Оливер Т. Мид, вице-президент по общественным связям компании «Антисептические резервуары Свитботтома, инк.», Гэри, штат Индиана, нетерпеливо барабанил пальцами по подлокотнику красного кожаного кресла, которое миссис Бракс создала специально для него.

— Смешно! — воскликнул он. — Смешно и совершенно нелепо! Этот отщепенец, бродяга хочет помешать людям вернуться к своим делам… Вы знаете, что через несколько дней состоится торговое совещание «Свитботтома» относительно розничных выпусков? Я должен быть там. Я совершенно обязан вернуться сегодня ночью в наше время согласно расписанию, без всяких там «если» и «но». Могу вам сказать, будет ужасная беда, если до конца срока ответственные за нашу экскурсию лица не поймут этого.

— Держу пари, что поймут, — сказала Мэри Энн Картингтон, похлопав круглыми, почтительными, подкрашенными глазами. — Такая солидная фирма, как ваша, может всыпать им за это, мистер Мид. Дэйв Поллок устало поморщился.

— Фирма, которая просуществует пятьсот лет? Кому они могут пожаловаться… учебникам истории?

Оливер Т. Мид выпрямился и взмахнул рукой. Миссис Бракс прижала руки к груди и сказала;

— Не ссорьтесь, не надо. Давайте поговорим, подумаем, только не ругайтесь. Вы думаете, мы, правда, не сможем заставить его вернуться?

Мистер Мид откинулся на спинку кресла и взглянул в несуществующее окно.

— Может быть. С другой стороны, может, и нет. Я хочу верить, что что-нибудь — что-нибудь! — есть в 2458 году, кроме преступной безответственности. Они пригласили нас посетить их время и теперь не прилагают всевозможных усилий убедиться, что мы вернулись в целости и сохранности по окончании двух обещанных недель… кроме того, что будет с их людьми, посетившими наше время, с той пятеркой, с которой мы обменялись? Если мы застрянем здесь, они застрянут в 1958 году. Навсегда. Любое правительство, достойное носить это название, должно защищать своих граждан. Без этого оно менее, чем никчемно; драть налоги, плодить бюрократию, это… это точно преступно!

Дерзкое личико Мэри Энн Картингтон кивало при каждом ударе его кулака о красный кожаный подлокотник.

— Только правительство здесь, кажется, состоит из одних машин. Как можно спорить с машинами? Единственный правительственный человек, которого мы здесь видели с тех пор, как прибыли, это мистер Сторку, официально пригласивший нас в Соединенные Штаты Америки 2458 года! А он, кажется, не очень интересуется нами. По крайней мере, он не показывает никакого интереса.

— Вы имеете в виду руководителя Протокола Департамента Штата? — спросил Дэйв Поллок. — Который зевал, пока вы говорили ему, как прекрасно он выглядит?

Девушка слегка погрозила ему, сопровождая свой жест укоризненной улыбкой.

— О, вы…

— Ну, тогда нам нужно кое-что сделать. Кое-что. — Мистер Мид поднялся и стал поочередно загибать пальцы на правой руке. — Мы должны действовать на основе этого единственного человека в правительстве, которого встретили лично, этого мистера Сторку. Это раз. Во-вторых, мы должны выбрать среди нас определенного представителя. В-третьих, этот представитель должен пойти к мистеру Сторку в своем официальном качестве и выложить перед ним факты. Факты полны и недвусмысленные. Раз его правительство могло связаться с нашим, факт, что путешествие во времени возможно, но только если соблюдать определенные физические законы, в частности, закон 0… закон о… Какой закон, Поллок?

— Закон сохранения массы и энергии. Материя, или ее эквивалент в энергии, не может ни появляться, ни исчезать. Если вы хотите переправить пять человек из континуума 2458 года в континуум 1958 года, то должны перемещать их одновременно с пятью людьми точно такой же массы и сложения из нашего времени. В противном случае получается нехватка массы одного пространственно-временного континуума и излишек другого. Это как химическое уравнение…

— Это все, что я хотел узнать, Поллок. Я не студент в вашей аудитории. Не пытайтесь произвести на меня впечатление.

Молодой человек хмыкнул.

— Кто пытается произвести на вас впечатление? — воинственно спросил он. — Что вы можете сделать для меня? Дать работу в вашей империи антисептических резервуаров? Я только хочу объяснить вам, что перед вами масса хлопот. В этом суть нашей проблемы закон сохранения массы и энергии. Из способа, которым машина обменяла нас пятерых с ихней пятеркой, вытекает, что никто не сможет сделать обратную переброску, если все мы впятером и все они не будут присутствовать на обоих концах связи с один и тот же момент.

Мистер Мид медленно и саркастически кивнул.

— Прекрасно, — сказал он‚,— прекрасно! Большое вам спасибо за лекцию, но теперь, если вы не против, я, пожалуй, продолжу. Некоторые из нас не работают, но наше время ценно.

— Слушайтесь промышленного магната, не так ли? — шутливо намекнул Поллок. — Его время ценно. Послушайте, Олли, дружище, пока Уинтроп будет продолжать упрямиться, мы все застряли здесь. А пока мы здесь, все мы новички в 2458 году, дикари из дикого прошлого. К вашему сведению, сейчас ваше время — мое время, и наоборот.

— Тс-с-с! — приказала миссис Бракс. — Будьте добры, продолжайте, мистер Мид. Это очень интересно. Разве не интересно, мисс Картингтон?

Блондинка кивнула.

— Конечно. Они не могут наказать людей ни за что. Вы ставите вопросы так… так прямо, мистер Мид.

Оливер Т. Мид, немного успокоившись, благодарно улыбнулся ей.

— Значит, в-третьих. Мы выкладываем факты перед мистером Сторку. Мы говорим ему, что пришли честно после того, как нас выбрали из всей нации, чтобы подобрать точные подобия пятерых людей из его времени. Мы сделали это отчасти из естественного и вполне понятного любопытства увидеть, каково будущее, и отчасти из патриотизма. Да, патриотизма! Разве Америка 2458 года не наша Америка? Разве это не наша родина, пусть странно и необъяснимо изменившаяся? Как патриоты, мы не могли поступить иначе, как патриоты, мы…

— О, ради бога! — взорвался преподаватель. — Оливер Т. Мид клянется в преданности флагу! Мы знаем, что вы делаете для нашей страны под защитой рыночных расценок. Вы ни подо что не подкапываетесь, да?

В комнате наступило долгое молчание, пока сильный, среднего возраста человек разыгрывал пантомиму борьбы за самообладание. Пантомима закончилась, он хлопнул ладонями по бокам своего темного делового костюма индпошива и сказал:

— Поллок, если вы не хотите слушать, что я говорю, можете выйти подышать в холле. Как я сказал, объяснив все факты мистеру Сторку, мы подойдем к имеющему место тупику. Мы честно укажем на факт, что Уинтроп отказался возвращаться с нами. И мы потребуем — вы слышите меня? — потребуем, чтобы американское правительство этого времени предприняло надлежащие шаги для того, чтобы обеспечить нам безопасное возвращение в наше время, даже если для этого потребуется применить… ну, военный закон к Уинтропу. Мы изложим это Сторку спокойно, ясно, точно.

— И это вся ваша идея? — насмешливо спросил Поллок. — А что, если Сторк ничего не скажет?

— Он не может ничего не сказать, если подать это правильно. Властность, мне кажется, правильная линия. Это будет предъявлено ему с властностью. Мы граждане — во временном протяжении — Америки. Мы требуем охраны своих прав. С другой стороны, если он откажется признать наше гражданство, мы потребуем возращения туда, откуда прибыли. Это право любого иностранца в Америке. Он не может отказать. Мы объясним, чем рискует его правительство: потеря доброй воли, непоправимый ущерб будущим контактам между двумя временами. Его правительство обвинят в нарушении обещаний и все такое прочее. В таких делах нужно подобрать правильные слова и произносить их вежливо и твердо.

Миссис Бракс согласно кивнула.

— Я верю. Вы сможете сделать это, мистер Мид.

Толстяк, казалось, начал худеть, как проколотый воздушный шарик.

— Я?

— Конечно, — с энтузиазмом воскликнула Мэри Энн Картингтон. — Только вы сможете сделать это, мистер Мид. Только вы сможете представить все… ну… правильно. Как вы говорили, это нужно сказать вежливо и твердо. Кто еще, кроме вас, может…

Дэйв Поллок засмеялся.

— Ну, не скромничайте, Олли! Вы поладите со Сторку не хуже любого из нас. Вы выбраны. Кроме того, разве это не касается общественных отношений? Вы большой человек в делах общественных отношений.

Мистер Мид попытался выразить в одном взгляде всю ненависть во вселенной. Затем махнул рукой и пожал плечами.

— Отлично. Если никто из вас не годится для этого дела, я займусь нм сам. Я скоро вернусь.

— Джампер, Олли? — спросил Поллок, когда он выходил из комнаты. — Почему бы вам не воспользоваться джампером? Это быстрее.

— Нет, благодарю вас, — коротко ответил мистер Мид. — Я пойду пешком. Мне необходим моцион.

Он поспешно прошел по коридору к лестнице. Хотя он спускался по ней упругой, бодрой рысью, лестница, казалось, почувствовала, что он идет недостаточно быстро. Эскалатор двинулся и все наращивал скорость, пока мистер Мид не споткнулся и чуть не упал.

— Стой, проклятая! — взревел он. — Я могу идти сам!

Лестница немедленно прекратила течение вниз. Он вытер лицо широким носовым платком и стал спускаться опять. Через несколько секунд лестница вновь превратилась в эскалатор.

Снова и снова он приказывал ей остановиться, снова и снова лестница повиновалась, а затем украдкой старалась ему помочь. Она напоминала большого большого, верного сенбернара, который однажды упорствовал, принося мертвого воробья и полевую мышь в дом, как дары от переполненного сердца. Когда страшные вещи были выброшены, собака через пять минут принесла их обратно и положила на ковер жестом, говорящим: «Нет, я в самом деле хочу подарить них вам. Примите их, как легкое выражение моего уважения и благодарности. Берите, берите их и будьте счастливы».

Он разрешил страшной лестнице, наконец, двинуться и, очутившись на уровне земли, прошел по инерции так быстро, что с ужасной скоростью вылетел из пустого вестибюля на тротуар. Он мог сломать себе ногу или свихнуть спину.

К счастью, тротуар двинулся под ним. Когда он качнулся влево, тротуар сделал то же самое, бережно, но точно сохраняя ему равновесие. Он, наконец, встал твердо и пару раз глубоко вдохнул.

Тротуар слегка дрогнул, ожидая, пока он выберет направление, чтобы помочь.

Мистер Мид в отчаянии огляделся. На широкой авеню не было ни души.

— Что за мир! — простонал он. — Что за безумный мир! Есть здесь полицейский… хоть кто- нибудь?!

Внезапно этот «кто-нибудь» появился. Почти над его головой раздалось «поп-поп» работающего джампера, и на высоте двенадцати футов появился человек. За ним маячил некто, закутанный до глаз и напоминающий оранжевую изгородь.

Часть тротуара взметнулась и мягко опустила их на уровень земли.

— Послушайте, — закричал мистер Мид, — я так рад, что встретил вас! Я пытаюсь добраться до Государственного Департамента и не знаю, куда идти. Я прошу немного помочь мне.

_ — Извини, мы с Клап-Лиллтом должны через полчаса вернуться на Ганимед. Мы опаздываем на прием. Почему бы тебе не вызвать правительственную машину?

— Кто это? — спросила оранжевая изгородь, когда они быстро направились к входу в здание и тротуар под ними поплыл, как счастливая река. — Он не так награ мне, как вы все.

Путешественник во времени, — объяснил первый. — Из прошлого. Один из обиженных туристов, что прибыли две недели назад.

— А-а! — сказала изгородь. — Из прошлого. Не удивительно, что я не могу награ его. Вполне понятно. Знаешь, мы на Ганимеде не верим в путешествия во времени. Это противоречит нашей религии.

Землянин хмыкнул и ткнул изгородь в перекладины.

— Ох, уж ты со своей религией! Ты такой же атеист, как и я, Клап-Лиллт. Когда ты в последний раз был на церемонии шкутсим?

— Не позднее последнего сигизи Юпитера и Солнца, — кивнула изгородь. — Но это не важно. Я все еще на хорошем счету. Все вы, люди, ничего не понимаете в религии Ганимеда…

Голос ее оборвался, когда они исчезли в здании. Мистер Мид чуть было не плюнул им вслед. Затем взял себя в руки. У них нет времени валять дурака — и кроме того, он в странном мире с обычаями, безумно отличающимися от привычных ему. Кто знает, какое наказание следует за плевок?

— Правительственная машина, — смиренно сказал он в пустоту. — Мне нужна правительственная машина.

Он чувствовал себя немного глупо, но его инструктировали, что именно так следует поступать в критическом положении. И тут же перед ним возникла из пустоты сверкающая путаница проводов, катушек и разноцветных панелей.

— Да? — спросил безжизненный голос. — Нужны услуги?

— Мне нужно встретиться с мистером Сторку из вашего Государственного Департамента, — объяснил мистер Мид, подозрительно уставившись на ближайшую к нему большую катушку. — И у меня неприятности с тротуаром. Я могу упасть и разбиться, если он не перестанет двигаться подо мной.

— Извините, сэр, но никто не падал на тротуаре за последние двести лет, это очень чувствительный тротуар, который вряд ли мог бы избежать нашего внимания при еженедельных психологических проверках. Могу я предложить вам взять джампер? Я вызову его для вас.

