев, краевед Н. А. Михельсон и еще один «неизменный участник»: «умный и неразговорчивый офицер, прозванный „Великим Немым“»[9]. (Пермяков именует их «средовцами» или «занятовцами»[10].)

Возможно, кто-то из этих лиц действительно посещал заседания кружка. Тем не менее общее число «средовцев», приведенное Г. Пермяковым (одиннадцать человек), представляется преувеличенным. В одном из писем к Л. Я. Штернбергу начала 1914 г. сам Арсеньев называл другую цифру: «Спешу Вас уведомить, что я образовал здесь кружок любителей этнографии (нас шесть человек, среди которых есть М. К. Азадовский). Мы читаем и ведем собеседования, прошли весь курс Харузина и Шурца»[11].

Г. Г. Пермяков сообщает, что «среды» Арсеньева начались в 1913 г. и закончились в 1916 г., то есть продолжались как минимум три сезона (первая «среда» была осенью, последняя – в мае). Занятия проходили на квартире Арсеньева на Хабаровской улице и позднее в Портовом переулке (а не в Гродековском музее)[12].

Не ограничиваясь докладами и дискуссиями на общенаучные и профессиональные темы, участники кружка встречались и для дружеского общения. Вот как выглядели эти встречи в реконструкции Г. Г. Пермякова, источником для которой послужили воспоминания А. К. Арсеньевой:

В письме к Л. В. от 8 ноября 1959 г. Г. Г. Пермяков добавляет еще ряд деталей:

Эти живые штрихи отчасти перекликаются с другими дошедшими до нас свидетельствами. «Раз в неделю они собирались друг у друга, – писал, например, Ф. Ф. Аристов, один из биографов Арсеньева, опираясь на воспоминания последнего (ныне утраченные), – перечитывали новейшие журнальные статьи и вели дружеские беседы, которые иногда затягивались до рассвета»[14]. Владимир Клавдиевич любил рассказывать о своих путешествиях по уссурийской тайге и, в частности, о своем знакомстве с Дерсу Узала, читал гостям первые главы будущей книги. Именно в этой дружеской атмосфере и сложился Арсеньев-писатель. В книге Пермякова читаем:

Бывшего «средовца» М. К. Азадовского, сказано далее, Владимир Клавдиевич выделял особо и всегда советовался с ним[16].

Воспоминания самого М. К. уточняют эту картину:

Сохранилась фотография членов хабаровского кружка, на которой изображены, помимо Арсеньева и М. К., К. А. Гомоюнов, А. Н. Спирин и И. А. Лопатин с женой (см. илл. 17).

В монографии, посвященной Арсеньеву, А. И. Тарасова сообщает, что кружок просуществовал один год, а затем «влился во вновь созданное по инициативе Арсеньева Отделение археологии, истории и этнографии при Приамурском отделе РГО»[18]. Отделение возникло в конце 1913 г.; председателем его был В. К. Арсеньев, секретарем – А. Н. Свирин. На одном из заседаний М. К. выступил с сообщением «Археологические древности по р. Амуру (От Хабаровска до Радде)»[19] и рассказал о своих «путевых впечатлениях», связанных с находками в бассейне Амура. В этом выступлении («единственный в моей жизни доклад на археологическую тему», – вспоминал М. К.[20]) сказалось «прямое влияние» Арсеньева[21]. Видимо, тогда же (т. е. в конце 1913 – начале 1914 г.) по инициативе Арсеньева М. К. избирается действительным членом Приамурского отдела Русского географического общества[22].

О дальнейших связях М. К. с участниками кружка сведений почти не имеется, что, впрочем, не вызывает удивления: осенью 1914 г. М. К. надолго покидает Хабаровск. Правда, в его поздних письмах к Арсеньеву не раз упоминается И. А. Лопатин, перебравшийся в 1920 г. во Владивосток, где преподавал (в должности приват-доцента) курс этнографии в местном университете; там же был издан его капитальный труд «Гольды». В письме из Читы от 7 апреля 1922 г. М. К. просит Арсеньева передать Лопатину привет[23]. А из письма от 4 августа 1926 г. выясняется, что М. К. способствовал первой научной публикации Лопатина[24]. Обращаясь к Арсеньеву с просьбой прислать ему книгу «Гольды», М. К. пишет: «Рассчитывать на любезность автора мне, увы, не приходится. (Забыл он, как когда-то я устраивал ему печатание „Сказок“ в „Живой Старине“)»[25].

Лопатин к тому времени уже покинул Владивосток, где преподавал с 1920 по 1925 г., и перебрался в Харбин (оттуда – в США). Что именно осложнило отношения М. К. с прежним товарищем по хабаровскому кружку, неясно.

М. К. знал также И. А. Дзюля, начальника станции Корфовская, спутника Владимира Клавдиевича в экспедиции 1908 г. Работая над книгой об Арсеньеве, М. К. 6 июня 1952 г. спрашивал М. К. Крельштейн:

В письме к библиографу, литературоведу и деятелю отечественной культуры Е. Д. Петряеву (1913–1987) от 12 августа 1951 г. М. К. вспоминал, что на одном из заседаний Приамурского отдела Географического общества Арсеньев познакомил его с врачом Н. В. Кириловым (1860–1921), этнографом, публицистом, исследователем Забайкалья[30].

В середине 1914 г. в Хабаровске был издан очерк Арсеньева «Китайцы в Уссурийском крае»[31]. Один из первых экземпляров автор подарил своему младшему товарищу с надписью: «Марку Константиновичу Азадовскому от глубокоуважающего его автора В. Арсеньев»[32]. Указаны дата и место дарения: «8/VIII 1914 г. Хабаровск». Азадовский откликнулся на это издание небольшой рецензией, написанной, по всей видимости, осенью 1914 г. – вскоре после его возвращения в Петроград. Рецензия появилась без подписи в ежемесячном журнале «Русская старина», хорошо известном в дореволюционной России, в разделе «Библиографический листок»[33].

Что касается книги Арсеньева «Лесные люди удехейцы» (Владивосток, 1926) с дарственной надписью Азадовскому, то после смерти ученого она перешла к Б. Н. Путилову. Местонахождение других книг с автографами писателя-путешественника, подаренных им некогда М. К., неизвестно.

Находясь в 1915–1917 гг. в Хабаровске, Арсеньев поддерживал связь с семьей М. К. В цитированном выше письме Л. Я. Штернберга от 31 марта 1914 г. упоминается Азадовская, у которой осталась «инструкция» для этнографической работы с орочами. Речь идет предположительно о Лидии Константиновне, которая находилась тогда в Петербурге и по просьбе брата заходила к Л. Я. Штернбергу, передавшему ей некую «таблицу». После отъезда М. К. из Хабаровска Арсеньев навещал (и, видимо, неоднократно) мать Азадовского. «…С согласия Веры Николаевны я познакомился с Вашей библиотекой», – писал ему Арсеньев 22 марта 1915 г.[34] А в октябре 1916 г. Арсеньев читал лекцию «Климат Приамурского края» в Алексеевской женской гимназии Хабаровска[35]. Лекция состоялась по инициативе родительского комитета, членом которого была в то время В. Н. Азадовская (а в шестом классе той же гимназии училась младшая сестра Марка – Магдалина[36]).

Свидетельством многолетних дружеских отношений Азадовского и Арсеньева служит их переписка, начавшаяся в 1915 г. и длившаяся до последних дней жизни Владимира Клавдиевича. Сохранилось восемь писем Арсеньева и четыре письма Азадовского; в действительности их было больше. В письме к Н. Е. Кабанову (октябрь 1948 г.) М. К. упоминает о погибшем у него во время ленинградской блокады «замечательном» письме Арсеньева 1915 или 1916 г., в котором тот описывает свое «невыносимое» положение в Географическом обществе и разрыв с Гондатти[37]. Кроме того, Арсеньев и Азадовский регулярно обменивались своими печатными трудами. В библиотеке М. К. находилось около десяти прижизненных изданий Арсеньева (большинство из них – с надписью автора); первые по времени – хабаровские издания 1914 г.: «Вымирание инородцев Амурского края» и упомянутый выше очерк «Китайцы в Уссурийском крае»[38].

Арсеньев был хорошо знаком с результатами Амурской экспедиции Азадовского и его публикациями в «Приамурье». Нет сомнений, что, встречаясь в Хабаровске в 1913–1914 гг., они живо обсуждали этнографические, лингвистические и иные аспекты этой работы, целиком занимавшей тогда М. К. А после его отъезда в Петроград Арсеньев пытался помочь с публикацией собранных материалов, намереваясь отвести для них отдельный выпуск «Записок Приамурского отдела Русского географического общества», и настойчиво предлагал свое содействие. 15 января 1916 г. он писал Азадовскому:

Мы не знаем, какое именно решение принял М. К., прочитав это письмо. Увлеченный в Петербурге иными планами и обогащенный после Ленской экспедиции 1915 г. новыми фольклорными материалами, он явно медлил с обработкой «амурской» части своего исследования. К тому же условия военного времени не слишком способствовали научно-издательским возможностям Русского географического общества, тем более на Дальнем Востоке. Неизвестен и «доклад» Арсеньева, посвященный этой теме; возможно, он и не был подготовлен. А революционная ситуация в начале 1917 г. и последующие события сделали арсеньевский замысел и вовсе неисполнимым.

События 1917 г. и Гражданской войны надолго разъединили друзей. Общение возобновляется лишь в читинский период М. К. Весной 1922 г. он посылает Арсеньеву свои работы, а в ноябре получает от него книгу «По Уссурийскому краю» (Владивосток, 1921) с надписью: «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому от искренно расположенного к нему автора. В. Арсеньев»; дата надписи – 29 октября 1922 г.[40] Сопровождался ли этот доставленный из Владивостока подарок письмом или хотя бы устным приветствием, неизвестно. В письме к Л. Я. Штернбергу от 5 декабря 1922 г. М. К. между прочим упоминает: «Была недавно весточка и от Арсеньева»[41].

Теплое, дружеское отношение к М. К. сквозит почти во всех письмах Арсеньева. «Я Ваш сторонник и доброжелатель», – пишет он, например, в цитированном письме от 15 января 1916 г.[42] «Я часто Вас вспоминаю», – признается Арсеньев в другом письме (21 ноября 1926 г.)[43]. «Я давненько Вас не видел, – сказано в письме от 12 октября 1924 г. – Друзей становится все меньше и меньше, а сходиться с новыми людьми все труднее и труднее» (57–53; 7 об.). И наконец, в письме от 14 июня 1928 г.: «Я соскучился о Вас, давно не видал, и хотелось бы поговорить»[44].

В середине 1923 г., составляя для первого выпуска журнала «Сибирская живая старина» «Библиографические заметки» (см. главу XIV), М. К. счел нужным отметить последние книги Арсеньева, посвященные его путешествиям по Уссурийскому краю (Владивосток, 1921 и 1923): «Обе книги, – сказано в аннотации, – представляют собой ярко написанные научно-популярные очерки, составленные на основании дневников, которые автор вел во время своих путешествий»[45].

Из переписки Азадовского и Арсеньева, опубликованной к настоящему времени почти полностью, можно составить ясное представление о круге их общих знакомых, о близких обоим ученых-этнографах. Так, 22 марта 1915 г. Арсеньев просит М. К. передать привет А. А. Макаренко, С. И. Руденко и Л. Я. Штернбергу[46]. А в письме к Арсеньеву, написанном после долгого перерыва, вызванного революцией и Гражданской войной, М. К. упоминает Д. Н. Анучина, А. А. Макаренко, Ф. В. Волкова, Н. М. Могилянского, В. В. Радлова, А. Н. Самойловича, С. П. Швецова и других и просит передать привет И. П. Толмачеву и И. А. Лопатину[47].

В конце 1920‑х гг. с Арсеньевым встречалась в Хабаровске Г. К. Кислинская (урожд. Брун; 1906 – 1990‑е), кузина Л. В. Она вспоминала:

Когда состоялась последняя встреча Арсеньева с М. К.? Возможно, в сентябре 1925 г. в Москве – в дни празднования 200-летия Академии наук.

Арсеньев был делегирован на юбилейное торжество от Дальревкома (точнее, от дальневосточных краеведческих организаций), Азадовский – от Иркутского университета и Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества. Правда, Арсеньев присутствовал лишь на московской части торжеств (13–15 сентября 1925 г.), М. К. же находился вместе с женой в Ленинграде; ездил ли он на эти дни в Москву, неизвестно.

Весной 1914 г., вернувшись из второй экспедиции по Приамурью, М. К. возобновляет переписку с руководством Одногодичных педагогических курсов. В своем прошении (частично цитированном выше), упоминая о завершении им научной экспедиции «по казачьим селам Амурской области», он сообщает:

В левом верхнем углу прошения имеется резолюция от 30 апреля, подписанная С. Я. Титаренко, письмоводителем курсов: «Ответить просителю о необходимости подать вновь прошение с приложением свидет<ельства> о благонадежности и 2 фот<ографических> карт<очки>»[2].

10 июня 1914 г. М. К. подает новое прошение:

Документ, подтверждающий «политическую благонадежность» (с пометой «Секретно»), был отправлен в Петербург 21 июня 1914 г. О деятельности Азадовского в Хабаровске в 1907–1908 гг. в этом документе не упоминалось. Сообщалось лишь, что «сведений, компрометирующих политическую благонадежность Азадовского за время проживания его в Хабаровске, в канцелярии нет» (55–7; 15).

Известие о начале войны застало М. К. в Хабаровске. Незадолго до этого он узнает о новом законе от 3 июля 1914 г., отменяющем, в частности, звание «учитель гимназии» и устанавливающем новое: «учитель средних учебных заведений». Согласно этому закону, выпускники российских университетов, решившие посвятить себя преподаванию в средних учебных заведениях, обязаны – для того, чтобы получить доступ к преподаванию, – предварительно сдать экзамены по таким предметам, как психология, логика, педагогика и методика, отсутствующим в университетских курсах. Можно предположить, что эти новые требования еще более укрепили решение М. К. поступить на Одногодичные курсы. Осенью 1914 г. он возвращается – после полуторагодового отсутствия – в российскую столицу. Начинается следующий период его жизни – до поздней весны 1918 г.

Одногодичные педагогические курсы, которые М. К. начал посещать сразу же по приезде в Петербург, были учреждены «временно» (сроком на три года) в 1911–1912 г. и предназначались для лиц, уже получивших высшее образование и желающих посвятить себя преподавательской деятельности в средних учебных заведениях. Цель курсов заключалась в том, чтобы привить будущим учителям навыки, необходимые в повседневной работе. Занятия разделялись на общие и специальные (одна из «специальностей» именовалась «русский язык и словесность»).

Столичными курсами заведовал Густав Густавович Зоргенфрей (1871–1934?), профессор Петербургского университета, преподававший древние языки в столичных учебных заведениях (например, в гимназии Карла Мая, Женском педагогическом институте и др.), директор Шестой петроградской гимназии (1906–1917), а также автор учебников и пособий по вопросам преподавания. Кроме него занятия на курсах вели Н. С. Державин (1877–1953), в будущем известный славист, и В. А. Келтуяла (1867–1942), историк литературы и фольклорист (в 1923–1930 гг. он возглавит кафедру фольклора и древнерусской литературы в Ленинградском университете). Именно эти ученые и «курировали» Азадовского[4].

М. К. посвятил занятиям на курсах и подготовке к экзаменам ноябрь и декабрь 1914 г. Уже 20 декабря он сдает первый устный экзамен – логику. Сохранившиеся протоколы испытаний сообщают ряд подробностей. Так, вопрос, на который ему пришлось отвечать на первом экзамене, назывался «О видах доказательств»; полученная оценка – «весьма удовлетворительно». Через два дня состоялся экзамен по школьной гигиене, завершившийся тем же результатом (М. К. отвечал на вопрос «Подготовка классной комнаты»). Остальные экзамены – по психологии, педагогике, методике преподавания русского языка и литературы и, наконец, выразительному чтению – проходили в апреле – мае. В ходе испытания по русскому языку М. К. пришлось отвечать, в частности, на следующие вопросы: разметка текста; педагогическое значение выразительного чтения; хоровое чтение и его значение; мысли академика Шахматова об историческом преподавании русского языка. Ответы выслушивали и давали им оценку члены испытательной комиссии – Г. Г. Зоргенфрей, Н. С. Державин и В. А. Келтуяла. А на экзамене по выразительному чтению комиссия выставляла, как правило, две оценки: за чтение произведения и за его теоретический разбор. М. К. читал (очевидно, на память и, скорее всего, по собственному выбору) стихотворение А. К. Толстого «Алеша Попович» («Кто веслом так ловко правит…»), стихотворение И. С. Никитина «Вырыта заступом яма глубокая…», басню Крылова «Ворона и лисица» и тургеневское стихотворение в прозе «Мы еще повоюем!..». За анализ текста он получил, как и на предыдущих экзаменах, «весьма удовлетворительно», за чтение вслух – «удовлетворительно»[5].

От экзамена по иностранному языку М. К. был освобожден как выпускник Санкт-Петербургского университета.

В мае 1915 г. М. К. получает свидетельство об окончании курсов, предоставлявшее ему «права, указанные в ст<атье> 4 отд<еления> III Закона 3 июля 1914 г. об установлении звания учителя средних учебных заведений…»[6] Одновременно, 27 мая 1915 г., Г. Г. Зоргенфрей сообщает попечителю Петроградского учебного округа о том, что «группу русского языка окончили 9 человек, из коих на первое место должен быть поставлен Азадовский, лучший по преподаванию, очень пригодный для старших классов. Он будет готовиться к ученой карьере и хочет остаться в столице»[7]. Совершенно ясно, что за несколько месяцев пребывания на курсах М. К. сумел проявить свои способности; старшие наставники и коллеги смогли по достоинству оценить его эрудицию, самостоятельность мышления и жизненные установки.

Одновременно с занятиями на курсах М. К. начинает свою преподавательскую деятельность (вернувшись в Петербург, он находился в стесненных обстоятельствах и, несмотря на ежемесячную стипендию, которую получал на курсах, нуждался в дополнительном заработке.) Кроме того, будучи стипендиатом, он обязан был по окончании курсов отработать не менее года в одном из учебных заведений (по согласованию с попечителем Учебного округа). В начале 1915 г. ему удается завязать отношения с дирекцией гимназии и реального училища Я. Г. Гуревича – известного тогда в столице частного учебного заведения, носившего имя ее многолетнего директора. 15 февраля 1915 г. М. К. письменно обращается к директору гимназии Я. Я. Гуревичу (сыну ее основателя) и просит о предоставлении ему «уроков логики и психологии в старших классах»[8]. Прошение написано от лица «окончившего Университет с дипломом первой степени»; о занятиях на Одногодичных курсах не упоминается.

Проявив интерес к просителю, гимназия возбуждает перед попечителем Петроградского учебного округа ходатайство о предоставлении Азадовскому уроков философской пропедевтики. Попечитель запрашивает по этому поводу мнение Г. Г. Зоргенфрея, и тот отвечает (19 апреля 1915 г.), что «к удовлетворению вышеизложенного ходатайства <…> препятствий не встречается»[9]. Так началась служебная деятельность М. К.

«Философской пропедевтикой» назывался в то время курс, предназначенный для учеников старших гимназических классов и представлявший собой введение в различные области гуманитарного знания – психологию, логику, этику, эстетику и т. д. Трудно сказать, почему М. К. согласился преподавать этот курс, столь далекий от его основных интересов, но, видимо, это было вызвано необходимостью.

Предположительно в это время он знакомится с Б. М. Эйхенбаумом, преподававшим в гимназии Гуревича русскую словесность. Конечно, их знакомство могло состояться и ранее: выдержавший весной 1913 г. экзамен по славянско-русскому отделению Петербургского университета, Эйхенбаум, как и М. К., был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию. В начале 1915 г. он был уже хорошо известен как литератор; его статьи появлялись в широко читаемых столичных журналах, таких как «Заветы», «Русская мысль», «Северные записки».

В гимназии Гуревича М. К. преподавал недолго: он вел занятия до лета 1915 г., а осенью, вернувшись из Сибири, подал прошение об увольнении и в октябре был освобожден от «пропедевтики». Вряд ли он сожалел об этом, тем более что к тому времени уже был принят на должность «словесника» в двух других учебных заведениях Петербурга – Шестой гимназии и Коммерческом училище.

Осенью 1914 г., вернувшись в Петроград из Хабаровска, М. К. встречается с И. А. Шляпкиным и А. А. Шахматовым, сообщает о своих поездках по Приамурью, делится своими дальнейшими планами. Тогда же начинается его участие в заседаниях Отделения этнографии Русского географического общества. Вероятно, именно А. А. Шахматов, знакомый с научными экспедициями Азадовского и определенно их поддержавший[1], счел нужным приобщить молодого исследователя, уже избранного действительным членом Приамурского отдела Императорского Русского географического общества, к работе Отделения этнографии, переживавшего в ту пору заметный подъем.

Начиная с 1910 г. Отделение этнографии возглавлял академик С. Ф. Ольденбург, однако в 1914–1915 гг. должность председателя временно – в связи с экспедицией Ольденбурга в Китайский Туркестан – исполнял А. А. Шахматов. Возглавив Отделение, Ольденбург возродил одно из его основных подразделений – Сказочную комиссию (официальное название: Комиссия дли издания полного собрания сказок), созданную еще в 1896 г. Впоследствии М. К. неизменно подчеркивал его роль в воссоздании Сказочной комиссии, которая была не только «организационной ячейкой», но и «в буквальном смысле школой русской фольклористики»[2]. К наиболее ярким достижениям комиссии в 1910‑е гг. принадлежали издания «сказочных» сборников Д. К. Зеленина, Н. Е. Ончукова, А. М. Смирнова[3]. В этой «школе» и проходило в 1915–1917 гг. формирование Азадовского-фольклориста. «…На изданиях и сборниках Сказочной комиссии, – подчеркивал он в „Истории русской фольклористики“, – училось и воспитывалось почти все последующее поколение фольклористов; ее влияние испытала и фольклористика советского периода»[4]. М. К. не был исключением. Так, собранные им сказки Верхнеленского края, которые он начал готовить к изданию уже осенью 1915 г., обсуждались в кругу Сказочной комиссии Русского географического общества, и не случайно, что книгу под таким названием, изданную почти десятилетие спустя, М. К. посвятит именно Шахматову.

Видимо, уже осенью 1914 г. М. К. подключается к редакционным делам «Живой старины». Этот ежеквартальный журнал, основанный в 1890 г. В. И. Ламанским, был в то время ведущим в России печатным органом, посвященным этнографии и фольклору. Деятельность «Живой старины» направлялась редакционной коллегией, состав которой постоянно обновлялся. В 1914 г. редакторами значились А. А. Шахматов и Э. К. Пекарский[5]; с 1915 г. – С. Ф. Ольденбург, А. А. Шахматов и редакционная комиссия, в работу которой втягивается и М. К.

В конце 1914 г. редакционная комиссия принимает решение о создании при отдельных номерах журнала специальных Приложений, предназначенных для публикации «сырых» материалов, прежде всего – записей местных собирателей, зачастую не имеющих прямых связей с отделениями Русского географического общества. Для этой цели создается бюро из трех человек (М. К., В. М. Ионова[6] и А. А. Макаренко[7]), которым поручалось разработать конкретную программу деятельности и представить ее Отделению этнографии. Задача была осуществлена в течение нескольких месяцев. Одновременно готовился к печати выпуск 3–4 за 1914 г. (вышел в мае 1915 г.); он завершался Приложением № 1, состоявшим из работы М. К. «Заговоры амурских казаков», материалов, связанных с якутским и татарским фольклором, нескольких некрологических статей и мелких библиографических заметок (три из них подписаны «М. А.»). На последней странице значилось:

За 1915–1916 гг. было издано в общей сложности шесть Приложений (начиная со второго выпуска редакционную комиссию возглавлял С. Ф. Ольденбург). М. К. занимался делами, связанными с печатанием и особенно распространением Приложений. «Многоуважаемый А<лексан>др Николаевич, – пишет он 25 мая 1915 г. А. Н. Самойловичу[9], – будьте добры, укажите адреса лиц, живущих в Сред<ней> Азии и т. п., к<ото>рым было бы интересно получать номера приложений к „Жив<ой> Ст<арине>“»[10]. А на одном из заседаний Отделения этнографии в 1915 г. М. К. не без гордости докладывал собранию, что первый выпуск Приложений вызвал одобрительные отклики в разных местах Сибири, в том числе и в Томске (у А. В. Адрианова).

Энтузиазм молодого ученого, энергично включившегося осенью 1914 г. в работу Русского географического общества, не мог не вызвать к нему внимания со стороны коллег. В заседании от 20 апреля 1915 г. совет Императорского Русского географического общества, рассмотрев представление Отделения этнографии, признает Азадовского членом-сотрудником Общества и выдает ему диплом[11]. «Рекомендателями» молодого ученого были А. А. Шахматов, Э. А. Вольтер и А. Д. Руднев[12]. И уже 1 мая 1915 г. М. К. принимает участие в заседании Отделения этнографии как полноправный «член-сотрудник»[13]; рядом с ним – цвет русской этнографической науки: В. В. Бартольд, Д. К. Зеленин, В. М. Ионов, А. А. Макаренко, С. Ф. Ольденбург, Э. К. Пекарский, А. Н. Самойлович, С. М. Широкогоров, Л. Я. Штернберг… С большинством из них, и в первую очередь с Ольденбургом, у него завязываются личные отношения[14]. Непременный академик-секретарь Академии наук и член Государственного совета, занимавший в то время ведущие позиции в этнографической науке, Ольденбург заметил и высоко оценил молодого ученого из Сибири; их знакомство обернется со временем содержательной перепиской и личным общением. В судьбе М. К. (и до, и после 1917 г.) Ольденбург сыграл немалую роль.

В начале 1916 г. коллеги и товарищи М. К., уже оценившие его энергию при издании Приложений, избирают его членом редакционной комиссии при Отделении этнографии, о чем его официально уведомил Э. К. Пекарский письмом от 4 апреля (68–21).

Одновременно с работой над Приложениями М. К. подключается к деятельности Постоянной комиссии при Отделении этнографии, занимавшейся составлением этнографических карт России. Эта Комиссия (1910–1924), которую возглавлял А. А. Шахматов, состояла из двух отделов: первый занимался составлением этнографической карты европейской части России и ближней Азии (Кавказ); второй, созданный в ноябре 1913 г., – этнографической карты Сибири, Дальнего Востока и Туркестана. Естественно, что М. К. принял участие в работе II отдела, именовавшегося также Сибирской подкомиссией; ее председателем был Л. Я. Штернберг, секретарем – А. А. Макаренко[15]. Совместно с этнографом С. И. Руденко[16] М. К. принимается за составление «Предметного указателя» к описаниям путешествий по Сибири. Работа такого рода обсуждалась еще весной 1914 г. «По предложению председательствующего <Л. Я. Штернберга>, – свидетельствует протокол заседания II отдела от 24 мая 1914 г., – постановлено приступить к нанесению на карточки этнографических материалов, заключающихся в трудах старых путешественников по Сибири…» Следующий пункт протокола удостоверяет, что «труд по просмотру материалов приняли на себя Л. Я. Штернберг и кн. Д. Э. Ухтомский»[17].

Обсуждение вопроса перенеслось на осень. На заседании, состоявшемся 12 ноября 1914 г., «Председатель <Л. Я. Штернберг> предложил, и Комиссия одобрила: a) составить сборник подлинных выписок по этнографии Сибири и Средней Азии из старых писателей, заканчивая Кастреном, Миддендорфом и Мааком[18]; в) составить подробный предметный указатель к ним; с) сборник печатать выпусками». А в следующем пункте протокола отмечалось, что «предварительные работы по составлению Сборника и Указателя взяли на себя С. И. Руденко и М. К. Азадовский»[19]. Однако от идеи «сборника» сразу же пришлось отказаться; остался лишь «Указатель». «С. И. Руденко и М. К. Азадовский, – читаем в печатной версии „журнала“ заседания, – взяли на себя труд по составлению „Предметного указателя“ к классическим сочинениям по Сибири (Георги, Гмелина, Палласа и др.)»[20]. Спустя месяц, в заседании 16 декабря 1914 г., II отдел утверждает «директивы для руководства при составлении предметного указателя к классическим сочинениям по этнографии Сибири», предложенные Руденко и Азадовским[21]. В своем университетском отчете о научных занятиях за 1915/16 г. М. К., в частности, указал: «Составлял совместно с С. И. Руденко по поручению II‑го Отдела Комиссии И<мператорского> Р<усского> Г<еографического> О<бщества> по составлению этнографических карт России „Предметный указатель к сочинениям старых путешественников по Сибири“ (Крашенинников, Фальк, Георги, Лепехин, Сарычев, Булычев, Паллас, Биллингс, Новицкий, Спафарий и др.[22])»[23]. Совместная работа, озаглавленная в окончательном варианте «Систематический этнографический указатель к трудам путешественников по Сибири», растянулась на несколько лет. Протоколы заседаний отдела помогают воссоздать основные этапы этого объемного и в известном смысле новаторского труда Азадовского и Руденко. Так, на заседании II отдела Комиссии от 13 февраля 1915 г. М. К. поставил присутствующих в известность о том, что он «просмотрел И. П. Фалька и заканчивает просмотр сочинений Крашенинникова, что даст в общем счете около 5500 карточек с этнографическим материалом; затем он займется составлением Указателя к III и IV т<омам> Гмелина»[24]. «…Мною закончены, – сообщал Руденко в письме к А. А. Макаренко от 1 ноября 1915 г., – Паллас, Лепехин, Лессепс (т<ома> I и II), Кастрен и Миддендорф; теперь я думаю приступить к Георги, отнимет очень много времени, но к Рождеству я рассчитываю покончить с ним. Этими авторами исчерпывается все, что я по уговору с Марком Конст<антиновичем> принял на себя»[25].

Работа над «Предметным указателем» постоянно замедлялась. И Азадовский, и Руденко имели в то время постоянное место службы (и даже не одно); каждый из них, собирая материал для «Указателя», трудился одновременно и над другими научными темами. Не отличавшийся уже в ту пору крепким здоровьем, М. К. с трудом выдерживал такое напряжение[26]. Возникали и проблемы иного рода. «Должен указать, – писал он 3 ноября 1915 г. А. А. Макаренко, – что медленность работы объясняется не только трудностью работы при теперешнем настроении, необходимостью отвлекаться в сторону работы в Сиб<ирском> Общ<естве> подачи помощи раненым[27] и т. п., но и в значительной степени трудностью добывания книг»[28].

«Предметный указатель» был в основном завершен осенью 1916 г. 25 ноября на очередном заседании II отдела выступил С. И. Руденко, сообщивший, что «вместе с М. К. Азадовским они смогут закончить до конца года перенесение на листы карточных выписок из классических сочинений по этнографии Сибири на русском языке, так что при наличии средств в 1917 году ими составленный „Предметный указатель“ к этим сочинениям мог быть напечатан». Выслушав это сообщение, Комиссия постановила: «Просить М. К. Азадовского представить пробные листы, составленные по карточным выпискам, а С. И. Руденко просить представить предварительный расчет на предмет завершения подготовительных работ и печатания Указателя»[29].

Однако в 1917 г. работа – по объективным причинам – еще более замедлилась. Выяснилась также необходимость доработать уже почти готовую рукопись. Все эти проблемы обсуждались на 22‑м очередном заседании II отдела 24 ноября 1917 г. Доложив членам Комиссии о состоянии «Указателя», Руденко, в частности, отметил, что «его коллега М. К. Азадовский продолжает переписку карточек по принятой Отделом системе. Сам С. И. Руденко занят вторичным просмотром использованных уже литературных источников, так как встретилась необходимость некоторые наименования этнографических предметов детализировать, чтобы облегчить будущим исследователям труд изучения оных»[30].

Далее Руденко подчеркнул, что следует расширить реестр сочинений, подлежащих просмотру, так как составителями «Указателя» были упущены книги Иоанна Вениаминова (святитель Иннокентий, митрополит московский и коломенский), Ю. Ф. Лисянского (1773–1837) и Л. А. Загоскина (1808–1890), данные которых использовались некоторыми авторами классических трудов о Сибири. «На самом деле, – подчеркнул Руденко, – в сочинениях означенных авторов встречается много ценных указаний, не воспользоваться которыми ввиду того, что много уже сделано, было бы непростительно»[31]. В заключение Руденко определил, что «на приведение в окончательный вид всего материала Указателя для сдачи в набор, что должно осуществиться в течение 1918 года, требуется не менее 250 рублей»[32].

План дополнительных работ, предложенный М. К. и Руденко, был одобрен, а требуемую сумму Комиссия включила в смету расходов на 1918 г.

Дальнейшую судьбу этой совместной работы помогает уточнить справка, составленная С. И. Руденко в декабре 1923 г. при передаче им одного из машинописных экземпляров «Указателя» в библиотеку Русского географического общества. Приводим основную часть этого документа:

В сохранившейся машинописной копии «Указателя» в перечне авторов значатся 19 имен путешественников (от Биллингса до Шелехова), чьи труды Азадовский и Руденко использовали в своей работе. При сопоставлении этого списка имен с университетским отчетом М. К. 1916 г. и «справкой» Руденко 1923 г. обнаруживаются разночтения. Впрочем, определить с точностью – в свете дальнейшей судьбы «Указателя» – распределение труда и долю работы каждого из составителей затруднительно.

В первой части «Предметного указателя» было представлено более 75 народов и народностей, населяющих Сибирь (в том числе великорусы, руссы и русские), сведения о которых можно было найти в трудах «старых путешественников». Внимание привлекают, однако, не буряты, зыряне или калмыки, а другие народности, куда более экзотические для современного слуха, – такие, например, как камасинцы, коняги, олюторы, омоки, угашинцы, чавань и т. п. (некоторые из этих этнических групп не сохранились до наших дней). Вторая часть представляет собой предметный указатель в истинном значении слова: в отношении каждой народности используется, по определению Руденко, «детальная схема», содержащая ряд этнографических характеристик: расселение, физический тип, род занятий (земледелие, скотоводство), пища, утварь, средства передвижения, увеселения, поверья, обряды, язык и т. д. Выстраивая этот ряд, авторы ориентировались на «директивы» Комиссии и, конечно, на первый образчик такого рода изданий, осуществленный Комиссией по составлению этнографических карт России: библиографический указатель Д. К. Зеленина[39].

В одной из статей, посвященных С. И. Руденко, сообщалось, что «было составлено свыше 20 тысяч карточек»[40]. Тот же исследователь счел нужным отметить, что указатель Руденко и Азадовского не потерял своего значения вплоть до настоящего времени («Его публикация будет полезна для всех, занимающихся изучением Сибири»[41]).

Сибирская тематика преобладает и в научной работе М. К. Вернувшись в Петроград, он восстанавливает связи с Сибирским научным кружком и в конце 1914 – начале 1915 г. выступает на одном из общих собраний с докладом «Исторические песни о переселении на Амур (1855–60 гг.)»[42]; публикация состоится лишь спустя полтора года[43]. Одновременно он продолжает сотрудничать с Обществом изучения Сибири и улучшения ее быта. Почти вся научная работа М. К. того времени имеет «сибирскую окраску». Посылая И. А. Шляпкину отчет за 1915/16 учебный год, М. К. замечает: «Знаю, что будете недовольны, увидев такое изобилие Сибири»[44].

О деятельном участии М. К. в работе Отдела этнографии Русского географического общества в 1914–1917 гг. свидетельствуют протоколы заседаний Отдела: первое зафиксированное в них присутствие М. К. относится к 12 ноября 1914 г. (заседание Комиссии по составлению этнографических карт России); в дальнейшем, судя по тем же протоколам, он регулярно посещает заседания Отделения этнографии и рабочие заседания II отдела Комиссии по составлению этнографических карт (в последний раз его фамилия упоминается в протоколе заседания от 24 ноября 1917 г. (22‑е очередное заседание Комиссии)[45].

Нельзя в этой связи не назвать и двух более молодых участников Географического общества, с которыми М. К. был в то время связан общими интересами и устремлениями. Один из них – антрополог и этнограф Давид Алексеевич Золотарев (1885–1935). Участник студенческих волнений эпохи Первой русской революции, Золотарев вынужденно провел 1904–1907 гг. в Париже, где посещал Сорбонну. В 1907 г. поступил на физико-математический факультет Петербургского университета, который окончил в 1912 г. С 1911 г. – член (а в 1916–1919 гг. – секретарь) Постоянной комиссии Русского географического общества по составлению этнографических карт; с 1913 г. – товарищ председателя Русского антропологического общества при Петербургском университете. Получив в 1918 г. профессорское звание, Золотарев преподавал затем (вплоть до своего первого ареста в 1930 г.) в Ленинградском университете и Педагогическом институте им. А. И. Герцена. В 1920‑е гг. заведовал русско-финским отделением Этнографического отдела Русского музея, а в 1928–1930 гг. был секретарем Этнографического отделения Русского географического общества[46]. Вторично арестован в 1933 г. по делу славистов; обвинялся, в частности, в «связях с закордоном» (во Франции находились два его брата). Погиб в Сиблаге.

Ни переписки, ни иных свидетельств знакомства и общения М. К. с Золотаревым в 1910‑х гг. не сохранилось. Невозможно, однако, усомниться в том, что они были близко знакомы и «пересекались» еще в студенческие годы. Несомненно и то, что именно Золотарев содействовал публикации М. К. о П. К. Русакове в ярославском журнале «Русский экскурсант», посвященном «родиноведению» и экскурсионному делу (уроженец Ярославской губернии, Золотарев уделял особое внимание изучению родного края).

В кругу сверстников М. К., увлеченных, как и он, изучением родного края, нельзя не упомянуть Николая Николаевича Лебедева (1885–1916), талантливого исследователя, организатора студенческих естественнонаучных кружков, действительного члена (библиотекаря) Русского археологического и (с января 1916 г.) Русского географического общества[47]. Сын чиновника судебного ведомства Бессарабской губернии, Н. Н. Лебедев окончил 2‑ю Санкт-Петербургскую гимназию, был в течение нескольких лет студентом Военно-медицинской академии, а в 1907 г. поступил в университет – на естественное отделение физико-математического факультета. В 1910 г. он принял участие в студенческих волнениях, был арестован и заключен в «Кресты», а затем, по распоряжению министра народного образования Л. А. Кассо, сослан на три года в Олонецкую губернию. Получив в следующем году разрешение на выезд за границу, Лебедев оказался в Германии, где намеревался поступить в Берлинский университет[48]. Весной 1913 г. вернулся в Россию.

Молодой ученый, знающий несколько иностранных языков, Лебедев вел разнообразные исследования, участвовал в научных экспедициях (Байкал, Каспийское море, юг России), часто выступал с докладами о результатах своей работы. Побывав в 1908 г. в Финляндии, он знакомил петербургских студентов «с той удивительно интересной работой, какая ведется в Финляндии в деле познания родного края»[49], рассказывал о Гельсингфорсском университете и жизни финляндского студенчества. Работая в студенческом Географическом научном кружке, председателем которого он одно время являлся, Лебедев сумел объединить вокруг себя молодых людей, увлеченных «родиноведением». В своей некрологической статье Д. А. Золотарев вспоминает о тех, кто составлял костяк этой группы (А. С. Гинтовт, М. К. Азадовский и др.), и заключает:

Война застала Лебедева отбывающим воинскую повинность. В другой некрологической статье Золотарев сообщает, что по окончании школы прапорщиков Лебедев «читал для нижних чинов основы химии, метеорологию, теорию и практику фотографии. Работал по борьбе с газами, от которых и погиб»[51].

На смерть Лебедева М. К. также отозвался статьей, посвященной покойному, – первой в длинном ряду некрологов, которые ему придется писать в дальнейшей жизни. «…Мы все, – сказано в этой статье, – кому дарила судьба часы совместной работы с тобой, будем свято и бережно хранить в душе светлое воспоминание о твоем чистом и благородном облике». М. К. упомянул также об участии своего старшего друга в студенческом движении:

Третий отклик на преждевременную кончину Лебедева принадлежал С. И. Руденко[53], связанному с покойным совместной работой в Антропологическом обществе.

Трудясь в Отделении этнографии, М. К. продолжал в 1914–1915 гг. сбор материалов для Этнографического отдела Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии (Москва), где фольклорно-этнографическими изучениями руководил (до своей смерти в 1913 г.) профессор-фольклорист В. Ф. Миллер. В своем отчете за 1915 г. М. К. указал:

Действительно: в третьем выпуске означенного «Указателя» (М., 1915), в перечне лиц, принимавших участие «в собирании материала», стоит и фамилия Азадовского, который, как нетрудно предположить, подбирал и обрабатывал для «Указателя» в первую очередь названия работ, посвященных Сибири или с нею связанных.

Спустя более чем 10 лет М. К. будет избран действительным членом Общества[55]. А в 1931 г. оно прекратит свое существование, влившись в Московское общество испытателей природы.

Сотрудничество М. К. с Географическим обществом не затухает и в 1920‑е гг. Будучи одним из руководителей Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества, М. К. будет поддерживать постоянную связь с его головным отделением и Сказочной комиссией – в частности, через переписку с С. Ф. Ольденбургом, возглавившим в 1920‑е гг. этнографическую и краеведческую работу в СССР. В 1925 г. Медальная комиссия Русского географического общества награждает его серебряной медалью за серию работ по библиографии Сибири[56]. В сентябре 1927 г., намереваясь посетить Ленинград (на пути из Кисловодска в Иркутск), М. К. советуется с Ольденбургом: «Хотел бы прочесть в заседании Географического общества доклад „Характеристика ленского сказочника Аксаментова“…»[57] Прекратившая свою деятельность в 1917 г., Сказочная комиссия возобновила работу в мае 1924 г. 14 октября 1927 г. на заседании Отделения этнографии М. К. выступит с докладом «Ленский сказитель Ф. Аксаментов»; председательствовал С. Ф. Ольденбург, выразивший приветствие «прибывшему из Иркутска» М. К., а секретарские обязанности исполнял Д. А. Золотарев. В журнале заседания отмечено:

Другой доклад в Сказочной комиссии был сделан 3 января 1928 г. «В 7 час<ов> вечера была Сказочная комис<сия>, – отметила в этот день Е. Г. Ольденбург (жена С. Ф. Ольденбурга), – доклад Азадовского о собирании сказок в Иркут<ской> губ<ернии> и вообще в Сибири»[59]. Связь М. К. со Сказочной комиссией продолжается и в дальнейшем. «Вечером заходил М. К. Азадовский, – записывает Е. Г. Ольденбург 19 апреля 1929 г., – и затем мы все трое пошли на заседание Сказочной комиссии, где было очень интересно, оживленно. <…> Был интересный доклад о сказителях»[60].

В конце 1929 г. М. К. становится действительным членом Географического общества[61] (по рекомендации Д. К. Зеленина и Д. А. Золотарева[62]). 20 ноября 1930 г. он выступает в актовом зале Общества на заседании, посвященном памяти Б. М. Соколова (см. главу XXI); в 1933 г. делегируется для участия в работе I Всесоюзного географического съезда (1933) «с правом решающего голоса»[63]. И наконец, в конце января 1947 г. М. К. выступает на заседании II Географического съезда (он же – I Всесоюзный съезд Географического общества СССР) с докладом «Значение Географического общества в истории русской фольклористики»[64].

Участие М. К. в работе Русского географического общества оказалось, таким образом, «пожизненным». Он всегда помнил о Сказочной комиссии 1910‑х гг. и пытался сохранять внутреннюю связь с учеными, в окружении которых начинал свой путь в науке.

В октябре 1954 г. М. К. получил официальное приглашение на общее собрание действительных членов Русского географического общества, где предполагалось, в частности, выбрать и утвердить делегатов на II Всесоюзный съезд Географического общества СССР (так именовалось РГО в 1945–1992 гг.). «Ввиду важности вопросов, – отмечалось в извещении, – явка на собрание обязательна» (67–50; 9).

Съезд состоялся в Москве в феврале 1955 г. – через два с половиной месяца после кончины М. К.

Весной 1915 г. Этнографическое отделение Русского географического общества и Отделение русского языка и словесности Академии наук командируют Азадовского – разумеется, в соответствии с его пожеланиями – в Восточную Сибирь для сбора материалов по этнографии и устному народному творчеству среди местного старожильческого населения, потомков первых покорителей Сибири (казаков, переселенцев, ссыльных)[1].

