То, о чем мы поговорим в этой небольшой главе, не имеет отношения к вере — ни к вере в Бога, ни к вере в некую пагубную силу. Таким образом, духовное значение этих фактов не велико, и тем не менее они по-настоящему интересны, потому что сама их необычность, совершенно необъяснимая с научной точки зрения, заставляет нас признать ограниченность наших знаний. Это первое прикосновение к тайне, первая встреча с тем измерением нашей вселенной, которое обычно совершенно ускользает от нас и о существовании которого мы даже не подозреваем. Благодаря своему простому наличию эти факты заставляют нас усомниться в обоснованности чисто материалистического и лженаучного взгляда на мир, каковой чаще всего мы и имеем. Это самый первый шаг — еще довольно робкий — к гораздо более важным открытиям. В своем рассказе я прежде всего основываюсь на уже распроданной книге Хосе Мартинеса Ромеро (6), а также использую краткое исследование Лоренцо Фернандеса Буэно (6), но особенно для меня важны личные встречи с моим другом Соль Бланко Солер из группы «HEPTA», изучающей паранормальные явления под руководством отца-иезуита Хосе-Мария Пилона, который первым много лет назад рассказал мне об этих таинственных событиях.

Этому явлению уже немало лет: все началось 23 августа 1971 года, но продолжается по сей день, и потому у нас есть возможность достаточно хорошо проследить его развитие. Немецкий ученый Ганс Бендер, крупный специалист в области паранормальных явлений, руководитель Исследовательского института при Фрейбургском университете, считает, что мы имеем дело с самым необычным событием столетия.

Бельмес де ла Мораледа — небольшая деревня в провинции Хаэн, что на юге Испании, а точнее в Андалузии, затерявшаяся на высоте под названием Сьерра-Махина, которую нередко — и, как говорят, не без оснований — называют Sierra Magica, т. е. «Магический кряж». Здесь живут земледельцы и скотоводы. Когда-то давно в трех километрах от Бельмеса находился небольшой римский форт, потом — арабская крепость, от которой сегодня остались одни развалины. Еще в 1448 году эти места были отвоеваны у мавров, а сегодня здесь проживает около трех тысяч человек.

В деревне есть приходская церковь, освященная во имя Пресвятой Девы Марии Мира (Notre-Dame de la Paix). Она была построена в 1966 году — приблизительно там, где стояла старая церковь, воздвигнутая в 1554 году. Тем не менее местоположение старой церкви не совпадало с новой: она была построена на другом участке, где, как говорят, находился римский храм, а потом мечеть. Вокруг церкви раскинулось кладбище, которое, согласно архивам местной коммуны, использовалось до 1830 года. Когда его закрыли, Хуан Санчес и Мария-Антония Мартинес приобрели часть участка, на котором построили дом. Именно это нас и интересует. Дом фактически был построен на кладбище: во время земляных работ, а также после оседания почвы, вызванного дождями (обычное дело в этом регионе), в его подвале, а также в подвалах соседних домов появлялись человеческие кости.

В настоящее время это дом под номером 5 на улице Родригеса Акосты. Он занимает приблизительно семьдесят квадратных метров и частично находится на месте старой церкви и ее кладбища. Фасад выходит на небольшую площадь. С улицы входишь прямо на кухню, в глубине которой — камин и плита, где и происходили необычные явления.

В ту пору дом № 5 был соединен с нынешним домом № 7. Все началось с того, что Рамону, дочь первых владельцев дома, а также самих Хуана и Марию Мартинес в некоторых комнатах стала охватывать непонятная тревога, но этим дело не кончилось. Казалось, что по крыше кто-то ходит, слышался стук и прерывистое дыхание. Говорили, что в соседнем доме, который стоял особняком, слышался какой-то странный шум и появлялись призраки. Вдобавок ходили слухи, что двести лет назад там зарезали двоих человек. Что касается нашего дома с его странными «лицами», то в ту пору в нем, напротив, ничего необычного еще не видели.

Хозяином дома был Хуан Перейра Санчес, пастух и земледелец семидесяти шести лет. После смерти первой жены он женился во второй раз на Марии Гомес Камара. У них родилось трое детей. Один из них, Мигель, жил вместе с ними. Когда начались странные события, ему было двадцать восемь лет, а его матери Марии Гомес пятьдесят восемь.