— Я не хочу пользоваться джампером. Я хочу идти пешком. Все, что вам нужно сделать, это велеть проклятому тротуару успокоиться и быть неподвижным.

— Извините, сэр, — повторила машина, — но тротуар исполняет свои обязанности. Кроме того, мистера Сторку нет в его кабинете. Он занимается духовными упражнениями на Поле Криков или на Стадионе Паники.

— О, нет, — простонал мистер Мид. Сбывались худшие его опасения. Он не хотел идти в названные места, — Извините, сэр, но он там. Минуточку, я проверю. — По катушкам пробежала яркая голубая искра. — Мистер Сторку занимается сегодня криками. Он нынче почувствовал излишнюю агрессивность. Он приглашает вас присоединиться к нему.

Мистер Мид поразмышлял. Он не испытывал ни малейшего желания идти в одно из этих мест, где нормальные люди на пару часов становились сумасшедшими. С другой стороны, времени оставалось мало. Уинтроп по-прежнему упрямился.

— Ладно, — сказал он с несчастным видом. — Я присоединюсь К нему.

— Я вызову джампер, сэр?

Толстяк отступил.

— Нет! Я… я пойду пешком.

— Извините, сэр. но тогда вы не успеете к началу крика.

Вице-президент «Свитботтома», ответственный за общественные отношения, положил потные ладони на лицо и мягко помассажировал его, чтобы успокоиться. Он должен помнить, что это не коридорный, на которого можно пожаловаться дирекции, не глупый полицейский, про которого можно написать в газету, не плохой секретарь, которого можно уводить, и не нервная жена, на которую можно наорать, — это всего лишь машина, в цепи которой заложены реакции на голос. Если его хватит удар перед ней, она ничуть не взволнуется, просто вызовет еще одну, медицинскую машину. Все, что можно с ней сделать, это дать или получить информацию.

— Я-не-люблю-джамперы — процедил он сквозь зубы.

— Извините, сэр, но вы выразили желание встретиться с мистером Сторку. Если вы хотите ждать, пока кончится крик, это не проблема, кроме того, что вам посоветуют полететь на Фестиваль Запахов на Венере, куда он собирается потом. Однако, если вы хотите встретиться с ним немедленно, то должны взять джампер. Других возможностей нет, сэр, если вы не считаете мои памятные цепи неадекватны или не хотите добавить для обсуждения новый фактор.

— Я хочу добавить… А, ладно. — Мистер Мид осел, где стоял. — Вызывайте джампер, вызывайте, что хотите.

— Да, сэр, Готово, сэр. — Пустой цилиндр немедленно материализовался над головой мистера Мида и, пока он открывал рот, чтобы сказать: «Эй! Я передумал…», скользнул на него.

Темнота. Он почувствовал, как желудок мягко, но настойчиво подступает к горлу. Кишки, селезенка и легкие, казалось, последовали туда же. Затем кости устремились к центру опустевшего живота и стали сжиматься, пока не исчезли совсем. Он коллапсировал.

Внезапно он снова был цел и невредим, и стоял на больном зеленом лугу в окружении полудюжины человек. Желудок вернулся на надлежащее место.

—..я приду потом, — закончил он фразу и замолчал.

Когда спазмы утихли и слезы перестали литься из глаз, перед ним оказался мистер Сторку, высокий, дружелюбный, желтоволосый молодой человек.

— В самом деле, это так просто, мистер Мид. Нужно только сохранять во время прыжка спокойствие.

— Легко… легко сказать, — выдохнул мистер Мид, вытирая платком губы. И почему только Сторку всегда выражает такое покровительственное презрение к нему? — Почему ваш народ… почему ваш народ не нашел другого способа передвижения? В мое время удобство в транспорте являлось основным, самым основным принципом индустрии. Любая автобусная или воздушная компания, которая не заботится, чтобы доставить своим пассажирам максимум комфорта на маршруте, вылетает в трубу быстрее, чем можно моргнуть глазом. Либо так, либо у них появляется новая дирекция.

— Он не интригует? — спросила у своего приятеля стоявшая возле него девушка. — Он говорит, как в исторических романах.

Мистер Мид злобно взглянул на нее. И поперхнулся. Она была нагая. Все вокруг него были нагими, включая и мистера Сторку. Кто знает, что происходит на этом Поле Криков? — нервно подумала он. Во всяком случае, прежде он глядел на них с расстояния, как зритель, а теперь оказался прямо посреди этих неторопливых лунатиков.

— Ну, вы несколько несправедливы, — пожал плечами мистер Сторку. — Во всяком случае, если человек из елизаветинских времен или Древней Греции поехал бы в вашем безлошадном экипаже или на железных лошадях — пользуясь вашим местным языком, — ему было бы крайне неудобно, и он испытывал бы гораздо большее физическое напряжение, чем вы. Это вопрос чистого приспособления к неведомому. Некоторые приспосабливаются, как ваш компаньон Уинтроп, другие — нет, как вы.

— Кстати, об Уинтропе… — начал было мистер Мид, радуясь появившейся возможности сменить тему.

— Все здесь? — спросил возникший из пустоты молодой человек атлетического сложения. — Я ваш ведущий на этом Крике. Идемте все своими ногами. Дайте тренировку вашим мускулам. У нас будет по-настоящему хороший Крик.

— Снимите одежду, — сказал мистеру Миду правительственный чиновник. — Не можете же вы участвовать в Крике одетым. Особенно так одетым.

Мистер Мид хрипло ответил:

— Я не собираюсь… я пришел сюда только чтобы поговорить с вами. Я буду наблюдать.

Раздался громкий, раскатистый смех.

— Не можете же вы наблюдать посреди Поля Криков! И кроме того, присоединившись к нам, вы автоматически записались на Крик. Если вы сейчас удалитесь, то потеряете все.

— Потеряю?

Сторку кивнул.

— Конечно. Разное количество стимуляторов применяется к разным людям, если хотите развить желание интенсивного Крика в каждом из них. Снимайте одежду и вливайтесь в наше дело. Маленькое упражнение такого рода великолепно поднимет ваш тонус.

Мистер Мид подумал и стал раздеваться. Он был смущен, жалок и более чем напуган перспективой, но у него было настоятельное дело по части общественных отношений с желтоволосым молодым человеком.

В свое время он с удовольствием сосал сигары, которыми угощали его политики, пил в маленьких, неописуемо вонючих барах с важными газетчиками, терпел шипы и стрелы в оскорбительных телепередачах — и все в интересах «Антисептических резервуаров Свитботтома, инк.».

И совершенно очевидно, что группа, с которой он прибыл из 1958 года, состоит и трудяг и головотяпов. Они никогда не вернутся сами — ас ними и он — в свое время, в мир, где распределительная система спроса-предложения имеет смысл вместо чего-то, что кажется совершенно ужасным в тех немногих областях, где оно видимо и понятно. В мир, где важные деловые отношения не заменяются чьими-то желаниями. В мир, где неодушевленные предметы остаются неодушевленными, где стены пе обволакивают вас, мебель не приспосабливается под вами, а одежда не изменяется ежесекундно, словно узоры в калейдоскопе.

Нет, именно на него возложена задача возвращения всех в родной мир, и единственный канал эффективных действий проходит через Сторку. Следовательно, Сторку нужно задобрить и у него должно возникнуть чувство, что Оливер Т. Мид настоящий парень.

Кроме того, мистеру Миду пришло в голову, когда он начал снимать одежду, что некоторые девушки выглядят весьма привлекательными. Они напомнили ему съезд по Антисептическим Резервуарам в прошлом июле в Дес Мойнс. Если бы только они не обривали головы!

Мистера Мида толкали и пихали в толпе. Толпа волновалась — вперед, назад, вправо, влево, — сплачиваясь все теснее под руководством и впихиванием ведущего Крика. Вокруг послышалась музыка, скорее, просто шум, чем музыка, поскольку в ней не было различимой гармонии, она становилась все громче и громче, пока не стала оглушительной.

Кто-то ворочащийся в поисках равновесия в массе нагих тел ударил мистера Мида откинутой рукой в живот. Мистер Мид сказал: «Уф!» и затем снова: «Уф!», когда кто-то навалился ему на спину. «Смотреть надо!» — простонала девушка возле него, когда он наступил ей на ногу. «Извините, — ответил он, — но я не могу…» А затем чей-то локоть заехал ему в глаз, и он отступил на пару шагов назад, пока группа снова не изменила направление и не толкнула его вперед.

Он все шел по кругу, толкаемый и толкающий других, ужасные звуки раздирали уши. Он слышал, казалось, все удаляющиеся крики ведущего, командующего: «Вперед, быстрее. Нет, теперь вокруг дерева. Эй, вы, назад в группу, всем вместе. Оставаться всем вместе. Теперь назад, вправо, обратно. Быстрее, быстрее».

Они пошли в обратном направлении, огромная масса людей, толкающих мистера Мида, вдавливающих его в такую же массу людей впереди. Затем они внезапно снова пошли вперед, дюжина маленьких пересекающихся людских потоков, текущих друг против друга в толпе, и его проволокли несколько шагов вправо, затем развернули и потащили по диагонали влево. Пару раз его выталкивали на окраины группы, но, что очень удивляло его, когда он думал над этим впоследствии, он упорно лез назад, в середину волнующейся толпы.

Это было так, словно он все это время не принадлежал никому кроме толпы спешащих безумцев. Обритые женские головы ударялись ему в грудь, когда группа меняла направление, которого он ожидал. Он сам ударял кого-то и не обращал внимание на кряхтение и вздохи, которые помогал создавать. Он был частью этой… этого… бог знает, чего. Он был в истерике, в синяках, скользкий от пота, но в голове не было ни единой мысли, кроме того, чтобы удержаться на ногах.

Он был частью толпы и больше ничего не знал.

Внезапно откуда-то с окраины водоворота бегущих, толкающихся нагих тел раздался крик. Это был долгий вопль мощного мужского голоса, он длился и длился, почти заглушив музыку-шум. Женщина впереди мистера Мида подхватила его оглушительным визгом. Кричавший замолчал, почти сразу же замолкла и женщина.

Затем мистер Мид снова услышал крик, и женщина снова присоединилась к нему, и он не удивился, услышав добавившийся к шуму собственный голос. Он излил в этом крике все расстройства двух последних недель, все удары, толчки и синяки нескольких последних минут, все крушения и ненависть, накопившиеся за жизнь. Опять и опять раздавался крик, и каждый раз мистер Мид вторил ему. Все вокруг тоже присоединялись к нему, пока, наконец, не образовался устойчивый, неодушевленный вопль всей тесной толпы, скользящей, падающей и гоняющей саму себя по огромному лугу. Где-то в уголке сознания мистер Мид испытывал детское удовлетворение от ритма, в котором они вопили, и он самого процесса крика.

Удар пульса, удар, крик-к-к-к, удар пульса, удар, крик-к-к-к, удар пульса, удар, крик-к-к-к…

Все вместе, все вокруг. Все вместе. Это было прекрасно!

Позже он не мог сообразить, сколько они бегали и кричали, когда он заметил, что больше не находится в середине плотной толпы. Они как-то разрядились и растянулись по лугу в длинную, волнующуюся линию.

Он испытал легкое смущение. Не теряя ритма криков, он делал усилие, чтобы приблизиться к мужчинам и женщинам справа от него.

Крик резко оборвался. Музыка-шум смолкла. Он уставился перед собой, куда глядел кто-то еще, и увидел его.

Пушистое коричневое животное размером с овцу. Оно повернуло голову и бросило явно дрогнувший, явно испуганный взгляд на них, затем высочило на ноги и бешено понеслось по лугу.

— Хватайте его! — раздался откуда-то голос ведущего. — Хватайте! Все вместе! Хватайте его!

Кто-то двинулся вперед, и мистер Мид последовал за ним. Снова раздался крик, нескончаемый, неописуемый вопль, и он присоединился к нему. Затем он бежал по лугу за пушистым коричневым животным, крича во всю глотку, с затемненным и гордым сознанием, что все рядом с ним делают то же самое.

— Хватайте его! — гремело у него в голове. — Хватайте его, хватайте!

Уже почти пойманное, животное резко сжалось и прыгнуло назад, через линию людей. Мистер Мид метнулся к нему, выбросив вперед руки. С полной горстью шерсти он упал на колени, а животное ускакало.

Не переставая кричать, он тут же вскочил на ноги. Все повернулись и побежали вместе с ним.

— Хватайте его! Хватайте его! Хватайте его!

Животное бегало взад-вперед по лугу и люди преследовали его. Оно изворачивалось, увиливало, прыгало, избегая сходящихся групп.

Мистер Мид бежал вместе со всеми, бежал в первом ряду. И кричал.

Куда бы ни поворачивалось покрытое коричневым мехом животное, люди поворачивали тоже. Они все приближались и приближались к нему.

Наконец, они схватили его.

Толпа поймала его в огромный круг и сомкнулась. Мистер Мид был первым, кто дотянулся до него. Он ударил его кулаком и пинком опрокинул на землю. Девушка прыгнула на распростершееся тело и стала с искаженным лицом рвать его ногтями. Мистеру Миду удалось сомкнуть руку на покрытой мехом ноге. Он сделал ужасный рывок, и нога осталась у него в руке. Он слегка удивился начиняющим ее обрывкам проводов и сложным механизмам.

— Мы схватили его! — пробормотал он, уставившись на ногу. Мы схватили его, безумно плясали его мысли. Мы схватили его, мы схватили его!