18 мая 1915 г. М. К. обращается к председателю Сказочной комиссии С. Ф. Ольденбургу со следующим прошением:

Получив 23 мая 1915 г. «Открытый лист» от Сказочной комиссии, подтверждавший, что предъявитель оного «отправляется в Иркутскую губернию для этнографических исследований», и предписывавший местным властям оказывать ему «законное покровительство и возможное содействие» (55–7; 18), М. К. покидает Петроград. Маршрут и обстоятельства предстоящей поездки были изначально ясны: он собирался объехать Верхоленский уезд Иркутской губернии (ныне Верхоленское муниципальное образование – сельское поселение в Качугском районе Иркутской области). Уездным центром этого края был в то время город Верхоленск (с 1925 г. – село), отдаленный от Иркутска на 300 километров. Эти места были хорошо знакомы иркутянину Азадовскому – если не по личным впечатлениям (неизвестно, бывал ли он в тех местах в детские и юношеские годы), то, во всяком случае, по рассказам близких родственников. В Качуге жили в конце XIX в. А. С. и Е. И. Левенсоны; с Качугом был тесно связан и Давид Осипович Азадовский – с упоминания о нем и его жене Ольге Григорьевне начинается список благодарности тем, «кто своим участием и содействием помог сблизиться с населением и разрушить ту стену недоверия и подозрительности, которая всегда окружает приезжего этнографа»[3]. На реке Лене проживала и семья Новожиловых – родственников М. К.

Готовясь к экспедиции на Лену, молодой ученый ставил перед собой, как и в прошлом году, когда он объезжал казачьи селения Амурского края, общую и принципиально важную для него задачу: доказать, что среди русского населения Восточной Сибири сохранились песни, сказки и другие образцы народной словесности. Почти полностью повторив маршрут С. В. Максимова и собрав богатейший материал, М. К. уже в 1914 г. сумел опровергнуть мнение писателя-этнографа о том, что эпическая традиция в Восточной Сибири почти полностью иссякла. Теперь ему предстояло вступить в спор со своим прославленным земляком – историком и общественным деятелем Афанасием Прокофьевичем Щаповым (1831–1876), уроженцем Верхоленского уезда Иркутской губернии.

О жизни и трудах А. П. Щапова имеется на сегодняшний день обширная литература. Ограничимся краткой справкой.

Окончивший Казанскую духовную академию, Щапов уже в 1861 г. получил профессорское звание по кафедре русской истории Казанского университета. Привлеченный к дознанию за антиправительственные призывы, Щапов уехал в Петербург, где, в частности, занимался журналистикой, но в 1863 г. был в административном порядке выслан в Сибирь. Умер и похоронен в Иркутске (могила сохранилась)[4].

Наряду с Н. М. Ядринцевым и Г. Н. Потаниным, Щапов одним из первых обратился к изучению сибирской областной истории и обсуждал вопрос о специфическом положении Сибири в составе Российской империи и особом «сибирском народе». (Это направление русской общественной мысли, сложившееся в первой половине 1860‑х гг., получит название «областничества».) Описывая сибирское население как определенный этнический тип и отмечая его характерные признаки, Щапов выделял, в частности, неспособность сибиряков к «метафизическим умствованиям», их отдаленность от «всякого мистического или религиозного догматизма» и оторванность от устно-поэтической традиции, сохранившейся в европейской части страны. Он писал:

По-видимому, сибирская жизнь XIX в. давала Щапову основания для таких умозаключений. Однако М. К., обладавший, при всем своем «сибирском патриотизме», трезвым и достаточно объективным взглядом на сибиряков, категорически не разделял этого скептицизма и надеялся найти доказательства, опровергающие точку зрения Щапова. Такой была его научная «сверхзадача».

Летом 1915 г. М. К. в течение двух месяцев объезжает селения и деревни Верхнеленского (Верхоленского) округа, расположенные по верхнему течению Лены и ее притоков, записывает сказки, свадебные песни и причитания, сохранившиеся среди русского населения. Позднее, публикуя часть собранного им фольклорного материала, ученый сообщал:

О результатах своей поездки М. К. рассказал в отчете, опубликованном через несколько месяцев:

Поездка сопровождалась неожиданными открытиями и разного рода курьезами. В одном из селений, жители которого помнили и чтили своих предков, донских казаков, М. К. посетил дом крестьянина Василия Васильевича Белоусова, и тот показал ему «бережно сохраняемую реликвию: жалованный кубок казаку Белоусову от царицы Елизаветы». А в деревнях, населенных так называемыми «ясашными» («ясачными»), то есть родившимися от смешанных русско-туземных браков, М. К. был заподозрен… «в тайной правительственной агентуре». Дело в том, что «ясашные» имели в то время ряд привилегий (главная среди них заключалась в освобождении от воинской повинности), и появление незнакомого человека, да еще прибывшего из столицы, было поставлено в связь «с беспрерывно ходившими в населении слухами о лишении воинской льготы»[8].

Ситуация военного времени особенно осложняла работу молодого ученого; ему постоянно приходилось отвечать на многочисленные вопросы селян, не имеющие отношения к его основной задаче. М. К. вспоминал:

Таковы отдельные факты и эпизоды, неполно отражающие ту огромную работу, что была проделана М. К. в верховьях Лены всего за два месяца. Тем не менее мы можем уверенно выделить наиболее яркое достижение ученого, коим он впоследствии – и по праву – будет гордиться: открытие сибирской сказочницы Н. О. Винокуровой, с которой его «свела счастливая случайность»[10].

Публикуя впоследствии сказки Винокуровой и рассказывая о своей встрече с ней, М. К. неизменно стремился (то отдельными штрихами, то более подробно) воссоздать ее портрет: внешний облик, личность, творческую манеру.

Приведем наиболее яркий фрагмент:

Спустя еще несколько лет, готовя к печати тексты другого ленского сказочника – Федора Ивановича Аксаментова, крестьянина села Анга, М. К. сообщит о нем (по памяти) несколько биографических фактов и создаст его живописный портрет:

Разъезжая по деревням в верховьях Лены и общаясь с местными жителями, молодой ученый не терял из виду свои «столичные» обязательства, в частности Приложения к «Живой старине». По этому поводу он поддерживал переписку с Э. К. Пекарским и В. М. Ионовым. Первый выпуск Приложений появился в те самые дни, когда М. К. покидал Петроград, а корректура второго номера настигла его, по-видимому, в дороге. 19 июня в письме из Качуга он жаловался Э. К. Пекарскому:

Та же озабоченность видна и в следующем его письме к Пекарскому также из Качуга от 10 июля 1915 г.:

Обработка и публикация фольклорного материала, собранного на Лене, растянется на долгие годы. До 1918 г. ученому удастся напечатать всего лишь несколько мелких работ. А в 1918 г. – после его отъезда в Томск – значительная часть материалов окажется в том самом банковском сейфе, содержимое которого бесследно исчезнет в хаосе революционных лет. Из указанных им в «Отчете о научных занятиях» за 1915 г. двух «почти законченных» работ («Описание старинного свадебного обряда на р. Лене» и «Ленские причитания») напечатать удастся лишь вторую работу… семь лет спустя. Эта работа, изданная в 1922 г. в Чите, также содержит упоминание о «Старинном свадебном обряде»[16], однако местонахождение рукописи в настоящее время неизвестно[17]. Богатейший фольклорный материал, собранный на берегах Лены и ее притоков, ученому пришлось обнародовать – в силу обстоятельств – постепенно и по частям. Подробная и принципиально важная работа по сибирскому фольклору, о которой мечтал М. К. в середине 1910‑х гг., осталась неосуществленной.

Об утратах, постигших ученого в связи с пропажей его бумаг, оставленных в сейфе петроградского банка, говорится в предисловии к «Сказкам Верхнеленского края»:

Остается лишь строить предположения, как выглядело бы исследование М. К. и как сложилась бы его научная судьба, если бы он не лишился возможности воспользоваться всеми своими записями: дневниками, сведениями об исполнителях, зарисовками, фотографиями и др.[19]

Но даже и в столь обедненном виде результаты Ленской экспедиции М. К. занимают видное место в истории отечественной фольклористики. Ученый сумел окончательно переломить бытовавшее в научной среде представление о Сибири и обосновать свой основной тезис: песенная и сказочная традиция в Сибири – живы. Таким образом, был опровергнут взгляд Щапова на русских обитателей края, якобы утративших свои песенно-поэтические традиции. М. К. заявит об этом в своей первой университетской лекции «Эпическая традиция в Сибири», прочитанной в Томском университете в октябре 1918 г., и позднее в докладе «Об этнографическом изучении русского населения в Сибири», произнесенном в Томске на общем собрании делегатов Съезда по организации Института исследования Сибири (см. главу XII). В газетном пересказе его доклада отмечалось:

М. К. удалось открыть новые пласты духовной жизни сибиряков и изменить представление о Сибири, бытовавшее в русском обществе, – открытие, которому сам ученый придавал первостепенное значение. «Пренебрежительное отношение к этой стороне жизни сибиряка, внесенное в литературу Щаповым и прочно было укоренившееся, начинает уже изживать себя, уступая место серьезному и вдумчивому интересу к русско-сибирскому фольклору», – писал М. К. в 1922 г., приступая к публикации материалов Ленской экспедиции[21].

Во-вторых, он открыл и ввел в разряд выдающихся русских сказителей Винокурову и Аксаментова. Собранный материал позволил ученому говорить о совершенно особой сказочной школе, сложившейся в Восточной Сибири. «Очевидно, здесь мы уже имеем дело с известной традицией, манерой, с особой школой»[22], – подчеркивал М. К. Именно в этом видела значение Ленской экспедиции и иркутская фольклористка Е. И. Шастина[23], изучавшая много лет спустя те сибирские регионы, где в 1915 г. побывал М. К.:

«Можно без преувеличения сказать, что Азадовский открыл Сибирь для фольклористики», – подытоживал позднее В. С. Бахтин[25].

Что касается Щапова, то прибывший в верховья Лены с тем, чтобы опровергнуть ряд принципиальных положений сибирского историка, М. К. попытался, оказавшись в Качугской волости, собрать о нем, насколько это было возможно, биографический материал, запечатлеть памятные места, расспросить односельчан и записать их воспоминания, разыскать его письма к родным и т. п. «…Ленская поездка 1915 г. связывалась с именем Щапова», – обмолвится он впоследствии[26]. Естественно, что основное внимание М. К. уделил селению Анга, родине Щапова. Его усилия оказались не бесплодными. Рассказы ближайших земляков Щапова, причудливо путавших достоверные факты с вымыслом, позволили ученому взглянуть на собранный им материал не столько биографически, сколько этнографически – проследить, как возникают и распространяются устные предания. Свои наблюдения он обобщит позднее в работе «Легенда о Щапове»[27]. А вернувшись из экспедиции в Петроград, он начинает готовить несколько мелких публикаций, связанных со Щаповым. Одна из них – письмо митрополита Иннокентия[28] к своему племяннику от 22 марта 1858 г., содержащее любопытный отзыв о Щапове[29] (М. К. познакомил с этим письмом протоиерей ангинской церкви, дальний родственник митрополита).

Интересуясь всем, что связано со Щаповым и его семьей, и желая, вероятно, удостоверить год рождения Афанасия Прокопьевича, ученый обратился в Анге к местным церковным книгам, содержащим записи за ряд лет. Можно себе представить его удивление, когда он обнаружил, что принятая дата рождения Щапова (1830) не подтверждается: знаменитый историк родился на самом деле годом позже (1831)[30]. К сожалению, сделать это скромное открытие достоянием общественности М. К. удалось лишь 15 лет спустя – в год, когда отмечалось столетие со дня рождения Щапова[31].

Кроме того, находясь в Анге, М. К. обратил внимание на бедственное состояние бесплатной народной библиотеки (т. е. местной избы-читальни), открытой в 1904 г., но с тех пор пришедшей в упадок. Желая предотвратить ее полную гибель, М. К. поместил в иркутской газете «Сибирь» (ее редактором становится в 1916 г. Исаак Гольдберг) небольшую заметку, в которой указывал на значение бесплатной библиотеки («одной из немногих „культурных станций“ сибирской деревни») для всего округа и предлагал «возбудить ходатайство о разрешении именоваться ей, как было предложено ранее, „Народной читальней имени А. П. Щапова“»[32]. К сожалению, эти предложения и пожелания М. К. так и остались на бумаге.

Нельзя не упомянуть еще один яркий итог поездки Азадовского в Верхоленск – его личное знакомство с местным краеведом и собирателем старины Петром Касперовичем Русаковым (1859–1917). Сосланный по процессу народовольцев на вечное поселение в Верхоленский уезд, Русаков собрал ценнейшие исторические материалы и архивные документы, причем многие из них ему удалось спасти от физического уничтожения. М. К. стало об этом известно, видимо, из статьи одного из иркутских архивистов, М. П. Овчинникова[33], сообщившего следующее:

Добравшись до Верхоленска, М. К. ознакомился с собранием Русакова и осенью в Петрограде написал статью, в которой рассказал о содержании этого «ценного хранилища, собранного любящей рукой в течение долгих лет неустанного труда»[35]. Получив оттиск статьи, Русаков взволнованно благодарил автора:

В марте 1917 г. – после Февральской революции – П. К. Русаков был избран комиссаром Верхоленска. Но уже в начале мая его не стало. Узнав об этом, М. К. посвятил памяти Русакова некролог, проникнутый острой горечью утраты и неподдельной тревогой за судьбу уникального собрания:

Как увековечить память верхоленского собирателя? М. К. был убежден, что все собранное этим «незаметным, тихим и благородным тружеником» должно быть приведено в порядок и сохранено в виде особого Русаковского музея в Верхоленске, тем более что и сам коллекционер «высказывался именно таким образом» и завещал свое собрание городу. «И да будет собрание П<етра> К<асперовича> первым в ряду таких же будущих маленьких культурных ячеек, одним из первых светлых лучей среди захолустной провинциальной обывательщины», – восклицал М. К.[38]

Упованиям ученого не суждено было сбыться. Тот нравственный долг, который, по словам М. К., Сибирь обязана была уплатить одному из своих «подневольных сынов», остался неисполненным. «Ничего не сохранилось уже к 1925 г.»[39]

Другой собиратель, о котором рассказал М. К., вернувшись из Ленской экспедиции, – крестьянин села Бутаково Качугской волости Верхнеленского уезда Иван Филиппович Черепанов. Это был «безвестный самоучка», который в течение ряда лет собирал старинные книги и рукописи, а также вел разного рода записи (хозяйственные сведения, народные приметы, климатические наблюдения). К тому времени, как М. К. побывал на Лене, Черепанова уже не было в живых, но один из земляков познакомил молодого этнографа с его бумагами. М. К. выбрал среди них «аккуратнейшие и подробнейшие» записи цен на хлеб в Верхоленском уезде (по селам Анга, Кучуг, Бутаково) с 1888 по 1908 г. и опубликовал их, желая тем самым «отметить достойным образом почтенную деятельность покойного Ивана Филипповича»[40].

Поездка в Верхнеленский край была второй экспедицией М. К. Планировалась и третья – на Ангару. М. К. собирался объехать те самые места, где побывал в свое время историк и этнограф П. А. Ровинский (1831–1916). Записав всего лишь несколько песен, Ровинский констатировал в Восточной Сибири «бедность устно-поэтической традиции»[41]. Однако задуманная экспедиция не состоялась. «Третью поездку: на р. Ангару – по следам Ровинского – осуществить уже не удалось», – с горечью напишет позднее М. К.[42]

Во время своих экспедиций 1914–1915 гг. М. К. посчастливилось совершить «открытие», далекое от фольклористических целей его поездок. В одном из сибирских городков или селений он приобрел альбом XIX в. с рисунками и стихами неизвестного автора.

Осенью 1915 г. он занялся атрибуцией и анализом. Неизвестным автором оказался П. А. Федотов.

Первое публичное сообщение о своей находке М. К. сделал 19 ноября 1915 г. в Русском библиологическом обществе, действительным членом которого он был избран еще весной[1]. Этому, безусловно, содействовали и президент Общества (А. А. Шахматов), и вице-президент (Э. А. Вольтер)[2]. Почетными членами Общества значились С. А. Венгеров, В. И. Саитов, А. Ф. Кони, С. Ф. Ольденбург… В тот период Общество переживало расцвет: число собраний и докладов в 1915 г. достигло максимального числа – 54[3]. К началу 1917 г. Русское библиологическое общество насчитывало более 200 действительных членов (не считая почетных членов и членов-сотрудников).

Заседание состоялось в университете (в одной из аудиторий Восточного факультета); председательствовал Э. А. Вольтер. Сообщение М. К., озаглавленное «Новый альбом рисунков и стихов Павл<а> Андр<еевича> Федотова», не прошло незамеченным, тем более что 1915 г. был юбилейным для Федотова (сто лет со дня рождения) и имя художника постоянно мелькало на страницах русских газет и журналов[4]. Не удивительно, что информация о сенсационной находке быстро распространилась в русской печати. Через две недели влиятельная сибирская газета сообщала:

Сообщение о заседании в Библиологическом обществе, в ходе которого «г. Азадовский демонстрировал ряд рисунков художника Федотова, случайно найденных в Сибири», появилось и в столичном ежемесячнике «Известия Вольфа». «Демонстрация сопровождалась, – сказано далее, – интересным докладом о Федотове»[7].

Ободренный первыми откликами, М. К. стал готовить найденный им дневник к публикации. На это ушло несколько месяцев, и уже к весне 1916 г. все было готово. Своей работе М. К. дал название «Дневник художника» (явная перекличка с циклом статей и эссе Александра Бенуа, печатавшихся в 1907–1908 гг. в «Московском еженедельнике»). Очерк, переданный автором в «историко-литературный и библиографический» журнал «Русский библиофил», был опубликован в апреле 1916 г. вместе с составленными автором «Материалами для библиографии П. А. Федотова»[8] и открывался упоминанием о выступлении в заседании Русского библиологического общества 15 ноября 1915 г. (Общество тесно взаимодействовало с «Русским библиофилом»).

Редактором «Русского библиофила» был в 1916 г. (после смерти антиквара и мецената Н. В. Соловьева, его основателя и редактора-издателя) историк искусства и библиофил В. А. Верещагин[9], и можно не сомневаться, что он охотно поддержал публикацию «Дневника», который был издан также отдельной книгой (с ошибкой в фамилии автора: Марк Азаровский[10]); тираж издания, как было отмечено на оборотной стороне авантитула, составлял 250 экземпляров, «из которых 175 выпущены в продажу» (есть основания полагать, что в действительности их было больше)[11]. Книга вышла в июне (цензурное разрешение от 27 мая 1916 г.). Один из первых экземпляров М. К. отправил Арсеньеву с надписью: «Дорогому другу, милому Владимиру Клавдиевичу как знак искренней любви. Автор»[12]. Другой экземпляр он послал А. Н. Бенуа. В сопроводительном письме от 24 сентября 1916 г., подчеркивая роль Бенуа, высоко оценившего творчество Федотова в своей «Истории русской живописи в XIX веке», М. К. писал: «Перелистывая страницы моей небольшой работки, Вы несомненно залюбуетесь прекрасными рисунками художника, которого Вы так любите и оценить которого Вы сумели так тонко и изящно»[13].

Книга вызвала резонанс; в русской печати стали один за другим появляться отклики на «Дневник», и почти в каждом из них подчеркивались эрудиция и серьезность автора, его добросовестное и любовное отношение к предмету своего исследования. Первым, кто обратил внимание на «Дневник художника», был… В. В. Розанов, писавший в присущей ему манере:

Где и при каких обстоятельствах альбом Федотова попал в руки М. К.? В своей работе он сообщил, что ему удалось «совершенно неожиданно» обнаружить его «прошедшей зимой в руках случайного продавца в отдаленном городке Восточной Сибири»[15]. Слова «прошедшей зимой» позволяют предположить, что альбом был найден им в первые месяцы 1914 г., то есть во время Амурской экспедиции, поскольку зиму 1914–1915 г. М. К. безвыездно провел в Петербурге. Что касается «отдаленного городка», то это наверняка был не Иркутск и не Хабаровск – М. К. не мог отозваться подобным образом о родных для себя местах.

Ясного ответа на этот вопрос до сих пор не имеется, и создается впечатление, что М. К. намеренно затушевывал это обстоятельство. «Он ни разу не написал, где был найден альбом, зашифровав это место как маленький городок в Восточной Сибири», – указывала Л. В., полагавшая (возможно, ошибочно), что речь идет о Верхоленске[16]. Не называет точного места и ни один из рецензентов «Дневника художника»; большинство из них повторяют авторские слова об «отдаленном городке Восточной Сибири».

Любопытные и неожиданные детали, касающиеся находки М. К., содержала статья И. В. Евдокимова (в будущем известного беллетриста и искусствоведа), посвященная журналу «Русский библиофил». Называя новонайденный альбом «драгоценной реликвией из отдаленной провинции» и отмечая, что появление неизвестных рисунков Федотова привлекло «всеобщее внимание», Евдокимов сообщает, что альбом был обнаружен «в городке Красноярске» и куплен за 25 рублей[17]. Осведомленность автора относительно цены альбома и «городка Красноярска» побуждает нас заподозрить в его словах «долю истины»: Иван Евдокимов был учеником Шляпкина по Петербургскому университету, участником Пушкинского семинария С. А. Венгерова, и есть основания полагать, что он был знаком и общался с М. К., сообщившим ему подробности своего открытия.

Среди откликов на «Дневник художника», появившихся в Сибири, обращает на себя внимание заметка в «Приамурской жизни» за подписью «N.»; ее автором был И. Л. Миллер, редактор-издатель этой хабаровской газеты. «…Специальное роскошное издание, – писал Миллер, – <…> в котором, наряду с сообщением об этом альбоме, воспроизведены в многочисленных репродукциях по английскому способу рисунки из этого альбома, которые представляют большой интерес <…> изящная печать и роскошная бумага делают издание не только ценным, но и высокохудожественным и весьма изящным»[18].

Другой сибирский отклик принадлежал Исааку Гольдбергу. В иркутской газете «Сибирь», которую он в то время редактировал, писатель поместил (под своим обычным псевдонимом Ir., т. е. Irridens (лат. насмешливый)) рецензию на работу М. К., особо подчеркнув его заслугу в атрибуции альбома:

Не замедлили откликнуться на публикацию «Русского библиофила» и авторитетные московские искусствоведы – Н. И. Романов и П. Д. Эттингер. Отзыв первого особенно важен; Романов изучал творчество Федотова и не раз писал об этом художнике[20]. Работа М. Азадовского, подчеркнул Романов в своей рецензии, посвященной четвертой книжке «Русского библиофила» за 1916 г., «не может остаться незамеченной в кругу читателей, неравнодушных к русскому искусству». И пояснял:

Столь же высоко, хотя и более лаконично, оценил публикацию в «Русском библиофиле» и П. Д. Эттингер («настоящее обогащение художественного наследия нашего мастера» и т. д.[22]).

Заслуживает упоминания также заметка искусствоведа и критика А. А. Ростиславова (1860–1920), возглавлявшего тогда художественный отдел в столичной газете «Речь». Подлинность и датировка альбома, подчеркивалось в его запоздавшей на несколько месяцев оценке «Дневника», устанавливаются «с несомненной убедительностью». Впрочем, Ростиславов не готов был согласиться с М. К. в определении «качеств и преимуществ отдельных рисунков»[23].

Новый 1917 г. М. К. встретил в Москве, где с 26 декабря по 4 января проходил Первый Всероссийский съезд словесников (учителей средней школы, преподавателей русского языка и литературы).

Петербург был представлен на съезде рядом известных научных имен: С. А. Венгеров, Н. С. Державин, Л. К. Ильинский, Н. А. Котляревский, А. М. Пешковский, П. Н. Сакулин… Участвовали также О. Э. Озаровская, Б. М. Эйхенбаум и коллега М. К. по Лесному училищу В. А. Трофимов. Несколько питомцев Петроградского университета отправили в те дни поздравительную новогоднюю телеграмму «дорогому учителю» И. А. Шляпкину; среди лиц, ее подписавших, были (наряду с М. К.) А. С. Гинтовт-Дзевалтовский и П. А. Горчинский[1].

На съезде обсуждались насущные вопросы: реформа правописания в России, действующие министерские программы, научные и школьно-практические аспекты преподавания. Работа, помимо пленарных заседаний, распределилась по четырем секциям. М. К. принимал участие во второй (языковой) и третьей (литературной) секциях, но выступал ли он с докладом, не вполне ясно[2].

Съезд завершился предложением о созыве через три года второго съезда словесников (естественно, не состоявшегося)[3].

В те дни М. К. завязывает ряд знакомств с коллегами-москвичами, в том числе с Н. Л. Бродским (1884–1951), начинающим в ту пору историком литературы (впоследствии – профессором Московского университета). Бродский был одним из организаторов съезда и секретарем его литературной секции. В день закрытия съезда М. К. подарил ему «Дневник художника» с надписью: «Глубокоуважаемому Николаю Леонтьевичу Бродскому в память дней первого съезда словесников. Автор. Москва, 4 янв<аря> 1917 г.»[4]. С этого момента начинаются их дружеские отношения, продолжавшиеся вплоть до смерти Бродского. Даря М. К. в сентябре 1930 г. книгу «Литературные салоны и кружки. Первая половина XIX века» (М.; Л., 1930), Н. Л. Бродский надписал ее: «С неизменной симпатией»[5].

Памяти Бродского М. К. посвятит свою последнюю историко-литературную работу – статью о «Певцах» Тургенева (1954).

Тогда же состоялось знакомство М. К. с Иваном Никаноровичем Розановым (1874–1959), известным впоследствии историком русской литературы и собирателем-библиофилом, и, видимо, с его старшим братом (впоследствии академиком) литературоведом Матвеем Никаноровичем (1858–1936)[6]. Приятельские отношения М. К. с И. Н. Розановым продлятся до начала 1950‑х гг. В письме к Азадовскому от 18 декабря 1948 г. И. Н. Розанов вспоминает их «первую встречу на съезде преподавателей». «Это было, – уточняет Розанов, – 33 года тому назад[7]. Почетный стаж» (69–28; 44–44 об.). А в последнем сохранившемся письме, обращенном к М. К., Иван Никанорович признается: «Из всех знакомых мне ленинградцев Вы – самый близкий и дорогой мне человек» (69–28; 2 об.; письмо не датировано, судя по содержанию – 24 августа 1951 г.).

В съезде словесников принимали также участие братья Борис и Юрий Соколовы, крупнейшие русские фольклористы первой половины ХХ в., впервые заявившие о себе книгой «Сказки и песни Белозерского края» (М., 1915)[8]. Вернувшись в Петроград, М. К. ходатайствует перед Отделением этнографии Русского географического общества об отправке Б. М. Соколову полного комплекта «Живой старины»[9], на что Борис Матвеевич откликается 1 февраля 1917 г. благодарственным письмом и, в частности, пишет:

Все первые месяцы 1917 г. М. К., находясь в Петрограде, продолжал заниматься преподаванием и научной работой. 13 января и 21 февраля он присутствует на заседаниях Отделения этнографии Русского географического общества и редакционной комиссии. Нарастание революционной ситуации в Петрограде и ее апогей – 25 февраля 1917 г. – он наблюдал и сопереживал в непосредственной близости к месту событий. При этом он был, по всей вероятности, не только наблюдателем, но и восторженным участником шествий и манифестаций на улицах и площадях столицы. Революция, всколыхнувшая всю Россию, не могла оставить равнодушным тех, кто, подобно М. К., с юности испытывал ненависть к русскому царизму. «Февральскую революцию встретил с энтузиазмом…» – свидетельствует М. К. в «Жизнеописании» 1938 г.[11]

24 марта 1917 г. в Отделении этнографии Русского географического общества (из названия которого исчезает слово «Императорское») состоялся доклад этнографа и антрополога Н. М. Могилянского[12] «Областной или местный музей как тип культурного учреждения». Доклад вызвал оживленную дискуссию; в ней принял участие и М. К. Сохранился конспект его выступления (собственноручная карандашная запись):

«Вопросы культурного строительства» (музеи, библиотеки, краеведческие объединения, разного рода «общества» и т. д.) надолго останутся в поле пристального внимания М. К., и в дальнейшем мы не раз увидим его организатором и участником музейных и просветительских начинаний.

Решение об отъезде, окончательно созревшее весной 1918 г., было, разумеется, вынужденным. К этому шагу М. К. неумолимо подталкивала кризисная ситуация: разруха, хаос и ощущение близкого краха. В марте 1918 г. IV Всероссийский съезд Советов принял постановление о ратификации Брестского договора и переносе (вре́менном!) столицы из Петрограда в Москву. Положение в городе ухудшалось: все более ощущалась нехватка продовольствия, множились бытовые трудности. И другая причина, едва ли не основная для М. К., – невозможность нормальной научной работы. Учреждения и организации, с которыми он был тесно связан в предыдущие годы, приостанавливали свою деятельность или просто разваливались, – университет, Русское географическое общество, Общество изучения Сибири.

Для ученого, желавшего работать на пользу Сибири, Томск казался в таких условиях наилучшим решением. Этот западносибирский город издавна славился своим университетом, основанным в 1878 г. и долгое время единственным в Сибири. Правда, гуманитарное обучение в Томске отсутствовало – историко-филологический факультет был открыт летом 1917 г. (согласно постановлению Временного правительства от 1 (14) июля 1917 г.) и начал свою работу лишь поздней осенью. Факультет состоял из четырех отделений – классического, славяно-русского (словесного), романо-германского и исторического. Деканом факультета был назначен приказом министра народного просвещения А. Д. Григорьев (1874–1940; Прага), профессор Варшавского (с 1915 г. – в Ростове) университета, историк литературы, диалектолог, один из собирателей русского фольклора в начале ХХ в.

Вспоминая о Томске тех лет, В. Д. Вегман[1] писал:

К этому следует добавить, что в Томске жил Г. Н. Потанин, вокруг которого еще до 1917 г. сложилась группа сибирских «областников», именуемая «Потанинский кружок». Здесь же издавалась самая крупная в Сибири газета «Сибирская жизнь», которую редактировал «областник» А. В. Адрианов (1854–1920; расстрелян), один из ближайших сподвижников Потанина.

Политическая ситуация в Западной Сибири была в первые месяцы 1918 г. не менее напряженной, чем в обеих столицах. В Сибири усиливалось противостояние Советам, и Томск был одним из центров этой ожесточенной борьбы. Власть в городе находилась формально в руках Совета рабочих и солдатских депутатов; ему активно противостояли другие партии и общественные группы. В январе-феврале 1918 г. в Томске была создана полулегальная Сибирская областная дума, в которой преобладали эсеры и социал-демократы; одним из членов Сибоблдумы был Г. Н. Потанин. Одновременно (с декабря 1917 г.) на территории Сибири и Дальнего Востока действовало Временное сибирское правительство; некоторых из министров М. К. знал лично или заочно – например, Г. Б. Патушинского, И. И. Серебренникова, М. Б. Шатилова[3].

Членом Сибоблдумы был и ботаник В. В. Сапожников (1861–1924), ректор Томского университета, действительный член Русского географического общества (в 1917 г. при его содействии было открыто Томское отделение), а также Общества изучения Сибири. Позднее – министр народного просвещения в правительстве Колчака. М. М. Богданова (в прошлом студентка Томского университета) упоминала о том, что М. К. «хорошо знал» Сапожникова[4]. На эту же мысль наводит и некролог, опубликованный в «Сибирской живой старине»[5].

Дополнительным стимулом для решения М. К. могло послужить и то обстоятельство, что весной 1918 г. в Томске находилась его сестра Лидия. А на медицинском факультете Томского университета учились в те годы его кузены – Иосиф Левенсон и Марк Тейман.

Преподавательский коллектив новосозданного факультета формируется в конце 1917 – начале 1918 г. В «сибирские Афины» потянулись молодые ученые, в основном выпускники Петроградского университета, сверстники и, возможно, знакомые М. К. Одним из них был филолог-классик Э. В. Диль (Дилль) (1890–1952; Йена), получивший в 1916 г. должность приват-доцента на кафедре классической филологии Петроградского университета; в Томск же он прибыл в качестве экстраординарного профессора, чтобы возглавить одноименную кафедру[6]. Другим – А. А. Гвоздев (1887–1939), выпускник Петроградского университета (1913), филолог-западник (впоследствии известный театровед). Сдав в 1916 г. магистрантские экзамены, Гвоздев начал свою преподавательскую деятельность как приват-доцент романо-германского отделения в Петроградском университете, но уже на следующий год принял предложение занять должность профессора в Томском университете, где возглавил кафедру западноевропейской литературы и был, кроме того, секретарем факультета.

В Томск прибыл также историк П. Г. Любомиров (1885–1935), до этого преподававший в Петрограде и успешно защитивший в конце 1917 г. магистерскую диссертацию; ему были предложены должность профессора историко-филологического факультета и кафедра русской истории. Следует упомянуть, кроме того, С. И. Протасову (1878–1946), историка античности, назначенную (после сдачи ею в Петрограде магистерского экзамена) профессором и главой кафедры всеобщей истории, и С. И. Гессена (1887–1950; Лодзь), философа и педагога, сына И. В. Гессена (одного из ведущих деятелей кадетской партии). Впоследствии С. И. Гессен вспоминал:

Важнейшим для нового факультета был вопрос о преподавателе русской словесности. Первым и основным кандидатом на эту должность оказался Б. М. Эйхенбаум. В. М. Жирмунский, преподававший в то время в Саратовском университете, сообщал ему 2 февраля 1918 г.: «Я получил письмо из Томска от С. И. Гессена, что по весне они открывают кафедру новой русской литературы и что они, и Гвоздев тоже (?!), очень хотели бы пригласить тебя. Я написал Гессену твой адрес и горячо поддерживаю эту мысль»[8].

Месяц спустя Эйхенбаум отвечает ему: «В Томск мне не хотелось бы. Очень уж далеко! Да и компания мне не по душе». И в приписке к этому письму, сделанной спустя десять дней: «…Гревс[9] тоже сказал мне вчера, что меня собираются звать в Томск. Что-то будет?»[10]

Однако в последующие дни Эйхенбаум изменил свою позицию и, видимо, дал согласие. «Очень рад за тебя, что ты устроился, но жалею, что тебя получил Томск, а не Саратов», – пишет ему Жирмунский 5 (18) марта[11].

В конце апреля Эйхенбаум был утвержден профессором Томского университета, однако отправиться в Томск не смог: в конце мая, после выступления чехословацкого корпуса, Сибирь оказалась отрезанной от европейской части России. «…Все надеялся получить что-нибудь из Томска и выяснить свою судьбу, – сообщал Эйхенбаум Жирмунскому 5 августа. – Теперь на это надежды никакой и, вероятно, надолго. Поступаю так, как будто томская кафедра мне приснилась, – начинаю устраиваться на зиму здесь»[12].

Помимо Эйхенбаума, заочно утвержденного в должности профессора, Томский университет пытался найти и второго «словесника». Им оказался М. К. Мы не знаем, кто именно вел с ним переговоры. Вряд ли это был Эйхенбаум, хотя, с другой стороны, не подлежит сомнению, что оба к тому времени знали друг друга. Рекомендателем или советчиком М. К. был скорее кто-либо из его знакомых по Обществу изучения Сибири[13].

В отличие от Эйхенбаума, М. К. мог претендовать лишь на ассистентскую должность (у него не был сдан магистерский экзамен). Поэтому, обратившись с прошением к ректору Томского университета (видимо, в апреле 1918 г.), он написал следующее:

Это прошение было рассмотрено 14 (27) мая 1918 г. на 23‑м заседании совета историко-филологического факультета. Закрытой баллотировкой (шестью голосами) Азадовский был единогласно избран на должность старшего ассистента с 1 июля 1918 г. Постановление подписали декан, профессор А. Д. Григорьев, и секретарь, профессор А. А. Гвоздев[15].

До мая 1918 г. М. К. оставался в Петрограде: последняя запись его рукой в журнале Общества изучения Сибири относится к 29 апреля (12 мая) 1918 г.[16] В первых числах мая он покидает Петроград (с командировочным удостоверением от Общества). Маршрут его, насколько можно судить по одному из сохранившихся документов, был следующий: Петроград – Вологда – Вятка – Пермь – Екатеринбург – Челябинск – ст. Тайга – Томск[17].

Как скоро М. К. добрался до Томска? В автобиографиях он указывал приблизительно: «…за две-три недели до чехословацкого выступления»[18] («выступление» началось 25 мая по новому стилю, а 31 мая чехословаки вступили в Томск). Если это свидетельство, относящееся к 1938 году, справедливо, то можно утверждать, что М. К. прибыл в Томск около 15 мая – за несколько дней до того, как сообщение между центром и Сибирью стало попросту невозможным. В Сибири начинается ожесточенная борьба за власть, завершившаяся в ноябре 1918 г. провозглашением Колчака Верховным правителем.

Уладив по прибытии первоочередные дела, М. К. продолжил свое путешествие по Сибири, о чем сохранилось яркое свидетельство – письмо томского студента-филолога И. М. Богородицкого, случайного спутника М. К. на пароходе «Организатор», направлявшемся «в сторону Барнаула». Это происходило, по утверждению Богородицкого (письмо относится к 1925 г.), летом 1918 г.[19] В завязавшейся между ними беседе М. К. отзывается, между прочим, о своих томских коллегах. Богородицкий вспоминал:

Поездка на пароходе по Оби состоялась, скорее всего, в первой половине лета. Вероятно, М. К. побывал в Барнауле, где встретился с краеведом Н. С. Гуляевым (1851–1918), сыном известного исследователя Алтая, этнографа С. И. Гуляева (1805–1888)[21], чьи записи южносибирских былин и песен уже тогда интересовали М. К., предполагавшего, по его признанию, «заняться изучением алтайского старожильческого населения»[22]. Его записная книжка, охватывающая 1917–1922 гг., хранит следы его знакомства (возможно, заочного) с Гуляевым-младшим: «Просьба Н. С. Гуляева: передать А. В. Адрианову, чтоб он узнал, куда девать <?> мне клячковскую <так!> „Ист<орию> города Барнаула“, к<ото>рую он должен был передать Тельбергу»[23]. Или: «Некролог В. В. Радлова Ольденбурга прислать Н. С. Гуляеву»[24]. И на той же странице: «Справ<иться> о рукоп<исях> Гуляева, бывших у Вс. Ф. Миллера. Там же – портрет Тупицына»[25].

В середине июля М. К. возвращается в Томск; регистрация в его паспортной книжке фиксирует дату (7/20 июля 1918 г.) и первый томский адрес (Николаевский пер., 16)[26].

В конце августа, едва обосновавшись на новом месте, М. К. записывается в университетскую библиотеку, а осенью вступает в Общество этнографии, истории и археологии при Томском университете, созданное в конце 1917 г. (председатель – А. Д. Григорьев, секретарь – Э. В. Диль)[27]. На заседании 20 октября перед докладом Н. Н. Бакая (бывшего директора Иркутской гимназии) «Архивный вопрос в Сибири» М. К. произносит несколько слов, посвященных памяти В. В. Радлова и И. А. Шляпкина (вслед за ним выступил Э. В. Диль)[28]. Тогда же начинается и лекционно-преподавательская работа. Открыв учебный год вступительной лекцией по истории Сибири, а на другой день – лекцией «Эпическая традиция в Сибири», М. К. ведет порученный ему курс по истории русской словесности и семинарские занятия, посвященные творчеству русских писателей-классиков, прежде всего И. С. Тургеневу. Приближался столетний юбилей писателя, и преподаватель-словесник чувствовал себя обязанным уделить внимание этому писателю, чье творчество его издавна привлекало. 9 ноября, в день столетия со дня рождения Тургенева, на факультете состоялось посвященное ему торжественное заседание. А. А. Гвоздев выступил с речью на тему «Пейзаж в творчестве Тургенева», а М. К. – на тему «Проблема пессимизма в творчестве Тургенева»[29].

Отражением тургеневских занятий М. К. (и в значительной мере свидетельством его собственных настроений той поры) является статья, помещенная в местной эсеровской газете (которую недолгое время редактировали С. Файнберг и М. Фельдман и где сотрудничал И. Г. Гольдберг). М. К. писал:

Думается, что именно тогда, в первый год своего преподавания в университете, постоянно размышляя о Тургеневе и перечитывая его произведения, М. К. в полной мере проникся «духом» этого писателя. Этому немало способствовал и Тургеневский семинар, который он впервые вел в Томске. Обучая других, М. К. многому учился сам. 15 августа 1919 г. он рассказывал Т. Э. Степановой:

Наряду с Тургеневским семинарием М. К. организует Кружок памяти Тургенева[31]. Известны два его собственных доклада, прочитанные на заседаниях кружка: «Поэт Милькеев» и «Тургенев и Жерар де Нерваль»[32].

К поздней осени 1918 г. относится и первая печатная статья М. К. о Тургеневе – отклик на публикацию тургеневской поэмы «Поп» (1844), осуществленную Н. Л. Бродским (М., 1917)[33]. Задуманная как рецензия, эта статья содержит тем не менее собственное видение этого произведения и является в известной мере полемической по отношению к предисловию Бродского.

Другим предметом его занятий остается библиография. Продолжая работу, начатую еще в студенческие и продолженную в 1910‑е гг., М. К. пополняет собранные им ранее материалы и пытается осмыслить сибирскую библиографию как отдельную и самостоятельную отрасль сибиреведения. 24 ноября 1918 г. на одном из заседаний Общества этнографии, истории и археологии он читает доклад «Задачи сибирской библиографии».

В этом (вскоре опубликованном) докладе был остро поставлен вопрос о плачевном состоянии библиографической работы в Сибири, в том числе и в Томском университете («для сибирской библиографии им не сделано ничего»). «В связи с той огромной ролью, – заявлял М. К., – которую играет теперь Сибирь и которую ей еще суждено играть в политической и хозяйственной жизни страны, вопрос о сибирской библиографии приобретает особо острое и насущное значение»[34]. Возлагая надежды на только что открытый университет в Иркутске и Восточный институт во Владивостоке, М. К. особо подчеркивает роль Томска:

Как видно, Азадовский связывал тогда свои надежды на возрождение сибиреведения прежде всего с Томским университетом.

Дальневосточная республика (ДВР), официально провозглашенная 6 апреля 1920 г., представляла собой государственное образование, охватывающее огромную территорию: Приморье, Приамурье и Забайкалье – фактически весь Дальний Восток от Тихого океана до Байкала. Занимая буферное положение между РСФСР и Японией, ДВР тем не менее была самостоятельным и «нейтральным» государством: имела свою конституцию, собственные органы власти, свою армию и валюту. В ее правительстве преобладала так называемая «крестьянская партия», ориентированная на сотрудничество с Москвой. В соответствии с новой экономической политикой в ДВР был восстановлен институт собственности, коммунисты сотрудничали с «буржуазией». В целом же общественно-политическая и культурная жизнь ДВР – особенно в течение 1921‑го и начале 1922 г. – была иной, нежели в Советской России, отличаясь большей свободой и бо́льшим разнообразием.

Столицей ДВР первоначально был Верхнеудинск (ныне Улан-Удэ), а с октября 1920 г. – Чита.

Весной 1921 г. правительство ДВР учреждает в Чите новое высшее учебное заведение – Государственный институт народного образования (ГИНО, ИНО), для работы в который приглашаются профессора Иркутского и Томского университетов. Так, ректором ГИНО был назначен профессор В. И. Огородников (1889–1938; погиб в лагере), историк Сибири, декан историко-филологического факультета Иркутского университета в 1918–1920 гг.

Новосозданный институт в Чите состоял первоначально из двух факультетов – физико-математического и гуманитарного (гумфак)[1], образованного, в свою очередь, из двух отделений – историко-общественного и словесного. Институт существовал главным образом за счет ассигнований правительства ДВР; обучение было платным.

Деканом гуманитарного факультета становится поначалу профессор М. М. Рубинштейн, первый ректор Иркутского университета; но уже в октябре 1921 г. его сменил профессор П. П. Маслов (1867–1946), экономист, историк, один из первых русских марксистов (знакомый В. И. Ленина)[2].

Можно предположить, что еще летом 1919‑го и 1920 г., находясь в Иркутске, М. К. вступает в общение с В. И. Огородниковым и М. М. Рубинштейном. Во всяком случае, приглашение в Читу состоялось, скорее всего, при их посредничестве. Не случайным было и назначение М. К., избранного профессором ГИНО, заведующим кафедрой истории русской литературы.