23 августа 1971 года на сером цементном полу кухни, неподалеку от плиты, появляется странное пятно, которое постепенно меняется, становясь более темным. Мария увидела его, когда в очередной раз ставила кастрюлю на плиту. На ее глазах медленно вырисовывается страшное «лицо», которое смотрит прямо на нее. Она пытается стереть его, но ничего не получается. Зовет соседей, чтобы убедиться, что ей не причудилось. Новость сразу же облетает не только деревню, но всю Испанию и даже другие страны. Многочисленные газеты и журналы отводят для нее первые полосы. Сразу же появляются бесчисленные объяснения, порой совершенно фантастические. Кто-то, например, видит в нем святой лик Спасителя из кафедрального собора города Хаэн. Всю неделю появившийся образ медленно меняется. Его глаза открыты и очень выразительны. Они нагоняют страх на всю семью, и, в конце концов, Мигель разбивает его мотыгой, а потом заделывает дыру в цементе. Все как будто стало по-прежнему.

Но в начале сентября появляется новое «лицо» — еще более четкое. На этот раз поспешила вмешаться встревоженная мэрия. Было решено вырезать и убрать то место, где оно появилось. Оправившись от первого страха, Мария Гомес заделала дыру, которая была заставлена стеклом. Вырезанный фрагмент цемента составлял шестьдесят сантиметров в высоту и сорок в ширину. «Лицо», появившееся на нем, останется самым большим из всех тех, которые появятся потом. Те, кто видел первое «лицо», утверждают, что черты второго более грубые, плотные, глубокие. Кроме того, на этот раз «лицо» появлялось постепенно: сначала глаза, потом нос, углы губ и рот, окаймленный двумя глубокими складками, похожими на усы и придающими ему драматическое выражение, и, наконец, короткая борода и овальный контур всего «лица». Черные брови, ясные глаза, зрачки — все было очень четким, и возникало впечатление какой-то насыщенной жизни. Когда появившееся изображение поскоблили, не обнаружили ничего, кроме цемента, песка и глины. С годами «лицо» менялось, и сегодня это просто какое-то безобразное и страшное пятно.

В том месте, где появилось изображение, проделали дыру около полутора метров в диаметре и глубиной около трех метров: в дыре обнаружили два булыжника и две дюжины костей, в том числе и останки подростка. Кроме того, из дыры извлекли несколько образцов подвальной почвы, которую собрали в шесть небольших мешков. Кости отправили в университеты Гранады и Мадрида, где определили время их появления — около ста шестидесяти лет тому назад. Дыру в цементном полу сразу же заделали.

Но через четыре дня, 10 сентября 1971 года на том же месте начинает появляться новое «лицо», правда, не такое четкое. Напуганный этими «лицами», появляющимися столь таинственно и беспричинно, Мигель вырезал новое изображение и бросил в угол у плиты, где оно раскололось на куски. Пол снова замуровали.

Потому появляется новое изображение: молодая, очень красивая и, по всей видимости, счастливая женщина с распущенными волосами, словно их разметал ветер. Позднее мало-помалу вокруг нее появляются еще восемь «лиц». На этот раз вся семья решает не вмешиваться в происходящее, но теперь беспокойство проявляет духовная власть.

Слухи о странном явлении распространились очень быстро, и в первое полугодие каждый день в этот дом приходило до трех тысяч человек! Видя такой ажиотаж, теперь уже забеспокоились светские власти: чем накормить такую толпу? Надо было любой ценой показать, что все это — лишь чья-то неуместная и глупая шутка. Целых семь месяцев в здании, что напротив, днем и ночью дежурят жандармы, надеясь поймать того, кто помогает этому семейству ломать комедию.

Через четыре года, 1 ноября 1975 года на небольшой кухне этого домах появляется дон Герман де Аргумоса и Вальдес, которого пригласил губернатор Хаэна. Светские и духовные власти просто в бешенстве. Дон Герман — один из первых в Испании, кто начал исследовать паранормальные явления. Я несколько раз встречал его в Мадриде в связи с другими необычными явлениями, о которых мы еще поговорим. В тот день он появился не один: его сопровождала целая дюжина других исследователей, решивших как следует изучить пол в этой кухне и разгадать тайну необычного явления. Решено было вырезать ту часть пола, где появилось изображение «лица», которое прозвали «постриженным», и в тот же день Мигель снова заделал дыру. Потом выяснится, что все вырезанные фрагменты состоят из обычных компонентов, характерных для цементного пола (правда, надо было учитывать и различные добавления, необходимые для того, чтобы поддерживать пол в чистоте).