Внезапно он почувствовал себя очень уставшим, почти совершенно лишенным сил. Он выбрался из толпы и тяжело опустился на землю. Он продолжал смотреть на обрывки проводов, торчащих из оторванной ноги.

К нему, тяжело дыша, подошел мистер Сторку.

— Отлично, — сказал мистер Сторку. — Вы получили хороший Крик?

Мистер Мид показал покрытую коричневым мехом ногу.

— Да, получил, — озадаченно сказал он.

Желтоволосый молодой человек рассмеялся.

— Вам нужен хороший душ и хорошее успокаивающее. Пойдемте. — Он помог мистеру Миду подняться на ноги и, поддерживая его под руку, повел по лугу к широкой желтой площадке под трибунами. Вокруг остальные участники Крика весело щебетали друг другу, как они очистились и привели в порядок свой метаболизм.

Очутившись в одной из многих кабинок, которыми было наполнено пространство под трибунами, мистер Мид начал чувствовать себя самим собой что вовсе не говорило, будто он чувствовал себя лучше.

Что-то ушло из него в последние несколько секунд, когда он рвал механическую добычу, что-то, что он безгранично хотел бы оставить на сыром дне своей души. Он, скорее всего, никогда и не знал, что оно существует.

Он чувствовал себя смутно, гнетуще, как человек, перелистывающий книгу о сексуальных извращениях, вдруг натыкающийся на особенно безобразную историю, которая в каждой детали является параллелью истории его жизни, и понимающий — в единственной ужасной вспышке — точно, что все эти невинные на вид причуды и нюансы относятся лично к нему.

Он попытался напомнить себе, что он по-прежнему Оливер Т. Мид, хороший муж и отец, уважаемый, исполнительный работник, существенная опора общества и местной церкви, но это не помогало. Теперь и на всю оставшуюся жизнь он знал, что был, также, совершенно иным существом.

Он должен во что-нибудь одеться. Быстро.

Мистер Сторку кивнул, когда мистер Мид объявил свою нужду.

— Вы, вероятно, много накопили в себе. Со временем вы начнете освобождаться от этого. Я не беспокоюсь: вы так же в здравом уме, как и любой другой в вашей эпохе. Но вашу одежду собрали с поля вместе со всем мусором от нашего Крика, и поле уже готовят для новой партии.

— Что же мне делать? — запричитал мистер Мид. — Я не могу вернуться домой в таком виде.

— Да? — спросил чиновник с изрядной долей любопытства. — Действительно не можете? Гм… очаровательно! Ну, шагните сюда, под этот экипировщик. Я полагаю, вы хотите костюм двадцатого века?

Мистер Мид кивнул и с сомнением занял место под указанным механизмом, когда очередной вновь одетый гражданин Америки двадцать пятого столетия вышел из-под него.

— Да-а… Пожалуйста, сделайте что-нибудь нормальное, что я могу носить.

Он смотрел, как хозяин быстро регулировал какие-то циферблаты. Из машины над головой- раздался легкий гул, и на мистере Миде появился неофициальный черно-белый вечерний костюм. Через секунду он сменился другим, обувь выросла и превратилась в высокие резиновые сапоги, пиджак вытянулся в зюйд-вестку. Теперь мистер Мид был прекрасно одет для мостика любого китобойного судна.

— Стоп! — обезумевши, закричал он, когда дождевик стал превращаться явно в спортивные трусы. — Вернитесь назад, к первой вещи.

— Вы можете сделать это сами, — указал мистер Сторку, — если ваше подсознание не имеет ничего против. — Однако, он снова сунулся к машине, и мистер Сторку был снабжен твидовым пиджаком и бриджами для гольфа, такими популярными в 1920-х годах.

— Так лучше?

— Я… Кажется, да. — Мистер Мид нахмурился, взглянув на себя. Конечно, это был странный костюм для вице-президента «Антисептических резервуаров Свитботтома, инк.», вернувшегося в свое время, но по крайней мере, это был костюм. И скоро он будет дома…

— Теперь послушайте, Сторку, — сказал он, потирая руки и отбросив непристойные воспоминания о себе. — У нас неприятности с Уинтропом. Он не хочет возвращаться с нами.

Они вышли наружу и остановились на краю луга. Вдалеке был организован новый Крик.

— Ну и что? — спросил без малейшего интереса Сторку. Он показал на шумную толпу толкающихся голых людей. — Знаете, два-три таких занятия, и ваша психика будет в прекрасной форме. Хотя, глядя на вас, я бы сказал, что Стадион Папики был бы куда лучше. Почему бы вам не заняться этим? Одна первоклассная, визжащая, головокружительная паника, и вы будете абсолютно…

— Благодарю вас, нет! Мне уже достаточно этого, вполне достаточно. Моя психика — мое личное дело.

Желтоволосый молодой человек серьезно кивнул.

— Конечно. «Психика взрослого индивидуума не подлежит ничьей юрисдикции, кроме как в интересах самого взрослого индивидуума». Конвенция от 2314 года ‚единогласно принятая всем населением Соединенных Штатов Америки. Позднее, конечно, расширена международным плебисцитом от 2337 года, включающим весь мир. Но я лишь сделал личное, дружеское предложение.

Мистер Мид заставил себя улыбнуться. Он был огорчен, обнаружив, когда улыбнулся, что лацканы пиджака встали торчком и нежно пригладили щеки.

— Не обижайтесь, не обижайтесь. Я уже сказал, что получил все, что хотел, от этого сумасбродства. Но что вы собираетесь делать с Уинтропом?

— Делать? Конечно, ничего. Что мы можем сделать?

— Вы можете заставить его вернуться! Вы представитель правительства, не так ли? Правительство пригласило нас сюда, правительство ответственно за нашу безопасность.

У мистера Сторку был недоумевающий вид.

— Разве вы не в безопасности?

— Вы знаете, что я имею в виду. Сторку. Наше благополучное возвращение. Правительство ответственно за него.

— Нет, если ответственность предполагает вмешательство в желания и действия взрослого индивидуума. Я только что процитировал вам Конвенцию от 2314 года, мой друг. Вся правительственная философия обуславливает, что Конвенция основана на полной независимости индивидуума. Силу никогда нельзя применять к взрослому гражданину, и даже официальное убеждение может быть применено лишь в крайних и специфических случаях. Данный случай, конечно, не из их числа. К тому времени, когда ребенок проходит через нашу систему образования, он или она становится хорошо сбалансированным членом общества, которому можно доверить что угодно— что есть общественная необходимость С этого момента правительство прекращает играть активную роль в жизни индивидуума.

— О, настоящая утопия неонового века, — фыркнул мистер Мид. — Никаких полицейских, охраняющих жизнь и благополучие, и даже просить… А, ладно, это ваш мир и вам в нем жить. Но дело не в этом. Разве вы не понимаете — а я уверен, что понимаете, поскольку вы только что упомянул об этом, — что Уинтроп не является гражданином вашего мира, Сторку? Он не прошел вашу систему образования, не получил этих психологических штучек, этих курсов повышения каждые два года, он не…

— Но он пришел сюда в качестве приглашенного нами гостя, — заметил мистер Сторку. — И как таковой, он имеет право на полную защиту нашими законами.

— А мы, я полагаю, нет?! — закричал мистер Мид. — Он может делать с нами все, что захочет, и оставаться чистеньким? Вы называете это законом? Вы называете это справедливостью? Я — нет. я называю это бюрократией, вот чем. Бюрократия, и все!

Желтоволосый человек положил руку на плечо мистера Мида.

— Послушайте, друг мой, — мягко сказал он, — и попытайтесь понять. Если Уинтроп попробует что-нибудь сделать с вами, его остановят. Не прямым вмешательством в действия Уинтропа, но устранением вас от соседства с ним. Этим займется комиссия по делу вмешательства в ваши права, как индивидуума. Однако, то, в чем вы обвиняете Уинтропа, есть невмешательство. Он отказывается возвращаться с вами? Ладно. Он имеет право отказаться делать что-либо со своим телом и разумом, Концепция от 2314 года покрывает эту область гораздо большим количеством слов. Вы хотите, чтобы я процитировал вам весь относящийся к делу отрывок?

— Нет, я не хочу, чтобы вы цитировали мне весь относящийся к делу отрывок. Значит, вы пытаетесь объяснить, что никто не может ничего сделать? Уинтроп может не позволить нам вернуться в наше собственное время, но вы не можете ничего с этим сделать и мы не можем ничего с этим сделать. К дьяволу все это!

— Какая интересная фраза, — заметил мистер Сторку. — Если бы в вашей группе был этимолог или лингвист, мне было бы интересно обсудить ее с ним. Однако, ваше заключение, что в данном случае, по меньшей мере, особая ситуация, весьма правильно. Есть только одно, что вы можете сделать: вы можете попробовать уговорить Уинтропа. До последнего момента расписания переброски, конечно, существует возможность решения проблемы.

Мистер Мид опустил свои сверхчувствительные лацканы пиджака.

— А если не уговорим, если мы потерпим неудачу? Не можем ли мы взять его за шиворот и…

— Боюсь, что не можете. На сцене появится правительственный чиновник и освободит его. Без малейшей угрозы для вас, как вы понимаете.

— Конечно. Без малейшей угрозы, — задумчиво произнес мистер Мид. — Но бросить нас в этой психушке на весь остаток жизни, без всяких «если», «и», и «но»…

Мистер Сторку принял обиженный вид.

— Но послушайте, друг мой, я уверен, что это не так уж плохо! Наше общество может очень сильно отличаться от вашей культуры, оно может быть неуютным для чужаков со своей точкой зрения и подспудной философией, но, конечно, есть и компенсация. За массу старого и в семейных отношениях, общении и переживаниях должен быть выигрыш в новом, захватывающем. Ваш Уинтроп обнаружил, что это так — он почти ежедневно бывает на Стадионе Паники или Поле Крика, за последние десять дней я, по меньшей мере, трижды встречался с ним на семинарах или в салонах, я слышал от Бюро Домашних Приборов Департамента Внутренней Экономики, что он устойчивый, полный энтузиазма и весьма разборчивый потребитель…

— Конечно, он получает все эти вещи, — фыркнул мистер Мид. — Ему ведь не надо платить за них. Такой ленивый безработный, как он ‚не станет запрашивать что-нибудь получше. Этот мир… Аххх!

— С моей точки зрения, — спокойно продолжал Сторку, — это, ну… «застрять в психушке», как вы весьма ярко обрисовали наше общество, имеет свои положительные аспекты. И поскольку здесь, кажется, есть иные возможности, для ваших людей весьма логично, что начать изучение этих положительных аспектов как-то более искренней, чем шарахаться от любого мероприятия или заказывать такие анахронизмы двадцатого века, какие мы способны восстановить.

— У нас есть все… это мы хотим. А сейчас мы хотим вернуться домой и продолжать жить той жизнью, для которой мы были рождены. Так мы пришли к тому, что никто и ничто не может помочь нам с Уинтропом, да?

Мистер Сторку вызвал джампер и поднял руку, чтобы задержать огромный цилиндр в воздухе, как только он появился.

— Ну, хорошо. Я совершенно не хочу заходить так далеко без личного проведения изучения дела. Вполне возможно, что кто-то или что-то в мире сможет помочь вам, если проблема привлечет внимание и будет достаточно интересной. У нас, знает ли, довольно большой, плотно заселенный мир. Я только могу сказать определенно, что Государственный Департамент не может помочь вам.

Мистер Мид вонзил ногти в ладони и стиснул зубы так, что захрустела эмаль.

— Не можете ли вы, — медленно, очень медленно спросил он, наконец, — сказать нам немного более определенно, куда теперь обратиться за помощью? У нас осталось меньше двух часов — и мы не можем за это время покрыть большую часть галактики.

— Хорошее замечание, — одобрительно сказал мистер Сторку. — Очень верное замечание. Я рад видеть, что вы наконец, успокоились и мыслите ясно и находчиво. Значит, кто— в ближайшее время— может найти решение неразрешимой проблемы? Ну, во-первых, Темпоральное посольство, которое заведует обменом и переместило вас сюда. У них есть все связи, они могут, если захотят, перехватить всю изобретательность человеческой расы за последующие пять тысяч лет. Беда в том, что они слишком увлекаются длительными обзорами, на мой вкус. Затем есть Машины-Оракулы, которые дадут вам ответ на любой вопрос, на который можно ответить. Трудность здесь в том, чтобы правильно интерпретировать ответ. Далее, на Плутоне эту неделю проходит съезд векторных психологов. Если кто-нибудь и может придумать способ уговорить Уинтропа изменить свое решение, так это они. К несчастью, доминантной сферой интересов векторной психологии в настоящий момент является детское образование, так что, боюсь, они посчитают вашего Уинтропа слишком зрелым образцом. Еще в окрестностях Ригеля есть раса грибов с уникальным даром предвидения, который я могу рекомендовать, исходя из собственного личного опыта. У них самый невероятный талант в…

Мистер Мид неистово махнул рукой.

— Хватит! Пока достаточно этого! У нас всего два часа — помните?

— Конечно, помню. И поскольку очень неправдоподобно, что вы сумеете что-либо сделать за такое короткое время, могу я предложить вам бросить все это и махнуть со мной джампером на Венеру? Фестиваль Запахов бывает раз в шестьдесят шесть лет. Вы убедитесь, мой друг, что его нельзя упустить. На Венере всегда подобное отлично организовано: там будут величайшие эмиттеры запахов во вселенной. И я буду просто счастлив объяснять вам все тончайшие нюансы. Идемте?

Мистер Мид увернулся от джампера, который стал опускаться по приглашающему жесту мистера Сторку.