Торжественное открытие института состоялось 9 октября 1921 г. и сопровождалось речами председателя правительства ДВР Н. М. Матвеева, министра народного просвещения К. С. Шрейбера и др. М. К. на этом торжестве не было: до середины октября 1921 г. он оставался в Иркутске.

В Чите М. К. и Надежде Павловне была предоставлена квартира в помещении Минздрава на Сунгарийской улице (ныне – ул. Костюшко-Григоровича) в доме А. И. Сабурова (55–7; 40). Позднее, когда к ним присоединились Вера Николаевна и Магдалина, местожительство Азадовских изменилось.

Переписываясь в 1950‑е гг. с Е. Д. Петряевым, в то время читинским жителем, М. К. пытался восстановить свои адреса (их было по меньшей мере два). В письме от 23 ноября 1951 г. М. К. уточнял:

Год спустя, 10 ноября 1952 г., М. К., опираясь на сведения, полученные от Е. Д. Петряева, пишет сестре уже более определенно:

Основным предметом, который М. К. предстояло преподавать в ГИНО, была русская литература. В 1921/22 учебном году, приступив к работе, он начинает читать подготовленный им курс методологии истории русской литературы (2 часа в неделю), руководит, как и в Томске, Тургеневским семинарием (2 часа в неделю) и ведет, кроме того, просеминарий по методологии истории литературы (2 часа в неделю).

26 ноября 1921 г. совет ГИНО избирает М. К. помощником ректора; в этой должности он останется вплоть до своего отъезда из Читы весной 1923 г. В качестве проректора он входит в состав правления института, ведавшего его учебной, научной и финансовой жизнью, и возглавляет совет ГИНО, занимавшийся делами института – учебными планами, утверждением штатов, избранием и приглашением преподавателей и профессоров из других городов и т. д.

Среди сослуживцев М. К. следует в первую очередь назвать языковеда В. А. Малаховского (1890–1966); их знакомство состоялось, видимо, на Всероссийском съезде словесников в конце декабря 1916 г. или начале января 1917 г. Уроженец Читы, выпускник Казанского университета, преподававший русский язык и латынь в Пермской мужской гимназии, Малаховский готовился к магистрантским испытаниям в Пермском университете (под руководством Ю. Н. Верховского). В 1919 г. состоял председателем правления Прибайкальского народного университета в Верхнеудинске (столице ДВР в апреле–октябре 1920 г.). В конце 1920 г. был избран «временным» преподавателем Института народного образования, а в 1921‑м – после прочтения двух пробных лекций – утвержден в должности постоянного преподавателя (доцента) по кафедре языковедения; одновременно исполнял обязанности секретаря Совета института. К тому времени Малаховский уже успел напечатать несколько статей (о И. А. Крылове, о Ф. И. Тютчеве, о преподавании русского языка).

Одним из сотрудников кафедры, которую возглавил М. К., был Павел Петрович Дрягин (1890–1922; умер от тифа), окончивший в 1917 г. историко-филологический факультет Казанского университета. В ГИНО он читал курс под названием «История русской критики» и руководил просеминарием по Белинскому. Исполнял также секретарские обязанности в редакции двух читинских газет – «Дело» и «Жизнь». Кроме того, писал и публиковал лирические стихи. В архиве М. К. сохранились рукописи Дрягина: «Вехи. 2‑й сборник стихов. (1916–1921)»; «Тропа. Стихи. Сборник 3‑й. (1921)»; «Проселок. Книга стихов. 1922», а также блокнот со стихами 1916–1917 гг. (77–14, 15, 16, 17 и 18).

Литературная жизнь Читы в тот период переживала расцвет. Весной 1921 г. в столице ДВР находились прибывшие из Харбина поэты Николай Асеев (1889–1963) и Сергей Третьяков (1892–1937; расстрелян)[7], крупные деятели футуристического движения, участники группы «Творчество», возникшей во Владивостоке в 1919 г. при участии Давида Бурлюка, «отца русского футуризма». Одновременно с ними прибыл в Читу инициатор этой группы – журналист, публицист и литературный критик Н. Ф. Насимович (псевд. Чужак; 1889–1937), апологет футуризма, в прошлом – участник революционного движения[8]. В эту группу входили также П. П. Дрягин и читинский поэт П. В. Незнамов (наст. фамилия Лежанкин; 1889–1941).

Неравнодушный к творчеству молодых, М. К. не мог обойти вниманием эту сторону читинской литературной жизни, тем более что, помимо Дрягина, к группе «Творчество» примыкали и двое студентов ГИНО – Владимир Силлов (1901–1930; расстрелян)[9] и его жена Ольга Петровская (1902–1989). Оба еще во Владивостоке, откуда уехали в Харбин[10], входили в группу «Творчество». Осенью 1921 г. Силлов и Петровская становятся студентами гуманитарного факультета ГИНО, то есть учениками Азадовского.

В своих воспоминаниях Ольга Петровская утверждает, что М. К. «имел прямое отношение и к группе „Творчество“, и ко всем литераторам в Чите»[11].

Нам не удалось, к сожалению, выяснить, присутствовал ли М. К. на бурных «митингах» группы «Творчество» в зале читинского Народного собрания в октябре – ноябре 1921 г., где председательствовал Насимович и выступали Асеев, Петровская, Силлов, Третьяков и др., читавшие стихи Маяковского и горячо дискутировавшие, или же на собраниях «Искусстваря» (Дальневосточные мастерские искусствостроения) в ноябре – декабре 1921 г.[12] Несомненно одно: приехав в Читу, М. К. погрузился в живую литературную жизнь этого города и вскоре познакомился с молодыми поэтами-футуристами, прежде всего – с Николаем Асеевым; об этом также упоминает Ольга Петровская:

Приветствуя «обновление» жизни в любых формах, читинские поэты испытывали понятный интерес к деятельности «формальной школы», трактовавшей искусство как совокупность приемов. Связь Общества изучения поэтического языка (ОПОЯЗ) с футуризмом, Маяковским и Хлебниковым (позднее – ЛЕФом) – факт хорошо известный, и дальневосточные футуристы не были исключением. Ольга Петровская подтверждает, что участники группы «Творчество» читали и «штудировали» труды опоязовцев:

Все это естественно сближало молодых поэтов с М. К., тем более что он лично знал некоторых деятелей ОПОЯЗа (во всяком случае, Б. М. Эйхенбаума)[15].

Помимо общения с преподавателями ГИНО и читинскими литераторами М. К. как проректор крупнейшего учебного заведения в Чите встречался и вел деловые отношения с официальными лицами ДВР. Среди них следует в первую очередь назвать Михаила Петровича Малышева (1889–1968), министра (с ноября 1920 по апрель 1921 г.), затем – товарища министра народного просвещения ДВР[16], а также Константина Симоновича Шрейбера, возглавлявшего это ведомство по ноябрь 1922 г. Другой читинский знакомый М. К., бурятский этнограф Баэртон Вампилун (1889–1937?; репрессирован), занимал в 1920–1922 г. пост товарища министра земледелия ДВР. (В декабре 1922 г., в связи с командировкой Вампилуна в Москву и Петроград, М. К. просил его передать письмо Л. Я. Штернбергу[17].) К числу близких знакомых М. К. принадлежал также юрист Матвей Абрамович Ваксберг (1889–1983)[18], в прошлом революционер-меньшевик, возглавлявший попечительный комитет при ГИНО; его фамилия встречается в перечне лиц, которых М. К. регулярно снабжал книгами из своей личной библиотеки.

О знакомстве и встречах М. К. с Я. Д. Янсоном, участником революционных событий в Иркутске и Томске в 1917–1920 гг. и замминистра (затем министра) иностранных дел ДВР в 1921–1922 гг., сведений не имеется.

Свою деятельность в ГИНО М. К. открыл лекцией, посвященной методике изучения литературы. О. Г. Петровская вспоминала:

На вступительной лекции присутствовала также Надежда Павловна.

Спустя много лет М. К. рассказывал:

Торопясь воспользоваться издательскими возможностями, которые открывались ему в ДВР, М. К. публикует в читинском журнале «Вестник просвещения», издававшемся Министерством народного просвещения при правительстве ДВР, свою инаугурационную лекцию в Томском университете, отредактированную и обогащенную подстрочными примечаниями[21]. Для ученого важно было напечатать как можно скорее именно эту работу, содержащую основные положения его несостоявшейся диссертации. Впрочем, фольклорно-этнографические изучения, преобладавшие в научной работе М. К. в 1910‑е гг., отступают в читинский (и уже ранее – в томский) период на задний план – в центре внимания оказывается история литературы. Его семинарий по изучению творчества Тургенева и методологический просеминарий насыщены историко-литературной тематикой. Студенческие доклады, прочитанные устно или представленные в письменном виде, посвящены трудам известных русских литературоведов и критиков в самом широком охвате – от Н. А. Добролюбова до Д. С. Мережковского. В. Силлов, например, готовит выступление на тему «Метод С. А. Венгерова»; О. Петровская – на тему «Критические статьи Вл. Соловьева о лирических поэтах». Студенты пишут рефераты о научных трудах и взглядах М. О. Гершензона, Иванова-Разумника, П. С. Когана, Н. А. Котляревского, Д. Н. Овсянико-Куликовского, А. Н. Пыпина и др.; по каждому из докладов проводятся прения[22].

Одновременно с преподаванием М. К. разворачивает в Чите научно-организационную деятельность. К этому его обязывало положение проректора, в чьи обязанности входило, в частности, привлечение ученых-гуманитариев к сотрудничеству с ГИНО (лекции или публикации в изданиях института). 22 августа 1922 г. он спрашивал Л. Я. Штернберга:

А из другого письма к Эйхенбауму (от 7 сентября 1922 г.) явствует, что М. К., собеседник и старший друг читинских футуристов, пытался наладить сотрудничество ГИНО с деятелями ОПОЯЗа:

Пытаясь «заманить» в ГИНО известных ученых или, по меньшей мере, привлечь их к участию в сборниках института, М. К. использовал и такой бесспорный аргумент, как гонорар в твердой валюте[28]. «Не знаю, удастся ли, – пишет он в цитированном письме к Эйхенбауму, – но я предполагаю сразу же по получении от Вас рукописи послать Вам некоторую крупную сумму в виде аванса и за следующие работы»[29].

А в конце того же письма он просит Эйхенбаума выслать ему в Читу «Записки словесного отделения Института истории искусств»[30].

Почти во всех письмах М. К. той поры к знакомым и даже незнакомым лицам М. К. жалуется на «книжный голод». «Мы же здесь, – пишет он 15 марта 1922 г. из Читы А. С. Ященко (1877–1934; Берлин), издателю журналов „Русская книга“ и „Новая русская книга“, – не только отрезаны от новых книг, но даже и от известий от них»[31]. Далее он просит Ященко содействовать подательнице письма (возможно, харбинской родственнице) в приобретении «новинок». «Меня интересуют, – сказано далее, – по преимуществу: работы по фольклору, по методологии ист<ории> литературы – из монографич<еских> работ: о Флобере, Гофмане»[32].

О том же М. К. просил и своих коллег в Москве и Петрограде. Например, в письме от 6 июня 1922 г. к Н. К. Пиксанову:

C аналогичной просьбой М. К. обращался и к Б. Л. Модзалевскому (письмо от 22 августа 1922 г.): «Было бы очень хорошо, если б Вы все издания Пушкинского Дома отправляли к нам, по адресу нашего кружка. Что можно бесплатно, на правах обмена, – то таким образом, а что за деньги – то за деньги. Мы немедленно же переведем стоимость в валюте»[34].

В апреле 1923 г. М. К. приступает к работе на педагогическом факультете Иркутского государственного университета (ИРГОСУН); весь первый месяц уходит на обустройство. Лишь 27 апреля профессор М. М. Рубинштейн, декан педфака, сообщает в правление университета, что

Педагогический факультет университета возник в сентябре 1921 г. в результате слияния (по распоряжению Наркомпроса) университета и открытого годом ранее Института народного образования (Восточно-Сибирского педагогического института) «для подготовки дошкольных, школьных и внешкольных работников по просвещению». Факультет, которым до мая 1923 г. руководил М. М. Рубинштейн, первый ректор ИРГОСУНа, состоял из отдельных кафедр (около двадцати), в том числе русской истории, всеобщей истории, археологии и этнографии, русской литературы, всеобщей литературы, языковедения, истории искусств и др. Это был, по сути, самостоятельный институт, где работали высокопрофессиональные специалисты, профессора: зоолог, гидробиолог, исследователь Восточной Сибири В. Ч. Дорогостайский; юрист и криминалист Г. Ю. Маннс (1884–1937; расстрелян); геофизик В. Б. Шостакович (1870–1942; умер в блокадном Ленинграде) и др.

Среди друзей и коллег М. К., обосновавшихся к тому времени в Иркутске, следует в первую очередь назвать этнолога и фольклориста Г. С. Виноградова (1886–1945), уроженца Тулуна, выходца из крестьянской семьи. Еще в начале 1910‑х гг., будучи студентом Петербургского университета, Виноградов увлекся этнографией; в 1912–1913 гг. посещал (как ранее М. К.) занятия в Музее антропологии и этнографии, которые вел Л. Я. Штернберг для кружка сибирских студентов. С 1915 г. – член Русского географического общества; публиковался в «Живой старине»[3]; в 1910‑х гг. работал учителем в начальной и средней школах; в 1917–1919 гг. возглавлял Тулунское отделение Общества изучения Сибири; с 1920 г. – член этнографической секции Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества, заведующий русским отделом Музея народоведения в Иркутске; с 1925 г. – профессор ИРГОСУНа. Г. С. Виноградов собирал и изучал детский фольклор (тексты, игры, тайные знаки и т. д.); в настоящее время общепризнан как один из наиболее ярких исследователей «страны детства».

Обстоятельства его первой встречи с М. К. неизвестны, хотя она датируется вполне точно: май 1919 г., когда, переболев тифом, М. К. приехал из Томска в Иркутск[4]. Он ценил Виноградова как ученого чрезвычайно высоко. Отвечая в 1925 г. на вопрос Н. В. Здобнова о возможном авторе журнальной статьи, посвященной народному искусству, М. К. без колебаний ответил: «О народном искусстве в Сибири может написать, по моему мнению, только один человек: Георгий Сем<енович> Виноградов. По приезде я заставлю его это сделать. Это будет великолепная статья»[5].

Завязавшаяся в Иркутске дружба ученых продлится до конца жизни Георгия Семеновича. В течение многих лет, и особенно в 1930‑е гг., М. К. поддерживал Виноградова, старался помочь ему, способствовал его трудоустройству, появлению в печати его научных работ и т. д.

К числу близких друзей следует отнести также А. Н. Турунова. Окончивший в 1919 г. юридический факультет Томского университета, Турунов преподавал в 1920–1923 гг. в ИРГОСУНе, а затем уехал в Москву; работал в Центрархиве и занимался составлением и редактированием библиографических указателей. Изучал творчество художников, связанных с Сибирью (М. И. Песков, В. И. Суриков). В конце 1920‑х – начале 1930‑х гг. принимал деятельное участие в редакционной работе «Сибирской советской энциклопедии».

Знакомство М. К. с А. Н. Туруновым и его женой Т. И. Левинсон восходит к их иркутской юности. Турунову посвящена одна из важнейших «сибирских» работ М. К. – статья «Сибирская беллетристика тридцатых годов»[6]. Посылая Туруновым в 1951 г. «Воспоминания Бестужевых», М. К. сделал на книге такую надпись: «Дорогим друзьям Туруновым в память чуть ли не пятидесятилетней дружбы»[7].

Помимо Виноградова и Турунова М. К. встретил в Иркутске еще несколько человек, с которыми его объединят вскоре и дружеские отношения, и общее дело. Один из них – краевед-библиограф П. К. Казаринов (1885–1937; расстрелян). Иркутянин, учившийся на юридическом факультете Казанского и Петербургского университетов, Казаринов предпочел юриспруденции этнографию, которую преподавал с 1920 г. на педфаке ИРГОСУНа. В 1922 г. он возглавил совет Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества. В 1927 г. переехал в Новосибирск. М. К. знал его, видимо, еще по Иркутску, а затем в Петербурге, – это предположение подкрепляется автографом на экземпляре «Обзора библиографии Сибири», хранящемся в Новосибирской областной научной библиотеке, с надписью: «Товарищу библиографу и старому приятелю Пантелеймону Константиновичу Казаринову от составителя. Иркутск, 3/VII, <1>920»[8].

Нельзя не назвать и уже упоминавшегося историка-архивиста Б. Г. Кубалова, изучавшего движение декабристов и преподававшего в Иркутском университете русскую историю; в 1922 г. он читал спецкурс «Декабристы в Восточной Сибири». Назначенный в 1924 г. заведующим иркутского губернского архива, Кубалов оставил университет, а позднее переехал в Москву, где продолжал заниматься архивным делом.

В 1924 г. в Иркутске появляется Н. Н. Козьмин, вернувшийся в СССР из Харбина. В письме к А. П. Косованову от 5 ноября 1959 г. Б. Г. Кубалов вспоминает:

Свою деятельность на педфаке Иркутского университета М. К. начал со вступительной лекции, посвященной вопросам теории литературы. «Мы – студенты литературного, исторического, философско-педагогического отделений педфака – радушно приветствовали нового преподавателя, – вспоминал историк Ф. А. Кудрявцев. – Ему преподнесли большой букет цветов»[9].

В следующем, 1923/24 учебном году М. К. объявляет два литературоведческих семинария: по методологии истории литературы и по творчеству Тургенева. Еще через год – семинарий по литературной деятельности декабристов. А в 1924/25 и 1926/27 учебном году он будет вести семинарий по творчеству Короленко[10].

Сохраняя верность тургеневской теме, М. К. весной 1924 г. организует на педфаке вечер «Тургенев и музыка»; он состоялся в одну из «музыкальных пятниц» при поддержке Комиссии по оказанию помощи пролетстуденчеству. Вступительное слово («Тургенев в музыке») произнес М. К.[11], привлекший к участию в этом вечере выпускницу школы Полины Виардо, иркутянку Е. О. Репчанскую[12]. Одна из слушательниц (А. А. Богданова[13]) писала М. К. 24 ноября 1924 г.:

В отличие от Иркутского университета, продолжавшего в годы революции и Гражданской войны – несмотря на трудности, вызванные сменой власти, реорганизацию и т. п. – и преподавательскую, и научную работу, деятельность Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества и его учреждений была в 1917–1921 гг. фактически приостановлена: в течение четырех лет не появилось ни одной книги или даже брошюры (последний, 46‑й том отдела, посвященный памяти Д. А. Клеменца, вышел в 1917 г.). Возрождение отдела намечается лишь в начале 1920‑х гг.: в конце 1922 г. появляется тоненький «Этнографический бюллетень», в 1923 г. – второй и третий выпуски. Работа отдела оживляется, и уже в 1923 г. на Всероссийской сельскохозяйственной выставке в Москве Восточно-Сибирский отдел Русского географического общества награждается дипломом первой степени за издательскую деятельность в прошлом и настоящем.

На 1 мая 1924 г. в отделе числилось 182 действительных члена и 16 членов-сотрудников (т. е. начинающих свою работу исследователей). Председателем был П. К. Казаринов, товарищем председателя – А. В. Попов. Повседневная работа отдела направлялась распорядительным комитетом (с 1924 г. – советом), в состав которого после выборов, произведенных на общем собрании 29 апреля 1923 г., вошли М. К., Д. А. Болдырев-Казарин[14], С. Н. Лаптев[15], М. В. Муратов[16], В. И. Подгорбунский[17], А. Н. Турунов и др.[18], а также председатели секций, возникших при Восточно-Сибирском отделе Русского географического общества в начале 1920‑х гг.: этнологической (май 1922), исторической (октябрь 1922) и землеведческой (май 1923). В ноябре 1924 г. к ним присоединится историко-литературная, в январе 1925 г. – бурято-монгольская. К 1928 г. отдел будет состоять из десяти секций, а общее число его членов достигнет 302 человек[19].

М. К. возглавил две секции – этнологическую, а затем историко-литературную, созданную в 1924 г. по его же инициативе. Ближайшим его соратником по этнологической секции становится Г. С. Виноградов. А к работе в историко-литературной секции М. К. привлек друга юности Исаака Гольдберга. В то время они часто встречались. «…Регулярно бываю у Марка Азадовского, где нахожу свежие книги, свежие мысли о литературе и людей, интересующихся ею», – сообщает Гольдберг 2 июня 1925 г. Анне Кроль. И спустя три недели (ей же): «Очень плодотворны и интересны встречи мои с Азадовским, где бывают люди, интересующиеся современным искусством и работающие в этой области»[20].

Секретарем историко-литературной секции был избран Н. М. Хандзинский, перебравшийся из Читы в Иркутск. В этом кругу происходят литературные собрания, обсуждаются вопросы истории и теории областного искусства, произведения местных писателей, изучается «сибирская тема» в литературе и искусстве. В 1925–1927 гг. Гольдберг неоднократно выступает на секционных заседаниях: впервые – с докладом «Краеведческое значение художественной литературы»[21] и вторично – с чтением нового рассказа «Путь, не отмеченный на карте». Не удивительно, что среди первых изданий секции оказался рассказ Гольдберга «Бабья печаль» (1924), получивший в начале 1925 г. премию московского еженедельника «Красная нива»[22]. Предисловие к этому изданию написал М. К., особо подчеркнувший в творчестве Гольдберга «сибирскую стихию и сибирский колорит». Несомненная заслуга автора, сказано в предисловии, заключается в том, что он «один из первых ввел в русскую литературу таежную сибирскую деревню и русского крестьянина-сибиряка»[23]. Автор «Тунгусских рассказов» (1914), отобразивший в своем творчестве жизненный уклад сибирской деревни, Гольдберг был в глазах М. К. талантливым современным прозаиком, способным, наряду с В. Шишковым, Л. Сейфуллиной и др., поднять «сибирскую тему» на общенациональный уровень.

Оживлению работы ВСОРГО после 1922 г. способствовала общая ситуация в российском краеведении. Научные изыскания, связанные с изучением родного края, стали пользоваться в начале 1920‑х гг. поддержкой центральной власти; широко стимулировалась работа местных обществ, кружков и музеев. В начале 1922 г. при Академии наук создается Центральное бюро краеведения – руководящий орган краеведов России. Его председателем избирается С. Ф. Ольденбург; почетным председателем – академик Д. Н. Анучин. Появляются специальные журналы, например «Краеведение» (1923–1929; с 1930 г. – «Советское краеведение»), издаются «Известия Центрального бюро краеведения» (1925–1929), сборники статей по вопросам краеведения и др.; готовятся и проводятся конференции и съезды.

Избранный в 1925 г. членом Центрального бюро, М. К. представлял в нем сибирские краеведческие организации. Он участвовал в краеведческих конференциях и съездах и деятельно осуществлял в 1920‑е гг. непосредственную связь между сибирскими организациями и «центром».

Повсеместный расцвет краеведения не замедлил сказаться на работе ВСОРГО. Возглавляя в 1920‑е гг. краеведческие исследования в Восточной Сибири, отдел постоянно и плодотворно сотрудничает с другими общеобразовательными и научно-исследовательскими учреждениями Иркутска – Биолого-географическим исследовательском институтом при Иркутском университете, геологическим комитетом, окружным статистическим бюро, губернским архивом, но прежде всего, конечно, – с ИРГОСУНом[24]. Многие его профессора, преподаватели и студенты состояли членами ВСОРГО, одновременно принимая участие в работе того или иного научного объединения.

Благодаря этой тесной связи двух гуманитарных центров одного города и стало возможным осуществить такое пионерское для 1920‑х гг. начинание, как этнографический журнал «Сибирская живая старина».

Весной 1924 г. – в преддверие столетнего юбилея со дня восстания декабристов – в Иркутске при местном губисполкоме создается комиссия по организации юбилея; ее возглавил местный краевед М. Е. Золотарев (1891–?), в то время заведующий Иркутским губотделом народного образования, секретарем же был назначен Б. Г. Кубалов. Конечно, Восточная Сибирь, и в особенности Иркутск, не могли остаться в стороне от предстоящего юбилейного события: большинство декабристов отбывали здесь каторгу, жили на поселении, и многие из них внесли свой весомый вклад в научное и культурное освоение края. М. К. не без гордости писал, подчеркивая декабристский фон Иркутска:

Изучая «места памяти» Иркутской губернии, связанные с декабристами, М. К., напомним, совершил летом 1924 г. поездку в село Олонки, где жил и был похоронен В. Ф. Раевский. Эта поездка, предпринятая по решению совета ВСОРГО, была стимулирована, вероятно, рассказами студента Ф. А. Кудрявцева, уроженца села Олонки, о местных жителях, лично знавших Раевского[3].

Декабристская тема звучала и на Первом Восточно-Сибирском краеведческом съезде (выступление Кубалова и др.).

В преддверии юбилея декабристского восстания перед сибирскими этнографами и краеведами возникают вопросы, требующие обсуждения, – их кратко сформулировал М. К. в своей первой статье, посвященной Николаю Бестужеву и восходящей к докладу, прочитанному им 21 декабря 1924 г. в Музее народоведения на общем собрании ВСОРГО: «…какова их <декабристов> роль в деле научного познания нашего края? Что сделали они в этой области? Каковы результаты их деятельности?»[4] Опубликованная в сдвоенном выпуске «Сибирской живой старины» (вып. 3–4), статья М. К. «Николай Бестужев – этнограф» представляла собой попытку ответить на поставленные вопросы. Краеведение соединилось с историей, этнография – с декабристской темой. Декабрист, «революционер, ученый и друг бурятского народа»[5], сыгравший столь значительную роль в культурном просвещении восточносибирской окраины, Н. Бестужев предстает в публикации М. К. как замечательный русский этнограф, сопоставимый с Н. Н. Миклухо-Маклаем и Г. Н. Потаниным. Это был новый взгляд на Николая Бестужева. Анализируя его забытый этнографический очерк «Гусиное озеро» (1855)[6] и публикуя в приложении три сибирские сказки, записанные сосланным декабристом, М. К. особо подчеркивает столь близкий ему «личностный» аспект: «…все это, – пишет он о работе Николая Бестужева, – пронизано тем сочувственным, человеческим отношением к описываемой народности, которое только и характеризует подлинного этнографа»[7].

К числу декабристских «начинаний» М. К. в 1924–1925 гг. относятся прежде всего обработанные им материалы Читинского музея и возникшая на их основании публикация писем Д. И. Завалишина. Судьба этой работы имеет свою – долгую и драматическую – историю. Окончательно завершенная к 1925 г., она была предназначена для декабристского сборника, подготовленного в Чите А. В. Харчевниковым, однако публикация не состоялась[8]. Вместо нее в этом сборнике помещена трехстраничная заметка М. К. о бестужевских автографах в фондах Читинского музея[9]. Фрагмент работы о Завалишине (предисловие к его письмам) появится спустя много лет после смерти ученого[10]. Копии же «Писем Д. И. Завалишина из каземата», некогда выполненные в Чите М. К. и Надеждой Павловной, доныне покоятся среди бумаг его архива (33–7; 8), где, следует добавить, находятся также десятки автографов Завалишина – его статьи и разного рода заметки, в основном не опубликованные до настоящего времени[11].

С работой ученого в Читинском краевом музее связан один любопытный документ: письмо некоего Ивана Бушуева, обращенное, по предположению М. К., к декабристу И. И. Сухинову. Замурованное некогда в стене Акатуйского рудника, это письмо было обнаружено в 1883 г. при строительстве нового тюремного здания. М. К. обнародовал его под заглавием «Загадочный документ» в декабристском выпуске журнала «Былое» (раздел «Декабристы на каторге и в ссылке»)[12]. Следует сказать, что не все декабристоведы приняли доказательства Азадовского. Так, М. В. Нечкина в своей обзорной статье, посвященной юбилейной литературе о декабристах, сочла комментарий М. К. «не вполне убедительным» и не объясняющим, в частности, почему публикуемое письмо найдено именно в Акатуе[13].

Первые декабристские публикации, выполненные в 1924 г. и первой половине 1925 г., имели отчетливо выраженный краеведческий уклон, что, с одной стороны, естественно для работ ученого, посвятившего себя изучению родного края. Эта направленность объясняется, с другой стороны, и реальными обстоятельствами. Начиная свои декабристские штудии, М. К. опирался исключительно на доступные ему печатные или архивные источники, с которыми он знакомился в сибирских библиотеках и архивохранилищах, где с достаточной полнотой были представлены дореволюционные издания и старая периодика, – в библиотеке Томского университета, Читинском краеведческом музее, Иркутском губернском архивном бюро и т. д. Для изучения материалов, находящихся в столичных архивах, у него в те годы не было возможности: он безвыездно оставался в Сибири или на Дальнем Востоке, а непродолжительные пребывания в Петрограде и Москве (в 1921 и 1924 гг.) не позволяли ему заняться научными разысканиями.

Ситуация меняется осенью 1925 г., когда М. К. надолго приезжает в Ленинград. Здесь он получает доступ к богатейшим материалам бестужевского собрания, которое хранилось (и хранится поныне) в Пушкинском Доме. Поступившее туда в 1919–1920 гг. в составе материалов журнала «Русская старина» и личного архива его редактора-издателя М. И. Семевского (1837–1892), оно содержало множество писем и рукописи воспоминаний Александра, Михаила и Николая Бестужевых.

Вскоре после приезда в Ленинград М. К. обращается к Здобнову, предлагая написать рецензию на сборник «Декабристы. Неизданные материалы и статьи», вышедший под редакцией Б. Л. Модзалевского и Ю. Г. Оксмана[14] (письмо от 16 сентября 1925 г.). А через день, 18 сентября, пишет Здобнову о планах своего дальнейшего сотрудничества с «Северной Азией»:

Накануне отъезда, подводя итог своему четырехмесячному пребыванию в Ленинграде, М. К. признавался в письме к историку русской литературы Е. В. Петухову (1863–1948): «Поработал я здесь основательно, – но несколько свернув в сторону от первоначально поставленных тем: увлекся декабристами»[16]. А в цитированном выше отчете о своей работе в Ленинграде, касаясь декабристской части своих занятий, описал их следующим образом:

Увлечение декабристами» обернется чередой публикаций. В отчете о своем пребывании в Ленинграде (март 1926 г.) ученый указывает 17 «напечатанных и приготовленных к печати» декабристоведческих работ (не считая рецензий, опубликованных в журналах «Былое», «Северная Азия» и «Сибирские огни»). Четыре из них можно признать не состоявшимися (во всяком случае, под первоначальным заглавием). Первая – «Письма Завалишина из каземата» (о судьбе этой публикации см. выше). Другая работа именовалась «„19 окт<ября> 1828“. Неизвестное стихотворение В. Кюхельбекера» (речь шла о датировке этого стихотворения)[24]. Третья – «Из бумаг братьев Бестужевых» – содержала, по всей вероятности, материалы Бестужевского архива в Пушкинском Доме, включенные затем в книгу «Воспоминания Бестужевых» (1931). Неизвестна и работа «Штейнгель в Сибири», возможно объединявшая две забытых статьи декабриста В. И. Штейнгейля (М. К. писал «Штейнгель»), опубликованных затем по отдельности[25].

Тогда же, в Ленинграде, ученый завершает публикацию, посвященную статье Н. Бестужева «О бурятском хозяйстве»[26], и отправляет рукопись в Верхнеудинск. А обнаруженный в Бестужевском архиве листок с местными словами и выражениями, записанными рукой Николая Бестужева, послужит основанием для небольшой публикации «Областные слова Селенгинского округа в записи декабриста Н. А. Бестужева»[27].

Тем временем в Иркутске появился сборник «Сибирь и декабристы» – он открывался статьей М. Е. Золотарева «Общественно-политические взгляды декабристов». М. К., один из редакторов этой книги (наряду с М. Е. Золотаревым и Б. Г. Кубаловым), представлен в ней двумя работами: статьей «Странички краеведческой деятельности декабристов в Сибири» (с приложением статьи В. Обвинского (В. И. Штейнгейля) «Замечания на статьи Энциклопедического лексикона»[28]) и публикацией (совместно с М. А. Слободским) библиографических материалов по теме «Декабристы в Сибири»[29].

«Странички» сразу же обратили на себя внимание историков. В. И. Огородников, например, назвал ее «первым и пока единственным научным очерком, посвященным краеведческой деятельности декабристов в Сибири»[30]. Одобрительно отозвались о ней также историки М. Нечкина, Б. Сыроечковский и др. А по мнению С. В. Житомирской, эта работа открыла «целое направление в науке»[31].

Что же касается библиографической публикации, то еще 12 сентября 1925 г., сообщая Н. В. Здобнову о готовящемся сборнике, М. К. писал:

Подобно тому как библиография неизменно сопровождала фольклорно-этнографические исследования М. К., освоение темы «Сибирь и декабристы» не мыслилось им без добротного библиографического оснащения. Подчеркивая частный, «провинциальный» характер указателя, обращенного прежде всего к «местным деятелям: педагогам и краеведам», и объясняя читателю вынужденную его неполноту («На всю Сибирь имеется только одно богатое книгохранилище, в котором можно работать в полном смысле этого слова»[33]), М. К. тем не менее отнесся к этой скромной задаче весьма ответственно и даже снабдил свой труд вспомогательными указателями – географическим, именным и тематическим.

Основное его внимание было по-прежнему приковано к Николаю Бестужеву. Завершив в Ленинграде вторую публикацию, посвященную статье Бестужева «О бурятском хозяйстве»[34], он переходит к следующим темам. Обнаруженный в пушкинодомском архиве листок с местными словами, записанными рукой Николая Бестужева, послужил основанием для небольшой публикации «Областные слова Селенгинского округа в записи декабриста Н. А. Бестужева»[35]. Далее следует «Дневник» Николая Бестужева, который тот вел во время знаменитого перехода декабристов из Читы в Петровский Завод (1830). С этой публикацией получился, однако, конфуз. Опубликованный под заголовком «Декабрист Н. А. Бестужев. Дневник путешествия из Читы. 1830»[36], этот текст, как выяснилось впоследствии, принадлежал Михаилу Бестужеву, брату Николая[37]. Ошибка была вызвана неверной атрибуцией М. И. Семевского. Да и сам М. К. недостаточно разобрался поначалу в бестужевских бумагах. В своем отчете он, например, сообщает, что изучил «черновики воспоминаний М. Бестужева о его поездке на Амур в 1860 году»[38]. В действительности амурское путешествие Михаила Бестужева состоялось в 1857 г., а его «черновые» воспоминания об этом путешествии неизвестны (сохранились лишь путевые письма, напечатанные самим М. К. в 1952 г., и бестужевский дневник, подготовленный под его же редакцией, но до настоящего времени не опубликованный[39]).

К «бестужевскому циклу» работ М. К. 1925–1927 гг. относятся, кроме того, опубликованные им письма декабриста В. А. Бечаснова к братьям Бестужевым[40] и биографические заметки о Николае и Михаиле Бестужеве, написанные в 1927 гг. для «Сибирской советской энциклопедии». В отчете (март 1926 г.) значилась также работа «Из бумаг бр<атьев> Бестужевых» (с пометой: «Готов<ится> к печати»). Что именно имел в виду М. К., определить трудно – возможно, отдельные письма Николая и Михаила Бестужевых, которые будут изданы в 1929 г. отдельной книжкой. «Налаженное было печатание писем Бестужевых в Верхнеудинске сорвалось, так как сменились лица, а с ними и политика, – сообщал он Б. Л. Модзалевскому 11 февраля 1927 г. (из Иркутска). – Впрочем, я еще не теряю надежд»[41].

Особое место в этом ряду занимает статья «Поэма Шамиссо о декабристе А. Бестужеве»[42]. Стихотворный отклик немецкого поэта-романтика А. фон Шамиссо (1781–1838) на рассказ немецкого путешественника А. Г. Эрмана, встретившего в Якутии в 1828 или 1829 г. ссыльного Александра Бестужева (Марлинского), принадлежал тогда к числу «совершенно неизвестных» для историков как русской, так и немецкой литературы. Заинтересовавшись этим сюжетом, М. К. решил попробовать свои силы в области компаративистики. Любопытно, что одновременно с ним и совершенно независимо от него небольшую статью, посвященную поэме Шамиссо «Изгнанники», написал М. П. Алексеев[43], изучавший в те годы поэзию декабристов и, в частности, творчество Марлинского. Обе работы появились почти одновременно, и авторы, уже вступившие к тому времени в оживленную переписку, обменялись на этот счет шутливыми репликами.

А в сборнике «Бунт декабристов», где появилась статья М. П. Алексеева о Шамиссо, М. К. поместил другую свою «компаративистскую» статью – «Стерн в восприятиях декабристов»[44]. В центре ее – рассказ Николая Бестужева «Отчего я не женат», «насыщенный Стерном» и отражающий, по мнению М. К., настроения и переживания русской революционной интеллигенции 1820‑х гг. Появление статьи Алексеева о Шамиссо и «стерновской» статьи Азадовского под одним переплетом не вызывает вопросов: этот юбилейный декабристский сборник (одна из последних книг, выпущенных в издательстве «Былое») составляли и редактировали Ю. Г. Оксман, дружески связанный с обоими авторами, и П. Е. Щеголев.

Невыясненной остается судьба одной крупной работы М. К., о которой впервые сообщила Л. В. в статье «Из научного наследия М. К. Азадовского»[45]. Оказывается, еще в 1924 г. М. К. начал составлять антологию «Сибирь в лирике декабристов». Спустя 15 лет, обсуждая с С. Е. Кожевниковым, возглавлявшим в конце 1930‑х гг. Новосибирское областное издательство, ряд возможных книг по сибирской культуре, М. К. вспомнит и об этой давней работе: «…у меня имеется уже на 8/10 готовая антология „Сибирь в лирике декабристов“, даже и комментарии почти все вчерне готовы (это остатки одного неосуществившегося издания)…»[46] Однако, работая долгое время с архивом М. К., мы не смогли обнаружить даже следов этой «вчерне готовой» антологии.

И еще об одной несостоявшейся декабристоведческой работе М. К. той поры. В 1925 г. он написал очерк о рисунках тобольского художника (а также писателя, краеведа, этнографа) М. С. Знаменского (1833–1892), выполненных в качестве иллюстраций к его повести «Исчезнувшие люди» (опубликована в 1872 г.). Рисунки были получены от «дальних родственников» художника, и он намеревался опубликовать три из них («Дом чернокнижника», «Семья декабристов» и портрет И. И. Пущина)[47]в пушкинодомском издании «Памяти декабристов». Однако в указанном томе рисунки не воспроизведены, о них даже не упоминается. Издать книжку с иллюстрациями Знаменского также не удалось.

23 марта 1929 г. в ответ на письмо И. Ф. Масанова, содержавшее информацию об одном из альбомов Знаменского (66–36), М. К. сообщает: «У меня даже заготовлена статья о нем, да негде напечатать. Но кроме того, М. С. Знаменским выпущен в Тюмени еще один альбом „Моя поездка на кумыс“ – ряд зарисовок сибирских городов. Год – 1876»[48].

О работе М. К. над прозой и рисунками Знаменского говорится в его письме к А. А. Богдановой от 18 ноября 1929 г.:

Особо следует отметить небольшую статью (М. К. назвал бы ее «этюдом») «Якутская поэма декабриста Чижова»[52]. Имя этого морского офицера, декабриста и поэта, находилось долгое время в забвении, и лишь в начале 1920‑х гг. о нем вспомнили Б. Г. Кубалов и Н. Н. Бакай, уделившие Н. А. Чижову внимание в своих трудах. Статья М. К. представляет собой, по сути, публикацию «якутской фантазии» Чижова под названием «Воздушная Дева», извлеченной из петербургского альманаха «Утренняя заря» (1839) и оснащенной кратким комментарием фольклориста.

Еще раз напомним об «универсальности» М. К., искусно соединившего в своем скромном «этюде» историю литературы, декабристоведение, фольклористику и сибирскую тему.

Ситуация М. К. после переезда в Иркутск оказалась далеко не простой: то и дело возникали разного рода сложности. Творческая натура ученого, непрерывно «генерировавшего» новые планы и замыслы, задыхалась в плену официальных ограничений. Работать приходилось с оглядкой на партийные органы, местную администрацию и, разумеется, цензуру; идеология все назойливее вмешивалась в деятельность как научных учреждений, так и самих ученых. Омрачали жизнь и другие проблемы, в том числе разногласия внутри профессионального сообщества.

С трудностями цензурного порядка М. К. столкнулся еще в 1924 г. при издании верхнеленских сказок. Советская власть, объявившая войну религии, церкви, суевериям и прочим «пережиткам», подозрительно относилась к устному народному творчеству, народным верованиям и обрядам. «Народ», трактуемый как патриархальное крестьянство, и «отсталая» деревенская культура не вписывались в «пролетарскую» идеологию. Это распространялось и на публикацию фольклора. В письме от 25–28 апреля 1924 г. к Ольденбургу М. К. сообщал, рассказывая о публикации «Верхнеленских сказок»:

В связи с этим М. К. просил Ольденбурга о помощи:

Вмешательство цензуры затрагивало не только фольклор, но и чисто этнографические изучения. «У меня далеко нет уверенности, что удастся спокойно приступить и к дальнейшему продолжению „Сибирской живой старины“. Причины те же»[4], – сетует М. К. в том же письме к Ольденбургу. Однако поддержка академика и несколько одобрительных откликов на «Сибирскую живую старину» в центральной печати возымели, видимо, определенное действие на иркутских цензоров; издание продолжалось.

Идеологическое давление ощутимо мешало работе. В письме к Юрию Соколову от 14 сентября 1926 г. (из Иркутска) М. К. признавался:

Одновременно – приблизительно в середине 1920‑х гг. – в работе М. К. возникают другие трудности, причем непредвиденные; они касались в первую очередь его отношений с некоторыми из коллег.

6 мая 1926 г. Азадовский сообщил Н. В. Здобнову о своей новой иркутской публикации:

Первый выпуск указателя «Сибирь в художественной литературе» вышел как издание историко-литературной секции ВСОРГО с подзаголовком «Периодические издания Европейской России. 1891–1917» в начале ноября 1926 г. (на титуле – 1927)[6]. Брошюра была напечатана отдельным оттиском, который затем был подверстан к «Трудам секций ВСОРГО»[7]. Один из экземпляров М. К. отправил Здобнову, что и повлекло за собой резкое обострение отношений. Причина заключалась в том, что Николай Васильевич усмотрел в «Сибирской теме» не более не менее как… плагиат. Суть своей претензии он изложил в письме к М. К. 19 ноября 1926 г.:

О «позаимствованиях» Здобнов сообщил дважды: и в своей рецензии на указатель[9], и в «Материалах для сибирского словаря писателей», которые начал собирать еще в Томске. Дважды упоминается фамилия «Азадовский» и в предисловии к «Материалам»: в списке лиц, коим автор выражает благодарность, и в отдельном примечании, где заходит речь о брошюре «Сибирь в художественной литературе». «Кстати сказать, – говорится в примечании, – эта брошюра на три четверти содержит библиографические материалы Библиографического Бюро Института Исследования Сибири, о чем автор почему-то умалчивает»[10]. Фраза содержит прямое обвинение в плагиате, и нетрудно представить себе реакцию М. К., когда он это увидел. Возмущение усугублялось тем, что как раз в начале 1926 г. он обсуждал в Новониколаевске вопрос о новом издании «Обзора библиографии Сибири» и, учитывая работу, проделанную к тому времени Здобновым и в Томске, и в Москве, предлагал ему соавторство. «В Новониколаевске, – информировал он Здобнова 27 января 1926 г., – я вел разговор относительно возможности издания в Сибкрайиздате второго издания „Обзора“. Принципиально согласие выражено – на днях жду окончательных результатов. Конечно, может быть, и ничего из этого не выйдет, но нам надо быть готовыми. Жду от Вас Ваших соображений о переработке издания, о плане и т. д.»