18 ноября 1975 года на том же месте начинают появляться новых «лица», а через два дня было решено сделать их фотографические снимки.

В середине апреля 1976 года эти изображения начинают исчезать, но на их месте появляются новые — различной формы и довольно смутных очертаний. Наверное, по этой причине власти Бельмеса решили, что тревожиться не надо. Целых четырнадцать лет в деревне как будто царил покой, но начиная с июля 1990 года «лицами» заинтересовалось новое поколение исследователей. Появились новые изображения: целые тела, причем обнаженные, и снова «лица», довольно четко очерченные. Разглядывая их, посетители каждый раз находили сходство с известными персонажами.

Исследования показали, что в данном случае нельзя говорить о живописи: во всех изображениях не было никаких искусственных химических добавлений. Все попытки стереть их с помощью каких-либо моющих средств оказались безрезультатными: они на один или два миллиметра пропитывали облицовку пола, сделанную для того, чтобы пол был гладким. Казалось, что плита была эпицентром формирования этих изображений, и наиболее прочными были те, которые были к ней ближе всего.

Благодаря фотографированию можно было довольно точно проследить процесс формирования изображений. Стремясь исключить возможность обмана, профессор Ганс Бендер (Фрейбургский университет в Брейсгау) вместе с уже упоминавшимся Германом де Аргумоса опечатали дверь на кухню, а также окна и камин. Кроме того в течение нескольких недель пол был покрыт опечатанным пластиком. В этот же день Мигель Родригес Монтавес сделал более тридцати трех фотоснимков, не считая тех, которые сделал нотариус, контролировавший чистоту эксперимента. Все происходящее было показано по немецкому телевидению. Когда настало время снять печати, в присутствии того же нотариуса были сделаны другие фотографии, показавшие, что изображения формировались самостоятельно, без всякого плутовского вмешательства. За это время успели сформироваться новые «лица». Чтобы не нарушать привычную жизнь семьи, на время всего эксперимента на кухне оборудовали другую комнату. В течение трех месяцев (пока указанные места были опечатаны) новые «лица» проступали на полу этой новой комнаты и, наконец, даже у входа в дом. Когда Марии предложили на какое-то время переселиться в другое жилище (чтобы убедиться, что появление изображений не связано с ее присутствием), она, слегка рассердившись, ответила, что лучше бы эти «лица» убрались из дома.

В последующие годы их число росло, и порой в одно и то же время можно было насчитать от пятнадцати до двадцати «лиц». Мигель Монтавес сделал более трехсот негативов этих изображений. Именно спонтанное их формирование и доказывало, что о мошенничестве не могло быть и речи, и как раз здесь все попытки скептиков выявить обман потерпели неудачу. Они тоже рисовали на цементе что-то похожее на «лица», но их образы оставались неподвижными: время шло, а они никак не менялись, чтобы уступить место другим «лицам».

В первом же случае все было по-другому: «лица» постепенно исчезали, но лишь для того, чтобы появились другие, в которых использовались некоторые прежние черты. Поэтому нередко можно было наблюдать определенное «скольжение» образов: новые лишь отчасти покрывали прежние. Так, например, из «лица» молодой красивой женщины сформировались изображения, которые теперь называют «монахом» и «монахиней». Поневоле начинаешь думать о какой-то разумной силе, которая вот так экономит свою энергию. Тем не менее главные образы никогда не замещались другими, хотя с годами менялись. Второе «лицо», которое теперь запечатано в стене кухни, менялось в течение пяти лет, и сегодня оно стало больше.

Впрочем, порой встречаются не только «лица», но и целые «тела»: например, лысый старик с большой бородой и скрещенными руками. У него твердо сжатый рот, а в маленьких глазах застыл грустный, даже горестный вопрос. Черты «лица» несимметричны. Специалисты по акупунктуре, прибывшие из Валенсии, с удивлением обнаружили, что все его энергетические точки совпадают с точками живого человека. 1 ноября 1975 года часть цемента, на котором появился этот силуэт, была вырезана и поставлена рядом со стеной. Появилось другое «лицо», не слишком выразительное, но довольно четкое, причем полуоткрытый рот позволял увидеть несколько зубов. Вокруг него очень быстро появились несколько «персонажей», прежде всего старики и дети: все они полны жизни и очень выразительны.