— Нет, благодарю вас! Почему, — спросил он, отступив на безопасное расстояние, — ваши люди вечно берут отпуска, вечно вы куда-то стремитесь отдыхать и наслаждаться? Как, черт побери, делается в этом мире хоть какая-то работа?

— О, превосходно делается, — рассмеялся желтоволосый молодой человек, пока цилиндр опускался на него. — Когда возникает работа, которую может выполнить только человеческое существо, один из нас— ближайший ответственный индивидуум с применимым в данной сфере навыками — берет на себя заботу о ней. Но наши личные цели отличаются от ваших, Говоря словами пословицы: «Все играют, и нет работы, чтобы Джеку стало скучно».

И он исчез.

Тогда мистер Мид вернулся в комнату миссис Бракс и сказал, что Государственный Департамент в лице мистера Сторку не в силах помочь им с упрямым Уинтропом.

Мэри Энн Картингтон с деловым видом наматывала на указательный палец прядку волос, размышляя над его словами.

— Вы сказали ему все, что говорили нам, мистер Мид, и он ничего не станет делать? Вы уверены, что он знает, кто вы?

Мистер Мид не потрудился ответить ей. У него в голове было другое. Не только душа и тело его были в синяках и царапинах от недавних испытаний, но как раз пробудилось трико для гольфа. Если пиджак просто пытался выразить свое огромное внимание к его личности, то трико зашло дальше. Оно ходило рябью вверх и вниз по бедрам, маршировало взад-вперед по ягодицам. Только сосредотачивая все внимание и плотно прижимая трико к телу, он избегал ощущения, будто его проглотила анаконда.

— Наверняка он знал, кто мистер Мид,‚— ответил ей Дэйв Поллок. — Олли тыкал своим вице-президенством ему в лицо, но Сторку просто слышал, что «Антисептические Резервуары Свитботтома» сошли с рынка 481 год назад, так что это его не взволновало. Верно, Олли?

— Мне это не кажется смешным, Дэйв Поллок, — сказала Мэри Энн Картингтон, мотнув ему головкой. Она понимала, что преподаватель просто завидует мистеру Миду, но не знала, потому ли, что у него самого нет столько денег, или потому, что у него не такой внушительный вид… Единственно, что раз такой крупный исполнитель, как мистер Мид, не смог вызволить их из этого положения, значит, не сможет никто, и это будет ужасно, положительно и абсолютно ужасно.

— Ну, мистер Мид, — настойчиво сказала она, — я уверена, он сказал вам, что мы можем сделать. Он ведь не посоветовал бросить надежду окончательно и бесповоротно, верно?

Мистер Мид поймал конец ремешка от трико, когда тот расстегнулся и принялся торжествующе кататься по ноге. Он сверкнул на нее глазами, чувствуя, что одежда зашла слишком уж далеко, будь она проклята.

— Он сказал мне, что мы можем сделать, — ответил он со сдерживаемой злобой. — Он сказал, что нам может помочь Темпоральное Посольство, если только мы имеем право обратиться туда. Нужно, чтобы кто-нибудь из нас пошел в Темпоральное Посольство.

Мэри Энн Картингтон откусила кусочек губной помады, которой в этот момент красила губы. Не поднимая глаз, она поняла, что миссис Бракс и Дэйв Поллок уставились на нее. И она почувствовала самой глубиной своих испуганных кишок, что они думали.

— Ну, я, конечно, не…

— Не скромничайте, Мэри Энн, — прервал ее Дэйв Поллок. У вас там большие возможности, и сейчас это выглядит нашим единственные шансом. У нас остается около полутора часов. Возьмите джампер, улепетните отсюда и пустите в ход ваше девичье обаяние.

Миссис Бракс села рядом и положила ей на плечо тяжелую материнскую руку.

— Послушайте, мисс Картингтон, иногда не так легко что-то сделать. Но что остается? Торчать здесь? Этого вы хотите? Значит, — она простерла руки‚— немножко пудры, немножко губной помады, то да се, и он сам не знает, чего не сделает ради вас. Он уже сходит но вам с ума, и кто может сказать, чего он не сделает, если попросите его вы? — Она пожала плечами в неуклюжей попытке выразить эту мысль.

— Вы в самом деле так думаете? Ну… может быть… — Девушка начала прихорашиваться.

— Никаких «может быть», — сказала ей миссис Бракс, основательно подумав. — Конечно, да. Абсолютно, да. Никаких «может быть» нет. При виде хорошенькой девушки вроде вас, у мужчины не будет никаких «может быть». Это надежный способ позвольте мне сказать вам, мисс Картингтон, это надежный способ. Чего не может достигнуть такой мужчина, как мистер Мид, женщина сможет добиться всегда. А такой хорошенькой девушке, как вы, не придется и пальчиком шевельнуть.

Мэри Энн Картингтон кивнула в ответ на эту женскую точку зрения и решительно встала. Дэйв Поллок немедленно вызвал джампер. Она отпрянула, когда огромный цилиндр материализовался в комнате.

— Я должна воспользоваться им? — спросила она, прикусив губку. — Это ужасно, он выбивает меня из колеи.

Поллок взял ее за руку и стал подводить под джампер серией мягких но настойчивых рывков.

— Вы не должны идти пешком, у нас нет времени. Поверьте мне, Мэри Энн, это ваш главный полдень и звездный час.

Так что будьте хорошей девочкой, встаньте сюда и… Послушайте темпоральный контролер должен понять, что его Люди тоже останутся в нашем периоде, если Уинтроп будет продолжать упрямиться. Если кто-нибудь здесь и отвечает за них, так это он. Значит, как только вы прибудете туда…

— Вам не нужно рассказывать мне, как правиться с темпоральным контролером, Дэйв Поллок! — надменно сказала она и метнулась под джампер. — Во всяком случае, он будет моим другом, а не вашим, — моим очень хорошим другом!

— Конечно, — простонал Поллок, — но вы еще должны убедить его, И все, что я предлагаю… — Он был отрезан цилиндром, скользнувшим к полу и исчезнувшим вместе с девушкой.

Поллок вернулся к остальным, которые озабоченно смотрели на него.

— Ну, вот и все, — заявил он, беспомощно взмахнув руками. — Мэри Энн — наша последняя надежда!

Мэри Энн Картингтон и точно чувствовала себя Последней Надеждой, когда материализовалась в Темпоральном посольстве.

Она подавила тошноту, которая, казалось, всегда сопровождает транспортировку на джампере и, помотав головой, смогла сделать глубокий вдох.

Как способ транспортировки, джампер, конечно, превосходил старый дребезжащий «бьюик» Эдгара Раппа — только оставлял во рту привкус шоколадного солода. Это беда здешнего времени: любая превосходная вещь имеет неприятные побочные эффекты!

Потолок собрался над ее головой огромной ротондой, и на нее стала опускаться пурпурная глыба. Она походит, нервно подумала девушка, на собирающуюся упасть люстру.

— Да? — вежливо спросила пурпурная глыба. — Кого вы хотите увидеть?

Девушка облизнула губы и расправила плечи.

— Я пришла встретиться с Гигио… Я хочу сказать, мистер Гигио Раблин у себя?

— В настоящий момент мистер Раблин не в размере. Он вернется через пятнадцать минут. Хотите подождать в его кабинете? Там еще один посетитель.

Мэри Энн Картингтон быстро раздумывала. Ей совершенно не нравилась мысль об еще одном посетителе, но, может, так будет лучше. Присутствие третьей стороны окажет сдерживающее влияние на них обоих и сгладит ее возвращение к Гигио в качестве просительницы после того, что между ними произошло.

Но что может означать «он не в размере»? Люди двадцать пятого века делают с собой столько жутких вещей…

— Да, я подожду в его кабинете, — сказала она потолку. — О, вам не стоит беспокоиться, — сказала она полу, дрогнувшему у нее под ногами. — Я знаю, куда идти.

— Совершенно никакого беспокойства, мисс, — бодро ответил пол и понес ее через ротонду к личному кабинету Раблина. — Это удовольствие.

Мэри Энн вздохнула и покачала головой. Некоторые из домов такие упрямые! Она расслабилась и, позволив везти себя, достала компактную пудру для последнего быстрого мазка по волосам и лицу.

Но взгляд в зеркальце снова пробудил воспоминания. Она покраснела и чуть было снова не вызвала джампер, чтобы вернуться в комнату миссис Бракс… Нет, это невозможно — это их последний шанс убраться из этого мира и вернуться в свой собственный. Но проклятый Гигио Раблин… будь он проклят!

Желтый квадрат на стене расширился, пол ввез ее в кабинет Раблина и снова стал плоским. Она огляделась, слегка кивнув знакомому окружению.

Здесь был стол Раблина, если можно так назвать странную мурлыкающую штуку. Здесь была странно извивающаяся кушетка, которая…

У нее перехватило дыхание. На кушетке лежала молодая женщина, одна из этих ужасных местных лысых женщин.

— Извините, — на одном быстром дыхании сказала Мэри Энн, — я не знала… Я не хотела…

— Все совершенно нормально, — сказала молодая женщина, по прежнему ставившись в потолок. — Вы не мешаете. Я только что погрузила Гигио. Садитесь.

Словно по указанию, пол вырос позади Мэри Энн и, когда она устроилась на нем, медленно опустился до высоты сидения.

— Вы, должно быть, из двадцатого века… — женщина замолчала, затем быстро поправила себя. — Меня зовут Флюрит.

Я старый друг детства — из «Третьей Группы Ответственности».

Мэри Энн чопорно кивнула.

— Конечно, очень приятно. Меня зовут Мэри Энн Картингтон. В самом деле, я… я только…

— Я сказала вам, все в порядке. У нас с Гигио ничего нет.

Работа в Темпоральном посольстве слишком скучна для него из-за женщин: все они либо из последующих, либо из предыдущих веков. Во. всяком случае, анахроничны. А я жду трансформации — главной трансформации, — так что не ищите во мне сейчас сильных чувств. Удовлетворены? Я надеюсь, что да. Привет, Мэри Энн.

Флюрит несколько раз согнула руку в локте, в чем Мэри Энн с презрением узнала стандартный приветственный жест. Ну и женщина! Это напоминает демонстрацию мускулов. И ничего не дает, в отличие, например, от вежливого взгляда в сторону гостя!

— Потолок сказал, — неуверенно начала она, — что Гиг… мистер Раблин сейчас не в размере. Это как мы говорим, что его нет дома?

Лысая девушка кивнула.

— В определенном смысле. Он в этой комнате, но не настолько велик, чтобы разговаривать с вами. Сейчас размеры Гигио… дайте сообразить… О, да, тридцать пять микрон. Они внутри капли воды на предметном столике микроскопа следа от вас.

Мэри Энн обернулась и увидела на столе слева у стены сферический черный предмет. Кроме двух окуляров, краснеющих на поверхности, у него было мало общего с микроскопами, которые она видела на картинках в журналах.

— В… где? Что он там делает?

— Отправился на микроохоту. Теперь вы узнаете вашего Гигио. Совершенно неисправимый романтик. Кто теперь ходит на микроохоту? К тому же, в культуре кишечных амеб. Убивать их руками вместо обычной психо или даже химиотерапии привлекательно его порывистой душе. Пора повзрослеть, Гигио, говорила я ему, это игры для детишек. Ну, это задело его гордость и он сказал, что уходит на охоту на пятнадцатиминутный запор. Пятнадцатиминутный запор! Когда я услышала это, то решила прийти сюда и наблюдать за охваткой.

— Разве… пятнадцатиминутный запор опасен? — спросила Мэри Энн. Лицо ее напряглось, она думала о замечании «вы узнаете вашего Гигио». В этих словах крылся двойной смысл, который не нравился ей: со всеми их разглагольствованиями о личных и священных правах личности, такой мужчина, как Гигио, и не подумал бы рассказывать самые интимные вещи… другим людям.

— Подумайте сами. Гигио установил свой рост в 35 микрон, что два раза больше размеров кишечных паразитов, с которыми он будет сражаться, — таких амеб, как «Ендолимакс нана», «Иодамеба батсчиллии» и «Дикнтамеба фрагилис». Но предположим наткнется на толпу «Эндамеб коли», не говоря уж о нашей приятельнице — тропической дизентерии «Эндамеба хитолитика»? Что тогда?

— Что тогда? — повторила Мэри Энн. Она не имела ни малейшего понятия. Никто в Сан-Франциско не сталкивался с такими проблемами.

— Неприятности, вот что. Серьезные неприятности. «Коли» могут оказаться крупнее его, а «хистолитика» еще больше. 36–37 микрон, а иногда и крупнее. Ну, а самый важный фактор на микроохоте, как вам известно, размеры. Особенно если вы настолько глупы, чтобы ограничить свой арсенал мечом и не захватить автоматическое оружие даже для страховки. Ну, в таких обстоятельствах, когда вы уменьшаетесь так, что не можете выбраться и никто не сможет вас вытащить целых пятнадцать минут, вы просто напрашиваетесь на неприятности. И у нашего парня они будут!

— У него? Я хотела спросить, это плохо?

Флюрит указала на микроскоп.

— Взгляните. Я проецирую изображение на сетчатку глаз, но ваш народ, я уверена, еще не поднялся до этого. Вам для всего нужны механические приспособления. Подойдите, взгляните. Сейчас он сражается с «Диетамеба фрагилис». Маленькие, быстрые и очень, очень злобные.