М. К. чувствовал себя задетым. С его точки зрения, использование в указателе некоторых (немногих) материалов томского Библиографического бюро не давало оснований для столь жестких формулировок. В конце 1926 – первой половине 1927 г. между ним и Здобновым разворачивается обмен мнениями на эту болезненную для обоих тему[11]. Признавая свою оплошность (отсутствие упоминания о Библиографическом бюро), М. К. пытается ее исправить. В сборнике «Труды секций ВСОРГО» появляется вклейка («поправка») такого содержания:

Этот промах М. К. объяснил своей «забывчивостью». Прочие же претензии Здобнова (утверждение о «трех четвертях» использованного материала или о том, что он, Азадовский, может считаться «редактором», но никак не «автором») М. К. решительно отвергал; в его переписке со Здобновым длительно обсуждается вопрос о необходимости поправки, аннулирующей или, как минимум, смягчающей его (Здобнова) примечание в предисловии к «Материалам». Подробно и терпеливо, не желая, видимо, обострять ситуацию, М. К. отвечает на письмо Здобнова от 19 ноября 1926 г. и пытается разъяснить ему свою позицию:

Касаясь далее этого вопроса, М. К. настаивает на том, что он всегда подчеркивал «редакционность, а не авторство» своей библиографической работы, что на титуле составленного им в Томске указателя «Сибирь в русской журналистике» неизменно значилось «Под редакцией М. К. Азадовского» и т. д. В данном же случае, подчеркивает в своем письме М. К., он обладает всеми правами на авторство еще и по той причине, что первый выпуск указателя «Сибирь в художественной литературе» – лишь часть проделанной им большой работы:

Прочитав в первом номере «Северной Азии» примечание Здобнова, повторяющее то, о чем он уже писал 14 ноября (три четверти «позаимствований» и пр.), М. К. почувствовал себя еще более оскорбленным. Он ответил Здобнову 23 марта 1927 г.:

Эти тексты производят в целом странное впечатление, как, впрочем, и вся дискуссия. Удивительно, что ни один, ни другой не упоминают в своей переписке о том примечании в самом указателе, которое и послужило, видимо, источником раздражения со стороны Здобнова (а вовсе не степень использования М. К. материалов Бюро). Сетуя по поводу «пренебрежительного отношения к художественной литературе», М. К. привел в качестве «отголоска такого отношения» свежую работу Здобнова «Основы краевой библиографии» (Л., 1925)[16]. Не это ли едкое примечание оказалось «триггером»?[17]

Задержавшись на обратном пути в Москве, где 10–12 января состоялась Шестая сессия Центрального бюро краеведения[1], и проведя затем три дня в Новониколаевске (который через несколько недель официально станет Новосибирском), Азадовские возвращались в Иркутск. Начало нового года оказалось тревожным: заболел Г. С. Виноградов, из‑за чего застопорилось печатание сдвоенного (3–4) выпуска «Сибирской живой старины». А в конце января слегла Надежда Павловна. 30 июля 1926 г. М. К. сообщал А. И. Белецкому:

Сообщая о состоянии жены, М. К. не умалчивает в письме к Белецкому и о собственном недуге («заметно ухудшается слух»[3]). О болезни уха, «которая до сих пор не ликвидирована», он писал еще 6 мая Н. В. Здобнову, а 21 мая (ему же) – о предстоящей операции в носоглотке («иначе грозит потеря слуха»). Болезнь уха и горла, то отступая, то вновь возвращаясь, будет сопровождать М. К. на протяжении всех последующих лет его жизни.

Тем не менее он с головой уходит в работу: преподает, продолжает руководить обеими секциями ВСОРГО. 28 февраля на заседании историко-литературной секции выступает на тему «Историко-литературная работа в Москве и Ленинграде»[4]. А через две недели, 14 марта, на торжественном заседании ВСОРГО, посвященном 50-летию со дня смерти А. П. Щапова, читает доклад «Щапов как этнограф». (Два других доклада произнесли на этом заседании П. К. Казаринов и Р. А. Знаменская.)[5]

В эти же месяцы он дописывает и готовит для публикации в Финляндии работу о Н. О. Винокуровой. Перевод русского текста взялся осуществить преподаватель немецкого языка в Иркутском университете Оскар Майсель, однако рукопись, обещанную к началу апреля, удается отправить в Хельсинки лишь в середине июля. «Мне думается, что было бы очень полезно к этой статье сделать небольшое приложение в виде библиографического перечня литературы (русской), посвященной вопросу о сказителях», – предлагал М. К. в письме к Каарле Крону[6]. Однако финский ученый, не желая, видимо, усложнять сложившийся тип издания, публикует работу М. К. без дополнительной библиографии и даже без справки об авторе; отсутствуют и сказочные тексты[7]. В таком виде эта работа вышла в свет и получила известность в Западной Европе (и позднее в США[8]).

Еще тяжелей подвигалось дело с публикацией второй части сказок Верхнеленского края (сказки Ф. И. Аксаментова). «Очень сожалею, что болезнь задержала Вас в Вашей научной работе, – писал Иржи Поливка 5 мая 1926 г., напоминая М. К., что рассчитывает получить всю рукопись «до летних каникул» (68–39; 4). Летом 1926 г. работа была наконец отправлена в Прагу через Академию наук – контакты советских и западноевропейских ученых в ту пору стали поощряться (чему немало способствовал юбилей Академии наук). Однако печатание затянулось, тем более что предисловие и примечания к сказкам решено было перевести на чешский. Первоначально, по просьбе М. К., было отпечатано 200 оттисков[9], а публикация в полном объеме (предисловие и пятнадцать сказок Аксаментова) состоялась лишь в 1928 г. – в четырех номерах пражского журнала «Národopisný vĕstník»[10]. Несколько пояснительных абзацев, предваряющих публикацию текстов, написал чешский фольклорист и этнограф Иржи Горак (1884–1947), в то время профессор Карлова университета и председатель Чехословацкого этнографического общества[11].

Предисловие М. К. к сказкам Аксаментова, занимающее двадцать страниц печатного текста (с тремя фотоиллюстрациями), до сих пор не опубликовано по-русски (если не считать фрагментов и одной фотографии, использованных в двухтомнике «Русская сказка» (1932))[12].

Научная деятельность М. К. в период его пребывания в Иркутске неотделима от его участия в литературной и культурной жизни города. Историк и знаток русской словесности, руководитель историко-литературной секции ВСОРГО, знаток и любитель русской поэзии, он был, естественно, связан с иркутской литературной жизнью 1920‑х гг.

К тому времени, как М. К. переехал из Читы в Иркутск, объединение «Барка поэтов» уже прекратило свою деятельность; его сменил «Кружок молодых поэтов» при Иркутском университете, чьи имена получат со временем всероссийскую известность: Иосиф Уткин, Михаил Скуратов, Джек Алтаузен, Иван Молчанов-Сибирский, Валерий Друзин (впоследствии критик и литературовед). На основе этого кружка в марте 1923 г. оформляется новое объединение под названием ИЛХО (Иркутское литературно-художественное объединение); к «илховцам» принадлежали, помимо названных, поэт А. И. Балин (1890–1937; расстрелян)[1], художник Д. А. Болдырев-Казарин и комсомольский поэт В. И. Непомнящих (1907–1954). К этому кругу примыкали также Е. И. Титов, выпустивший в 1923 г. в Иркутске сборник «Стихотворения», и молодая поэтесса Е. В. Жилкина (1902–1997), студентка Иркутского университета, начинавшая в те годы свой путь в литературе. Молодые писатели устраивали литературные вечера, проводили встречи и диспуты (нередко в редакции газеты «Власть труда»); их рупором в 1923 г. становится журнал «Красные зори» (вышло пять номеров). Кроме того, в 1923–1924 гг. иркутские поэты-комсомольцы выпустили в свет несколько коллективных стихотворных сборников («Май», «Ильичу»). Вскоре, однако, объединение распадается: его зачинатели (Алтаузен, Друзин, Скуратов, Уткин) покидают Иркутск[2]. В 1925 г. «состав ИЛХО снова меняется, а за ним и литературная платформа. ИЛХО принимает платформу Сибирского союза писателей, не примыкающего, как известно, ни к одному из существующих литературных объединений»[3].

В конце 1926 г. объединение продолжает работу. В его состав входит несколько беллетристов (среди них – И. Гольдберг), а также поэты: А. Балин, Л. Черноморцев, В. Непомнящих, Е. Жилкина, А. Мигунов, В. Вихлянцев и А. Мурыгин[4]. Однако вскоре ИЛХО прекращает свое существование, полностью влившись в Союз сибирских писателей.

Среди руководителей и наставников молодых поэтов были преподаватели ИРГОСУНа, в первую очередь Лев Михалкович[5] и Марк Азадовский. «Сходбища наши, поэтические бдения первое время были чаще всего именно на педагогическом факультете под водительством, отчасти, Льва Георгиевича Михалковича», – вспоминал М. Скуратов, подчеркивая, что Л. Г. Михалкович открыл ему глаза на Сибирь. «Он был яростный любитель и ценитель русской поэзии, – пишет Скуратов, – и особенно символизма и его вожаков – Александра Блока и Андрея Белого, да и Валерия Брюсова жаловал <…>. Я нередко сопровождал Льва Георгиевича Михалковича до дому по улицам Иркутска, ступая с ним по тогдашним дощатым тротуарам, ища советов и поддержки»[6].

Азадовский знал лично Балина, Друзина, Молчанова, Непомнящих[7] и Скуратова. Впрочем, круг его писательских связей не ограничивался Иркутском. Часто бывая в Новосибирске и посещая редакцию «Сибирских огней», он встречал там авторов этого журнала, с которым в те годы тесно сотрудничал, и его идейных руководителей (М. Басова, В. Вегмана)[8]. Среди корреспондентов и знакомых Азадовского в 1920‑е гг. мы находим Г. Вяткина, П. Драверта, В. Зазубрина, В. Итина… Углублению контактов в сибирской писательской среде способствовала и его дружба с Исааком Гольдбергом.

Михаил Скуратов вспоминал об одной из своих иркутских встреч с Азадовским и Гольдбергом:

«Сибирский энтузиазм» М. К. вдохновлял и увлекал иркутскую молодежь – так же, как ранее томских или читинских студентов. Между «профессором» и его питомцами завязывались доверительные, дружеские отношения. Так, М. Скуратов писал ему 5 августа 1924 г.:

Приведем также отрывок из письма А. Балина от 25 октября 1926 г.:

Молодой человек обращается с просьбой о встрече к старшему наставнику, вызывающему к себе безусловное доверие!

Внимание М. К. к молодым сибирским поэтам стимулировалось его желанием обнаружить в их творчестве именно сибирское начало. Понимая «сибирскую литературу» как составную, хотя и особую часть общерусской и отстаивая ее право на самостоятельность, М. К. не раз подчеркивал: не место рождения или временного проживания и даже не «областная» тематика определяют принадлежность писателя к Сибири, а некое сибирское мироощущение: умение чувствовать сибирскую «натуру», особое видение сибирского быта и, конечно, преломление сибирской темы в художественном творчестве (классическим образцом такого «преломления» он полагал «Сибирские рассказы» Короленко). Изучение «сибирской темы» в творчестве современных, в особенности молодых, писателей-сибиряков казалось ему важным аспектом краеведческой работы.

В 1928 г. в Иркутске был издан коллективный сборник, озаглавленный «Иркутские поэты», в котором участвовали семь поэтов, среди них – участники сборника Иркутского литературно-художественного объединения и ученики М. К. – В. Вихлянцев, Е. Жилкина, В. Непомнящих, Л. Черноморцев[12]. Вступление к сборнику (под названием «Литературная традиция в Иркутске») написал Б. И. Жеребцов, подчеркнувший «этнографическую тему» и «местный колорит» в произведениях литературной молодежи. Сборник появился под грифом историко-литературной секции ВСОРГО, и нет сомнений, что поэты не раз читали свои произведения в университетских аудиториях и на заседаниях историко-литературной секции и что все это происходило под руководством или с участием М. К., редактора «Иркутских поэтов»[13].

С каждым из этих авторов М. К. связывали личные отношения и даже творческое сотрудничество. Как уже упоминалось, М. К. собирался написать предисловие к выполненному Вихлянцевым переводу второй части поэмы Шамиссо «Изгнанники», предназначавшемуся для «Сибирских огней», и позднее, возможно, редактировал послесловие переводчика. В. И. Непомнящих посылал М. К. в 1937–1938 гг. свои стихи и переводы (67–26). А Л. Н. Черноморцев (1903–1974), окончивший в 1927 г. Иркутский университет, позднее подчеркивал, что большое влияние на него оказали «этнограф Г. С. Виноградов, а еще более – историк литературы и этнограф-фольклорист М. К. Азадовский»[14].

Одним из наиболее ярких участников сборника был Анатолий Мурыгин[15], автор стихотворения «Декабрист», навеянного одноименным стихотворением О. Мандельштама (1917)[16]. Выскажем предположение, что и декабристская тема, и стихи Мандельштама были подсказаны молодому поэту именно М. К.

В рамках историко-литературной секции был осуществлен и коллективный «Сибирский литературно-краеведческий сборник» (Иркутск, 1928), соединивший в себе работы преподавателей (М. Азадовский, М. Алексеев, Ф. Кудрявцев, Л. Михалкович) и студентов (Б. Жеребцов, Л. Межерова[17], А. Нагибина[18]); редакторами значились М. К. и Исаак Гольдберг. Сборник открывался статьей М. К. «Сибирская литература. К истории постановки вопроса», посвященной отражению Сибири в русской и немецкой печати 1830‑х гг., в частности, литературно-издательской деятельности Н. А. Полевого, его сибирским статьям в «Московском телеграфе» и нашумевшей в свое время книге Г. Кёнига «Literarische Bilder aus Russland» (1837)[19]. М. К. выяснил, что в этой книге немецкий писатель впервые употребил термин «сибирская литература» и попытался осмыслить это понятие. Тем самым М. К. выдвинул гипотезу о сотрудничестве Полевого с Кёнигом.

Краеведческий ракурс сборника был усилен обстоятельной статьей Б. Жеребцова «О сибирской литературной традиции», а компаративистский его уклон – статьей М. П. Алексеева «Сибирь в романе Даниэля Дэфо»[20]. Статьи Л. Михалковича (о письмах Короленко) и Ф. Кудрявцева (о поэте Дмитрии Давыдове, считавшемся автором песни «Славное море, священный Байкал…») носили историко-литературный характер[21]. И наконец, сборник венчала библиография, составленная студентками Иркутского университета Л. Межеровой и А. Нагибиной, – указатель литературного отдела иркутской газеты «Восточное обозрение» за 1882–1906 гг.[22]: вероятно, М. К. рассматривал этот указатель как продолжение его собственной работы «Сибирь в художественной литературе» и дальнейшее библиографическое освоение сибирской темы в русской и западноевропейской художественной литературе[23].

Едва появившись, «Литературно-краеведческий сборник» попал в поле зрения цензуры и, подобно «Беседам собирателя» или отдельным номерам «Сибирской живой старины», оказался в списке запрещенных изданий. Внимание цензоров привлекли двенадцать публикаций Льва Троцкого за 1901–1903 гг., упомянутых в публикации Межеровой и Нагибиной. Правда, Троцкий печатал свои статьи в «Восточном обозрении» под псевдонимом Антид Ото, но в указателе псевдоним был раскрыт (крамольная фамилия упоминалась дважды)[24].

Единственная известная нам рецензия на этот сборник появилась на страницах «Северной Азии»; ее автором был Н. И. Леонов. Значительная часть рецензии посвящена первой статье о сибирской литературе, выполненной «с присущим Азадовскому уменьем и добросовестностью», тогда как очерк Б. Жеребцова показался рецензенту «менее удачным». Общая же оценка сборника, как и всей деятельности ВСОРГО, была чрезвычайно высокой:

Присутствие М. К. в литературной жизни Иркутска середины 1920‑х гг. было, мы видим, весьма ощутимым. К числу его многочисленных академических, административных, издательских и иных занятий и обязательств следует добавить активное участие в газете «Власть труда». Летом 1934 г., вступая в Ленинградское отделение Союза советских писателей, М. К. указал:

Не вполне ясно, о каких «очерках» упоминает М. К. «Литературная страничка» в газете «Власть труда» действительно появилась осенью 1926 г., и не подлежит сомнению, что ее инициаторами были именно Азадовский и Исаак Гольдберг. В течение 1926–1928 гг. М. К. выступал на страницах этой газеты девять раз[27]. Ему же принадлежит, по всей видимости, и ряд неподписанных заметок. С уверенностью можно, например, утверждать, что М. К. был составителем «Литературной страницы» в № 245 от 27 октября 1926 г. и автором нескольких заметок на той же странице[28]. Однако «очерков о сибирских писателях» обнаружить не удалось. С натяжкой к ним можно отнести лишь статьи М. К. под названием «Писатели-сибиряки в русской литературе»[29], а также «Короленко и сибирская литература»[30]. Не выявлено участие М. К. и в двухнедельном приложении к газете «Власть труда» под названием «Пятнадцать дней», выходившем с 8 января по 15 августа 1928 г. (всего 12 номеров)[31].

Издание последних выпусков «Сибирской живой старины» пришлось на 1928 и 1929 гг. – период растущего наступления идеологии на все области жизни. Усиливается давление на «старую» профессуру, не желающую воспитывать молодежь в духе «классовой борьбы». Научным обществам (в том числе краеведческим) открыто предъявляется упрек в «замкнутости» и «отрыве от социалистического строительства».

Все это не могло не отразиться на продвижении в печать седьмого выпуска «Сибирской живой старины». Подготовленный в течение 1927 г., он появился летом 1928‑го и по сравнению с остальными выпусками выглядел худосочно: всего 156 страниц[1]. Судя по дополнительной пагинации, к основному корпусу был в последний момент подверстан некролог «Памяти Л. Я. Штернберга». М. К. неоднократно пытался привлечь своего учителя к сотрудничеству в «Сибирской живой старине». «Когда-то и Вы хотели принять участие в нашем журнале, – писал он ему 18 мая 1927 г. – Были бы очень рады»[2]. Однако Штернберг так и не прислал в журнал ни одной работы. Он умер спустя три месяца, и седьмой номер открывался некрологом, который был написан М. К.[3]

В том же выпуске журнала помещена статья М. К., посвященная другому его наставнику и старшему товарищу – А. А. Макаренко (в связи с 40-летием научно-общественной деятельности). Первоначально статья предназначалась для «Северной Азии». 7 марта 1928 г. М. К. писал Н. В. Здобнову:

Статья для «Северной Азии», действительно, «не подошла» и появилась летом 1928 г. в «Сибирской живой старине», усиленная библиографией работ Макаренко[5].

Приблизительно половину седьмого выпуска составляли работы Азадовского, Виноградова и Козьмина.

Тем временем атмосфера вокруг «этнографического журнала» все более накалялась. О событиях того времени, вплотную коснувшихся – после истории со «Сказками» – «Сибирской живой старины», М. К. подробно рассказывал Ольденбургу. Так, 31 декабря 1928 г. он писал из Ялты, куда отправился на лечение и отдых:

Идеологические препятствия на пути «Сибирской живой старины» сочетались с финансовыми и техническими трудностями. Еще в письме к Ольденбургу от 28 ноября 1928 г. М. К. сетовал:

Напоминая Ольденбургу о пятилетии «Сибирской живой старины», М. К. полагал, что было бы чрезвычайно важно отметить эту дату в Русском географическом обществе. «Такое внимание со стороны нашего Центрального Отдела, – писал он в том же письме, – было бы для нас необычайно важно опять-таки не в каких-н<и>б<удь> личных или т<ому> п<одобных> целях, но только в смысле дальнейшего укрепления журнала и завоевания ему прочного положения»[12].

Кроме того, М. К. напоминал Ольденбургу о его обещании откликнуться на «Сибирскую живую старину» в московском ежемесячном журнале «Печать и революция»: рецензию председателя Центрального бюро краеведения иркутяне ждали, по словам Азадовского, «с нетерпением и надеждами»[13].

Отклик Ольденбурга на семь выпусков журнала появился в самом конце 1928 г. Как и в первой рецензии, Ольденбург дал иркутскому изданию высочайшую оценку. Отмечая заслуги ВСОРГО, отметившего в 1926 г. свое 75-летие, Ольденбург писал:

В заключение Ольденбург высказывал пожелание «Сибирской живой старине» «увеличить свой объем и участить выпуски журнала»[15]. Но даже авторитетное мнение Ольденбурга вряд ли могло изменить ход событий, тем более что в 1929 г. началась шумная кампания, направленная против руководства Академии наук. В одной из заказных политических книжек того времени, выпущенной в Сибири и разоблачавшей «аппарат крупных академических дельцов», имя Ольденбурга недвусмысленно соединялось с именами профессоров Иркутского университета. «Из кого состоит этот аппарат? – спрашивал автор. – Во главе его в СССР-ском масштабе стоит академик С. Ф. О<льденбург>. У нас в Иркутске – Б<ушмакин> и его помощники А<задовский> и ряд других помельче»[16].

Особым нападкам подвергся Г. С. Виноградов; утверждалось (тем же автором), что «профессор этнографии никогда не занимался этнографией»[17].

Неудивительно, что последний выпуск «Сибирской живой старины», собранный уже к началу 1929 г., пробивался к печати долго и трудно. «С Жив<ой> Стар<иной> дело идет тихо, – сообщал Виноградов 12 мая 1929 г. своему соредактору. – Первую статью цензор держал шесть месяцев, вторую – пять. <…> Номер получается неплохой, только без хорошей передовой. Зато 1001 иллюстрация…»[18].

Подготовкой этого выпуска занимался в основном Виноградов, поскольку первую половину 1929 г. М. К. провел вне Иркутска. В качестве «передовой» Виноградов собирался поместить «прекрасно написанную» статью С. Н. Дурылина «Художник сибирской живой старины» (о Сурикове). «Такой соблазн, такой соблазн нашу книжечку украсить такою работкой!..» – восклицал Виноградов в письме к М. К.[19] Однако С. Н. Дурылин (1886–1954), литературовед, историк искусства, театральный критик и религиозный мыслитель, друживший с Г. С. Виноградовым, отбывал в 1927–1930 гг. ссылку в Томске. Вероятно, именно это обстоятельство оказалось решающим: статья Дурылина в «Сибирской живой старине» не появилась. «Дурылина, видимо, не пустят…» – горестно резюмировал Виноградов в письме от 14 июня 1929 г.[20]

Не слишком помогла движению «Сибирской живой старины» к печатному станку и небольшая статья М. Горького о сибирском этнографе В. С. Арефьеве.

Первые попытки иркутян завязать отношения с Горьким относятся к началу 1928 г. 20 января к нему обратился Н. М. Хандзинский, записавший в селе Кимельтей Иркутской губернии воспоминания крестьянина В. Ф. Баландина – тот утверждал, что в свое время странствовал вместе с Горьким по России. Собранный Хандзинским материал обсуждался на заседании историко-литературной секции ВСОРГО и вызвал сомнения в своей достоверности. Тогда и возникла мысль прояснить обстоятельства у самого Горького, который в ответном письме из Сорренто от 26 февраля 1928 г. опроверг утверждение Баландина[21].

Ободренный, видимо, быстрым ответом Горького, М. К. отправляет ему 7 марта из Иркутска «Верхнеленские сказки» с надписью: «Глубокоуважаемому и дорогому Алексею Максимовичу Горькому – позвольте явиться предстателем перед Вами творчества одной из Ваших сестер[22]. Собиратель М. Азадовский»[23].

К тому времени Горький уже знал, безусловно, фамилию Азадовский, поскольку получал отдельные выпуски «Сибирской живой старины», которые редакция посылала ему в Италию, и, как свидетельствует М. К., отзывался об этом издании «с большим одобрением»[24].

12 января 1929 г. в письме из Ялты М. К. напрямую обратился к Горькому с просьбой написать воспоминания о писателе-этнографе В. С. Арефьеве и «осчастливить» «Сибирскую живую старину» «таким чудесным подарком»[25]. Горький откликнулся и прислал в марте 1929 г. заметку, сопроводив ее лестным отзывом о книге «Сказки из разных мест Сибири» («…чрезвычайно интересная! Жалею, что мало занимался этнографией и фольклором. Завидую Вам»[26]). 24 апреля 1929 г. М. К. благодарит Горького и, в частности, пишет:

О том же просил Горького и С. Ф. Ольденбург. Сообщая писателю 2 апреля 1929 г. о «травле местных мракобесов», направленной против сборника «Сказки из разных мест Сибири», Ольденбург надеялся на его публичное выступление в поддержку Азадовского (чья фамилия была названа в его обращении к Горькому):

Отклик писателя на это обращение Ольденбурга неизвестен; статья в «Известиях» не появилась.

Через три месяца М. К. вновь обращается к Горькому – с просьбой о личной встрече. Приводим это письмо полностью:

Ответа, и тем более «беседы», судя по всему, не последовало. В своей «памятке» 1948 г. М. К. подтверждает: «Личных встреч у меня с Горьким не было»[30]. Бытовало, однако, и другое мнение. «Где Вы повстречались с Горьким?» – интересовался, например, Г. С. Виноградов 29 марта 1929 г.[31]

Сдвоенный выпуск (8–9) увидел свет – после почти двухлетнего перерыва! – в конце декабря 1929-го – первых числах января 1930 г. «На днях вышел VIII–IX том „Сибирской Живой Старины“, вероятно, последний – сообщал М. К. в письме к Ольденбургу. – Через несколько дней Вы его, конечно, уже получите. Но вообще, этнографическая работа замерла совершенно. О каких-нибудь крупных изданиях и мечтать не приходится»[32].

Этот сдвоенный том заметно отличается от предыдущих; в нем трудно найти общую концепцию, единый замысел. Виноградов вынужден был учитывать в первую очередь «проходимость» материалов и потому ограничивал себя в выборе статей и авторов. Бросается в глаза почти полное отсутствие фольклорных материалов. «К сожалению, в этом томе, – сетовал М. К. в письме к И. Поливке 25 января 1930 г., – очень мало материалов по фольклору и совсем нет ничего по сказке. В следующих томах, если они вообще будут, материалов по фольклору можно ожидать еще в меньшем количестве»[33].

Как будто предчувствуя, что выпуск 8–9 окажется последним, редакторы завершили его библиографией, посвященной «Сибирской живой старине» за все время ее существования. Отражая историю издания, сумевшего за несколько лет осветить разнообразные аспекты народной жизни Восточной Сибири, публикация иркутского библиографа Надежды Самуиловны Бер (1887–1950) логически подводила итог почти семилетней деятельности «Сибирской живой старины».

На последний выпуск журнала известен лишь один отклик, в целом весьма критический. В сущности, рецензия С. П. Толстова[34] затрагивает не столько последний, сколько седьмой выпуск, в особенности работы Козьмина и Виноградова. Так, в статье Козьмина «Хозяйство и народность»[35] рецензент увидел «почти полное игнорирование марксистских методов анализа», а в работе Виноградова «Детские игровые прелюдии» – «отсутствие социального анализа и почти полное игнорирование материала, отражающего социальную борьбу в детской среде…»[36]. В отношении же выпуска 8–9 Толстов, подводя итоги и отдавая должное «крепкому исследовательскому активу», сумевшему осуществить «научное этнографическое издание, не уступающее московским и ленинградским», тем не менее делал жесткий вывод:

Подводя итог семилетнему изданию «Сибирской живой старины», нельзя не отметить слаженной работы обоих редакторов, скрепленной их приятельскими отношениями. «…Испытываю радость при мысли, – писал Виноградов еще в конце 1927 г. (из Ленинграда в Иркутск), – что несколько лет вместе работали, делили труды и дни, что переплели наши биографии, что имеем прочное свидетельство дружеских отношений и совместной работы. Спасибо Вам за все доброе!..» (59–36; 52). Нельзя также не видеть энергичной, порой самоотверженной деятельности М. К., направленной на привлечение новых авторов, изыскание средств для продолжения журнала, хлопоты по его распространению и т. д. Думается, что без личных связей и организаторских талантов М. К. издание прекратилось бы значительно раньше. Странным и сугубо предвзятым представляется в этой связи свидетельство М. В. Муратова, резко противопоставившего «подлинного ученого» Г. С. Виноградова «предприимчивому» и «напористому» Азадовскому. В письме к Т. В. Инешиной[38] от 30 января 1946 г. Муратов изложил историю «Сибирской живой старины» следующим образом:

Появление последнего выпуска совпало с нараставшим в стране разгромом краеведения. Сеть краеведческих организаций, созданных в 1920‑е гг. (общества, кружки, музеи), постепенно разрушалась. «Золотое десятилетие» подходило к концу. Пытаясь перейти на «марксистские рельсы», этнография как наука переживала глубокий кризис. Широко дебатировался вопрос о том, что такое этнография в современных условиях, в чем ее отличие от «этнологии» и т. д. Повторялось и насаждалось мнение о том, что этнография не является исторической наукой, что марксизм к ней неприменим и по этой причине ей следует отвести прикладную роль.

На этом фоне с 5 по 11 апреля 1929 г. в Ленинграде в Мраморном дворце, где размещалась Государственная академия истории материальной культуры, состоялось известное в истории отечественной этнографии совещание, в котором приняли участие С. Ф. Ольденбург, братья Соколовы, В. Г. Тан-Богораз и другие известные фольклористы и этнографы, и среди них – М. К. (в статусе «гостя»)[40]. В шестой (предпоследний) день совещания он присоединился к общей дискуссии и произнес речь в защиту этнографической работы «на местах»:

Очевидно, М. К. присоединился и к «частному совещанию» фольклористов, состоявшемуся – в рамках того же мероприятия – в Мраморном дворце 7 апреля 1929 г. под председательством С. Ф. Ольденбурга. Выслушав доклад Б. М. Соколова «Неотложные задачи советской фольклористики», присутствующие заявили о необходимости созвать конференцию фольклористов «для обсуждения ряда первоочередных вопросов» и избрали для этой цели организационное бюро, в которое – наряду с Н. П. Андреевым, Е. Н. Елеонской, В. М. Жирмунским, Н. М. Маториным, А. И. Никифоровым, братьями Соколовыми и др. – вошел и М. К.[43]

Совещание 1929 г. знаменовало собой разрыв со «старой» наукой и резкий поворот к «новому». Оно повлекло за собой ряд решений и «оргвыводов». В 1929 г. прекращается издание сборников «Художественный фольклор», выходивших с 1926 г. при Государственной академии художественных наук. Вслед за тем реформируется журнал «Этнография»; издание переносится в Ленинград и продолжается в 1930‑е гг. под названием «Советская этнография». А «Северная Азия» превращается в «Советскую Азию».

В Иркутске, как и всюду, разворачивалась полномасштабная перестройка научно-культурной жизни, коснувшаяся и ВСОРГО. В последние дни 1929 г. отдел был преобразован в Восточно-Сибирское географическое общество (ВСГО). Позднее, осенью 1930 г., одновременно с образованием Восточно-Сибирского края, был расформирован Иркутский университет; на его основе появился ряд отраслевых институтов, что естественно повлекло за собой распыление профессорско-преподавательского коллектива. Многие ученые стали покидать столицу Восточной Сибири. Уровень гуманитарной науки, блистательно представленной в Иркутске 1920‑х гг., неостановимо снижался. Воссозданный в 1931 г. Восточно-Сибирский университет даже отдаленно не походил на ИРГОСУН 1920‑х гг. Что же касается ВСОРГО – ВСГО, то вскоре его структура опять меняется: ВСГО становится Восточно-Сибирским отделом Общества изучения Сибири и ее производительных сил, а с 16 октября 1930 г. вообще ликвидируется и получает название Краевое общество изучения производительных сил Восточной Сибири (КОИВС), состоявшее из семи отделов (один из них – Иркутский, его председателем был избран Н. Н. Козьмин). Впрочем, и эта структура оказалась недолговечной. В июне 1931 г. в результате слияния бывшего ВСГО с другими общественно-научными организациями создается (под председательством М. М. Басова) массовое Восточно-Сибирское краеведческое общество (ВСКО), ориентированное прежде всего на нужды «народного хозяйства» и «социалистического строительства»[44]. В 1935 г. оно преобразуется в Общество изучения Восточно-Сибирского края[45]. ВСОРГО полностью теряет свой прежний вид; его научно-издательская деятельность прерывается на долгие годы. Одновременно распадаются или полностью меняют свою структуру многочисленные краеведческие организации, общества и кружки Восточной Сибири.

4 мая 1930 г., досрочно завершив университетский семестр, М. К. возвращается в Ленинград, предполагая провести здесь как минимум все летние месяцы (до окончания отпуска). В тот же день он наносит визит Ольденбургам, а 6 мая принимает участие в похоронах С. П. Швецова. На другой день он присутствует на заседании Секции по изучению декабристов и их времени, где выступал Ю. Г. Оксман с докладом «К вопросу „Пушкин и декабристы“». Докладу предшествовали отчет президиума за истекший период и его перевыборы. В ходе обсуждения отчета возникло предложение возобновить библиографирование литературы о декабристах «и в следующее же заседание заслушать М. К. Азадовского о „Библиографии декабристов“ Н. М. Ченцова». Собрание сформировало новый президиум секции; в него вошли А. В. Прибылев (председатель), С. Я. Гессен и И. М. Троцкий (секретарь)[1].

Оксман познакомил собравшихся с найденным им текстом В. Ф. Раевского «Вечер в Кишиневе», «ярко иллюстрирующим отношение Раевского к творчеству Пушкина». Далее Юлиан Григорьевич сообщил об одном из неосуществленных замыслов Пушкина, который, как удалось выяснить ученому, «имел в виду написание романа или повести об офицере, служившем в 1825 г. в Черниговском полку», и поделился соображениями о декабристских мотивах в творчестве Пушкина в 1836 г., когда ожидалась амнистия[2].

М. К. принял участие в обсуждении этого доклада. В тот вечер ожидался и второй доклад – И. М. Троцкого о семье Бестужевых, однако «за поздним временем» решено было отложить его до следующего заседания.

16 мая М. К. выступает на посвященном С. П. Швецову мемориальном вечере в Обществе политкаторжан, организованном Секцией по изучению культурного влияния политссылки на население Сибири и других районов СССР, созданной Швецовым и им же возглавлявшейся.

М. К. многое связывало со Швецовым (видимо, еще с 1910‑х гг.). Их переписка не обнаружена[3], сохранилась, однако, фотография Швецова с дарственной надписью (см. илл. 40)[4]. В 1928 г., в связи с 70-летием Швецова, М. К. посвятил ему отдельный очерк, помещенный в последнем выпуске «Сибирской живой старины» (к очерку приложен список трудов). А выступая 16 мая, он вновь подчеркнул роль Швецова как исследователя Сибири и остановился на его журнально-газетной деятельности. Имея в виду свой текст в «Сибирской живой старине», М. К. сказал:

Доклад длился не менее сорока минут. «Мне недавно пришлось выступать с докладом в Обществе Политкаторжан: „Памяти С. П. Швецова“, – сообщал М. К. 19 мая 1930 г. М. П. Алексееву. – И после 40 минут я был опять совсем без голоса. Два дня еле-еле говорил».

На заседании 16 мая выступали также А. А. Макаренко (вступительное слово), В. Л. Перовский[7], К. Г. Рауш[8] и др.

С середины мая и до 1 октября 1930 г., М. К. живет в Детском Селе под Ленинградом, работая над книгой «Русская сказка» и совершая лишь эпизодические выезды в город. В качестве почтового адреса он использует в эти месяцы домашний адрес Н. П. Андреева: Каменный остров, ул. Петровского, 3.

5 июня М. К. присутствует на заседании в Пушкинском Доме, посвященном 25-летию научной и общественной деятельности А. Г. Фомина, а 7 июня принимает участие в заседании Секции по изучению декабристов (председательствовал Ю. Г. Оксман, обязанности секретаря исполнял С. Я. Гессен; присутствовали члены секции: З. Д. Еропкина[9], Л. Б. Модзалевский[10], А. В. Предтеченский[11], С. П. Шестериков). Выступая перед собравшимися, М. К. сообщил, очевидно, основные положения своей рецензии на библиографию Ченцова, в то время еще не опубликованной[12]. Выступал также И. М. Троцкий – рассказывал о семье Бестужевых. Обсуждались и текущие дела, причем М. К. энергично участвовал в обмене мнениями[13].

И наконец, 20 июня М. К. вновь выступает на заседании секции с докладом «Мемуары Бестужевых как художественно-исторический памятник» – знакомит присутствующих со своей статьей, написанной для книги «Воспоминания Бестужевых»[14].

Вероятно, в то время (май–июнь 1930 г.) он становится членом секции. Во всяком случае, его фамилия открывает составленный в 1930 г. список членов, в котором насчитывалось тогда более 40 человек (среди них известные историки: С. Н. Валк, Н. О. Лернер, А. Л. Столпянский, П. Е. Щеголев). Удивляет отсутствие в этом списке Ю. Н. Тынянова, который поддерживал в то время тесную связь и с Оксманом, и с другими декабристоведами (на одном из заседаний секции в конце 1930‑го или в 1931 г. обсуждалась работа Тынянова над архивом Кюхельбекера). Выступал на секционных заседаниях и Б. М. Эйхенбаум[15].

Постоянным собеседником и, разумеется, советчиком М. К. был в те дни Юлиан Григорьевич Оксман. Сообщая М. П. Алексееву о своих первых шагах в Ленинграде, М. К. пишет 19 мая 1930 г.:

Далее следуют, как обычно, литературно-научные и издательские новости:

Рубежная ситуация 1920–1930‑х гг., отмеченная радикальными переменами во многих областях жизни, не могла не отразиться на положении гуманитарных наук, которые именно в это время подвергаются тотальной «перестройке». Приехав через Москву в Ленинград, М. К. оказался в самой гуще событий, о чем он спешил сообщить Михаилу Павловичу в цитированном выше письме от 19 мая:

Наблюдая за переменами в государственных и научных структурах и обдумывая возможности своего трудоустройства в Ленинграде, М. К. не торопится сделать «окончательный шаг». Он продолжает испытывать сомнения, чему способствовало начавшееся в то время очередное административное перекраивание Сибири. Явно преувеличивая значение этого события, М. К., патриот своего края, надеялся и хотел верить, что оно будет способствовать возрождению Восточной Сибири.

4 августа 1930 г. он писал М. П. Алексееву (из Детского Села):

Дело осложнялось еще и тем обстоятельством, что ИРГОСУН не желал отъезда Азадовского и готов был предложить ему льготные условия дальнейшей работы. Переговоры продолжались в течение всего лета 1930 г. Доцент педфака Р. А. Знаменская[25], отвечавшая тогда за кадровую политику факультета, писала М. К. 9 августа 1930 г.:

Об этом письме из Иркутска и ситуации на педфаке, сложившейся к началу нового учебного года, М. К. рассказывал М. П. Алексееву (покинувшему Иркутск на время отпуска) 1 сентября 1930 г.:

Переговоры с Г. А. Гуковским М. К. начал еще в 1929 г. и продолжил весной 1930 г., как только прибыл в Ленинград. Судьба кафедры русской литературы на иркутском педфаке была ему не безразлична, и он пытался найти себе достойного преемника. По этому поводу он разговаривал также с бывшим иркутянином В. П. Друзиным, оказавшемся в 1930 г. без постоянной работы. 19 мая М. К. сообщал М. П. Алексееву:

Однако ни Г. А. Гуковский, ни В. П. Друзин в Иркутск не поехали. Первый, состоявший до этого научным сотрудником Института истории искусств, был зачислен в конце 1929 г. в Пушкинский Дом, Друзин же устроился в 1930 г. преподавателем литературы в Саратовский пединститут, где проработал до 1941 г. Вакантное место занял поэт, переводчик и литературовед В. В. Гиппиус (1890–1942), автор труда о Гоголе (1924), работавший ранее в Пермском университете; с 1930 по 1932 гг. он будет руководить в Иркутском университете кафедрой русской литературы.

Попытки склонить М. К. к возврату в Иркутск продолжались и в 1931 г. Сохранилась телеграмма от Р. А. Знаменской, отправленная на новый ленинградский адрес М. К. (ул. Герцена, д. 14, кв. 19): «Приглашаем вернуться заведование кафедрой литературы телеграфьте ответ подробности письмом» (61–39; 3). Ответ неизвестен, но нельзя сомневаться в том, что со стороны М. К. последовал очередной и, видимо, окончательный отказ.

АКБ БАН – Архив Кабинета библиотековедения при Библиотеке Академии наук РФ (С.-Петербург)

АРАН – Архив Российской академии наук (Москва)

ВСОРГО – Восточно-Сибирский отдел Русского географического общества (Иркутск)

ГАИО – Государственный архив Иркутской области (Иркутск)

ГАКО – Государственный архив Кировской области (Киров)

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации (Москва)

ГАТО – Государственный архив Томской области (Томск)

ГИЗ, Госиздат – Государственное издательство РСФСР (Москва)

ГИИИ – Государственный (с 1918) институт истории искусств (Петербург/Петроград/Ленинград, 1912–1930); с 1992 – Российский институт истории искусств (С.‑Петербург)

ГИНО (ИНО) – Государственный институт народного образования (Чита, 1921–1923)

ГИРК – Государственный институт речевой культуры (Ленинград, 1930–1933)

ГИХЛ, Гослитиздат – Государственное издательство художественной литературы; с 1963 – издательство «Художественная литература»

ГПБ – Государственная публичная библиотека (Ленинград/С.-Петербург, с 1932 по 1992 – им. М. Е. Салтыкова-Щедрина)

ИЛЯЗВ – Научно-исследовательской институт сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока (Петроград/Ленинград, 1921–1930)

ИМЛИ – Институт мировой литературы им. А. М. Горького РАН (Москва)

ИРГОСУН – Иркутский государственный университет (1918–1930)

ИРЛИ – Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН (Ленинград/С.-Петербург)

МГУ – Московский государственный университет

НА РГО – Научный архив Русского географического общества (С.-Петербург)

ОГИЗ – Объединение государственных книжно-журнальных издательств (Москва, 1930–1949)

ОПОЯЗ – Общество изучения поэтического языка (1916–1925)

ОР ИМЛИ – Отдел рукописей Института мировой литературы им. А. М. Горького (Москва)

ОР РГБ – Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (Москва)

ОР РНБ – Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (С.– Петербург)

ОРФ ГЛМ – Отдел рукописных фондов Государственного литературного музея, с 2017 – Государственного музея истории российской литературы им. В. И. Даля (Москва)

РАНИОН – Российская ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук (1924–1930)

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства (Москва)

РГИА – Российский государственный исторический архив (С.-Петербург)

РГО – Русское географическое общество (С.-Петербург)

РО ИРЛИ – Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН (С.-Петербург)

СПбФ АРАН – Санкт-Петербургский филиал Архива РАН

ЦГАЛИ СПб – Центральный государственный архив литературы и искусства С.‑Петербурга

ЦГИА СПб – Центральный государственный исторический архив С.-Петербурга

Азадовская 1978 – Азадовская Л. В. Из научного наследия М. К. Азадовского: (Замыслы и начинания) // Азадовский М. К. Статьи и письма: Неизданное и забытое. Новосибирск, 1978. С. 189–237.

Азадовская 1988 – Азадовская Л. В. Сердце не знало покоя // Воспоминания о М. К. Азадовском / Сост. И. З. Ярневский. Иркутск, 1988.

Беседы собирателя 1924 – Азадовский М. Беседы собирателя: О собирании и записывании памятников устного творчества применительно к Сибири. Иркутск, 1924.

Беседы собирателя 1925 – Азадовский М. Беседы собирателя: О собирании и записывании памятников устного творчества применительно к Сибири. 2‑е изд., доп. и испр. Иркутск, 1925.

Библиография 1944 – Библиография М. К. Азадовского 1913–1943 / Сост. Н. С. Бер; под общ. ред. проф. В. Д. Кудрявцева. Иркутск, 1944.

Воспоминания – Воспоминания о М. К. Азадовском / Сост. И. З. Ярневский. Иркутск, 1988.

Иванова 2009 – Иванова Т. Г. История русской фольклористики XX века: 1900 – первая половина 1941 г. СПб., 2009.

Из писем М. К. Азадовского – 1 – Из писем М. К. Азадовского (1912–1941) / Публ. Л. В. Азадовской // Из истории русской фольклористики. Л., 1978. Вып. 1. С. 199–272.

Из писем М. К. Азадовского – 2 – Из писем М. К. Азадовского (1941–1954) / Публ. Л. В. Азадовской // Из истории русской советской фольклористики. Л., 1981. Вып. 2. С. 205–265.

Иркутское краеведение 20‑х – Иркутское краеведения 20‑х: Сквозь годы: Материалы региональной научно-практической конференции «„Золотое десятилетие“ иркутского краеведения: 1920‑е годы». Иркутск, 11–13 января 2000 года». Ч. 1–2. Иркутск, 2000.

История русской фольклористики – Азадовский М. К. История русской фольклористики: В 2 т. 2‑е изд. М., 2013.

