Летом 1930 г. Институт сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ) подвергается реорганизации: переименованный в Государственный институт речевой культуры (ГИРК), он теряет часть своих прежних сотрудников и заметно «советизирутся»; директором остается Н. С. Державин[1]. «Я, как видите, задержался в Ленинграде, – пишет М. К. 2 октября 1930 г. Ю. М. Соколову. – Надолго ли, не знаю. Пока связан только с ИЛЯЗВом»[2].

О том же он сообщает своей ученице А. А. Богдановой:

Структура института состояла, как и в ИЛЯЗВе, из секций (или секторов). Одна из них, возглавляемая В. А. Десницким, называлась Секцией методологии литературоведения; внутри нее образуется Фольклорная группа, руководителем которой и назначается М. К., пользовавшийся, видимо, доверием дирекции. «В Питере из нов<ых> людей вступает в вожди науч<но>-исслед<овательского> фронта М. К. Азадовский, старый… иркутский марксист», – сообщает Оксман 12 октября 1930 г. И. Я. Айзенштоку[4]. И через несколько дней – Н. К. Пиксанову:

Слухи о быстром и успешном вхождении Азадовского осенью 1930 г. в ленинградскую научную жизнь распространяются в Ленинграде и Москве. «Слышал, что у Вас много научной и научно-организ<ационной> работы», – писал ему, например, Юрий Соколов 2 ноября 1930 г.» (70–46; 9 об.).

В майские дни 1930 г., едва прибыв в Ленинград, М. К. заключает договор с издательством «Academia» на издание сборника русских сказок. «Вы знаете, что „Academia“ подписала <со мной> договор на 20 листов сборника сказок под моей редакцией, – сообщал он М. П. Алексееву 19 мая 1930 г. – Но сдать книгу я должен к 1‑му августа. Это – страшно, если даже прибавить некоторое льготное время. Но как-нибудь сделаемся <так!>».

В июне М. К. увлеченно готовит сборник. Обдумывая структуру и оформление книги, он обращается к другим фольклористам. «О том, что Вы заключили договор на сборник в „Академиа“, я знаю и очень рад, – пишет ему Ю. М. Соколов 29 июня 1930 г. – К сожалению, каких-либо портретов сказочников, не использованных в нашей книге, я не имею. Досадно…» (70–46; 5 об.). Из примечаний к отдельным сказкам ясно, что составитель пользовался сведениями, полученными от Д. К. Зеленина; свои неопубликованные записи ему предоставили Н. П. Гринкова и Н. М. Хандзинский.

Договор на издание сборника русских сказок, да еще в центральном и весьма престижном издательстве, в 1930 г. уже не вызывал удивления: негативное отношение к фольклору, характерное для 1920‑х гг., менялось на терпимое и даже благосклонное. Этот сдвиг вызван был, помимо других причин, разгромом этнографии в конце 1920‑х гг. и связанными с этим попытками приблизить фольклор к словесному искусству и рассматривать фольклористику как область литературоведения. «…Теперь в РСФСР пошли в ход сказки, – сообщает М. К. (не без доли скрытого ехидства) М. П. Алексееву 1 сентября 1930 г. – Была „1001 ночь“[1], „Армянские сказки“[2], „Афанасьевская Капица“ или „окапиченный Афанасьев“[3], готовится сборник Азадовского, печатается сборник Озаровской „Пятиречье“[4], печатается сборник Ю. М. Соколова „Сказки о попах“[5] и пр. Не грех бы было заняться этим и Украине». Далее (в том же письме) М. К. просил Михаила Павловича помочь ему с изданием «Избранных сказок дiда Чмыхало»[6], коего он намеревался представить «как удивительного и цельного мастера-художника, украинского писателя sui generis[7]. Сборник был бы листов в 15 вместе с комментаторским и вступительным аппаратом. Пожалуй, была бы неплохая работа. <…> Сказки Чмыхало – записаны по-украински, потому ничего не пришлось бы переводить. Кроме моей вступительной статьи и примечаний»[8].

В течение нескольких летних и осенних месяцев 1930 г. шла напряженная работа: ученый подбирал тексты, комментировал их, писал биографические справки о каждом сказочнике. Сборник разрастался, превратившись со временем в двухтомник. Рукопись была сдана в срок (дата под вступительной статьей: 1 августа 1930 г.). «Я сдал, наконец, свой сборник в „Academi’“ю, – сообщал М. К. в письме к Ю. М. Соколову 2 октября 1930 г. – Измучила меня эта работа основательно и лишила совершенно летнего отдыха»[9]. И обеспокоенно спрашивал: «Не знаете ли Вы, кому она пойдет в Москве на отзыв? Не напортили бы мне чего там – это ведь бывает»[10].

Отправленный в набор в декабре 1930 г., двухтомник появился на книжных прилавках в начале 1932 г.[11] Впрочем, не обошлось – на заключительной стадии – без вмешательства Главного управления по делам литературы и издательств. Цензоры сошлись в том, что «книга особой ценности не представляет, но как экспортный товар может пойти». Из того же документа явствует, что из книги было изъято несколько текстов «порнографического характера» и вычеркнута явно крамольная фраза из вступительной статьи М. К.: «Пролетарская литература вышла из крестьянской и находится сейчас под ее влиянием»[12].

«Русская сказка» построена необычно. Книга открывается подробной вступительной статьей М. К., далее следуют 15 разделов (по числу сказочников), причем каждому из них предпослана характеристика сказочника; завершают же каждый раздел примечания к сказкам. В ряде случаев характеристики как бы иллюстрируют или дополняют сказанное во вступительной статье. М. К. ставил своей задачей разнообразить и обновить состав сказок. Так, он ввел в первый том (в качестве приложения к сказкам пермского крестьянина А. Д. Ломтева, открытого в свое время Д. К. Зелениным, сказку «Иван Попович и прекрасная девица», записанную в 1884 г. А. А. Шахматовым от «старушки Тараевой». В конце второго тома помещались приложения: шесть вариантов одного сказочного сюжета («Верная жена») в изложении шести разных сказочников; сказка вятской крестьянки М. И. Вдовкиной «Ребок» (образчик «диалогической сказки»), заимствованная из сборника Зеленина «Великорусские сказки Вятской губернии» (1915); фрагмент из «Воспоминаний об Иркутске» (1848) Е. А. Авдеевой («Терентьич») и отрывок из статьи М. И. Семевского «Сказочник Ерофей» (1864). Двухтомник завершали словарь народных или местных слов, указатель сокращений и перечень сказочников.

Распределение текстов по сказочникам не было новшеством: именно по такому принципу строились сборники сказок Н. Ончукова и Д. Зеленина. Точно так же был организован и сборник «Сказки из разных мест Сибири». Однако некоторые фольклористы возражали в то время против классификации такого рода. А. И. Никифоров, например, писал:

Еще более жестко высказался по этому поводу (уже после смерти М. К.!) В. Я. Пропп, утверждавший, что Азадовский и его ученики стремились «найти лучших сказочников и записать лучшие сказки». Они, по мнению Проппа, выискивали «художественно полноценные тексты», тогда как важнее, с научной точки зрения, записывать любой устный сказ (т. е. фиксировать материал безотборочно). «Индивидуалистическое изучение фольклора[14], – утверждал Пропп, – таит в себе ряд опасностей: отрыв от истории общественных отношений, быта, творчества масс»[15].

Двухтомник «Русская сказка», включавший в себя преимущественно тексты, известные по публикациям Зеленина, Макаренко, Ончукова, Садовникова, братьев Соколовых, заметно отличался от предыдущих сборников своим сибирским уклоном. Личность составителя наложила печать на характер издания. Из 15 сказочников, представленных в «Русской сказке», пятеро были сибиряками, которых «открыли» либо предшественники М. К., либо он сам и его ученики (Ф. Кудрявцев, Н. Хандзинский). В первом томе М. К. поместил сказку, записанную А. А. Макаренко в 1896 г. от енисейского крестьянина Е. М. Кокорина (Чимы), а в приложении ко второму тому публиковались, кроме того, сказка «Верная жена», записанная в 1926 г. И. Ростовцевым, и рассказ о сказочнике Терентьиче (из статьи Е. А. Авдеевой «Воспоминания об Иркутске»). Массовому читателю была впервые представлена местная, сибирская школа сказочников. С этой точки зрения «Русская сказка» до сих пор стоит особняком в ряду других – ныне многочисленных – сборников, представляющих русскую народную сказку.

Откликов тем не менее было немного. В библиографических указателях (Библиография 1944 и Указатель 1983) приводится, собственно, лишь один – Н. П. Андреева; все остальные принадлежали зарубежным коллегам: В. Андерсону (Эстония), Й. Больте и И. Поливке (Чехословакия), А. Мазону (Франция). Это были именно отклики, то есть упоминания о выходе книги, краткое ее описание, общая оценка и т. д.[16]; ни один из них нельзя считать рецензией в полном смысле слова. К тому же отзыв Н. П. Андреева появился спустя четыре года после выхода «Русской сказки» и представляет собой всего-навсего один абзац в обзорной статье. И хотя характеристика двухтомника в целом была самой высокой[17], анализ или замечания отсутствовали.

Несколько рецензий на «Русскую сказку» появилось в эмигрантской печати. Автором первой из них был Роман Словцов (1881–1941; наст. имя и фамилия Н. В. Калишевич), многолетний сотрудник парижской газеты «Последние новости». Р. Словцов посвятил «Русской сказке» целый «подвал». Он добросовестно пересказал вступительную статью, а приводя «интереснейшие образцы», помещенные в книге, выделил именно сибирских сказителей – Федора Аксаментова, Егора Сороковикова, Антона Чирошника…[18] Другой отзыв принадлежал писательнице Е. В. Бакуниной (1889–1976)[19]. Фраза, с которой начинается ее рецензия («Содержание этих двух томов – сказки, записанные в дореволюционное время»[20]), позволяет предположить, что Бакунина не просмотрела до конца второй том, где помещены сказки С. И. Скобелина, Антона Чирошника и Е. И. Сороковикова, записанные в 1920‑е гг. Обращает на себя внимание и критическая реплика о том, что статья Азадовского «была бы очень содержательна, если бы не была испорчена (очевидно, в силу неизбежной необходимости) стремлением автора соединить бытовые детали сказок с теми социальными сдвигами, какие произошли в России». Для «нас» же, продолжает свою мысль Бакунина, эти сказки ценны именно тем, что «новые начала» в них еще не внедрились[21]. Суждение, затрагивающее серьезную проблему, теряет при такой формулировке свою весомость.

Отметил «Русскую сказку» и М. Горький. В своей «памятке» (1948) М. К. сообщает, что по поводу этой книги Горький написал ему письмо, которое «по чьей-то преступной небрежности» затерялось и до него не дошло. При этом М. К. ссылается, с одной стороны, на «писателя», часто встречавшегося в то время с Горьким (очевидно, В. М. Саянов), с другой – на И. С. Ежова: «Горький, по словам Ежова, очень хвалил мою книгу: и замысел, и выбор текстов, и статью, но предостерегал от увлечения в передаче особенностей местных говоров»[22].

Эта ссылка на Горького представляется достоверной. Как председатель редакционного совета издательства «Academia» (с мая 1932 г.) Горький безусловно знакомился с его новейшей продукцией; с другой стороны, он уже знал и ценил работы Азадовского.

Наиболее подробным и содержательным откликом на двухтомник является большое письмо Ю. М. Соколова к М. К. от 25 апреля 1932 г. Написанное под свежим впечатлением, без оглядки на редакторский карандаш, оно представляет собой, с одной стороны, полноценную рецензию, с другой – откровенный профессиональный разговор «на равных», какой вряд ли был возможен в то время между М. К. и любым другим советским фольклористом.

Приводится в своей основной части:

Истинное значение «Русской сказки» и место, которое этот двухтомник занимает в истории отечественной фольклористики, определилось позднее. Так, К. В. Чистов, говоря о «школе Азадовского – братьев Соколовых» 1920–1930‑х гг. и сопоставляя издание сказок Винокуровой в «Folklore Fellow Communications»[70] с «Русской сказкой», полагает, что обе эти работы принадлежит к высшим научным достижениям «русской школы». О статье «Русские сказочники» он пишет:

Нельзя не упомянуть и о внешней стороне издания – одной из наиболее ярких в ряду других прекрасно иллюстрированных книг издательства «Academia». Все работы по оформлению «Русской сказки» (переплет, суперобложка, титул, заставки, инициалы, концовки) были выполнены П. А. Шиллинговским, постоянно сотрудничавшим с этим издательством. В сочетании с картинками из лубочных книжек и отдельными лубочными листами (их отбором занимался М. К.) ксилографии Шиллинговского создают убедительное художественное целое, что, несомненно, способствовало успеху книги, которым она пользуется у знатоков и любителей вплоть до настоящего времени (притом что замечания Соколова о бледности изображений, «русскости» оформления обложки и др. небезосновательны).

Сам же М. К. был, судя по всему, вполне удовлетворен работой Шиллинговского. О его личных отношениях с выдающимся графиком-иллюстратором известно немного, однако факт их знакомства и сотрудничества в 1931–1932 гг. не подлежит сомнению. Уже после выхода «Русской сказки» М. К. просил Шиллинговского оформить книгу М. П. Алексеева «Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей», которая готовилась в то время к изданию в иркутском Крайгизе.

В письме к Алексееву от 5 марта 1932 г. М. К. рассказывал:

О работе Шиллинговского для иркутского издания идет речь и в письме от 7 июля 1932 г.:

Рисунки Шиллинговского, несмотря на замечания М. К., были акцептированы и автором книги, и руководством издательства – причем настолько, что и дополненное издание этой книги (Иркутск, 1936), и второе издание (Иркутск, 1941) появились в том же оформлении. Сибирский герб, правда, исчез, но «татарско-монгольская» юрта красуется на всех трех обложках.

Летом 1931 г. (вскоре после памятного диспута в ГИРКе) М. К. уехал в отпуск – сперва в Кисловодск, а затем в Сибирь, где провел почти месяц на забайкальском курорте Шиванда (в «глухом местечке», как написал он С. Я. Гессену 28 июля, «далеко за Петровским Заводом»[1]). О состоянии дел в ГИРКе его регулярно информировала О. М. Фрейденберг. Остановившись в доме Веры Николаевны (по дороге в Шиванду и на обратном пути), он повидался с друзьями и бывшими сослуживцами, а уезжая, забрал с собой часть своих бумаг и книг. Это было, в сущности, прощание с Иркутском; в следующий раз он приедет сюда летом 1935 г. – в сопровождении второй жены.

Знакомство началось с переписки. Осенью 1929 г. 25-летняя сотрудница Русского отделения Государственной публичной библиотеки Лидия Владимировна Брун, работавшая в то время над составлением каталога русских литературных альманахов ХХ в., обратилась – по совету сослуживцев – к известному сибирскому библиографу, автору статьи «Альманахи» в первом томе «Сибирской советской энциклопедии», и просила ответить на ряд вопросов относительно 15 редких сибирских (и шанхайских) альманахов и сборников.

На послание неизвестной ему Л. В. (в своих первых письмах М. К. именует ее «Лидия Александровна») ученый откликнулся лишь в конце года. 18 декабря 1929 г. он пишет (из Иркутска):

Далее следует информация о сибирских и дальневосточных изданиях: «Кот Сибирский» (Иркутск, 1919), «Зрачки весен» (Харбин, 1920), «Красная Голгофа» (Благовещенск, 1920), «Отзвуки» (Иркутск, 1921)[4], «Желтый Лик» (Шанхай, 1920‑е), «Сноп» (Барнаул, 1921). Свое письмо М. К. завершает словами:

Следующее письмо (на бланке «Сибирской живой старины») датировано 24 марта 1930 г.: в нем содержится описание барнаульского сборника «Сноп», отыскавшегося в личной библиотеке М. К. И наконец, третье, последнее из Иркутска, письмо – открытка от 24 апреля 1930 г., обращенная на этот раз к «Лидии Владимировне», – содержит еще ряд уточнений. «О сборнике „Парнас между сопок“ (Влад<ивосток>, 1922), – пишет М. К., – попробуйте написать (сославшись на меня, если хотите): Москва, Никитский бульвар 6, кв. 21 (Калашный 1) Влад<имиру> Алек<сандровичу> Силлову. Это мой б<ывший> ученик, прекрасно осведомленный о владивостокских изданиях этого периода. Остальное пока и для меня – terrum incognita[5]».

Так завязалось знакомство, поначалу заочное, но получившее вскоре продолжение в Ленинграде и обернувшееся в конце концов браком (в июле 1935 г.).

Лидия Брун родилась в 1904 г. в Петербурге. Она была дочерью потомственного почетного гражданина Владимира Карловича Бруна (1866–1942), выходца из обрусевшей немецкой семьи, служившего с 1896 по 1917 г. в Государственном банке, и Лидии Николаевны Сергеевой (1878–1942). В 1911 г. В. К. Брун был переведен по службе из Петербурга в московскую контору Госбанка; семья переехала в Москву, где девочка стала посещать частную гимназию Н. Е. Шписс. В 1914 г. Бруны вернулись в Петроград, и Ляля (так звали ее домашние) продолжила обучение в гимназии В. Н. Хитрово. Осенью 1917 г., в связи с неспокойной ситуацией в столице, семья отправилась в Феодосию – в надежде переждать «смутное время». Лидия обучалась в городской женской гимназии, которую закончила в июне 1920 г., затем работала машинисткой в разных советских учреждениях (финотдел при Феодосийском ревкоме, исполком, участковый комитет профсоюза работников водного транспорта) и одновременно – в феодосийском отделе ARA (Американская администрация помощи, поставлявшая в голодающую Россию продукты и медикаменты). Пыталась учиться в местном Институте народного образования[6]. В сентябре 1922 г., пробыв в Крыму почти пять лет, Бруны вернулись в Петроград. Крым эпохи Гражданской войны, где постоянно менялась власть и господствовала анархия, навсегда запомнился Л. В. как череда драматических (эвакуация белой армии в конце 1920 г.), а подчас и кошмарных (красный террор) событий, о которых она рассказывала с дрожью в голосе.

Вернувшись в Петроград, Лидия Брун поступила на Высшие библиотечные курсы, где училась в 1923–1925 гг. и получила квалификацию сотрудника-специалиста научных библиотек. Летом 1924 г. устроилась на службу в Государственную публичную библиотеку и в том же году вышла замуж за Дмитрия Дмитриевича Шамрая (1886–1971), книговеда, библиотековеда и библиографа, сотрудника библиотеки с 1911 г.[7]

Директором Публичной библиотеки в 1924–1930 гг. был академик Н. Я. Марр, находившийся тогда на пике известности, и Л. В. не раз доводилось общаться с ним по служебным делам. Кроме того, за годы своей работы в библиотеке (и, разумеется, благодаря Д. Д. Шамраю) она познакомилась с людьми, оставившими след, и подчас заметный, в истории русской литературы, науки и библиографии. Среди них были (в разные годы) И. Л. Андроников[8], Б. Я. Бухштаб[9], О. Б. Враская[10], Я. П. Гребенщиков[11], М. Л. Лозинский, С. А. Рейсер[12], Иос. М. Троцкий… С некоторыми из них (Бухштаб, Рейсер, Троцкий/Тронский) у Азадовских сложатся впоследствии дружеские, близкие отношения.

В Публичной библиотеке в 1920‑е гг. еще задавали тон сотрудники «старой формации»; они определяли ее атмосферу и внутренний уклад. В их кругу вращалась и молодая сотрудница. Сохранился ее дневник за август – сентябрь 1927 г. – отпускной месяц, который она провела на крымском побережье с мужем и сослуживцами – В. А. Брилиантом[13], Г. А. Дюперроном[14], О. П. Захарьиной[15], М. Л. Лозинским, Л. И. Олавской[16], Б. В. Томашевским и др. Там же отдыхали в ту осень Н. П. и Т. Н. Анциферовы[17]. Ленинградцы проводили время веселой и дружной компанией, днем ходили на пляж, купались или совершали поездки по окрестностям Ялты, а вечерами гуляли или сидели в гостиничной комнате, делясь новостями и беседуя друг с другом. (В ночь с 11 на 12 сентября – в самый разгар отпуска – в Крыму произошло сильное землетрясение, также отразившееся в дневниковых записях Л. В.).

В конце 1920‑х гг. Л. В. увлеклась составлением списка альманахов и сборников, выпущенных за советские годы. Работа наталкивалась на определенные трудности (в силу недостоверности источников и недоступности ряда изданий), и составительнице приходилось обращаться за помощью в другие города и к другим библиографам (в том числе к М. К.).

Встретившись с Л. В. и высоко оценив ее профессиональные качества, М. К. пытается приобщить ее к тематике собственных занятий, прежде всего, конечно, библиографических. Он поддерживает и поощряет работу Л. В. по составлению указателя русских альманахов и сборников за советский период и становится как бы его негласным редактором. Труд Л. В. продвигался медленно, в частности, потому, что хронологические рамки все более расширялись, достигнув со временем 1934 г. В меру своих возможностей М. К. пытался содействовать публикации указателя. В 1934 г. он обратился к С. Д. Балухатому, в то время – заведующему Библиотекой Института русской литературы, и, само собой, к Ю. Г. Оксману. В результате 26 июля 1934 г. между Л. В. Брун и институтом был подписан договор, согласно которому Л. В. надлежало представить к 5 сентября того же года «Список альманахов и сборников за советские годы (1917–1934)»[18].

Весь август 1934 г. Л. В. неутомимо трудилась над завершением указателя. 13 августа 1934 г. она сообщала М. К.:

Затем возникает новая инициатива – включение завершенной работы Л. В. в издательские планы института. Об этом свидетельствует другой авторский договор с датой «29 декабря 1934», подписанный Л. В. Брун и Ю. Г. Оксманом, помощником директора института. Договор обязывал составителя представить 10 декабря 1934 г.[20] готовую рукопись объемом 15 печатных листов; институт же, со своей стороны, должен был выплатить соответственный гонорар.

Однако в конце 1935 г. указатель все еще не был издан; видимо, на его пути к печатному станку возникли непредвиденные трудности (скорее всего, идеологического порядка). О положении дел можно узнать из письма М. К. к Л. В. от 6 декабря 1935 г. из подмосковного санатория «Узкое»:

Возможно, М. К. знал подробности, но, не желая расстраивать жену, не стал сообщать, по какой причине ее работа «забуксовала». Дело, судя по всему, не слишком продвинулось и в первой половине 1936 г. А арест Ю. Г. Оксмана в ноябре 1936 г. и смена пушкинодомского руководства окончательно перечеркнули возможность публикации.

Экземпляр указателя, оставшийся у Л. В., погиб во время блокады. Судьба другого экземпляра, переданного в Пушкинский Дом, загадочна. После 1945 г. и Л. В, и М. К. неоднократно предпринимали попытки обнаружить хотя бы его следы, но тщетно. Рукопись исчезла.

А с 1957 г., когда стал выходить библиографический указатель «Литературно-художественные альманахи и сборники», составленный О. Д. Голубевой и Н. П. Рогожиным, Л. В. вообще потеряла интерес к своей давней работе. Описанный ею период 1918–1934 гг. представлен в 3‑м и 4‑м томах этого указателя, однако альманахи и сборники, которые исследовала Лидия Брун (во всяком случае, те, что упоминаются в ее переписке с М. К.) в 3‑м томе, охватывающем 1918–1927 гг., отсутствуют.

Пушкинская тема сопровождала М. К. начиная с детства, однако научный интерес к Пушкину и его эпохе формируется у него, очевидно, под влиянием университетских учителей. В 1910‑е гг. М. К. посещает Пушкинский семинарий С. А. Венгерова[1], общается с его участниками (А. Л. Бем[2], Г. В. Маслов, Ю. Н. Тынянов, А. Г. Фомин и др.), знакомится с Б. Л. Модзалевским и в поисках пушкинских материалов совершает поездку в Тверскую губернию. Энтузиазм в отношении первого поэта России никогда не покидал М. К.: он не раз посещал пушкинские места, принимал участие в вечерах, посвященных Пушкину, охотно цитировал пушкинские строки в своих письмах[3], был знаком или дружен с крупнейшими пушкинистами своего времени (М. П. Алексеев, Б. Л. Модзалевский, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, М. А. Цявловский). Уже в 1920‑е гг. М. К. воспринимается в кругу историков русской литературы как «пушкинист». Так, Н. К. Пиксанов писал ему 30 января 1925 г.:

Занятия эпохой Пушкина, начавшиеся в 1910‑е гг., продолжились в университетской библиотеке Томска; им сопутствовали встречи и беседы с Ю. Н. Верховским, исследователем «пушкинской плеяды». Наконец, в Чите М. К. впервые обращается к декабристской проблематике, неотделимой от темы «Пушкин и декабристы». В середине и второй половине 1920‑х гг. интерес М. К. к пушкинистике стимулируется его дружескими связями (М. П. Алексеев, С. Я. Гессен); не прерывается также его эпистолярное (а подчас и непосредственное) общение с Ю. Г. Оксманом. М. К. проявляет внимание к пушкинским праздникам в Москве и Ленинграде, к мемориальным местам, связанным с именем поэта. Например, 11 февраля 1927 г. он пишет (из Иркутска) Б. Л. Модзалевскому:

Б. Л. Модзалевский откликнулся на предложение М. К. Быстро пополняя в то время свои ряды, Общество друзей заповедника «Пушкинский уголок» нуждалось в работниках «на местах»[7]. Сохранилось удостоверение с датой 29 декабря 1927 г. (на бланке Общества), подписанное А. П. Карпинским и Б. Л. Модзалевским. Согласно этому документу, М. К. утверждался представителем Общества друзей в Иркутске, обладающим следующими полномочиями: выступать от имени Общества; производить регистрацию новых членов; принимать взносы по «квитанционным книжкам», которые выдавало правление, а также распространять издания Общества (см.: 55–7; 46).

Позднее М. К. состоял членом Пушкинского общества, возникшего в конце 1931 г. в Ленинграде на базе Общества друзей заповедника «Пушкинский уголок»[8].

Известно также, что в феврале 1928 г. на торжественном заседании историко-литературного кружка педфака ИРГОСУНа (в связи с 91‑й годовщиной со дня гибели Пушкина) М. К. выступал с докладом; другой доклад произнес М. П. Алексеев[9].

Первой печатной работой М. К., связанной с Пушкиным, следует считать, вероятно, отклик в газете «Власть труда» на фильм «Коллежский регистратор» по повести «Станционный смотритель» (см. главу XVIII).

«Профессиональным» пушкинистом М. К. становится в период своего расставания с Иркутском, то есть в 1928–1930 гг. Как известно, на рубеже 1927–1928 г. в кругу московских и ленинградских пушкинистов началось обсуждение вопроса об издании первого академического собрания сочинений Пушкина в пятнадцати томах. К лету 1928 г. утверждается редакция по национальному изданию Пушкина в составе А. В. Луначарского, П. Н. Сакулина и П. Е. Щеголева и формируется редакционный комитет (председатель – П. Н. Сакулин). В комитет вошли представители всех «пушкинских» организаций того времени: М. А. Цявловский и В. В. Вересаев (Пушкинская комиссия Общества любителей российской словесности), Б. Л. Модзалевский и Н. В. Измайлов (Пушкинский Дом), П. Е. Щеголев и Б. В. Томашевский (Пушкинская комиссия при Академии наук), В. М. Жирмунский и Ю. Г. Оксман (Пушкинский комитет Института истории искусств). На совещании, состоявшемся 18 декабря 1927 г., редакционный комитет уточняет список отечественных исследователей – тех, кого следует привлечь к участию в будущем издании. Среди многочисленных фамилий ленинградцев и москвичей в протоколе совещания названа и одна фамилия «по провинции»: М. П. Алексеев. Упоминаний о Марке Азадовском в тот период не встречается.

Рабочий план, составленный членами редакционного комитета, включал в себя первоочередные научные и организационно-технические вопросы: распределение материала по томам, принципы редактирования и комментирования, текстология; оплата совещаний, поездок и т. п. Н. В. Измайлов вспоминал:

Именно к этому шеститомнику (в кругу пушкинистов оно именовалось Малым собранием), осуществленному в 1930–1931 гг., и был привлечен – очевидно, по рекомендации Оксмана – Марк Азадовский. Ему поручалось редактировать фольклорные записи Пушкина: уточнить текстологию и датировки, написать комментарий. С этого издания и начинается многолетняя работа М. К. над темой «Пушкин и фольклор».

М. К. начал с двух пушкинских набросков к поэме о Бове, датируемых 1822 г. Этот текст был напечатан в третьем томе шеститомника[11]. Об этой, по всей видимости первой, пушкиноведческой работе М. К. свидетельствует его недатированное письмо к П. Е. Щеголеву:

В работе над пушкинскими «Сказками», помещенными во втором томе, М. К. не принимал участия (их редактировал Ю. Н. Верховский). Зато он был привлечен к составлению «Путеводителя по Пушкину», изданного в качестве последнего (шестого) тома; его фамилия открывает «Список сотрудников»[13]. М. К. принадлежат в этом томе восемь статьей («Лубочные или народные картинки», «Руслан и Людмила», «Сказка» и статьи-заметки, посвященные пяти самым известным пушкинским сказкам). Статья «Сказка» в этом издании, освещающая интерес Пушкина к народной словесности, содержит в тезисной форме ряд положений, которые будут позднее развернуты в статье «Пушкин и фольклор».

В работе над «Путеводителем» М. К., по-видимому, лично общался со Щеголевым (умер 22 января 1931 г.). Об этом позволяет судить фрагмент письма Б. В. Томашевского к М. А. Цявловскому от 3 марта 1931 г.:

Полное собрание сочинений, выпущенное в 1930–1931 гг., было повторено в 1931–1933 гг., но не как «приложение к журналу „Красная Нива“», а как самостоятельное издание, осуществленное ГИХЛом, и распространялось «по подписке». «Путеводитель по Пушкину» в этом издании отсутствовал, зато пятый том («Критика, история, автобиография») был разделен на две книги. На авантитуле этого издания стояли в траурной рамке имена П. Н. Сакулина и П. Е. Щеголева. В третьем томе на тех же страницах, что и в предыдущем издании, воспроизводился установленный М. К. текст «набросков к Бове», а на с. 5 была указана его фамилия как редактора этого раздела[16].

Тома шеститомника еще печатались, когда редколлегия, возглавляемая Луначарским, принялась за подготовку второго издания, опять-таки в ГИХЛе, которое было реализовано в течение 1934 г. Возможно, для одного из первых томов этого издания (их редактировал М. А. Цявловский) М. К. было предложено написать дополнительный комментарий, отсутствовавший в двух первых шеститомниках. Текст был написан, но впоследствии отклонен. Об этом свидетельствует фраза из письма М. К. к М. А. Цявловскому от 6 февраля 1932 г. Подтверждая получение гонорара «за ненапечатанные тексты», М. К. добавляет: «Не скрою, что мне было бы гораздо приятнее получить гонорар за принятый материал»[17].

Следующее издание шеститомника (под редакцией Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского), приуроченное к 100-летию со дня гибели поэта, состоялось в издательстве «Academia» (1936–1938). Одновременно было осуществлено еще одно (четвертое!) издание, выпущенное в ГИХЛе (1936); его редактировали С. М. Бонди и другие пушкинисты.

В 1932–1933 гг. в кругу московских и ленинградских пушкинистов живо обсуждается ряд дальнейших проектов, связанных с подготовкой пушкинского юбилея, академического издания Пушкина, «Пушкинской энциклопедии», а также других изданий. М. К. принимает в этих дискуссиях посильное участие – об этом свидетельствует, например, фотография, на которой он изображен среди участников Пушкинской конференции, проходившей 8–11 мая 1933 г. в Ленинграде[18]. Центром этих начинаний становится Пушкинский Дом (его возглавлял тогда Луначарский; реальное же руководство сосредоточилось в руках Оксмана).