Мэри Энн поспешила к сферическому микроскопу и напряженно уставилась в окуляры. Там, в самом центре поля, был Гигио. Прозрачный пузырек шлема покрывая его голову, все тело скрывала толстая, но гибкая одежда. Около дюжины амеб размером с собаку роились вокруг него, тянулись к его телу тупыми травянистыми псевдомодиями, а оп рубил их огромным двуручным мечом, рассекая надвое наиболее смелых и упорных тварей. По учащенному дыханию Мэри Энн поняла, что он устал. То и дело он быстро оглядывался через левое плечо, словно следя за чем-то вдалеке, — Откуда он получает воздух? — спросила она.

— В костюме достаточно кислорода на все время запора, — Объяснил у нее за спиной голос Флюрит, несколько удивленной вопросом. — Он там уже минут пять. Я думаю. он справится. Мне кажется он получил хорошую встряску… Вы видите это?

Мэри Энн задохнулась. Продолговатое веретенообразное существо заканчивающееся хлещущей, хлыстоподобной нитью, пронеслось по полю над самой головой Гигио. Оно было в полтора раза больше него. Гигио пригнулся, нападавшие на него амебы тоже отпрыгнули назад. Однако, они вернулись, как только опасности миновала. Гигио продолжал рубить их усталыми движениями.

— Что это было?

— Трепанозома. Она прошла слишком быстро, чтобы я успела определить подвид, но выглядела, как «Трепанозома гамбиенсе» или «Родисиенсе» — простейшие возбудители сонной болезни. Но что-то она слишком большая, как мне помнится… Это может быть… Ох, дурак он, дурак!

Мэри Энн с неподдельным испугом повернулась к ней.

— Почему? Что он сделал?

— Не удосужился получить чистую культуру, вот что он сделал. Смешать несколько различных видов кишечных амеб — это дико само по себе, но если трепанозомы, то может быть что угодно! А он уменьшился до 35 микрон!

Вспомнив испуганные взгляды Гигио через плечо, Мэри Энн метнулась назад к микроскопу. Человек все еще отчаянно сражался, но удары меча замедлились. Внезапно еще одна амеба неторопливо вплыла в поле зрения. Она была почти прозрачная, в половину его роста.

— Это что-то новое, — сказала Мэри Энн. — Она опасна.

— Нет. «Йюдамеба батсчилии» всего лишь ленивая, добродушная глыба. Но чего так остерегается Гигио слева, Оборачивается, словно… Ой!

Последний возглас вырвался невольно, но в нем было столько отчаяния. Овальное чудовище — в три раза длиннее и в два шире Гигио — метнулось в поле зрения с левой границы, словно отвечая своим появлением на ее вопрос. Тонкие, как волоски, псевдоподобии, которыми оно было покрыто, казалось, придавали ему фантастическую скорость.

Гигио ударил его мечом, но оно метнулось в сторону и скрылось из поля зрения микроскопа. Через секунду оно вернулось, снижаясь, точно пикирующий бомбардировщик. Гигио отпрыгнул, но одна из нападавших на него амеб промедлила. И исчезла, бешено извиваясь, в воронкообразном рту, который раскрылся на переднем конце яйцеобразного чудовища.

— «Баландидиум коли», — объяснила Флюрит, прежде чем Мэри Энн смогла заставить дрожащие губы выдавить вопрос. — Сто микрон в длину, шестьдесят пять в ширину. Быстрая, смертоносная и ужасно голодная. Боюсь, рано или поздно она доберется до него. Он не сможет долго уворачиваться. Это конец микроохоты нашего приятеля. Ему не убить зверя таких размеров.

Мэри Энн протянула к ней дрожащие руки.

— Вы не можете что-нибудь сделать?

Лысая женщина, наконец, отвела глаза от потолка. Она, казалось, с большим усилием сфокусировала их на девушке. В глазах светилось яркое изумление.

— Что я могу сделать? Он будет заперт в этой культуре, по меньшей мере, еще четыре минуты, совершенно неразрушимым запором. Вы ожидаете, что я… пойду туда и спасу его?

— Если вы можете… конечно!

— Но это будет вмешательство в суверенные права его, как личности! Моя дорогая девочка! Даже если его желание уничтожить себя бессознательно, все же оно происходит из основной части его личности и должно быть уважаемо. Все это описано дополнительными правами Конвенции о…

— Откуда вы знаете, что он хочет уничтожить себя? — зарыдала Мэри Энн. — Я никогда не слышала от него подобного! Он считается… вашим другом! Может быть, он случайно попал в неприятности более серьезные, чем ожидал, и не может выбраться. Я уверена, что так и есть. О… бедный Гигио! Пока мы здесь разговариваем, его убивают!

Флюрит задумалась.

— Может, вы в чем-то и правы. Он романтик и от общения с вами получил разные хвастливые авантюристические понятия. Раньше он не предпринимал ничего такого рискованного. Но скажите мне, как вы думаете, стоит вмешаться в суверенные права личности только для того, чтобы спасти старого и дорогого друга?

— Я не понимаю вас. — беспомощно сказала Мэри Энн. — Конечно! Почему бы вам не позволить мне… сделайте, что можно, и пошлите меня к нему. Пожалуйста!

Молодая женщина поднялась и покачала головой.

— Нет, я, думаю, буду полезнее. Должна сказать, этот романтизм заразителен. И, — она рассмеялась, — немного интригующий. Ваши люди в двадцатом веке ведут такую жизнь!

Прямо на главах Мэри Энн она начала быстро съеживаться. Раздалось шипение, словно погасла свеча, и ее тело, казалось, проникло в микроскоп.

Теперь Гигио упал на одно колено. Амебы, которые окружали его, либо сбежали, либо были проглочены. Он вращал мечом над головой, пока «Балантидиум» бросалась то с одной, то с другой стороны, но выглядел очень усталым. Губы его были сжаты, глаза сощурились от отчаяния.

А затем огромное существо пошло прямо вниз, проводя ложную атаку, и, когда он ударил мечом, легко уклонилось и ударило его с тыла. Гигио упал, выронив свое оружие.

Забили волоски-псевдоподии, чудовище плавно повернулось вокруг своей оси, чтобы воронкообразный рот оказался впереди, и ринулось в последнюю атаку.

Огромная рука, размером со всего Гигио, появилась в поле зрения и отбросила чудовище в сторону. Гигио встал на ноги, поднял меч и недоверчиво взглянул вверх, Он с облегчением выдохнул, затем улыбнулся. Флюрит, очевидно, перестала уменьшаться, остановившись на размерах в несколько сот микрон. Тело ее не было видно Мэри Энн в поле микроскопа, но было отлично видно «Балантиднум коли», которая развернулась и умчалась прочь.

И в оставшиеся минуты запора не было ни единого существа, которое проявило хотя бы смутную склонность подивиться соседству Гигио.

К изумлению Мэри Энн, первыми словами Флюрит к Гигио, когда он появились рядом с ней в полный рост, были извинения:

— Прости пожалуйста, но твоя задиристая подруга заставила меня взволноваться о твоей безопасности. Если ты хочешь обвинить меня в нарушении Конвенции и вмешательстве в тщательно подготовленные планы самоубийства…

Гигио жестом велел ей замолчать.

— Забудем это. Ты спасла мне жизнь и, насколько я знаю, я хотел быть спасенным. Если я возбужу против тебя процесс о вмешательстве в мое подсознание, то по всем правилам, мы должны будем вызвать на суд мое сознание в качестве свидетеля в твою защиту. Дело может затянуться на месяцы, а я слишком занят.

Молодая женщина кивнула.

— Ты прав. Нет ничего хуже, чем тяжба шизоида, она ведет к осложнениям и игре словами. Но все же я благодарю тебя — я не собиралась спасать тебе жизнь. Не знаю, что толкнуло меня на это.

— Это все она, — указал Гигио на Мэри Энн. — Век субординации всеобщей войны, тотального подслушивания… Я знаю, это заразительно.

Мэри Энн прорвало.

— Ну, хватит Никогда в жизни… я… я… я не могу в это поверить! Сначала она не хочет спасать тебе жизнь, потому что это было бы вмешательство в твое подсознание — в подсознание! Потом, когда она все же кое-что сделала, то извиняется перед тобой… Она извиняется! И ты, вместо того, чтобы поблагодарить ее, говоришь так, словно прощаешь ее за… за оскорбление действием! А затем ты начинаешь оскорблять меня… и… И…

— Прости, — сказал Гигио, — я не намеревался оскорблять тебя, Мэри Энн, ни тебя, ни твой век. Вообще-то мы должны помнить, что это был первый век новых времен, это был кризис, с которого началось выздоровление. И в очень многих случаях это был действительно великий и предприимчивый период, в котором Человек, по сравнению с прошлым, осмелился на многое, чего ие пытался делать до тех пор.

— Ладно. В таком случае… — Мэри Энн откашлялась и почувствовала себя лучше. И в этот момент она увидела, как Гигио и Флюрит обменялись явно намекающими усмешками. Она сразу перестала чувствовать себя лучше. Будь прокляты эти люди! Кто, по-ихнему, они такие?

Флюрит пошла к желтому квадрату выхода.

— Мне нужно идти, — сказала она, — я лишь пришла попрощаться перед моей трансформацией. Пожелай мне удачи, Гигио.

— Трансформацией? Так скоро? Ну, наилучшего тебе курса. Мне было хорошо с тобой, Флюрит.

Когда женщина вышла, Мэри Энн взглянула на глубоко задумавшегося Гигио и нерешительно спросила:

— Что это значит — трансформация? И она сказала, что это главная трансформация. Я ничего не слышала об этом.

Темноволосый молодой человек еще секунду глядел на стену.

— Мне лучше не говорить, — сказал он, наконец, больше самому себе. — Это одна из концепций, которую ты найдешь отвратительной, как нашу активную еду, например. Кстати, об еде — я голоден. Голоден, ты слышишь? Голоден!

Секция станы сильно вздрогнула от его голоса и выдвинула ив себя руку. На конце руки балансировал поднос. По-прежнему стоя, Гигио начал есть прямо с подноса.

Он ничего не предложил Мэри Энн, которая только обрадовалась. Она мельком увидела, что это было нечто вроде пурпурных спагетти, которые он страшно любил.

Может быть, они были хороши на вкус. Может быть, нет. Она не знала. Она знала только. что никогда не сможет заставить себя есть то, что само лезет в рот и извивается, как только попадает туда.

Это была одна из вещей здешнего мира. Вещи, которые эти люди едят!

Гигио поднял взгляд и увидел ее лицо.

— Мне бы хотелось, чтобы ты попробовала, Мэри Энн, — грустно сказал он. — Это добавит тебе целое новое измерение в еде. Подумай об этом. В дополнение к вкусу, строению и аромату ты испытаешь движение. Еда не лежит вяло и неподвижно у тебя во рту, но красноречиво выражает свое делание быть съеденной. Даже ваш приятель Уинтроп, в своем роде кулинарный эстет, согласился однажды со мной, что центаврианские либалилилы готовятся во всех сочетаниях его любимой еды. Видишь ли, они немного телепаты и могут приноравливать свой вкус к кулинарным желаниям пожирающих их персон. Таким образом, ты получаешь…

— Благодарю, но пожалуйста! Мне абсолютно и совершенно тошно даже думать об этом.

— Ладно. — Он покончил с едой и кивнул стене. Стена втянула в себя руку и поднос. — Сраюсь. Я лишь хотел, чтобы ты хотя бы попробовала до своего отбытия. Только попробовала.

— Кстати, об отбытии. Для этого я и пришла сюда. У нас неприятности.

— О, Мэри Энн! Я надеялся, ты пришла повидаться со мной наедине, — сказал он, безутешно опустив голову.

Она не могла бы сказать, был он насмешлив или серьезен. Она рассердилась, так как это был легчайший способ справиться с ситуацией.

— Послушай, Гигио, ты последний человек на Земле — в прошлом, настоящем и будущем, — с которым я бы хотела увидеться снова. И ты знаешь, почему! Любой человек, который… говорит девушке то, что ты сказал м-мне, и в т-такое в-время…

Она откинулась на стену и, к ее крайней досаде, голос ее прервался. Слезы брызнули из глаз и потекли по лицу. Она решительно поджала губы, чтобы они не дрожали.

Гигио выглядел теперь действительно смущенным. Он присел на угол стола, который стал под ним извиваться более неравномерно.

— Извини, Мэри Энн. Я действительно ужасно, искренне сожалею об этом. Я никогда бы не стал заниматься с тобой любовью при первой встрече Даже без наших существенных временных и культурных различий, я уверен, ты знаешь так же, как и я, что у нас очень мало общего. Но я нахожу, что ты… ну, ужасно привлекательна, неодолимо привлекательна. Я нахожу, что ты возбуждаешь, как ни одна женщина моего времени или любая из женщин, что я когда-либо встречал в своих посещениях будущего. Я не могу сопротивляться такой привлекательности. Одного я не мог предвидеть — это подавляющий эффект косметики, которая была на тебе. Настоящее осязательные ощущения были свыше моих сил.

— Но ты сказал совсем не это. И как ты сказал! Ты провел пальцем по моему лицу и губам и протянул: «Скользкие! Скольз-кие!» — зло передразнила она его, чтобы окончательно овладеть собой.

Гигио пожал плечами.

— Я уже сказал, что извиняюсь. Но, Мэри Энн, если бы ты только знала, какие эмоции вызываешь у высоко воспитанного чувства осязания. Эти испачканные красным губы… Я уж молчу об этой измельченной дряни на твоих щеках! Я допускаю, что это не извиняет меня, но я лишь пытаюсь дать тебе понять, почему у меня так глупо это вырвалось.

— Я полагаю, ты думаешь, что я стану гораздо приятнее, если обстиргу волосы, как некоторые из этих женщин — как эта ужасная Флюрит!