Литература и фольклор – Азадовский М. К. Литература и фольклор: Очерки и этюды. Л., 1938.

ЛН – Литературное наследство (Москва, с 1931 по наст. время).

ЛНС – Литературное наследство Сибири (Новосибирск, 1969–1988).

Очерки – Азадовский М. К. Очерки литературы и культуры Сибири. Иркутск, 1947. Вып. 1.

Переписка – Марк Азадовский – Юлиан Оксман: Переписка 1944–1954 / Изд. подгот. К. Азадовский. М., 1998.

Письма М. К. Азадовского С. Ф. Ольденбургу – Никифорова М. А. Письма М. К. Азадовского С. Ф. Ольденбургу // Из истории русской фольклористики. СПб., 2013. Вып. 8. С. 86–108.

СЖС – Сибирская живая старина: Этнографический журнал. Вып. 1–9. (Иркутск, 1923–1929).

Сибирские страницы – Азадовский М. Сибирские страницы: Статьи, рецензии, письма / Сост., авт. предисл. Н. Н. Яновский. Иркутск, 1988.

ССЭ – Сибирская советская энциклопедия (Новосибирск, 1929–1932, 1992).

Статьи и письма – Азадовский М. Статьи и письма: Неизданное и забытое. Новосибирск, 1978.

Статьи о литературе и фольклоре – Азадовский М. Статьи о литературе и фольклоре / Предисл. Б. Н. Путилова. М.; Л., 1960.

Страницы истории декабризма – Азадовский М. Страницы истории декабризма. Кн. 1 / Изд. подгот. Ю. П. Благоволиной, Е. В. Войналович, А. А. Ильиным-Томичем, М. А. Кармазинской; под ред. С. В. Житомирской. Иркутск, 1991; Кн. 2 / Изд. подготовлено Ю. Благоволиной, А. А. Ильиным-Томичем, И. В. Немировским; под ред. С. В. Житомирской. Иркутск, 1992.

Указатель 1983 – Марк Константинович Азадовский: Указатель литературы / Сост. В. П. Томина. Новосибирск, 1983.

Илл. 1.

Иркутск, Большая ул.

Начало ХХ в.

Илл. 2.

Группа участников любительского спектакля «Ревизор».

Иркутск, 9 февраля 1892 года

Илл. 3.

И. О. Азадовский (дед М. К.) с женой.

Иркутск, 1890-е

Илл. 4.

К.И. Азадовский (отец М. К.) в группе сослуживцев по Иркутскому горному управлению (сидит, второй справа).

Иркутск, 1900

Илл. 5.

М. К. – гимназист.

Иркутск, 1901

Илл. 6.

Гимназический кружок «Братство». Сидят (слева направо): Гдалий Левенсон, Моисей Файнберг, Елена Файнберг, Лоля (?), Аркадий Левенберг. Стоят: Моисей Прейсман, Павел Файнберг, Александр Ельяшевич, Яков Винер, Самуил Файнберг, М. К.

Иркутск, 6 мая 1903 года

Илл. 7.

А. Б. Ельяшевич.

Надпись на обороте: «Дорогому, славному Маркушке от любящего его товарища Шуры. 14 мая 1903 г.»

Иркутск, 1903

Илл. 8.

Студенческий билет М. К.

1908/1909 учебный год

Илл. 9.

М. К. с сестрой Магдалиной.

Хабаровск, 1908 или 1909

Илл. 10.

«Три сестры» М. К. Слева направо: Магдалина Азадовская, Лидия Азадовская, Лина Волынова.

Хабаровск, 1913

Илл. 11.

К. И. Азадовский и В. Н. Азадовская.

Хабаровск, 1912–1913

Илл. 12.

М. К. на лыжной прогулке.

1910-е

Илл. 13.

М. К. в Териоках (ныне – Зеленогорск).

Надпись рукой М. К.: «Териоки, 10 января 1913»

Илл. 14.

Хабаровское землячество в Петербурге.

Надпись в альбоме рукой М. К.: «Петроград <так!>. Тарховка. 1913 г.»

Илл. 15.

М. К. с М. К. Азадовской и Д. О. Азадовским (сестрой и дядей).

Хабаровск, 1913

Илл. 16.

К. И. Азадовский и Д. О. Азадовский.

На обороте – надпись рукой В. Н. Азадовской: «Последний привет от безвременно погибшего нашего вечного труженика. Храни как зеницу ока».

Хабаровск, 1913

Илл. 17.

Хабаровский этнографический кружок. Сидят (слева направо): М. К., И. А. Лопатин с женой. Стоят: В. К. Арсеньев, А. Н. Свирин, Н. А. Гомоюнов.

Хабаровск, 1913–1914

Илл. 18.

М. К. в санях. Казачья станица Екатерино-Никольская на Амуре.

Январь 1914

Илл. 19.

Визитная карточка М. К. периода Амурской экспедиции

Илл. 20.

Сообщение канцелярии Приамурского генерал-губернатора в Петербургский университет.

30 января 1914 года

Илл. 21.

Офорт И. А. Фомина «Чернышева площадь». 1911. Изображено здание Министерства народного образования (там же располагались Одногодичные педагогические курсы и Шестая гимназия). Оттиск этого офорта украшал ленинградскую квартиру М. К.

Илл. 22.

Сказочница Н. О. Винокурова.

Село Челпаново Верхнеленского района Иркутской губернии. 1915

Илл. 23.

Надпись М. К. на книге «Из старых альманахов» (1918): «Милой Ханусеньке в память многих-многих дней нашего знакомства, а особенно вечеров 1917/18 года. С приветом автор. (17) 30/III.1918. П<е>тер<бург>». «Ханусенька» – Хана Исаевна Розенберг (1889–1973), иркутянка, близкая приятельница М. К. в 1910-е годы

Илл. 24.

Кружок изучения Лесного при Коммерческом училище в Лесном. В первом ряду (слева направо): С. Безбах и Т. Степанова; во втором ряду: Е. Зарезин, А. Будницкая, Б. Землянов; 3-й ряд (стоят): М. К. и Л. Кушина.

Петроград, 31 марта 1918 года

Илл. 25.

Л. К. Азадовская (сестра М. К.).

Харбин, 1918

Илл. 26.

Страница из записной книжки М. К. второй половины 1910-х годов (о выдаче книг знакомым). Петроград 1917 – Томск 1919. Названы (среди прочих): Л. Левенсон, Т. Степанова, Л. Троицкий, А. Косованов, Х. Розенберг, М. Ваксберг, В. Вейдле, С. Протасова, Б. Богаевский, Б. Жеребцов и др.

Илл. 27.

Н. П. Федорова, первая жена М. К.

Иркутск, около 1920

Илл. 28.

Надпись М. К. на книге «Обзор библиографии Сибири»: «Дорогому Анатолию Николаевичу Турунову от составителя. Иркутск, 12/X, 1921»

Илл. 29.

Улица в Чите. Надпись на обороте (рукой Е. Д. Петряева): «Дом, в котором жил М. К. Азадовский в 20-х гг. Дальше в гору – лес. Чита».

1952

Илл. 30.

Надпись О. Г. Петровской на книге «Гумилев Н. Жемчуга. Стихи 1907–1910 гг. (СПб., 1918)»: «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому, свидетелю моей счастливой юности. Ольга Петровская. 5 июня 1937. Л<енинград>»

Илл. 31.

Сборник «Камены» (Чита, 1922)

Илл. 32.

М. К. со студентами и преподавателями Института народного образования. Слева от М. К. – А. В. Харчевников, справа – В. А. Малаховский.

Чита, 25 марта 1923 года

Илл. 33.

Этнографический сборник «Сибирская живая старина» (Иркутск, 1923). Экземпляр М. К. с его пометой в правом верхнем углу «Иркутск, 27 авг<уста>»

Илл. 34.

Надпись Ю. Г. Оксмана на книге «И. С. Тургенев. Исследования и материалы» (Одесса, 1921. Вып. 1): «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому переадресовывает “резановский” экземпляр, отсутствующий у автора книги. 23/Х.1924. Ю. Оксман». В нижней части листа – зачеркнутая надпись В. И. Резанову: «Глубокоуважаемому Владимиру Ивановичу Резанову от автора 17/Х 1922».

Ленинград, 23 октября 1924 года

Илл. 35.

Первый Восточно-Сибирский краеведческий съезд. В первом ряду (слева направо): Я. Н. Ходукин, Е. И. Титов (?), неизвестная, В. А. Малаховский, М. К., К. П. Казаринов, В. Ч. Дорогостайский (?), Н. Н. Козьмин. На подоконнике Ф. Э. Карантонис. Во втором ряду: И. Л. Копылов, неизвестный, М. Е. Золотарев, неизвестный, Р. А. Знаменская, П. В. Зицерман, неизвестный, неизвестная. В третьем ряду: Н. Н. Смирнов (остальные неизвестны).

На обороте рукой М. К.: «1-ый Вост<очно>-Сиб<ирский> краев<ой> съезд. Секция Общего краеведения. 11–18/1, 1925».

Иркутск, 1925

Илл. 36.

Титульный лист немецкого издания работы М. К. о сибирской сказочнице Н. О. Винокуровой (Helsinki, 1926)

Илл. 37.

О. Э. Озаровская в костюме северной крестьянки.

1920-е

Илл. 38.

Телеграмма М. К. в Иркутский музей.

1927

Илл. 39.

Обложка сборника «Иркутские поэты» (Иркутск, 1927).

Илл. 40.

С. П. Швецов.

Надпись на обороте: «С. П. Швецов 26. II. 58 г. – 24. XI. 27 г. Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому от старого сибиряка на добрую память. 26. XII. 27»

Илл. 41.

Отдельные оттиски из сборников «Сибирская живая старина» (1925–1926):

Азадовский М. Легенда о Щапове;

Виноградов Г. Детская сатирическая лирика;

Казаринов П. К. Три четверти века;

Хандзинский Н. Покойнишный вой по Ленине

Илл. 42.

Надпись М. К. на оттиске статьи «Затерянные фельетоны Тургенева» (1927): «Дорогому Борису Михайловичу Эйхенбауму С дружеским приветом Автор»

Илл. 43.

И. М. Троцкий.

1920-е

Илл. 44.

И. Г. Гольдберг.

Надпись на обороте: «Дорогому другу Марку Исаак 22/V–1928».

Иркутск, 1928

Илл. 45.

М. К. и Г. С. Виноградов.

Надпись на обороте: «Редакция “Сибирской Живой Старины” шлет привет отсутствующему члену редакции и другу. М. Азадовский Г. Виноградов 23. VI. 1928» (надпись для М. В. Муратова)

Илл. 46.

Б. И. Лебединский. Портрет сказочника (предположительно Д. С. Асламова). Надпись: «Глубокоуважаемому Марку Константиновичу Азадовскому – собирателю сказок сибирских с приветом от автора Б. Лебединский 15. Х. 29. Иркутск»

Илл. 47.

М. К. с племянницей Элеонорой (Нелей).

Иркутск, 1928–1929

Илл. 48.

Г. С. Виноградов, В. А. Малаховский, М. П. Алексеев, М. К. Азадовский.

Иркутск, 1929–1930

Илл. 49.

Русская сказка. М.: Academia, 1932. Титульный лист и авантитул. Художник-оформитель – П. А. Шиллинговский

Илл. 50.

Надпись на обороте рукою М. К.: «Испанская певица Конге (с сыном) в Фольк<лорной> Секции ИПИНа».

На снимке: М. К., Н. Я. Марр, З. В. Эвальд и др.

Начало 1930-х

Илл. 51.

М. К., А. М. Астахова и Е. В. Гиппиус.

Ленинград, 1932

Илл. 52.

М. К. и С. Я. Маршак.

Кисловодск, сентябрь 1932

Илл. 53.

З. В. Эвальд.

Надпись на обороте: «Дорогому и глубокоуважаемому М. К. – чтобы он не сердился. З. Э. 18/V 33».

Ленинград, 1933

Илл. 54.

Надпись П. Н. Беркова на книге «Козьма Прутков директор пробирной палатки и поэт. К истории русской пародии» (Л., 1933): «Дорогому М. К. Азадовскому от автора 8/II–33. Благодарю за стихи – как всегда, очень плохие. П. Б.»

Илл. 55.

М. К. и Ю. М. Соколов со сказителем Ф. А. Конашковым. Справа – поэт П. Н. Васильев

Москва, декабрь 1933

Илл. 56.

Л. В. Брун.

Ленинград, сентябрь 1935

Илл. 57.

М. К. и Е. И. Сороковиков (Магай).

Аршан, август 1935

Илл. 58.

Экспедиция 1936 г. Слева от М. К. – П. Г. Ширяева.

Надпись на обороте: «Проф. Азадовскому М. К. Состав экспедиции КНИИ по сбору Карельского фольклора. 31/VII–36 г. Директор КНИИ В. Никандров»

Илл. 59.

Надпись М. К. на книге «Литература и фольклор» (1938): «Дорогой Ольге Михайловне Фрейденберг от давнего поклонника и почитателя. М. Азадовский»

Илл. 60.

Надпись Н. П. Андреева на хрестоматии «Русский фольклор» (1936): «Дорогому другу и милому товарищу Марку Константиновичу Азадовскому, которому эта книга обязана своим появлением на свет и многими лучшими страницами. 22.IV.36. Н. Андреев»

Илл. 61.

М. К. и Л. В. Азадовские.

Ленинград, осень 1937

Илл. 62.

Надпись Ю. М. Соколова на книге «Русский фольклор» (1939): «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому на добрую память обо мне и о Боре. Ю. Соколов. 3/VI 1939». Боря – Б. М. Соколов

Илл. 63.

Ю. М. Соколов.

Надпись на обороте рукой Ю. М. Соколова: «Весна 1940 г. Снимок сделан в Союзе Писателей».

Москва

Илл. 64.

М. К. и Н. П. Андреев. В руках М. К. – том «Советского фольклора». На обороте рукой Л. В.: 28–VI–1940.

Ленинград, 28 июня 1940 года

Илл. 65.

М. К. с М. Л. Тронской и С. А. Рейсером.

На обороте рукой Л. В. Азадовской: «Ленинград. 31–XII–1939»

Илл. 66.

Титульный лист книги «Сказки Магая (Е. И. Сороковикова)» (Л., 1940). Художник-оформитель – И. Я. Билибин.

Илл. 67.

Отделе фольклора Пушкинского Дома. Слева направо: М. К., А. Н. Лозанова (сидит), Г. Г. Шаповалова.

1940–1941

Илл. 68.

М. К. и Л. В. Азадовские с сыном.

Ленинград, 7 ноября 1941 года

Илл. 69.

Надпись М. Н. Тимофеева-Терешкина и А. Н. Ольхона: «Марку Константиновичу Азадовскому – с уважением и лучшими пожеланиями надписывают эту книгу слепой поэт и его переводчик М. Н. Тимофеев-Терешкин Ан. Ольхон 1942. ноября 8. Иркутск»

Илл. 70.

И. Я. Айзеншток.

Надпись на обороте: «Дорогому Марку Константиновичу в знак любви и дружбы от бывшего литератора И. Айзенштока 3. 04. 1943»

Илл. 71.

Надпись А. Л. Дымшица: «Дорогой М. К.! Посылаю книжку, которую Вы хотели иметь. Она стала библиографической редкостью, с трудом ее раздобыл. Это – действительно – частица огромной поэтической правды о героическом Ленинграде, которую еще предстоит воплотить и другим поэтам. Сердечный привет! Ваш Ал. Дымшиц. 27/V–43 г.»

Илл. 72.

М. К. и Л. В. Азадовские с сыном.

Иркутск, 1943

Илл. 73.

М. К. и В. М. Жирмунский.

Надпись М. К. на обороте: «Териоки. Лето 1946. Два профессора на отдыхе (один – В. М. Жирмунский, другой…)».

Териоки, август 1946

Илл. 74.

В гостях у В. М. и Н. А. Жирмунских. Слева направо: И. М. Тронский, Ю. Г. Оксман, М. К., Н. А. Жирмунская, Л. В. Азадовская, М. Л. Тронская. Токсово (под Ленинградом), 1947.

На обороте – надпись рукой М. К.: «У Жирмунских в Токсове. 2–VIII–1947»

Илл. 75.

Фольклористы у М. К. и Л. В. Азадовских. Сидят (слева направо): Т. А. Шуб, В. Ю. Крупянская, П. Г. Богатырев, Э. В. Померанцева, А. В. Позднеев. Стоят: А. М. Астахова, М. К., В. М. Жирмунская, В. Я. Пропп.

Ленинград, 29 января 1947 года

Илл. 76.

М. К. с сыном.

1948

Илл. 77.

Г. А. Гуковский.

1940-е

Илл. 78.

Б. М. Эйхенбаум.

1950-е

Илл. 79.

В. Ю. Крупянская.

Надпись на обороте: «Моему родному, золотому другу, научившему меня любить многие красивые вещи в жизни, и в том числе – горы. В. К. 10/Х.53».

На лицевой стороне – место и дата съемки: «Пятигорск 28 IX 53 г.»

Илл. 80.

М. К. и Л. В. Азадовские.

Сиверская, лето 1952

Илл. 81.

Е. Д. Петряев.

Надпись на обороте: «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому с чувством самого глубокого уважения и признательности. Евг<ений> Петряев. Янв<арь> 1954 г. Чита»

Илл. 82.

М. К. в Елизаветино. Лето 1954. Последняя фотография

Илл. 83.

Л. В. Азадовская и фольклористы на могиле М. К. Слева направо: Э. В. Померанцева, Б. Г. Гершкович, Л. В. Азадовская, Е. Б. Вирсаладзе, В. Ю. Крупянская, В. К. Соколова.

Ленинград, 24 мая 1955 года

Илл. 84.

Надпись И. П. Лупановой на ее книге «Русская народная сказка в творчестве писателей первой половины XIX века» (Петрозаводск, 1959): «Дорогой Лидии Владимировне. Книга, которая не была бы написана, если б первым Учителем автора не был проф. М. К. Азадовский. И. Лупанова».

1959

Илл. 85.

Л. В. Азадовская в гостях у Жирмунских. Сидят (слева направо): А. В. Жирмунская, Н. А. Жирмунская, В. М. Жирмунский, В. В. Жирмунская, З. А. Лихачева. Стоят: С. А. Рейсер, М. М. Штерн, Л. В. Азадовская, Д. С. Лихачев, В. Г. Адмони.

Комарово, 2 августа 1966 года

Илл. 86.

Титульный лист книги «Литературное наследство Сибири. Т. 1» (Новосибирск, 1969)

Илл. 87.

Надпись Ю. М. Лотмана Л. В. Азадовской: «Глубокоуважаемой Лидии Владимировне в знак неизменно благодарной памяти о незабвенном Марке Константиновиче. Ю. Лотман 27/V.73 Тарту»

Илл. 88.

Пригласительный билет Л. В. Азадовской на конференцию в Улан-Удэ, посвященную 90-летию М. К.

1978

Илл. 89.

Участники юбилейной конференции в Улан-Удэ у стола с работами М. К.

Улан-Удэ, 20 декабря 1978 года

Илл. 90.

Заседание памяти М. К. в Научной библиотеке Иркутского университета. Выступает А. П. Селявская. За столом – С. Ф. Коваль.

Декабрь 1978

Илл. 91.

Надпись Е. И. Шастиной на книге «Сказки Дмитрия Асламова»: «Дорогим Светлане Ивановне и Константину Марковичу Азадовским в память о незабвенных Лидии Владимировне и Марке Константиновиче, открывшем этого удивительного сказителя. В письме от 13 янв<аря> 1983 г. Лидия Владимировна писала мне (тогда я работала Москве в архиве М. К.): “Все силы я бы бросила на Асламова, о котором ничего не известно. Как сейчас вижу ярко-желтые, рыжие ученические тетради, исписанные М. К. (не опубликовано, лежит в Лен<инско>й Биб<лиоте>ке)…” 25.Х.<19>91. Е. Шастина»

Илл. 92.

Программа юбилейных мероприятий к 100-летию М. К. в Доме писателя имени В. В. Маяковского и на кафедре русской литературы филологического факультета ЛГУ.

Ленинград, 1988

Илл. 93.

Титульный лист книги М. К. «Восточносибирские сказки» (CПб., 2006)

Илл. 94.

Программа конференции в Пушкинском Доме, посвященной 120-летию со дня рождения М. К.

Петербург, 2008

Илл. 95.

Афиша вечера «Семья Азадовских» в Музее Анны Ахматовой «Фонтанный Дом».

Петербург, 18 декабря 2013 года

Илл. 96.

Могила М. К. и Л. В. на Большеохтинском кладбище Петербурга. Современный вид

Из письма Л. В. Азадовской к сибиреведу М. А. Сергееву от 7–11 октября 1955 г. (РНБ. Ф. 1109. № 595. Л. 9). Значительная часть этого письма, отредактированная И. З. Ярневским, опубликована в кн. «Воспоминания» под названием «Сердце не знало покоя» (Азадовская 1988. С. 15–25). В дальнейшем приводится по печатному изданию.

Валентина Александровна Бахтина (1940–2012), фольклорист, автор работ о братьях Б. М. и Ю. М. Соколовых.

РГАЛИ. Ф. 3253; не разобран (письмо не датировано).

См. о ней: Яновский Н. Н. Л. В. Азадовская // Сибирь (Иркутск). 1985. № 2. С. 94–102; Сотрудники Российской национальной библиотеки – деятели науки и культуры: Биографический словарь. СПб., 1999. Т. 2: Российская Публичная библиотека – Государственная Публичная библиотека в Ленинграде 1918–1930. С. 134–136 (статья Л. Ф. Капраловой). См. также главы XXIII и Post mortem.

Азадовская 1978. С. 189–237.

ОР РГБ. Ф. 542.

Анатолий Николаевич Турунов (1893–1954), краевед, историк искусства, библиограф, сибиревед, этнограф, библиограф. Окончил Иркутскую гимназию. В 1923 г. переехал из Иркутска в Москву. См. о нем подробную биографическую справку, составленную Л. В. Азадовской (ЛНС. Т. 1. С. 298).

См. подробнее: Азадовский К. М. Архив Марка Азадовского // Архив ученого-филолога: Личность. Биография. Научный опыт: Сб. научных статей и публикаций / Отв. ред. и сост. Е. Р. Обатнина. СПб., 2018. С. 19–32.

Сарра Владимировна Житомирская (1916–2002), историк-архивист; заведовала Отделом рукописей РГБ в 1952–1976 гг.

Житомирская С. М. К. Азадовский – исследователь декабризма // Страницы истории декабризма. Кн. 1. С. 3.

ОР РГБ. Ф. 542. Карт. 8. № 3. Л. 410.

Азадовский М. К. О построении истории русской фольклористики // Труды Восточно-Сибирского гос. ун-та. 1944. Т. 11, вып. 4. С. 129.

Азадовский М. Сибирь в художественной литературе. Иркутск, 1927. Вып. 1: Периодические издания Европейской России 1891–1917. С. 3.

Петровская О. Утро. [Воспоминания] / Публ. и предисл. И. З. Белобровцевой // Силлов В., Петровская О. До новой зари: Стихи, статьи, воспоминания, документы / Сост., подгот. текстов, биогр. очерк и коммент. С. Шаргородского. [Б. м.], 2021. С. 228.

ОР РГБ. Ф. 542. Карт. 58. № 36. Л. 13 (письмо от 11 февраля 1953 г.). Ксения Петровна Богаевская (1911–2002), историк литературы, библиограф; многолетний сотрудник редакции «Литературного наследства».

См.: Томина В. П. М. К. Азадовский и библиография Сибири // Сборник аспирантских работ. Л., 1973. Вып. 2, ч. 2. С. 97–110; М. К. Азадовский (1888–1954): Библиографическая деятельность: Автореф. дис. … канд. пед. наук. Л., 1975; и др.

Читателя не должно смущать, что письма к одним и тем же лицам приводятся то без отсылки, то с конкретным шифром. При передаче архива М. К. Азадовского в ОР РГБ (в 1965 и 1984 гг.) часть эпистолярного материала была отложена для продолжения работы над биографией ученого; многие письма впоследствии публиковались.

Азадовская 1988. С. 15.

Авдеева К. Воспоминания об Иркутске // Отечественные записки. 1848. Т. 59. Отд. VIII. С. 131.

Там же. С. 125.

Очерки. С. 15–16.

Кропоткин П. А. Дневники разных лет / Сост., подг. текста, примеч. и имен. указ. А. П. Лебедева; вступ. ст. А. В. Аникина. М., 1992. С. 282.

В пожаре погибли книжные и музейные собрания Иркутска, богатейшие коллекции ВСОРГО и др.

Чехов А. П. Полн. собр. соч.: В 30 т. Письма. М., 1976. Т. 4: Январь 1890 – февраль 1892. С. 107–108 (письмо к родным от 6 июня 1890 г.).

См.: Блюменфельд О. М. Этнографические экспедиции и поездки, организованные Восточно-Сибирским Отделом Русского Географического Общества: Указатель литературы // Обзор деятельности Восточно-Сибирского Отдела за семьдесят пять лет 1851–1926. Иркутск, 1926 (на обложке – 1927). С. 38–41 (Известия Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества. Т. 50, вып. 1). Указатель О. М. Блюменфельд представляет собой приложение к напечатанной там же статье Г. С. Виноградова «Этнографические изучения Восточно-Сибирского Отдела Русского Географического Общества 1851–1926».

См.: Ярославский Ем. Л. Д. Троцкий – Антид Ото: (Литературная деятельность Троцкого в сибирской газете «Восточное обозрение» в 1900–1902 гг.) // Сибирские огни. 1923. № 1–2. С. 113.

Войтинский В. С., Горнштейн А. Ф. Евреи в Иркутске. Иркутск, 1915. С. 61, 64.

Рабинович В. Евреи дореволюционного Иркутска: Меняющееся меньшинство в меняющемся обществе. Красноярск, 2002. С. 62.

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 647. Л. 62. Дальнейшие ссылки на «Краткое жизнеописание» в настоящей главе опущены.

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 29; «повстанец 1863 г.» – участник восстания против русского царизма в Царстве Польском и Северо-Западном крае в 1863–1864 гг.

Альбом неизвестного книжника / Публ. Н. А. Богомолова // Книжное обозрение. 1988. № 4, 22 января. С. 15.

Автор современного справочника указывает: «Из семьи тракай<ских> караимов» (Решетов А. М. Материалы к биобиблиографическому словарю российских этнографов и антропологов. XX век. СПб., 2012. С. 44). В основе этого утверждения, как свидетельствует рабочая картотека А. М. Решетова, лежит его беседа с К. В. Чистовым, который, в свою очередь, мог это слышать от самого М. К. (благодарим Ю. К. Чистова за предоставленные сведения).

В 1891 г., а также позднее (в 1900‑е гг.) Соломон Мордухович Тейман значится домовладельцем по адресу Кузнецкая ул. (ныне Иосифа Уткина), 22 (Памятная книжка Иркутской губернии на 1891 год. Иркутск, 1891. С. 27 (отдел I); Весь Иркутск, с отделами Забайкальской и Якутской областей на 1909 год. Иркутск, 1909. Отдел V (Алфавитный указатель адресов жителей города Иркутска и его предместий). С. 22). См. также: АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 29 («Жизнеописание» 1938 г.).

С двумя из них, Марком (1899–1967) и Наумом (1903 – 1960‑е), врачами по профессии, М. К. поддерживал отношения до конца жизни. Третий брат, Иосиф (1905–1943), погиб на фронте. Четвертый (Моисей) пережил войну – сохранилось письмо от него к М. К. (октябрь 1945 г.). О пятом брате (Исайе), также участнике войны 1941–1945 гг., известно, что после войны он обосновался в Алма-Ате.

В 1937 г. М. С. Тейман и его жена М. С. Тейман (урожд. Неймарк) находились под арестом по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58 УК РСФСР, однако в мае 1939 г. были оправданы и восстановлены на работе. О дальнейшей судьбе Марка Теймана (участие в войне, бегство из немецкого плена и т. д.) см.: https://blackbook-memorial.narod.ru (дата обращения: 05.08.2024).

У Наума Теймана и его жены Полины Яковлевны (урожд. Шмуйлович), врача-педиатра, была дочь Лариса (1928–?), работавшая гинекологом в Новосибирске.

Весь Иркутск, с отделами Забайкальской и Якутской областей на 1909 г. Отдел V. Алфавитный указатель адресов жителей города Иркутска и его предместий. С. 57. Дом Д. О. Азадовского находился по адресу ул. Поплавская (ныне Красногвардейская), 43.

См. рекламные объявления о товарах, предлагаемых Н. М. Тейманом, в иркутской газете «Сибирь» (1916. № 278, 21 декабря. С. 4; № 283, 29 декабря. С. 6; и др.).

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 29.

Точные даты жизни Р. Л. Стрижевского (умер после 1950 г.) неизвестны. Сын Р. Л. и С. М. Стрижевских Виктор Стрижевский (1912–1937), родившийся в Хабаровске, был расстрелян за шпионаж и антисоветскую деятельность. Реабилитирован в 1959 г. Дочь Мария Стрижевская, родившаяся в 1918 г. в Хабаровске, осуждена в 1938 г. по ст. 58; проведя 10 лет в ГУЛАГе, освободилась в конце 1947 г. и поселилась со своим мужем в поселке Хантаги Туркестанского района Южно-Казахстанской области; в 1948 г. – в связи со вторичным арестом мужа – покончила с собой; реабилитирована в 1956 г. Ее муж М. Г. Ицелис (1919–?), осужденный в 1940 г. за антисоветскую деятельность, провел шесть лет в исправительно-трудовых лагерях; был арестован вторично (по той же статье) в ноябре 1948 г. (за проведение антисоветской агитации среди населения) и приговорен к 10 годам лишения свободы; освободился в начале 1955 г. Реабилитирован в 1988 г. (копия архивной справки по уголовному делу № 02211 в отношении Ицелиса Марка Гершевича – в архиве К. М. Азадовского).

На КВЖД работал в 1920–1930‑е гг. и брат Р. Л. Стрижевского Константин (1876–?). В 1922 г. К. Л. Стрижевский был арестован во Владивостоке якобы за принадлежность к монархической организации, однако дело было прекращено. Позднее К. Л. Стрижевский работал на КВЖД, в 1935 г. вернулся в СССР; дальнейшая его судьба неизвестна (сообщено М. В. Кротовой).

Имеется в виду акционерное общество «Зингер».

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 647. Л. 62.

По данным Википедии, И. А. Азадовский (Озадовский) родился в Бердичеве и в 1852 г. был призван в школу кантонистов. Когда и каким образом, оказался в Сибири, не установлено. Его сохранившаяся могила на еврейском мемориальном кладбище в Лисихе (Иркутск) – одно из старейших захоронений на этом кладбище (сообщил М. Файнблит). См. также: Иркутское достояние (старое еврейское кладбище) // https://www.jewishirk.com/media/pdf/1197/fhBw11971711.pdf (на с. 42 – фотография надгробного памятника).

Один из справочников указывает: «И. А. Азадовский. Переплетное заведение» (Адрес-календарь личного состава служащих в правительственных, общественных и частных учреждениях города Иркутска на 1897–98 год. Иркутск, 1897. Отдел VII. С. 1).

Согласно данным ГАИО (Ф. 70), в начале 1880‑х гг. (т. е. вскоре после пожара 1879 г., уничтожившего почти всю центральную часть Иркутска) О. А. Азадовским было получено разрешение на постройку одноэтажного деревянного дома по адресу 5‑я Солдатская ул. (ныне Богдана Хмельницкого), 3.

Здесь и далее цитируется аттестат, выданный К. И. Азадовскому 25 июня 1905 г. в г. Хабаровске Временно управляющим Временной Ревизионной комиссией Л. Сатрапинским (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 49590. Л. 33 – 33 об., 37).

В этом письме Веры Николаевны к сыну от 22 октября 1948 г. содержится несколько биографических подробностей: «Когда папка наш 15-ти лет поссорился с мачехой и ушел из дому на квартиру, будучи в четвертом классе Пром<ышленного> училища, – он зарабатывал себе на жизнь, каждый день 2–3 р<убля>, решая задачи старшеклассникам, купеческим сынкам, по одному рублю за задачку. А те лоботрясы получали пятерки по математике» (89–3; 16 об.).

Метрическая книга Крестовоздвиженской церкви г. Иркутска за 1891 г. (ГАИО. Ф. 50. Оп. 9. № 217. Л. 35; запись от 24 мая 1891 г.).

В «Иркутском адресе-календаре на 1897–1898 год» К. И. Азадовский значится как чиновник горного ведомства, «не имеющий чина» и временно исполняющий обязанности «журналиста и архивариуса» (Адрес-календарь личного состава… Отд. II. С. 34).

Так в оригинале. Цифра явно ошибочная; согласно вышеизложенному, следует: 15 лет.

Спектакль был устроен силами Общества любителей драматических искусств под управлением А. И. Андреева; весь сбор предполагалось направить «на усиление средств местного переселенческого комитета»; подробный отчет о спектакле см. в газете «Восточное обозрение» (1892. № 7, 16 февраля. С. 3); Переселенческий комитет —Иркутское переселенческое общество, созданное в начале 1892 г. для поддержки переселенцев, устремившихся в Восточную Сибирь после голода в России в 1891 г. Какую именно роль исполнял в этом спектакле отец Марка, установить не удалось, однако его участие не подлежит сомнению: фамилия «Азадовский» упомянута в перечне лиц, участвовавших в спектакле и заслуживших благодарность Переселенческого комитета (Восточное обозрение. 1892. № 9, 1 марта. С. 4).

Александр Петрович Косованов (1883–1960), педагог. Младший брат сибирского краеведа В. П. Косованова (1880–1938; расстрелян). Закончил Красноярскую учительскую семинарию (1903). С 1906 г. преподавал в Николаевском городском училище Хабаровска, выполнял ответственную работу в хабаровском Обществе содействия народному просвещению и Народном Доме (заведовал вечерними курсами, воскресной школой и библиотекой). С 1913 г. в Петербурге. Принимал участие в событиях 1917 г. «Знаете ли Вы, – писал он М. К. 11 мая 1952 г., – что я был в 1916–1917 г. солдатом в Красном Селе и ночью 28 февраля 1917 г. вместе с полком пришел в Петроград, а в марте был избран членом Петроградского Совета Раб<очих> и Солд<атских> Депутатов и работал в Смольном до 30 января 1918 г. После роспуска старой армии вернулся в Сибирь, где и служил до 1930 г. Последний период жизни – в Москве».

Константин Иннокентьевич увлекался золотоискательством, используя, очевидно, опыт и знания, приобретенные за годы работы в Иркутском горном управлении. «Папаша» – Петр Павлович Косованов (1857–1940).

Приамурская жизнь (Хабаровск). 1913. № 1355, 3 декабря. С. 3. Ср. также главу IV.

Сведения о семье Левенсонов см. в кн.: Чернохвостова-Левенсон Е. В. Кто мы и откуда: История семьи. 2‑е изд., доп. Raleigh (NC), 2012.

См.: Зырянов П. Адмирал Колчак, верховный правитель России. М., 2009. С. 575.

См.: Чернохвостова-Левенсон Е. В. Кто мы и откуда: История семьи. С. 38–43.

«…Он был больше связан с моим братом Рафаилом Михайловичем и Любовь Абрамовной», – сообщал Л. В. Азадовской Михаил Бенцианов, брат Рафаила, 14 июня 1969 г. (91–5; 3 об.).

ГАИО. Ф. 789. 1902. Д. 48 («о родившихся»). Запись в метрической книге Иркутской синагоги № 16 от 12 февраля.

См. о нем в посмертной публикации: Левенсон Д. Последняя встреча с И. Г. Эренбургом (21 июня 1967 г.) // Наше наследие. 2012. № 103. С. 186–189.

Израиль Волынов похоронен вместе с женой на иркутском Лихисинском кладбище.

О судьбе Эсфири ничего не известно. Ревекка Израилевна Волынова, врач; участвовала в Великой Отечественной войне (майор медицинской службы). Заведовала отделением в 4‑й городской больнице г. Кишинева. Умерла в ноябре 1968 г. Муж – И. Ф. Судит. Надежда Израилевна Волынова умерла в Иркутске в 1970‑е гг. Сын Евгении (1910–1991), врача-педиатра, работавшей в Прокопьевске, Борис Валентинович родился в Иркутске в 1934 г. и стал впоследствии известным летчиком-космонавтом, пилотировавшим в 1969 г. «Союз-5».

Сохранилась ранняя фотография А. И. Волынова, подаренная Марку Азадовскому, с надписью: «Дарю на добрую и долгую память Маркуше от А. Волынова 4/IV 1916» (собрание семьи М. Г. Мееровича, Иркутск). Их последняя встреча состоялась в Ленинграде летом 1950 г. (А. И. Волынов остановился в квартире Азадовских на ул. Плеханова).

В анкете Бюро по делам российских эмигрантов в Манчжурии (Маньчжу-Ди-Го) Ф. И. Азадовская в графе «Когда и откуда прибыли в Маньчжурию» указала: «5/II 1903 года» (Государственный архив Хабаровского края. Ф. Р–830. Оп. 3. Д. 42157. Л. 1).

Об А. И. Сарманове см. биографическую справку в кн.: Незабытые могилы. Российское зарубежье: некрологи 1917–1999. М., 2005. Т. 6, кн. 1. С. 434. См. также: Рупор (Харбин). 1937. № 255, 21 сентября. С. 4.

В харбинской ежедневной газете «Заря» была напечатана 10 июля 1940 г. (№ 179. С. 3) следующая заметка: «Вчера приехали в Харбин на летний отдых из Шанхая Ф. И. Сарманова и ее дочь Т. А. Филиппова с сыном Никитой. На вокзале их встречали многочисленные харбинские друзья. Встреча их носила исключительно дружественный характер, т<ак> к<ак> эта семья всегда пользовалась особой любовью и уважением всех знавших их харбинцев».

Объединенный архив Санкт-Петербургского гос. университета. Ф 1. Связка 66. № 11. Л. 31 об.

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 30.

ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 2. № 3. Л. 9.

Там же. Л. 24 об.

Племянник О. Г. Азадовской.

Получив из‑за границы в начале 1920‑х гг. фотографию Давида Осиповича, Вера Николаевна сделала на ней надпись: «Много он помогал людям, строящим новую жизнь, т. е. ссылке в селе Качуге».

Рафаил Захарович Марголин (1888–?), революционер, шлиссельбуржец; в 1915–1917 гг. – ссыльнопоселенец в Иркутской губернии. Накануне Февральской революции проживал в Качуге.

ЦГА СПб. Ф. 506. Оп. 1. № 690. Л. 47.

«Самыми популярными кафе были „Марс“ и „Виктория“ на Пристани, кафе Зазунова рядом с университетом и кафе Азадовского в Новом Городе, опять-таки напротив универмага Чурина – наверное, трудно было сыскать в Харбине место более бойкое, чем торговые дома Чурина!..» (Старосельская Н. Повседневная жизнь «русского Китая». М., 2006. С. 92).

См.: Рупор (Харбин). 1935. № 41, 14 февраля. Сообщение появилось и в других харбинских газетах.

В 1900‑е гг. Ольга Азадовская уже проживала в селе Качуг, где управляла, видимо, лавкой или магазином своего мужа. В справочнике «Весь Иркутск» она значится в разделе «Торговцы реальными товарами» (см.: Весь Иркутск, с отделами Забайкальской и Якутской областей на 1909 год. Отд. VI. Иркутская губерния. С. 29. Была жива еще в середине 1940‑х гг. (Гос. архив Хабаровского края. Ф. Р–30. Оп. 3. Д. 485. Л. 6).

См. в письме В. Н. Азадовской к сыну от 14 октября 1941 г.: «…У меня было восемь детей… рожала я их всех дома…» (88–36; 2 об.).

ГАИО. Ф. 789. 1891. № 8 («о родившихся»). Л. 5. № 11 (ж). 17 марта. Запись в метрической книге Крестовоздвиженской церкви г. Иркутска от 24 мая 1891 г. свидетельствует, что при крещении семьи Азадовских Роза получила имя Елена (ГАИО. Ф. 50. Оп. 9. № 217. Л. 36).

Сохранилась афиша, извещающая, что 14 ноября 1915 г. в Народном университете им. А. Л. Шанявского (Москва) состоится вечер декламации Н. Н. Вашкевича при участии Л. В. Эрарской и учениц Студии музыкальной речи Е. Х. Чинской и Л. К. Азадовской. (Актриса Л. В. Эрарская (1890–1964) известна своей дружбой с Софьей Парнок.)

Предположительно З. Райцын был одним из сыновей Вульфа Райцына, вся семья которого погибла в мае–июне 1920 г. во время захвата Никольска бандой партизана Я. Тряпицына. Один из выживших, ученик 6‑го класса Николаевского реального училища А. П. Авшалумов, 17 лет, на следствии (июль 1920 г.) показал: «Семья Вульфа Райцына погибла вся: две дочери, одна 19, другая 15 лет, сын 25 лет, другой сын 11 лет и внучка 9 лет. Из семьи другого Райцына Якова погиб сын Давид. Убийца его случайно был захвачен в моем присутствии, когда я из Николаевска ехал в Хабаровск» (Гутман А. Я. Гибель Николаевска-на-Амуре: Страницы Гражданской войны на Дальнем Востоке. Берлин, 1924. С. 207).

Ханна Вульфовна Райцына (1896–1978), сестра (?) Зелика Райцына, была замужем за Виктором Горенко, родным братом Анны Ахматовой. В последние годы жила в Риге, но дружила с Ахматовой и часто навещала ее в Ленинграде и Комарово.

ГАТО. Ф. 102. Оп. 4. № 10. Л. 1.

Там же. Л. 2.

Там же. Л. 3.

По всей видимости, Лидия пережила в Томске личную драму.

Арнольдов Л. В. Жизнь и Революция. Шанхай, 1935. С. 247.

«О. Г. и Д. И. Азадовские, Ф. И. и А. И. Сармановы, С. М. и Р. Л. Стрижевские извещают, что в девятый день трагической смерти в г. Владивостоке незабвенной племянницы нашей Лидии Константиновны Азадовской-Райцын будет отслужена панихида в Софийской церкви на Пристани завтра в воскресенье 8‑го сего Августа в 11 часов утра» (Новости жизни (Харбин). 1920. № 166, 7 августа. С. 1).

Освальд Алвинг – герой пьесы Г. Ибсена «Привидения» (1881).

Популярный роман К. Гамсуна «Виктория. История одной любви» (1898).

В семейной библиотеке Азадовских хранится подаренная М. К. на день рождения книга «Dichtergrüsse aus dem Osten. Japanische Dichtungen. Übertragen von K. Florenz in Tokyo» (Leipzig, [1911]) с надписью: «Милому Марку от трех сестер. 5 декабря 1911».

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 30.

Например, в письме к Е. Д. Петряеву от 12 августа 1951 г. М. К. упоминает о своей родственной связи с семьей купцов Курбатовых, хорошо известных в свое время в Верхнеудинске: «…Одна моя родственница была замужем за Курбатовым: он был золотопромышленник и происходил как будто из Забайкалья. Как жаль, что никого из них нет уже в живых» (Статьи и письма. С. 173).

См.: Ельяшевич А. (Б).-Б. Автобиография / Подгот. текста В. А. Викторовской; вступ. ст. и коммент. В. Е. Кельнера // Архив еврейской истории. М., 2018. Т. 10. С. 62.

А. Б. Ельяшевич, сын Б. А. Ельяшевича. См. о нем в главе II.

Имеется в виду переезд Азадовских из Иркутска в Хабаровск.

В. Б. Ельяшевич (1875–1956), сын Б. А. Ельяшевича, известный впоследствии юрист, правовед, профессор гражданского права в Петербургском политехническом институте и на Высших женских курсах. С 1919 г. – в эмиграции (в Париже), где получил признание как общественный деятель и благотворитель. Вероятно, Вера Николаевна имеет в виду отъезд Василия Ельяшевича в Берлин (1898).

Авраам Ельяшевич родился в городе Новогрудок (уездный центр Минской губернии, ныне – центр Новогрудского района Гродненской области Белоруссии), однако детские годы провел преимущественно в Вильне.

Письмо к М. К. от 17 апреля 1950 г. (89–6; 36 об. – 37).

Г. М. Берков – один семи иркутских евреев, подписавших обращение к барону Г. Е. Гинцбургу (в связи с указом от 1896 г., вводившим ряд ограничений для сибирских евреев). Среди подписавших это обращение был также Б. А. Ельяшевич.