23 августа 1933 г. Оксман сообщал М. А. Цявловскому:

Что имелось в виду под «самой высокой инстанцией» – об этом можно только догадываться и строить предположения. А под «легкой промышленностью» Оксман подразумевал, видимо, издательскую часть пушкинского проекта, в которой принял непосредственное участие Л. Б. Каменев, возглавивший серию «К столетию со дня гибели А. С. Пушкина» и разработавший, кроме того, план и проспект выпуска нового Полного собрания сочинений Пушкина в девяти томах (утвержден осенью 1933 г.). «Для реализации этого проекта он привлек известных в то время пушкинистов – М. К. Азадовского, С. М. Бонди, Ю. Г. Оксмана, М. А. Цявловского, Т. Г. Зенгер-Цявловскую, Б. В. Томашевского, Д. П. Якубовича. Все они, за исключением Б. В. Томашевского, приняли на себя нелегкую ношу»[20]. В ноябре 1933 г. Каменев представил Цявловскому и Оксману план девятитомника. «Цель издания, – говорилось в этом документе, – дать в руки нового советского читателя полный канонический текст литературного наследия Пушкина с минимальным количеством пояснений, абсолютно необходимых для понимания текста»[21]. Черновики, наброски, а также письма поэта в это издание не включались.

В течение всего 1934 г. в издательстве «Academia» и Пушкинском Доме велась интенсивная работа по подготовке новых томов; ее возглавлял Ю. Г. Оксман, участник и координатор основных пушкиноведческих начинаний в стране. Успешной работе пушкинистов способствовало также назначение Каменева 4 мая 1934 г. (после смерти А. В. Луначарского) директором Пушкинского Дома, а в июне 1934 г. – директором Института мировой литературы. В течение 1934 г. издательством «Academia» были почти полностью подготовлены – под редакцией Л. Б. Каменева, Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского – два издания Полного собрания сочинений: в девяти и шести томах. Кроме того, в течение 1934–1935 гг. «Academia» выпускает около десяти пушкинских и пушкиноведческих изданий.

Девятитомное издание, задуманное к столетию со дня гибели поэта, было малоформатным и предназначалось для «массового читателя». М. К. принял в нем непосредственное участие опять-таки в качестве редактора «фольклорного» отдела: им были подготовлены тексты пяти пушкинских сказок и написаны примечания к ним[22]. Впрочем, из письма М. К. к Цявловскому от 14 апреля 1934 г. явствует, что он подготовил для этого тома также и комментарий к песням (т. е. к пушкинским записям русских песен):

Работа М. К. над комментарием для девятого тома была представлена в «Academia» в июне–июле 1934 г. Однако напечатать комментарий в полном виде не удалось: помешал прежде всего Л. Б. Каменев. Приводим его отзыв на работу М. К.:

М. А. Цявловский, со своей стороны, не только поддержал Каменева, но счел нужным подвергнуть сделанные М. К. примечания к «Сказкам» еще большей редактуре:

Иного мнения о работе М. К. придерживался, однако, третий редактор девятитомника – Ю. Г. Оксман:

К концу 1934 г. девятомник, в основном завершенный, приближался к типографскому станку. Однако в декабре – сразу же после убийства Кирова – ситуация радикально изменилась. 16 декабря был арестован Каменев, приговоренный в январе 1935 г. к пяти годам тюремного заключения по делу так называемого «Московского центра» (его участникам инкриминировались «открытые террористические настроения, приведшие к гнусному убийству тов. Кирова»[28]). Начался, по слову Михаила Кузмина, «разгром „Academi’и“»[29].

Встречался ли М. К. с Каменевым во второй половине 1934 г.? Сведений об этом не обнаружено. На совещании Каменева с ленинградскими учеными, сотрудниками Пушкинского Дома, 14 ноября М. К., судя по всему, отсутствовал. Однако известный пассаж в дневнике К. Чуковского от 20 декабря 1934 г. дает основания предположить, что «пересечения» все же имели место:

Судя по этой дневниковой записи, К. И. Чуковский, теснейшим образом связанный тогда с издательством «Academia», в котором он осуществил ряд изданий, и, конечно, близко знакомый с Каменевым, был сильно испуган. Неудивительно: поток обвинений по адресу фигурантов «Московского центра» нарастал с каждым днем, и трудящиеся в своих устных выступлениях и письмах требовали беспощадной расправы с «предателями».

Пушкинистика не ограничивается Пушкиным – она предполагает знание эпохи, в которую жил и творил поэт, его окружения, общества, литературных соратников или недругов.

Интерес к «пушкинской плеяде» возник у М. К. в 1910‑е гг., чему способствовало опять-таки знакомство с Б. Л. Модзалевским и посещение Венгеровского семинария. Этот интерес углубился в 1919–1921 гг. – в аудиториях, университетских коридорах и библиотеке Томского университета, где М. К. слушал лекции Ю. Н. Верховского и вел с ним беседы. Закономерно, что, занявшись в начале 1930‑х гг. фольклоризмом Пушкина, М. К. быстро «приходит» к Языкову, чье имя, как сказано в его вступительной статье к изданию 1934 г., «с полным правом может быть названо, наряду с именем Петра Киреевского, как одного из зачинателей и ревностнейших пропагандистов идеи собирания и издания народного творчества»[1].

Работа над Языковым началась, по всей вероятности, в 1931 г. – вскоре после завершения «Русской сказки». Тесно сотрудничая с редакцией «Academia», М. К. заключает с издательством договор на составление тома стихотворений Языкова, вступительную статью и комментарий. Издание предполагалось для серии «Русская литература», которую возглавлял Л. Б. Каменев.

Соглашаясь на эту работу, М. К. безусловно знал, что берет на себя нелегкую задачу. Ему предстояло внимательно изучить богатейшее языковское собрание в Рукописном отделе Пушкинского Дома. Другим «вызовом», стимулирующим желание М. К. взяться за Языкова, можно считать недостаточную в то время известность этого поэта. Несмотря на ряд изданий и отдельных публикаций языковских стихов и писем в XIX и начале ХХ в., представление о нем, его жизни, взглядах и литературной позиции было весьма расплывчатым. «Среди поэтов пушкинского окружения Языков является наименее исследованным и изученным» – с этой фразы начинается историографический обзор М. К.[2], решившегося заполнить этот ощутимый пробел в истории русской литературы.

Подписав издательский договор, М. К. с головой погружается в работу. «…Сейчас гоню изо всех сил Языкова, – сообщает он 5 марта 1932 г. М. П. Алексееву. – Academia представила мне ультиматум: представить все к 1 апрелю <так!>, иначе – разрыв сношений. Пишу, делаю – получается прескверно и преотвратительно». Работа продолжалась, но результаты ее по-прежнему не удовлетворяли М. К. В письме (ему же) от 26 июня 1932 г. он иронизирует:

В течение полутора лет М. К. изучает языковские материалы в архиве Пушкинского Дома (фонд семьи Языковых), знакомится с осуществленными ранее (впрочем, немногочисленными) публикациями стихов Языкова, изыскивает свидетельства о поэте в других архивах и консультируется с коллегами[6]. Так, в марте 1931 г. он обменивается информацией об Языкове с Н. О. Лернером («Ваши дополнения получил. Некоторое мне было неизвестно и очень поэтому ценно. Большое спасибо»[7]). В поисках первого полного издания языковских стихотворений, осуществленного профессором П. М. Перевлесским (1858), М. К. посетил в 1932 г. писателя В. В. Вересаева[8]. И наконец, пытаясь отыскать альбом и бумаги известного русского дипломата Н. Д. Киселева (1802–1869), приятеля Языкова по Дерптскому университету, он вступает в конце апреля 1933 г. (работа к тому времени была в основном завершена и, видимо, находилась в издательстве) в переписку с Н. П. Киселевым, в руках которого оказались бумаги его деда[9]. Приводим бо́льшую часть ответного письма от 21 мая 1933 г.:

Упоминая о «неизданных текстах» Языкова, которые он якобы готовит для «Звеньев», Н. П. Киселев имел в виду прежде всего стихотворения поэта в альбоме и бумагах Н. Д. Киселева и свою преамбулу к ним. Однако его работа была в «Звеньях», видимо, отклонена, рукопись же передана М. К. и сохранилась в его архиве (24–1). Таким образом, ученому удалось использовать материалы Н. Д. Киселева, оказавшиеся в распоряжении его внука[12].

Другим источником текстов для тома языковских стихотворений послужили копии записей из альбома Н. Д. Киселева, выполненные в свое время В. И. Шенроком. Его тетрадь, содержавшая эти выписки, оказалась в Государственном литературном музее. Зная о работе М. К. над Языковым, Бонч-Бруевич предложил ему подготовить отдельную публикацию для первого выпуска задуманного им историко-литературного издания «Летопись». Откликаясь на это предложение, М. К. писал Бонч-Бруевичу в начале февраля 1933 г. (письмо не датировано):

Издание «Летописи» в 1933 г. отложилось, и Бонч-Бруевич предложил М. К. подготовить публикацию для ближайшего тома «Звеньев». М. К. откликается:

Однако участие М. К. в «Звеньях» так и не состоялось.

«Полное собрание стихотворений» было сдано в набор, согласно выходным данным, в январе 1933 г. (редактором значился Л. Б. Каменев). Сопоставляя эту дату с перепиской, что развернулась между М. К. и Бонч-Бруевичем в феврале 1933 г., можно заключить, что М. К. получил корректурные листы лишь к лету 1933 г.

Характеризуя в своем историографическом обзоре подготовленный им для «Academia» языковский том, М. К. счел нужным отметить:

Вступительная статья М. К. в томе, изданном «Academia», характерна для стилистики 1930‑х гг. Проскальзывают неизбежные для того времени фразы о «буржуазном сознании, которым характеризуется определенная линия в русской литературе и публицистике первой трети XIX века», о «социальной сущности и роли поэзии Языкова», представителе «среднепоместного дворянства», о реакционной идеологии славянофилов и т. д., не говоря уже об отсылках к писаниям Плеханова, Ленина и Луначарского. Вольно или невольно ученый свидетельствовал о своей «марксистской» ориентации, что призваны были подтвердить, например, следующие формулировки: «…орган молодой крепнущей русской буржуазии» (о журнале «Московский телеграф»); «Художественные обобщения Пушкина, вся его лирика теснейшим образом связаны с практикой его класса»; «Лирика Языкова отразила момент расцвета класса и его тяжелой тревоги…»[17] и т. д.

Основное место в своей статье М. К. закономерно уделил двум темам: «Языков и славянофильство» и «Языков и фольклор». О «реакционной» идеологии славянофилов, чья философия истории была не чем иным, как «выражением кризиса барщинно-поместного хозяйства»[18], говорится в его статье весьма подробно. Слово «реакционный» становится в те годы весьма употребительным в научном лексиконе М. К. Да и сам Языков оценивается им в целом как «реакционный боевой поэт», автор жизнерадостных и свежих стихов, перешедший в 1840‑е гг. «на сторону реакции».

И тем не менее, даже перегруженная «социологизмами», статья М. К. до сих пор подкупает историков русской литературы своим профессиональным мастерством. «Марксистская» терминология, способная шокировать современного читателя, компенсируется глубиной анализа и литературным изяществом, отличающим отдельные страницы статьи. Достаточно вспомнить яркие, на наш взгляд, и точные суждения М. К. о «необычайной стремительности стиховых темпов» Языкова, его «смелости в построении стиха и образа», «буйном и смелом словотворчестве»[19] и т. д.

Нельзя не сказать и о новаторском типе издания, которое предложил М. К. «Полное собрание стихотворений» сопровождалось двумя объемными приложениями (стихотворения, посвященные Языкову, и пародии на его стихи); были выделены такие группы, как «Стихотворения неизвестных лет», «Коллективное», «Dubia»[20]; и наконец – богатый вспомогательный раздел: библиографические материалы, именной и алфавитный указатели и перечень иллюстраций. Вспомогательному аппарату своих изданий М. К., как уже говорилось, уделял особое внимание.

Книга появилась в марте 1934 г. Один из первых экземпляров М. К. подарил помогавшей ему в работе Л. В. – ее имя значится среди 29 «специалистов-литературоведов и сотрудников рукописных и книжных хранилищ», которым автор выразил благодарность. На ту же мысль наводит и дарственная надпись на томе, преподнесенном Л. В. 5 апреля 1934 г. с «сердечным приветом, с благодарностью и некоторой грустью».

Вскоре последовали печатные отклики. Один из них принадлежал Н. Ф. Бельчикову. Сосредоточившись на вступительной статье, рецензент отметил, что М. К. «интересно и убедительно снимает с яркой и любопытной фигуры Языкова навешанные на нее историей лохмотья, разрушает по очереди все легенды о Языкове, рисуя подлинно-исторический облик поэта»[21]. Упоминаются, впрочем, и «досадные промахи»; один из них, по мнению рецензента, заключался в том, что автор статьи «как бы забывает о реакционности» поэзии Языкова[22] (упрек этот вряд ли справедлив, поскольку в статье М. К. как раз об этом сказано вполне определенно!).

Появились и критические отзывы. Автором одного из них был библиограф А. А. Тимонич (1888–1961), который ставил под сомнение текстологию, указывал на конкретные ошибки и пропуски в библиографическом разделе, а главное – утверждал, что М. К. не раскрыл свой тезис о Языкове – собирателе народных песен. «Таким образом, – завершал рецензент, – новое издание языковских стихотворений нельзя считать безупречным <…> в нем нет верной, непреувеличенной оценки роли Языкова в русской поэзии»[23].

Еще более резко высказался Н. П. Киселев (правда, не в печати, а в частном письме), раздраженно писавший 24 июня 1934 г. историку Я. Л. Барскову:

Раздражение Киселева, оказавшегося как бы оттесненным от языковского издания, нетрудно понять, а его суждение легко опровергнуть. Хлестаковская «легкость в мыслях» не приложима к М. К. ни с какой стороны, будь то издание Языкова или другие работы. Вопрос же о том, против кого из современников направлен языковский стихотворный памфлет «Не нашим», до сих пор не имеет окончательного ответа.

Нам неизвестно, по какой причине не состоялась публикация языковских материалов в «Звеньях». Возможно, по вине самого М. К., принявшего тем временем предложение «Литературного наследства», с которым у него завязалась оживленная переписка.

Это уникальное и ныне всемирно известное многотомное издание, посвященное истории русской литературы и общественной мысли, зародилось в 1931 г. в недрах московского Жургаза (Журнально-газетного объединения), которое возглавлял Михаил Кольцов. В редколлегию «Литературного наследства» вошли И. Ипполит (Ситковский), Л. Авербах и Ф. Раскольников (каждый из них в последующие годы трагически завершит свою жизнь). Первые выпуски «журнала» (так поначалу именовалось «Литературное наследство») появились в 1931 г. и были посвящены таким фигурам, как Маркс, Энгельс, Ленин, Плеханов. Однако, начиная с тома 4–6, приуроченного к юбилею Гёте, преобладающее место занимают историко-культурные материалы – эту ориентацию «Литературное наследство» сохранит и впоследствии (к настоящему времени вышло более ста томов).

Одним из основателей издания был И. С. Зильберштейн, инициатор и редактор большинства томов (в 1930‑е гг. он значится как «заведующий редакцией»). В научный коллектив, осуществлявший в те первые годы издание «Литературного наследства», входили, среди других, С. А. Макашин и И. В. Сергиевский[25]. Именно с ними у М. К. началась переписка, обернувшаяся в конечном итоге двумя «языковскими» публикациями.

Первое письмо М. К. в редколлегию «Литературного наследства» было адресовано И. С. Зильберштейну. Обращаясь к нему 24 апреля 1932 г. «по старому знакомству»[26], М. К. просит ускорить высылку ему первых томов «журнала» и, в частности, сообщает: «Скоро надеюсь прислать Вам реакционную оду против Николая 1-го»[27].

Работа над стихотворениями Языкова вплотную подвела М. К. к близкой для него проблеме: «Языков и фольклор». Стремясь подчеркнуть вклад, сделанный Н. М. Языковым и его братом Александром в собрание русских песен П. В. Киреевского, М. К. исследует «фольклорный» аспект, опираясь в первую очередь на переписку Языкова.

Работа над томом стихотворений Языкова была в самом разгаре, когда М. К. получил из редакции «Литературного наследства» следующее письмо:

М. К. откликается 20 октября:

Редакция «Литературного наследства» (в чьем лице, неясно) ответила М. К. письмом от 27 октября:

Таким образом, осенью 1932 г. между М. К. и «Литературным наследством» была достигнута договоренность о том, что он представит для публикации тексты неизвестных стихотворений Языкова, а также – «материал по языковской историографии» (истории изучения творчества). К началу 1933 г. этот план уточнился: М. К. обязался подготовить весь «блок» – стихотворения, письма и обзор литературного наследия Языкова.

Почти месяц спустя М. К. – он еще продолжал готовить том стихов и, видимо, не приступил к работе для «Литературного наследства» – неожиданно получил из редакции (от кого именно, неясно)[36] следующее письмо:

Из дальнейшего описания обеих тетрадей становилось ясно, что они имеют к Языкову лишь опосредованное отношение. Так, в первой тетради содержался черновик письма, написанного в Дерпте в 1826 г. неизвестным автором с обещанием прислать стихи – «для вкуса изящного»; во второй упоминались Аксаковы, Киреевские, Грановский, Хомяков, Самарин, Гоголь и могила Пушкина. «Полагаю, что для Вас как редактора собрания сочинений Языкова все это должно быть небезынтересно», – этими словами завершалось письмо из «Литературного наследства»[37].

С владелицей обеих тетрадей была достигнута в конце концов договоренность о праве публикации, однако М. К., судя по его статьям, этим материалом не воспользовался.

Исследуя пушкинский фольклоризм и работая над «Полным собранием стихотворений» Языкова, М. К. естественно приблизился к творчеству П. П. Ершова. Выходец из Сибири, автор «Конька-Горбунка» – выдающегося поэтического произведения на фольклорной основе, пользующегося всероссийской известностью и отмеченного самим Пушкиным, – Ершов как бы преломлял в себе разнонаправленные интересы М. К.: литература и фольклор, сибирская литература, поэзия пушкинской эпохи…

Следует сказать, что в конце 1920‑х гг., впервые обратившись к Ершову, М. К. склонен был рассматривать его в контексте не столько сибирской, сколько общерусской литературы. В заметке, помещенной в первом томе «Сибирской советской энциклопедии», он утверждал, что по характеру своей лирики Ершов «принадлежит к Пушкинской плеяде. Сибирские мотивы у него немногочисленны…»[1]. Тем не менее в статье «Литература сибирская» Ершов упоминается уже в связи с той особой культурной традицией, которая, как показывает М. К., сложилась в Тобольске в конце XVIII – первой половине XIX в.[2]

Начатая в 1932 г. работа предназначалась для издательства «Academia». «…Я наглею не по дням, а по часам, – писал М. К. 26 июня 1932 г. М. П. Алексееву, – не успев еще сдать Языкова (и неизвестно, когда сие будет), я заключил новый договор с Academie <так!>. И на… „Конька-Горбунка“. Буду ждать Вашего приезда на предмет длительных консультаций. Пока не знаю, даже как приступиться».

Первый год работы М. К. в Институте антропологии и этнографии – при директорстве Н. М. Маторина – видится относительно благополучным. Сотрудничество, начавшееся в Институте по изучению народов СССР, успешно продолжается как в самом институте, так и в редакции «Советской этнографии» (Маторин был в 1931–1934 гг. ответственным редактором журнала). Они часто встречались (тем более что жили по соседству на ул. Герцена). Приятельские отношения связывали Маторина и с Ю. М. Соколовым[1].

Однако в декабре 1933 г. Маторин подает заявление об уходе с директорского поста. На его место назначается И. И. Мещанинов[2]. Тем не менее Маторин – вплоть до своего ареста в ночь со 2 на 3 января 1935 г. —остается сотрудником института.

Этот период отмечен оживлением фольклористической работы – и в Москве, и в Ленинграде. Фольклорная секция Института антропологии и этнографии под руководством М. К. организует экспедиции, поддерживает инициативы «на местах», стимулирует изучение фольклора Гражданской войны, рабочего и городского фольклора… Регулярно проводятся дискуссии и совещания.

Заметным, отчасти переломным, событием для фольклористики начала 1930‑х гг. было однодневное совещание по фольклору; созванное оргкомитетом Союза советских писателей[3], оно состоялось в Москве 15 декабря 1933 г. За несколько дней до его начала на страницах «Литературной газеты» появляются две статьи, в которых отразились основные тенденции новой, советской фольклористики. Одна из статей принадлежала Ю. М. Соколову, выдвинувшему на первый план идеологическое и политическое значение фольклора «в эпоху полного переустройства социальных и экономических отношений», его агитационно-пропагандистскую роль. Фольклор, утверждал Соколов, следует рассматривать «как орудие классовой борьбы (и зачастую очень острое) в прошлом и настоящем»[4].

На той же странице была помещена и статья М. К. Рассказывая о принципиальных сдвигах в подходе к фольклору и его изучению, он выделил основные направления современной фольклористики: революционный фольклор; народное творчество периода Гражданской войны; фабрично-заводской фольклор. Не обошлось и без публицистического пафоса (хотя и в меньшей степени, нежели в статье Соколова). Собирание и изучение фольклора в настоящее время, подчеркнул М. К., имеет воспитательное значение, это задача общественного порядка, связанная с формированием «нового человека» и «учетом моментов, содействующих росту социалистического строительства или, наоборот, тормозящих его»[5].

Основными докладчиками на московском совещании, состоявшемся по инициативе М. Горького[6], были ответственный редактор «Литературной газеты» А. А. Болотников (1894–1937; расстрелян) и Ю. М. Соколов, подчеркнувший в своем докладе, что «фольклористика – одна из существеннейших частей литературоведения»[7]. После них выступил «с кратким докладом» М. К., «развернувший программу ближайших организационных задач в деле развития и „упорядочения“ фольклористических изучений»[8]. В совещании участвовали также Н. П. Андреев, В. Д. Бонч-Бруевич (предположительно именно тогда состоялось его личное знакомство с М. К.), В. М. Жирмунский, Н. М. Маторин, А. И. Никифоров и др.; со стороны писателей – П. Н. Васильев, С. М. Городецкий, Вс. В. Иванов и др. Был приглашен (и выступал на заключительном «фольклорном вечере») 74-летний онежский сказитель былин Федор Конашков[9] (см. илл. 55). Совещание завершилось выбором Центрального бюро, призванного, в частности, создавать филиалы в провинции и направлять их работу. Председателем был избран А. А. Болотников, а в состав постоянного Фольклорного бюро, как бы демонстрируя единство фольклора и литературы, вошли: М. К., В. Д. Бонч-Бруевич, Вс. Иванов, Н. М. Маторин, В. М. Саянов, Ю. М. Соколов и др.

Примечательно отсутствие в этом ряду С. Ф. Ольденбурга, вынужденно отдалившегося после событий 1929 г. от этнографии и краеведения. Назначенный в 1930 г. директором Института востоковедения, возникшего в результате слияния Азиатского музея с другими учреждениями, он посвятил последние годы жизни становлению и совершенствованию этой новой академической структуры. Сергей Федорович пребывал в угнетенном состоянии: аресты ученых и разгром Академии наук подкосили его – по свидетельству современников – и физически, и нравственно.

М. К. пытался сделать все от него зависящее, чтобы поддержать опального академика. Он принял деятельное участие в подготовке его юбилея в 1933 г. (70-летие ученого и 50-летие его научной деятельности), был одним из организаторов юбилейного вечера в Большом конференц-зале Академии наук, состоявшегося 1 февраля 1933 г. Помимо М. К., прочитавшего доклад «С. Ф. Ольденбург и русская фольклористика»[10], на торжественном заседании выступали академики и члены-корреспонденты А. П. Карпинский, Н. Я. Марр, И. А. Орбели, Ф. И. Щербатской. Одновременно появилась вторая статья М. К. – «С. Ф. Ольденбург как фольклорист»[11]. Наконец, именно М. К. инициировал юбилейный сборник (приглашал авторов, переписывался с ними, редактировал поступавшие тексты и т. д.) и лично доставил свежий экземпляр умирающему Ольденбургу. «Днем Азадовский принес ему переплетенный том юбилейного сборника», – записала в дневнике Е. Г. Ольденбург 6 февраля 1934 г.[12]

В эти последние недели М. К. не раз заходил к Ольденбургу – посидеть у постели умирающего. В заключительной части написанного им некролога сказано:

Впоследствии М. К. хлопотал о том, чтобы издать статьи Ольденбурга по фольклору. В 1936 г. он составил такой сборник, намереваясь снабдить его своей вступительной статьей. Однако общая ситуация и конфликтные отношения с Е. Г. Ольденбург, в те годы неприязненно воспринимавшей М. К.[17], послужили препятствием к изданию книги. Сборник не состоялся.

Большой террор начался в 1936 г. Первый московский процесс, вошедший в историю как процесс «Троцкистко-зиновьевского центра», состоялся в августе. А в январе 1937 г. в Москве разворачивается Второй московский процесс – суд над участниками «Параллельного антисоветского троцкистского центра» (Г. Л. Пятаков, К. Б. Радек, Г. Я. Сокольников и др.). Газеты пестрели заголовками: «Никакой пощады врагам народа!»; «Отщепенцы»; «Проклятие троцкистской банде!» и т. п. Аресты приобретали массовый характер. Запущенный Сталиным маховик Большого террора стремительно раскручивался, захватывая все новые жертвы. Повсеместно проводились митинги; ораторы клеймили «вредителей» и «шпионов», требовали для них смертной казни.

Второй московский процесс продлится неделю – с 23 по 30 января. Советские газеты заполняются материалами, обличающими Пятакова, Радека и других недавних руководителей. На страницах «Литературной газеты» рядом с фамилиями руководителей Союза писателей (А. Н. Толстой, Н. С. Тихонов, Вс. В. Вишневский) можно видеть имена таких писателей, как И. Бабель, А. Платонов, Д. Мирский[1], С. Маршак, В. Шкловский… Аналогично выглядели и провинциальные газеты. В «Восточно-Сибирской правде» появилась заметка, подписанная Исааком Гольдбергом[2]. Граждане советской страны, в том числе ученые и писатели, «единодушно» обличали «агентов иностранных разведок» и требовали для них «высшей меры»; уклониться от участия в политической кампании, направляемой сверху, было невозможно.

Все это происходило в преддверии всесоюзного пушкинского юбилея. В январе – феврале советские газеты и журналы стали наполняться многообразными пушкинскими материалами. Посильную дань юбилейному жанру пришлось отдать и М. К.: 7–9 февраля он участвует в Пушкинской конференции Института русской литературы в Ленинграде, выступая с докладом «Пушкин и фольклор»[3], в то время как в центральной печати появляются одновременно три его заметки о пушкинском фольклоризме[4]. В каждой из них подчеркивается влияние на Пушкина западноевропейских источников и говорится о пушкинском понимании народности как особой историко-культурной категории, не ограниченной национальными рамками.

Однако настоящий 1937‑й начался для М. К. раньше календарного года. В июне 1936 г. был арестован Исаак Троцкий; он будет осужден в 1937 г. на 10 лет (с поражением в правах на 5 лет). В октябре 1936 г. была арестована Н. И. Гаген-Торн (1900–1986), этнограф, ученица Л. Штернберга, В. Богораза, Д. Зеленина, окончившая в 1930 г. аспирантуру в Научно-исследовательском институте сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ). В письме к М. К. от 2 января 1947 г. она называет себя его «всегда почтительной и рабски преданной» ученицей по институту (60–3; 23). В первой половине 1930‑х гг. Н. И. Гаген-Торн была научным сотрудником Музея антропологии и этнографии и сотрудничала с М. К. в журнале «Советская этнография», исполняя одно время обязанности секретаря редакции. Следствие пыталось связать ее с делом Н. М. Маторина (к тому времени уже расстрелянного). По приговору 1937 г. Гаген-Торн была осуждена на пять лет исправительно-трудовых лагерей[5].

Тяжелейшим потрясением для М. К., как и для всей московско-ленинградской литературной интеллигенции, был арест Юлиана Оксмана в ночь с 5 на 6 ноября 1936 г. Это было – даже для той эпохи – заметное событие. Оксман был заместителем директора Пушкинского Дома, центральной фигурой нескольких крупных проектов; он вел и координировал огромную работу по подготовке академического издания сочинений Пушкина.

Для М. К. это было страшным ударом, и он имел все основания полагать, что арест Юлиана Григорьевича коснется и его самого, и Л. В. Точно такие же опасения испытывали тогда и другие люди – все, кто был дружен с Оксманом или связан с ним общим делом.

В конце января 1937 г. – накануне пушкинских торжеств – в Ленинграде погибает Сергей Гессен, попавший под колеса автобуса. И хотя Гессен не был арестован, но его преждевременная смерть воспринималась в атмосфере тех дней как некий знак, соответствующий духу времени. Л. П. Миклашевская[6] вспоминает:

Эскалация террора достигла и берегов Ангары. В марте 1937 г. начались аресты среди редколлегии «Будущей Сибири», переименованной в 1935 г. в «Новую Сибирь» (М. М. Басов, П. П. Петров и др.). Под огнем критики оказались почти все руководители иркутской писательской организации. 15 апреля 1937 г. был арестован Исаак Гольдберг, еще в марте представлявший Иркутск на московском Совещании сибирских писателей. Нетрудно представить себе, как воспринял М. К. известие об аресте друга своей юности. А в августе 1937 г. был арестован Н. Н. Козьмин, обвиненный в сотрудничестве с японской разведкой. В первой половине 1930‑х гг. Козьмин возглавлял всю краеведческую работу в Восточно-Сибирском крае; кроме того, он входил в редколлегию «Будущей Сибири».

Большой террор свирепствовал в Сибири столь же беспощадно, как и в европейской России, захватывая все новых коллег и соратников М. К. Так, в течение 1937–1939 гг. из авторов «Сибирской живой старины» были арестованы, расстреляны или умерли во время следствия: А. П. Бажин, Р. С. Бурштейн, Я. Г. Грошков, В. Ч. Дорогостайский, П. К. Казаринов, Н. Н. Козьмин, Г. Ю. Маннс, М. П. Мельников, И. Ф. Молодых, Б. Э. Петри, А. М. Скородумов, В. И. Сосновский, Е. И. Титов, Я. Н. Ходукин, А. Н. Черкунов. (О судьбе В. Д. Вегмана и Н. М. Хадзинского говорилось выше.) В целом – 17 человек[8]. Погибли поэт А. Балин и Л. Михалкович, коллега М. К. Тяжело пострадал и Музей. Современный иркутский исследователь сообщает, что «в 1937 году в Иркутском краеведческом музее были арестованы и расстреляны все сотрудники»[9].

Не менее, чем Восточная, пострадала Западная Сибирь. Так, редакция «Сибирских огней» потеряла в репрессиях 1937–1938 гг. двух членов своей редколлегии (А. А. Ансона и В. А. Итина). А в Москве был арестован и вскоре расстрелян В. Я. Зазубрин, секретарь «Сибирских огней» в 1923–1928 гг.

В декабре 1937 г. был арестован Георгий Вяткин, один из членов Потанинского кружка в Томске, в прошлом эсер и участник колчаковского движения. Осужденный в 1920 г. Омским ревтрибуналом, Вяткин сумел, однако, вернуться к литературной работе и занять видное место в сибирской культурной жизни 1920–1930‑х гг. После разгрома первой редакции «Сибирской советской энциклопедии» он продолжал работу в качестве ее секретаря, готовил материалы для четвертого и пятого томов. М. К. был знаком с ним еще по Петербургу – Петрограду, пересекался в годы своего пребывания в Томске, встречался в 1920-гг. в Новосибирске, сотрудничал в период работы для «Сибирской советской энциклопедии».

Весной 1937 г. Вяткин откликнулся в «Сибирских огнях» содержательной (хотя и не без критических замечаний) рецензией на два издания, осуществленные М. К. в 1936 г.: «Стихотворения» Ершова и «Стихотворения» Омулевского (И. В. Федорова)[10].

Тяжко пострадал и Минусинский музей, которым с 1929 г. заведовал А. В. Харчевников. Его вдова (К. Харчевникова) рассказывала Л. В. в письме от 8 ноября 1960 г.:

Репрессивная машина работала на всю мощность и в Карельской автономии. Принимавший в 1934–1936 гг. непосредственное участие в делах и проектах Карельского научно-исследовательского института М. К. оказался свидетелем полного разгрома этого учреждения в 1937 г. – под предлогом борьбы с «финским национализмом» и «финнизацией» края.