Он улыбнулся и покачал головой.

— Нет, Мэри Энн, ты не можешь быть, как они, а они не могут быть, как ты. Здесь совершенно разные понятия женственности и красоты. В твоем периоде огромное внимание уделялось физическому подобию, использованию искусственных подпорок, которые должны приближать женщину к некоему универсальному идеалу, к идеалу, который содержит такие составные, как губная помада, гладкое лицо и особые формы тела. Мы же делаем акцент на различии, в особенности на эмоциональном различии. Чем больше эмоций может проявлять женщина, и чем более они будут сложными — тем она считается более впечатляющей. Насчет бритья голов: оно для того, чтобы показывать внезапно появляющиеся неуловимые морщинки, которые будут невидны, если изрядная область головы покрыта волосами. И поэтому мы называем лысую головку женщины ее хмурящейся славой.

Мэри Энн слегка пожала плечами и взглянула на пол, который начал вопрошающе поднимать секцию и опустил ее снова, когда понял, что никто ее не требует.

— Не понимаю и полагаю, что никогда не пойму. Я знаю только, что не могу оставаться в этом мире с тобой, Гигио Раблин — при одной мысли об этом меня начинает тошнить.

— Понимаю, — серьезно кивнул он. — И для обоюдного удобства — ты производишь на меня тот же самый эффект. Я никогда не делал ничего такого сверхидиотского, как заниматься микроохотой в нечистой культуре, пока не встретил тебя. Но эти волнующие истории о приключениях твоего друга Эдгара Раппа вконец доконали меня. Я понял, что должен доказать себе, что я мужчина по твоим понятиям, Мэри Энн, по твоим понятиям!

— Эдгар Рапп? — Она подняла глаза и недоверчиво взглянула на него. — Приключения? Волнующие? Эдгар? Да он только однажды приблизился к спорту, когда просидел всю ночь за игрой в покер с парнями из платежной конторы!

Гигио встал и бесцельно прошелся по комнате, качая головой.

— Ты сказала это однажды, причем полупрезрительно! Постоянный физический риск, неизбежно повторяющиеся конфликты личностей, грандиозные и открытые, когда играют плечом к плечу, и продолжается это час за часом, и не два, не три, а много — пять, шесть или даже семь очень разных и очень агрессивных человеческих существ участвуют в игре… Блефы, вскрытия, хитрости, их фантастическое содержание! Я не мог бы выдержать это, фактически, ни один человек во всем моем мире не мог бы выдержать и пятнадцати минут такого сложного психологического наказания.

Ее взгляд был мягок и нежен, когда она глядела на него.

— И потому ты пошел на эту ужасную микроохоту, Гигио? Решил доказать, что ты можешь быть таким же мужчиной, как Эдгар, когда он играет в покер?

— Не только покер, хотя и его достаточно, чтобы волосы встали дыбом, можешь уж мне поверить, Мэри Энн. Это и многое другое. Это и машина, которая есть у него и в которой он возит тебя повсюду. Любой человек, который водит такую неуклюжую, непредсказуемую силовую установку по таким трассам и с такой статистикой несчастных случаев, которыми может похвастаться ваш мир… Причем, ежедневно! Я понимаю, что микроохота, — жалкое, искусственное занятие, но это единственное имеющееся в моем распоряжении, что может приблизить меня к вашей жизни!

— Тебе не надо ничего доказывать мне, Гигио.

— Может быть, — кивнул он. — Но я достиг точки, когда должен доказать это себе. Что совершенно глупо, когда об этом думаешь, но не делает это менее реальным. И я доказал кое-что. Доказал, что два народа с совершенно различными стандартами мужчины и женщины, стандартами установленными и резюмированными для них с младенчества, не имеют никаких шансов, не важно, насколько они находят привлекательными друг друга. Я не могу жить, зная о твоих врожденных стандартах, а ты… ну, ты, конечно, находишь меня отвратительным. Мы не попадаем в сети друг друга, не резонируем. Как ты сказала, мы не можем жить в одном мире. Это вдвойне правда с тех пор… с тех пор, как мы обнаружили, насколько тяготеем друг к другу.

Мэри Энн кивнула.

— Понимаю. Ты, когда перестал заниматься любовью со мной и… и сказал… это ужасное слово, как ты содрогнулся, когда вытирал свои губы… Гигио, ты глядел на меня так, словно я воняла, словно я воняла! Это разорвало меня на части. Тогда я поняла, что должна уйти из твоего времени и твоего мира навсегда. Но из-за Уинтропа… я не знаю, что делать!

— Расскажи мне об этом. — Он, казалось, сделал усилие, чтобы собраться, когда сел рядом с ней на секцию поднявшегося пола.

Когда она закончила, он был спокоен. Громадный эффект выравнивания взаимной эмоциональной путаницы больше не существовал. Испуганная Мэри Энн смотрела, как он становится все более вежливым, крайне разумным и слегка высокомерным молодым человеком двадцать пятого столетия, и чувствовала каждой косточкой, как усиливается ее собственная неловкость, как ее кричащая, слишком яркая примитивность выплывает на поверхность.

— Я ничего не могу сделать для вас, — сказал он. — Хотел бы, но не могу.

— Не можешь ничего сделать? — в отчаянии спросила она. — Даже принимая во внимание, как будет ужасно, если я останусь здесь, если я не уйду в свое время?

— Даже принимая во внимание все это. Я сомневаюсь, что сумею объяснить тебе, как я хочу, Мэри Энн, но не могу заставить Уинтропа уйти, не могу при всем желании дать вам совет, как заставить его… и я не могу думать о том, что может заставить его изменить свое решение. Видишь ли, здесь действует вся социальная структура, которая гораздо важнее, чем маленькие личные страдания, хотя они могут быть важными для нас. В моем мире, как указал Сторку, никто не может сделать такого. И это, радость моя, так.

Мэри Энн села. Она не нуждалась в легкой язвительной надменности последних слов Гигио, чтобы понять, что теперь он окончательно овладел собой, что теперь он смотрит на нее, как на интересный, но — вежливо говоря — очень далекий образчик.

Она слишком хорошо поняла, что происходит: пару раз она сама была в подобной ситуации. Только два месяца назад прилизанный коммерсант, желающий продать в Неваде земли для ее компании, пригласил ее на свидание и почти что вскружил ей голову.

И достигнув точки, когда вино наполнило голову’ сверкающими звездами, она достала сигарету и дремотно, беспомощно попросила его прикурить. Коммерсант уверенным, царственным жестом щелкнул зажигалкой, но та отказала. Он выругался, несколько раз пощелкал ей, и затем начал бешено ковыряться ногтем в ее механизме. В следующие несколько секунд, пока он продолжал ковыряться в зажигалке, Мэри Энн показалось, что весь глянец слез с него и все лежащее внутри отчаяние, бывшее его сутью, вылезло наружу. Он больше не был обаятельным, добившимся успеха, убедительным молодым человеком, но жалким существом, непреодолимо неуверенным, боявшимся, что если эта вещь утратит свое место в его распорядке, то продажа может не состояться.

Она и не состоялась. Когда он снова взглянул на нее, то увидел в ее глазах холодное понимание, и губы его обвисли. И не важно, как остроумно он пытался изменить ситуацию, как умно он говорил, какими океанами блестящей находчивости омывал ее, теперь она была его владыкой. Теперь она видела сквозь магию его слов желтые деревянные шарики и изогнутые ржавые крючочки, заставлявшие его работать. Она вспомнила чувство какой-то жалости к нему, когда попросила отвезти ее домой — не жалости к кому-то, в кого она почти что влюбилась, но легкой жалости к поставленному в невыгодное положение ребенку, который пытался сделать нечто свыше своих сил.

Не то ли самое чувствовал сейчас к ней Гигио? Преисполненная злости и отчаяния, Мэри Энн чувствовала, что ее снова потянуло к нему. Но она должна стереть усмешку с уголков его губ.

— Конечно, — сказала она, тщательно выбирая стрелу, — для тебя не будет ничего хорошего, если Уинтроп не вернется с нами.

Они вопросительно поглядел на нее.

— Для меня?

— Ну, если Уинтроп не вернется назад, мы застрянем здесь. А если мы застрянем здесь, люди из твоего времени, посетившие наше, застрянут в двадцатом веке. Ты временной контролер. ты ответственное лицо, не так ли? Ты можешь потерять свою работу.

— Моя дорогая маленькая Мэри Энн! Я не могу потерять свою работу. Она моя, пока мне не захочется чего-нибудь другого. У тебя допотопные понятия! Дальше ты мне скажешь, что я обязан собирать свой урожай!

К ее стыду, он засмеялся. Ну, по крайней мере, она привела его в хорошее настроение, никто не может сказать, что она не сделала свой вклад в это веселье. Но «моя дорогая маленькая Мэри Энн!» Это укололо ее!

— Ты даже не чувствуешь ответственности? Ты не чувствуешь ничего?

— Ну, что бы я там ни чувствовал, это, конечно, не ответственность. Пятеро человек из нашего века, которые добровольно совершили путешествие в ваше время, были совершеннолетними, крайне бдительными, высоко ответственными человеческими существами. Они знали, что идут на определенный, неизбежный риск.

Она взволнованно поднялась.

— Но откуда они могли знать, что Уинтроп окажется таким упрямым? А как могли мы, Гигио, как мы могли знать это?

— Даже принимая, что такой возможности не в силах предвидеть никто, — сказал он, мягко потянув ее за руку, чтобы она снова села рядом с ним, — согласись, что путешествие в период, отделенный пятью столетиями от твоего собственного должно сопровождаться определенными опасностями. Никто не может предвидеть их. Тогда согласись, что один или несколько человек, совершающие временной обмен, знают об этой опасности и сами хотят подвергнуться ее последствиям. Если ситуация такова, то вмешательство будет преступлением не только против сознательных желаний Уинтропа, но также и против бессознательных мотиваций наших людей… И обе стороны имеют почти равный вес по этике нашего периода. Вот! Я объяснил тебе как можно проще, Мэри Энн. Теперь ты поняла?

— Не… немного, — призналась она. — Ты говоришь, как Флюрит, которая не хотела спасать тебя, когда тебя чуть не убили на микроохоте, потому что, может быть, подсознательно ты хотел быть убитым!

— Правильно! И поверь мне, Флюрит пальцем бы не шевельнула, несмотря на твои романтические позывы двадцатого века, если бы не была на краю главной трансформации с вытекающим психологическим отклонением от всех нормальных стандартов и нынешних человеческих форм общения.

— Что же это за главная трансформация?

Гигио выразительно покачал головой.

— Не спрашивай меня об этом. Ты не поймешь, тебе это не поправится… и это вовсе не важно тебе знать. Это понятие и практика настолько специфические для нашего времени, как, скажем, бульварная газета и предвыборная лихорадка для вашего. Другое дело — способ, которым мы защищаем и воспитываем эксцентрические личности, даже если это и губительно для них. Позволь мне объяснить этот способ. Французская Революция суммировала себя в лозунге: «Свобода, Равенство, Братство». Американская Революция использовала фразу: «Жизнь, Свобода и Погоня за счастьем». Мы чувствуем, что полная концепция нашей цивилизации содержится в словах: «Абсолютная Священность Личности и Индивидуальный Эксцентрический Импульс». Последняя часть самая важная, потому что’ без нее наше общество будет иметь столько же прав на вмешательство, сколько и ваше. Человек не будет иметь даже элементарной свободы действий, без получения надлежащих документов от надлежащих правительственных чиновников. Личность, которая захочет…

Мэри Энн решительно встала.

— Хватит! У меня нет ни малейшего интереса слушать эту чушь. Во всяком случае, ты не поможешь нам, тебя не волнует, что мы останемся здесь на всю жизнь! Тогда я пойду.

— Во имя Конвенции, милая, чего ты ожидала от меня? Я не Машина-Оракул! Я всего лишь человек.

— Человек? — презрительно выкрикнула она. — Человек?

Ты называешь себя человеком? О, человек бы… человек… настоящий человек… Позволь мне уйти отсюда!

Темноволосый молодой человек пожал плечами и тоже поднялся. Он вызвал джампер. Когда тот материализовался позади них, он сделал приглашающий жест. Мэри Энн шагнула к джамперу, остановилась и протянула ему руку.

— Гигио, — сказала она, — останемся мы здесь или уйдем в свое время, я больше никогда не приду к тебе. Я так решила. Но я хочу, чтобы ты кое-что знал.

И словно зная, что она собирается сделать, он опустил глаза, Его голова склонилась над ее рукой, которую он все еще держал.

При виде этого голос Мэри Энн стал мягче и нежнее.

— Это только… только… О, Гигио, ты единственный человек, которого я любила. Это истинная правда, любила по-настоящему, Я хочу. чтобы ты знал это, Гигио.

Он не ответил. Он по-прежнему крепко сжимал ее пальцы.

Глаз его она не видела.

— Гигио, — ее голос дрогнул. — Гигио! Ты чувствуешь то же самое, верно?

Наконец, Гигио поднял взгляд. На его лице было недоуменное выражение. Он показал на пальцы, которые продолжал сжимать. Каждый ноготок был выкрашен ярким лаком.

— Почему в вашем мире, — спросил он, — вы ограничились ногтями? Более примитивные народы распространяли окраску и на другие, существенные части тела. Можно было бы ожидать, по крайней мере, что вы будете татуировать всю руку… Мэри Энн! Я ведь не сказал ничего плохого?

Громко всхлипывая, девушка метнулась мимо него под джампер.