Имеется в виду семья купца-золотопромышленника М. В. Михеева, чей сын В. М. Михеев (1859–1908) стал известным писателем, выступавшим под псевдонимом Ангарин. Заметка о нем в «Сибирской советской энциклопедии», написанная, возможно, М. К., характеризует его как «выразителя предреволюционных стремлений и чаяний тогдашней радикальной интеллигенции» (ССЭ. Т. 3. Стб. 472).

Письмо от 8 марта 1950 г. (89–6; 16).

Бахтин В. С. Жизнь и труды моего учителя: Заметки и воспоминания // Воспоминания. С. 29. В первой редакции (1962) упоминание о В. В. Теплове отсутствует. Данные о нем почерпнуты, по всей видимости, из Очерков: «Автор настоящей работы хранит благодарную память о своем первом учителе, ссыльном Вас. Вас. Теплове, детском писателе и поэте» (с. 41). 25 октября 1947 г., отвечая на одно из писем М. К., Вера Николаевна писала: «Ты напрасно думаешь, что я могла пропустить без внимания твое воспоминание о В. В. Теплове! В<асилия> В<асильевича> я глубоко уважала за его трогательное отношение к тебе. <…> А интересно: слышал ли ты когда-нибудь что-либо о Василии Васильевиче? М<ожет> б<ыть>, он еще жив» (89–2; 32 об.).

Книга былин: Свод избранных образцов русской народной эпической поэзии / Сост. В. П. Авенариус. СПб.,1880 (впоследствии многократно переиздавалась; в 1913 г. – 8‑е изд.).

Азадовская 1988. С. 15.

А<задовский> М. Сибирь и предстоящий юбилей декабристского восстания 1825 г. // Известия Центрального бюро краеведения. 1925. № 5 (ноябрь). С. 160.

Библиофил Сибири. Иркутск, 1988. Вып. 1. С. 104–105.

Там же. С. 117.

Украинская поэма Т. Г. Шевченко (1838).

Популярная в конце XIX в. пьеса В. А. Дьяченко (1870).

Николай Иванович Вольский (наст. фамилия Брюшков), комедийный актер и антрепренер; сотрудничал в газете «Восточное обозрение».

Имеется в виду здание Первого Общественного собрания в Иркутске, открытого в 1891 г. и располагавшего большим театральным залом.

Имеется в виду пожар 28 октября 1890 г., уничтоживший здание старого городского театра. Новый театр был освящен и открыт в октябре 1897 г.

Письмо от 1 декабря 1946 г. (89–1; 28–28 об.).

Там же, л. 28 об. – 29.

Азадовская 1988. С. 15–16.

См.: Сидорченко В. П. Празднование тридцатилетнего юбилея Иркутского городского театра в 1927 году // Иркутское краеведение 20‑х. Ч. 2. С. 136–138.

Алексей (?) Михайлович Редров (1830 (?) – 1883), скрипач и капельмейстер, уроженец Иркутска.

Адриан Феодосьевич Вербов (1859–1936), виолончелист. Окончил Петербургскую консерваторию. В Иркутске, с которым связана большая часть его творческой жизни (около 20 лет), – с 1885 г.

Известный композитор, дирижер и виолончелист Илья Александрович Сац (1875–1912) находился в Иркутске в 1900–1903 гг.

Оскар Исаевич (Исаакович) Камионский (1869–1917), оперный и камерный певец (лирический баритон), музыкальный педагог. Гастролировал в разных городах Сибири. Николай Артемьевич Шевелев (наст. фам. Шевелюхин; 1874–1929), оперный певец (баритон). Софья Ивановна Друзякина (1880–1953), оперная артистка (лирико-драматическое сопрано). Выступала в Иркутске в 1902–1903 гг. Анна Александровна Картавина (урожд. Шнирман; 1863–?), оперная артистка (колоратурное сопрано); выступала в Иркутске в 1902–1903 гг. Олимпиада Илларионовна Куза-Покассовская (1877–?), певица (лирико-драматическое сопрано); гастролировала в Иркутске в начале 1900‑х гг. Александра Давыдовна Мейчик (сценич. псевд. Анна Мейчик; 1875–1934), оперная и камерная певица (контральто и меццо-сопрано), педагог. Александр Михайлович Брагин (наст. фамилия Брагинский; 1881–1953), оперный певец (баритон), педагог. Неоднократно выступал в Иркутске. Иосиф Семенович Томарс (1867–1934), певец (лирический тенор). С 1923 г. – профессор Ленинградской консерватории. Роман Сергеевич Саянов (наст. фамилия Пик; 1871–1946), оперный певец (тенор) и вокальный педагог. Гастролировал в Иркутске в конце 1904 – начале 1905 г. Александр Николаевич Дракули (Дракули-Критикос; 1876–1949), оперный артист (бас). Занимался также антрепренерской деятельностью (в 1908 г. – в Иркутске). Аркадий (наст. имя Аршак) Семенович Кастаньян (Костаньян; 1866–1919), оперный артист (лирико-драматический тенор) и антрепренер. Выступал в Иркутске в 1901 г. и 1916–1917 гг. Клара Исааковна Брун (1876–1959), певица (лирико-драматическое сопрано), жена О. И. Камионского; гастролировала в Иркутске.

Опера Дж. Мейербера, либретто Э. Скриба (1865).

«Марта, или Ярмарка в Ричмонде» – опера Ф. фон Флотова (1847).

Комическая опера Д. Ф. Э. Обера; либретто Э. Скриба (1830).

Опера польского композитора Станислава Монюшко (1847); либретто Влодзимежа Вольского по собственной одноименной поэме. Первая постановка в России – 1869 г.

Ария Ионтека «Меж горами ветер воет…» (известна в исполнении Л. Собинова).

Ковалев В. А. Наставник // Воспоминания. С. 81.

Азадовская 1988. С. 16.

В. П. Сукачев и его жена Н. В. Сукачева (1856–1935), художница, известная своей благотворительной и педагогической деятельностью, покинули Иркутск в 1898 г.; однако их собрание осталось в Иркутске.

ЛНС. Т. 1. С. 330. «Запрос из Иркутска» поступил Турунову от А. Д. Фатьянова, директора Иркутского областного художественного музея, автора ряда изданий, посвященных музею, и позднее написанной книги «Владимир Сукачев» (Иркутск, 1990). Ср. письма А. Д. Фатьянова к А. Н. Турунову (РГАЛИ. Ф. 2051 Оп. 1. № 58).

Имеется в виду Иркутский областной художественный музей, которому в 1989 г. было присвоено имя В. П. Сукачева; открыт в 1936 г. (название неоднократно менялось).

Т. е. гимназистов.

Среди них выделяется книга: Иркутск: Его место и значение в истории и культурном развитии Восточной Сибири. Очерк, редактированный и изданный иркутским городским головой В. П. Сукачевым. М., 1891.

См.: Иркутская летопись 1661–1940 гг. / Сост. Ю. П. Калмаков. Иркутск, 2003. С. 98–99. Об этой же выставке упоминает и М. К. в «Очерках» (с. 20).

Романов Н. С. Летопись города Иркутска за 1881–1901 гг. Иркутск, 1993. С. 423.

См.: Фатьянов А. Д. Художники, выставки, коллекционеры Иркутской губернии. Иркутск, 1995. С. 98–100.

Очерки. С. 20.

ЛНС. Т. 8. С. 270 (письмо от 27 февраля 1949 г.). Следует добавить, что М. К. не слишком преуспевал и по другим дисциплинам.

Федор Александрович Кудрявцев (1899–1977), историк, архивист; профессор Иркутского университета.

Губернский отдел народного образования.

К. Г. Неустроев (1858–1883), педагог, народоволец. В 1881–1882 гг. преподавал в Иркутской мужской гимназии. Окончил Санкт-Петербургский университет. Арестован в Иркутске в октябре 1882 г. (за связь с политическими ссыльными, содействие в организации побегов и др.). Протестуя против жестокости тюремной администрации, дал пощечину генерал-губернатору Д. Г. Анучину. Расстрелян во дворе иркутской тюрьмы.

Миртов (Л. Миртов, П. Миртов и др.) – один из псевдонимов народовольца П. Л. Лаврова (1823–1900), социолога, философа и теоретика народничества.

Неустроев организовал в Иркутске народовольческий кружок, в который входили и гимназисты старших классов.

И. В. Щеглов (1855–1884), педагог, историк Сибири; действительный член ВСОРГО, сотрудник газет «Сибирь» и «Восточное обозрение». В 1881–1883 гг. преподавал историю в Иркутской мужской гимназии; составил и издал «Хронологический перечень важнейших данных из истории Сибири 1032–1882 г. (Иркутск, 1882; переизд.: Сургут, 1993).

Т. е. в 1881 г.

Прянишников Д. Н. Мои воспоминания. 2‑е изд. М., 1961. С. 66–67.

Гольдберг И. То, что вспомнилось: (Листки о 1905 г. в Иркутске) // Сибирские огни. 1925. № 4–5. С. 201.

Попов И. И. Забытые иркутские страницы: Записки редактора / Подгот. текста, вступ. ст. и прилож. Е. Д. Петряева. Иркутск, 1989. С. 163.

Константин Константинович Бауэр (1867–1905 или 1906), один из первых русских марксистов. Учился в Петербургском университете (1885–1889). В юности был дружен с П. Б. Струве (см.: Струве П. Б. Мои встречи с Родичевым // Возрождение: Литературно-политические тетради (Париж). 1949. Тетрадь первая. С. 35–36). Примыкал к социал-демократам, был членом Союза борьбы за освобождение рабочего класса, встречался с Лениным. Сосланный в 1898 г. в Сибирь, он находился одно время в Качуге; позднее – в Иркутске, где встречался с Л. Д. Троцким (см.: Троцкий Л. Д. Воспоминание о моей первой сибирской ссылке // Каторга и ссылка. 1923. № 5. С. 93). Покинул Иркутск в 1902 г.

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 30. Следует учитывать, что это «Жизнеописание» было написано в 1938 г., и вполне естественно, что, умалчивая о своих эсеровских настроениях в начале 1900‑х гг., М. К. предпочел подчеркнуть свое знакомство с марксистом и социал-демократом Бауэром.

Цитируется протокол допроса А. Б. Ельяшевича, арестованного в Ленинграде и затем высланного сроком на три года, от 13 октября 1949 г. Благодарю А. Ю. Русакова, внука А. Б. Ельяшевича, предоставившего в наше распоряжение полный текст этого документа, хранящегося в архиве ФСБ. Частично протокол допроса А. Б. Ельяшевича приводится в статье Л. Н. Гончаренко и В. В. Коломинова «Страницы политической биографии А. Б. Ельяшевича» (Власть и общество в России: Историческая трансформация и технологии взаимодействия: Сб. научных статей. СПб., 2007. Вып. 1. С. 112–139).

Ищенко О. В. Студенческая и учащаяся молодежь как фактор общественного движения и культурной жизни Сибири (конец XIX – начало XX в.). Омск, 2010. С. 275.

Там же. С. 276.

Письмо Л. В. Азадовской к Н. Н. Яновскому от 16 января 1959 г. (приводится по машинописной копии).

Куделя М. Десять арестов Исаака Г. [Б. м.], 2017. С. 31–32.

Одним из первых о кружке «Братство» рассказал (в беллетризованной форме) иркутский журналист и литературный критик П. В. Забелин в очерке, посвященном Исааку Гольдбергу (Забелин П. В. Путь, отмеченный на карте. Иркутск, 1971. С. 4–16).

Эдуард Эдуардович Понтович (1886–1941), правовед. Окончил юридический факультет Петербургского университета (1911). Преподавал в разных российских городах. Активно выступал за открытие Иркутского университета. В 1925–1935 гг. – консультант в аппарате ВЦИК СССР. В 1936 г. арестован и выслан в Узбекистан. После возвращения в Москву выслан вторично. Умер от туберкулеза в Магадане. Петербургский адрес Понтовича имеется в записной книжке М. К. 1917–1922 гг. («Календарь для учителей»).

Это событие хорошо запомнилось современникам, а в настоящее время стало едва ли не хрестоматийным. См., например, главу, озаглавленную «Пощечина от Понтовича», в книге В. М. Рекуновой «Иркутские истории» (Иркутск, 2012. Ч. 1. С. 23–26).

А. Б. Ельяшевич называет в этой связи фамилии И. И. Попова, адвоката Лесневского и своего отца Б. А. Ельяшевича.

Директором Иркутской гимназии в 1883–1903 гг. был Иван Никифорович Румов, «хороший человек и недурной педагог», как аттестует его И. И. Попов (Попов И. И. Забытые иркутские страницы: Записки редактора. С. 216).

Цитируются воспоминания А. Б. Ельяшевича, собственноручно записанные Л. В. летом 1961 г. в Ленинграде (скоропись). Далее приводятся без ссылок.

Из сообщения начальника Иркутского губернского жандармского управления в местный департамент полиции от 9 апреля 1907 г. (ГАРФ. ДП. ОО (Департамент полиции. Особый отдел). 1907. Д. 68. Л. 115). Материалы ГАРФ, РГИА и ГАИО, использованные в настоящей главе, любезно предоставила в наше распоряжение О. В. Ищенко.

Иркутская летопись 1661–1940. С. 151.

Хранится в Научной библиотеке Иркутского гос. университета. См. его первое и подробное описание в статье: Боннер А. Г. Как восстали иркутские семинаристы // Ангара. (Иркутск). 1967. № 6. С. 59–62.

Ср.: Куделя М. Десять арестов Исаака Г. С. 41.

Согласно донесению исполняющего должность прокурора Иркутской судебной палаты министру юстиции, во время обыска, проведенного 11 декабря 1903 г., у Лейбы Виника был обнаружен, среди прочих крамольных материалов, 8‑й номер «Братства» (ГАРФ. Ф. 124. Оп. 12. 1903. Д. 1090. Л. 2). Встречается и мнение о том, что номеров было девять (см.: Паликова А. К. Рукописные журналы Сибири 900‑х годов. Улан-Удэ, 1974. С. 39).

Глеб Иванович Бокий (1879–1937; расстрелян), революционер, член РСДРП. В 1902–1903 гг. находился в Иркутске как политический ссыльный. После 1917 г. – один из создателей и руководителей органов ВЧК – ОГПУ – НКВД.

Эти сведения восходят к мемориальной статье В. С. Бахтина «Жизнь и труды моего учителя: Заметки и воспоминания» (Воспоминания. С. 31), который, в свою очередь, пользовался воспоминаниями А. Б. Ельяшевича (в записи Л. В.).

ГАРФ. ДП. ОО. 1898. Д. 3. Ч. 277. Л. 1–2; 33–34.

Ищенко О. В. Кружковая деятельность учащейся молодежи Сибири в начале ХХ в. // Известия Алтайского гос. ун-та. Сер.: История. Политология. Барнаул, 2008. Вып. 4/3. С. 103.

ГАРФ. ДП. ОО. 1898. Д. 3. Ч. 277. Л. 17.

Там же. Л. 21.

Там же. Л. 23.

Там же. Л. 33–34.

Ищенко О. В. Кружковая деятельность учащейся молодежи Сибири в начале ХХ в. С. 104.

Там же.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 12. 1903. Д. 1090. Л. 2.

Там же.

Там же. ДП. ОО. 1898. Д. 3. Ч. 277. Л. 38–39 и 45.

РГИА. Ф. 733. Оп. 204. Д. 242. Л. 25.

Ср.: Яновский Н. Н. Марк Константинович Азадовский // Азадовский М. К. Сибирские страницы: Статьи, рецензии, письма. Иркутск, 1988. С. 4 (автор также использовал воспоминания А. Б. Ельяшевича, с которыми его познакомила Л. В.).

См.: Бахтин В. С. Жизнь и труды моего учителя: Заметки и воспоминания. С. 31.

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 30.

Свидетельством этих настроений может служить фотография Н. К. Михайловского, подаренная Марку 26 февраля 1903 г. (возможно, одним из его товарищей по «Братству») с надписью: «На добрую память славному, хорошему „Маркунде“. г. Иркутск. 19–26/II – 03 г.» (86–40).

Исторический роман Г. Сенкевича «Потоп» (1884–1886) посвящен освободительной борьбе поляков против шведских интервентов в середине XVI в. Неоднократно издавался в России и пользовался успехом у русских читателей.

Объединенными усилиями (лат.).

Письмо написано в самый разгар погромной кампании 1949 г. (см. главу XXXVII).

Азадовский М. Добролюбов и русская фольклористика // Литература и фольклор. С. 193.

ГАРФ. ДП. ОО. 1905. Отд. I. № 55.

Иркутская летопись 1661–1940. С. 184.

См.: ЛН. Т. 62. С. 274–280.

Виктор Евсеевич Мандельберг (1869–1944), революционер, публицист; врач. С 1899 г. – в Иркутске как политический ссыльный. Один из создателей Иркутского социал-демократического комитета. Вместе с Л. Д. Троцким представлял сибирских социал-демократов на Лондонском съезде РСДРП (1903). Член II Государственной Думы (от Иркутска). В 1919–1920 гг. – гласный Иркутской городской думы. В 1920 г. эмигрировал в Палестину. Жена Мандельберга – родная сестра М. А. Цукасовой.

Абрам Израилевич Шнейдерман (?–1918; расстрелян).

Государственный архив Забайкальского края. Ф. 61. Оп. 1. № 1037. Л. 1 (прошение датировано 24 июня 1904 г.).

Там же. Л. 6.

Там же. Л. 2, 3–3 об.

Николай Никитович Бакай (1861–1927), педагог, историк, архивист; заведовал Иркутской гимназией в 1903–1908 гг. (с 1908 по 1918 г. – Томской гимназией). Автор работ по истории образования и культуры Сибири. Читал лекции в Томском университете, был сотрудником Института исследования Сибири. С 1920 г. – заведующий Томским губернским архивом.

Сибирские огни. 1927. № 1. С. 229. Автор некролога – В. Д. Вегман.

Протокол допроса А. Б. Ельяшевича от 13 октября 1949 г. (см. выше примеч. 14).

Убийство и похороны обоих братьев описаны Исааком Гольдбергом в очерке «То, что вспомнилось. (Листки о 1905 г. в Иркутске)» (Сибирские огни. 1925. № 4–5. С. 207–211 (глава «Первая кровь»). См. также: Куделя М. Десять арестов Исаака Г. С. 52–56.

Холмовский И. Памяти А. М. Станиловского: (К юбилею ВСОРГО) // Власть труда (Иркутск). 1927. № 14, 18 января. С. 3.

Иннокентий Гаврилович Соловьев (1886–?) родился в селе Верхнеленская Слобода Иркутской губернии. Позднее, получив высшее образование, жил в Иркутске, работал инженером. В 1933 г. осужден по 58‑й статье на десять лет.

По-видимому, М. К. поддерживал с ним отношения и в 1920‑е гг. В редакционном вступлении ко второму сборнику «Сибирская живая старина», перечисляя лиц, которые помогли изданию «преодолеть целый ряд материальных и технических трудностей», он называют, в частности, И. Г. Соловьева (СЖС. 1924. Вып. 2. С. 4).

См.: Кадиков Э. Р. Эсеровский террор в Сибири в начале XX века // Вестник Омского ун‑та. 2016. № 1 (9). С. 44 (сер. «Исторические науки»).

Далее использованы сведения, приведенные в кн.: Куделя М. Десять арестов Исаака Г. С. 58–61.

Марк Азадовский поддерживал с ним отношения, во всяком случае, в первые годы своего студенчества. В день двадцатилетия Марка, 5 декабря 1908 г., Левенберг подарил ему «Фауста» Гёте (в переводе П. Вейнберга; СПб., 1904) с надписью: «На добрую, долгую память моему дорогому, хорошему Маркуше – Аркадий».

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 46980. Л. 38.

Подробности см. в газетном сообщении: «Накануне ограбления в воскресенье около запертого помещения банка встречались неизвестные лица. Войдя в контору, заняв выходы и произведя панику, нападавшие обыскали все кассы и забрали 43, 565 рублей, при этом был убит выстрелом из револьвера случайный посетитель банка Длугач. Когда последний из грабителей удалился, поднялась тревога. Снарядили погоню. Настигаемый грабитель Левинсон <так!> застрелился. Во время преследования убит городовой Клишевский. Участвовало в ограблении от 12 до 14 человек; кроме двух, все были в масках. На улице найдены 2, 409 рублей. Задержанные по подозрению Смолянский и Пашковский сознались в нападении» (Речь. 1906. № 151, 30 августа (12 сентября). С. 2).

О Елене Левенсон и Гдалии Мильмане см.: Чернохвостова-Левенсон Е. Кто мы и откуда: История семьи. С. 38–48.

См.: Савенко Г. В. Очерк жизни и учения государствоведа и философа права Э. Э. Понтовича // Правоведение. 2003. № 4. С. 230–242.

По тому же делу был арестован и Михаил Левенсон, который также участвовал в побеге, но, в отличие от Павла, ему удалось скрыться и эмигрировать в Женеву (см.: Куделя М. Десять арестов Исаака Г. С. 59).

Гольдфарб С. Непрочитанный Исаак: История жизни и любви эсера Ис. Гольдберга. Иркутск, 2019. С. 366.

Письмо Л. В. к Н. Н. Яновскому от 16 января 1959 г.

Этот дом, с которым связаны десять с лишним лет жизни М. К. (1906–1917), находился по адресу Хабаровская ул. (ныне Дзержинского), 55. В письме к автору этой книги (февраль 1996 г.) хабаровский краевед А. М. Жуков сообщил подробности, касающиеся истории дома Азадовских: «Вера Николаевна Азадовская 21 марта 1905 г. приобрела в Хабаровске у надворного советника Кокшайского М. С. участок на улице Хабаровской, 55, где уже стоял полукаменный двухэтажный дом и два деревянных флигеля, все выстроены в 1902 году. <…> Дома ее переданы Дальневосточному отделу здравоохранения 20 октября 1925 года. Нет уже этих домов. Долгое время в них была детская консультация, амбулатория, дом матери и ребенка. <…> Снесли этот последний дом Азадовских в конце семидесятых. Сейчас на этом месте бетонная пятнадцатиэтажная башня – дом. Все еще, вот уже лет 10, достраивают. И будет в нем централизованное управление энергоснабжения всего края».

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 647. Л. 62. Дальздрав – Отдел здравоохранения исполнительного комитета Приморского губернского совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, созданный в конце 1922 г. при Дальневосточном революционном комитете (Дальревкоме); ликвидирован в 1926 г.

Комиссия была создана в 1904 г. и находилась в Петербурге.

Дата выдачи документа: 25 июня 1905 г., Хабаровск.

Так, 9 декабря 1901 г. К. И. Азадовский выступал в новом помещении Общественного собрания на концерте, устроенном местным Литературно-музыкальным драматическим обществом, и читал стихотворение «Хозяин» И. С. Никитина (Приамурские ведомости. 1901. № 416, 16 декабря. С. 8). Сохранилась также фотография Веры Николаевны, сделанная в Хабаровске в 1901 г.

В 1906 г. В. Н. Азадовская уже значится в списке избирателей г. Хабаровска, «имеющих право на основании 24‑й статьи городского положения участвовать в выборах гласных на четырехлетие с 1906 года» (Прибавление к Памятной книжке 1905 г. Приморской области за 1906 год. Владивосток, 1906. С. 109).

«В Свердловске я никогда не был, – писал М. К. в январе 1950 г. В. Ю. Крупянской, – но был в Екатеринбурге. И мои воспоминания о нем мешают представить себе Свердловск в его теперешнем виде. То был небольшой уютный городок, и я с умилением вспоминаю о нескольких днях, проведенных в нем ровно 44 года тому назад. Ровно: ибо это было в январе 1906 года. Жил я в гостинице, которая, кажется, называлась „Американской“ и даже как будто играл в ней на бильярде» (88–21; 48–48 об.).

«…В Берлине в 1906 г. для горловой операции», – сообщал М. К. в автобиографии от 3 марта 1939 г. (ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 2. № 3. Л. 11). А заполняя 30 декабря 1947 г. личную карточку члена Союза писателей, указал: «В 1906 г. один месяц в Германии и Австрии» (Там же. Л. 20).

Подробнее о деятельности хабаровского Народного дома (а также о деятельности других общественных объединений) см.: Андриец Г. А. История культурной жизни городов юга Дальнего Востока России (вторая половина XIX – начало ХХ в.). Владивосток, 2014.

См. о нем примеч. 34 к главе I. Дополнительно приводим фрагмент из автобиографии А. П. Косованова, относящийся к хабаровскому периоду:

«В 1906 г. перевелся на Дальний Восток, где находились мои родители. Мне удалось устроиться в г. Хабаровске учителем 6-ти классного городского училища. <…> В 1911 г. был одним из основателей Общества взаимопомощи учителей Приморской области и при открытии деятельности <так!> избран товарищем председателя Правления. В эти годы начал сотрудничать в прессе Дальнего Востока по вопросам литературы и местным животрепещущим темам. В 1912 г. был арестован и посажен в хабаровскую тюрьму по подозрению в содержании явочной квартиры для политических, но за неимением улик был освобожден» (Минусинский региональный краеведческий музей им. Н. М. Мартьянова. Ф. 1. Оп. 4. № 154. Л. 31–32).

Имеется в виду семья Косовановых. У А. П. Косованова было четыре брата (Вячеслав, Виктор, Павел) и сестра Юлия. Павел Косованов (1893–?), впоследствии учитель, был дружен с Лидией Азадовской. Но особенно тесные отношения связывали М. К. в 1920‑е и 1930‑е гг. со старшим из братьев – Вячеславом Косовановым, известным краеведом и библиографом.

Имеется в виду Общественное собрание, в здании которого (на главной улице города) устраивались балы, маскарады, музыкальные и литературные вечера, ставились любительские спектакли, проходили концерты и т. д. Константин Иннокентьевич состоял в этом объединении начиная с 1906 г. (см.: Прибавление к Памятной книжке 1905 года Приморской области за 1906 год. Владивосток, 1906. С. 154; см. также: Список членов Хабаровского общественного собрания на сезон 1912–1913 г. Хабаровск, 1912; К. И. Азадовский значится под № 5).

Приамурье. 1912. № 1835, 11 декабря. С. 3.

Более подробно об этом периоде сообщает Л. М. Махнева, дочь М. П. Сизых, в письме к Л. В. от 22 марта 1961 г.: «С 1909 года по 1911 год вместе с матерью жили в г. Хабаровске, вот в это время отец принимал большое участие в Народном доме им. А. С. Пушкина при Обществе Содействия Народного Просвещения <так!>, о чем у меня сохранилось 13 штук программ их спектаклей. Ставились пьесы <А. Н.> Островского, <Е. Н.> Чирикова, <Густава> Кадельбурга, <А. И.> Косоротова, Леонида Андреевича Воронина и других».

См.: Кларк И. С. Спутник по Сибири, Маньчжурии, Амуру и Уссурийскому краю на 1913 год. Отд. III: Адрес-календарь на 1913 год. Владивосток, 1913. Вып. 9. С. 158.

Приамурская жизнь. 1913. № 1355, 3 декабря. С. 3.

В письме к М. К. из Владивостока от 19 сентября 1929 г. В. К. Арсеньев, упоминая о некоторых общих знакомых, сообщает: «А. Б. Моисеев во Владивостоке, он очень пополнел и поседел» (ЛНС. Т. 1. С. 186).

Сергей Порфирьевич Швецов (1858–1930), эсер, народник, ученый-статистик, журналист и редактор. В 1880–1890‑е гг. – политически ссыльный (в разных городах Сибири). В период Первой русской революции примкнул к эсерам. Депутат Учредительного собрания. В 1920‑е гг. отошел от политической деятельности.

См.: Тимофеев М. А. Пережитое: Отрывок из воспоминаний о семидесятых годах // Каторга и ссылка. 1929. № 8–9 (57–58). С. 94–117.

Хабаровская справочная книжка на второе полугодие 1908 г. / Сост. и изд. И. Миллер. Хабаровск, 1908. С. 62.

Приамурье. 1912. № 1835, 11 декабря. С. 3.

Впервые осужден в 1906 г. (десять лет каторги), вторично – в 1916 г. После Февральской революции возглавил Иркутский совет рабочих и солдатских депутатов; делегат Учредительного собрания. Арестован в 1920 г.; подсудимый на процессе эсеров в 1922 г. С 1925 г. – в ссылке (Коканд, Уральск, Казань), с 1931 г. – в Самарканде. Занимался археологией Казахстана. Последний приговор (25 лет) – в 1939 г.

В одной из записных книжек М. К. послевоенного времени отмечен московский адрес Ю. М. Тимофеева (54–1; 672).

Сохранилось ее письмо к М. К. от 6 сентября 1953 г. (65–20).

Н. Г. Тимофеева, жена Михаила Акимовича.

АРАН. Ф. 543. Оп. 2. № 137. Л. 8 об. – 9.

^После Февральской революции, когда открылись документы хабаровской охранки, М. К. подготовил к печати сообщение, состоящее из двух разделов: «I. Наблюдение за Н. А. Морозовым в Хабаровске. II. Одно из дел по оскорблению Величества». Публикация, предложенная П. Е. Щеголеву для журнала «Былое», не состоялась. На первом листе рукописи значится: «Марк Азадовский. Из архива Хабаровского розыскного пункта»; тут же – помета: «Напеч<атано> не будет» (РГИА. Ф. 1093. Оп. 1. № 14).

В архиве Азадовского сохранилась неопубликованная работа К. К. Куртеева «Четвертый систематический указатель изданий Восточно-Сибирского отдела Русского Географического общества и помещенных в них статей и сообщений», охватывающая 1912–1930 гг. (78–8).

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. № 10892. Л. 9.

Инженер К. П. Окунев был в 1905–1907 гг. председателем Общества содействия народному просвещению при Народном доме.

Азадовский М. К истории одного предательства: (Из архива Хабаровского розыскного пункта) // Воля народа (Хабаровск). 1917. № 20, 8 сентября. С. 4.

ССЭ. Т. 1. Стб. 738.

Дата смерти приводится по изд.: Здобнов Н. В. Материалы для сибирского словаря писателей. (Предварительный список поэтов, беллетристов, драматургов и критиков). М., 1927. С. 14. Сообщена, по-видимому, М. К., чье имя упомянуто в списке лиц, просмотревших рукопись и сделавших в ней «поправки и дополнения» (с. 8). (Сохранившийся в семейном архиве Азадовских экземпляр «Материалов» испещрен маргиналиями, сделанными рукой М. К.) Другая дата смерти Блудорова (1910) указана в кн.: Петряев Е. Д. Псевдонимы литераторов-сибиряков. Новосибирск. 1973. С. 34.

Известно одно опубликованное стихотворение Н. Блудорова («Облака»). См.: Сборник русских поэтов и поэтесс. СПб., 1901. С. 205.

Автобиография И. Рычкова (Иванова), предоставленная в Общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев (https://forum.vgd.ru/post/681/34063/p1648723.htm; дата обращения: 27.07.2024).

В архиве М. К. сохранилось несколько стихотворений Н. Н. Блудорова (37–5), причем некоторые из них («Сахалинская картинка» и др.) имеют политическую окраску; возможно, М. К. готовил их к публикации.

В 1912 г. А. Н. Русанов был избран депутатом Государственной думы IV созыва от Приморской области; был членом Общества изучения Сибири и улучшения ее быта. После Февральской революции – правый социалист-революционер. С марта по ноябрь 1917 г. – комиссар Временного правительства Приморской области и Временного комитета Государственной думы по Дальнему Востоку. В ноябре 1917 г. протестовал против захвата власти большевиками. Член Временного правительства автономной Сибири. Эмигрировал в Китай; жил сначала в Харбине, затем в Шанхае, где и умер. Созданное им в Шанхае русское реальное училище считалось образцовым учебным заведением (Последние новости (Париж). 1936. № 5648, 10 сентября. С. 4).

Так назывались объединения, возникшие в 1905 г. в разных городах России. Иркутский Союз учащихся, созданный при участии и поддержке местных эсеров, выставлял в своей программе чисто политические цели; в январе 1906 г. издал гектографированное воззвание «Ко всем гражданам». Полиция рассматривала Союз учащихся как «преступное сообщество» (см.: Ищенко О. В. Кружковая деятельность учащейся молодежи Сибири в начале ХХ в. // Известия Алтайского гос. ун-та. Сер.: История. Политология. Барнаул, 2008. Вып. 4–5. С. 105).

Объединенный архив Санкт-Петербургского гос. университета. Ф. 1. Связка 66. № 11. Л. 16.

См. о нем примеч. 62 к главе II.

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 45. Д. 412 («О М. Азадовском и И. Соловьеве, привлекавшихся за принадлежность к Иркутской организации партии с.-р.»). Л. 1–1 об.

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. № 21. Л. 30. Брошюра в 8 страниц, озаглавленная «Письмо от русских крестьян к царю Николаю II», была издана в 1907 г. Нагасакской группой Союза помощи народного освобождения (см.: elib.shpl.ru/nodes/54946-pismo-ot-russkih-krestyan-tsaryu-nikolayu-vtoromu-nagasaki-1907; дата обращения: 27.07.2024).

Там же. Л. 3.

Новое Уголовное уложение, Высочайше утвержденное 22 марта 1903 г. СПб., 1903. С. 43–44.

Там же. С. 55–56.

См., например, анкету, заполненную М. К. Азадовским в начале 1931 г. для справочника «Наука в России» (СПбФ АРАН. Ф. 155. Оп. 2. Д. 7. Л. 178 об.).

См.: Иркутская летопись 1661–1940 гг. С. 197. Григорий Борисович Патушинский (1873–1931), юрист. Работал судьей и судебным следователем в Иркутской губернии. С 1904 г. – присяжный поверенный Иркутской судебной палаты. В 1905–1907 гг. выступал на крупных политических процессах в Восточной Сибири. Кратковременно занимал должность министра юстиции в составе Временного Сибирского правительства Колчака (1918). Позднее служил в местных советских органах. Умер в Москве. См. о нем: Звягин С. П. Министр юстиции Г. Б. Патушинский: Биографический очерк. Красноярск, 2001.

Национальный архив Республики Саха (Якутия). Ф. Л.–21. Оп. 1. № 62. Л. 22 об.

Там же.

«Дорогой Марк, – писал В. И. Бик, посылая М. К. в феврале 1947 г. свою статью «В. Г. Короленко в Амгинской ссылке», – шлю привет тебе из далекого Якутска, где я застрял со времен ссылки – с 1910 г. <…> …Я с любовью писал о Короленко, т<ак> к<ак> это мой любимый человек и писатель…» (58–32).

Работа В. И. Бика опубликована в кн. «В. Г. Короленко в Амгинской ссылке (материалы для биографии)» (Якутск, 1947), для которой М. К. написал вступительную статью. См. также письмо Вадима Бика, брата В. И. Бика, к Л. В. от 26 января 1960 г. (91–11).

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 49590. Л. 1.

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 49590. Л. 13.

Азадовская 1988. С. 16.

Императорский Эрмитаж: Каталог картинной галереи / Сост. А. Сомов. СПб., 1901. Ч. 1: Итальянская и испанская живопись. Дата приобретения каталога (помета рукой М. К.): «Август 1908 г.».

«С 1908 года я не пропустил ни одной передвижнической выставки…», – писал М. К. 6 февраля 1949 г. А. Н. Турунову.

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 200.

Сохранилась книжечка переводов Надсона на немецкий язык, выполненных Ф. Ф. Фидлером (Leipzig, [1898]). На титульном листе – помета рукой М. К.: «München. 10–VI / 28–V <1910>».

Азадовская 1978. С. 233.

Бахтин В. С. Жизнь и труды моего учителя: Заметки и воспоминания. С. 33.

^Впоследствии, при заполнении разного рода анкет, М. К., отвечая на вопрос «Какими иностранными языками владеете?», указывал прежде всего немецкий и французский, добавляя, что его знание является «книжным» или «теоретическим».

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 49590. Л. 34, 36.

Там же. Л. 3.

Сохранился курс лекций Ф. Ф. Зелинского за 1912/13 учебный год в записях М. К. (1–4).

Этот курс был выпущен затем отдельным изданием: История русской литературы: Лекции, читанные в 1908–1909 г. в Санкт-Петербургском университете проф. И. А. Шляпкиным. Студенч<еский> изд<ательский> ком<итет> при Историко-филологическом факультете С.-Петербургского университета. СПб., 1911; 2‑е изд.: СПб., 1913.

М. К. можно видеть на фотографии, запечатлевшей чествование юбиляра в окружении многочисленных коллег и учеников (см.: Биржевые ведомости. Утр. вып. 1912. № 12893, 18 апреля. С. 5).

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 199. Общение М. К. со Шляпкиным продолжалось до самой смерти последнего; он не раз приезжал в Белоостров, где жил Шляпкин. В один из таких визитов, 21 июля 1916 г. (накануне праздновался Ильин день), М. К. получил от Шляпкина его труд «История о Париже и Вене. (Рыцарский роман-поэма в старой русской литературе)» (Пг., 1915). Экземпляр хранится в Научной библиотеке Иркутского гос. университета.

Баранникова Е. В. Человек большого сердца // Воспоминания. С. 121.

Понятие «этнография» толковалось в ту пору весьма расширительно; оно включало в себя не только изучение местных обычаев, но и целый ряд научных областей, лежащих на стыке этнографии и смежных наук (археологии, истории культуры, демографии, фольклористики, искусствоведения, лингвистики, этнопсихологии и т. д.). Наряду с «этнографией» в 1910–1920‑е гг. использовались и другие термины, в дальнейшем не получившие распространения: «родиноведение», «народоведение», «этнология».

См.: Станюкович Т. В. Из истории этнографического образования (Ленинградский географический институт и географический факультет ЛГУ) // Очерки истории русской этнографии, фольклористики и антропологии. М., 1971. Вып. 5. С. 121 (Труды Института этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая. (Новая серия). Т. 95).

Имеется в виду Императорский Музей антропологии и этнографии (ныне – Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого).

Отчет Сибирского научного кружка о его деятельности за 2 года // Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1909 г. / Под ред. и<сполняющего> д<олжность> ординарного проф. А. И. Введенского. СПб., 1910. С. 259.

Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1912 год / Под ред. ординарного проф. Ф. И. Щербатского. С приложением актовой речи ординарного проф. М. И. Ростовцева. СПб., 1913. С. 224.

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 203 (письмо от 22 августа 1922 г. из Читы).

Имеется в виду Г. С. Виноградов.

Цит. по: Штернберг С. А. Лев Яковлевич Штернберг и Музей Антропологии и Этнографии // Сборник Музея антропологии и этнографии. Л., 1928. Т. 7. С. 43 (письмо от 5 ноября 1927 г. из Иркутска).

СЖС. 1928. Вып. 7. С. V–VI.

Других сведений об этих планах М. К. нами не обнаружено.

Кан С. Лев Штернберг: Этнолог, народник, борец за права евреев. СПб., 2023. С. 266.

В 1908 г. в Петербургском университете насчитывалось 134 землячества (см.: Иванов А. Е. Студенческие землячества в России (конец XIX – начало ХХ в.) // Россия и современный мир. М., 2001. Вып. 3 (32). С. 140.

См.: Баринов Д. А. Этноконфессиональные и региональные организации студенчества Санкт-Петербургского университета (1884–1917): Дисс. … канд. ист. наук. СПб., 2015. С. 129. В архиве М. К. сохранилось несколько фотографий хабаровского землячества, сделанных в 1913 г. во время загородной прогулки (см. илл. 14).

См.: 1884–1909: Общество содействия учащимся в С.-Петербурге сибирякам: Отчет за 1908–1909 г. Двадцать пятый год. СПб., 1910. С. 15. А. Д. Фатьянов, ссылаясь на архив Иркутского областного художественного музея, приводит этот адрес в своей книге «Владимир Сукачев» (Иркутск, 1990. С. 102), однако ошибочно характеризует его как «приветствие» В. П. Сукачеву, преподнесенное якобы 8 октября 1902 г. (М. К. в это время был еще гимназистом).

Приамурская жизнь. 1913. № 1355, 3 декабря. С. 3.

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 46980. Л. 34 (личное дело Э. А. Левенберга).

Азадовская 1988. С. 17.

Мария Михайловна Богданова (1895–1991), историк-декабристовед; писала стихи. В 1913–1917 г. училась на женских Бестужевских курсах. Правнучка декабриста М. О. Мозгалевского.

См.: Отчет Сибирского научного кружка о его деятельности за 2 года 1907–1909 г. // Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1909 г. СПб., 1910. С. 256.

Андрей Дмитриевич Руднев (1878–1958), фольклорист, востоковед, один из основателей современной монголистики; в 1910 г. – приват-доцент восточного факультета Петербургского университета. Действительный член Русского географического общества. Покинул Россию в 1918 г.; жил и умер в Хельсинки.

Отчет Сибирского научного кружка о его деятельности за 2 года 1907–1909 г. С. 257.

Отчет Сибирского научного кружка о его деятельности за 2 года 1907–1909 г. С. 260.

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 5.

Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1912 год. С. 135.

Александр Станиславович Гинтовт-Дзевятовский (Дзевалтовский; 1888–1937), иркутянин; окончил Иркутскую мужскую гимназию. Принимал участие в революционном движении. В 1907 г. поступил на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета. Председатель правления и член Экскурсионной комиссии Сибирского научного кружка. После окончания университета (1913) преподавал в различных учебных заведениях. С 1924 г. – профессор Института социального воспитания, присоединенного позднее к Ленинградскому педагогическому институту; с 1927 г. – проректор института. Автор работ по педагогике.

Межов В. И. Сибирская библиография: Указатель книг и статей о Сибири на русском языке и одних только книг на иностранных языках за весь период книгопечатания: В 3 т. СПб., 1892.

Отчет о состоянии и деятельности С.-Петербургского университета за 1910 год / Под ред. заслуж. проф. И. А. Ивановского. С приложением речи заслуж. проф. Н. И. Веселовского. СПб., 1911. С. 239.

Этот фрагмент опубликован (с купюрами) в статье Л. В. «Из научного наследия М. К. Азадовского» (Азадовская 1978. С. 228). Михаил Станиславович Вишневский (1890–1938; расстрелян), архивист. Родом из Иркутской губернии. В юности – член РСДРП. Окончил историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета (1916); был председателем правления Сибирского научного кружка. Член Общества изучения Сибири. В 1922–1925 гг. – ученый секретарь и член коллегии Петроградского отделения Центрархива РСФСР. С 1931 г. – преподаватель, затем профессор московского Историко-архивного института, откуда был уволен в мае 1938 г. в связи с «дворянским происхождением»; о Н. П. Кычакове см. далее с. 94; Петр Петрович Малых (1877–1918), уроженец Амурской области; погиб в Гражданскую войну; сведения о Сабурове отсутствуют.

Имеются в виду притеснения каторжан в тюрьме при Акатуйском руднике Нерчинского горнозаводского округа в Забайкалье, одной из тюрем так называемой Нерчинской каторги.

Азадовский М. Задачи сибирской библиографии // Сибирские записки. 1919. № 6. С. 101–102.

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34 а. Л. 7.

Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1912 год. С. 137–138.

Серафим Серафимович Шашков (1841–1882), публицист, этнограф; деятель сибирского областничества. Иркутянин, член петербургского Сибирского кружка Г. Н. Потанина и Н. М. Ядринцева.

Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1912 год. С. 142.

Там же. С. 145.

Азадовский М. К. Письма к А. А. Богдановой / Публ. и коммент. Л. В. Азадовской // Сибирь. 1978. № 6. С. 68 (письмо от 26 декабря 1926 г.).

Итальянский короткометражный немой художественный фильм (1911).

Приамурье. 1911. № 1364, 2 апреля. С. 3–4.

Приамурье. 1911. № 1364, 2 апреля. С. 3–4.

Этой публикацией открывается «Указатель 1983» (с. 11).

Тютчев Ф. И. Полн. собр. соч. в одном томе / Под ред. П. В. Быкова; С критико-библиогр. очерком В. Я. Брюсова. 6‑е изд., испр. и доп. СПб., [1912].

См. об этом: Азадовский К. «Любая зацепочка…»: (Письмо юбиляру) // Non multa, sed multum, или Радости и страсти литературного старателя: К 75-летию Евгения Борисовича Белодубровского. СПб., 2016. С. 203–209.

См. объявления о предстоящем докладе: Приамурье. 1911. № 1402, 25 мая. С. 1; № 1405, 29 мая. С. 1.