Рассмотрим в этом контексте один документ. Осенью 1936 г. М. К. получил от дирекции Карельского института официальное письмо, подписанное директором В. Я. Никандровым и его заместителем В. И. Машезерским, – о том, что институт, «по решению областного комитета ВКП(б)», приступает к многотомному, рассчитанному на три года (1937–1939) изданию «Сказки Карельского Беломорья», причем первый том предполагалось осуществить к 20-летию Октября. Подготовка издания была поручена А. Н. Нечаеву, открывателю беломорского сказочника М. М. Коргуева. В состав общей редакционной комиссии, сообщалось далее, включены заведующий Отделом школы и политпросветработы П. А. Хюппенен, «народный поэт Карелии» Я. З. Виртанен, академик И. И. Мещанинов, М. К., а также писатели А. П. Чапыгин и А. А. Прокофьев (62–16; 4).

Однако уже в январе 1937 г. происходит реорганизация: Карельский научно-исследовательский институт получает новое название – Карельский научно-исследовательский институт культуры. Активизируется наступление на «финских буржуазных националистов». В июле 1937 г. был арестован Эдвард Гюллинг (1881–1938), руководивший в течение 15 лет Карельской автономией, первый (почетный) директор института; тогда же был арестован (повторно) и вскоре расстрелян историк и этнограф-краевед С. А. Макарьев (1895–1937), его заместитель по институту[11]. Им обоим вменялось в вину участие в «националистической» организации, ориентированной на культурное сближение с «буржуазной» Финляндией. Процесс «дефиннизации» набирал силу; большинство финнов, занимавших в крае руководящие должности, были сняты с работы, арестованы и затем расстреляны[12]. Так, в июле 1937 г. был репрессирован упомянутый в письме к М. К. заведующий отделом пропаганды Карельского обкома ВКП(б) (ранее – главный редактор газеты «Красная Карелия») П. А. Хюппенен (1906–1938; расстрелян). Репрессии коснулись многих краеведов, в особенности сотрудников Карельского института. Не избежал этой участи, по-видимому, и директор института В. Я. Никандров. А «народный поэт» Ялмари Виртанен (1889–1939), чье творчество отметил М. Горький, будет арестован в 1938 г. (и погибнет в лагере).

Кого из репрессированных карельских руководителей М. К. знал лично и в какой степени, сказать затруднительно. Налаживая в те годы деловые и творческие связи с Карельским научно-исследовательским институтом культуры, рекомендуя на работу в Петрозаводск своих университетских учеников, М. К., естественно, не мог избежать контактов (в Ленинграде или во время своих приездов в Петрозаводск) с дирекцией и сотрудниками этнографо-лингвистического отдела института. Так, еще в 1934 г. он входил (вместе с Макарьевым и Нечаевым) в редколлегию «большого фольклорного сборника», подготовленного к печати сотрудниками Карельского научно-исследовательского института[13]. В конце февраля – начале марта 1935 г. М. К. провел в столице Карелии несколько дней как участник юбилейных торжеств по случаю 100-летия первого издания «Калевалы»[14]. Гостей принимали и приветствовали заведующий отделом пропаганды Карельского обкома ВКП(б) П. А. Хюппенен, нарком просвещения Карельской АССР И. Вихко и др. Вечером 28 февраля на торжественном заседании в Доме национальной культуры М. К. был избран в президиум, где рядом с ним и другими ленинградцами (Е. Г. Кагаров, В. М. Саянов) сидели Э. Гюллинг, П. А. Хюппенен и другие местные руководители[15].

М. К. приезжал в Карелию и в 1936 г., и позднее. Предполагаем, что он был привлечен также к важнейшему начинанию Института культуры, инициатором которого был этнограф-краевед и библиограф Н. Н. Виноградов (1876–1938; расстрелян)[16], – созданию «Карельской советской энциклопедии». Опыт М. К. как одного из членов редколлегии и авторов «Сибирской советской энциклопедии» мог бы, конечно, весьма пригодиться в этом проекте. К сожалению, редколлегия «Карельской энциклопедии» разделила в 1937 г. судьбу редколлегии «Сибирской советской энциклопедии»[17].

Разгромлено было и финноязычное издательство «Кирья», с которым М. К. подписал 27 марта 1935 г. договор на редактирование книги А. Н. Нечаева «Сборник избранных былин» (55–7; 66). В ноябре 1937 г. оно было преобразовано в Карельское государственное издательство, тогда как использование финского языка фактически запрещалось.

Таким образом, план издания, изложенный в письме Карельского института культуры к М. К. от 29 ноября 1936 г., был остановлен, едва начавшись. Удалось, впрочем, спасти «Сказки Карельского Беломорья». А. Н. Нечаев, коего, насколько известно, репрессии 1937 г. задели лишь незначительно[18], сумел издать в 1939 г. – при поддержке М. К. – свою работу, сохранив при этом гриф Карельского научно-исследовательского института культуры[19].

Как видно, дело Карельского института обошло М. К. стороной; его участие в работе института не вызвало у следователей НКВД особого интереса. Впрочем, дело вполне могло обернуться иначе, ведь научные связи молодых фольклористов Ленинградского университета и Фольклорной комиссии Института этнографии с петрозаводскими краеведами в середине 1930‑х гг. были – благодаря М. К.! – надежно и прочно налажены. К тому же М. К. был ранее связан с Каарле Кроном, переписывался с ним, выпустил при его поддержке в Хельсинки свою книгу…

Описывая разгром Карельского института в 1937 г., современный историк сообщает:

Известно, что во времена кровавых катаклизмов и жестоких исторических потрясений проявляется нравственная суть человека: его жизнестойкость, сопротивляемость, интеллигентность. Людей эпохи 1937‑го следует оценивать не столько по степени их запуганности, осторожности и подавленности, сколько по способности внутренне противостоять террору.

Что сказать о М. К.? Боялся ли он, ожидал ли репрессий? Странно было бы утверждать, что не боялся. Страхом и ужасом были охвачены тогда все поголовно, и вряд ли М. К. представлял собой героическое исключение. Вспоминая о тех годах, Л. В. рассказывала, как они с М. К. в ужасе просыпались ночью, когда к дому подъезжала машина.

«Сказать, что 1937 год был ужасен, – мало, – вспоминает Людмила Миклашевская, – ужасен был каждый день и каждый час этого года»[21]. Чтобы не поддаться страху и не впасть в отчаяние, нужно было обладать волевыми качествами – стойкостью, способностью к сопротивлению, умением сосредоточиться на своем деле.

У М. К. были, конечно, основания для тревоги. Он знал, что́ могут ему «припомнить» органы НКВД: эсеровское прошлое, антибольшевистские выступления 1917 г., пребывание в Томске в период Директории Колчака… И, конечно же, близость к людям, уже попавшим в жернова карательной машины, – их число стремительно возрастало. Чувствуя себя уязвимым, он, безусловно, опасался, что его тоже «возьмут». И, ожидая этого, пытался себя обезопасить. Всякий раз, узнав об аресте человека, с которым он дружил или был связан общей работой, М. К. просматривал свой архив и уничтожал письма, рукописи, книги с дарственными надписями и другие «улики». Это был страх не только за самого себя, но и за Л. В., родных в Иркутске, судьбу своих работ…

Бумаги сжигались в печке на улице Герцена. Хорошо знавший цену историко-литературного материала, М. К. страдал, предавая сожжению тот или иной документ. Необходимость уничтожать письма, рукописи и даже книги была для него нравственной пыткой. Об этом рассказывала Л. В. «Я совершаю преступление, – говорил, по ее словам, М. К., отправляя в огонь письма Исаака Гольдберга, – сжигаю историю сибирской литературы последних двадцати лет».

И наконец, вопрос, которого нельзя не коснуться: как он воспринимал то, что происходило в стране? Сознавал ли всю глубину постигшей ее катастрофы? Был ли (и в какой степени) ослеплен потоком пропагандистской лжи? Понимал ли цинизм и фальшь московских процессов? Л. В. утверждала, что М. К., как и большинство советских людей в 1930‑е гг., не представлял себе подлинного масштаба репрессий. «Мы догадывались, но не знали», – говорила Л. В. Могло ли быть иначе? Кто мог тогда знать доподлинно, что творится в застенках НКВД! Думается, что сама структура советской государственно-карательной пирамиды представлялась М. К., как и большинству его современников, в упрощенном виде. «Он вообще идеализировал Сталина», – обмолвилась однажды Л. В.

Анализируя природу страха, Даниил Гранин писал, что 1937 год породил в стране массовый ужас, исказивший сознание народа. Люди пассивно подчинялись судьбе: робко, не решаясь настаивать, «просили за своих <…> избегали встречаться в компаниях»[22]; всеобщая подозрительность приобрела маниакальный характер. Что оставалось делать в таких условиях филологу-гуманитарию, воспитанному в традициях «старой русской интеллигенции» и бесконечно преданному науке?

Известные нам свидетельства говорят о том, что М. К. – внутренне – не стал «жертвой Системы». Не подчинился ей полностью, не был раздавлен и сломлен. Он умел находить в себе душевные силы для самосохранения, черпая их в непрерывной работе, поддержке со стороны Л. В. и близких друзей. И еще, возможно, – в свойственном ему идеализме, не допускающем мысли о полном торжестве зла.

В разгар Большого террора он продолжал делать то единственное, что ему оставалось: руководил ленинградскими фольклористами, читал лекции в университете, занимался наукой. Убежденный в том, что это следует делать при любых обстоятельствах, он ходил на заседания в Институт антропологии и этнографии, в архив и библиотеку, спешил выполнять свои договорные обязательства. Принимал посильное участие в пушкинском юбилее.

Он не очерствел, не стал равнодушным к судьбе своих знакомых и близких, оказавшихся в отчаянном положении. Не отказывался протянуть им руку помощи. Пытался, например, сказать свое слово в защиту Оксмана. Сохранилась написанная им «характеристика», отправленная в Москву (неясно, по какому адресу). Приводим часть этого документа (дата: 15 декабря 1939 г.):

Среди тех, кто хлопотал в те годы за Оксмана, были также В. Шкловский, В. Каверин, Д. Якубович, О. Цехновицер, Б. Эйхенбаум, В. Гиппиус, Е. Тарле, В. Жирмунский, И. Зильберштейн – ученые и писатели, не до конца ослепленные страхом. Другое дело, что их заявления, направленные руководству НКВД и Генпрокуратуры, как и в различные правительственные и общественные организации, никак не могли облегчить, тем более изменить положение осужденного. Но сегодня, много десятилетий спустя, они дают нам право судить об их позиции – гражданской и человеческой.

Энергичное выступление М. К. в защиту Оксмана не единичный случай. Точно так же он вел себя в отношении других коллег, насильственно изъятых из жизни; стремился поддержать освободившихся, помочь им вернуться к нормальной жизни. Летом 1942 г. он встречается с Н. И. Гаген-Торн, оказавшейся в Иркутске на пути из колымского лагеря в европейскую Россию. Нина Ивановна рассказывала М. К. о своих планах, читала стихи последних лет (поэму «Город»)[24]. Позднее, в письме от 2 мая 1947 г., она благодарила М. К. за то, что он помог ей при защите кандидатской диссертации: «Я всегда знала, какой Вы верный друг и какой чудесный человек…» (60–3; 6).

Во второй половине 1930‑х гг. М. К. поддерживал поэта и переводчика А. В. Туфанова, впервые обратившегося к нему как руководителю Фольклорной секции Института этнографии осенью 1937 г. (отбыв в 1933–1936 гг. административную ссылку в Орле, Туфанов устроился на службу в Новгородском учительском институте). М. К. способствовал его зачислению в качестве заочного аспиранта на кафедру истории русской литературы Ленинградского университета и взял на себя руководство его диссертационной работой (метрика и ритмика частушек)[25].

В 1948 г., получив сообщение о том, что его кузина Мария Стрижевская, осужденная в 1937 г., освободилась и отправлена на поселение, М. К. немедленно написал ей, предложил свою помощь, – это явствует из ответного письма Марии Ринальдовны (71–19). Но помочь ей было не в силах М. К.

Перечень такого рода «историй 1937 года» можно продолжить.

Обосновавшись в Ленинграде, М. К. продолжал жить Сибирью. Влечение к сибирской тематике сохраняется в его начинаниях и трудах – в них, как и прежде, соседствуют сибирский фольклор и сибирская литература.

Не вполне проясненной до настоящего времени остается история с одной из работ М. К. под названием «Сибиряк и Гёте. Неизвестная поэма сибирского писателя». Именно так озаглавил ее сам М. К. в одном из примечаний к своей статье «Рукописные журналы в Восточной Сибири в первой половине XIX века», указав при этом, что его заметка печатается в пятом томе альманаха «Звенья»[1]. Однако ни в пятом, ни в других томах «Звеньев» заметка не появилась. «…Несмотря на предпринятые нами усилия, отыскать ее не удалось, и о содержании ее нам ничего неизвестно», – резюмировала Л. В. в своей статье «Из научного наследия М. К. Азадовского»[2].

Новейшие архивные разыскания помогают прояснить этот вопрос, хотя и не окончательно.

В письме к И. С. Зильберштейну от 20 июня 1932 г. М. К. предложил для ближайшего тома «Литературного наследства» довольно экзотический материал:

В постскриптуме М. К. добавляет:

Однако присланная в конце июня публикация так и не попала в гётевский том: то ли она показалась редакторам (Зильберштейну, Макашину, Сергиевскому) недостаточно убедительной, то ли это произошло по технической причине: 1 августа 1932 г. том был отправлен в набор. В дальнейшей переписке М. К. с редакцией «Литературного наследства» об этой заметке не упоминается. Работа же была передана В. Д. Бонч-Бруевичу, выразившему готовность опубликовать ее в «Звеньях». «Ваша заметка о поэме „Сибиряк и Гёте“ идет в № 5 „Звеньев“, который я сейчас кончаю редактированием», – информировал Бонч-Бруевич Азадовского 17 февраля 1933 г. Однако и в «Звеньях» публикация не состоялась (5‑й том вышел в 1935 г. в издательстве «Academia»).

Кто был автором этой поэмы?

Сибирский поэт «с загадочной биографией» – это Матвей Алексеевич Александров (1798 – ок. 1860). В 1929 г. М. К. поместил заметку о нем в «Сибирской советской энциклопедии», а впоследствии посвятил ему отдельную статью[8]. Авторство М. Александрова он раскрыл в упомянутом выше примечании к своей статье «Рукописные журналы в Восточной Сибири в первой половине XIX века»: «Об Александрове см. также нашу заметку „Сибиряк и Гёте“. Неизвестная поэма сибирского писателя. Сб. „Звенья“, т. V, изд. „Academia“ (печатается)»[9]. Фамилию Александров уверенно называет и Л. В.[10]

Возникает вопрос, на который до сих пор нет ответа. Ни в одной из редакций своей статьи об Александрове М. К. не упоминает о найденной им «пьеске», хотя обращение сибирского писателя к Гёте – факт, казалось бы, достойный внимания с историко-литературной точки зрения. Здесь возможны два толкования: либо М. К. усомнился в принадлежности этой вещи Александрову, либо рукопись затерялась в архиве «Звеньев», тогда как сам М. К. (что неоднократно случалось) не оставил себе копии своей работы и впоследствии не смог восстановить в памяти всех обстоятельств, связанных с обнаружением и местонахождением оригинального текста.

Позднее, во второй половине 1930‑х гг., готовя к печати антологию сибирской поэзии, М. К. предполагал включить в нее это произведение Александрова. Среди материалов его архива нам удалось обнаружить фрагмент, представляющий собой, предположительно, часть большего текста (М. К. называл его «поэмой»):

Итак, текст «замогильного разговора» обнаружен. Но остается без ответа главный вопрос: где находится (если вообще сохранилась) эта заметка М. К.?

В середине 1930‑х гг. советская идеологическая доктрина трансформируется. «Интернационалистский» пафос официальной риторики ослабевает; лозунг «мировой революции» – один из наиболее популярных в 1920‑е гг. – тускнеет и отступает в прошлое. Все чаще употребляются забытые, казалось, понятия «народное» и «национальное». Исподволь восстанавливается «русскость» (в ее различных проявлениях). Начинается (с января 1936 г.) наступление на «школу» М. Н. Покровского, ведущего советского историка, отрицавшего, как известно, значение царской России. В газетный лексикон возвращаются такие забытые (и антимарксистские по своей сути) знаковые слова, как «народ», «родина», «патриотизм». «Вещь неслыханная, невозможная вчера, – напишет в 1935 г. культуролог Георгий Федотов в статье „Новый идол“. – В СССР „родина“ объявлена священным словом»[1]. Преследование людей по социальному признаку расширяется до массового террора, направленного против отдельных этнических групп. И хотя «марксистская» терминология («пролетариат», «буржуазия», «классовая борьба» и т. д.), укоренившаяся в 1920‑е гг., полностью сохраняется в советском словаре, она обрастает разного рода коннотациями.

Все явственней обозначается в 1930‑е гг. и заметно выдвигается на первый план новая мифологема – НАРОД, которая на долгие годы (вплоть до распада СССР) станет определяющей для советской идеологии. Это традиционное и сакральное для России понятие наполняется новым содержанием: речь идет, с одной стороны, о некоем «изначальном» народе как основе нации, с другой – о «трудовом», или «рабочем», народе, «народе-труженике», противостоящем «эксплуататорам», – это толкование вполне соответствовало классовой, марксистской теории. Однако наряду с привычным противопоставлением «буржуазии» и «пролетариата» (он же – «трудовой народ») исподволь формируется представление о «новом», «особом» народе, возникшем в отдельно взятой стране в результате революционных преобразований.

Эти «новые веяния» не могли не коснуться фольклористов и этнографов, чья работа напрямую зависела от официальной трактовки «народа» и «народного творчества». И хотя сложившееся в 1920‑е гг. предпочтение «нового» (пролетарского) фольклора в противовес «архаическому» полностью сохраняет свою силу, но одновременно происходит смещение акцента: классовый подход все более оттесняется «национальным», а «мировой пролетариат» подменяется советским народом.

Во второй половине 1933 г. М. К., недавно приступивший к работе в Институте антропологии и этнографии, и Ю. М. Соколов поднимают вопрос о Всесоюзной конференции по фольклору. Оба сходились в том, что настало время согласовать позиции и направить фольклористику в русло «требований эпохи». Создается представительный оргкомитет во главе с И. И. Мещаниновым (помимо М. К. в него вошли также Н. С. Державин, Н. П. Андреев, В. М. Жирмунский, Н. М. Маторин, Ю. М. Соколов и др.). М. К. предстояло выступить на будущей конференции с докладом «Организационные задачи советской фольклористики». Предполагалась и предварительная (за два месяца) публикация тезисов[2]. Поначалу конференция планировалась на конец 1933 г., однако вместо нее состоялось совещание по фольклору (15 декабря 1933 г.). А затем началась подготовка к Первому съезду советских писателей.

Сроки планируемой конференции постоянно сдвигались. Одно время считалось, что она откроется 15 декабря 1934 г., однако 1 октября М. К. сообщает Соколову, что денег на конференцию «еще всё не дают», и предлагает перенести ее на 15 марта 1935 г., а в ноябре собрать по этому вопросу оргкомитет[3]. Однако работе препятствовали не столько «деньги», сколько события конца 1934-го – начала 1935 г. (убийство Кирова, арест Маторина, Каменева и др.).

Всесоюзная конференция (сессия), приуроченная к пятилетию ленинградской Фольклорной секции, состоялась 24–26 апреля 1936 г. Отражая общую ситуацию середины 1930‑х гг., она свелась главным образом к обличению современной западноевропейской науки – немецкой (Ганс Науман), «финской школы» и др. В Ленинград съехались фольклористы из разных городов страны. Тон выступлений отличался резкостью и даже воинственностью в отношении «буржуазной науки». «В фашистских странах фольклористика превращена в одно из орудий пропаганды человеконенавистничества, шовинизма и подготовки войны», – говорилось, например, в обращении участников конференции к М. Горькому[4].

Судя по печатному отчету, М. К. принимал участие в этой конференции главным образом как организатор. Он произнес вступительную речь, выступал в прениях, информировал аудиторию о фольклорной работе в Ленинграде. Однако никакого доклада, разоблачающего современную западную фольклористику, он не делал[5].

Конечно, в апреле 1936 г. никто из фольклористов не мог и предположить, какие перемены их ждут уже через несколько месяцев. Переломным и воистину судьбоносным оказалось постановление Комитета по делам искусств, обнародованное 14 ноября 1936 г. в центральных газетах, – по поводу оперы-фарса Демьяна Бедного «Богатыри», поставленного в московском театре А. Я. Таирова (с использованием музыки А. П. Бородина). В постановлении утверждалось, что «возвеличивание разбойников Киевской Руси» антиисторично и «насквозь фальшиво по своей политической тенденции» и что таировская постановка «огульно чернит богатырей русского былинного эпоса, в то время как главнейшие из богатырей являются в народном представлении носителями героических черт русского народа»[6]. В результате пьеса Демьяна Бедного была изъята из репертуара как «чуждая советскому искусству»[7].

Однако постановление от 14 ноября 1936 г. затрагивало не только спектакль в Камерном театре. Смысл этого документа не сводился к вопросу о «богатырях», генезисе русских былин или «исторической школе» Всеволода Миллера, утверждавшей «феодальное» происхождение русского былевого эпоса и тем самым якобы отрицавшей «народность» фольклора. Опера «Богатыри» была использована скорее как прецедент, на основе которого удобно было строить новую доктрину, используя при этом и углубляя привычный тезис о «классовом антагонизме»: с одной стороны, «пролетариат», «народные массы», с другой – «антидемократические силы» (аристократия, буржуазия, интеллигенция).

За постановлением последовал ряд критических статей в «Правде» и «Известиях» (одна из них называлась «Исказители былин»[8]). Особенно резким нападкам был подвергнут Ю. М. Соколов. Ученики и последователи Всеволода Миллера, братья Соколовы считали, что героический эпос возник в «аристократической» («царско-боярской», «княжеско-дружинной») среде. Это формулировалось Борисом Соколовым в его программной статье «Былины»[9], а Юрий Соколов повторял ту же точку зрения в своих статьях и публичных лекциях. Основные упреки в его адрес были высказаны в те дни на страницах центральной «Правды» (в постановлении Комитета по делам искусств об «аристократической теории» не упоминалось). Профессора-фольклориста обвиняли в том, что он «обесценивает золото нашего народного творчества» и пытается «хотя бы только в теории лишить народ высших человеческих качеств – доблести, чести, геройства и одарить этими качествами господствующие классы»[10]. В этом вопросе, утверждала «Правда», Ю. М. Соколов, как и некоторые другие советские ученые, «плетутся на поводу» у фольклористов фашистской Германии, и в первую очередь – у Ганса Наумана, провозгласившего, что «народ не создает, а только воспроизводит»[11].

Ю. М. Соколов не мог не понять скрытый политический смысл таких обвинений. Он был явно напуган. Тяжело переживший «дело славистов», затронувшее несколько его близких знакомых, и сам побывавший недолгое время под арестом (видимо, в 1934 г.)[12], он имел все основания опасаться, что ситуация может обернуться для него куда худшими последствиями, нежели упоминание его фамилии в центральной печати. Спасти себя можно было лишь одним способом – прилюдным покаянием. Этот жанр уже прочно вошел к тому времени в обиход советской общественной жизни и успешно использовался в разного рода процедурах (вплоть до показательных московских процессов). Юрий Матвеевич хорошо усвоил эти «правила игры». Уже через несколько дней после правительственного постановления, выступая перед московскими студентами, он заявил, что с этого «знаменательного во многих отношениях» документа (то есть постановления от 14 ноября 1936 г.) начинается «новый и славный период» советской фольклористики[13].

М. К., чья фамилия не упоминалась ни в «Правде», ни в «Известиях», также понимал, что речь идет не только о спектакле «Богатыри» или Ю. М. Соколове, но о всей советской фольклористике, переживающей критический момент. Необходимо было «реагировать», тем более что героический эпос значился в рабочем плане некоторых сотрудников Фольклорной секции (русские былины в течение многих лет изучала, например, А. М. Астахова). В свете постановления фольклористам предстояло в корне пересмотреть ряд ключевых вопросов, связанных с генезисом, бытованием и «сказыванием» эпических песен.

Понятие «новый народ» предполагало «новый фольклор». Этот термин получает в середине 1930‑х гг. дополнительные оттенки: речь идет уже не о новых фольклорных жанрах, как это было в 1920‑е и начале 1930‑х гг. (рабочий фольклор, мещанский фольклор, частушки, песни Гражданской войны и т. д.), но об их «творце» – советском народе, слагающем новые песни о своей великой эпохе. Для героического времени требовался героический эпос.

Обсуждению этой ситуации, застигшей врасплох всех советских фольклористов, было посвящено научное заседание 2 и 3 декабря 1936 г., спешно организованное дирекцией Института антропологии, археологии и этнографии и прежде всего М. К. как руководителем Фольклорной секции. К совещанию были привлечены, наряду с сотрудниками института (А. М. Астахова, Н. Н. Волков, Е. В. Гиппиус), видные историки, филологи, востоковеды, сотрудники других секций института и других академических учреждений: В. Ф. Греков, А. Л. Дымшиц, В. М. Жирмунский, А. С. Орлов, Н. Н. Поппе, И. И. Толстой, Ю. П. Францев и даже студенты Ленинградского института истории, философии и лингвистики, ученики М. К. (А. М. Кукулевич, В. В. Чистов). Из москвичей присутствовал Л. Н. Лебединский[14].

Совещание открылось выступлением М. К. Объяснив, по какой причине Фольклорная секция пригласила Ю. М. Соколова в качестве основного докладчика, М. К. добавил, что «дело не в его <Соколова> работах, а дело во всей проблеме изучения русского эпоса, и не только русского героического эпоса, а дело, вообще, в задачах советской фольклористики». Далее он упомянул об отрыве теории от практики, о той разновидности «академизма», с которой следует вести борьбу, и заключил словами о том, что «наука должна дышать тем же воздухом, которым сейчас дышит вся страна <…>. Мы должны поставить вопрос о перестройке нашей науки именно в свете задач и того понимания, которое переживает наш народ…»

Упоминался во вступительном слове М. К. и «творец Конституции», который в своем докладе[15] охарактеризовал «с исчерпывающей полнотой и красочной яркостью» тот «новый социальный период», в который вступает страна (л. 4).

Доклад Ю. М. Соколова, озаглавленный «Задачи изучения русского героического эпоса (в связи с постановлением Комитета по делам искусств и статьями в „Правде“ и „Известиях“)», был, как и следовало ожидать, покаянным. Впрочем, докладчик не только каялся, но и оправдывался.

Сославшись на свой разговор в редакции «Правды», где ему было сказано, что все фольклористы «одним миром мазаны», Соколов – как бы в подтверждение этих слов – заявил, что все советские фольклористы так или иначе разделяли концепции, которых придерживался и он, и его покойный брат:

В большей же части своего выступления докладчик энергично отмежевывался от Наумана, чьим трудам он уделял ранее немало внимания.

Дискуссия выплеснулась за рамки научной (точнее, наукообразной) полемики, когда слово взял Н. Н. Волков; его замечания в адрес Ю. М. Соколова и особенно М. К. не лишены были политической подоплеки:

Далее оратор перешел к «разоблачениям»:

Волков не преминул задержаться на знакомой ему работе «Ленин и фольклор», в которой, по его словам, «отразился вульгарный социологизм достаточно ярко». Повторяя и перефразируя свою рецензию, он приписывал М. К. совершенно чуждые ему утверждения («фольклор первых лет революции носит враждебный партии и советской власти характер» и т. п.). Возмущение у него вызвал и тезис М. К. о том, что фольклор не создал образа реального Ленина. «А что такое образ реального Ленина? – вопрошал Волков. – Нам кажется, что любой самый свежий, самый мощный фольклор навряд ли сможет отразить всю многогранную революционную героическую деятельность наших великих вождей – Ленина и Сталина» (л. 20, 21).

И – заключительный аккорд:

Обличительное выступление Волкова, направленное в основном против М. К., разительно отличалось от содержания и тональности других речей, произнесенных в ходе прений. Так, В. М. Жирмунский, И. И. Мещанинов, А. С. Орлов, Н. Н. Поппе, говорившие о тех или иных «ошибках» современной науки, в том числе – своих собственных, не опускались, разумеется, до политических намеков и тем более обвинений.

В своем заключительном слове Соколов сказал:

Разбирая выступления других ученых и полемизируя с некоторыми из них, Соколов снова затронул М. К.:

Кто именно из двух ведущих советских фольклористов оказался в той дискуссии 1936 г. «на недостаточной высоте», – обсуждать этот вопрос можно лишь в исторической перспективе. Отметим, что в последующие годы М. К. не раз говорил о том, что постановление 1936 г. оказалось для него как ученого переломным событием. Точно так же, добавим, как и для всей советской фольклористики. Наступает «черный период» ее истории – период «сталинского фольклора»: сказы и былины, воспевающие «новых богатырей»: героев-челюскинцев, Красную армию, «стройки социализма», героев Гражданской войны (Чапаева, Буденного, Ворошилова), убитого «врагами» Кирова и, разумеется, Ленина и Сталина. Их слагают принятые в Союз писателей «певцы»-орденоносцы: Федор Конашков, Марфа Крюкова, Петр Рябинин-Андреев и др., на окраинах же – ашуги, акыны и гафизы (наибольшую среди них известность получат Джамбул и Сулейман Стальский). «Новый фольклор» оборачивается пресловутыми «новинами» (в противовес традиционным былинам-«старинам»), «сказами», «плачами» и мучительными попытками создать советский «героический эпос»[17]. На ведущих советских фольклористов, в первую очередь М. К. и Ю. М. Соколова, ложится обязанность поддерживать и оправдывать «псевдофольклор», и обоим приходится выполнять эту нелегкую задачу, хотя и с разной степенью «ангажированности»[18]. Тем не менее каждый из них несет, безусловно, ответственность и за теоретическое обоснование «советского фольклора»[19], и за тот поток безудержных восхвалений и славословий советского государства и его вождей, что захлестывает печать, живопись, кинематограф. Причастными к этой «фабрике новин» оказались силою обстоятельств и другие советские фольклористы, в том числе и сотрудники Фольклорной секции Института антропологии и этнографии (с 1937 г. – Фольклорной комиссии).

Что касается М. К., то он, как и Ю. М. Соколов в те годы, охотно общается с народными сказителями и организует встречи с теми из них, кого он считал истинными носителями фольклора (Ф. Конашков, М. Коргуев и др.). К иным же «самородкам», вполне отличая подлинный фольклор от псевдофольклора, М. К. относился настороженно. Во всяком случае, его нельзя упрекнуть в том, что он самолично «работал» с творцами «новин» и «сказов» и занимался «сотворчеством» (в том духе, как, например, В. А. Попов[20] или некоторые другие собиратели и журналисты). Другое дело, что, будучи руководителем Фольклорной секции, он вынужден был считаться с реальной ситуацией и действовать в соответствии с общим идейно-политическим «курсом».

Оценивая сегодня процессы в советской фольклористике второй половины 1930‑х гг., надлежит иметь в виду и другую сторону дела: принимая навязанную свыше идеологическую доктрину и совершая вынужденные уступки, Ю. М. Соколов, и М. К. думали не только о себе, но и о судьбах отечественной науки. Что случилось бы с советской фольклористикой, если бы эти ученые не встали на путь компромиссов? Оказавшись в руках функционеров типа Волкова, она бы окончательно деградировала. Спустя много лет один из фольклористов напишет, что Соколов и М. К., пользуясь своим научным авторитетом, стремились «спасти фольклористику от ГПУ»[21]. Воистину так. Именно благодаря Азадовскому и Соколову изучение фольклора продолжало держаться в СССР на достойном научном уровне (во всяком случае, до войны и в первые послевоенные годы).

Война застала М. К. врасплох. Ранним утром 22 июня он отправился к машинистке с новой главой своей книги и на улице услышал выступление Молотова…

Подходил к концу учебный и академический год. 23–26 июня 1941 г. Научно-исследовательский институт культуры и Союз писателей Карело-Финской ССР предполагали созвать совещание, посвященное «Калевале», с участием О. В. Куусинена (председателя президиума Верховного Совета Карело-Финской ССР); М. К. был приглашен в качестве участника. Собирался ли он снова ехать в Петрозаводск, где был в декабре 1940 г., или нет, – неважно: война полностью нарушила привычный ход жизни. Сотрудничество М. К. с Институтом культуры прерывается на пять лет[2].