Она вернулась в комнату миссис Бракс и, когда немного успокоилась, объяснила, что Гигио Раблин, темпоральный контролер, не может и и не будет помогать им с упрямым Уинтропом.

Дэйв Поллок расхаживал по овальной комнате.

— Значит, мы сдались? Опустили руки? Никто в этом блестящем, позолоченном, автоматизированном будущем и пальцем не шевельнет, чтобы помочь нам вернуться в наше время, к нашим семьям, и мы не сможем помочь себе сами. О дивный новый мир! Настоящее достижение. Настоящий прогресс.

— Не помню, чтобы мы просили вас ругаться, молодой человек, — пробормотал из дальнего угла комнаты мистер Мид. Периодически его галстук изгибался вперед и пытался прижаться к его губам. Устало, раздраженно он хлопал по нему. — По крайней мере, мы пытаемся что-то сделать. Это больше, чем вы можете сказать.

— Олли, старик, ты только скажи мне, что делать, и я сделаю. Может, я и не плачу громадный подоходный налог, но я приучен пользоваться своими мозгами. У только хочу найти рациональный подход к нашей проблеме. Я знаю одно: к ней невозможно подойти с меньшим, чем вся эта истерика и эмоциональная кутерьма, размахивание флагом и исполнительная важность, которые давно устарели.

— Послушайте, а есть разница? — Миссис Бракс вытянула руку и указала на свои крохотные золотые часики. — До шести остается пятьдесят пять минут. Что мы можем сделать за пятьдесят пять минут! Может быть, мы сможем сотворить за такое короткое время чудо? Использовать волшебство? Идти драться в Городской Зал? Мой Берни, я знаю, что больше не увижу тебя!..

Худощавый молодой человек сердито повернулся к ней.

— Я не говорю о волшебстве или чудесах, Я говорю о логике. Логика и надлежащая оценка фактов. Эти люди имеют не только исторические записи, охватывающие и наше время, но и регулярно соприкасаются с будущим — их будущим. Это значит, что у них, также, есть исторические записи, охватывающие и их время.

Миссис Бракс заметно приободрилась. Ей нравилось слушать образованных людей. Она кивнула.

— И что?

— Разве не ясно? Люди, которые обменялись с нами, — пятеро наших обменщиков, — должны были знать заранее, что Уинтроп заупрямится. Исторические записи этого происшествия существуют в будущем. Они не пошли бы на это — ясно, что они не захотели бы провести остаток жизни в нецивилизованном окружении, — если бы не знали выхода, способа разрешить создавшееся положение. Нам остается найти этот способ.

— Может быть, — предположила Мэри Энн Картингтон, — может быть, ближайшее будущее держится в тайне. Или может быть все пятеро допускали то, что они называют здесь случаем индивидуального эксцентрического импульса.

— Это не подходит под понятие индивидуального эксцентрического импульса, Мэри Энн, — сказал ей Дэйв Поллок, презрительно поморщившись. — Я сейчас не хочу углубляться в дебри, но поверьте мне, это совсем не то! И я не думаю, что темпоральные посольства держать в тайне от людей периоды, к которым они приписаны. Нет, говорю вам, решение прямо здесь, если бы мы только смогли его увидеть.

Оливер Т. Мид сидел с сосредоточенным лицом, словно пытаясь обнаружить скрытый факт на другом конце длинного туннеля несчастий. Внезапно он выпрямился и сказал:

— Сторку упоминал об этом! Темпоральное посольство. Но он не думал, что это хорошая идея — обратиться к ним… Они слишком погружены в долгосрочные исторические проблемы, чтобы быть нам полезными. Но он сказал что-то еще… что-то еще, что мы можем сделать. Что же это было?

Все уставились на него и нетерпеливо ждали, пока он думал. Дэйв Поллок начал было замечание о «высоком дополнительном налоге на воспоминания», когда мистер Мид оглушительно хлопнул в ладоши.

— Вспомнил! Машина-Оракул! Он сказал, что мы можем спросить! Машину-Оракула Согласно ему, у нас может быть некоторая трудность в интерпретации ответа, но к настоящему моменту это меньшая из наших бед. Мы в отчаянном положении, а нищему не приходится выбирать. Если мы получим ответ, хоть какой-нибудь ответ…

Мэри Энн Картингтон выглянула из крошечной косметической лаборатории, где ликвидировала причиненный слезами ущерб.

— Когда вы сказали, мистер Мид, я вспомнила, что темпоральный контролер тоже упоминал об этом. Я имею в виду, о Машине-Оракуле.

— Тоже? Хорошо! Мы должны воспользоваться этим шансом, леди и джентльмены, мы должны воспользоваться этим шансом. Тогда кому поручим это дело? Я уверен, что мне не нужно чертить диаграмму, чтобы выбрать из нас наиболее способного, могущего справиться со сложным произведением футуристической техники.

Все уставились на Дэйва Поллока, который проглотил твердый комок, появившийся в горле, и хрипло спросил:

— Вы имеете в виду меня?

— Конечно, я имею в виду вас, молодой человек, — строго сказал мистер Мид. — Вы единственный здесь длинноволосый ученый специалист. Вы профессор химии и физики.

— Я вообще-то учитель, учитель в высшей школе. И знаете, я как-то никогда не имел дело с Машиной-Оракулом. Одна мысль о приближении к ней заставляет переворачиваться мой желудок. Насколько я представляю, это один из аспектов их цивилизации, наиболее ужасный и наиболее упадочнический. Ну, я скорее…

— А мой желудок не переворачивался, когда я пошла и спорила с этим сумасшедшим мистером Уинтропом? — прервала его миссис Бракс. — Да я больше шагу не сделаю из этой комнаты… Вы думаете, мне нравится смотреть, как минута уходит за минутой?.. А эта безумная беседа, которую он вел? Запахи с Марса, вкусы с Венеры… Вы, может быть, думаете, мистер Поллок, мне это доставляло наслаждение? Но кто-то должен был идти, и я пошла. Мы все просим вам попытаться. По пытайтесь сделать, что можно.

— И я могу вас заверить, — Мэри Энн Картингтон быстро вышла из косметической, — что Гигио Раблин абсолютно и совершенно последний человек на Земле, к которому я бы обратилась за помощью. Эго личное дело и я не хочу обсуждать его сейчас, но я скорее умру, безусловно умру, чем снова пройду через это. Я пошла на это, так как был крохотный шанс, что это поможет всем нам вернуться домой. Я не думаю, что мы требуем от вас слишком многого.

Мистер Мид кивнул.

— Я согласен с вами, юная леди. Я не встречался со Сторку с глазу на глаз с тех пор, как мы прибыли, и хотел бы всеми способами избегать его, но я пошел и был завлечен на это нечестивое Поле Крика, в варварское безумие… — Он замолчал, вспомнив некоторые отвратительные подробности, затем, когда его клетчатые гольфы начали любовно извиваться на ногах, решительно пригладил их и продолжал: — Вот вы стоите и болтаете здесь, Поллок, а время идет. Теория относительности Эйнштейна не вернет нас в добрый старый 1958 год, и вся ваша физика с химией здесь не помогут. Нам нужно сейчас действие, действие с заглавной «Д», и без всяких там «если», «и» и «но».

— Ладно, ладно, я пойду.

— И еще одно, — мистер Мид поворочал в мозгу секунду-другую зловредную мысль, прежде чем высказать ее. — Вы возьмете джампер. Вы сами говорили, что у нас нет времени ‚ходить пешком, и это вдвойне правда теперь, вдвойне правда, когда мы находимся на краю гибели, на линии смерти. Я не ‚хочу ничего слушать о том, что вас тошнит от него. Если мисс Картингтон и я смогли воспользоваться джампером, то сможете и вы.

Дэйв Поллок собрался с силами.

— Вы думаете, я откажусь? — язвительно спросил он. — Большую часть своих путешествий я проделал здесь джампером. Я не боюсь технического прогресса — по крайней мере, пока это истинный прогресс Конечно, я возьму джампер.

Он сделал знак, принимая одновременно свой прежний важный вид. Когда джампер появился; он, расправив плечи, прошел под него. Пусть наблюдают, как поступает человек разумный, с научным складом ума, подумал он. И во всяком случае, использование джампера не было так болезненно для него, как для остальных. Он может успешно пользоваться джамперами.

Сейчас было гораздо важнее, что он может сказать Машине-Оракулу.

По этой причине он материализовался возле здания, в котором находилась Машина. Нужна небольшая прогулка, чтобы привести мысли в порядок.

Единственная неприятность состояла в том, что у тротуара были другие представления. Молча, подобострастно, но тем не менее твердо, тротуар начал двигаться под его ногами, когда он пошел вокруг квадратного, слегка колеблющегося строения. Тротуар понес его вперед со скоростью несколько более быстрой, чем Поллок пошел бы сам, меняя направление, как только его выбирал Поллок.

Дэйв Поллок оглядел пустую улицу и покорно улыбнулся. Чувствующий, стремящийся услужить тротуар не беспокоил его. Он ожидал чего то такого от будущего, тротуар и бдительно служащие дома, одежды, меняющие расцветки и длину по капризам носящих их — все более или менее, в той или иной форме, было предвидено людьми, разбирающимися в прогрессе человечества. Даже новшества в еде — от извивающихся, телепатических «пожалуйста-съешьте-меня-и-насладитесь» блюд до более сложных кулинарных композиций, над которыми известный межзвездный повар может работать годами — были логичны, если подумать над тем, как причудливы для колонистов ранней Америки были бы фантастические, космополитически различные напитки и консервированные продукты, продающиеся в супермаркетах двадцатого века. Эти вещи все время меняются и модифицируются. Но некоторые вещи, некоторые меняться не должны.

Когда в Хаустон, штат Техас, пришла телеграмма, сообщающая, что — из всего населения Соединенных Штатов — Дэйв Поллок наиболее схож по физическим данным и прочим характеристикам с одним из предполагаемых гостей из 2458 года, он чуть было с ума не сошел от радости, Известность, которую он внезапно приобрел в факультетской столовой, была неважна, так же, как и статьи на целую страницу в местных газетах под заголовком:

Сперва и прежде всего, это была передышка. Это была передышка и одновременно шанс. Семейная ответственность, умирающий отец, болезнь младшей сестры не дали ему получить академической степени, необходимой для работы в университете, со всем сопровождающим ее престижем, высоким окладом и возможностями для исследований. Затем, когда все это закончилось и он вернулся в школу, головокружительная, внезапная женитьба отбросила его к однообразному труду. Он начал понимать — вопреки обещаниям, которые давал студентом, — как крепко попался на удовольствие иметь респектабельных соседей и работу в высшей школе, между которыми ежедневно мотался, когда прибыла телеграмма, извещающая, что его выбрали в группу, которая будет послана на пятьсот лет в будущее. Как это должно помочь, что точно он сделает с таким шансом, он не знал — но это подтолкнуло его на риск неизвестности. Как-нибудь, каким-то образом это даст ему, наконец, возможность стать выдающимся человеком.

Дэйв Поллок не представлял размеров своей удачи, пока не встретился в Вашингтоне со своими четырьмя спутниками. Он слышал, конечно, как лучшие умы страны злобно расталкивали друг друга в бешеной попытке прорваться в группу и обнаруживали, что имеется уже полмиллиона претендентов по их специальности. Но пока он не побеседовал со своими будущими согруппниками-туристами — бродягой-чернорабочим, домохозяйкой из Бруклина, солидным деловым исполнителем со Среднего Запада и хорошенькой, но тем не менее, совершенно ординарной стенографисткой из Сан-Франциско, — до него не доходило, что он является единственным человеком в группе с ученой степенью.

Он будет единственным способным оценить сумму главного технического прогресса! Он будет единственным способным сложить всю сложную массу мелких изменений во что-то понятное! И кроме всего, он будет единственным способным оценить основное качество будущего, основные нити, которыми пронизан мир от глубинной социальной структуры, до звездных окраин!

Он, который хотел посвятить всю жизнь поискам знаний, будет жить две недели — уникальный, единственный интеллектуал — в пятивековой экстраполяции каждой лаборатории и библиотеки своего времени!

Сначала это так и было. Все там было великолепным, все было открытием. Затем, понемногу, подобно стадиям холода, начали появляться неприятные вещи. Еда, одежда, дома… ну, их можно либо игнорировать, либо переделать. Здешние люди были крайне гостеприимными и очень изобретательными: они вовсе не собирались никого пичкать самыми знаменитыми блюдами, если их не принимала душа. Женщины с их блестящими дыминами и странной позицией к отношению между полами… ну, можно вспоминать оставшуюся дома жену и не связываться с женщинами.

Но вот Поле Крика, Стадион Паники — совсем другое дело. Дэйв Поллок с гордостью считал себя разумным человеком. Он гордился будущим, прибыв туда, взяв почти под личную защиту, что люди здесь будут тоже совершенно разумными. От первого знакомства с Полем Крика его чуть не стошнило. Эти великолепные интеллектуалы, как он там увидел, добровольно превращались в исходящее пеной, истеричное стадо визжащих животных, и причем делали это с регулярными, чуть ли не предписанными медициной интервалами…

Они с трудом объяснили ему, что не смогут быть такими рассудительными, такими разумными, если не будут периодически расслабляться подобным образом. Это имело смысл, но, тем не менее, смотреть на них было невыносимо. Он понял, что никогда не сможет выдержать такого зрелища.