Гёте В. Фауст. Драматическая поэма. Ч. 2 / Пер. с предисл. и примеч. Н. Холодковского. СПб., [1910].

Приамурье. 1911. № 1406, 1 июня. С. 4. О хабаровской лекции «студента» М. К. Азадовского было упомянуто и в петербургском издании (см.: Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургкого университета за 1911 год / Под ред. экстраординарного проф. Н. А. Булгакова. С приложением актовой речи ординарного проф. И. И. Кауфмана. СПб., 1912. С. 4 (Отд. VI: О занятиях студентов под руководством гг. профессоров и преподавателей Университета).

См.: Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1913 год / Под ред. и<сполняющего> д<олжность> экстраординарного проф. И. Д. Андреева. С приложением актовой речи проф. А. А. Иванова. СПб., 1914. С. 392.

О встречах М. К. с М. А. Кролем нет сведений. Однако, принимая во внимание, что на рубеже 1900‑х гг. Кроль находился в Иркутске и принимал заметное участие в общественной жизни Восточной Сибири, их личное знакомство представляется более чем вероятным (особенно в 1910‑е гг.). Следует также помнить о дружбе Кроля с Л. Я. Штернбергом, завязавшейся еще в ссылке. См.: Кроль М. А. Памяти Л. Я. Штернберга // Каторга и ссылка. 1929. № 57–58. С. 214–236.

В 1912 г. Общество изучения Сибири выпустило брошюру под названием «Сборник инструкций и программ для участников экскурсий в Сибирь» (2‑е изд., испр. и доп.: Пг., 1914).

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34 а. Л. 5.

Сибирские вопросы (СПб.). 1911. № 40–41, 22 октября. С. 95 (раздел «Хроника»).

См. сообщение о предстоящем собрании и открытии выставки: Речь. 1912. № 44, 15 февраля. С. 6.

Феодосий Николаевич Чернышев (1858–1914), геолог, палеонтолог; член Русского географического общества.

В газетном тексте ошибочно: Сологубов.

Николай Лукич Скалозубов (1861–1915), агроном, общественный деятель; автор ряда научных работ. Депутат Государственной думы (от Тобольской губернии) II и III созывов; член Западно-Сибирского отдела Русского географического общества, в 1908–1910 гг. – секретарь Общества изучения Сибири. Расширенный текст доклада, прочитанного им на общем собрании Общества 16 февраля 1912 г., опубликован: Сибирские вопросы. 1912. № 9–10, 14 марта. С. 38–64.

Веров М. [Азадовский М.]. Сибирский научный праздник: (Письмо из Петербурга) // Приамурье. 1912. № 1622, 10 марта. С. 2 (псевдоним – по имени матери).

Там же.

М. К. уже мог пользоваться прямой железнодорожной линией Петербург–Хабаровск (через Харбин). Путешествие длилось 16 дней.

НА РГО. Ф. 25. Оп. 1. № 2. Л. 1 (список членов Общества изучения Сибири и изучения ее быта, проживающих в С.-Петербурге (осень 1916 г.)). Фамилия «Азадовский», имя и отчество, дата приема в Общество и адрес вписаны рукой М. К.

Там же. № 3. Л. 6. Членами Правления состояли (по результатам выборов 9 мая 1913 г.): Н. К. Волков, А. А. Кауфман, И. И. Майнов, Э. К. Пекарский, С. П. Швецов и др.; кандидатами к ним были утверждены, наряду с Азадовским, П. А. Казанский, И. А. Кириллов, С. Ф. Ольденбург, А. С. Суханов.

Устав С.-Петербургского сибирского собрания. СПб., 1910. С. 3.

Полный список действительных и почетных членов см. в кн.: Отчет о деятельности С.‑Петербургского сибирского собрания за 1910, 1911 и 1912 г. СПб., 1913.

Там же. С. 63.

См.: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 39534. Л. 8.

Окончив университет, Л. В. Бианки получил две специальности: зоолога и филолога. Работал в Зоологическом музее Академии наук, где в 1918–1920 гг. заведовал библиотекой.

О настроениях Л. В. Бианки в ту эпоху свидетельствует его стихотворение «В кружке. (Речь…)», опубликованное в сборнике литературного студенческого кружка (см.: Грядущий день. СПб., 1907. Сб. 1. С. 243).

Бианки: История одного петербургского рода. СПб., 2014. С. 150.

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 48675. Л. 3.

По окончании в 1913 г. университетского курса Л. С. Троицкий преподавал словесность в реальном училище императора Александра II; позднее был учителем в средней школе; занимался методикой преподавания, издал несколько пособий. В 1920‑е гг. мы находим его имя среди членов Общества друзей Пушкинского заповедника (см. главу XXIV). Погиб в 1942 г. после эвакуации из блокадного Ленинграда.

Азадовский М., Бортвин Н. Частные музеи в Сибири // Русский экскурсант (Ярославль). 1916, № 7. С. 30–34 (напечатано также в виде отдельного оттиска). Азадовскому принадлежит первая часть работы (о собрании П. К. Русакова в Верхоленске), Бортвину – вторая (о музее братьев Белослюдовых в Семипалатинске).

Дальнейшая биография Н. Н. Бортвина насыщена событиями. После Октябрьского переворота он вернулся в Сибирь; преподавал в Кургане. В 1919 г. был мобилизован в колчаковскую армию. С 1920 г. работал в различных учреждениях культуры «на должностях, далеких от археологии». В апреле 1939 г. приглашен на работу в Свердловский областной краеведческий музей; начиная с 1940 г. преподавал археологию в Свердловском университете (см.: Викторов В. П. Н. Н. Бортвин – уральский археолог // III Берсовские чтения: К 95-летию А. А. Берса и 90-летию Е. М. Берс: Материалы научно-практической конференции, г. Екатеринбург, сентябрь 1997 г. Екатеринбург, 1999. С. 18–20).

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 54089.

См. подробнее: Новомодный Е. В. С. Я. Сизых – ученый секретарь Хабаровского музея // Записки Гродековского музея. Хабаровск, 2002. Вып. 4. С. 98–101 (опубликована автобиография 1937 г.).

Сборник инструкций и программ для участников экскурсий в Сибирь. 2‑е изд., испр. и доп. СПб., 1914. С. XIII (тираж – 200 экземпляров).

В сборнике приняли участие видные ученые: Л. С. Берг и А. Е. Ферсман (будущие академики), В. А. Бианки (отец Л. В. Бианки), А. А. Макаренко, С. П. Швецов, Л. Я. Штернберг и др. Для М. К. же, начинающего фольклориста, имела, конечно, особенное значение помещенная в этом сборнике работа академика В. Ф. Миллера («Программа по собиранию произведений народной словесности»).

Осенью 1911 г. Кычаков выступал в Сибирском научном кружке с докладом «Впечатления из поездки к ороченам в текущем году», который иллюстрировался многочисленными снимками и картой пути, составленной самим докладчиком (Сибирские вопросы. 1911. № 42–43–44, 10 ноября. С. 135).

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 203.

СЖС. 1923. Вып. 1. С. 141. Еще в 1925 г. М. К. надеялся поместить материалы, собранные Кычаковым, в одном из выпусков «Сибирской живой старины» (см.: Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 210 (письмо к Л. Я. Штернбергу от 25 апреля 1925 г.)).

Письмо М. К. к Л. Я. Штернбергу от 22 августа 1922 г. (Там же. С. 203).

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 49876.

См.: Пушкинист: Историко-литературный сборник / Под ред. С. А. Венгерова. СПб., 1914. [Т.] 1. С. 232.

[Пушкинист]: Пушкинский сборник памяти профессора С. А. Венгерова / Под ред. Н. В. Яковлева. Пг., 1922 [на обл.: 1923]. [Т.] 4. С. VIII.

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. № 21. Л. 31.

Баринов Д. А. Этноконфессиональные и региональные организации студенчества Санкт-Петербургского университета (1884–1917). С. 129.

Вероятно, имеется в виду хабаровчанин С. И. Парахин (возглавлял библиотечную комиссию в Обществе содействия народному просвещению).

Ныне (с 1956 г.) – ул. Ленина, 52; Ленин укрывался здесь с 4 апреля по 5 июля 1917 г. в квартире № 24 (М. Т. и А. И. Елизаровых). В 1927 г. в доме открыт Мемориальный музей-квартира В. И. Ленина (ныне – Музей-квартира Елизаровых).

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 49590. Л. 14.

Устанавливается на основании ответного письма К. И. Азадовского к сыну от 6 февраля 1913 г. из Благовещенска.

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 8. № 18. Л. 1.

Николай Евгеньевич Кабанов (1905–1992), ботаник, работавший на Дальнем Востоке (в конце 1920‑х гг. – под руководством В. К. Арсеньева). В 1949 г. переехал в Москву.

Дмитрий Николаевич Анучин (1843–1923), антрополог, этнограф, археолог; профессор Московского университета.

Статьи и письма. С. 158.

Начальница Алексеевской женской гимназии в Благовещенске в 1913 г. – М. Д. Малярова.

Н. В. Щелкин – преподаватель Алексеевской гимназии в 1913 г.

Имеется в виду Н. П. Покровский, директор Благовещенской мужской гимназии, председатель педагогического совета Алексеевской женской гимназии.

Университетский диплом первой степени выдавался выпускникам, представившим самостоятельную письменную работу; наличие такого диплома открывало дорогу к магистерской степени.

Годом ранее, в июне 1912 г., Л. К. Азадовская получила аттестат об окончании «полного курса учения» в благовещенской Алексеевской женской гимназии, где она «поступила по экзамену в 7‑й класс» и пробыла 1911/12 учебный год (ГАТО. Ф. 102. Оп. 4. № 10. Л. 5).

ГАТО. Ф. 102. Оп. 4. № 10. Л. 6.

Сохранилась копия свидетельства, выданного 4 июня 1913 г. (Там же. Л. 6).

СПбФ АРАН. Ф. 134. Оп. 3. № 10. Л. 1 (письмо без даты).

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 10892. Л. 9–9 об.

См.: Азадовский М. Заметки фольклориста. I. Еще о песне «Славное море…». II. Старинная ямщицкая песня // Сибирские огни. 1947. № 3. С. 111–114. Запись этого текста находится среди подготовительных материалов (выписки и заметки) к несостоявшейся статье М. К. «К вопросу о сибирской народной песне» (42–7; 31).

Приамурская жизнь. 1913. № 1355, 3 декабря. С. 3 (без подписи).

Азадовский М. К. Доклад в Лесном / Вступ., публ. и примеч. Н. Яновского // Сибирские огни. 1988. № 12. С. 147.

Максимов С. В. На Востоке. Поездка на Амур: Дорожные заметки и воспоминания. 2‑е изд. СПб., 1871. С. 176. М. К. приводит это суждение в обоих изданиях книги «Беседы собирателя» (1924, 1925).

Из краткого отчета Азадовского о поездках по Амурской области в 1913 и 1914 гг. // Отчет о деятельности Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук за 1914 год / Сост. акад. Н. А. Котляревским. Пг., 1914. С. 41.

Ныне – Ленинский район Еврейской автономной области.

Логиновский К. 1) Свадебные песни и обычаи казаков восточного Забайкалья // Записки Приамурского отдела Императорского русского географического общества. Хабаровск, 1899. Т. 5, вып. 2. С. I–IV, 1–94; 2) Материалы к этнографии Забайкальских казаков. Владивосток, 1904.

Правильное название: «Очерки русской диалектологии» (СПб., 1892).

СПбФ АРАН. Ф. 9. Оп. 1. № 993. Л. 14–23. Этот документ впервые использовал хабаровский исследователь С. И. Красноштанов (см.: Красноштанов С. И. Амурская экспедиция М. К. Азадовского // Вопросы русской, советской и зарубежной литературы. Хабаровск, 1972. С. 88–102).

Анна Владимировна Пруссак (1888–1956), лингвист, филолог, историк. Сестра поэта В. В. Пруссака (1895–1918), сосланного в 1914 г. в Восточную Сибирь (отбывал ссылку в Иркутской области, затем в Иркутске). М. К. был знаком с обоими и на протяжении ряда лет помогал А. В. Пруссак с публикацией ее научных трудов.

О какой именно ее работе идет речь в данном случае, неясно.

НА РГО. Ф. 1-1891. Оп. 1. № 16. Л. 401. На отзыве, в правом верхнем углу, помета (видимо, рукой Э. К. Пекарского): «Р<едакционному> К<омитету> 21/II. 1917. Напечатать в Приложении». Имеются в виду «Приложения» к журналу «Живая старина», издание которых прекратилось в 1916 г. (см. главу VIII).

Фольклорные записи А. А. Шахматова в Прионежье / Подгот. текстов, ст. и примеч. А. Астаховой и С. Шахматовой-Коплан; Предисл. М. Азадовского. Петрозаводск, 1948. С. 6–7.

Сохранилась отдельная рукопись под названием «Образцы говора казаков Михайло-Семеновского станичного округа» (87–7); в ней используется цитированное выше письмо к А. А. Шахматову. Помимо «необычных слов», работа содержит несколько текстов (песни, частушки).

Например: Бонифатий – Полифа́нтей, Иннокентий – Оникентей, Емельян – Омильян и т. д.

Ныне село Вольно-Надеждинское, административный центр Надеждинского района Приморского края.

Первоначальное название Раддевка – в честь основателя станицы географа, этнографа и натуралиста Г. И. Радде (1831–1903). Ныне – село в Облученском районе Еврейской автономной области. Расположено на границе с Китаем. В станице Радде, по словам М. К., у него были тогда «знакомые» (Азадовский М. Доклад в Лесном. С. 147).

СПбФ АРАН. Ф. 9. Оп. 1. № 993. Л. 14–23, 47.

По-видимому, М. К. имеет в виду прошение, поданное им на имя директора Одногодичных педагогических курсов в августе или сентябре 1913 г.

ЦГИА СПб. Ф. 319. Оп. 1. № 27. Л. 2.

Т. е. окончившему Петербургский университет с дипломом первой степени.

СПбФ АРАН. Ф. 9. Оп. 1. № 993. Л. 3–5. Фрагменты этого письма приводятся С. И. Красноштановым (см.: Красноштанов С. И. Амурская экспедиция М. К. Азадовского. С. 88–89).

СПбФ АРАН. Ф. 9. Оп. 1. № 993. Л. 9.

Там же. Л. 8.

Там же. Л. 10.

А-ий М. Амурская «частушка» // Приамурье. 1913. № 2186, 22 декабря. С. 3. Слово «частушка» поставлено в кавычки, поскольку, как утверждает автор, это слово на Амуре вообще неизвестно – вместо него говорят «прибаутка».

Статья в «Приамурье» изобиловала опечатками – настолько, что на другой день М. К. вынужден был поместить в той же газете заметку «Досадная опечатка» (№ 2187, 23 декабря. С. 2), отметив в ней основные ошибки.

Библиография 1944. С. 4.

Приамурье. 1913. № 2172, 8 декабря. С. 4. Эта статья значится и в Указателе 1983 (№ 4).

Сохранилась, в частности, визитная карточка, подтверждающая, что М. К. командирован Отделением русского языка и словесности Академии наук «для собирания материалов по народной словесности и диалектологии в Амурской области» (57–18; 3). См. илл. 19.

Азадовский М. К. Доклад в Лесном. С. 148.

Азадовский М. Археологические древности по р. Амуру (от Хабаровска до Радде): Путевые впечатления // Приамурье. 1914. № 2286, 14 апреля. С. 3.

Отчет о деятельности Отделения языка и словесности Императорской Академии наук за 1914 год. С. 43 (далее, на с. 44–50, помещен отчет студента Л. В. Бианки о командировке в Михайловский уезд Рязанской губернии летом 1914 г.).

Азадовский М. К. Доклад в Лесном. С. 148–149.

Беседы собирателя 1924. С. 76.

Там же. Во втором издании «Бесед собирателя» (1925) это примечание отсутствует.

В списке своих работ («совсем или отчасти законченных»), приложенном к автобиографии (дата: 26 ноября 1922 г.), М. К., в частности, указал: «Предисловие к „Воспоминаниям амурского казака“ С. Раздобреева». Публикация предполагалась для «печатающего историко-этнографич<еского> сборн<ика> Дальнаробраза» (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 60. Л. 7а). Издание не состоялось.

Станиц «Поливанова» и «Новая Забеллова» ныне не существует.

Письмо от 12 сентября 1970 г. См. также: Азадовская 1978. С. 235.

Отчет о деятельности Отделения языка и словесности Императорской Академии наук за 1914 год. С. 42.

Там же.

Там же.

Осуществить эту работу М. К. также не удалось.

СПбФ АРАН. Ф. 134. Оп. 3. № 10. Л. 2–3. Упоминаются этнографы В. Г. Тан-Богораз, М. Н. Костюрина и А. А. Макаренко.

Беседы собирателя 1924. С. 31–32; Беседы собирателя 1925. С. 50.

Азадовский М. Заговоры Амурских казаков // Живая старина. 1914. Вып. 3–4. Приложение № 1. С. 05–015; Азадовский М. Песнь о переселении на Амур // Сибирский архив (Иркутск). 1916. № 3–4. С. 157–172.

Ныне – Рукописное хранилище при Отделе народнопоэтического творчества ИРЛИ (коллекция собирателей, № 82).

См.: Краткий справочник по научно-отраслевым и мемориальным архивам АН СССР. М., 1979. С. 204. См. также: Иванова Т. Г. Рукописный отдел Пушкинского Дома: Исторический очерк. СПб., 2006. С. 381.

Красноштанов С. И. Амурская экспедиция М. К. Азадовского. С. 91.

Сохранился счет от 17 ноября 1951 г., предъявленный Азадовским дирекции Института (55–17; 127).

Кирпикова Л. В. Лингвистическое источниковедение Приамурья. Марк Азадовский // Слово: Фольклорно-диалектологический альманах. Благовещенск, 2010. Вып. 8 (спец.): Русско-китайское языковое взаимодействие в дальневосточном регионе. С. 67.

Словарь русских народных говоров. М.; Л., 1965. Вып. 1. С. 107.

См.: Ермак Г. Г. Семейный и хозяйственный быт казаков юга Дальнего Востока России: Вторая половина XIX – начало ХХ в. Владивосток, 2004.

Электронное письмо К. М. Азадовскому от 19 января 2017 г.

Фетисова Л. Е. Песенный фольклор Приамурья в записях М. К. Азадовского // Филология и человек (Барнаул). 2017. № 4. С. 100.

«Арсеньев очень подробно описывал мне свою встречу с царем, – сообщал М. К. осенью 1948 г. Н. Е. Кабанову. – К сожалению, я забыл целый ряд интересных и существенных деталей» (Статьи и письма. С. 156).

См.: Приамурье. 1911. № 1407, 2 июня. С. 3 (подробный отчет о лекции за подписью «А. Б.»).

Приамурье. 1911. № 1413, 9 июня. С. 3.

См.: Статьи и письма. С. 160 (письмо М. К. к Н. Е. Кабанову от октября 1948 г.).

ЛНС. Т. 1. С. 182.

См. письмо М. М. Богдановой к Л. В. от 12 января 1956 г. (91–16; 20).

Летом 1913–1914 гг. (М. К. находился тогда в Хабаровске) Лопатин ездил в экспедиции по Амуру, останавливался в стойбищах гольдов (прежнее название нанайцев), изучая их быт и записывая (на русском языке) их сказки; его известность как этнографа основывается в первую очередь на собранных им в 1910‑е гг. материалах гольдского фольклора. В архиве М. К. сохранились скопированные его рукой частушки, записанные Лопатиным в 1915 г. в с. Михайло-Семеновское (38–5).

Иннокентий Николаевич Сафонов (1873–?) окончил Петербургский университет; ученик Д. И. Менделеева. Директор Хабаровской учительской семинарии. В 1919 г. – уполномоченный Министерства народного просвещения Временного Сибирского правительства на Дальнем Востоке. Позднее работал во Владивостоке.

По поводу его участия в кружке М. К. писал Н. Е. Кабанову осенью 1948 г.: «…я совершенно не помню такого лица. Может быть, он случайно раз-два и был, но постоянно к нашему кружку не принадлежал» (Статьи и письма. С. 157).

Пермяков Г. Тропой женьшеня: Рассказы и очерки о В. К. Арсеньеве. Хабаровск, 1965. С. 130.

Более подробную информацию об участниках хабаровского кружка Арсеньева см. в кн.: Хисамутдинов А. В. К. Арсеньев и близкие ему люди: Портрет эпохи (К 150-летию со дня рождения ученого и путешественника). Владивосток, 2021.

Цит. по: Арсеньев В. К. Жизнь и приключения в тайге / Вступ. ст., подгот. текста и примеч. М. К. Азадовского. М., 1957. С. 220. Упоминаются «Лекции» Н. Н. Харузина, читанные в Московском университете (СПб., 1901–1905. Вып. 1–4), и классический труд немецкого этнографа Г. Шурца «История первобытной культуры», неоднократно издававшийся в начале 1900‑х гг. (в разных переводах).

^«Очень рад, что у Вас образовался кружок этнографии и археологии», – откликается Л. Я. Штернберг в письме к Арсеньеву от 31 марта 1914 г. и просит (в том же письме) передать привет М. К. (Арсеньев В. К. Соч.: В 6 т. Владивосток, 1949. Т. 6. С. 233; то же в кн.: Тарасова (Васина) А. И. Письма Л. Я. Штернберга к В. К. Арсеньеву // Страны и народы Востока. М., 1979. Вып. 20: Страны и народы бассейна Тихого Океана. Кн. 4. С. 63).

Пермяков Г. Тропой женьшеня: Рассказы и очерки о В. К. Арсеньеве. С. 130.

Там же. С. 130–131.

Цит. по: Арсеньев В. К. Жизнь и приключения в тайге. С. 276. Впрочем, в письме к Н. Е. Кабанову (1948) М. К. существенно сужает тематику «дружеских бесед»: «Мы занимались только по этнографии и читали (и обсуждали) только старые и новые работы по этнографии» (Статьи и письма. С. 158).

Имеется в виду капитальный труд ученого, изданный, однако, позднее: Лопатин И. Гольды амурские, уссурийские и сунгарийские: Опыт этнографического исследования. Владивосток, 1922 (Записки Общества изучения Амурского края, Владивостокский отдел Русского географического общества. Т. 17).

Пермяков Г. Тропой женьшеня: Рассказы и очерки о В. К. Арсеньеве. С. 131.

Статьи и письма. С. 161 (письмо М. К. к Н. Е. Кабанову от октября 1948 г.).

Тарасова А. И. В. К. Арсеньев. М., 1985. С. 275.

В сокращенном виде доклад был опубликован в газете «Приамурье» (1914. № 2287, 15 апреля. С. 2). Перепечатано в «Известиях Археологической комиссии» (Прибавление к выпуску VI. Пг., 1914. С. 124–127).

Статьи и письма. С. 161 (письмо М. К. к Н. Е. Кабанову от октября 1948 г.).

Там же.

Отчет о деятельности Совета Приамурского отдела Императорского Русского Географического Общества за 1915 год (c 1 дек<абря> 1914 г. по 1 дек<абря> 1915 г.). Хабаровск, 1916. С. 63.

Приморское краевое отделение Русского географического общества (Общество изучения Амурского края). Фонд В. К. Арсеньева. Оп. 3. № 2. Л. 2 об.

Лопатин И. Гольдские сказки // Живая старина. 1916 [1917]. Вып. 25. Приложение 6. С. 089–0102. Имеется отд. оттиск – Пг., 1917.

Приморское краевое отделение Русского географического общества (Общество изучения Амурского края). Фонд В. К. Арсеньева. Оп. 3. № 2. Л. 3 об.

Р. Л. Стрижевский.

Иосиф Александрович Дзюль (1876–1936), охотник-любитель; служил с 1902 г. начальником станции Корфовская. Гласный Хабаровской городской думы (1920). Эмигрировал в Харбин (1922). Погиб на охоте.

На Корфовской Арьсеньевы жили на даче в 1918–1919 гг. (период «калмыковщины»). См.: Пермяков Г. Тропой женьшеня. Рассказы и очерки о В. К. Арсеньеве. С. 100.

Дзюль И. А. В тайге // Наша охота (СПб.). 1910. № 2, 3; 1911. № 9.

М. К. предполагал републиковать очерк Дзюля в качестве приложения в своей книге об Арсеньеве, но в 1952 г. по требованию директора Иркутского областного издательства отказался от этого замысла. См. письмо С. В. Обручева к М. К. от 18 июля 1952 г. (67–39; 14). Очерк Дзюля отсутствует и во всех трех (посмертных) изданиях работы М. К. об Арсеньеве (см. далее).

См.: Статьи и письма. С. 173.

Арсеньев В. К. Китайцы в Уссурийском крае: Очерк историко-этнографический. Хабаровск, 1914 (Записки Приамурского отдела Императорского Русского географического общества. Т. 10, вып. 1)

См.: Петрицкий В. А. Неизвестный автограф В. К. Арсеньева // Страны и народы Востока. М., 1979. Вып. 20. С. 81–90; то же: Петрицкий В. Мир библиофильства: Вопросы теории, истории и психологии. М., 2006. С. 266–276; то же: Петрицкий В. Из библиотеки ученого-сибиряка // Сибирское наследие (Иркутск). 2004. № 8. С. 3.

Русская старина. 1915. № 2 (внутренняя сторона обложки). Там же – две другие рецензии Азадовского (без подписи) на книги Н. К. Никольского и И. А. Шляпкина, посвященные древнерусской книжности. Обе рецензии указаны в «Библиографии 1944».

Арсеньев В. К. Жизнь и приключения в тайге. С. 232.

См.: Приамурье. 1916. № 2992, 12 октября. С. 2; № 3006, 30 октября. С. 3.

В письме к Л. В. от 12 января 1973 г. А. И. Васина (Тарасова), автор диссертации (1975) и монографии (1985) об Арсеньеве, сообщала, что в Приморском краевом отделении РГО (ныне – Общество изучения Амурского края) в фонде Арсеньева хранится «очень милая, хорошо сохранившаяся» групповая фотография, на которой среди студентов и курсисток, сопровождавших Арсеньева на место археологических раскопок под Хабаровском (в которых принимал участие и М. К.), изображена, в числе прочих, Мария (имеется в виду Магдалина) Азадовская (91–28; 2). Учитывая, что Магдалине исполнилось в 1913 г. всего 14 лет, мы склонны предполагать, что на фотографии запечатлена Лидия.

Статьи и письма. С. 159.

Машинописный каталог библиотеки М. К. Азадовского, составленный в 1955 г. ленинградским книговедом П. Н. Мартыновым и Л. В. (№ 815 и 819).

ЛНС. Т. 1. С. 182–183.

Хранится в РНБ (шифр: Г 20 В–3/6).

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 204. Среди сохранившихся девяти писем Арсеньева к М. К. «весточка» 1922 г. отсутствует.

ЛНС. Т. 1. С. 184.

Арсеньев В. К. Жизнь и приключения в тайге. С. 233.

Там же. С. 238.

СЖС. 1923. Вып. 1. С. 152.

Арсеньев В. К. Жизнь и приключения в тайге. С. 232.

См.: Хисамутдинов А. В. К. Арсеньев и близкие ему люди: Портрет эпохи. С. 152 (письмо от 7 апреля 1922 г. из Читы).

Кислинская Г. К. Они оставили добрую память // Воспоминания. С. 169–170.

Арсеньев В. К. Соч.: В 6 т. Владивосток, 1947–1949.

ОР РНБ. Ф. 1109. № 817. Л. 13 об. – 14 (письмо от 8 сентября 1949 г.).

Статьи письма. С. 163.

Там же. С. 155–164.

ОР РНБ. Ф. 1109. № 817. Л. 15.

Письмо от 31 марта 1914 г. В оригинале: «Привет г. Азадовскому» (см. выше примеч. 11).

Какую именно «лепту» удалось внести М. К., в точности неизвестно. Травля Арсеньева в 1924 г. (ученый был вынужден вернуться из Владивостока в Хабаровск) продолжалась и позднее; его пытались поддержать Б. Э. Петри, И. А. Лопатин и другие ученые. См. об этом: Хисамутдинов А. В. К. Арсеньев. М., 2005. С. 129–139.

Советская книга. 1951. № 2. С. 46–50

Переписка. С. 234 (письмо от 25 ноября 1951 г.).

Н. Е. Кабанов предложил Географгизу издать две книги Арсеньева («В дебрях Уссурийского края» и «Сквозь тайгу») и дополнительно ряд его более мелких работ. Сохранилась заявка Кабанова на имя главного редактора Географгиза А. И. Соловьева (62–39; 4–5).

Сергей Владимирович Обручев (1891–1965), сын В. А. Обручева, и его семья были связаны дружескими отношениями с семьей Азадовских.

См.: Азадовский М. В. К. Арсеньев – путешественник и писатель // Арсеньев В. К. Жизнь и приключения в тайге. С. 29–30. Очерки из «Приамурья» будут опубликованы под названием «Из путевого дневника 1908–1910 гг.»

Гавриил Филиппович Кунгуров (1903–1981), прозаик и литературовед, исследователь литературы Сибири конца XVIII–XIX вв. Ученик М. К. по Иркутскому университету в 1924–1928 гг.

Арсеньев В. К. Сквозь тайгу. М., 1949, 1950 и 1951.

ЛНС. Т. 8. С. 287.

ЛНС. Т. 8. С. 287–288.

Там же. С. 297.

Там же. С. 298 (письмо к Г. Ф. Кунгурову от 2 июля 1952 г.).

Официальное название: Управление по делам полиграфической промышленности, издательств и книжной торговли при Совете Министров РСФСР.

ЛНС. Т. 8. С. 301 (письмо Г. Ф. Кунгурову от 12 сентября 1952 г.). Рукопись под названием «Из путевых дневников Арсеньева» (объемом в 451 стр.) была возвращена М. К. в октябре (см. письмо Росполитграфиздата от 16 октября 1952 г. (72–11).

См.: Обручев В. А. 1) Григорий Николаевич Потанин: Краткий очерк его жизни и научной деятельности. М., 1916; 2) Григорий Николаевич Потанин (1835–1920): Жизнь и деятельность. М.; Л., 1947.

Владимир Афанасьевич Обручев (1863–1956), геолог, географ и путешественник. Академик (с 1929 г.).

Вероятно, описка М. К.; имеется в виду «предлагаемой».

Имеется в виду неоднократно публиковавшееся письмо М. Горького к Арсеньеву от 24 января 1928 г. из Сорренто: «Вам удалось объединить в себе Брэма и Фенимора Купера <…>. Гольд написан Вами отлично <…>. Искренно поздравляю Вас» и т. д. (Горький М. Полн. собр. соч. Письма: В 24 т. М., 2014. Т. 17: Письма август 1927 – май 1928. С. 171).

РНБ. Ф. 1109. Оп. 1. № 595. Л. 90–90 об. (письмо от 14 января 1954 г.).

ЦГИА СПб. Ф. 319. № 27. Л. 2.

Там же.

ЦГИА СПб. Ф. 319. № 27. Л. 1.

Ср. Curriculum vitae 1918 г.: «…занимался под руководством пр<иват>-доц<ентов> Н. С. Державина и В. А. Келтуялы» (ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 5).

ЦГИА СПб. Ф. 319. № 38. Л. 2, 5, 7 об., 11, 14, 15.

Там же. № 27. Л. 5.

ЦГИА СПб. Ф. 319. № 34. Л. 54.

Там же. Ф. 171. Оп. 2. № 3886. Л. 1.

Там же. Ф. 319. № 34. Л. 45.

Там же размещались в начале века и Министерство народного просвещения, а также Русское географическое общество, переехавшее в 1908 г. в Демидов переулок.

ЦГИА СПб. Ф. 458. Оп. 1. № 2801. Л. 47 (протокол заседания Педагогического совета Шестой гимназии от 1 ноября 1916 г.).

Одна из наиболее известных работ М. Н. Куфаева на эту тему («Библиофилия и библиомания») увидит свет в 1927 г. (переиздана в 1980 г.).

Имеется в виду 3‑я Всероссийская конференция по краеведению, участником которой был М. К.

СПбФ АРАН. Ф. 827. Оп. 4. № 2. Л. 3.

«…Н. С. Державин – мой старый учитель. Нельзя не дать приноса в его сборник», – писал М. К. в сентябре 1947 г. Г. Ф. Кунгурову (ЛНС. Т. 8. С. 256).

См.: Азадовская 1978. С. 211. Сохранился набросок этой работы под названием «История термина „народность“» (87–25). На л. 2 сверху – помета рукой М. К.: «Для сборника Державина».

РНБ. Ф. 1028. № 25 («книга первая зимняя»); издательством значилось «Кабаре „Мяукающий кот“» (возможно, по аналогии c кабаре «Бродячая собака»). См. описание этого выпуска: Крайнева Н. И., Сажин В. Н. Рукописные журналы и газеты в фондах ГПБ им. М. Е. Салтыкова-Щедрина // Русская демократическая книга: Книжное дело Петербурга – Петрограда – Ленинграда: Сборник научных трудов. Л., 1983. С. 105.

См.: Альтшулер А. Дядя КО: Константин Николаевич Державин // Петербургский театральный журнал. 1996. № 10. С. 54–57.

Об отношении К. Н. Державина к Азадовскому можно судить по сохранившейся надписи на книге «„Борис Годунов“ А. С. Пушкина. Материалы к постановке под редакцией В. Мейерхольда и К. Державина из серии комментариев к пьесам Цеха Мастеров Сценических Постановок» (СПб., 1919): «Дорогому учителю и старшему товарищу Марку Константиновичу Азадовскому на память о наших театральных увлечениях от любящего и преданного Коти Державина. Петербург 1921. Июль 28».

Н. С. Державин высоко поднялся в советскую эпоху по карьерной лестнице: стал ректором Петроградского университета (1922–1925), заведующим кафедрой славянской филологии в Ленинградском университете (с 1925 г. и до самой смерти), директором ленинградского отделения Института славяноведения (с 1947 г.). С 1931 г. – академик. В годы войны выпустил несколько пропагандистских работ: «Фашизм – злейший враг славянства» (1942), «Вековая борьба славян с немецкими захватчиками» (1943) и т. п. Переписка М. К. 1950‑х гг. содержит ряд критических отзывов в отношении Н. С. Державина (его «марризма», общественной позиции и др.).

За это выступление Озаровская была удостоена серебряной медали Русского географического общества.

См.: Известия Императорского Русского географического общества. Пг., 1915. Т. 51, вып. 1–10. С. 80 (1‑я паг.). Об этом вечере см. также: Кондурушкин С. Лесная баушка // Речь. 1915, № 321, 15 ноября. С. 5; Каратыгин В. 2‑й вечер О. Э. Озаровской и М. Д. Кривополеновой // Речь. 1915. № 325, 25 ноября. С. 5.

ЦГИА СПб. Ф. 458. Оп. 1. № 2503. Л. 9–10.

В библиотеке М. К. хранились книги Озаровской с ее дарственными надписями, в частности: Д. И. Менделеев: Воспоминания. Л., 1929; «Пятиречие»: Сборник сказок. М., 1931.

Имеется в виду кн.: Сказки и песни Белозерского края. Записали Борис и Юрий Соколовы. (С вводными статьями, фотографическими снимками и географической картой). М., 1915.

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 21. Л. 2.

ЦГИА СПб. Ф. 357. Оп. 1. № 86. Л. 15.

Какие именно этнографические и археологические «работы» были переданы М. К. в 1914–1915 гг. в Музей антропологии и этнографии, неизвестно.

См. отголоски этой поездки в статье «Родиноведение и студенчество»: «Финляндия, пожалуй, единственная страна, где интересы родиноведения можно назвать доминирующими и где в тесном единении слились работы в этой области правительства, ученых обществ, и частных лиц, и союзов. В Гельсингфорсе на одной из главных улиц красуется величественное здание студенческого дома <…>. И на его фронтоне вырезана гордая и трогательная надпись: „Spei suae dedit patria“ („Своей надежде дарит отечество“)» (Приамурье. 1914. № 2309, 7 мая. С. 2).

Училище находилось в непосредственном ведении попечителя Санкт-Петербургского учебного округа.

ЦГИА СПб. Ф. 357. Оп. 1. № 86. Л. 13–14.

Геннадий Николаевич Боч (1871–1942), ботаник, почвовед, с 1917 г. – профессор Лесного института в Петрограде. Проработал на посту директора Коммерческого училища, ставшего в советское время 168‑й средней школой, до 1929 г.

О личном общении В. Б. Ельяшевича с М. К. в 1910‑е гг. сведений не имеется, но можно предположить, что именно он был посредником в знакомстве Марка Азадовского с Г. Н. Бочем.

Борис Евгеньевич Райков (1880–1966), биолог, историк естествознания, автор многочисленных трудов по методике преподавания естественных наук и природоведения в средней школе. В 1930‑е гг. подвергался репрессиям. Впоследствии – доктор педагогических наук, профессор, заслуженный деятель науки РСФСР.

Анна Николаевна Максимова (урожд. Русакова; 1874–1960), преподаватель географии в Коммерческом училище.

Михаил Яковлевич Рудинский (1887–1957), археолог; в 1915–1917 гг. преподавал историю в Коммерческом училище. С 1917 г. – на Украине (в Полтаве, Киеве и др.). «Очень интересно вел уроки, устраивал интересные выставки и был организатором „Кружка изучения Лесного“» , – вспоминала о нем Т. Э. Степанова в письме к Л. В. от 1 ноября 1970 г. (96–36; 54 об.).

Владимир Александрович Трофимов (1882–1969), филолог, педагог; в Коммерческом училище преподавал русский язык и литературу. Участник революционных событий и член партии большевиков с 1907 г.

См.: Мандрик М. В. Коммерческое училище в Лесном: Обзор нового фонда в Санкт-Петербургском филиале Архива РАН // Миллеровские чтения: К 285-летию Архива РАН: Сборник научных статей по материалам научной конференции Санкт-Петербург, 23–25 апреля 2013 г. СПб., 2013. С. 351–357.

Этот «журнал», отпечатанный на гектографе, охватывает 1916–1917 гг. Цитируется бюллетень № 1 от 25 января 1916 г.

Копию свидетельства от 12 июля 1916 г., выданную в канцелярии попечителя Петроградского учебного округа, см. в личном деле М. К., сохранившемся в архиве Томского университета (ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 10).

См.: Глезеров С. Е. К истории краеведческого движения в Лесном // Невский архив: Историко-краеведческий сборник. СПб., 2001. [Вып.] 5. С. 232–254; Лаврентьев Н. В Коммерческом у Серебки // Санкт-Петербургские ведомости. 2016. № 30, 19 февраля. С. 3.

Имеется в виду Сибирский научный кружок.

Кружок изучения Лесного при Коммерческом училище в Лесном. Журнал общих заседаний. [Пг.], Лесной, 1917. Вып. IV. С. [3–4] (гектографированное издание).

Азадовский М. К. Доклад в Лесном. С. 145–151 (дата, указанная публикатором Н. Н. Яновским: 1918).

Приамурье. 1914. № 2309, 7 мая. С. 2. На эту статью, не зарегистрированную в Библиографии 1944, впервые обратил внимание С. И. Красноштанов.

Азадовский М. К. Доклад в Лесном. С. 8–9.

Таисия Эрнестовна Степанова (1899–1985?) окончила Коммерческое училище в 1918 г. Получив впоследствии химическое образование, она долгие годы работала в Политехническом институте. Однако краеведческие занятия в кружке навсегда останутся в ее памяти; часть своей дальнейшей жизни, особенно в последние годы, она посвятит сбору материалов, посвященных истории кружка и судьбам ее участников.

Церковь в Санкт-Петербурге, возведенная в 1838 г. Е. В. Новосильцевой в память о ее сыне, Владимире Новосильцеве, участнике дуэли с поручиком Измайловского полка К. Черновым в Лесном парке (ныне парк Лесотехнической академии). Секундантом Чернова был поэт К. Ф. Рылеев. Церковь уничтожена в 1932 г.

Азадовский М. К. Доклад в Лесном. С. 13.

«Будьте добры, передайте Тэзи Степановой, что нужную ей книжку Шубинского я добыл и она уже у меня», – сообщал он А. Н. Максимовой (88–24; письмо не датировано, судя по содержанию – 1916 г.). Имеется в виду книга С. Н. Шубинского «Исторические очерки и рассказы» (1‑е изд.: 1871).

Глезеров С. Лесной, Гражданка, Ручьи, Удельная… М.; СПб., 2006. С. 288.

Отвечая 1 ноября 1970 г. на вопрос Л. В. о судьбе отдельных «лесновцев», Таисия Эрнестовна ответила о Зарезине: «Ничего о нем не знаю кроме того, что он умер» (96–36; 54).

Александра Самуиловна Будницкая (? – после 1970), библиотекарь Кружка в Лесном. «…Живет в Москве, член партии, большая общественница. Окончила Институт прикладной зоологии и фитопатологии. С 1957 г. на пенсии», – сообщала Т. Э. Степанова Л. В. в том же письме от 1 ноября 1970 г.

В. А. Трофимов.

Летом 1929 г., находясь в Киеве, М. К. пытался встретиться с М. Я. Рудинским, однако встреча не состоялась. «Мих<аила> Як<овлевич>а в Киеве не застал», – писал он 23 августа Т. Э. Степановой.

Имеется в виду Людмила Александровна Кушина (1902–1938; расстреляна). Судя по данным «Мемориала», неоднократно арестовывалась: в 1923, 1930 и 1937 гг. Провела несколько лет в Соловецком концлагере, затем на Урале. Последнее место работы – бухгалтер Курского областного склада ветеринарного снабжения.

См.: Глезеров С. Лесной, Гражданка, Ручьи, Удельная…С. 282–283.

Дата письма: 24 февраля 1926 г. (67–53).

Из письма М. К. к Т. Э. Степановой 1919 г. (88–29; 8 об.).

Так, ознакомившись с результатами Амурских экспедиций М. К., Отделение русского языка и словесности Академии наук постановило выплачивать ему в течение 1915 г. по 50 руб. ежемесячно. Известив об этом М. К. письмом от 14 декабря 1914 г., Шахматов отметил, что постановление принято «в надежде, что Вы обработаете свои ценные материалы» (73–7).

Азадовский М. С. Ф. Ольденбург как фольклорист // Советская этнография. 1933. № 1. С. 31.

См. подробно: Новиков Н. В. О деятельности Сказочной комиссии Русского Географического общества // Очерки истории русской этнографии, фольклористики и антропологии. Л., 1977. Вып. 7. С. 29–36 (Труды Института этнографии АН ССР. Новая серия. Т. 104).

История русской фольклористики. Т. 2. С. 793.

Эдуард Карлович Пекарский (1858–1934), фольклорист и этнограф, исследователь Якутии, создатель «Словаря якутского языка». В молодости был судим как народоволец и приговорен к ссылке в Якутию, где провел 15 лет. Работал в Этнографическом отделе Русского музея и Музее антропологии и этнографии. В 1914–1917 гг. – секретарь Отделения этнографии Русского географического общества и один из редакторов журнала «Живая старина». В 1927 г. избран членом-корреспондентом АН СССР, а в 1931 г. – почетным академиком.

Всеволод Михайлович Ионов (1851–1922), этнограф, фольклорист, исследователь Якутии; журналист; педагог. За участие в народническом движении осужден в 1877 г. к пяти годам каторжных работ, которые провел на Карийских приисках. Затем – ссыльнопоселенец в Якутии. Участвовал в составлении «Словаря якутского языка» Пекарского. В 1908–1910 гг. – редактор нескольких якутских газет. В 1911 г. вернулся в Петербург. Умер в Киеве. М. К. был знаком с его семьей, тяжело пострадавшей в годы сталинских репрессий, и, видимо, старался ее поддерживать; см. письма к нему (1946) от О. В. Ионовой, младшей дочери Ионова (62–35).

Алексей Алексеевич Макаренко (1860–1942), фольклорист, этнограф, публицист. В 1886 г. выслан в Енисейскую губернию. В марте 1902 г. арестован в Петербурге за участие в политической демонстрации. Провел в тюрьмах в общей сложности около 4 лет, а в ссылке – 11 лет. Участник нескольких экспедиций в Сибирь. Умер в блокадном Ленинграде. В 1928 г. М. К. посвятил Макаренко очерк, написанный к 40-летию его научно-общественной деятельности (СЖС. 1928. Вып. 7. С. 101–114).

Живая старина. 1914. Вып. 3–4. Приложение № 1. С. 032.