Несмотря на объявление войны и мобилизацию, научная жизнь в городе продолжалась. 26 июня 1941 г. аспирант И. И. Кравченко защитил в Ленинградском университете свою кандидатскую диссертацию («Развитие эстетических представлений народных певцов»), выполненную под руководством М. К.

Стремительное продвижение немецких войск вызвало в Ленинграде панические настроения. Готовилась массовая эвакуация; в семьях и учреждениях обсуждалась необходимость отъезда. М. К. получил приглашение на работу от ректора Иркутского университета. Но он не спешил, предпочитая отправить в Иркутск жену с будущим ребенком. «Он требовал и умолял, чтобы я уезжала одна в Сибирь, – вспоминала Л. В., – у нас были жаркие схватки и горячие споры. На счастье, я вспомнила старую, как мир, формулу: „Где ты, Кай, там и я, Кайя“[3]. После этого он замолчал»[4].

Сотрудники ленинградских учреждений, возвращенные из отпусков и не подлежащие мобилизации, направлялись на оборонительные работы. В Институте литературы и университете проводились учения для гражданских лиц. Так, согласно распоряжению дирекции Пушкинского Дома № 23 от 15 июля 1941 г., М. К. назначался ответственным дежурным по институту на 16 июля; а согласно постановлению № 30 от 31 июля 1941 г., ряд сотрудников (среди них М. К., М. П. Алексеев, Н. П. Андреев, В. М. Жирмунский, Б. В. Томашевский, Б. М. Эйхенбаум) должны были явиться 1 августа «для прохождения занятий по тушению зажигательных бомб»[5].

Весь август М. К. провел в городе. В конце месяца его навестил А. А. Макаренко, передавший ему в дар коробочку, в которой находились старинные дорожные шахматы, вырезанные из кости (как полагал М. К., из слоновой). Половина фигурок была белого цвета, другая половина – красного (а не черного, как обычно). В коробочке лежала бумажка с надписью: «Шахматы Д. А. Клеменца, подаренные А. А. Макаренко 1909 г., подарены проф<ессору> М. К. Азадовскому 24 – VIII – 1941 г. Макаренко На добрую память о Клеменце и М<акарен>ко». Вручая М. К. эти шахматы, Макаренко завещал передать их в будущем другому выдающемуся (по усмотрению владельца) этнографу, фольклористу, исследователю родного края[6].

Начинался новый учебный год, и М. К. должен был приступать к чтению лекций. 30 августа он отвез Л. В. в родильный дом К. Г. Видемана, хорошо известный всем ленинградцам (на углу Большого проспекта и 14‑й линии Васильевского острова); здесь она проведет три недели. М. К. ежедневно приезжал к жене, но, лишенный возможности ее видеть (родные и близкие к роженицам не допускались), мог передать ей только продукты, сопровождая их короткой запиской. Эти сохранившиеся листочки – своего рода хроника ленинградской жизни первой половины сентября 1941 г. В них отражаются присущие М. К. душевность, мягкий юмор, умение достойно держать себя в трудные минуты; но прежде всего – трогательно нежное отношение к жене и ребенку, появившемуся на свет к вечеру 14 сентября.

Приведем выдержки из этих записок:

Л. В. выписали из роддома 20 сентября. Трамваи еще ходили, тем не менее, чтобы доставить домой ослабевшую жену с новорожденным, М. К. пришлось искать машину. «…Ему удалось просто чудом достать машину в Академии наук, и он привез меня с Котиком домой, – вспоминала Л. В. – Когда мы ехали мимо Сената и я увидела его обгоревшие и почерневшие стены (пожар только что закончился), я заплакала, а он стал читать ахматовские строки: „Мимо белых зданий Сената, где когда-то мы танцевали и пили вино…“»[32]

Воссоединившись в своем обиталище на улице Герцена, М. К. и Л. В. принялись осваивать блокадный быт.

Необходимость кормить и выхаживать младенца отнимала время и силы, в то время как общее положение ото дня ко дню ухудшалось: ленинградские пригороды (Красное Село, Пушкин и др.) были оккупированы, немцы наступали с севера, суточная хлебная норма сократилась до 200 граммов. Борьба за выживание, которую вынуждены были вести, хотя и в разной степени, все ленинградцы, усугублялась для М. К. постоянным страхом за жизнь и здоровье ребенка. Об этом он рассказывал в письмах к В. Ю. Крупянской. Например, 4 октября:

Весь ноябрь прошел в сомнениях: уезжать или оставаться? Ситуация осложнялась тем, что Л. В., согласно документам, носила немецкую фамилию Брун; осенью 1941 г. это могло привлечь внимание, а в худшем случае – обернуться бедой. 21 августа появился приказ командующего Северным фронтом и начальника УНКВД № 0055/20262 «О выселении из Ленинграда и области социально опасных лиц». К числу «социально опасных» были отнесены, среди прочих, немцы и финны[34]. Началась (как и в других областях страны) массовая высылка немцев – «на спецпоселение». К 1 октября 1942 г. из Ленинграда и прилегающих к нему районов было депортировано около 60 тысяч немцев и финнов[35]; многие были репрессированы. Сохранять немецкую фамилию означало подвергать себя немалому риску. Поэтому в продовольственных карточках на жену и сына, как и в других случаях, М. К. указывал собственную фамилию. Сохранился один такой документ – пропуск Л. В. Азадовской «на право входа в убежище дома № 14 по улице Герцена», подписанный начальником Службы жилищ и убежищ Куйбышевского района Лозовской (55–100).

К тревогам и тяготам блокадной осени вскоре присоединилась еще одна: арест ближайших друзей и коллег. В первой половине октября – на волне нараставшей шпиономании – был неожиданно арестован В. М. Жирмунский, вслед за ним – Г. А. Гуковский. Оба провели в следственном изоляторе НКВД около месяца. Вскоре был арестован – также ненадолго – А. И. Никифоров. Случались, однако, и более драматические истории. В тюрьме погиб, например, историк русской литературы и поэт Б. И. Коплан (1898–1941), зять А. А. Шахматова.

Эта ситуация «на выживание», голод и холод, единоборство с бытом и боязнь за ребенка, смешиваясь с привычным для советского человека ужасом перед репрессивной машиной, подталкивали М. К. к скорейшему отъезду. Но эвакуироваться в ноябре–декабре оказалось уже не так просто, как в августе или сентябре: число желающих покинуть город возрастало, в учреждениях составлялись списки, которые вновь и вновь уточнялись; многим приходилось отстаивать свое право на эвакуацию. Возможность отъезда М. К. поначалу связывал с университетом; отдельные ученые, преподаватели филфака, покинули город еще летом или в сентябре–октябре, но основная их часть оставалась на месте вплоть до февраля 1942 г. 5 ноября 1941 г. М. К. писал матери в Иркутск:

Действительно, положение семьи в начале ноября можно было назвать терпимым (если сравнивать с другими блокадными семьями). Профессорский статус М. К. позволял ему обеспечивать питанием, хотя и недостаточно, жену и ребенка («второй обед» в Доме ученых и проч.). Однако в течение ноября положение семьи резко ухудшается. 25 ноября 1941 г. М. К. сообщает в Иркутск Вере Николаевне:

В своих письмах конца 1941 г. (к матери, В. Ю. Крупянской и другим) М. К. подробно рассказывает о жене и ребенке и, перечисляя потери научного мира, скупо упоминает о самом себе и собственных «буднях», разве что жалуется подчас на невозможность работать за письменным столом. Ни слова о занятиях со студентами, продолжавшихся до поздней зимы, ни слова о ночных дежурствах в Пушкинском Доме, тушении зажигательных бомб на крышах ленинградских домов, ни слова о ежедневных походах в столовую Дома ученых, неизбежном стоянии в очередях и т. п. Об этом спустя много лет расскажет Л. В.:

К этим воспоминаниям Л. В. следует добавить, что в течение всей блокадной зимы 1941/42 г. М. К. не прекращал работу над «Историей русской фольклористики»: дописывал, редактировал, правил.

В конце 1941 г. ученый совет Ленинградского университета выдвигает рукопись его книги на Сталинскую премию. Сохранился подробный отзыв лингвиста-востоковеда А. П. Рифтина, исполнявшего в 1939–1945 гг. обязанности декана филфака[41]. Инициатива ученых университета нашла поддержку и в Пушкинском Доме. Приведем выдержки из сохранившегося отзыва Н. К. Пиксанова, аттестовавшего работу М. К. как «монументальный труд» и «крупное событие в советском литературоведении»:

О проведенных над этой книгой бессонных ночах М. К. вспомнит 21 сентября 1943 г. в одном из своих писем к Гудзию:

Наступил 1942 г. О том, с каким чувством встречали его жители осажденного города, говорится в книге современного историка: «Для многих Новый год – это пересчет вех, потерь, это сравнение прошлого с настоящим. Именно здесь чувствовали „размораживание“ человека, ушедшего на краткий миг в прошлое из воронки блокадного ада»[46].

Такое «размораживание» испытали, видимо, М. К. и Л. В. в ночь с 31 декабря на 1 января – об этом рассказывается в его письме к В. Ю. Крупянской, написанном почти три недели спустя:

Январь–февраль 1942 г. остался в истории как самый трудный период первой блокадной зимы. Смерть косила людей; начались потери и в кругу фольклористов. В середине января умер Н. П. Андреев, близкий соратник и друг М. К. на протяжении 1930‑х гг. В тяжелейшем положении находилась З. В. Эвальд, оставшаяся в Ленинграде (вместе с Е. В. Гиппиусом). М. К. был одним из последних, кто видел ее в январе 1942 г. Об этом он рассказал Вере Юрьевне 10 февраля:

В эти первые недели 1942 г. М. К. и Л. В. принимают, наконец, решение эвакуироваться. В феврале должен был уезжать ленинградский филфак, и М. К. с семьей числился в списке эвакуируемых. Но произошло непредвиденное: тяжело заболела Л. В. 25 февраля М. К. рассказывал Вере Юрьевне:

К марту 1942 г. силы были полностью исчерпаны. Спокойствие и бодрость духа, не покидавшие М. К. в течение зимних месяцев, сменяются усталостью и апатией. В письме к В. М. и Т. Н. Жирмунским от 1 марта 1942 г. он признавался:

Это письмо было написано, видимо, еще на улице Герцена. Через несколько дней, отдав ребенка на попечение родителям Л. В., оба переезжают в стационар для больных и гибнущих от голода работников науки и культуры. Таких стационеров открылось в то время несколько. Об одном из них (при ленинградском Доме ученых) вспоминал Д. С. Лихачев:

Такой же стационар был открыт и на улице Воинова (ныне Шпалерная) – он находился в ведении правления Ленинградского отделения Союза писателей; здесь распоряжалась писательница Вера Кетлинская, в те годы – ответственный секретарь правления. В этом стационаре М. К. и Л. В. провели две недели в марте 1942 г. Силы у обоих были на исходе, да и психическое их состояние нельзя было назвать удовлетворительным. Примкнуть к университету, эвакуированному в Саратов, не удалось из‑за болезни Л. В. И настоящее, и будущее виделось в самом мрачном свете. Именно в эти дни у М. К. вырвалось в одном из писем сравнение Ленинграда с городом мертвых[59].

Тем не менее пребывание в писательском стационаре пошло обоим на пользу – укрепило их и физически, и нравственно. Литературный критик Е. Р. Малкина (1899–1945), находившаяся там же в марте 1942 г., вспоминала позднее в письме к Л. В.:

О том, каким образом М. К. и Л. В. удалось вырваться из блокадного города, рассказывает письмо М. К. к И. Я. Айзенштоку от 2 августа 1943 г.:

Этот исход из блокадного Ленинграда, состоявшийся в марте 1942 г., красочно изложен в письме М. К. к Т. Э. Степановой от 29 января 1943 г. (из Иркутска):

Об этом спасительном перелете из Ленинграда в Москву, состоявшемся в тот самый момент, когда жизненные силы были почти исчерпаны, Л. В. вспоминала много лет спустя в своем мемуарном очерке:

На аэродроме их никто не встретил. Зоя Томашевская вспоминала:

Тот первый послеблокадный день в Москве запечатлен и в очерке Л. В.:

Литературный критик В. Я. Кирпотин (1898–1997), встретивший в те дни М. К. (вероятно, в Союзе писателей), записал 23 марта в своем дневнике: «Прилетели из Ленинграда Томашевский и Азадовский (литературоведы). Так плохо выглядят, что я их едва узнал. Подвижники и герои»[77].

В последующие недели, медленно восстанавливаясь после блокадной зимы, М. К. и Л. В. пытаются решить для себя болезненный вопрос: что дальше? М. К. посещает публичные заседания[78], встречается с московскими фольклористами. Ему предлагают занять пустующую после смерти Ю. М. Соколова кафедру фольклора в Московском университете; эта идея встречает поддержку и в партийных сферах. 2 августа 1942 г. М. К. рассказывал И. А. Айзенштоку:

О том же М. К. сообщал и Гудзию 18 октября 1942 г.:

В последующие годы М. К. не раз одолевали сомнения: правильно ли он поступил, отказавшись от кафедры в Московском университете. 5–12 июля 1944 г. он писал В. Ю. Крупянской:

Отъезд состоялся 8 мая; Азадовских провожали московские фольклористы. Оформление документов и приобретение билетов оказалось непростым делом, но и здесь на выручку пришел Союз писателей, в первую очередь – С. В. Михалков. 11 января 1952 г. М. К. писал в Иркутск сестре:

А накануне отъезда сосед Азадовских по гостинице «Москва» В. Я. Шишков[79], давний знакомый М. К., подарил ему свою книгу[80] с дарственной надписью:

Путешествие «в комфортабельных условиях» продолжалось десять суток. По меркам военного времени, его можно было считать недолгим.

На вокзале прибывших блокадников радостно встретили Вера Николаевна и Магдалина; в их доме (Красный пер., 7) Азадовские и проведут первые полтора года. 23 июня М. К. рассказывал Ф. Ф. Нотгафту:

К работе на возрожденном в 1940 г. после долгого перерыва историко-филологическом факультете Иркутского университета (носившего в то время имя А. А. Жданова) М. К. приступает немедленно[3]. Уже в июне (еще до конца учебного года) он читает вступительную лекцию – о концепции фольклора у Маркса и Энгельса. «Было довольно много народу, кроме студенчества, – рассказывал М. К. 2 июля 1942 г. В. Ю. Крупянской. – Старшим лекция очень понравилась, что же касается студентов, то у меня есть подозрение, что для некоторой части слушателей она была трудновата»[4].

1 июля М. К. оппонирует на защите первой филологической работы в Иркутском университете: ленинградец Л. С. Шептаев (из Герценовского пединститута) защищал кандидатскую диссертацию на тему «Русская песня в XVII веке», а М. К. и К. А. Копержинский выступали в качестве официальных оппонентов.

Так, едва приехав, М. К. сразу же и с головой погрузился в университетскую жизнь. В письме к В. Ю. Крупянской от 2 июля 1942 г. он подводит первые итоги:

Речь идет о созданном по инициативе М. К. Обществе истории, литературы, языка и этнографии при историко-филологическом факультете. Через месяц М. К. сообщает (ей же): «Общество обещает быть как будто довольно интересным в будущем: многие здесь истосковались по научной работе; имеется уже около 50 заявок, особенно много по истории литературы и истории»[6].

Инициатива М. К. была поддержана иркутским партийным руководством[7]. В оргбюро Общества вошли Н. С. Шевцов (ректор), С. Я. Лурье, М. К., Г. Ф. Кунгуров и М. А. Гудошников. Первое (организационное) собрание состоялось 30 июля; после ректора, открывшего заседание Общества докладом «Задачи общественных наук в дни Отечественной войны», выступал М. К. Через неделю, 7 августа 1942 г., он сообщал Н. К. Гудзию:

Одновременно М. К. договорился о чтении лекций на факультете Иркутского педагогического института – необходим был дополнительный заработок. Через несколько месяцев, сопоставляя университетских и педфаковских студентов, он напишет Н. К. Гудзию (письмо от 18 октября 1942 г.):

Иркутск начала 1940‑х гг. мало походил на Иркутск 1920‑х. Тем не менее М. К. встретил своих прежних сослуживцев, например К. Н. Миротворцева, вернувшегося в Иркутск в 1941 г. и возглавившего кафедру физической географии, а также историков Ф. А. Кудрявцева и С. В. Шостаковича (с последним М. К. был знаком, но не близок). Из старых иркутян он застал врача-офтальмолога З. Г. Франк-Каменецкого, библиографа Н. С. Бер и сотрудницу Музея ВСОРГО Н. И. Удимову (обе публиковались в «Сибирской живой старине»); из «прямых учеников» – А. В. Гуревича. Правда, последняя встреча не доставила радости ни одному из них. «Само собой, что мой приезд ему не очень по нутру, – писал М. К. 2 июля В. Ю. Крупянской. – Как-никак, был он здесь королем на фольклорном фронте, читал курс по фольклору в Университете и все прочее, – мой приезд, естественно, меняет ситуацию»[9].

С осени 1941 г. в Иркутском университете преподавал, исполняя при этом обязанности декана, Соломон Яковлевич Лурье, выпускник Петербургского университета, знакомый М. К. по Петербургу – Ленинграду. Среди новых лиц следует назвать К. А. Копержинского и москвичку Ольгу Игоревну Ильинскую (1911–1986), прибывшую в Иркутск летом 1941 г.; ей как выпускнице Ленинградского университета и аспирантке Московского областного пединститута был доверен курс всеобщей литературы. М. К. принимал участие в научных делах Ильинской, обсуждал с ней темы ее работы (будущей диссертации)[10].

Тогда же, по-видимому, состоялось очное знакомство М. К. с историком М. А. Гудошниковым (1894–1956), руководившим кафедрой истории в Иркутском университете (их переписка в 1940–1941 гг. касается кандидатской диссертации Гудошникова о Н. М. Ядринцеве[11]), и литературоведом Сергеем Федоровичем Барановым (1895–1971), преподавателем русской литературы в Иркутском пединституте.

Кроме того, в 1942–1943 гг. с Азадовскими общались и часто их навещали профессор Рафаил Семенович Альтман (врач-гигиенист) и его жена Ксения Самойловна (урожд. Левенсон). А в 1944 г. в Иркутск, освободившись из мест заключения, приедет и начнет преподавать в Иркутском университете его брат, филолог М. С. Альтман[12].

К числу иркутских знакомств, которые обернутся позднее (по возвращении М. К. из эвакуации) дружескими отношениями, следует отнести также С. В. Обручева, который жил в то время в Иркутске и, несмотря на частые экспедиции, преподавал в университете.

Год 1943‑й оказался для М. К. юбилейным. 55-летие, которое он встретил в холодном вагоне поезда Иркутск – Москва, совпало с 30-летием его научно-литературной деятельности, начавшейся, как он сам указывал, со статьи «Амурская частушка» в газете «Приамурье». На фоне этих двух дат в кругу иркутских друзей и бывших учеников М. К. возникла мысль издать библиографию его работ. В качестве составителя выступила Н. С. Бер, сотрудница Научной библиотеки Иркутского университета, а общую редактуру взял на себя В. Д. Кудрявцев, бывший ученик М. К., возглавлявший с 1943 г. кафедру русского языка и языкознания в Иркутском университете. Библиография появилась летом 1944 г. под грифом Общества по истории литературы, языка и этнографии[1]. Нет сомнений, что М. К. принимал в ее составлении прямое участие. Сохранилась машинопись с его правкой (54–2), да и сам характер издания выдает «почерк» М. К.: расположение материала, общая структура (пять разделов), богатый научный аппарат (систематический указатель, указатель имен, список сокращений и др.).

«Библиография М. К. Азадовского», изданная в 1944 г., неполна, что оговорено и во вступительном пояснении: «Из газетных статей в Указатель включены наиболее значительные». Отсутствуют, однако, не только газетные статьи, в особенности 1917–1918 гг., но и отдельные издания (например, книга Исаака Гольдберга «Бабья печаль» с предисловием М. К.), а также некоторые рецензии на его работы[2] – имена репрессированных или эмигрантов не «прошли» бы даже в малотиражном библиографическом указателе. Привлекают внимание и другие библиографические странности. Так, хотя работа М. К. «Задачи сибирской библиографии» (1919) и указана, название журнала «Сибирские записки», в котором она опубликована, зашифровано литерами «С. З.», что не удивляет, если вспомнить о судьбе Вл. М. Крутовского, погибшего в 1938 г. в красноярской тюрьме.

Любопытен второй раздел основной части («Сдано в печать»); в нем четырнадцать позиций (№ 256–269), из которых двенадцать окажутся нереализованными при жизни М. К. Среди этих двенадцати – такие капитальные труды, как двухтомная «История русской фольклористики», антология «История фольклористики», «Песни и баллады» Лермонтова для ГИХЛа, 17‑й том «Сочинений» А. Н. Веселовского, том «Избранных сочинений» Ершова для Новосибирского областного издательства, первый том «Онежских былин» Гильфердинга, не говоря уже о нескольких менее крупных работах (например, статья, посвященная Ю. М. Соколову, или комментарий к лермонтовской сказке «Ашик-Кериб»[3]). К этой группе следует добавить и написанный М. К. некролог Н. П. Андреева, предназначавшийся для первого тома «Трудов Института литературы АН СССР» (издание не состоялось).

Не указаны в «Библиографии» и несколько крупных работ, которые М. К. выполнил (полностью или частично) в Иркутске, например обзорная статья о бурят-монгольской фольклористике за 1923–1943 гг. Увлекшись задачей «сделать обзор одной страны в составе СССР целиком»[4], М. К. завершил эту статью в мае 1943 г., однако к этому времени стало известно, что крупнейший советский монголовед и тюрколог Н. Н. Поппе (1897–1991), автор книг и статей о монгольском героическом эпосе, которого М. К. знал лично и не раз привлекал к участию в различных научных изданиях или заседаниях, перешел к немцам. Работу пришлось переделывать; но и в таком виде она легла под сукно[5].

За пределами «Библиографии» осталась также статья «Ленин в фольклоре» в сборнике «Памяти В. И. Ленина» (1934), который составлял и редактировал Бухарин. Упоминание об этом сборнике, тем более в условиях военного времени, было небезопасным еще и потому, что одним из авторов мемориального тома был Н. Н. Поппе.

По той же причине не было упомянуто и о сборнике «Пушкин», изданном Всесоюзным обществом культурных связей с заграницей в 1939 г. на трех языках (английском, немецком, французском). В этом сборнике была помещена статья М. К. «Пушкин и фольклор» – сводный вариант статей «Пушкин и народность» (Большевистская печать. 1937. № 2–3) и «Пушкин и фольклор» (Правда. 1937. № 35, 5 февраля. С. 2). Упоминать об этом издании было невозможно: оно открывалось статьей И. К. Луппола, репрессированного в 1940 г.

Странным образом оказалась пропущенной публикация «О построении истории русской фольклористики» (сдана в печать в 1943 г.)[6]. Что касается газетной статьи «Суворовские солдаты в Иркутской области»[7], то она, очевидно, была выполнена (или завершена) в тот момент, когда готовая рукопись уже находилась в производстве.

Не упоминается также заказанная Н. К. Гудзием статья, над которой М. К. усиленно работал в течение 1944 г. Переговоры начались еще осенью 1943 г. В своем письме от 2 ноября Гудзий информировал М. К.:

М. К. откликнулся на просьбу Гудзия и, вернувшись из Москвы, за февраль – март 1944 г. написал свыше четырех листов и начал было сокращать[8], но в конце марта почувствовал себя плохо и не успел закончить работу. А московский проект 14-томного издания тем временем захлебнулся и в результате не состоялся.

В целом же «Библиография» фиксировала почти 300 работ М. К., опубликованных в 1913–1943 гг., и это был итог, хотя и неполный, его научной деятельности за тридцать лет.

Приехав в Москву, Азадовские остановились у В. Ю. Крупянской на Большой Калужской и провели у нее около десяти дней. «…В Москве видели почти всех, – напишет М. К. сестре через несколько недель из Ленинграда (письмо не датировано). – К нам на Калужскую было прямо паломничество. Каждый вечер – гости. Так что в Москве не мы ходили по гостям[1], а каждый вечер принимали у себя».

Впрочем, супругам удалось побывать и в театре: «…смотрели „Соломенную шляпку“ у Вахтангова»[2]. Видимо, М. К. посетил также издательство «Советский писатель», куда ранее отправил письмо-заявку. «Во время моего пребывания в Москве, – сообщал он В. Ю. Крупянской в июне 1945 г., – у меня было завязался роман с „Сов<етским> Писателем“ на предмет издания второй серии очерков „Литература и фольклор“. Но, кажется, чувство уже блекнет, не успев достаточно прочно расцвесть».

Издание не состоялось[3].

К 10 марта семья добралась до Ленинграда. «Встреча на вокзале была на редкость теплой, – рассказывает М. К. в том же недатированном письме Магдалине Константиновне. – Она очень напоминала иркутские проводы, но была в полной мере неожиданной. Мы думали увидеть трех-четырех человек, – а нас встречали ближайшие друзья, товарищи по работе, ученики. Очень хорошо было». Об этой встрече М. К. напишет и Вере Юрьевне (письмо от 31 марта):

С Московского вокзала Азадовские поехали к Тронским; в их квартире на Невском проспекте они проведут два с лишним месяца, пытаясь наладить свою ленинградскую жизнь. Сюда же потоком устремляются многочисленные гости, желающие поздравить М. К. и Л. В. с возвращением. В письме к Крупянской М. К. продолжает:

Конечно, М. К. и Л. В. сразу же отправились в соседний дом на ул. Герцена, 14, желая взглянуть – три года спустя – на свои комнаты. В их письмах в Иркутск подробно описывается, что они увидели и чего не досчитались. В цитированном выше письме к сестре М. К. пишет:

Впечатлениями от посещения своей квартиры М. К. поделился 31 марта с Верой Крупянской:

И в том же письме:

Радостно и взволнованно воспринял М. К. известие об окончании войны. «Поздравляем Вас, дорогая, с долгожданным праздником. Наконец-то! – восклицал он 9 мая в открытке к В. Ю. Крупянской. – <…> К великой радости присоединяется только невольно мысль о тех, кто уже не может присоединиться к нашей радости».

Мысль о погибших терзала М. К. с самого начала войны, и он, как уже говорилось, глубоко скорбел об утратах – человеческих и научных. Эта скорбь прозвучала и в его выступлении 4 мая на митинге в актовом зале Ленинградского университета (в связи с падением Берлина). Не лишенное пафоса, оно тем не менее отличалось от казенных победных речей того времени – М. К. говорил о жертвах блокадного Ленинграда, о невосполнимых потерях культуры и науки:

До конца мая 1945 г. Азадовские жили у Тронских, приводя в порядок комнаты в своей квартире. Пришлось нанять женщину, помогавшую убирать грязь, починить свет, наладить водопровод, вызывать мастеров, чтобы поставить дверной замок, и т. д. Ежедневно посещая свою квартиру на улице Герцена, М. К. и Л. В. трудились не покладая рук; часами разбирали вещи, книги, бумаги; горевали об утрате вещей, дорогих для сердца и памяти, искренне радовались случайным находкам. 27 мая М. К. сообщает матери:

Окончательно наладить жилье удалось лишь к концу мая.

На волне постановлений 1946 г. набирает силу – под флагом борьбы за «русскую национальную культуру» – идейный поход против «иноземщины»; наступление на интеллигенцию продолжается. В июне 1947 г. начинается новая громкая кампания, получившая название «дискуссия о Веселовском».

Сигнал был подан А. А. Фадеевым, генеральным секретарем и председателем правления Союза советских писателей. Выступая в июне 1947 г. на XI пленуме правления с докладом «Советская литература после постановления ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 г. о журналах „Звезда“ и „Ленинград“», Фадеев поставил вопрос о «школе Веселовского», «главной прародительнице низкопоклонства перед Западом в известной части русского литературоведения», якобы противостоящей русской революционной традиции Белинского, Чернышевского, Добролюбова[2].

Обратившись к трудам современных ученых, Фадеев особо обрушился на книгу И. М. Нусинова «Пушкин и мировая литература» (М., 1941)[3] и популярную брошюру академика В. Ф. Шишмарева «Александр Веселовский и русская литература» (Л., 1946). В заключение Фадеев призвал Академию наук и Министерство высшего образования СССР «поинтересоваться тем, что у нас в Институте мировой литературы им. Горького в Москве и в московском и ленинградском университетах возглавляют все дела литературного образования молодежи попугаи Веселовского, его слепые апологеты»[4].

О единодушном возмущении, которое вызвала эта статья Фадеева в среде гуманитарной интеллигенции, М. К. рассказывал Г. Ф. Кунгурову 25 августа 1947 г.:

Доклад Фадеева особенно потряс В. Ф. Шишмарева, академика, профессора Ленинградского университета, ближайшего ученика и душеприказчика Александра Веселовского, – настолько, что он решился на отчаянный шаг: написал письмо Сталину. Защищая Веселовского, Шишмарев открыто обвинил Фадеева в невежестве, самонадеянности, безответственности и т. д. («Он <Фадеев> проявил недостаточное уважение к одной из светлых страниц истории русской культуры» и т. д.). Попытку превратить Веселовского в «низкопоклонника» Шишмарев называл «научным заблуждением» и «политической ошибкой». Однако отправить это письмо «по высочайшему адресу» Шишмарев все-таки не решился[12].

Фамилия М. К. в докладе Фадеева не упоминалась. Однако в том же номере «Литературной газеты», где был напечатан резонансный доклад, появилась статья «Против извращения и низкопоклонства в советской фольклористике»; ее автором был уже знакомый нам фольклорист В. М. Сидельников[13]. В 1932 г. М. К. поддержал его при поступлении в аспирантуру Института речевой культуры[14], и в сохранившихся письмах Сидельников неизменно демонстрирует уважительность и даже, особенно в первые годы войны, заботливое внимание. «Какова судьба „Истории фольклористики“? – спрашивает он в письме к М. К. от 7 октября 1942 г. – Как Ваша семья? Хочется очень знать о Вас – единственном руководителе фольклорной работы и старшем нашем товарище» (70–18; 7 об.). Но уже к 1944 г. в отношении Сидельникова к М. К. намечается перелом, что явственно проявилось во время московской конференции в декабре 1943 г.

Неудивительно, что в июне 1947 г., на волне «установочного» доклада Фадеева, именно Сидельников публично выступил против «единственного руководителя», а заодно – против Анны Ахматовой, которая, по его словам, возводя пушкинскую «Сказку о золотом петушке» к западноевропейскому источнику, «обвинила» великого русского писателя в том, что он «простонародностью» снизил лексику и принизил «всех персонажей» западноевропейского источника. «Может ли быть более яркий пример низкопоклонства перед иностранщиной!» – гневно восклицал автор[15]. И далее:

М. К., чье здоровье летом 1947 г. опять ухудшилось, узнал о статье Сидельникова с опозданием. В его цитированном выше письме к Г. Ф. Кунгурову (25 августа 1947 г.) говорится:

В том же письме М. К. дает оценку статье Сидельникова, состоящей «из сплошных передержек, искажений, а порой прямо и выдумок»:

Такое коллективное письмо, обращенное к Г. Ф. Александрову, главному редактору газеты «Культура и жизнь», было действительно подготовлено; под ним стоят подписи восьми московских фольклористов: Н. К. Гудзия, П. Г. Богатырева, В. И. Чичерова, Э. В. Померанцевой, В. Ю. Крупянской, В. К. Соколовой, С. И. Минц, А. В. Позднеева[20]. В первой части письма речь идет об ошибочности «основных методологических и теоретических предпосылок» Сидельникова, который, выпячивая «новый фольклор», сводил, по мнению авторов, традиционный фольклор к творчеству «наиболее отсталых и реакционных слоев населения»; во второй части – о несостоятельности его нападок на Азадовского:

Разумеется, это коллективное письмо не появилось ни в газете «Культура и жизнь», ни в «Литературной газете», ни в каком-либо другом печатном органе; к тому же неясно, было ли оно вообще отправлено.