Однако, это могло быть принято каким-то уголком сознания. Но вот шахматы…

В колледже Дэйв Поллок воображал себя шахматистом Он мог уверять себя, что, если бы у него было достаточно времени сосредоточиться на игре, изучить, скажем, дебюты, он мог бы отлично выступать в турнирах. Он даже подписался на шахматный журнал и с огромным вниманием следил за всеми чемпионатами. Он прикидывал, будут ли шахматы пользоваться такой же популярностью в будущем: королевская игра, продержавшаяся столько столетий, выживет ли она еще пять веков? И какими они будут: вариантом трехмерных шахмат или возможно, получат другое, еще более сложное развитие?

Хуже всего, что здесь они оказались почти идентичными тем, в которые играли в двадцатом веке.

Почти каждый в 2458 году играл в шахматы и почти каждый наслаждался ими. Но не было никаких чемпионатов. Здесь не было противников-людей.

Здесь были только шахматные машины. И они могли выиграть у любого.

— Какой смысл, — причитал Поллок, — играть с машиной, в память которой заложены миллионы «лучших ходов и контратак»? Ведь это всего лишь селектор, способный изучать положение на доске и выбирать лучший ход из любой, когда-либо записанной шахматной партии, Машина, которая предназначена никогда не выигрывать. Какой смысл… В чем тут интерес?

— Мы не играем, чтобы победить, — удивленно объяснили ему. — Мы играем, чтобы играть. То же во всех наших играх: агрессивность высвобождается в Крике или Панике, а игры существуют только для умственного или физического моциона. А раз так, когда мы играем, то хотим играть против лучших. Кроме того, выдающийся игрок раз-другой в жизни способен сыграть с машиной вничью. Это достижение. Это волнует.

Кто любит шахматы так, как я, решил Дэйв Поллок, тот поймет всю непристойность существования подобных машин. Даже трое остальных в его группе, которым гораздо больше, чем ему, не нравились машины и нравы двадцать пятого века, лишь тупо глядели на него, когда он ярился из-за этого. Нет, если вы что-то не любите, то не станете волноваться из-за того, что оно деградировало. Но они могли бы заметить отречение от человеческого разума, каковое подразумевали шахматные машины!

Конечно, это несравнимо с отречением из-за Машины-Оракула. Это была последняя отвратительная соломинка для разумной личности.

Машина-Оракул… Он бросил взгляд на часы. Оставалось всего двадцать пять минут. Нужно спешить. Он сделал последний вдох и стал подниматься по ступеням здания.

— Меня зовут Стилия, — представилась лысая, с приятным личиком молодая женщина, появившаяся в просторном вестибюле. — Сегодня я слуга Машины. Могу я вам помочь?

— Надеюсь. — Он смущенно поглядел на дальнюю пульсирующую стену. За желтым квадратом на этой стене, как он понял, скрывался мозг Машины-Оракула. Как бы ему хотелось размозжить этот мозг!

Но вместо этого он сел на поднявшуюся секцию пола и тщательно вытер вспотевшие руки. Потом рассказал ей об их надвигающейся гибели, об упрямстве Уинтропа, о решении проконсультироваться с Машиной-Оракулом.

— О да, Уинтроп! Это такой восхитительный старичок. Я встречалась с ним неделе назад в аптеке грез. Он чудесно осведомленный! Такое полное погружение в нашу культуру! Мы очень гордимся Уинтропом. Мы поможем ему, чем только можем.

— Вы меня не так поняли, леди, — угрюмо сказал Дэйв Поллок. — Это мы нуждаемся в помощи. Мы хотим вернуться назад.

Стилия рассмеялась.

— Конечно, мы помогаем каждому. Только Уинтропу — особенно. Он потребляет. Ну, если вы подождете, я пойду и изложу вашу проблему перед Машиной-Оракулом. Я знаю, что делать, чтобы активизировать относящиеся к данному делу памятные цепи с наименьшей затратой времени.

Она махнула ему рукой и направилась к желтому квадрату. Поллок глядел, как он расширился и затем, когда она прошла через открывшийся вход, сомкнулся за ней. Через несколько минут она вернулась.

— Я скажу вам, когда входить, мистер Поллок. Машина работает над вашей проблемой. Ответ, который вы получите, будет наилучшим при имеющихся в распоряжении данных.

— Благодарю вас. — Он немного помолчал. — Скажите мне кое-что. Не кажется ли вам, что нечто изъято из жизни — из вашей интеллектуальной жизни, раз вы знаете, что можете прийти с абсолютной любой проблемой— личной, научной или рабочей — к Машине-Оракулу, и она решит ее гораздо лучше, чем могли бы решить вы?

Стилия недоуменно поглядела на него.

— Вовсе нет. Начать с того, что решение проблем лишь очень маленькая часть сегодняшней интеллектуальной жизни. Так же можно сказать, что из жизни изъято нечто важное, если сверлить отверстия электродрелью вместо ручной. В ваше время, несомненно, есть люди, которые так думают, и они пользуются привилегией не применят. электродрель. Однако, те, кто пользуется электродрелями, сохраняют свои силы для того, что считают более важным. Машина-Оракул — главное орудие нашей культуры, Она предназначена только для одного — рассчитывать все факторы данной проблемы и связывать воедино подходящие факты, которыми владеет человеческая раса. Но даже если люди консультируются с Машиной-Оракулом, они могут не понять или не суметь применить ответ. И даже если они поймут ответ, то могут не суметь выбрать подходящее для него действие.

— Могут не суметь выбрать действие? Какой тогда в этом смысл? Вы же сами сказали, что ответы являются наилучшими при имеющихся фактах.

— Человеческой деятельности не обязательно иметь смысл. Это распространенная и весьма удобная современная точка зрения, мистер Поллок. Всегда существует индивидуальный эксцентрический импульс.

— Да, он есть всегда, — пробормотал Поллок. — Подчините свои отличающиеся от других личные качества беготне с воющей толпой на Поле Крика, растворитесь в безумстве толпы — но не забывайте о своем индивидуальном эксцентрическом импульсе. Никогда, никогда не забывайте о своем индивидуальном эксцентрическом импульсе!

Она спокойно кивнула.

— Это действительно так, должна вам сказать, вопреки вашему явному сарказму. Почему вы считаете, что это так трудно принять? Человек одновременно стадное ни высокоиндивидуалистическое животное — то, что мы называем самоосознающее животное. Стадные инстинкты должны быть удовлетворены любой ценой, и в прошлом их удовлетворяли такие механизмы, как война, религия, национализм, партийность и различные формы группового шовинизма. Нужда в необходимости подчиняться одной личности и растворяться в чем-то большем, чем ты сам, была ясна с древнейших времен: Поля Крика и Стадиона Паники повсюду на планете доказывают, что эта нужда существует, и безвредно удовлетворяют ее.

— Я бы не сказал, что это так уж безвредно с точки зрения механического кролика, или кто там у вас.

— Я понимаю, что человеческие существа, которые в прошлом занимали место механического кролика, относились к этому гораздо хуже, чем гонявшая их толпа, — предположила она, не сводя с него глаз. — Да, мистер Поллок, я думаю, вы понимаете, что я хочу сказать. Инстинкты самоосознания, с другой стороны, тоже должны быть удовлетворены. Обычно они могут удовлетворяться в пределах повседневной жизни и работы, тогда как инстинкты толпы могут осуществляться в нормальных групповых связях и отождествлении с человечеством. Но иногда инстинкты самоосознания должны вырываться с ненормальной силой, и тогда для этого у нас есть нечто вроде личного Поля Крика — концепция индивидуального эксцентрического импульса. Два противоположных полюса одного и того же. Все, что мы требуем, это чтобы никто не вмешивался в действия другого человеческого существа.

— Пока не произойдет что-нибудь… все, что угодно!

— Совершенно верно. Все, что угодно. Разрешено абсолютно все, что личность может захотеть сделать, побуждаемая своим индивидуальным эксцентрическим импульсом. Это даже поощряется. Мы не только считаем, что некоторые величайшие достижения человечества исходят из индивидуальных эксцентрических импульсов, но чувствуем, что величайшей славой нашей цивилизации является уважение, которое мы оказываем такому внутреннему личному выражению.

Дэйв Поллок взглянул на нее с невольным уважением. Она умна. Это девушка, на которой он мог бы жениться вместо Сюзи, если бы получил докторскую степень. Хотя Сюзи… Он подумал, увидит ли снова Сюзи, и был изумлен, какую вдруг ощутил острую тоску по дому.

— Звучит это хорошо, — согласился он. — Но жить так — совершенно другое дело. Думаю, я слишком яркий продукт моей собственной цивилизации. Я не могу преодолеть огромную разницу между нашими культурами. Мы говорим на одном языке, но думаем наверняка чертовски неодинаково.

Стилия тепло улыбнулась и села.

— Одна из причин, по которым ваш период пригласили обменяться с нами гостями, кроется в том, что это был первый период, где речевые образцы сделались постоянными и язык перестал изменяться. Этому способствовали ваши новейшие звукозаписывающие устройства. Но технический прогресс продолжался, а социальный даже ускорился. Ничего не было заставшим до тех пор, пока изобретения в последние десятилетия двадцать третьего века…

Дальняя стена зажужжала. Стилия умолкла и встала.

— Машина-Оракул готова дать ответ на вашу проблему. Войдите, сядьте и повторите свой вопрос в простейшей форме. Желаю вам удачи.

Я тоже желаю себе удачи, подумал Дэйв Поллок, пройдя через расширившийся желтый квадрат в крошечное кубическое помещение. Несмотря на все объяснения Стилии, он чувствовал себя крайне неуютно в этом мире простейшего удовлетворения стадных инстинктов и индивидуальных эксцентрических импульсов. Он не неудачник, он не Уинтроп, он очень хочет вернуться и получить заслуженную известность.

Кроме того, ему не хотелось больше оставаться в мире, где почти на любой вопрос, который он может придумать, дадут ответ голубоватые пульсирующие стены, окружавшие его сейчас…

Но… У него есть проблема, которую он не может решить. А Машина может.

Он сел.

— Как мы можем совладать с упрямством Уинтропа? — спросил он, чувствуя себя идиотом, дикарем, поклоняющимся пригоршне священных костей. Глубокий голос, не мужской и не женский, прогромыхал со всех четырех стен, с пола и потолка:

— Вы должны прийти в бюро путешествий во времени в Темпоральном посольстве в назначенный срок.

Он ждал. Больше ничего не происходило. Стены молчали.

Машина-Оракул, очевидно, не поняла.

— Но нас там не ждет ничего хорошего, — указал он. — Уинтроп упрям, он не собирается возвращаться с нами. А если мы не вернемся впятером, то не вернется никто. Так работает обменное устройство. Я хотел узнать, как нам уговорить Уинтропа…

Снова раздался голос:

— Вы должны прийти в бюро путешествий во времени в Темпоральном посольстве в назначенный срок.

Это было все. Дэйв Поллок поплелся назад и сказал Стилии, что случилось.

— Мне кажется, — слегка язвительно заметил он, — Машина нашла проблему немного трудной для себя и твердо пыталась сменить тему.

— Я бы, например, сделала то, что она советует. Однако, вы можете, конечно, найти другую, более тонкую интерпретацию ответа.

— Чтобы мой индивидуальный эксцентрический импульс проявился в определенном смысле?

На этот раз она не поняла сарказма. Глаза ее широко распахнулись.

— Это было бы лучше всего! Вообразите, что вы, наконец, научились проявлять его!

Дэйв Поллок явился в комнату миссис Бракс и очень раздраженно передал остальным ответ, который дала ему Машина-Оракул на вопрос об упрямстве Уинтропа.

Однако, за несколько минут до шести все четверо— миссис Бракс, Оливер Т. Мид, Мэри Энн Картингтон и Дэйв Поллок— стояли в бюро путешествий во времени в Темпоральном посольстве в различных стадиях головокружения от джампера. Они не питали никаких особых надежд, просто больше делать было нечего.

Они уныло заняли места обмена и уставились на часы.

И ровно за минуту до шести в обменную комнату вошла большая группа граждан двадцать пятого века. Среди них был темпоральный контролер Гигио Раблин, как и слуга Машины-Оракула Стилия, Флюрит, имевшая в ожидании главной трансформации отсутствующий вид, мистер Сторку, временно вернувшийся с Фестиваля Запахов на Венере — и многие, многие другие. Они внесли Уинтропа, усадили его па место и встали позади с благоговейным выражением лиц. Они походили на людей, исполняющих религиозную церемонию — что, в сущности, и было таковой.

Обмен начался.

Уинтроп был стариком. Если быть точным, ему исполнилось шестьдесят четыре года. Последние две недели он подвергался громадным воздействиям. Он побывал на микроохоте, на подводной охоте, телепортировался на увеселительные прогулки по неописуемо далеким планетам, совершал бесчисленные фантастические экскурсии. Он проделывал со своим телом замечательные штуки, импозантные штуки проделывал он со своим мозгом. Он участвовал в преследовании на Поле Крика, в ужасе удирал на Стадионе Паники. И кроме того, он обильно и неоднократно поглощал продукты, выращенные в далеких звездных системах, блюда, изготовленные совершенно чуждыми существами, еду, об ингредиентах которой и не подозревал его метаболизм в период созревания. Он не вырос на всем этом, как люди’ двадцать пятого века, и все это разрушало его организм.

Не удивительно, что они с таким довольным изумлением наблюдали за его индивидуальным эксцентрическим импульсом, отстаивающим свои права. Не удивительно, что они так бережно охраняли его развитие.

Уинтроп больше не был упрям. Уинтроп был мертв.

734063. Душанбинский полиграфкомбинат, ул. Айни 126.

Красноярское книжное издательство.

660049 г. Красноярск, Проспект Мира 98.