Александр Николаевич Самойлович (1880–1938; расстрелян), тюрколог; академик (1929). В 1934–1937 гг. – директор Восточного института АН СССР.

НА РГО. Ф. 1–1899. Оп. 1. № 17. Л. 136.

Сохранилось официальное письмо вице-председателя Русского географического общества Ю. М. Шокальского к М. К. от 27 апреля 1915 г., сопровождающее диплом члена-сотрудника и Устав Общества (67–45); см. также подписанное Ю. М. Шокальским извещение от 29 апреля 1915 г. (55–7; 17).

НА РГО. Ф. 1–1914. Оп. 1. № 22. Л. 31. Эдуард Александрович Во́льтер (1856–1941; Каунас), лингвист, этнограф, собиратель и публикатор литовского фольклора. Покинул Россию в 1917 г.

См.: Журнал заседаний Отделения этнографии Императорского Русского географического общества // Живая старина. 1915. Вып. 3. С. 35 (отд. пагинация).

Позднее М. К. познакомится со второй женой Ольденбурга, Еленой Григорьевной (урожд. Клеменц; 1875–1955), племянницей Д. А. Клеменца.

В подкомиссию входили также Д. К. Зеленин, Д. А. Золотарев, В. М. Ионов, И. И. Майнов, Э. К. Пекарский, В. В. Радлов, С. И. Руденко и др.

Сергей Иванович Руденко (1885–1969), известный впоследствии археолог, антрополог и этнолог. Окончив Пермскую гимназию, а затем естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета (1910), был оставлен при кафедре географии и палеонтологии для подготовки к профессорскому званию. В 1909 и 1910 гг. самостоятельно ездил в этнографические экспедиции. С 1911 г. – секретарь Русского антропологического общества при Петербургском университете; член Русского географического общества. В 1912–1914 гг. – в Западной Европе, откуда вернулся в связи с началом войны. В 1919–1921 гг. работал в Томском университете. Арестованный в августе 1930 г. по «академическому делу», был осужден на 10 лет и подвергнут шельмованию в советской печати. Освобожден досрочно (в 1934 г.).

НА РГО. Ф. 1–1193. Оп. 1. № 23. Л. 110 об. Дий Эсперович Ухтомский (1866–1918), этнограф и антрополог; сотрудник Русского музея. Сын князя Э. Э. Ухтомского.

М. А. Кастрен (1813–1852), русский филолог (финского происхождения), исследователь финно-угорских языков, объехавший в 1845–1849 гг. районы Западной и Восточной Сибири; А. Ф. Миддендорф (1815–1894), путешественник, географ, натуралист; Р. К. Маак.

НА РГО. Ф. 1–1193. Оп. 1. № 23. Л. 122.

Известия Императорского Русского Географического общества. Пг., 1915. Т. 51, вып. 1–10. С. 87 (протокол заседания от 1914 г.). См. также примеч. 22 и 24.

Там же. Первая из «директив» заключалась в том, что в «Указатель», наряду с коренным населением Сибири, «надлежало внести и русских».

Упоминаются: С. П. Крашенинников (1711–1755); И. П. Фальк (1732–1774); И. Г. Георги (1729–1802); И. И. Лепехин (1740–1802); П. С. Паллас (1741–1811); Г. А. Сарычев (1763–1831); И. Д. Булычев (1813–1877); И. И. Биллингс (1758–1806); Г. И. Новицкий (? – ок. 1725); Н. Г. Спафарий (1636–1708).

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. № 10892. Л. 26.

НА РГО. Ф. 1. Оп. 1. № 23. Л. 216 об. И. Г. Гмелин (1709–1755), автор многотомных трудов «Reise durch Sibirien, von dem Jahre 1733 bis 1743» (Goettingen, 1751–1752) и «Flora Sibirica…» на латинском языке (1747–1759).

НА РГО. Ф. 1. Оп. 1. № 23. Л. 216 об. Упомянут Ж.‑Б.‑Б. де Лессепс (1766–1834), французский дипломат и путешественник.

В своем университетском отчете за 1915/16 учебный год М. К. упоминает «сильные головные боли, начавшиеся на почве переутомления» (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. 10892. Л. 25).

Имеется в виду Сибирское общество подачи помощи больным и раненым воинам, созданное в сентябре 1914 г. (см. подробнее в главе XI).

НА РГО. Ф. 1. Оп. 1. № 23. Л. 232.

НА РГО. Ф. Р–1916. Оп. 1. № 3. Л. 30.

Там же. Л. 51 об.

Там же.

Там же.

Имеется в виду Сибирская подкомиссия.

Упоминаются (помимо указанных в примеч. 18 и 25): барон Ф. П. фон Врангель (1796–1870), полярный исследователь, директор Российско-Американской компании, один из учредителей Русского географического общества; Г. И. Давыдов (1784–1809), лейтенант русского флота, путешественник, автор словаря наречий туземцев Сахалина; И. Ф. Крузенштерн (1770–1846), русский мореплаватель, адмирал; Г. И. Шелехов (1747–1795), сибирский промышленник, мореход, купец, основатель Северо-Восточной компании (с 1799 г. – Российско-американская компания).

«Ваша и С<ергея> И<вановича> работа где-то плавает, – писал А. А. Макаренко в августе 1920 г., – и может совсем затеряться, что вообще жаль, ввиду ценности Ваших материалов» (ЛНС. Т. 1. С. 209).

Положение о Комиссии по изучению племенного состава населения России было утверждено на общем заседании Академии наук 15 апреля 1917 г. В том же 1917 г. Комиссия (ее председателем был избран С. Ф. Ольденбург) начала свою работу, продолжавшуюся до 1930 г. В рамках Комиссии была создана подкомиссия по составлению племенных карт России, в которую входили А. А. Шахматов, С. И. Руденко (ученый секретарь), Д. А. Золотарев, Л. Я. Штернберг и др.

Сведений о ней не обнаружено.

НА РГО. Ф. Р–119. Оп. 1. № 35. Л. 2–3.

Библиографический указатель русской этнографической литературы о внешнем быте народов России. 1700–1910 гг.: Жилище. Одежда. Музыка. Искусство. Хозяйственный быт / Сост. Д. К. Зеленин. СПб., 1913 (Записки Императорского русского географического общества по Отделению этнографии. Т. 40, вып. 1; Труды Комиссии по составлению этнографических карт России; 1).

Степанов Н. Н. Творческий путь С. И. Руденко // Известия Всесоюзного Географического общества. 1965. Т. 97, № 3. С. 295.

Там же.

См.: Отчет о состоянии и деятельности Императорского Петроградского университета на 1915 год. Пг., 1916. С. 189 (отчет Сибирского научного кружка в этом издании охватывает весь 1914 г. по 5 марта 1915 г). Название доклада отличается от заголовка публикации, появившейся в 1916 г.

На том же собрании выступал Н. Н. Бортвин со «словами памяти» о И. Т. Савенкове (1846–1914), красноярском археологе и педагоге, применившим в своей работе с учениками новый для того времени «экскурсионный метод».

Азадовский М. Песнь о переселении на Амур. С. 157–172.

РО ИРЛИ. Ф. 341. Оп. 1. № 619. Л. 8 (письмо не датировано; судя по содержанию – июнь 1916 г.).

НА РГО. Ф. Р–1916. Оп. 1. № 3. Л. 51, 51 об., 53.

См. подробнее: Решетов А. М. Материалы к биобиблиографическому словарю российских этнографов и антропологов. С. 241–242 (приводится перечень основных работ); Шангина И. И., Аксянова Г. А. Давид Алексеевич Золотарев – этнограф, антрополог, организатор науки начала XX века // Три века российской этнографии: Страницы истории. М., 2017. С. 221–244.

Избран на годовом общем собрании 9 февраля 1916 г. по предложению Н. К. Волкова, С. И. Руденко и Д. А. Золотарева (Известия Императорского Русского географического общества. Пг., 1916. Т. 52, вып. 1–10. С. 8).

Николай Константинович Волков (1875–1950), агроном. Участник революционных событий 1905–1907 гг. Депутат III и IV Государственной думы от Забайкальской области. Кадет; масон. С 1919 г. – в Омске. В 1920 г. эмигрировал через Японию в Париж. Один из ближайших помощников П. Н. Милюкова в эмиграции. Умер в Париже.

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 48482.

Золотарев Д. Из истории родиноведения России: (Памяти Н. Н. Лебедева) // Русский экскурсант. 1916. № 6. С. 27.

Там же. С. 28.

З<олотарев> Д. Памяти Н. Н. Лебедева // Речь. 1916. № 242, 5/16 сентября. С. 3.

Сибирь. 1916. № 200, 21 сентября. С. 2.

Ежегодник Русского антропологического общества при Императорском Петроградском университете. Пг., 1916. Т. 6. С. V–VIII (подпись: С. Р.).

Отчет о деятельности Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук за 1915 год / Сост. акад. В. Н. Перетц. Пг., 1915. С. 58.

Сохранилось извещение за подписью президента Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии А. Н. Северцова о том, что в заседании 23 октября 1926 г. М. К. «во внимание к его научным работам по этнологии» избран действительным членом Общества (55–7; 44).

Известия Государственного Русского географического общества. 1926. Т. 58, вып. 2. С. 132. В этом издании медаль ошибочно названа «золотой», в действительности – малая серебряная (см.: Известия Всесоюзного географического общества. М., 1946. Т. 78, вып. 2. С. 258). Местная иркутская газета, упоминая об этом событии, сообщила о серебряной медали, присужденной за работы по этнографии (Власть труда. 1925. № 10, 13 января. С. 5). Заполняя разного рода анкеты, М. К. неизменно указывал (в графе «награды»): серебряная медаль Русского географического общества.

Письма М. К. Азадовского С. Ф. Ольденбургу. С. 92.

НА РГО. Ф. 1-1927. Оп. 1. № 15. Л. 5.

СПбФ АРАН. Ф. 208. Оп. 2. № 62. Л. 742а (дневниковые записи Е. Г. Ольденбург на листках отрывного календаря).

Там же. Л. 113 об.

См. официальное извещение от 10 декабря 1929 г., подписанное Ю. М. Шокальским, председателем Русского географического общества (67–46; 1).

См.: НА РГО. Ф. 1-1921. Оп. 1. № 1 (Списки действительных членов РГО за 1921–1932 гг.).

Сохранилось удостоверение, подписанное М. Н. Маториным (55–7; 64). См. также «Список делегатов I Географического съезда 1933 г.» (НА РГО. Ф. 27. Оп. 1. № 12. Л. 1).

Тезисы доклада опубликованы в изд.: Второй Всесоюзный географический съезд 25–31 января 1947 г. М.; Л., 1947. С. 5–7; Полный текст: Очерки истории русской этнографии, фольклористики и антропологии. М., 1965. Вып. 3. С. 5–17 (Труды Института этнографии им. Н. Е. Миклухо-Маклая. Т. 91). Автограф и машинопись (с коммент. Л. В.) – в ОР РГБ (4–7). См. также с. 206 наст. кн.

В ежегодном отчете Отделения среди лиц, «известных уже в науке своими трудами, так и начинающих свою деятельность», которым была оказана в минувшем году «поддержка в виде субсидий», упоминается и М. Ю. <так!> Азадовский (Отчет о деятельности Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук за 1915 год. С. 28 (раздел «Из текущих дел»)).

НА РГО. Ф. 1–1914. Оп. 1. № 20. Л. 16. В письме к И. А. Шляпкину, написанному накануне отъезда из Петрограда, М. К. указывает в качестве своего летнего адреса «с<ело> Качуг Иркут<ской> губ<ернии> (РО ИРЛИ. Ф. 6341. Оп. 1. № 619. Л. 4).

Азадовский М. Сказки Верхнеленского края. Иркутск, 1925. Вып. 1. С. VI. На обороте титульного листа – цензурное разрешение: «Иркутск, Гублит 19 марта 1924 г. № 1725».

Именем Щапова названа в настоящее время одна из улиц Иркутска. Иркутский университет и администрация города проводят «Щаповские чтения».

Щапов А. П. Историко-географические и этнологические заметки о сибирском населении (1872) // Щапов А. П. Дополнительный том к изданию 1905–1908 гг. / Подгот. к печати А. Н. Турунов; вступ. ст. М. А. Гудошникова. Иркутск, 1937. С. 156–158.

Азадовский М. Сказки Верхнеленского края. Вып. 1. С. VIII–IX.

Отчет о деятельности Отделения языка и словесности Императорской Академии наук за 1915 год. С. 57–58.

Азадовский М. Сказки Верхнеленского края. Вып. 1. С. IX–X.

Беседы собирателя 1924. С. 83–84.

Азадовский М. Сибирская сказочница Н. О. Винокурова // Статьи и письма. С. 63.

Там же. С. 77.

Верхнеленские сказки: Сборник М. К. Азадовского. Иркутск, 1938. С. 202–203.

НА РГО. Ф. 1–1899. Оп. 1. № 17. Л. 153. Основная часть писем М. К. к Пекарскому, хранящихся в СПбФ АРАН (ф. 202), была впервые исследована и частично опубликована Л. В. (Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 207–209), что осталось, к сожалению, неизвестным А. А. Кузьминой, автору публикации «Эпистолярный диалог М. К. Азадовского и Э. К. Пекарского (1918–1928) // Вестник Северо-Восточного федерального университета им. М. К. Аммосова. Сер.: Эпосоведение. 2020. № 4 (20). С. 81–88.

В. М. Ионов.

НА РГО. Ф. 1–1899. Оп. 1. № 17. Л. 167.

См.: Азадовский М. Ленские причитания. Чита, 1922. С. 153.

Ср.: Азадовская 1978. С. 194.

Азадовский М. Сказки Верхнеленского края. Вып. 1. С. XIII–XIV.

Сохранившаяся часть материалов представляет собой ряд тетрадей, содержащих записи причитаний, песен, сказок, частушек, свадебных обрядов, особенностей местного говора и т. д., а также сведения о деревнях, которые посетил М. К., о людях, с которыми он встречался, его разговоры и впечатления (37, 12–22; 38, 1–5).

Голос Сибири (Томск). 1919. № 11, 21 января. С. 3.

Азадовский М. Ленские причитания. Чита, 1922. С. 1.

Азадовский М. Сказки Верхнеленского края. Вып. 1. С. XIX.

Елена Ивановна Шастина (1930–1995), иркутский фольклорист, профессор Иркутского университета; заведовала кафедрой русской литературы.

Шастина Е. У чистых родников // Русские сказки Восточной Сибири / Сост., подгот. текста, коммент. и предисл. Е. И. Шастиной. Иркутск, 1985. С. 17.

Бахтин В. С. Жизнь и труды моего учителя: Заметки и воспоминания. С. 47.

Азадовский М. Сказки Верхнеленского края. Вып. 1. С. VII.

СЖС. 1923. Вып. 1. С. 59–71. Издана также в виде отдельного оттиска (Иркутск, 1923).

Иннокентий (в миру Иван Евсеевич Попов-Вениаминов; 1797–1879), митрополит московский и коломенский (1868), миссионер, деятель православной церкви; первый православный епископ Камчатки. Проповедовал на Аляске и Алеутских островах, в Якутии, Приамурье и других местах. Автор нескольких научных трудов (создал, в частности, алфавит алеутского языка). Канонизирован Русской православной церковью (1977) и Русской православной церковью за границей (1994).

Азадовский М. К биографии А. П. Щапова и митрополита Иннокентия: (Неизданное письмо митрополита Иннокентия) // Русская старина. 1916. № 6. С. 394–399.

Выписка о годе рождения Щапова сделана М. К. в третьей экспедиционной тетради (37–19; 188 об. – 189).

См.: Азадовский М. Заметка о годе рождения А. П. Щапова // Северная Азия. 1930. № 5–6. С. 354. Дата, установленная М. К., является ныне общепринятой и приводится (со ссылкой на «заметку» в «Северной Азии») во всех современных исследованиях о Щапове (см., например: Маджаров А. С. Афанасий Щапов. Иркутск, 1992. С. 216–217).

Азадовский М. Народная читальня имени А. П. Щапова в с. Анге // Сибирь. 1916. № 55, 5 марта. С. 2.

Михаил Павлович Овчинников (1844–1921), археолог, архивист, краевед, сосланный в Сибирь в 1870‑е гг. как революционный пропагандист и участник «хождения в народ». С 1891 г. – в Иркутске. В 1908–1910 гг. – библиотекарь и консерватор музея ВСОРГО. Редактор «Трудов ученой архивной комиссии» и журнала «Сибирский архив», где публиковался М. К. Его кончина отмечена в первом выпуске «Сибирской живой старины», а во втором выпуске появились посвященная ему статья П. П. Хороших и список трудов покойного (СЖС. 1924. Вып. 2. С. 135–146).

Овчинников М. Отчет о командировке в г. Киренск для осмотра архивов, от Иркутска до Киренска // Труды Иркутской ученой архивной комиссии. Иркутск, 1915. Вып. 3. С. 333–334.

См.: Азадовский М., Бортвин Н. Частные музеи в Сибири. 1. Собрание П. К. Русакова в Верхнеленске. 2. Музей бр<атьев> Белослюдовых в Семипалатинске // Русский экскурсант (Ярославль). 1916. № 7 (октябрь). С. 30–34.

ЛНС. Т. 1. С. 187–188.

Сибирь. 1917. № 112, 26 мая. С. 2.

Там же.

ЛНС. Т. 1. С. 187. Биографическая справка о П. К. Русакове составлена Л. В. на основании ее переписки 1968–1970 гг. с М. П. Русаковым, сыном П. К. Русакова (96–17)

Азадовский М. Из деятельности крестьян-собирателей. Цены на хлеб в Верхоленском уезде за 20 лет // Сибирский архив. 1916. № 5. С. 215.

См.: Азадовский М. Пути этнографических изучений Восточно-Сибирского Отдела Русского географического общества // СЖС. 1926. Вып. 2 (6). С. 38.

Азадовский М. Сказки Верхнеленского края. Вып. 1. С. VII.

См.: Русское библиологическое общество. Доклады и отчеты. (Новая серия). 1913–1914 гг. Пг., 1915. Вып. 3. С. 67. М. К. значится первым в алфавитном списке действительных членов Русского библиологического общества (на 20 мая 1915 г.).

Действительными членами Русского библиологического общества состояли: А. В. Багрий, С. Д. Балухатый, Б. С. Боднарский, В. В. Буш, Б. Л. Модзалевский, Н. К. Пиксанов, П. Н. Сакулин, А. Г. Фомин и др.; с названными лицами М. К. будет связан впоследствии перепиской, а с некоторыми из них – личными отношениями. Членом Общества был также Г. Г. Зоргенфрей.

См.: Библиологический сборник. Пг., 1916. Т. 1, вып. 4. С. 9.

См., например, номер «Нового журнала для всех» с воспроизведением ряда рисунков Федотова и посвященной ему статьей С. К. Исакова под названием «Одинокий зевака» (1915. № 8. С. 39–42).

Просмотрев газету «День» с 19 ноября по 4 декабря 1915 г., мы не смогли обнаружить это сообщение. Возможно, об этом упоминалось в другой газете или же редакция «Сибирской жизни» воспользовалась такого рода приемом, чтобы подчеркнуть значительность находки М. К.

Сибирская жизнь (Томск). 1915. № 265, 4 декабря. С. 2 (раздел «Из газет»). Та же информация (в сокращенном виде) появилась в тот же день и в газете «Омский телеграф» (1915. № 257, 4 декабря. С. 3 (заметка под заголовком «Литературно-художественные вести»)).

Известия книжных магазинов Т-ва М. О. Вольф по литературе, наукам и библиографии. 1914. № 6 (внутренняя обложка).

Азадовский М. Дневник художника: Неизвестный альбом Федотова // Русский библиофил. 1916. № 4. С. 3–32. «Материалы» насчитывают 82 названия; последнее из них – отсылка к собственной публикации.

Василий Андреевич Верещагин (1859–1931), носивший титул камергера и гофмаршала (в начале ХХ в. он служил помощником статс-секретаря Государственного совета Российской империи), эмигрировал в 1921 г. и обосновался в Париже, где возглавлял (с 1925 г.) Общество друзей русской книги.

В письме к И. Ф. Масанову от 14 марта 1929 г., отвечая на вопрос, какими псевдонимами он пользовался в своей работе, М. К. уточнил: «Однажды я получил псевдоним не по своему желанию: первая моя книга „Дневник художника“, П<г.>. 1916, вышла, по недосмотру редактора и корректора, под фамилией (на титуле) Марк Азаровский. Но это, конечно, нельзя считать псевдонимом, тем более что на обложке было набрано правильно» (РГАЛИ. Ф. 317. Оп. 1. № 40. Л. 6).

Книга была отпечатана в той же типографии «Сириус», в которой печатались «Русский библиофил», «Аполлон» и другие «библиофильские» издания 1910‑х гг.

Плотникова Н. Ф. В. К. Арсеньев, творческая индивидуальность писателя: Жанровое своеобразие прозы: Автореф. дисс. … канд. филол. наук. Владивосток, 2003 (http://www.dslib.net/russkaja-literatura/v-k-arsenev-tvorcheskaja-individualnost-pisatelja-zhanrovoe-svoeobrazie-prozy.html; дата обращения: 27.07.2024).

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 200.

Розанов В. Наши библиофилы // Новое время. 1916. № 14453, 2 (15) июня. С. 4.

Азадовский М. Дневник художника: Неизвестный альбом Федотова. Пг., 1916. С. 8.

См.: Азадовская 1978. С. 233.

Евдокимов И. Художественные журналы // Временник: Издание Северного кружка любителей изящных искусств. Вологда, 1916. С. 58.

Приамурская жизнь. 1916. № 2092, 12 июля. С. 3.

Сибирь. 1916. № 215, 8 октября. С. 3.

См.: Старые годы. 1907. № 11. С. 543–570; 1911. № 10. С. 26–33; Русские ведомости. 1915. № 142, 21 июня. С. 5 (этот номер с пометами М. К. сохранился в его архиве) и др.

Русские ведомости. 1916. № 131, 8 июня. С. 5 (раздел «Библиографические заметки»).

Утро России. 1916. № 162, 11 июня. С. 5.

Речь. 1917. № 128, 3 (16) июня. С. 7 (подпись: Р – въ).

См.: Чудакова М. О., Тоддес Е. А. Тынянов в воспоминании современника: (Сообщение) // Тыняновский сборник: Первые Тыяновские чтения. Рига, 1984. С. 92.

Об этом упоминается в его Curriculum vitae (май 1918 г.) (ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 6).

Там же.

Из поэмы «Евгений Онегин» (гл. VII, строфа XXXV). Автомедон – возничий (персонаж из «Илиады» Гомера, друг Ахилла).

Из поэмы Н. А. Некрасова «Современники» (1875).

Имеются в виду Н. М. Языков, А. А. Бестужев и Ф. В. Булгарин.

Имеется в виду баснописец, издатель и публицист А. Е. Измайлов (1779–1831).

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 200–201.

Таких «упоминаний» нашлось на самом деле немало. См.: Левкович Я. Л. Литературная и общественная жизнь пушкинской поры в письмах А. Е. Измайлова к П. Л. Яковлеву // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1978. Т. 8. С. 151–194. На первой странице своей работы Левкович указывает, что эти письма «были разысканы М. К. Азадовским в 1916 г. в Тверской губернии и начиная с 1920‑х годов привлекают внимание исследователей».

К тому времени М. К. был, по всей видимости, лично знаком с Пиксановым. В письме к Ю. Г. Оксману от 19 декабря 1948 г. М. К. вспоминает, что был вместе с Оксманом и Пиксановым в Белоострове у И. А. Шляпкина на праздновании 35-летия его научной деятельности (Переписка. С. 85; празднование состоялось в октябре 1914 г.).

РО ИРЛИ. Ф. 496 (не обработан).

Переписка. С. 177. Этим отрывком из письма Измайлова пользовалось большинство исследователей, обсуждая вопрос об авторстве стихотворения «На смерть Чернова» (В. Н. Орлов, Н. И. Мордовченко, А. Г. Цейтлин), а также сам М. К. в статье «Литературная деятельность Кюхельбекера…» (см. след. примеч.).

См.: Азадовский М. К. 1) 14 декабря в письмах А. Е. Измайлова // Памяти декабристов: Сборник материалов. Л., 1926. Т. 1. С. 238–248; 2) Литературная деятельность Кюхельбекера накануне 14 декабря: (По неизданным письмам А. Е. Измайлова) // ЛН. Т. 59. С. 531–540.

Например, в обзоре «Затерянные и утраченные произведения декабристов» (1954).

20 декабря 1949 г. М. К. сообщал фольклористке С. И. Минц: «Портрет Дельвига его <П. Л. Яковлева> работы, находившийся ранее в этом же альбоме, пожертвован был в свое время Пуш<кинскому> Дому и ныне находится на постоянной выставке».

В списке работ, завершающем его Curriculum vitae (весна 1918 г.), М. К. отметил: «Новый портрет Дельвига (печатается)» (ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 7); а упоминая о письмах и альбоме Яковлева, уточняет: «Материалы эти также подготавливаются мною к печати» (Там же).

Основанием для датировки служит содержание письма: «Два дня тому назад, – пишет М. К., – прочитал в „Вечернем Ленинграде“ заметку о выходящем в ближайшее время альбоме рисунков Федотова, выпускаемом Акад<емией> художеств совместно с Рус<ским> музеем. Как указано в заметке, в альбоме будет много неизданных и неизвестных доселе рисунков Ф<едотова>. Знаете ли Вы об этом?» Заметка в «Вечернем Ленинграде», озаглавленная «Альбом рисунков П. А. Федотова», появилась 23 января 1950 г. (№ 19. С. 4).

Жену П. Л. Яковлева звали Прасковья Ивановна (урожд. Давыдова).

С. Д. Пономарева (1794–1824), хозяйка петербургского салона, который посещали многие литераторы, и, в частности, П. Л. Яковлев.

Валериан Павлович Лангер (1802 – после 1865), акварелист, литограф; иллюстратор. Служил цензором.

См.: Медведева И. Павел Лукьянович Яковлев и его альбом // Звенья: Сборники материалов и документов по истории литературы, искусства и общественной мысли XIX века. М.; Л., 1936. [Т.] 6. С. 101–133. На с. 116 упоминается альбом, найденный М. К. «в Твери» («вероятно, будет опубликован»).

Алексей Васильевич Уткин (1796–1838), живописец, гравер. Автор пародии на «Боже, царя храни…», за исполнение которой был арестован и заключен в Шлиссельбургскую крепость, где и умер. Герцен упоминает о нем во второй части «Былого и дум» (глава XII). См. также: Вольная русская поэзия XVIII–XIX веков / Вступ. ст., сост., подгот. текста и примеч. С. А. Рейсера. Л., 1988. С. 329 (Библиотека поэта. Большая серия).

Михаил Константинович Лемке (1872–1923), историк, публицист; издатель и комментатор сочинений и писем Герцена.

Сергей Александрович Макашин (1906–1989), литературовед; многолетний член редколлегии и редактор отдельных томов «Литературного наследства».

РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 6. № 157. Оригинал письма не обнаружен. Приводится по копии, выполненной И. С. Зильберштейном (или по его поручению) на той же пишущей машинке, что и ряд других его писем к М. К. в 1950‑е гг. Копия дефектна: в отдельных местах переписчик не смог разобрать почерк М. К. О датировке см. выше примеч. 40.

Помимо этого альбома в архиве М. К. сохранился рисунок П. Л. Яковлева, сделанный художником во время его пребывания в Средней Азии (1820–1821). На обороте рисунка – надпись рукой М. К.: «Из бухарских зарисовок П. Л. Яковлева (20‑е гг. XIX в.)» (85–3).

Фрагменты своей работы М. К. поместил также в упоминавшемся ранее гимназическом журнале «Вы бывали в Порто-Рико? Танцевали контраданс?» (см. главу VII); обложку этого рукописного журнала украшала копия федотовского рисунка «Бродячие музыканты», а свой собственный текст автор сопроводил рисунками Федотова в карандашных копиях, сделанных неизвестной рукой: «Автопортрет художника», «Карикатура», «Встреча на улице» и «Эскиз женского портрета».

Сохранилась программа заседания (67–44; 3). Собрание проводилось в одной из аудиторий Восточного факультета Петроградского университета. См. также: Русский библиофил. 1916. № 7 (ноябрь). С. 90; СПбФ АРАН. Ф. 178. Оп. 1. № 248. Л. 207.

Азадовский М. Из старых альманахов: Забытые рисунки Федотова. Пг., 1918; существует репринт: М., 2016;

Б. Л. Модзалевский был одним из участников известного пятитомного издания «Русские портреты XVIII и XIX столетий» (СПб., 1905–1909) (изд. вел. князя Николая Михайловича).

Евстафий Ефимович Бернадский (Бернардский; 1819–1889), ксилограф, исполнявший гравюры для ряда петербургских изданий середины 1840‑х гг., в которых публиковались сочинения Гоголя, Достоевского, В. А. Соллогуба и др.

Понедельник (М.). 1918. № 14, 3 июня. С. 4.

Понедельник народного слова: Еженедельник политики, литературы и общественности (М.). 1918. № 7, 10 июня. С. 8. (В этом «Еженедельнике», закрытом в начале июля 1918 г., публиковались также В. Е. Евгеньев-Максимов, П. Н. Сакулин, братья Соколовы, М. А. Цявловский и др.)

См.: Дмитриев П. В. «Аполлон» (1909–1918): Материалы из редакционного портфеля. СПб., 2009. С. 159.

Петров Вс. Фонтанный Дом // Наше наследие. 1988. № 4. С. 105.

Там же.

См.: Дмитриев В. А. 1) Мысли о русском мастерстве: (По поводу выставки произведений из собрания П. В. Деларова) // Аполлон. 1914. № 4. С. 17–29 (о Федотове – с. 28–29); 2) П. А. Федотов // Аполлон. 1916. № 9–10 (ноябрь–декабрь). С. 1–36. Оттиск работы 1916 г. с автографом находился в библиотеке М. К., что позволяет сделать вывод о личном знакомстве.

Аполлон. 1917. № 8–10. С. 122 (рубрика «Новые книги»).

Вольная Сибирь. 1918. № 17, 4 (17) апреля. С. 4.

Федотов был дружен с семьей своего товарища по военной службе Павла Петровича Ждановича (1846–1847). Одним из шедевров его творчества считается «Портрет Надежды Жданович за клавесином» (1849). Известен и выполненный им портрет самого П. Ждановича.

Азадовский М. Дневник художника: Неизвестный альбом Федотова. С. 26.

Булгаков Ф. П. Федотов и его произведения, художественные и литературные. Фототипическое и автотипическое издание. СПб., 1893.

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 7 (Curriculum vitae М. К. (май – июнь 1918 г.)).

Там же.

Жирмунский В. М. М. К. Азадовский: Биографический очерк // История русской фольклористики. Т. 1. С. 41.

ОР РГБ. Ф. 369. Карт. 230. № 36. Л. 6 об. (письмо без даты).

Там же. Л. 1 об.

Илья Самойлович Зильберштейн (1905–1988), историк литературы, искусствовед, коллекционер. Инициатор и многолетний редактор «Литературного наследства». М. К. сотрудничал с ним начиная с 1930‑х гг., а в 1950‑е гг. принял активное участие в работе над декабристскими томами «Литературного наследства».

Репин: [Статьи и материалы]: В 2 т. / Ред. И. Э. Грабарь, И. С. Зильберштейн. М.; Л., 1948–1949. (Художественное наследство).

Имеется в виду третий том «Художественного наследства», который предполагалось выпустить в 1952 г. к 100-летию со дня смерти художника. Издание не состоялось (см.: Латыпова Т. Л. К истории федотовского тома из неосуществленной серии «Художественное наследство» // И. С. Зильберштейн: Штрихи к портрету: К 100-летию со дня рождения. М., 2006. С. 137–162).

Азадовский К. М. «Милый, дорогой друг…»: М. К. Азадовский и И. С. Зильберштейн // Там же. С. 123–124.

Эта эпиграмма, автор которой поныне не установлен, известна и в других редакциях. См.: Эпиграмма и сатира: Из истории литературной борьбы XIX века: В 2 т. / Сост. В. Орлов, А. Островский. М., 1931. Т. 1. С. 172.

Стихотворение «Конь» («У ездока, наездника лихого…»), широко распространявшееся в списках (первая публикация: 1859), традиционно приписывается И. А. Крылову.

Речь идет об описании библиотеки Н. А. Некрасова, составленном Н. С. Ашукиным (ЛН. Т. 53–54. С. 359–432).

Авторство Федотова как одного из иллюстраторов некрасовского «Литературного сборника» (1848) М. К. обосновал в кн: Азадовский М. Из старых альманахов: Забытые рисунки Федотова. С. 18, 21).

М. К. имеет в виду работы искусствоведов К. С. Кузьминского и Л. Р. Варшавского, писавших в разные годы о русских иллюстраторах и художниках-карикатуристах XIX в., и, видимо, публикацию В. С. Нечаевой «П. А. Вяземский – цензор Некрасова» в упомянутом выше «некрасовском» томе «Литературного наследства».

РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 6. № 157.

«Сегодня трудно достоверно указать причины, сыгравшие роковую роль в судьбе этого тома и серии в целом, так удачно начатой двумя репинскими томами», – пишет Т. Л. Латыпова (Латыпова Т. Л. К истории федотовского тома из неосуществленной серии «Художественное наследство». С. 155).

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 648. Л. 5 об.

Лещинский Я. Д. Павел Андреевич Федотов – художник и поэт. Л.; М., 1946. С. 87.

Сотрудница отдела графики Третьяковской галереи Е. Л. Плотникова занималась подготовкой юбилейной выставки, посвященной Федотову (осень 1965 г.). Позднее выпустила книгу «Павел Андреевич Федотов» (Л., 1970 (сер. «Народная библиотечка по искусству»)).

Оба рисунка были приобретены Третьяковской галереей (акт № 48 от 2 апреля 1965 г.).

В советскую и постсоветскую эпохи личность и творчество Федотова постоянно привлекали внимание писателей, художественных критиков, искусствоведов, музейщиков. Число монографий (нередко беллетризованных) и статей, посвященных Федотову, печатных каталогов, юбилейных выставок, защищенных диссертаций и т. д. на сегодняшний день достаточно велико. О Федотове-художнике в разные годы писали (в алфавитном порядке): М. Алленов, Г. Гор, Э. Кузнецов, Д. Сарабьянов, Н. Харджиев, В. Шкловский… При этом о работах М. К. 1916–1918 гг. большинство авторов упоминает, как правило, в разделе «Библиография» или «Рекомендуемая литература». Исключение – книга Я. Д. Лещинского.

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 648. Л. 7а.

См.: Азадовский М. Памяти В. Г. Короленко: Сибирский пейзаж в творчестве Короленко // Дело (Чита). 1922. № 20, 15 февраля. С. 4). См. также: Азадовский М. Поэтика «гиблого места»: (К пятилетию со дня смерти В. Г. Короленко) // Сибирские огни. 1927. № 1. С. 138–158). Окончательный вариант – в «Очерках» (с. 165–200) со значительными изменениями, дополнениями и подзаголовком «Из истории сибирского пейзажа в русской литературе».

В центральной фигуре этой картины М. К. склонен был видеть декабриста, вернувшегося к семье после многолетнего пребывания в Сибири. Сохранились заметки и выписки 1950‑х гг. (рукой М. К. и Л. В.), связанные с этой темой (52–14).

Азадовская 1988. С. 16.

А<задовск>ий М. К вопросу об увековечивании памяти В. И. Сурикова // Сибирь. 1916. № 210, 2 сентября. С. 2.

См.: Турунов А. Н., Красноженова М. В. В. И. Суриков. М.; Иркутск, 1937.

Имеются в виду: Турунов А. Н. В. И. Суриков и его картины. Иркутск, 1948; Суриков В. И. Письма 1886–1916: К 100-летию со дня рождения. 1848–1916. М.; Л., 1948 (подготовлено коллективом авторов, в том числе А. Н. Туруновым).

Речь идет о В. Ю. Крупянской.

Михаил Иванович Песков (1834–1864), сибирский художник, иркутянин по рождению; Турунов посвятил ему очерк «Художник-реалист М. И. Песков» (Иркутск, 1938).

Сергей Васильевич Иванов (1864–1910), живописец, академик, автор работ на историческую тему.

Григорий Иванович Гуркин (Чорос-Гуркин; 1870–1937), алтайский художник; арестован и расстрелян в 1937 г. по обвинению в организации подпольной националистической группы и шпионаже в пользу Японии. Предложив Турунову в 1951 г. написать книгу о Гуркине, М. К. забыл (или, возможно, не знал) о его трагической судьбе.

М. К. имеет в виду усадьбу Гуркина в селе Анос, которую в свое время посещали Г. Н. Потанин, В. Я. Шишков и другие деятели сибирской культуры. После 1937 г. усадьба фактически погибла; в настоящее время восстановлена (с 2006 г. – музей).

Иван Александрович Калганов (1845–1882), сибирский художник (родился в Ирбите), живописец-бытописатель. Жил в Тюмени.

«Если у Вас будет досуг, напишите, пожалуйста, письмо Алексею Александровичу Федорову-Давыдову, – советовал М. К. 28 января 1954 г. И. С. Зильберштейн, – и сообщите ему свое мнение о его книге. Он был недавно у меня, и я ему сказал, что получил от Вас письмо, в котором было написано: „С увлечением читаю Федорова-Давыдова“. Он сказал, что мнение такого известного ученого, как Вы, ему очень лестно. Если у Вас нет конкретных замечаний по его книге, напишите хотя бы несколько фраз с общей оценкой. Письмо это пришлите мне, а я ему передам» (письма И. С. Зильберштейна к М. К. приводятся (здесь и далее) по копиям, полученным от Н. Б. Волковой в 2004 г.). М. К., насколько известно, не воспользовался этим предложением.

Азадовская 1978. С. 235; см. также: Азадовская 1988. С. 16–17.

Ныне в Государственном Русском музее.

Молдавский Д. М. Сквозь линзы времени // Воспоминания. С. 134–135.

См. подробнее: Азадовский К. О коллекции Марка Азадовского // Коллекционеры: Санкт-Петербург – Петроград – Ленинград – Санкт-Петербург 1905–2015: Статьи, воспоминания, фотодокументы / Сост.: В. П. Березовский, Ю. М. Гоголицын. СПб., 2019. Т. 2. С. 262–266.

Петр Антонович Горчинский (1890–1937; расстрелян), историк литературы, ученик, позднее душеприказчик И. А. Шляпкина.

В сохранившихся бумагах П. А. Горчинского имеются краткие записи содержания докладов и выступлений участников съезда. В одной из них упоминается и М. К., якобы пытавшийся («безуспешно») говорить о «родиноведении» (РНБ. Ф. 213. № 14).

См. подробнее: Первый Всероссийский Съезд преподавателей русского языка средней школы в Москве 27 декабря 1916 г. – 4 января 1917 г. М., 1917; Артюшков А. Первый Всероссийский Съезд словесников в Москве в 1916 – 17 г. // Родной язык в школе: Научно-педагогические сборники. 1927. Кн. 5. С. 293–298.

Надпись воспроизводится при описании лота: http://www.litfund.ru/auction/4/205 (дата обращения: 25.07.2024).

См. описание лота: http://anticvarium.ru/lot/show/8929 (дата обращения: 25.07.2024).

М. Н. Розанов выступал на съезде с докладом «О преподавании всеобщей литературы в средней школе».

В действительности – 32 года.

Ю. М. Соколов выступил на 3‑й секции съезда с докладом «О преподавании народной словесности».

Заявление датировано 15 января 1917 г. (в оригинале ошибочно: 1916 г.) (НА РГО. Ф. 1. Оп. 1. № 13. Л. 12).

Об этом выступлении М. К. см. с. 164 наст. кн.

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. № 21. Л. 31.

Николай Михайлович Могилянский (1871–1933) занимал с 1902 г. должность хранителя (позднее – заведующего) Этнографического отдела Русского музея. Был активным членом кадетской партии. С мая по сентябрь 1918 г. – заместитель государственного секретаря Украинской державы (гетманат Скоропадского). С 1918 г. – во Франции, с 1923 г. – в Чехословакии. Умер в Праге.

НА РГО. Ф. 1–1917. Оп. 1. № 18. Л. 15.

ЦГИА СПб. Ф. 458. Оп. 1. № 2801. Л. 69.

Там же. Л. 69 об.

См. подробнее: Глезеров С. Е. К истории краеведческого движения в Лесном // Невский архив. Историко-краеведческий сборник. С. 248.

«Кружком издано три выпуска своих работ и два находятся в печати (литографским способом)», – писал М. К. в Curriculum vitae в 1918 г., составленной незадолго до отъезда в Томск (ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34 а. Л. 6).

Записи сохранились в виде копий, сделанных Т. Э. Степановой в последние годы жизни (СПбФ АРАН. Ф. 1029. Оп. 1. № 54; ссылки на отдельные листы даются далее в тексте).

Виктор Петрович Вологдин (1883–1950), российский ученый и инженер. Окончил Политехнический институт в Петербурге; в середине 1910‑х гг. преподавал на кораблестроительном отделении этого института и одновременно – в Коммерческом училище в Лесном. В 1920–1930 гг. – профессор и ректор Дальневосточного гос. университета; в 1932–1933 гг. – директор Владивостокского института техники АН СССР; с 1934 г. – профессор Ленинградского кораблестроительного института.

Нина (Антонина) Александровна Струве (урожд. Герд; 1868–1943). Жена П. Б. Струве. Преподавала, занималась общественной деятельностью. В марте 1917 г. группа учеников старших классов Коммерческого училища в Лесном организовала вещевую лотерею, весь доход от которой полностью поступил в петроградский комитет Общества помощи политическим заключенным, освобожденным после Февральской революции. Об этом упоминается и в записях Т. Э. Степановой (СПбФ АРАН. Ф. 1029. Оп. 1. № 9. Л. 88).

М. Я. Рудинский.

Г. Н. Боч.

Т. е. доклад на последнем заседании кружка в Лесном.

Имеются в виду ученики М. К. в Шестой гимназии.

Имеется в виду вечер памяти С. Я. Надсона в Шестой гимназии (см. далее).

Константин Журавлев – ученик М. К. в Шестой гимназии.

Имеется в виду собрание учащихся Тенишевского училища в марте 1917 г.

В 1916–1917 гг. Т. Степанова занималась – под руководством М. К. – жанром эпитафии, готовила доклад в кружке на эту тему. Речь в данном случае идет, видимо, об автоэпитафии.

Видимо, К. Иноземцев, соученик Т. Степановой; секретарь кружка в Лесном.

А. Н. Максимова, классная наставница Степановой в 1917 г.

Выставка, открытая в Художественном бюро Н. Е. Добычиной (Марсово поле, 7), проходила с 19 февраля по 26 марта 1917 г. (до этого – в Москве с 26 декабря 1916 г. по 2 февраля 1917 г.).

Имеется в виду картина «На линии огня» (1916).

Далее описываются похороны жертв Февральской революции, состоявшиеся 23 марта 1917 г. на Марсовом поле.

Джордж Уильям Бьюкенен (1854–1924), британский дипломат, посол Великобритании в России в 1910–1918 гг. Автор автобиографической книги «My Mission to Russia and Other Diplomatic Memoirs» (1923).

Юлия Скобельцына, ученица Коммерческого училища в Лесном, подруга Т. Э. Степановой. Дочь Владимира Владимировича Скобельцына (1863–1947), профессора физики в Политехническом институте (с 1901 г.) и его ректора (1911–1917). Преподавал также в Коммерческом училище в Лесном.

23 марта 1917 г. в Петрограде состоялись общегосударственные похороны жертв самодержавия. Официальное название празднества: «День воспоминания о жертвах Революции и всенародный праздник Великой Русской Революции на все времена».

Имеется в виду финская часть Карельского перешейка (дачный район Петербурга). Финляндия (Великое княжество Финляндское) оставалась в составе России до декабря 1917 г.

Михаил Александрович Дьяконов (1855/1856–1919), историк права, академик.

Иосиф Владимирович Гессен (1865–1943), юрист и публицист, общественный и государственный деятель.

Правильное название: Сборник инструкций и программ для участников экскурсий в Сибирь (см. примеч. 64 к главе V).

Анатолий Эсперович Серебряков (1890–1938), историк и переводчик. В 1925 г. приговорен к расстрелу, замененному десятью годами в лагере. Срок отбывал на Соловках. Освобожден в начале 1930‑х гг.