В качестве постскриптума к этой истории, которую П. А. Дружинин характеризует как «начало травли» Азадовского[23], можно привести выдержку из письма литературоведа А. В. Храбровицкого к Л. В. (1979):

Поданный Фадеевым сигнал был услышан: повсеместно началась борьба с «веселовщиной». Яростней других обрушился на покойного академика и его «слепых апологетов» В. Я. Кирпотин. В сентябрьском номере московского журнала «Октябрь» появилась его статья под названием «Об отношении русской литературы и русской критики к капиталистическому Западу». Защищая русский реализм XIX в. («самый смелый, самый последовательный, самым идейный»), автор с гневом ополчился на тех, которые «камень по камню норовили растащить все здание русской литературы <…> отдавали наше наследие, необыкновенно оригинальное по своим задачам и формам, иностранцам»[24]. Что касается самого Веселовского, то основным его грехом Кирпотин объявил «безудержный компаративизм» в сочетании с «дурным историзмом»[25].

Слово «компаративизм» становится в тот период ругательным. К «буржуазным компаративистам» причисляют тех, кто позволял себе сравнивать в своих работах русских ученых, писателей или художников с деятелями западной культуры и выявлять какие-либо «влияния», «заимствования» и т. д. Неудивительно, что основной мишенью этой антизападнической кампании стал именно А. Н. Веселовский, изучавший вопросы культурного взаимодействия и признанный родоначальником сравнительно-исторической школы в русском литературоведении.

Одна за другой появляются в центральной печати статьи, нагнетающие антизападническую истерию. Круг имен расширяется. Так, анонимные авторы статьи «Нетерпимость к критике», продолжая кампанию против книги академика В. В. Виноградова «Русский язык» (М., 1947), упрекали автора за бесконечное количество иностранных слов и «заумных ученых терминов»[26].

О советских журналах, «раболепствующих перед заграницей», об ученых, оказавшихся «в плену буржуазной науки», говорилось настойчиво и во всеуслышанье. Л. А. Плоткин со страниц той же «Литературной газеты» громил труды И. М. Нусинова, Л. П. Гроссмана, Б. М. Эйхенбаума[27]. А в первом номере журнала «Октябрь» за 1948 г. вновь выступил В. Я. Кирпотин, чья передовая статья, носившая несколько вычурное название «О низкопоклонстве перед капиталистическим Западом, об Александре Веселовском, о его последователях и о самом главном», оказалась, пожалуй, наиболее весомым вкладом в «дискуссию». Издевательски, с разоблачительным пафосом автор цитировал высказывания Азадовского, Жирмунского, Шишмарева о близости Веселовского к русской революционно-демократической критике и влиянии на него передовых идей 1860‑х гг.[28]

С гневной статьей «Космополиты от литературоведения» выступил и московский критик А. К. Тарасенков (создатель уникальной коллекции русской поэзии ХХ в.), обличивший, среди других, Т. И. Сильман[29], в работе которой об Эдгаре По он увидел ни больше ни меньше как «апологию упадничества, тоски, той самой мировой скорби, о которой так резко говорит товарищ Сталин»[30].

Звучали, впрочем, и другие голоса. Подлинная словесная баталия развернулась на страницах 12‑го номера журнал «Октябрь», где, наряду с обличителями Веселовского, слово было предоставлено его защитникам. Так, В. Б. Шкловский нашел в себе смелость утверждать, что упреки, которые были сделаны Александру Веселовскому со стороны Фадеева, «явно основаны на недоразумении <…>. Многое в работе Веселовского можно отрицать, но от нее не надо отрекаться: она входит в наше наследство»[31].

Впрочем, и Шкловский был вынужден прибегать к оговоркам. Веселовский был «великим ученым и патриотом», но не обладал «методом», – написал он об авторе «Исторической поэтики». «Это слепой Самсон»[32].

Защитники Веселовского обнаружились и на ленинградском филфаке, где 17–19 декабря 1947 г. – вскоре после появления декабрьского номера «Октября» – состоялась масштабная дискуссия («Задачи советского литературоведения»), в ходе которой ученые еще имели возможность высказаться более или менее открыто. В. М. Жирмунский, например, говорил о демократических тенденциях в работах Веселовского, о том, что ученый вовлек в орбиту своих изучений богатейшую культуру Востока. М. К. посвятил свое выступление защите Веселовского как крупнейшего представителя русской филологической школы 1860‑х гг. «Речь идет, – говорил М. К., – о защите чести и достоинства русской науки»[33]. «Странное впечатление», сообщается в той же газетной статье, произвело выступление Б. М. Эйхенбаума. Оказалось, что этот ученый, уже не раз битый и за формализм, и за компаративизм[34], пытался «совсем отмахнуться от критики и самокритики» и даже заявил, что «коллектив филологического факультета редкий <…> заслуживает поддержки и ободрения, а не обвинения»[35]. Выступал и В. Я. Пропп, чья книга «Исторические корни волшебной сказки» (1946) также попала тогда под жесткий обстрел. Заявляя, что нам с Веселовским «не по пути», Пропп, как сказано в университетской газете, все же «не был удовлетворен» критикой, звучавшей по поводу его работы[36].

Именно во время этой «дискуссии» М. К. разволновался настолько, что ему стало плохо и для него пришлось вызывать машину, о чем и упомянула Л. В. в своем письме к М. К. Крельштейн (3–14 января 1948 г.).

Дискуссия на филфаке проходила на фоне только что появившейся погромной статьи В. Бутусова в «Литературной газете», направленной в первую очередь против М. К. и В. Я. Проппа; затронуты были и московские фольклористы: П. Г. Богатырев, В. Ю. Крупянская, С. И. Минц, И. Н. Розанов, В. И. Чичеров. Говоря о М. К., автор с возмущением привел (без кавычек!) якобы принадлежащее ученому утверждение о том, что интерес Пушкина к русскому народному творчеству был вызван «влиянием идей, проникающих в Россию с Запада»[37]. Пропп обвинялся в том, что отгородил «непреодолимой стеной» изучение фольклора от изучения литературы. Упоминались и московские фольклористы (В. И. Чичеров и С. И. Минц), чьи работы, утверждал Бутусов, отмечены «худшими недостатками сравнительно-исторического метода»[38]. И т. д. и т. п.

О Веселовском в статье Бутусова не упоминалось.

Наука – преемственность поколений и школ. Обмен знаниями, опытом и умением – необходимое условие ее развития. Глубоко преданный науке, М. К. считал своим долгом, с одной стороны, помнить и чтить учителей и старших наставников, с другой – воспитывать учеников. Преподавание, как и наука, были его жизненным призванием. Напомним, что еще в студенческие годы он сознательно выбрал для себя это поприще и, едва закончив университет, подал прошение на Преподавательские курсы.

Общение с молодежью (студентами, аспирантами, младшими коллегами) было для него необходимо как воздух. Начиная с 1915 г. М. К. был постоянно окружен учениками; со многими из них он выстраивал личные и даже дружеские отношения, на равных. Об этом свидетельствует, например, дневник Таисии Степановой, живо воссоздающий портрет Азадовского-педагога, старшего друга учеников Шестой гимназии и Коммерческого училища. Такие же отношения возникали между М. К. и его питомцами в Томске и Чите, Иркутске и Ленинграде.

Вынужденный в начале 1930‑х гг. прервать из‑за болезни горла преподавательскую работу, М. К. оказался на несколько лет вне университетской жизни. Это было для него психологически трудное время. 10 сентября 1942 г. в письме к Василию Чистову он рассказал о «тяжелом чувстве» и «сомнениях», не покидавших его в те годы:

Упомянутая в этой записи Лидия Лотман, чье отношение к М. К. не лишено было свойственного юности скептицизма, писала 2 июня 1946 г. на фронт брату Юрию:

Ученый старой формации, М. К. c особым сочувствием относился к молодому поколению, пришедшему в университет в 1920–1930‑е гг.; это были в значительной части выходцы из рабоче-крестьянской среды. Антагонизм между дореволюционной интеллигенцией и «новым» студенчеством заметно окрашивал университетскую жизнь 1920–1930‑х гг., нередко принимая конфликтные формы. М. К. избегал участия в этом противостоянии. Его «старорежимный» демократизм не позволял ему делать различие между студентами с точки зрения их социального происхождения или профессиональной подготовки. Человек «из народа» пользовался его уважением в не меньшей степени, чем «образованный», – сказывалась народническая закваска.

Внимательно присматриваясь к поступившим в университет молодым людям, М. К. старался найти среди них наиболее одаренных, способных заниматься наукой. «Марк Константинович не только приглядывался к студентам, но и творил из них своих учеников», – пишет К. В. Чистов[7]. И действительно: М. К. удивительно точно угадывал будущих ученых не только среди «потомственных интеллигентов», но и среди тех, что приходили в вуз «от сохи» или «от станка». К. В. Чистов выделяет таких студентов в особую группу. Сознававшие, как правило, свою «недостаточность», они определенно знали, с какой целью поступили в университет, и потому учились «в охотку». Ими владела, по выражению К. В. Чистова, «плебейская ярость»[8].

Среди учеников М. К., принадлежащих к этой группе, следует вспомнить в первую очередь И. И. Кравченко[9], одного из тех, кому посвящена «История русской фольклористики».

Их знакомство состоялось в июне 1938 г. Молодой исследователь из Сталинграда, выпускник Саратовского университета, опубликовавший несколько работ по калмыцкому фольклору и фольклору донского казачества, был приглашен на организованное Институтом этнографии совещание[10]. Выслушав его доклад, посвященный фольклорной работе в Сталинградской области, М. К. безошибочно распознал в нем будущего ученого-фольклориста. Он помог Кравченко опубликовать его работы, а в августе 1938 г. отправил ему телеграмму с предложением приехать в Ленинград и сдать аспирантские экзамены. С осени 1938 г. Кравченко – аспирант Ленинградского университета (по кафедре русского фольклора). Он работает над диссертацией, летом выезжает в фольклорные экспедиции; занявшись темой «Литература и фольклор», пишет статью о Шолохове (при этом встречается и беседует с писателем).

Между профессором и аспирантом устанавливаются тесные, дружеские отношения, о чем ярко свидетельствуют сохранившиеся письма Кравченко к М. К. за 1938–1944 гг. (63–23). В 1939–1941 гг. Кравченко принимает ближайшее участие в научных делах М. К. и работе кафедры фольклора. В письме к министру высшего образования С. В. Кафтанову от 10 июня 1949 г. М. К. упоминает о том, что рассматривал И. И. Кравченко «как своего заместителя и преемника по заведованию кафедрой»[11].

Талантливый и целеустремленный, Кравченко оказался «самым ярким носителем „плебейской ярости“, невиданным даже для тогдашнего филологического факультета»[12]. Непрерывно занимаясь самообразованием, он сумел за годы пребывания в аспирантуре подготовить кандидатскую диссертацию («Эстетические представления народных певцов и сказителей») и успешно защитил ее в июне 1941 г. – через неделю после начала войны.

М. К. всячески покровительствовал Кравченко. Он напечатал одну из его работ в «Советском фольклоре» (1939. Вып. 6), способствовал публикациям его статей и рецензий в московских (позднее киевских) журналах, прибегал к его помощи в собственной работе[13], способствовал его публикациям в ленинградской и московской печати (см., например, рецензии Кравченко на сборник «Советский фольклор»[14] и книгу А. Л. Дымшица «Литература и фольклор»[15]).

Позднее, уже в Иркутске, М. К. всеми силами пытается устроить своего питомца в украинский Институт народного творчества (эвакуированный в то время в Уфу)[16]. Кравченко, со своей стороны, испытывал по отношению к М. К. искреннюю благодарность и воспринимал учителя как близкого человека. «Так хотелось бы помочь Вам в трудные минуты, вселить бодрость… – писал он 22 августа 1941 г. (из Краснодара). – Я так сроднился с Вами, Марк Константинович, так дороги мне Ваши радости и тревоги…» (63–23).

«По-сыновнему целую Вас, мой милый, родной, мой учитель», – такими словами завершает Кравченко свое письмо к М. К. от 24 февраля 1944 г.

Смерть Кравченко, погибшего 9 марта 1944 г. на фронте, была для М. К. тягчайшим ударом[17]. В письме к В. Ю. Крупянской от 2 июля 1944 г. читаем:

А 26 июля 1944 г., размышляя о возвращении из Иркутска в Ленинград, М. К. писал с курорта Аршан Ирине Лупановой:

Эти письма М. К. нельзя читать без волнения: учитель оплакивает любимых учеников.

Точно так же скорбел М. К. о других своих питомцах, погибших на фронте, – об этом упоминается почти в каждом его письме военного времени. «Бо́льшая часть воспитанных мной молодых работников (по ЛГУ) – погибла, – писал он, например, 9 апреля 1943 г. своему бывшему аспиранту М. И. Шахновичу. – А. М. Кукулевич, М. Михайлов (вышла его книга „Плачи Карелии“[22]), две талантливые аспирантки: Володина[23] и Львова[24], студент Кирилл Чистов – брат известного Вам Василия, но – гораздо талантливее и усидчивее, начитаннее. Из него вырабатывался первоклассный специалист. На Кукулевича же я смотрел как на своего будущего заместителя на кафедре в Университете»[25].

В конце 1948 г. начались аресты по делу Еврейского антифашистского комитета; они продолжились и в новом году. А в последние дни января 1949 г. в центральных советских газетах появляются, одна за другой, статьи, обличающие советских театральных критиков, «последышей буржуазного эстетства»: А. М. Борщаговского, А. С. Гурвича, И. И. Юзовского и др.[1] Угрожающий тон этих статей не оставлял сомнений в том, что не за горами репрессии.

Именно в этих статьях мелькает новое, поначалу непривычное для слуха словосочетание: «безродные космополиты» (ранее его использовал Жданов). Вскоре оно станет обыденным и будет применяться к людям с еврейскими фамилиями, «без роду и племени», «заискивающими» перед Западом, лишенными чувства «советского патриотизма» и т. п.

В первые недели 1949 г. ленинградские и московские фольклористы усердно готовились к очередному празднику «Калевалы». Совсем недавно, в 1935 г., в Карелии отмечалось столетие первой публикации. Поводом для новых торжеств стало столетие второго («полного») издания, осуществленного Э. Лённротом в 1849 г. В Петрозаводске был переиздан перевод Л. Бельского[2] (под редакцией и со статьей Е. Г. Кагарова). Празднество получило всесоюзный размах. Была создана, по решению ЦК Компартии Карело-Финской ССР, правительственная комиссия, и М. К. был утвержден ее членом[3]; торжественное заседание состоялось в Москве. Затем гости из Москвы, Ленинграда и союзных республик, в том числе известные писатели (В. М. Саянов, М. С. Шагинян и др.) прибыли в столицу Карелии. Праздник открылся 25 февраля докладом О. В. Куусинена. К этому же событию была приурочена научная сессия Карело-Финской базы АН СССР (с докладом «Калевала в России» выступил В. Г. Базанов).

«…На три последних дня февраля назначены юбилейные торжества по поводу „Калевалы“, на которые едут, конечно, Ан. Мих.[4], Базанов, В. М. Жирмунский, – сообщал М. К. 17 февраля В. Ю. Крупянской. – Я еще не решил: поеду или нет. Вероятнее всего, что нет, хотя Базанов очень настаивает на моей поездке»[5].

В конце концов М. К. все же принял участие в торжествах[6].

А в марте начинаются события, полностью изменившие судьбу М. К. и его ближайших коллег. На филологическом факультете ЛГУ приступают к «проверке» одновременно две комиссии: из Министерства высшего образования СССР и Василеостровского райкома ВКП(б). Готовится закрытое партсобрание, на котором предполагается предать публичной огласке имена профессоров, намеченных в качестве жертв новой, стремительно нарастающей «антикосмополитической» кампании: Азадовского, Гуковского, Жирмунского и Эйхенбаума.

Эти события разворачивались на глазах О. М. Фрейденберг и нашли отражение в ее автобиографических записях:

Последняя фраза находит веское подтверждение в воспоминаниях Ирины Лупановой, аспирантки М. К., только что утвержденной тогда в статусе кандидата в члены ВКП(б):

Действительно, среди прямых учеников и аспирантов М. К. не нашлось ни одного, кто выступил бы против него публично.

Закрытое партсобрание на филфаке Ленинградского университета 29 марта 1949 г. открылось докладом Н. С. Лебедева «Задачи партийной организации в борьбе против буржуазного космополитизма в литературоведении»[10]. М. К. упоминался в этом выступлении как «автор 269-ти псевдонаучных, формалистических работ»[11], как «ярый последователь Веселовского», «человек без национальной гордости», «истый двурушник»[12] и т. д. Не забыл докладчик и о статье М. К. «Пушкин и фольклор» («пытается представить Пушкина учеником западных писателей»[13] и т. п.).

После доклада начались прения; выступали преподаватели Ф. А. Абрамов, А. В. Западов, Е. И. Наумов, а также студенты и аспиранты. Завершил прения ассистент кафедры русской литературы И. П. Лапицкий[14], целиком посвятивший свое выступление кафедре фольклора Ленинградского университета и ее руководителю. Громоздя обвинения, Лапицкий истово бесчестил М. К., отрицая за ним любые заслуги перед отечественной наукой:

Поношение ученых на «закрытом партсобрании» продолжалось и на следующий день. Выступали Б. И. Бурсов. В. Е. Балахонов, А. С. Бушмин. Д. С. Бабкин… О М. К. вспоминали реже, обличительный пафос ораторов был направлен главным образом на Гуковского и Эйхенбаума; их громили столь же нещадно, как накануне М. К.

Партсобрание было, однако, лишь подготовкой к основному мероприятию – открытому заседанию ученого совета филологического факультета, также растянувшемуся на два дня: 4–5 апреля. «На факультете страшное напряженье, – записала О. М. Фрейденберг накануне заседания. – Через два дня – снова ордалии, но уже с „оргвыводами“. Ждут полного разгрома – особенно вчерашних „блатчиков“[19], Азадовского – Гуковского – Жирмунского. <…> У Азадовского сделался сердечный инфаркт»[20].

Действительно, еще в начале марта, предвидя приближение погромной кампании, М. К. почувствовал сердечное недомогание, оформил больничный лист и в течение всех последующих недель не появлялся в университете. По той же причине отсутствовал на «открытом заседании» Эйхенбаум. Весь удар приняли на себя Гуковский (4 апреля) и Жирмунский (присутствовал на обоих заседаниях).

Об «ошибках» М. К. доложил собравшимся декан Г. П. Бердников, открывший заседание докладом «Задачи факультета в борьбе против космополитизма в литературоведении». Он заклеймил М. К. как «апологета Веселовского и его метода», подверг уничтожающей критике статью «Пушкин и народность» («не только стремится представить Пушкина писателем-космополитом, но и развивает до конца порочную космополитическую теорию народности[21]») и задержался на работе «Ленин в фольклоре» («грязный пасквиль на советскую действительность, советский народ и партию»)[22].

Менее чем за год до описываемых событий Г. П. Бердников, уже в качества декана, подписал характеристику М. К., в которой высказал иную оценку его научной и общественной деятельности. Для какой цели и в какой связи появился этот документ, неясно. Приводим основной текст:

Однако вряд ли кому-нибудь, включая самого М. К., пришло бы в голову напоминать в апреле 1949 г. об этой недавней «служебной характеристике» и своем «общепризнанном» авторитете.

Ситуация, сложившаяся к осени 1949 г., была воистину драматической. Изгнание из университета и Академии наук, диффамация в печати и, как следствие, невозможность публиковаться лишали М. К. источников существования. Что дальше?

В течение 1949 г. М. К. оформляет себе новый социальный статус – пенсионер. Хлопоты начались еще в начале 1949 г.; весной он прошел медицинскую комиссию, признавшую его инвалидом второй группы пожизненно (причина – «общее заболевание»). С 18 мая 1949 г. М. К. назначается пенсия по старости – 160 рублей ежемесячно (ранее, до увольнения, его средний месячный заработок составлял 6000 рублей).

Существовать на такую нищенскую пенсию семья, естественно, не могла.

Но произошло неожиданное. 28 сентября 1949 г. Совет министров СССР принимает постановление «О пенсионном обеспечении работников науки», согласно которому кандидаты и доктора наук (а также члены-корреспонденты и академики), достигшие 60-летнего возраста, получают право на повышенную пенсию (профессорам и докторам наук полагалось – при соответствующем трудовом стаже – 1600 рублей ежемесячно). Для семьи, вынужденной держать домработницу и нуждавшейся в ежегодном летнем отдыхе, эта сумма была явно недостаточной, тем более что М. К. в течение многих лет поддерживал иркутских родственников… И все же академическая пенсия покрывала – хотя и минимально – основные, жизненно необходимые траты и при этом гарантировала ежемесячный доход. Остальное М. К. рассчитывал компенсировать иными путями, в частности литературным заработком. А на ближайшее время – продажей книг из личной библиотеки.

Первое, с чем М. К. поспешил расстаться, был раздел по истории культуры Сибири. «Я недавно „загнал“ две трети своей Sibirik’и, – с грустью признавался он А. Н. Турунову 2 октября 1949 г. – Ни к чему мне она, хотя, признаться, многих книг было жалковато, особенно книг по истории Иркутска: у меня были и обе летописи[1], и книги Сукачева[2] и пр.»[3].

Об этой утрате М. К. сообщил и Г. Ф. Кунгурову (12 ноября 1949 г.):

Можно предположить, что позднее М. К. не раз пожалел о том, что поспешил расстаться со своей «Sibirik’ой». Уже через месяц, 14 декабря 1950 г., он предлагает Кунгурову, тесно сотрудничавшему с Иркутским областным издательством, составить – к 125-летию декабристского восстания – сборник «Сибирь в стихах и художественной прозе декабристов», а 27 декабря посылает ему краткий проспект будущей книги[6]. Идеи и предложения такого рода следуют и в дальнейшем. В начале 1950 г. М. К. поднимает вопрос об издании антологии «Сибирь в литературе шестидесятников и семидесятников». «Некоторые страницы явились бы прямо откровением, – пишет он Кунгурову 3 января. – Ну, кто знает, например, страницы, посвященные художественной характеристике сибирских рабочих, которые имеются у Берви-Флеровского; в книге, в свое время „сожженной рукой палача“ и которой увлекался К. Маркс[7]. М<ежду> прочим, в моей б<иблиоте>ке имеется экз<емпляр> Б<ерви>-Фл<еровско>го»[8].

За этим последуют книга об Арсеньеве (см. главу VI) и подробный проспект книги «Повести и рассказы о старой Сибири» (1952)[9], поначалу заинтересовавший иркутское издательство[10]. Но, как уже не раз случалось, ни одно из этих «сибирских» начинаний не осуществилось.

Освободившись от сибирской части своей библиотеки, М. К. стал подумывать о продаже собранных им в течение жизни автографов и рукописей других лиц. «М<арк> продал в сентябре партию книг, сейчас подготовляет для продажи вторую партию, – сообщала Л. В. 20 октября М. К. Крельштейн. – Вчера я снесла для продажи в одно учреждение целый портфель разных автографов, рукописей и прочих бумаг из его архива» (89–29; 10). Этим «учреждением» была Публичная библиотека. Сохранилась авторизованная машинописная копия заявления М. К. в Отдел рукописей Государственной публичной библиотеки с перечислением рукописей XVIII–ХХ вв. (всего 27 единиц), которые и были (за исключением одной[11]) приобретены библиотекой, образовав со временем фонд М. К. Азадовского (ф. 8).

«…Продал сейчас книг на 2000 <рублей>, – писал М. К. 2 февраля 1950 г. В. Ю. Крупянской, – ну а дальше… будем изобретать. <…> Все больше и больше сомневаюсь в том, что мне понадобятся когда-либо книги по фольклору. И твердо надеюсь, что мой сын не будет этим заниматься».

Предполагался к продаже и альбом П. Л. Яковлева. В своем письме к С. И. Минц (в то время сотруднице Литмузея) М. К. описывает 20 декабря 1949 г. содержание альбома и просит Софью Исааковну сообщить ему предварительную оценку. Но продажа не состоялась, и альбом остался в собственности М. К.[12]

Материальное положение семьи оставалось тревожным вплоть до весны 1950 г. «…Мы сидим без денег, т. е. приходится обращаться к „неприкосновенному“ запасу, к<ото>рый стал т<аким> о<бразом> прикасаемым», – грустно иронизировал М. К. в письме к В. Ю. Крупянской 27 января 1950 г. Однако постепенно ситуация выправляется. С 1 января 1950 г. М. К. начинает получать пенсию «работника науки», назначенную ему пожизненно[13]. «Кризис», таким образом, оказался непродолжительным. Финансовое положение семьи меняется к лучшему, хотя недостаток средств будет ощущаться вплоть до самой смерти М. К.

Весной 1950 г. М. К. обращается в Издательство Академии наук с предложением подготовить для недавно возникшей серии «Литературные памятники» новое издание книги «Воспоминания Бестужевых». Такого рода заявка была вполне уместной в преддверии нового декабристского юбилея (125 лет со дня восстания).

Желание вернуться к работе над материалами Бестужевского архива не покидало М. К. в течение 1930–1940‑х гг.[1], однако занятость фольклорными и другими темами не позволяла ему отвлечься на декабристов. После 1949 г. ситуация изменилась: теперь он располагал временем и вынужден был искать литературный заработок.

Подавая заявку, М. К. хорошо представлял себе и характер, и состав будущего тома – основные источники, которые он предполагал использовать, заново просмотрев и расширив их для нового издания, восходили, как и прежде, к бестужевскому собранию в Пушкинском Доме. Но его смущала проблема морального свойства: ему предстояло доработать и выпустить в свет тот же памятник, что некогда был подготовлен им совместно с Исааком Троцким.

Не приходится сомневаться, что, обдумывая заявку, М. К. обсуждал этот деликатный вопрос с Иос. М. и М. Л. Тронскими. Ощущал ли он вину перед бывшим соавтором или воспринимал эту нравственную коллизию как неизбежную «дань времени»? Этого мы не знаем. Во всяком случае, в новой книге «Воспоминания Бестужевых» имя Исаака Моисеевича по понятной причине отсутствует. В преамбуле к «аппарату» нового издания М. К. упоминает об издании 1931 г. как бы вскользь (в скобках), не приводя полностью выходных данных и не называя фамилий. В то же время, обосновывая необходимость нового издания, он концентрирует внимание на недостатках предыдущего:

27 июня 1950 г. М. К. подписывает с издательством АН СССР договор на книгу объемом до 45 авторских листов и сроком сдачи рукописи 1 ноября 1950 г. (56–7; 18–18 об.). И уже в июле, закончив статью «Народная песня в концепциях русских революционных просветителей 40‑х годов» для «Известий Академии наук (Отделение литературы и языка)», М. К. садится за работу. «Приступаю я к этому, – признается он Оксману, – без особого энтузиазма – ушел я уже от этих тем»[3]. Одновременно М. К. просит Оксмана «поделиться своей критикой и замечаниями» в отношении «Воспоминаний Бестужевых» 1931 г.[4]

«Ваши планы переиздания воспоминаний Бестужевых горячо приветствую, – откликнулся Оксман. – Книга очень нужная, никто ее не сделает сейчас лучше вас»[5].

Начало работы над этой книгой можно рассматривать как еще один переломный момент в научной биографии М. К.: возвращение к декабристской тематике. «…Первый месяц я был занят лишь перечитыванием читанных ранее и основательно забытых книг, – сообщает он 27 сентября 1951 г. Оксману – Мне пришлось ведь заново входить в историю декабризма, особенно в фактическую ее часть»[6].

Основная часть работы пришлась на летние и осенние месяцы 1950 г.

«…Я просто „зашиваюсь“ с Бестужевыми, – пишет М. К. 2 октября 1950 г. В. Ю. Крупянской, – хотя работаю с увлечением. Приятно погрузиться в мир честной мысли и высоко нравственных чувств».

Последние слова симптоматичны. Декабристы по-прежнему оставались для М. К. героями русской истории, образцом подлинной гражданственности. Он, как и ранее (вспомним его письмо к С. Я. Гессену от 1 июля 1931 г.), говорит о них взволнованно, с чувством личной причастности к их судьбам, и восхищаясь эпохой, которую иногда называют «декабристской».

20 октября 1951 г., отвечая на вопрос В. Ю. Крупянской по поводу романа писательницы М. Марич о декабристах[7], М. К. писал:

Книга о Бестужевых была закончена в срок и 22 ноября отправлена в издательство. А на другой день М. К. попадает в больницу.

В январе 1951 г. почти одновременно уходят из жизни два академика – И. Ю. Крачковский и С. И. Вавилов. «Я совершенно подавлен последними смертями», – пишет М. К. 26 января В. Ю. Крупянской. И далее:

Последние слова позволяют предположить, что заявка М. К. на «Воспоминания Бестужевых» была утверждена не без поддержки С. И. Вавилова. Однако, вопреки опасениям М. К., смерть Вавилова не отразилась на судьбе книги. М. К. завершил ее в ноябре 1950 г. и отправил в издательство, продолжая тем не менее сомневаться в благополучном исходе дела. «Замучили меня мои Бестужевы, – писал он В. А. Ковалеву 19 ноября. – Кончил – не знаю, что скажут первые рецензенты (рукописные). Печатные будут стараться потом, – да и будут ли еще, т. е. будет ли у них внешний повод?» (88–11; 12)

Ознакомившись с рукописью, издательство направило ее на официальный отзыв – историку, архивисту и библиографу С. Н. Валку (1887–1975), профессору Ленинградского университета и коллекционеру (собиравшему, подобно М. К., живопись начала ХХ в.). Рецензия оказалась благоприятной. Позднее, когда книга уже была набрана, редакция, желая перестраховаться, отправляет ее на просмотр В. Г. Базанову, успешно выступавшему в те годы на новом для него поприще декабристоведения, – и тот написал, по выражению М. К., «суперлятивный отзыв» (письмо к В. Ю. Крупянской от 30 июля 1951 г.). Одновременно редакция отправляет корректуру третьему рецензенту, чей отзыв, несмотря на ряд частных замечаний, также оказался одобрительным[14].

В сентябре 1951 г., получив от издательства вторую корректуру рукописи, М. К. принимается за именной указатель; работает помногу, лихорадочно. «Он буквально переселился в Бестужевых, стал скверно и мало спать, – сетовала Л. В. – Даже во сне мозг у него не отдыхал, потому что он продолжал и во сне работать и составлять Указатель» (письмо Л. В. к В. Ю. Крупянской от 21 сентября 1951 г.).

В итоге указатель разросся: объем его превысил пять печатных листов.

Книга была подписана к печати 17 сентября 1951 г. и затем отправилась в типографию. Оглядываясь на осенние месяцы 1951 г., Л. В. писала Крупянской 25 ноября, что все это время М. К. работал «с увлечением и страстью»: «Все эти месяцы он ведь просто не жил, а горел…»

Как создавались «Воспоминания Бестужевых» и в чем заключалась их новизна? Подробный ответ на этот вопрос содержится в письме М. К. к В. Ю. Крупянской – она была первой, кому он отправил экземпляр вышедшей книги (письмо от 11 декабря 1951 г.):

К тому времени, как М. К. писал это длинное письмо, он получил уже несколько откликов на книгу. «Сердечно поздравляю Вас с выходом „Воспоминаний Бестужевых“, – писал ему И. С. Зильберштейн 3 ноября. – Том производит блестящее впечатление» (61–37; 24). Восторженный отзыв прислал Ю. Г. Оксман. «„Ученые мои друзья“, как Вы пишете, очень одобряют мою книгу, – радостно сообщал М. К. в приведенном выше письме к В. Ю. Крупянской. – Ю. Г. прислал такой отзыв, что ежели бы 1/100 оказалась в печати, я был бы счастлив[19]. <…> В общем же он считает, что книга написана на самом высоком уровне исторической и литературоведческой мысли. Снимаю дружеское пристрастие на 50% – и то остается много. Боюсь, что читать о своей книге я буду иное».

«Иное» не заставило себя ждать. В сентябрьской книжке «Нового мира» появился отзыв за подписью М. Д. Марич, упрекавшей М. К. в невнимании к патриотическим высказываниям Александра Бестужева и его братьев, недооценке их «непримиримости к рабскому низкопоклонству перед зарубежной „модой“» и т. п. Декабризм – это «наше русское явление», утверждалось в рецензии, тогда как «некоторые положения и формулировки, содержащиеся в научном аппарате сборника, невольно воскрешают преодоленные советской исторической наукой концепции так называемых „западных влияний“, якобы породивших собой декабристское движение»[20].

Тенденциозная «новомирская» рецензия вызвала соответственную реакцию. «Прочитал в 9<-м> номере „Нового мира“ рецензию на Ваше ценнейшее издание воспоминаний Бестужевых. Бездарная, пресная, дамская болтовня, а не рецензия», – так оценил ее в письме к М. К. 5 сентября 1952 г. И. С. Зильберштейн (61–37; 55). Откликнулся и саратовский историк И. В. Порох[21], вступивший в переписку с М. К. в середине 1952 г.:

Резче всех высказался Ю. Г. Оксман 5 октября 1950 г.:

Оксман советовал «не думать об этом», однако его совет вряд ли мог пригодиться. Любой критический отзыв М. К. воспринимал в контексте своей индивидуальной ситуации, а потому болезненно переживал этот выпад, тем более со страниц известного московского журнала. 12 сентября 1952 г. он сообщал М. А. Сергееву:

Упреки в искажении гражданского облика декабристов и тем более – в «западном влиянии» были по-прежнему небезопасны, и М. К. имел основания полагать, что новомирская рецензия отразится на его статусе. «Рецензия мадам Марич причинила мне, конечно, немало горьких минут», – признавался он Оксману[26].

Однако дело повернулось неожиданным образом. Осенью 1952 г., будучи в Москве, М. К. посетил редакцию «Нового мира» (этому предшествовал разговор Н. К. Гудзия с А. К. Тарасенковым, заместителем главного редактора). В том же письме к Оксману М. К. сообщает:

М. К. согласился на предложение редакции и, желая продолжать декабристскую тему, написал рецензию на «Записки» декабриста И. Д. Якушкина, изданные вслед за «Бестужевыми» в тех же «Литературных памятниках»[29]. Эта книга, подготовленная С. Я. Штрайхом, не могла не заинтересовать М. К. – ведь еще в дни столетнего юбилея он сочувственно откликнулся на очередное издание «Записок» (М., 1925), подчеркнув в своей рецензии такие черты Якушкина, как «стойкость и непреклонность в убеждениях», а в его «Записках» – «сдержанность» и «искренность»[30]. Автор «Записок» явно вызывал у М. К. симпатию.

В конце декабря 1952 г., завершив рецензию, М. К. познакомил с ней Оксмана. В сопроводительном письме от 24 декабря он самокритично отметил ее слабые стороны и указал сокращения, которые вынужден был сделать по требованию редакции. Но и в таком виде рецензия М. К. вызвала у Оксмана восторженный отклик:

Рецензия в «Новом мире»[33] обратила на себя внимание. «Эта рецензия, говоря высоким штилем, нужна была не нам, а российской словесности!» – продолжал радоваться Оксман[34]. В мае или июне 1953 г. рецензия обсуждалась в Секции публикации документов Института истории Академии наук и была признана «вполне правильной и актуальной»[35]. Правда, многое осталось недоговоренным: в печатном тексте М. К. не мог позволить себе высказаться в полный голос; отдельные пассажи были сняты самим рецензентом. Зато в его переписке с Оксманом 1950–1953 гг. содержится немало дополнительных суждений о Штрайхе-декабристоведе (увы, далеко не лестных).

В конце 1952 г., завершая работу над рецензией для «Нового мира» и задумываясь о дальнейшем, М. К. писал Оксману:

Однако «новый роман», начавшийся в 1950 г., вскоре возобновится и продолжится до самого конца жизни М. К. Этот период неразрывно связан с редакцией «Литературного наследства» и И. С. Зильберштейном.

Новогоднего праздника не получилось. Кардиолог запретил «излишества», и 27 декабря 1953 г. М. К. сообщал В. Ю. Крупянской, что он «чуть ли не на коленях вымаливал у Мандельштама позволение выпить в ночь 31/XII бокал шампанского! Зря унижался…» Его состояние действительно вызывало тревогу. «Мое здоровьишко все-таки очень неровно, – признается он в том же (написанном в постели) письме к Крупянской. – После очень хорошей недели, выпавшей на время дня моего рождения, опять наступил рецидив. И это уже третий по счету рецидив за три месяца!»

Тем не менее М. К. продолжает работать. 2 декабря 1953 г. он направляет академику В. П. Волгину, председателю серии «Литературные памятники», заявку на переиздание «Сборника Кирши Данилова» – классического собрания русской народной поэзии (былин, исторических и лирических песен, духовных стихов). Время было выбрано не случайно: приближалось 150-летие первого издания «Древних российских стихотворений», осуществленного А. Ф. Якубовичем в 1804 г.

В своей заявке М. К. указывал:

Заявка была одобрена, и накануне Нового года (в цитированном выше письме) М. К. информировал Крупянскую о полученном им от «Литпамятников» согласии: «Это интересно во всех отношениях: и морально, и научно, и денежно. Сейчас иногда не сплю по ночам и все обдумываю план книги и статьи».

Договор был заключен 18 марта 1954 г., и летом, отдыхая в Елизаветино[3], М. К. приступает к работе. «Сейчас начинаю понемногу работать над Киршей Даниловым, но ничего не могу выжать из пустого сосуда», – жалуется он М. А. Сергееву[4] (о том же он сетует и в письме к Оксману 22 августа 1954 г.[5]). Тем не менее М. К. начинает штудировать источники и даже набрасывает первые страницы. В письме к М. А. Сергееву от 7–11 октября 1955 г. Л. В. вспоминала:

Сборник Кирши Данилова вышел через три года[9] без каких бы ни было «оговорок», «посвящений» и даже упоминаний о М. К. (деталь, отмеченная М. Д. Эльзоном)[10].

Слабым отголоском этой работы М. К., начавшейся летом 1954 г., можно считать заметку в журнале «Огонек», осуществленную при посредничестве И. С. Зильберштейна. «Вашу заметку о Кирше Данилове передал А. М. Ступникеру[11], с которым предварительно имел подробный разговор, – сообщал Зильберштейн 4 ноября 1954 г. – Очень надеюсь, что „Огонек“ напечатает ее[12]. 10 ноября вопрос этот будет решен окончательно» (61–38; 48).

Заметка появилась после смерти М. К.[13]

Сразу же после похорон Л. В. задумалась о научном наследии М. К., судьбе его архива и огромной библиотеки. Первоочередной, однако, оказалась жилищная проблема. Трехкомнатная квартира на улице Плеханова, где прошли последние годы жизни М. К., оказалась под угрозой. Действовавшая в то время «учетная норма» составляла девять квадратных метров на человека (плюс пять «на семью»); остальное называлось «излишки». Семья из двух человек без права на дополнительную жилплощадь могла претендовать лишь на 23 квадратных метра.

Л. В. опасалась, что на пороге осиротевшей квартиры со дня на день появятся сотрудники райжилотдела и объявят о процедуре «уплотнения». С ужасом представляя себе «ад коммунальной квартиры»[1], Л. В. начинает, при поддержке Союза писателей, поиск квартиры меньшей площади. Вскоре ей удается найти удачный обмен, и в июне 1955 г. она вместе с сыном переезжает из трехкомнатной квартиры в двухкомнатную[2].

Вопрос об архиве и библиотеке волновал не только Л. В. Так, Е. Д. Петряев, вернувшись из Москвы в Читу, писал 23 декабря 1954 г. М. А. Сергееву:

Через десять лет Л. В. воспользуется этой возможностью, и архив М. К. – при активном содействии С. В. Житомирской – поступит именно в Ленинскую библиотеку. Впрочем, архив представлял собой в 1955 г. наименьшую проблему: уложенный в коробки, он занимал лишь часть одной из двух комнат, тогда как упакованная в пачки библиотека заполнила почти всю квартиру. Поначалу Л. В. надеялась, что ее удастся продать целиком – в какой-либо университет или научную библиотеку. Первое предложение последовало незамедлительно. В декабре 1954 г. к ней обратился казахский писатель Мухтар Ауэзов (казахский академик, в прошлом – выпускник Ленинградского университета), принимавший участие в работе Второго съезда советских писателей, и сообщил, что казахская Академия наук готова приобрести библиотеку М. К. полностью[5]. Л. В. не задумываясь согласилась. 29 декабря 1954 г., покидая Москву, Ауэзов позвонил Л. В. с просьбой «не передумать». 20 января в Ленинград прибыл директор академической библиотеки, и началась подготовка к передаче книг в Алма-Ату. По совету М. А. Сергеева Л. В. пригласила известного ленинградского букиниста П. Н. Мартынова (1902–1969); он составил опись и произвел оценку всех книг. В результате утомительной ежедневной работы был сделан каталог библиотеки и определена ее приблизительная стоимость (150 тысяч рублей).

Однако отношения с Казахстаном не складывались, и Л. В. пришлось в конце концов отказаться.

Следующим претендентом был Львовский университет (инициатива принадлежала Л. А. Лебедевой и С. Я. Лурье). Но и эта идея не осуществилась: Москва отказала в финансировании. После этого на сцену выступил Иркутский университет. Начались переговоры с Л. К. Жилкиной, директором Научной библиотеки. В письме от 28 апреля 1955 г. Жилкина интересовалась:

Иркутяне действительно и «всерьез» намеревались приобрести библиотеку М. К. Однако, несмотря на поддержку иркутского обкома, покупка не состоялась. Одновременно велись переговоры с министерством просвещения и Научно-исследовательским институтом культуры Бурят-Монгольской АССР (ныне – Бурятский научный центр Сибирского отделения РАН).

18 сентября 1955 г. Л. В. рассказывала М. А. Сергееву:

К сожалению, все разнонаправленные усилия Л. В. сохранить библиотеку М. К., передав ее в крупный научный центр, оказались безуспешными. Тем временем стали поступать предложения от частных лиц. Мысль о том, что библиотека М. К. может распылиться, пугала Л. В. и поначалу казалась неприемлемой. 4 августа 1955 г., сообщая сестре М. К. о своих попытках продать библиотеку, она называла такое решение «гибельным»:

Но отказы следовали один за другим, и в конце концов Л. В. была вынуждена принять «гибельное» решение. В. А. Крылов, ссылаясь на свой разговор с П. Н. Мартыновым, рассказывал М. А. Сергееву (28 сентября 1955 г.):

Осенью 1955 г. в квартиру Азадовских на улице Желябова начинают приходить фольклористы, литературоведы, историки, писатели. Каждый из них просматривал машинописный каталог и составлял свой список. Поток посетителей не прекращался в течение нескольких месяцев.

22 ноября 1955 г. М. Ю. Барановская сообщила Л. В., что библиотекой заинтересовался Исторический музей («Может быть, наш Музей вместе с Литературным приобретет ее <библиотеку> у Вас»). Но предложение запоздало. Л. В. уже начала распаковывать книги и раскладывать их по фамилиям заказчиков. Люди приходили вторично, расплачивались и забирали книги. Оставшаяся часть поступила в ленинградскую Лавку писателей.

Спустя два с лишним десятилетия Л. В. сообщала М. В. Нечкиной, обратившейся к вдове ученого по поводу отдельных томов серии «Восстание декабристов»:

Так прекратила существование одна из лучших филологических библиотек Ленинграда[13]. 18 февраля 1956 г. Оксман писал И. С. Зильберштейну:

В нетронутом виде удалось сохранить лишь коллекцию оттисков, авторефератов и отдельных изданий с автографами, поступившую в Научную библиотеку Иркутского университета. Покупка, осуществленная весной 1956 г. через ленинградскую «Академкнигу», обогатила Иркутск уникальным собранием. «Эту коллекцию, – писала Л. К. Жилкина 13 марта 1956 г., – мы не будем разрознивать, назовем ее именем Марка Константиновича, пусть останется в Иркутске лишняя память о нем» (92–14; 8). Обещание было исполнено[15].

Все последующие годы, тяжело переживая судьбу распылившейся библиотеки М. К., Л. В. считала своей единственной удачей передачу коллекции оттисков в Иркутский университет.

АКБ БАН – Архив Кабинета библиотековедения при Библиотеке Академии наук РФ (С.-Петербург)

БАН – Библиотека Академии наук РФ (С.-Петербург)

ВОКС – Всесоюзное общество культурных связей с заграницей (Москва, 1925–1958)

ВСОРГО – Восточно-Сибирский отдел Русского географического общества (Иркутск)

ГАИС – Государственная академия искусствознания (Москва —Ленинград, 1931–1933)

ГАКО – Государственный архив Кировской области (Киров)

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации (Москва)

ГАХН – Государственная академия художественных наук (Москва, 1921–1931)

ГИЗ, Госиздат – Государственное издательство РСФСР (Москва, 1919–1930)

ГИИИ – Государственный (с 1918) институт истории искусств (Петербург/Петроград/Ленинград, 1912–1930); с 1992 – Российский институт истории искусств (С.-Петербург)

ГИРК (ИРК) – Государственный институт речевой культуры (Ленинград, 1930–1933)

ГИХЛ, Гослитиздат – Государственное издательство художественной литературы; с 1963 – Издательство «Художественная литература»

ГПБ – Государственная публичная библиотека (Ленинград/С.-Петербург, с 1932 по 1992 – им. М. Е. Салтыкова-Щедрина)

ИАЭ (ИЭ) – Институт антропологии и этнографии, в 1933–1935 – Институт антропологии, археологии и этнографии; с 1937 – Институт этнографии АН СССР, с 1947 – им. Н. Н. Миклухо-Маклая; с 1990 – Институт этнологии и антропологии им. Н. Н. Миклухо-Маклая (Ленинград, 1933–1937; Москва, с 1937 по наст. время)

ИЛЯЗВ – Научно-исследовательской институт сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока (Петроград/Ленинград, 1921–1930)

ИМЛИ – Институт мировой литературы им. А. М. Горького РАН (Москва)

ИРГОСУН – Иркутский государственный университет (1918–1930)

ИПИН – Институт по изучению народов СССР (Ленинград)

ИРЛИ (ИЛИ) – Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН (Ленинград/С.-Петербург), в 1935–1949 – Институт литературы

КНИИК – Карельский научно-исследовательский институт культуры (Петрозаводск) (с 1946 – Карело-Финская научно-исследовательская база АН СССР; с 1991 – Карельский научный центр РАН)

ЛГУ – Ленинградский (ныне С.-Петербургский) государственный университет

ЛИФЛИ – Ленинградский институт истории, философии и лингвистики (1931–1937)

МАЭ – Музей антропологии и этнографии, с 1992 г. – Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН (С.-Петербург – Ленинград – С.‑Петербург)

ОГИЗ – Объединение государственных книжно-журнальных издательств (Москва, 1930–1949)

ОПОЯЗ – Общество изучения поэтического языка (1916–1925)

ОР ИМЛИ – Отдел рукописей Института мировой литературы им. А. М. Горького (Москва)

ОР РГБ – Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (Москва)

ОР РНБ – Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (С.-Петербург)

ОРФ ГЛМ Отдела рукописных фондов Государственного литературного музея, с 2017 – Государственного музея истории российской литературы им. В. И. Даля (Москва)

РАНИОН – Российская ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук (1924–1930)

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства (Москва)

РО ИРЛИ – Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН (С.-Петербург)

СПбФ АРАН – Санкт-Петербургский филиал Архива РАН

ССП – Союз советских писателей

ЦГА СПб – Центральный государственный архив С.-Петербурга

ЦГАЛИ СПб – Центральный государственный архив литературы и искусства С.‑Петербурга

Азадовская 1978 – Азадовская Л. В. Из научного наследия М. К. Азадовского: (Замыслы и начинания) // Азадовский М. К. Статьи и письма: Неизданное и забытое. Новосибирск, 1978. С. 189–237.

Азадовская 1988 – Азадовская Л. В. Сердце не знало покоя // Воспоминания о М. К. Азадовском / Сост. И. З. Ярневский. Иркутск, 1988.

Библиография 1944 – Библиография М. К. Азадовского 1913–1943 / Сост. Н. С. Бер; Под общ. ред. проф. В. Д. Кудрявцева. Иркутск, 1944.

Воспоминания – Воспоминания о М. К. Азадовском / Сост. И. З. Ярневский. Иркутск, 1988.

Дружинин 2012 – Дружинин П. А. Идеология и филология: Ленинград, 1940‑е годы: Документальное исследование: В 2 т. М., 2012.

Иванова 2009 – Иванова Т. Г. История русской фольклористики XX века: 1900 – первая половина 1941 г. СПб., 2009.

Иванова 2013 – Иванова Т. Г. Отдел фольклора Института литературы АН СССР в 1939 – первой половине 1941 г. // Из истории русской фольклористики. СПб., 2013. Вып. 8.

Из писем М. К. Азадовского – 1 – Из писем М. К. Азадовского (1912–1941) / Публ. Л. В. Азадовской // Из истории русской фольклористики. Л., 1978. Вып. 1. С. 199–272.

Из писем М. К. Азадовского – 2 – Из писем М. К. Азадовского (1941–1954) / Публ. Л. В. Азадовской // Из истории русской советской фольклористики. Л., 1981. Вып. 2. С. 205–265.

Известия ОЛЯ – Известия Академии наук СССР. Отделение литературы и языка (Москва, 1940–2002; в наст. время: Известия РАН. Серия литературы и языка).

Иркутское краеведение 20‑х – Иркутское краеведения 20‑х: Сквозь годы: Материалы региональной научно-практической конференции «„Золотое десятилетие“ иркутского краеведения: 1920‑е годы». Иркутск, 11–13 января 2000 года. Ч. 1–2. Иркутск, 2000.

История русской фольклористики – Азадовский М. К. История русской фольклористики: В 2 т. 2‑е изд. М., 2013.

Литература и фольклор – Азадовский М. К. Литература и фольклор: Очерки и этюды. Л., 1938.

ЛН – Литературное наследство (Москва, с 1931 по наст. время).

ЛНС – Литературное наследство Сибири (Новосибирск, 1969–1988).

НЛО – Новое литературное обозрение (Москва, с 1992 по наст. время).

Очерки – Азадовский М. К. Очерки литературы и культуры Сибири. Иркутск, 1947. Вып. 1.

Переписка – Марк Азадовский – Юлиан Оксман: Переписка 1944–1954 / Изд. подгот. К. Азадовский. М., 1998.

СЖС – Сибирская живая старина: Этнографический журнал. Вып. 1–9 (Иркутск, 1923–1929).

Сибирские страницы – Азадовский М. Сибирские страницы: Статьи, рецензии, письма / Сост., авт. предисл. Н. Н. Яновский. Иркутск, 1988.

ССЭ – Сибирская советская энциклопедия (Новосибирск, 1929–1932, 1992).

Статьи и письма – Азадовский М. Статьи и письма: Неизданное и забытое. Новосибирск, 1978.

Статьи о литературе и фольклоре – Азадовский М. Статьи о литературе и фольклоре / Предисл. Б. Н. Путилова. М.; Л., 1960.

Страницы истории декабризма – Азадовский М. Страницы истории декабризма. Кн. 1 / Изд. подгот. Ю. П. Благоволиной, Е. В. Войналович, А. А. Ильиным-Томичем, М. А. Кармазинской; под ред. С. В. Житомирской. Иркутск, 1991; Кн. 2 / Изд. подготовлено Ю. Благоволиной, А. А. Ильиным-Томичем, И. В. Немировским; под ред. С. В. Житомирской. Иркутск, 1992.

Указатель 1983 – Марк Константинович Азадовский: Указатель литературы / Сост. В. П. Томина. Новосибирск, 1983.

Илл. 1.

Иркутск, Большая ул.

Начало ХХ в.

Илл. 2.

Группа участников любительского спектакля «Ревизор».

Иркутск, 9 февраля 1892 года

Илл. 3.

И. О. Азадовский (дед М. К.) с женой.

Иркутск, 1890-е

Илл. 4.

К.И. Азадовский (отец М. К.) в группе сослуживцев по Иркутскому горному управлению (сидит, второй справа).

Иркутск, 1900

Илл. 5.

М. К. – гимназист.

Иркутск, 1901

Илл. 6.

Гимназический кружок «Братство». Сидят (слева направо): Гдалий Левенсон, Моисей Файнберг, Елена Файнберг, Лоля (?), Аркадий Левенберг. Стоят: Моисей Прейсман, Павел Файнберг, Александр Ельяшевич, Яков Винер, Самуил Файнберг, М. К.

Иркутск, 6 мая 1903 года

Илл. 7.

А. Б. Ельяшевич.

Надпись на обороте: «Дорогому, славному Маркушке от любящего его товарища Шуры. 14 мая 1903 г.»

Иркутск, 1903

Илл. 8.

Студенческий билет М. К.

1908/1909 учебный год

Илл. 9.

М. К. с сестрой Магдалиной.

Хабаровск, 1908 или 1909

Илл. 10.

«Три сестры» М. К. Слева направо: Магдалина Азадовская, Лидия Азадовская, Лина Волынова.

Хабаровск, 1913

Илл. 11.

К. И. Азадовский и В. Н. Азадовская.

Хабаровск, 1912–1913

Илл. 12.

М. К. на лыжной прогулке.

1910-е

Илл. 13.

М. К. в Териоках (ныне – Зеленогорск).

Надпись рукой М. К.: «Териоки, 10 января 1913»

Илл. 14.

Хабаровское землячество в Петербурге.

Надпись в альбоме рукой М. К.: «Петроград <так!>. Тарховка. 1913 г.»

Илл. 15.

М. К. с М. К. Азадовской и Д. О. Азадовским (сестрой и дядей).

Хабаровск, 1913

Илл. 16.

К. И. Азадовский и Д. О. Азадовский.

На обороте – надпись рукой В. Н. Азадовской: «Последний привет от безвременно погибшего нашего вечного труженика. Храни как зеницу ока».

Хабаровск, 1913

Илл. 17.

Хабаровский этнографический кружок. Сидят (слева направо): М. К., И. А. Лопатин с женой. Стоят: В. К. Арсеньев, А. Н. Свирин, Н. А. Гомоюнов.

Хабаровск, 1913–1914

Илл. 18.

М. К. в санях. Казачья станица Екатерино-Никольская на Амуре.

Январь 1914

Илл. 19.

Визитная карточка М. К. периода Амурской экспедиции

Илл. 20.

Сообщение канцелярии Приамурского генерал-губернатора в Петербургский университет.

30 января 1914 года

Илл. 21.

Офорт И. А. Фомина «Чернышева площадь». 1911. Изображено здание Министерства народного образования (там же располагались Одногодичные педагогические курсы и Шестая гимназия). Оттиск этого офорта украшал ленинградскую квартиру М. К.

Илл. 22.

Сказочница Н. О. Винокурова.

Село Челпаново Верхнеленского района Иркутской губернии. 1915

Илл. 23.

Надпись М. К. на книге «Из старых альманахов» (1918): «Милой Ханусеньке в память многих-многих дней нашего знакомства, а особенно вечеров 1917/18 года. С приветом автор. (17) 30/III.1918. П<е>тер<бург>». «Ханусенька» – Хана Исаевна Розенберг (1889–1973), иркутянка, близкая приятельница М. К. в 1910-е годы

Илл. 24.

Кружок изучения Лесного при Коммерческом училище в Лесном. В первом ряду (слева направо): С. Безбах и Т. Степанова; во втором ряду: Е. Зарезин, А. Будницкая, Б. Землянов; 3-й ряд (стоят): М. К. и Л. Кушина.

Петроград, 31 марта 1918 года

Илл. 25.

Л. К. Азадовская (сестра М. К.).

Харбин, 1918

Илл. 26.

Страница из записной книжки М. К. второй половины 1910-х годов (о выдаче книг знакомым). Петроград 1917 – Томск 1919. Названы (среди прочих): Л. Левенсон, Т. Степанова, Л. Троицкий, А. Косованов, Х. Розенберг, М. Ваксберг, В. Вейдле, С. Протасова, Б. Богаевский, Б. Жеребцов и др.

Илл. 27.

Н. П. Федорова, первая жена М. К.

Иркутск, около 1920

Илл. 28.

Надпись М. К. на книге «Обзор библиографии Сибири»: «Дорогому Анатолию Николаевичу Турунову от составителя. Иркутск, 12/X, 1921»

Илл. 29.

Улица в Чите. Надпись на обороте (рукой Е. Д. Петряева): «Дом, в котором жил М. К. Азадовский в 20-х гг. Дальше в гору – лес. Чита».

1952

Илл. 30.

Надпись О. Г. Петровской на книге «Гумилев Н. Жемчуга. Стихи 1907–1910 гг. (СПб., 1918)»: «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому, свидетелю моей счастливой юности. Ольга Петровская. 5 июня 1937. Л<енинград>»

Илл. 31.

Сборник «Камены» (Чита, 1922)

Илл. 32.

М. К. со студентами и преподавателями Института народного образования. Слева от М. К. – А. В. Харчевников, справа – В. А. Малаховский.

Чита, 25 марта 1923 года

Илл. 33.

Этнографический сборник «Сибирская живая старина» (Иркутск, 1923). Экземпляр М. К. с его пометой в правом верхнем углу «Иркутск, 27 авг<уста>»

Илл. 34.

Надпись Ю. Г. Оксмана на книге «И. С. Тургенев. Исследования и материалы» (Одесса, 1921. Вып. 1): «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому переадресовывает “резановский” экземпляр, отсутствующий у автора книги. 23/Х.1924. Ю. Оксман». В нижней части листа – зачеркнутая надпись В. И. Резанову: «Глубокоуважаемому Владимиру Ивановичу Резанову от автора 17/Х 1922».

Ленинград, 23 октября 1924 года

Илл. 35.

Первый Восточно-Сибирский краеведческий съезд. В первом ряду (слева направо): Я. Н. Ходукин, Е. И. Титов (?), неизвестная, В. А. Малаховский, М. К., К. П. Казаринов, В. Ч. Дорогостайский (?), Н. Н. Козьмин. На подоконнике Ф. Э. Карантонис. Во втором ряду: И. Л. Копылов, неизвестный, М. Е. Золотарев, неизвестный, Р. А. Знаменская, П. В. Зицерман, неизвестный, неизвестная. В третьем ряду: Н. Н. Смирнов (остальные неизвестны).

На обороте рукой М. К.: «1-ый Вост<очно>-Сиб<ирский> краев<ой> съезд. Секция Общего краеведения. 11–18/1, 1925».

Иркутск, 1925

Илл. 36.

Титульный лист немецкого издания работы М. К. о сибирской сказочнице Н. О. Винокуровой (Helsinki, 1926)

Илл. 37.

О. Э. Озаровская в костюме северной крестьянки.

1920-е

Илл. 38.

Телеграмма М. К. в Иркутский музей.

1927

Илл. 39.

Обложка сборника «Иркутские поэты» (Иркутск, 1927).

Илл. 40.

С. П. Швецов.

Надпись на обороте: «С. П. Швецов 26. II. 58 г. – 24. XI. 27 г. Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому от старого сибиряка на добрую память. 26. XII. 27»

Илл. 41.

Отдельные оттиски из сборников «Сибирская живая старина» (1925–1926):

Азадовский М. Легенда о Щапове;

Виноградов Г. Детская сатирическая лирика;

Казаринов П. К. Три четверти века;

Хандзинский Н. Покойнишный вой по Ленине

Илл. 42.

Надпись М. К. на оттиске статьи «Затерянные фельетоны Тургенева» (1927): «Дорогому Борису Михайловичу Эйхенбауму С дружеским приветом Автор»

Илл. 43.

И. М. Троцкий.

1920-е

Илл. 44.

И. Г. Гольдберг.

Надпись на обороте: «Дорогому другу Марку Исаак 22/V–1928».

Иркутск, 1928

Илл. 45.

М. К. и Г. С. Виноградов.

Надпись на обороте: «Редакция “Сибирской Живой Старины” шлет привет отсутствующему члену редакции и другу. М. Азадовский Г. Виноградов 23. VI. 1928» (надпись для М. В. Муратова)

Илл. 46.

Б. И. Лебединский. Портрет сказочника (предположительно Д. С. Асламова). Надпись: «Глубокоуважаемому Марку Константиновичу Азадовскому – собирателю сказок сибирских с приветом от автора Б. Лебединский 15. Х. 29. Иркутск»

Илл. 47.

М. К. с племянницей Элеонорой (Нелей).

Иркутск, 1928–1929

Илл. 48.

Г. С. Виноградов, В. А. Малаховский, М. П. Алексеев, М. К. Азадовский.

Иркутск, 1929–1930

Илл. 49.

Русская сказка. М.: Academia, 1932. Титульный лист и авантитул. Художник-оформитель – П. А. Шиллинговский

Илл. 50.

Надпись на обороте рукою М. К.: «Испанская певица Конге (с сыном) в Фольк<лорной> Секции ИПИНа».

На снимке: М. К., Н. Я. Марр, З. В. Эвальд и др.

Начало 1930-х

Илл. 51.

М. К., А. М. Астахова и Е. В. Гиппиус.

Ленинград, 1932

Илл. 52.

М. К. и С. Я. Маршак.

Кисловодск, сентябрь 1932

Илл. 53.

З. В. Эвальд.

Надпись на обороте: «Дорогому и глубокоуважаемому М. К. – чтобы он не сердился. З. Э. 18/V 33».

Ленинград, 1933

Илл. 54.

Надпись П. Н. Беркова на книге «Козьма Прутков директор пробирной палатки и поэт. К истории русской пародии» (Л., 1933): «Дорогому М. К. Азадовскому от автора 8/II–33. Благодарю за стихи – как всегда, очень плохие. П. Б.»

Илл. 55.

М. К. и Ю. М. Соколов со сказителем Ф. А. Конашковым. Справа – поэт П. Н. Васильев

Москва, декабрь 1933

Илл. 56.

Л. В. Брун.

Ленинград, сентябрь 1935

Илл. 57.

М. К. и Е. И. Сороковиков (Магай).

Аршан, август 1935

Илл. 58.

Экспедиция 1936 г. Слева от М. К. – П. Г. Ширяева.

Надпись на обороте: «Проф. Азадовскому М. К. Состав экспедиции КНИИ по сбору Карельского фольклора. 31/VII–36 г. Директор КНИИ В. Никандров»

Илл. 59.

Надпись М. К. на книге «Литература и фольклор» (1938): «Дорогой Ольге Михайловне Фрейденберг от давнего поклонника и почитателя. М. Азадовский»

Илл. 60.

Надпись Н. П. Андреева на хрестоматии «Русский фольклор» (1936): «Дорогому другу и милому товарищу Марку Константиновичу Азадовскому, которому эта книга обязана своим появлением на свет и многими лучшими страницами. 22.IV.36. Н. Андреев»

Илл. 61.

М. К. и Л. В. Азадовские.

Ленинград, осень 1937

Илл. 62.

Надпись Ю. М. Соколова на книге «Русский фольклор» (1939): «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому на добрую память обо мне и о Боре. Ю. Соколов. 3/VI 1939». Боря – Б. М. Соколов

Илл. 63.

Ю. М. Соколов.

Надпись на обороте рукой Ю. М. Соколова: «Весна 1940 г. Снимок сделан в Союзе Писателей».

Москва

Илл. 64.

М. К. и Н. П. Андреев. В руках М. К. – том «Советского фольклора». На обороте рукой Л. В.: 28–VI–1940.

Ленинград, 28 июня 1940 года

Илл. 65.

М. К. с М. Л. Тронской и С. А. Рейсером.

На обороте рукой Л. В. Азадовской: «Ленинград. 31–XII–1939»

Илл. 66.

Титульный лист книги «Сказки Магая (Е. И. Сороковикова)» (Л., 1940). Художник-оформитель – И. Я. Билибин.

Илл. 67.

Отделе фольклора Пушкинского Дома. Слева направо: М. К., А. Н. Лозанова (сидит), Г. Г. Шаповалова.

1940–1941

Илл. 68.

М. К. и Л. В. Азадовские с сыном.

Ленинград, 7 ноября 1941 года

Илл. 69.

Надпись М. Н. Тимофеева-Терешкина и А. Н. Ольхона: «Марку Константиновичу Азадовскому – с уважением и лучшими пожеланиями надписывают эту книгу слепой поэт и его переводчик М. Н. Тимофеев-Терешкин Ан. Ольхон 1942. ноября 8. Иркутск»

Илл. 70.

И. Я. Айзеншток.

Надпись на обороте: «Дорогому Марку Константиновичу в знак любви и дружбы от бывшего литератора И. Айзенштока 3. 04. 1943»

Илл. 71.

Надпись А. Л. Дымшица: «Дорогой М. К.! Посылаю книжку, которую Вы хотели иметь. Она стала библиографической редкостью, с трудом ее раздобыл. Это – действительно – частица огромной поэтической правды о героическом Ленинграде, которую еще предстоит воплотить и другим поэтам. Сердечный привет! Ваш Ал. Дымшиц. 27/V–43 г.»

Илл. 72.

М. К. и Л. В. Азадовские с сыном.

Иркутск, 1943

Илл. 73.

М. К. и В. М. Жирмунский.

Надпись М. К. на обороте: «Териоки. Лето 1946. Два профессора на отдыхе (один – В. М. Жирмунский, другой…)».

Териоки, август 1946

Илл. 74.

В гостях у В. М. и Н. А. Жирмунских. Слева направо: И. М. Тронский, Ю. Г. Оксман, М. К., Н. А. Жирмунская, Л. В. Азадовская, М. Л. Тронская. Токсово (под Ленинградом), 1947.

На обороте – надпись рукой М. К.: «У Жирмунских в Токсове. 2–VIII–1947»

Илл. 75.

Фольклористы у М. К. и Л. В. Азадовских. Сидят (слева направо): Т. А. Шуб, В. Ю. Крупянская, П. Г. Богатырев, Э. В. Померанцева, А. В. Позднеев. Стоят: А. М. Астахова, М. К., В. М. Жирмунская, В. Я. Пропп.

Ленинград, 29 января 1947 года

Илл. 76.

М. К. с сыном.

1948

Илл. 77.

Г. А. Гуковский.

1940-е

Илл. 78.

Б. М. Эйхенбаум.

1950-е

Илл. 79.

В. Ю. Крупянская.

Надпись на обороте: «Моему родному, золотому другу, научившему меня любить многие красивые вещи в жизни, и в том числе – горы. В. К. 10/Х.53».

На лицевой стороне – место и дата съемки: «Пятигорск 28 IX 53 г.»

Илл. 80.

М. К. и Л. В. Азадовские.

Сиверская, лето 1952

Илл. 81.

Е. Д. Петряев.

Надпись на обороте: «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому с чувством самого глубокого уважения и признательности. Евг<ений> Петряев. Янв<арь> 1954 г. Чита»

Илл. 82.

М. К. в Елизаветино. Лето 1954. Последняя фотография

Илл. 83.

Л. В. Азадовская и фольклористы на могиле М. К. Слева направо: Э. В. Померанцева, Б. Г. Гершкович, Л. В. Азадовская, Е. Б. Вирсаладзе, В. Ю. Крупянская, В. К. Соколова.

Ленинград, 24 мая 1955 года

Илл. 84.

Надпись И. П. Лупановой на ее книге «Русская народная сказка в творчестве писателей первой половины XIX века» (Петрозаводск, 1959): «Дорогой Лидии Владимировне. Книга, которая не была бы написана, если б первым Учителем автора не был проф. М. К. Азадовский. И. Лупанова».

1959

Илл. 85.

Л. В. Азадовская в гостях у Жирмунских. Сидят (слева направо): А. В. Жирмунская, Н. А. Жирмунская, В. М. Жирмунский, В. В. Жирмунская, З. А. Лихачева. Стоят: С. А. Рейсер, М. М. Штерн, Л. В. Азадовская, Д. С. Лихачев, В. Г. Адмони.

Комарово, 2 августа 1966 года

Илл. 86.

Титульный лист книги «Литературное наследство Сибири. Т. 1» (Новосибирск, 1969)

Илл. 87.

Надпись Ю. М. Лотмана Л. В. Азадовской: «Глубокоуважаемой Лидии Владимировне в знак неизменно благодарной памяти о незабвенном Марке Константиновиче. Ю. Лотман 27/V.73 Тарту»

Илл. 88.

Пригласительный билет Л. В. Азадовской на конференцию в Улан-Удэ, посвященную 90-летию М. К.

1978

Илл. 89.

Участники юбилейной конференции в Улан-Удэ у стола с работами М. К.

Улан-Удэ, 20 декабря 1978 года

Илл. 90.

Заседание памяти М. К. в Научной библиотеке Иркутского университета. Выступает А. П. Селявская. За столом – С. Ф. Коваль.

Декабрь 1978

Илл. 91.

Надпись Е. И. Шастиной на книге «Сказки Дмитрия Асламова»: «Дорогим Светлане Ивановне и Константину Марковичу Азадовским в память о незабвенных Лидии Владимировне и Марке Константиновиче, открывшем этого удивительного сказителя. В письме от 13 янв<аря> 1983 г. Лидия Владимировна писала мне (тогда я работала Москве в архиве М. К.): “Все силы я бы бросила на Асламова, о котором ничего не известно. Как сейчас вижу ярко-желтые, рыжие ученические тетради, исписанные М. К. (не опубликовано, лежит в Лен<инско>й Биб<лиоте>ке)…” 25.Х.<19>91. Е. Шастина»

Илл. 92.

Программа юбилейных мероприятий к 100-летию М. К. в Доме писателя имени В. В. Маяковского и на кафедре русской литературы филологического факультета ЛГУ.

Ленинград, 1988

Илл. 93.

Титульный лист книги М. К. «Восточносибирские сказки» (CПб., 2006)

Илл. 94.

Программа конференции в Пушкинском Доме, посвященной 120-летию со дня рождения М. К.

Петербург, 2008

Илл. 95.

Афиша вечера «Семья Азадовских» в Музее Анны Ахматовой «Фонтанный Дом».

Петербург, 18 декабря 2013 года

Илл. 96.

Могила М. К. и Л. В. на Большеохтинском кладбище Петербурга. Современный вид

В письме к Ю. Г. Оксману (июнь 1949 г.) М. К. заметил, что в ГИРКе фактически директорствовал Л. П. Якубинский (Переписка. С. 115). Лев Петрович Якубинский (1892–1945), языковед; окончил историко-филологический факультет в 1913 г. Примыкал к ОПОЯЗу. Ученый секретарь ГИРКа; в конце 1930 г. руководил проведенной в институте «чисткой».

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 359 (2). Л. 2.

Азадовский М. К. Письма к А. А. Богдановой / Публ. и коммент. Л. В. Азадовской // Сибирь. 1978. № 6. С. 77 (письмо от 6 октября 1930 г.).

Сообщено В. С. Отяковским.

Василий Алексеевич Десницкий (один из псевдонимов В. Строев; 1878–1958), революционер (социал-демократ); литературовед; профессор ЛГУ. Известен своей близостью к Горькому.

РО ИРЛИ. Ф. 496; не разобран (письмо от 17 октября 1930 г.).

Ольга Михайловна Фрейденберг (1890–1955), филолог, антиковед, культуролог; с 1932 по 1950 г. профессор Ленинградского университета. Двоюродная сестра Бориса Пастернака. Автор «Записок» – яркого публицистического документа сталинской эпохи.

Полный текст доклада опубликован: Брагинская Н. В. Siste, viator! // Орфей: Человек в истории. 1995. С. 244–271.

В своем «Кратком жизнеописании» (1945) М. К. упоминает о том, что Фольклорная секция в ИПИНе была создана весной 1931 г. по его предложению (М. К. Азадовский в автобиографических документах / Публ. К. М. Азадовского // Русская литература. 2013. № 4. С. 101).

Основатель и глава советской германистической школы, В. М. Жирмунский уделял на протяжении всей своей научной деятельности особое внимание фольклору, выступая и как собиратель (немецких народных песен на юге Украины и в Крыму в 1926–1931 гг.), и как теоретик-исследователь. Занимался немецкой диалектологией. Участвовал во многих фольклористических конференциях, заседаниях, обсуждениях (в 1929 г. был командирован с докладом на международный Съезд фольклористов в Берлине). В годы войны, находясь в Ташкенте, приступил к изучению среднеазиатского героического эпоса («Алпамыш», «Манас»).

Израиль Григорьевич (Гершонович) Франк-Каменецкий (1880–1937), востоковед (египтолог и гебраист), младший брат иркутского врача-офтальмолога З. Г. Франк-Каменецкого и химика А. Г. Франк-Каменецкого. Последователь и сторонник яфетической теории Марра. Погиб, попав под автомобиль.

См.: Астахова А. Дискуссия о сущности и задачах фольклора // Советская этнография. 1931. № 3–4. С. 239–240. Там же (с. 241–242) опубликован и основной текст выступления М. К.

Там же. С. 240.

Там же. С. 241.

Иванова 2009. С. 518.

СПбФ АРАН. Ф. 302. Оп. 1. № 84. Л. 39 об.

Андреев Н. П. Группа фольклора Государственного института речевой культуры в 1929–1930 и 1930–1931 гг. // Советская этнография. 1931. № 3–4. С. 249. Среди перечисленных докладчиков М. К. не значится.

В течение нескольких месяцев М. К. исполнял обязанности ученого секретаря ГИРКа.

Видимо, речь идет о планировавшейся операции на горле.

Наум Яковлевич Берковский (1901–1972), историк русской и западноевропейской литературы, литературный и театральный критик. В начале 1930‑х гг. работал в ГИРКе. В 1936–1941 гг. – сотрудник ИЛИ, профессор и заведующий кафедрой западноевропейских литератур в Ленинградском государственном педагогическом институте им. М. Н. Покровского.

Б. А. Кржевский.

Александр Александрович Смирнов (1883–1962), историк литературы, литературный критик и переводчик; шекспировед; один из первых российских кельтологов.

В 1938 г. ему пришлось изменить фамилию «Троцкий» на «Тронский».

М. К. был назначен на эту должность 1 июня и исполнял ее до 31 декабря 1931 г. (55–6; 3; справка из архива АН СССР от 29 сентября 1948 г.).

В этом (последнем) сборнике серии «Язык и литература» появилась статья М. К. «Сказительство и книга» – о грамотности народных сказителей, влиянии книги на их репертуар, формах соприкосновения сказочников с книжной культурой, книжных напластованиях в современной сказке и т. д. Первоначально эта статья (под названием «Сказочник и книга») предназначалась для несостоявшегося в 1930 г. сборника в честь С. Ф. Ольденбурга (см. главу XIX). Дата (в конце статьи): май-июнь 1929 г.

Имеется в виду Иеремия Исаевич Иоффе (1891–1947), искусствовед, культуролог, сотрудник ГИРКа; создатель «синтетической» теории искусств.

Для Вас! (франц.)

Обыгрывается мотив «съеденного сердца», распространенный в средневековой литературе.

Сохранилось в записи Л. В.

Анна Михайловна Астахова (1886–1971), фольклорист, исследователь северного фольклора, прежде всего былин; в 1922–1931 г. – сотрудница ГИИИ, позднее – ИПИНа и Музея антропологии и этнографии, с 1939 г. – в ИРЛИ. Член Русского географического общества.

Евгений Владимирович Гиппиус (1903–1985), фольклорист-музыковед. Учился на факультете истории музыки ГИИИ, с 1927 г. – в аспирантуре. Ученый секретарь Фольклорной комиссии института, основатель и хранитель фольклорного Фонограммархива (ГИИИ, ИПИН, ИАЭ, ИРЛИ). С 1944 г. – в Москве.

Ирина Валерьяновна Карнаухова (1901–1959), фольклорист, исполнительница народных сказок; писательница.

Наталья Павловна Колпакова (1902–1994) окончила в 1924 г. Высшие курсы искусствознания при ГИИИ и была зачислена в Крестьянскую секцию института. С января 1939 г. заведовала Кабинетом народного творчества на филфаке ЛГУ. В 1943–1948 гг. преподавала в Педагогическом институте им. А. И. Герцена; в 1945–1948 гг. – на филфаке ЛГУ. Сотрудница ИРЛИ с 1953 по 1957 г.

Александр Исаакович Никифоров (1893–1942), фольклорист, историк литературы. В ГИИИ числился как внештатный сотрудник.

Зинаида Викторовна Эвальд (1894–1942), фольклорист, этномузыковед, автор работ о народной лирике.

Подробнее об экспедициях ГИИИ 1920‑х гг. и научной деятельности упомянутых фольклористов см.: Иванова 2009. С. 285–304.

Более точными в отношении последних месяцев существования ГИИИ представляются такие определения, как «развал», «разгром» и «ликвидация» (см.: Кумпан К. А. Институт истории искусств на рубеже 1920–1930‑х годов // Конец институций культуры двадцатых годов в Ленинграде: По архивным материалам. М., 2014. С. 8–128).

Литературная энциклопедия. М., 1930. Т. 4. Стб. 536.

Имеется в виду собрание в ГИИИ 5 июня 1930 г.

[Б. п.] За кулисами науки // Красная газета. Вечерний выпуск. 1930. № 132, 6 июня. С. 3.

Эти сведения восходят к работам К. А. Кумпан (см.: Кумпан К. А. Институт истории искусств на рубеже 1920–1930‑х годов) и Т. Г. Ивановой (Иванова 2009. С 461–462), использовавших архивные источники.

Иванова Т. Г. Фольклористика в Государственном институте истории искусств в 1920‑е гг. // Русский фольклор: Материалы и исследования. СПб., 2004. Т. 32. С. 65.

Иванова 2009. С. 463.

См.: Кумпан К. А. Институт истории искусств на рубеже 1920–1930‑х годов. С. 124.

Именно так именовался реорганизованный институт в 1931–1932 гг. – ЛО ГАИС; в 1933–1936 гг. – ГАИС (см.: Лапин В. А. Изучение фольклора в РИИИ // Временник Зубовского института. СПб., 2013. Вып. 11: Фольклористика в Зубовском институте. С. 12).

В течение нескольких месяцев ГАИС воспринималась как новое подразделение ГАХН. В мае 1931 г., заполняя анкету (в связи с переписью научных и научно-технических работников) и перечисляя места своей работы в Ленинграде, М. К. указывает не ГАИС, а именно ГАХН (СПбФ АРАН. Ф. 155. Оп. 2. № 7. Л. 178).

Николай Федорович Бельчиков (1890–1979), историк литературы, текстолог. Один из инициаторов и член редколлегии журнала «Литература и марксизм». В 1946–1948 гг. – ответственный секретарь Отделения литературы и языка АН СССР. Директор Пушкинского Дома в 1949–1955 гг. Член-корреспондент АН СССР (1953). О его роли в судьбе М. К. см. главы XXXVII и XXXVIII.

Николай Михайлович Маторин (1898–1936; расстрелян), этнограф. С 1933 г. – директор Института антропологии и этнографии (Ленинград).

В письме к Н. М. Маторину от 28 августа 1931 г. М. К. называет «Советскую этнографию» «ипиновским журналом» (Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 232).

В «Кратком жизнеописании» (1945) М. К. упоминает о том, что Фольклорная секция в Академии наук была создана по его предложению (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 647. Л. 64).

В справке из архива АН СССР от 26 января 1948 г., выданной М. К. для ходатайства о пенсии, сказано, что он работал в системе Академии наук с 13 апреля 1931 г. по 1 марта 1939 г. в должности старшего ученого специалиста, а затем – заведующего Фольклорной комиссией (55–6; 1).

Александр Николаевич Нечаев (1902–1986), фольклорист-«выдвиженец»; в 1934–1938 гг. возглавлял этнографо-лингвистическую секцию Карельского научно-исследовательского института в Петрозаводске; позднее – в Ленинграде и Москве (см. о нем подробно: Иванова 2009. С. 477–478).

Иванова 2009. С. 465.

Александра Николаевна Лозанова (1896–1968), фольклорист. В 1930–1933 гг. – аспирантка ИПИНа. Впоследствии сотрудник ИРЛИ.

См.: Астахова А. М., Гиппиус Е. В. Фольклорная секция Института по изучению народов СССР Академии наук (ИПИН) // Советская этнография. 1931. № 3–4. С. 242–243.

Иван Степанович Ежов (Ежов-Беляев; 1880–1959), литературовед; издательский работник, сотрудник издательства «Academia», в 1929–1932 гг. – заместитель директора (И. И. Ионова).

Михаил Порфирьевич Сокольников (1888–1979), искусствовед, литератор; художественный редактор издательства «Academia» в 1929–1937 гг.

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363 (8). Л. 6–7.

Точные дата и тема этого заседания неизвестны.

См.: Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 231–234.

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363 (3). Л. 7.

Абрамзон С. М. Советская этнография в начале 30‑х годов: (Из воспоминаний этнографа) // Советская этнография. 1976. № 4. С. 90.

Александр Евлампиевич Плотников (1877–1942), библиотечный работник; заведовал НИИК с 1925 г. Член РСДРП с 1903 г.; с 1920 г. – член ВКП(б).

Лидия Викториновна Булгакова (1893–1947), книговед, библиотечный работник. Служила в Библиотеке Академии наук, Публичной библиотеке и др. В 1923–1931 гг. – ученый секретарь и член президиума НИИК.

ЦГАЛИ СПб. Ф. 306. Оп. 2. № 75. Л. 1.

Рецензия М. К. на кн. Г. К. Ульянова «Обзор литературы по вопросам культуры и просвещения народов СССР» (М.; Л., 1930) опубликована в журнале «Советская этнография» (1932. № 3. С. 129–132) под названием «За библиографию культуры народов СССР» (название, очевидно, редакционное).

Имеется в виду: Венгеров С. А. Критико-биографический словарь русских писателей и ученых: (От начала русской образованности до наших дней). 2‑е изд., совершенно перераб., иллюстрированное. Пг., 1915. Т. 1, вып. 1–3: Предварительный список русских писателей и ученых и первые о них справки: (Емельянов – Куликов); Пг., 1918. Т. 2, вып. 4–5: (Куликов – Павлов).

ОР РНБ. Ф. 316. № 84. Л. 1–1 об.

Там же. Л. 2.

Владимир Эммануилович Банк (1876–1942), историк, библиотековед, библиограф; сотрудник Публичной библиотеки (с 1898 г.). Член совета НИИКа. В 1930‑е гг. подвергался репрессиям.

В списке штатного состава НИИКа на 20 мая 1931 г. фамилия М. К. отсутствует.

Издание выходило в Ленинграде в 1925–1934 гг.

СПбФ АРАН. Ф. 155. Оп. 2. № 7. Л. 177, 178 об. Дата заполнения анкетного листка: 24 мая 1931 г. Тем не менее в списке штатного состава НИИКа от 20 мая 1931 г. фамилия М. К. отсутствует (ЦГАЛИ СПб. Ф. 306. Оп. 2. № 65. Л. 1).

См.: Платонова Н. И. Годы репрессий в жизни С. И. Руденко: Сравнительный анализ архивных источников // Известия Алтайского гос. ун-та. 2008. Вып. 4/2. С. 151–158 (серия «История»).

Лепехин М. П. Об авторе этой книги // Здобнов Н. В. История русской библиографии от древнего периода до начала XX века / Коммент. изд. под ред. Н. К. Леликовой, М. П. Лепехина. М., 2012. С. XL.

Имеется в виду «дело славистов» («Дело российской национальной партии»), начавшееся в 1933 г., но получившее особый размах в первую половину 1934 г. По этому делу привлекались видные слависты, академики и профессора, а также филологи-«древники» (В. Н. Перетц, М. Н. Сперанский), лингвисты (А. М. Селищев, В. В. Виноградов) и др. См.: Ашнин Ф. Д., Алпатов В. М. «Дело славистов»: 1930‑е годы. М., 1994.

Неточная цитата из стихотворения Пушкина «19 октября» (1825). У Пушкина: «Кто в гробе спит, кто, дальный, сиротеет, / Судьба глядит…»

Б. М. Соколов умер в Москве 30 июля 1930 г.

Намек на арест С. П. Шестерикова.

Ю. Г. Оксман.

«Хандра» Оксмана была вызвана скорее всего его арестом в начале 1930 г., а также семейными обстоятельствами (болезнь жены) и др. «Для меня 1930 г. был очень тяжелым, – писал он Н. К. Пиксанову 1 января 1931 г,. – может быть, самым тяжелым за 35 лет годом – начался и закончился в ДПЗ. <…> Все, наконец, закончилось и больше меня тревожить не будут из‑за моих коллег. Но дома у нас очень неблагополучно. Ант<онина> Петровна страшно подорвала себя. Итак, каков бы ни был будущий год – хуже 1930 г. ему не стать для нас…» (РО ИРЛИ. Ф. 496; не разобран). ДПЗ – Дом предварительного заключения, где Оксман оказался еще раз в декабре 1930 г.; Антонина Петровна Оксман (урожд. Семенова; 1894–1984), жена Оксмана.

Текст телеграммы: «Скорблю вместе с вами какая бесконечно тяжелая утрата Марк Азадовский» (РГАЛИ. Ф. 483. Оп. 1. № 947. Л. 3).

В Ленинграде Ю. М. Соколов прочитал в те дни два доклада: 18 ноября – в ИЛЯЗВе («О трансформации фольклорных жанров / Былина и историческая песня») и 19 ноября – в Фольклорном кабинете ГИИИ (о работе созданного им аналогичного кабинета в Государственной академии художественных наук).

Н. Ф. Бельчиков.

Предполагалось издать «брошюру» с материалами заседания памяти Б. М. Соколова.

Сохранилась рукопись с вариантами (1–18).

Александр Сергеевич Орлов (1871–1947), историк древнерусской литературы, академик (1931), профессор ЛГУ; зам. директора ИРЛИ, возглавлял Отдел древнерусской литературы.

Н. М. Маторин.

Институт востоковедения Академии наук был создан в 1930 г.; С. Ф. Ольденбург был его первым директором.

Имеется в виду Таджикистанская база АН СССР, созданная в январе 1933 г.; С. Ф. Ольденбург был ее председателем.

Ю. М. Соколов приезжал в Ленинград и выступал в ГИРКе с докладом в феврале 1933 г.

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 361 (1). Л. 1–3.

Там же. № 360 (1). Л. 2–3.

Евгений Георгиевич Кагаров (1882–1942), этнограф, историк, фольклорист, исследователь теории мифа. Профессор Харьковского, с 1927 г. – Ленинградского университетов. Научный сотрудник Музея антропологии и этнографии, а также Института антропологии и этнографии.

См. подробнее: Иванова 2009. С. 465–470. Доклад, посвященный советской фольклористике с 1918 по 1932 г., был опубликован на французском и английском языках в изданиях ВОКСа. Статья «Памяти И. Поливки» – в «Трудах Института славяноведения АН СССР» (1934. Т. 2. С. 377–382).

РГАЛИ. Ф. 483. Оп. 1. № 947. Л. 15–15 об. Письмо это в основной своей части опубликовано (Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 239–241), однако данный фрагмент отсутствует.

Книга тысячи и одной ночи: В 8 т. / Пер., вступ. ст. и коммент. М. А. Салье; ред. И. Ю. Крачковского; ст. М. Горького «О сказках»; предисл. С. Ф. Ольденбурга. М.; Л., 1929–1938 (в 1932 г. вышли: 2‑е изд. первого тома, тома второй и третий)

Армянские сказки / Пер. и примеч. Я. Хачатрянца; введ. М. Шагинян. [Л.], 1930 (в 1933 г. вышло 2‑е изд. этой книги, значительно дополненное).

Имеется в виду: Русские народные сказки / Предисл. С. Ф. Ольденбурга; вступ. ст. А. И. Никифорова; сост. О. И. Капица. М.; Л., 1930. Основу этого сборника составили сказки А. Н. Афанасьева.

Ольга Иеронимовна Капица (1866–1937), фольклорист, автор работ по детскому фольклору; педагог.

Озаровская О. Э. Пятиречье. Л., 1931. Книга представляет собой сборник сказок, «старин» и т. п.

Поп и мужик: Русские народные сказки / Под ред. и с предисл. Ю. М. Соколова. М.; Л., 1931.

Имеется в виду: Сказки и присказки деда Чмыхала // Сборник в пользу недостаточных студентов университета св. Владимира. СПб., 1895. С. 211–234. На украинском языке: Оповiданя Р. Ф. Чмихала зiбрав Володимир Лесевич. Львiв, 1904 (Етнографiчный збiрник. Т. 14). М. К. оценивал «Сказки и присказки» как «первый опыт публикации целостного репертуара сказочника» (см.: История русской фольклористики. Т. 2. С. 920).

Родион Федорович Чмыхало, сказочник из Полтавской губернии; Владимир Викторович Лесевич (1837–1905), философ, публицист, общественный деятель.

Своеобразный, единственный в своем роде (лат.).

Поддержал ли М. П. Алексеев этот замысел М. К., и если поддержал, то каким образом, неизвестно. Переиздание не состоялось.

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 359 (2). Л. 1.

Там же.

Русская сказка: Избранные мастера: В 2 т. / Ред. и коммент. М. Азадовского. [Л., 1932].

Блюм А. В. Советская цензура в эпоху тоталитарного террора 1929–1953. СПб., 2000. С. 67–68.

Никифоров А. И. Проблема сказочного сборника // Советский фольклор: Сборник статей и материалов. М.; Л., 1935. Вып. 2–3. С. 415.

Метод исследования, при котором во главу угла ставится индивидуальность сказителя.

Пропп В. Я. А. И. Никифоров и его «Севернорусские сказки» // Севернорусские сказки в записях А. И. Никифорова. М.; Л., 1961. С. 8, 9, 18.

Андре Мазон, крупнейший в то время французский славист, отметил в своем обзоре, что вступительная статья и комментарии в книге «Русская сказка» – «высшего сорта» (Revue des études slaves. 1932. Vol. 12. Fasc. 3–4. P. 257).

«Это подлинный образец научного и вместе с тем популярного, т. е. рассчитанного на широкий круг читателей, издания. <…> Обширная вступительная статья, по-новому ставящая ряд вопросов, вводные замечания о каждом отдельном сказочнике, краткие, но четкие примечания, удачный выбор текстов <…> чрезвычайное изящество издания делают сборник „Русская сказка“ одним из самых замечательных явлений всей нашей сказочной литературы» (Андреев Н. П. Издания сказок (русских или на русском языке) за последние пятилетие // Советский фольклор: Сборник статей и материалов. Вып. 2–3. С. 410).

Словцов Р. Русские сказочники // Последние новости (Париж). 1932. № 4082, 26 мая. С. 2; перепечатано в: Новое русское слово (Нью-Йорк). 1932. № 7077, 12 июня. С. 8 (раздел «Литература и искусство»).

См. о ней: Литературная энциклопедия Русского Зарубежья 1918–1940: Писатели Русского Зарубежья. М., 1997. С. 49–50 (автор статьи В. В. Леонидов).

Числа (Париж). 1933. № 7–8. С. 279.

Там же. С. 281.

ЛНС. Т. 1. С. 52.

Отвечая на это письмо Ю. М. Соколова и соглашаясь, в целом, с его доводами, М. К., в частности, написал: «Представь себе, что первоначальное заглавие моей книги было: „Мастера русской сказки“, но его отвергли… Ежов заявил, что с таким заглавием „книга не пойдет“. Увы, но sic!» (ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363 (3). Л. 8). Упоминается И. С. Ежов.

Имеется в виду задуманная Ю. М. Соколовым тематическая серия по фольклору в издательстве «Academia». Вышло две книги: «Поп и мужик» (1931) и «Барин и мужик» (1932); Ю. М. Соколов значится в них как редактор и автор предисловий.

Сказки и предания Северного края / Запись, вступ. ст. и коммент. И. В. Карнауховой; предисл. Ю. М. Соколова. М., 1934.

Имеется в виду антология русских былин, работу над которой Соколов продолжал до 1936 г. В начале 1937 г. он сам отказался от издания уже готовой книги; рукопись хранится в РГАЛИ (см.: Бахтина В. А. Фольклористическая школа братьев Соколовых: (Достоинство и превратности научного знания). М., 2000. С. 51, 76).

Леопольд Леонидович Авербах (1903–1937; расстрелян, по другой версии – покончил с собой во время следствия), литературный критик, публицист; генеральный секретарь Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП).

Имеется в виду дискуссия о специфике фольклора, организованная в июне 1931 г. литературным отделом московской ГАИС. Основным был доклад Ю. М. Соколова «Значение фольклора и фольклористики в реконструктивный период». (см.: Иванова 2009. С. 520–522).

Всесоюзное объединений ассоциаций пролетарских писателей (1928–1932).

РАПП, ВОАПП и ряд других писательских объединений были ликвидированы постановлением ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 г. «О перестройке литературно-художественных организаций». Тогда же было принято решение о создании Союза советских писателей.

Илья Семенов, белозерский крестьянин, сказочник. М. К. включил в сборник две его сказки: «Иван-Царевич и богатырка-Синеглазка» и «Купец богатой».

Рецензия не была написана.

И. Н. Розанов.

«Русская сказка» действительно пользовалась читательским успехом и распродавалась настолько быстро, что уже через несколько месяцев был поднят вопрос о переиздании или допечатке. «Говорят, что будет 2‑е издание „Сказок русских“», – сообщал М. К. в Иркутск М. П. Алексееву 7 июля 1932 г. и уточнял: – <…> без перемен: в качестве допечатки: таково мое требование, – иначе, если будет поставлено «2‑е издание», – прошу несколько месяцев на переработку…»

2‑е издание (т. е. допечатка) состоялось в том же году, что, однако, не указано ни на титульном листе, ни в выходных данных.

Статьи Соколова «Лубочная литература (русская)» и «Народная литература» появились: первая – в т. 6 «Литературой энциклопедии» (М., 1932. С. 595–606), вторая – в т. 7 (М., 1934. С. 592–607).

Имеется в виду дворец великого князя Владимира Александровича (1847–1909) на Дворцовой набережной, 26, построенный в 1867–1872 гг. и выделяющийся разнообразием и богатством своей внешней и внутренней отделки (сохранилась до настоящего времени); с 1920 г. – Дом ученых (с 1940 г. – им. М. Горького).

Т. е. дешевые лубочные картинки «для народа», которые выпускала Литография И. Д. Сытина.

Б. М. Соколов.

В предисловии к сказкам Абрама Новопольцева М. К. пишет: «Б. М. Соколов в своей книге о русской сказке относит Новопольцева к типу сказителей-эпиков <…> это несомненная ошибка» (Русская сказка: Избранные мастера. Т. 1. С. 133).

См. выше примеч. 3.

Намерение не осуществилось.

См. выше примеч. 14.

И. В. Карнаухова.

См.: Сказки и предания Северного края / Запись, вступ. ст. и коммент. И. В. Карнауховой; предисл. Ю. М. Соколова. М.; Л., 1934 (книга вышла в издательстве «Academia» в серии «Фольклор», которую редактировал Ю. М. Соколов).

В начале 1932 г. М. К. готовил к печати (при участии московских фольклористов) фольклорный «Библиографический сборник», о чем идет речь, например, в его недатированном письме к Ю. М. Соколову (по содержанию – март–апрель 1932 г.): «Дорогой Юрий Матвеевич, что же делаешь ты со мной, ты и твоя публика. Ведь библиографический сборник сорвется! Если мы не сдадим материал к началу июня, у нас отберут ассигнованную нам бумагу и все придется начинать сначала» (ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 360 (2). Л. 3). Сборник не состоялся.

В мае 1932 г. в Ленинграде проходило Всероссийское археолого-этнографическое совещание.

Московское отделение Государственной академии истории материальной культуры (1919–1937; с 1935 по 1950 г. – им. Н. Я. Марра; ныне – Институт археологии РАН).

Федор Васильевич Кипарисов (1886–1936; расстрелян), археолог. Фактический руководитель Государственной академии истории материальной культуры (ГАИМК) в 1929–1936 (до 1934 г. – первый заместитель Н. Я. Марра, председателя ГАИМКа). В 1935–1936 гг. – председатель академии.

Александр Васильевич Мишулин (1901–1948), историк-антиковед, позднее – профессор МГУ.

Н. М. Маторин.

Речь идет о создании Государственного литературного музея, возникшего в 1934 г. благодаря слиянию Центрального музея художественной литературы, критики и публицистики Наркомпроса РСФСР и Литературного музея при Всесоюзной библиотеке им. В. И. Ленина.

Ю. М. Соколов имеет в виду Фольклорный кабинет при московском отделении ГАИС.

Андрей Сергеевич Бубнов (1884–1938; расстрелян), советский военный и политический деятель, в 1929–1937 гг. – нарком просвещения.

Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич (1877–1955), революционер, большевик, соратник В. И. Ленина; публицист, этнограф, исследователь русского сектантства. Создатель и первый директор Государственного литературного музея (1933–1945), директор Музея истории религии и атеизма АН СССР (1945–1955).

Имеется в виду: Дынник В. А. Неизвестные страницы Анатоля Франса // ЛН. Т. 2. С. 249–261. Валентина Александровна Дынник (Дынник-Соколова; 1898–1979), литературовед, переводчица. Жена Ю. М. Соколова.

Имеется в виду: Виноградов А. Три цвета времени. М., 1932. Роман вышел с предисловием М. Горького.

Избранный членом-корреспондентом Академии наук в 1931 г., Пиксанов переехал в 1932 г. из Москвы в Ленинград. Заведовал в 1932–1934 гг. Рукописным отделом Пушкинского Дома; с 1933 г. – профессор (в 1934–1938 гг. – заведующий кафедрой русской литературы ЛГУ).

Н. Л. Бродский.

Коммунистическая академия (сокр. Комакадемия) – высшее учебное заведение, а также научно-исследовательское учреждение РСФСР и СССР (Москва, 1929–1936). Включала научные институты философии, истории, литературы, искусства и языка, советского строительства и права, мирового хозяйства и мировой политики, экономики, аграрный, институты естествознания.

Имеется в виду постановка пьесы Л. Н. Толстого «Плоды просвещения» (1890) на сцене московского Малого театра (режиссер К. П. Хохлов; в спектакле участвовали также А. Истомин, А. Остужев, В. Пашенная, А. Яблочкина и др.).

Т. Н. и В. М. Жирмунские.

В. А. Дынник.

А. М. Астахова.

З. В. Эвальд.

Е. В. Гиппиус.

М. Г. Худяков (1894–1936; расстрелян), историк, археолог, краевед, этнограф. Работал в Казани; автор работ, посвященных Казанскому ханству. В 1920‑е гг. – сотрудник ГПБ, ИПИНа; преподаватель ЛГУ и ЛИФЛИ. См. о нем статью А. Я. Разумова в кн.: Сотрудники Российской национальной библиотеки – деятели науки и культуры: Биографический словарь. СПб., 1999. Т. 2. С. 620–622.

Имеется в виду 4‑й выпуск серии «Русский фольклор»: Частушки. Мещанские и блатные песни. Фабрично-заводской и колхозный фольклор. М., 1932.

М. К. вряд ли смог выполнить эту просьбу. В своем ответном письме, жалуясь на обстановку в ИПИНе, он, в частности, пишет: «Худяков развивает такую травлю меня и всей Секции, что дышать трудно. Причем действует не на открытом фронте, а мелкой сапой. Рядом с ним подвизаются и другие: помельче. Я же все это болезненно переживаю, т<ак> к<ак>, вообще, чувствую себя очень плохо» (ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 363).

В мае 1932 г. Л. Б. Каменев стал заместителем М. Горького, возглавившего редакционный совет издательства «Academia»; в мае 1933 г. Каменев был назначен директором.

См. примеч. 130 к главе XIV.

Чистов К. В. М. К. Азадовский и фольклористика: (К 100-летию со дня рождения) // Известия Сибирского отделения Академии наук СССР. 1988. № 16. Серия истории, филологии и философии. Вып. 3. С. 38.

Имеется в виду Библиотека Академии наук (БАН).

М. К. высоко ценил книжную графику Е. А. Кибрика, интересовался его творчеством и в дальнейшем. В конце 1951 г. он просил московских фольклористов достать для него только что изданную книгу «Героические былины» (М.; Л, 1951; сост., ред. текстов и вступ. ст. В. И. Чичерова) с рисунками Кибрика; см. письмо М. К. к В. Ю. Крупянской от 16 декабря 1951 г. (64–11; 76).

СПбФ АРАН. Ф. 135. Оп. 2. № 10. Л. 3. Эти строки представляют собой постскриптум к данному письму, опущенный при его публикации (Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 231–233).

Имеются в виду отдельные книги «антирелигиозной серии» ленинградского отделения ГИЗа.

Андреев Н. П. Фольклор и антирелигиозная работа // Советский фольклор: [Сборник статей Фольклорной секции Ленинградского отделения Союза советских писателей]. Л., 1939. С. 306.

Эрна Васильевна Померанцева (урожд. Гофман; 1899–1980), фольклорист, ученица Б. М. и Ю. М. Соколовых. В 1940‑е гг. и позже – близкий друг Азадовских.

Текст предисловия, написанного Н. М. Маториным, обнаружить не удалось.

М. А. Сергеев был в 1926–1929 гг. директором этого издательства.

Цит. по: Статья М. А. Сергеева о М. К. Азадовском / Публ. М. Д. Эльзона // Русская литература. 2006. № 2. С. 106.

В. Д. Бонч-Бруевич.

М. М. Шейнман (1902–1977), историк религии, пропагандист атеизма. В 1947–1965 гг. – научный сотрудник Института истории АН СССР.

Народные сказки о боге, святых и попах русские, украинские и белорусские / Сост. М. К. Азадовский; подгот. текста Н. И. Савушкина; ред. и вступ. ст. Л. Н. Пушкарева. М., 1963.

Там же. С. 17.

Масштабное 15-томное издание, осуществленное Гёттингенской академией в 1980–2015 гг., – итог фольклористических изучений в разных странах мира за последние два столетия.

Московские фольклористы С. Ю. Неклюдов и Н. В. Петров готовили в 2010‑е гг. аутентичное воспроизведение макета 1932 г., оснащенное современным научным аппаратом. Однако в своем аутентичном виде (т. е. со всеми текстами, отобранными в свое время М. К., иллюстрациями Е. А. Кибрика и т. д.) книга до сих пор не издана.

РГАЛИ. Ф. 124. Оп. 1. № 107. Л. 4 (письмо из Иркутска).

«Арпоэпис» – литературный альманах, изданный в 1921 г. в Новониколаевске. В подзаголовке значится: «Первая сибирская артель поэтов и писателей в пользу голодающих». См.: Кузнецов И. «Арпоэпис», или Стихи в пользу голодающих // Сибирские огни. 1979. № 3. С. 176–182.

Имеется в виду заметка М. К. «Альманахи литературные» (ССЭ. Т. 1. Стб. 91–92).

В открытке от 20 апреля 1930 г. М. К. пишет (ошибочно), что такого сборника не существовало. В действительности сборник состоялся. См.: Отзвуки: Сборник в пользу голодающих. Иркутск, 1921. Инициатором издания был Ис. Гольдберг, поместивший на его страницах свой рассказ «Человек с ружьем».

Неизвестная область (лат.). Правильно: terra incognita.

Сохранилось удостоверение, выданное 8 августа 1921 г. отделом народного образования военно-революционного комитета Крыма, о том, что «предъявитель сего есть студент Института Брун Лидия».

См. о нем: Сотрудники Российской национальной библиотеки – деятели науки и культуры: Биографический словарь. СПб., 1995. Т. 1: Императорская Публичная библиотека 1795–1917. С. 571–573 (статья Л. Ф. Капраловой).

Ираклий Луарсабович Андроников (1908–1990), писатель, литературовед; в 1934 г. сотрудник Публичной библиотеки.

Борис Яковлевич Бухштаб (1904–1987), историк русской литературы, текстолог, библиограф.

Ольга Борисовна Враская (1905–1985), книговед, библиограф; ученица Н. П. Анциферова и И. М. Гревса.

Яков Петрович Гребенщиков (1887–1935; репрессирован), библиотековед, библиограф.

Соломон Абрамович Рейсер (1905–1989), историк литературы, библиограф; сотрудник Публичной библиотеки в 1931–1946 гг.

Владимир Александрович Брилиант (1883–1969), библиотековед, экслибрист.

Георгий Александрович Дюперрон (1877–1934), библиограф, историк физкультуры и спорта; сотрудник Публичной библиотеки в 1907–1930 гг.

Ольга Павловна Захарьина (1871–1961), библиотековед. Племянница А. И. Герцена. Работала в Публичной библиотеке с 1923 г. (в Кабинете иностранной литературы). См. о ней: Сотрудники Российской национальной библиотеки – деятели науки и культуры: Биографический словарь. СПб., 1999. Т. 2: Российская Публичная библиотека – Государственная Публичная библиотека в Ленинграде 1918–1930. С. 295–298 (авторы статьи – О. С. Острой и М. Д. Эльзон).

Лидия Иосифовна Олавская (урожд. Новицкая; 1889–1975), историк-медиевист, библиотековед, библиограф. В 1922–1930 гг. заведовала Кабинетом новой иностранной литературы Публичной библиотеки. В 1935 г. выслана из Ленинграда (вернулась в 1945 г.).

Николай Павлович Анциферов (1889–1958), историк, филолог, краевед, и его первая жена Татьяна Николаевна (урожд. Оберучева; 1889–1929), историк.

Сохранился проект типового трудового договора (оригинал), подписанный Л. Брун и С. Балухатым.

Видимо, Ю. Г. Оксман, курировавший, по просьбе М. К., работу Л. В. Летом 1934 г. Оксман отдыхал в Крыму.

Очевидно, договор был подписан на основании представленной рукописи.

Имеется в виду П. Л. Тымянская (урожд. Рабинович; 1899 – после 1946; репрессирована), ответственный исполнитель канцелярии ИРЛИ в первой половине 1930‑х гг. Жена философа Г. С. Тымянского (1893–1936; расстрелян), переводчика Спинозы и Декарта.

Александр Николаевич Губанов (1893–1939?; репрессирован), директор Восточно-Сибирского краевого отделения ОГИЗа в 1931–1937 гг.

Имеется в виду кн.: Алексеев М. П. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей. Иркутск, 1932 Т. 1 (2‑е изд.: Иркутск, 1941). В обсуждении и подготовке этой книги М. К. принимал непосредственное участие (в частности, привлек к работе над ней П. А. Шиллинговского).

М. К. был противником универсальной десятичной системы, принятой для классификации печатных изданий; он полагал, что краеведческая литература имеет свою специфику и требует особого подхода (см.: Томина В. П. Библиографическая деятельность М. К. Азадовского // Советская библиография. 1975. № 2. С. 48–49).

Азадовская 1978. С. 231. Упомянутые Л. В. Азадовской материалы хранятся ныне в ОР РГБ (41–7) и представляют собой машинопись объемом в 347 страниц (первые 10 страниц – «Проект предисловия»). В конце рукописи – четыре указателя (личных имен, географических названий, предметный и систематический).

Общественно-научный журнал (Москва, 1930–1935); издавался Комитетом Севера при президиуме ВЦИКа.

Вероятно, имеется в виду Центральный научно-исследовательский институт методов краевой работы (Москва), где Здобнов работал с весны 1932 г., являясь руководителем Библиографического сектора.

Судя по этой фразе, М. К. предполагал опубликовать в «Советской этнографии» предварительные материалы по библиографии Дальневосточного края. Публикация не состоялась.

См. вступительный очерк М. П. Лепехина в кн.: Здобнов Н. В. История русской библиографии от древнего периода до начала XX века. С. XLIV–XLV.

Библиография Дальневосточного края. 1890–1931: [В 2 т.] / Отв. ред. А. Н. Асаткин, В. А. Самойлов. М., 1935 (т. 1 – Физическая география; т. 2 – Геология, полезные ископаемые, палеонтология).

В конце 1937 г. у Здобнова появилась надежда на возобновление работы. «Началось заметное движение моего дела и по „Библиографии ДВК“, – писал он М. К. 9 октября 1937 г. – Президиум Академии наук избрал специальную комиссию (во главе с Дебориным) для расследования травли и оттирания меня (но об этом пока никому не говорите). Комиссия уже приступила к работе» (цит. по машинописной копии в архиве Н. В. Здобнова – АКБ БАН. Ф. 1. Оп. 3. № 2).

Абрам Моисеевич Деборин (наст. фамилия Иоффе; 1881–1963), философ-марксист. В 1937 г. – академик-секретарь Отделения общественных наук АН СССР.

Том назывался «Культура и быт. Этнография». Его составителем был А. Н. Турунов.

Шекспир. Трагическая история о Гамлете принце датском. М.; Л., 1933 (серия «Школьная библиотека классиков»).

Экземпляр хранится в Музее ИРЛИ.

Фиолент – мыс на Гераклейском полуострове Крыма (в Балаклавском районе Севастополя).

В 1932–1935 гг. Л. В. заведовала Межбиблиотечным абонементом Публичной библиотеки.

В скобках указаны, очевидно, номера комнат.

Дом отдыха «Гаспра» занимал бывший Голицынский дворец (позднее – дворец графини Паниной) и представлял собой здание с двумя восьмигранными боковыми башнями (в настоящее время – санаторий «Ясная Поляна»).

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 244.

Там же.

Вероятно, Фрейденберг имеет в виду смерть Надежды Павловны.

Фрейденберг напоминает о любовном напитке, который, как гласит предание, по ошибке выпили Тристан и Изольда.

История XIX века: [В 8 т.] / Под ред. Э. Лависса и А. Рамбо; пер. с франц. 2‑е изд., испр. и доп. под ред. проф. Е. В. Тарле. М., 1938–1939. Первый том с обширным библиографическим разделом был выпущен московским ОГИЗом во второй половине 1938 г.

В 1956 г. институт войдет в состав Ленинградского государственного педагогического института им. А. И. Герцена.

В списке участников Пушкинского семинария за 1908–1913 гг. фамилия Азадовский отсутствует (см.: Пушкинист: Историко-литературный сборник I /. Под ред. С. А. Венгерова. СПб., 1914. С. 233–239.

Откликаясь на смерть М. К., Оксман упоминает о встречах с ним в 1910‑е гг. «на вечерах у Бема» («Искренне ваш Юл. Оксман»: (Письма 1914–1970‑го годов) / Публ. М. Д. Эльзона; предисл. В. Д. Рака; примеч. В. Д. Рака и М. Д. Эльзона // Русская литература. 2003. № 4. С. 218 (письмо к П. Н. Беркову от 4 декабря 1954 г.)).

Так, в письме к М. П. Алексееву от 4 июля 1930 г., обсуждая предстоящий приезд Михаила Павловича в Ленинград, М. К. пишет:

(цитируются строки из «маленькой трагедии» «Скупой рыцарь» и стихотворения «19 октября»).

См. также пушкинские цитаты или реминисценции в письме М. К. к В. Ю. Крупянской от 3 сентября 1941 г. (Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 205) и в его письме к А. М. Астаховой от 27 сентября 1942 г. (Письмо военного времени М. К. Азадовского / Публ. и коммент. Т. Г. Ивановой // Живая старина. 2005. № 2. С. 45–47).

Имеется в виду: Пушкин / Под ред. Н. К. Пиксанова. М., 1924. Сб. 1. Согласно Списку книг библиотеки М. К., это издание (с автографом редактора) хранилось в его библиотеке до 1955 г. (54–7; 206).

«Пушкинский уголок» (официальное название: Общество друзей госзаповедника «Пушкинский уголок») возник в недрах Пушкинского заповедника весной 1922 г.; к судьбе «Уголка» проявил внимание С. Ф. Ольденбург. Председателем Общества был избран академик А. П. Карпинский; повседневную работу направлял Б. Л. Модзалевский, один из его заместителей. В работе Общества принимали участие Л. П. Гроссман, Ю. Н. Тынянов и др. (к числу активных участников принадлежал Л. С. Троцкий, университетский товарищ М. К.).

РО ИРЛИ. Ф. 184. Оп. 3. № 10. Л. 10.

Общество формировалось и пополняло свои ряды (особенно в течение 1927 г.) за счет главным образом ленинградских жителей. К 1 января 1927 г. Общество насчитывало 135 членов; к 1 января 1928 г. – 716 (из них 628 – ленинградцы). См.: Отчет правления Общества друзей Пушкинского заповедника за 1926–1927 гг. (30 октября 1926 г. – 1 января 1928 г.). Л., 1928. С. 9.

Дата вступления М. К. в Пушкинское общество неизвестна (видимо, середина 1930‑х гг.). Членский билет № 789 (55–1; 182).

См.: Гольдфарб С., Щербаков Н. Иркутский государственный университет 1918–1998. Хроника событий // Иркутский государственный университет (1918–1998): В 3 т. Иркутск, 1998. Т. 1. С. 60.

Измайлов Н. В. Из воспоминаний о Пушкинском Доме (1918–1928) // Русская литература. 1981. № 1. С. 103–104.

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. / Под общ. ред. Демьяна Бедного, А. В. Луначарского, П. Н. Сакулина, В. И. Соловьева, П. Е. Щеголева; вступ. ст. А. В. Луначарского. М.; Л., 1930. (Приложение к журналу «Красная нива» на 1930 г.). Т. 3: Поэмы и драмы / Ред. С. М. Бонди, Б. В. Томашевского и П. Е. Щеголева; ст. Н. С. Ашукина. С. 263–264 (раздел «Программы и планы»). Фамилия М. К. как редактора «набросков к Бове» указана в оглавлении на с. 480.

РО ИРЛИ. Ф. 627, оп. 4, № 22, л. 1 (письмо, судя по содержанию и обратному адресу, от осени 1929 г.).

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. М.; Л., 1931. Т. 6: Путеводитель по Пушкину. С. 24. (републ.: М., 2009).

Вероятно, «карточки» с характеристиками поэтов «пушкинской плеяды», которые Верховский предлагал использовать в качестве статей или заметок для «Путеводителя».

РО ИРЛИ. Ф. 387. № 303. Л. 19 об. В приписке к этому письму, сделанной на другой день Д. П. Якубовичем, уточняется: «Ю. Н. Верховский будет указан в числе сотрудников Пут<еводите>ля, но вряд ли его именем нужно подписывать те очень мелкие заметки, которые им выполнены. Быть может, подписать их его инициалами? <…> Подпись „М. А.“, о которой Вы спрашиваете, как может догадаться всякий заинтересовавшийся читатель, из общего списка авторов, – означает М. К. Азадовского и дана так тоже потому, что заметка (а не статья) „Сказка“ не велика. Разумеется, можно дать целиком фамилию» (Там же. Л. 20 об.). В итоге все статьи и заметки Путеводителя появились без подписей и даже инициалов. Верховский указан в «Списке сотрудников», но отсутствует в списке авторов «важнейших статей» (Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. Т. 6. С. 24–28).

Обе этих мелких (но непростых для дешифровки) текстологических работы не обозначены ни в Библиографии 1944, ни в Указателе 1983.

РО ИРЛИ. Ф. 387. № 63. Л. 1.

См.: Цявловский М., Цявловская Т. Вокруг Пушкина / Изд. подгот. К. П. Богаевская и С. И. Панов. М., 2000. С. 66. Фотография опубликована в кн.: Пушкинский Дом: Материалы к истории. 1905–2005. СПб., 2005 (вклейки между с. 192 и 193).

Цит. по: Крылов В. В., Кичатова Е. В. Издательство «Academia»: Люди и книги. 1921–1938–1991. М., 2004. С. 82–83.

Крылов В. В., Кичатова Е. В. Издательство «Academia». С. 83–84. Б. В. Томашевский отклонил предложение Каменева в связи с тем, что общее редактирование было поручено Оксману и Цявловскому.

Там же. С. 84.

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 9 т. / Под общ. ред. Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского. Л.; М., 1935. Т. 3 (комментарий М. К. – на с. 372–404).

РО ИРЛИ. Ф. 387. № 63. Л. 3.

Отдельное комментированное издание «Сказок» в «Academia» не состоялось. Однако в 1937 г. пять пушкинских сказок, подготовленные М. К., но лишенные научного комментария, были изданы отдельными книжками, красочно оформленными мастерами Палеха (см. далее).

РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 159. Л. 3. Этот документ (с карандашной пометой «М. А. Цявловскому») сохранился также в личном фонде М. А. и Т. Г. Цявловских (РГАЛИ. Ф. 2558. Оп. 2. № 449. Л. 7).

РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 159. Л. 4.

Там же. Л. 2.

[Б. п.] Завершенный круг преступлений // Правда. 1935. № 17, 17 января. С. 1.

Кузмин М. А. Дневник 1934 года / Под ред., со вступ. ст. Г. Морева. СПб., 1998. С. 142 (запись от 26 декабря 1934 г.). Кузмин был постоянным автором «Academia». Его дневник 1934 г. фиксирует знакомство с М. К. (в детскосельском Доме отдыха научных работников) и их беседу «о Гриммах, сказках Пушкина, о театре, книгах, о Прусте, не обо всем впопад, об „Academi’и“, об Шекспире, о Берковском, Смирнове и Жирмунском» (с. 37 (запись от 18 мая); упоминаются: Н. Я. Берковский, редактировавший в «Academia» Полное собрание сочинений Гейне, А. А. Смирнов, готовивший для того же издательства Полное собрание сочинений Шекспира, и В. М. Жирмунский).

Чуковский К. Дневник 1930–1969 / Сост., подгот. текста, коммент. Е. Ц. Чуковской. М., 1994. С. 111.

См.: Турчаненко В. В. Научные заседания, организационные собрания и совещания Пушкинской комиссии Академии наук СССР в Ленинграде в 1931–1936 гг.: (По материалам Санкт-Петербургского филиала Архива РАН) // Временник Пушкинской комиссии. СПб., 2020. Вып. 34. С. 154. В исследовании приводится восстановленный по архивным источникам состав Пушкинской комиссии в 1931–1936 гг. и участие ее членов в научных заседаниях. М. К. присутствовал на десяти заседаниях (из 43); впервые – 3 февраля 1933 г. на выступлении А. В. Луначарского, посвященном академическому собранию сочинений Пушкина (Там же. С. 159); 25 февраля 1935 г. он выступал на докладе Оксмана «Пугачевская тема в творчестве Пушкина»; сохранилась стенограмма выступления (РГАЛИ. Ф. 2567. Оп. 1. № 25).

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 9 т. / Под общ. ред. Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского. [М.], 1935–1938 (т. 7 вышел в ГИХЛе).

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. / Под ред. Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского. Л.; М., 1936. Т. 2 (комментарий М. К. – на с. 557–566).

Первое печатное выступление М. К. на эту тему: Азадовский М. К истории сказки Пушкина «О рыбаке и рыбке» // Резец. 1935. № 13. С. 20–21.

Доклад под названием «Пушкин и сборник сказок братьев Гримм» был произнесен 13 июня 1934 г. (см.: Список докладов и сообщений, прочитанных в Пушкинской комиссии в 1934–1935 гг. // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Т.] 1. С. 364).

Точная дата не установлена. Однако с тем же докладом, озаглавленным «Об источниках сказок Пушкина», М. К. выступал в Москве 28 апреля 1935 г. (Там же. С. 366).

Определенно писал об этом В. В. Сиповский в статье «„Руслан и Людмила“: (К литературной истории поэмы)»: «…для прекрасной сказки „О рыбаке и рыбке“ напрасно искали источник в русских простонародных сказках – она нашлась <так!> среди немецких, у братьев Гриммов…» (Пушкин и его современники: Материалы и исследования. СПб., 1906. Вып. 4. С. 81).

Впервые этот отрывок опубликован исследователем в кн.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. М.; Л., 1930. (Приложение к журналу «Красная нива» на 1930 г.). Т. 2, кн. 4: Стихотворения 1826–1936. Сказки. С. 282–283. См. также: Бонди С. Стихи о «Римской Папе» // Бонди С. Новые страницы Пушкина. Стихи, проза, письма. М., 1931. С. 53–58.

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 229–230.

См.: Ахматова А. Последняя сказка Пушкина // Звезда. 1933. № 1. С. 161–176.

Имеется в виду работа В. Ф. Миллера «Пушкин как этнограф» (СПб., 1898).

Имеется в виду «Собрание разных песен», составленное М. Д. Чулковым (1734?–1792). 1‑е изд.: 1773–1774.

Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Т.] 1. С. 157.

Наблюдения и размышления М. К. относительно текстологии сказок о Балде и о медведихе см. в его рецензии на кн.: Пушкин. Сказки / Ред., вступ. ст. А. Слонимского. 2‑е изд. М.; Л., 1933 (Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Т.] 1. С. 322–328). См. также полемику М. К. с Б. В. Томашевским о датировке «Сказки о попе и о работнике его Балде» (Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Т.] 2. С. 317–324).

Pushkin Review / Пушкинский вестник (Bloomington, IN). 2018. Vol. 20. P. 1.

Анатолий Андреевич Волков (1909–1981), литературовед, автор многочисленных статей и рецензий в советской печати. Доктор наук, профессор, член Союза советских писателей. Заведовал кафедрой советской литературы в Высшей партийной школе при ЦК КПСС. О его работах в «Краткой литературной энциклопедии» сказано, что они «носят по преимуществу компилятивный характер» (М., 1962. Т. 1. С. 1049).

Волков Ан. О пушкинском «Временнике» и о некоторых проблемах пушкиноведения // Новый мир. 1937. № 1. С. 264.

Там же. С. 260, 261, 262.

Там же. С. 262.

Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Т.] 1. С. 138.

Литература и фольклор. С. 69.

Там же. С. 293.

Азадовский М. Пушкин и фольклор // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1937. [Т.] 3. С. 152–182.

Литература и фольклор. С. 44.

Клефты – греческие повстанцы, боровшиеся против владычества Османской империи; песни, прославляющие их подвиги, относятся к жанру «разбойничьих» либо «героических».

Les chants populaires de la Grèce moderne, recueillis et publiés par C. Fauriel. Paris, 1824. T. 1–2.

Литература и фольклор. С. 32.

Там же. С. 40.

Известен отклик Пушкина на этот перевод Гнедича («Песни греческие – прелесть…»). См.: Пушкин А. С. Письма / Под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского. М.; Л., 1926. Т. 1: 1815–1825. С. 118 (письмо к Н. И. Гнедичу от 23 февраля 1825 г.).

Литература и фольклор. С. 47.

Там же. С. 36.

Имеется в виду план статьи Пушкина, предназначавшейся для сборника песен П. В. Киреевского; набросан на листе бумаги, использованном в 1830 г. для черновиков «Путешествия Онегина» (см.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 183–184).

Литература и фольклор. С. 46. Взглядам Пушкина на фольклор посвящена также главка «Фольклористические воззрения Пушкина», написанная М. К. для вузовского пособия «Русское народное поэтическое творчество» (М., 1954. С. 71–77). См. главы XXXVIII и XL.

Литература и фольклор. С. 47.

Там же. С. 64.

Литературный Ленинград. 1934. № 59, 26 ноября. С. 2.

Литература и фольклор. С. 290–291.

Азадовский М. Пушкин и фольклор // Правда. 1937. № 35, 5 февраля. С. 2; статья повторяет (почти дословно) основные положения одноименной статьи М. К. во «Временнике Пушкинской комиссии» (см. выше примеч. 52).

Азадовский М. Сказки Пушкина // Труд. 1937. № 29, 5 февраля. С. 2.

РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 173. Л. 1.

Сохранилась машинописная копия письма, направленного М. К. в апреле 1935 г. заместителем заведующего издательством «Academia» Г. Я. Беусом, с напоминанием о пушкинских «Сказках» и просьбой «срочно сообщить» дату сдачи рукописи (Там же. Л. 2).

Вопрос оставался «открытым» до конца года. В декабре 1935 г. издательство сообщило М. К., что, учитывая его «болезненное состояние», оно готово отложить представление рукописи «Сказок» до 10 января 1936 г. (РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 13. Л. 5).

См. главу XXVI.

РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 173. Л. 3–4.

Григорий Яковлевич Беус (1889–1938; расстрелян), издательский работник, один из руководителей «Academia» после ареста Л. Б. Каменева.

РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 173. Л. 9–12.

Договор был расторгнут 11 октября 1937 г. (Там же. Л. 21). Протокол подписан Я. Д. Янсоном.

ЦГАЛИ СПб. Ф. Р–391. Оп. 2. № 2. Л. 8.

Ленинградская правда. 1936. № 230, 5 октября. С. 3.

Литературная газета. 1937. № 3, 15 января. С. 5.

Литературное обозрение. 1937. № 2. С. 77–78.

Там же. С. 78.

Звезда. 1938, № 5. С. 228–231.

Евфимий Алексеевич Болховитинов (митрополит Евгений; 1767–1837), филолог, археограф и библиограф; церковный историк. В своей статье М. К. высказал предположение, что Пушкин был знаком с его книгой «Историческое изображение Грузии в политическом, церковном и учебном ее состоянии» (1802).

Грузинский фольклорист и литературовед М. Я. Чиковани (1909–1983) писал М. К. 6 июля 1938 г.: «Перевод статьи „Руставели в стихах Пушкина“ передан в редакции <так!> журнала „Мнатоби“ и, как сказал меня <так!> редактор – поэт Алио Машашвили – будет напечатан» (72–52; 1 об.). Однако в «Мнатоби» статья М. К. не появилась.

РО ИРЛИ. Ф. 387. № 63, Л. 9–10 об. (от высказывания в печати Цявловский тем не менее воздержался).

Мегрелидзе И. В. Письма русских фольклористов грузинскому фольклористу // Фольклор и современность (на грузинском языке). Тбилиси, 1982. С. 140 (письмо от 4 июля 1940 г.).

Красная новь. 1940. № 11–12. С. 314.

Измайлов Н. В. Мицкевич в стихах Пушкина: (К интерпретации стихотворения «В прохладе сладостной фонтанов…») // Ученые записки Чкаловского пед. ин-та. Чкалов, 1952. Вып. 6. С. 171–214.

См.: Измайлов Н. В. Очерки творчества Пушкина. Л., 1975. С. 125–173.

Деятели русской культуры о Шота Руставели. Тбилиси, 1964. С. 120–128.

См.: Нольман М. Л. Пушкин и Саади: (К истолкованию стихотворения «В прохладе сладостной фонтанов») // Русская литература. 1965. № 1. С. 123–134.

Есипов В. М. Стихотворение «В прохладе сладостной фонтанов…»: Кто же он, «поэт той чудной стороны»? // Вопросы литературы. 2015. № 3. С. 79–90.

Азадовский М. К. Сказка, рассказанная Пушкиным Далю // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии Л., 1939. [Т.] 4–5. С. 489.

Языков Н. М. Полн. собр. стихотворений / Ред., вступ. ст. и коммент. М. К. Азадовского. М.; Л., 1934. С. 67.

Азадовский М. Судьба литературного наследства Н. М. Языкова // ЛН. Т. 19–21. С. 341.

Семен Моисеевич Брейтбург (1899–1970), историк литературы, автор работ о Л. Толстом. В 1921–1922 гг. – ученый секретарь Одесского областного архива, с 1925 г. – в редакции журнала «Каторга и ссылка». Позднее – профессор различных московских вузов. См. ниже примеч. 5.

Son métier – его специальность (франц.).

Журнал «Марксистско-ленинское искусствознание», орган Института красной профессуры, литературы, искусства и большевистской печати Комакадемии, продолжавший журналы «Печать и революция» и «Литература и искусство», издавался в первой половине 1932 г. М. К. имеет в виду учиненный С. Брейтбургом (под псевдонимом Б. Семенов) разгром книги «Н. С. Лесков. Избранные сочинения» (М., 1931), изданной «Academia» и подготовленной Б. М. Эйхенбаумом (см.: Семенов Б. Против оппортунизма в редактуре «классиков» // Марксистско-ленинское искусствознание. 1932. № 1. С. 145–149).

В перечне лиц, которым выражается благодарность, значится 29 фамилий. Среди них: М. П. Алексеев, Н. Ф. Бельчиков, П. Н. Берков, И. А. Бычков, Г. А. Гуковский, М. К. Клеман, Л. Б. Модзалевский, Ю. Г. Оксман, В. Н. Орлов, Т. Э. Степанова, И. М. Троцкий, А. Н. Турунов, Д. И. Шаховской, И. Г. Ямпольский и др.

РГАЛИ. Ф. 300. Оп. 1. № 55. Л. 1 об. (письмо от 2–3 марта 1931 г.)

О Вересаеве упоминается во вступительной статье М. К. (см.: Языков Н. М. Полн. собр. стихотворений. С. 8).

Николай Петрович Киселев (1884–1965), книговед, библиограф, историк русского масонства и оккультизма; принадлежал в 1910-гг. к московскому кружку «аргонавтов», центральной фигурой которого был Андрей Белый. Научный сотрудник Румянцевского музея (с перерывами).

А. Н. Турунов.

Владимир Иванович Шенрок (1853–1910), историк русской литературы, собиратель и издатель сочинений и писем Гоголя, публикатор писем Н. М. Языкова к его брату А. М. Языкову (1903).

См.: Языков Н. М. Полн. собр. стихотворений. С. 708.

Вероятно, имеется в виду А. Н. Турунов.

ОР РГБ. Ф. 369. Карт. 230. № 36. Л. 4 об. и 5 об.

Там же. Л. 6 (письмо без даты). Речь идет о копировании текстов из тетради Шенрока.