Хосе Мартинес Ромеро, на которого мы опираемся, когда речь заходит о фактах, определенным образом классифицировал эти «лица». Он проводит следующие различия: основные образы, неподвижные образы, наполовину подвижные и мимолетные. Некоторые из них кажутся неподвижными, но на фотографиях можно увидеть почти незаметные изменения. Некоторые «лица» просуществовали всего один или два дня: их появление можно было наблюдать воочию, что исключает всякий обман. Какое-нибудь «лицо» может проступить за две минуты или за полчаса. 16 февраля 1975 года более восьми человек наблюдали появление очередного изображения в глубине очага. Оно появилось за две минуты. Решив вмешаться в происходящее, Хосе Ромеро накрыл изображение рукой, а потом мокрой тряпкой, но никак не смог помешать его возникновению или исказить его. В тот же день Рафаэль Гарсия Бланко пытается силой мысли изменить другое «лицо», уже сформировавшееся. Оно действительно меняется: его выражение становится более мягким. Изменение, достигнутое таким образом, продержалось два или три дня, а потом «лицо» приняло свой прежний горестный вид. Ни разу несколько «лиц» не появлялись в одно и то же время, но когда Рафаэль Бланко силою мысли изменял это грусное «лицо», начал появляться другой, мимолетный образ.

Художник Хосе де Хорна Лопес сравнил появляющиеся персонажи с примитивной готикой: «Это похоже на византийский или романо-византийский стиль; все очень сильно напоминает каталонскую и романо-испанскую живопись, но есть и отличие… Если бы это была живопись, то можно было бы говорить о чем-то совершенно новом. Но это не живопись. Это не произведение искусства, созданное руками человека — в этом я уверен, совершенно уверен; к тому же оно не было задумано человеком». Эти «„лица“, — продолжает художник, — созданы так просто, настолько просто и в то же время так прихотливо, что я не думаю, будто кто-нибудь может создать нечто подобное» (8).

15 декабря 1973 года, в половине первого, когда «дом с лицами» был пуст, Хосе Энрике Гереро де Гиндос устанавливал на кухне магнитофон. Было решено проверить весьма необычное предположение: поскольку появление «лиц» совершенно сбивало с толку, некоторые исследователи решили что, быть может, это жертвы какой-то резни хотят привлечь к себе внимание и рассказать об обстоятельствах своей смерти. Если им удалось изобразить на полу собственные лица (и сделать это без помощи красок), то, может быть, они каким-нибудь образом запишут свои голоса на магнитофонную ленту? В эксперименте принимал участие другой исследователь — Мигель Родригес Монтавес.

Сначала Хосе Гереро осматривает место, фотографирует камин и закрывает небольшое окно с видом на улицу и дома. Три магнитофона готовы к работе: первый установлен рядом с «лицом», которое вставлено в стену и закрыто стеклом; второй (на катушках) расположен в центре комнаты, третий — направо на небольшом столе в углу кухни. Все три аппарата расположены по диагонали, но на некотором удалении от камина. Включив магнитофоны, Хосе Гереро выходит из кухни, закрывает двери, отделяющие ее от небольшой прихожей, и располагается в новой кухне, откуда можно наблюдать за дверью, не давая никому войти.

Поначалу ничего не происходит, но, войдя около трех часов утра в старую кухню, Хосе Энрике Гереро видит, что на магнитофоне, который находится в центре комнаты, лежит какая-то губчатая масса, похожая на сухую серую грязь с розоватым оттенком, лежит солома и поверх всего — речной камень, а точнее нечто вроде круглого и гладкого булыжника. Дверь и окно плотно закрыты. Никакой грозы не было. Даже если эта странная смесь свалилась через дымоход, то как она могла оказаться как раз на магнитофоне, да еще посередине комнаты? Откуда взялся этот камень с грязью и соломой в придачу? Какая сила их принесла? В парапсихологии такое явление называется «аппортом». Заметим, что если камень падал, то он не разбил коробку магнитофона. Может быть, в этом была какая-то весть?

19 января 1975 года Хосе Энрике Гереро делает несколько цветных фотографий появившихся «лиц», и одновременно Хосе Мартинес Ромеро и его группа фотографирует «лица» для своих собственных исследований.

При печатании фотографий обнаруживается нечто интересное: на одной из них при фотовспышке свет отражается на поверхности цемента, но при этом обнаруживаются элементы его разложения. Ничего такого не был замечено при самом фотографировании. Внимательнее рассмотрели негатив этой фотографии, в углу обнаружили какую-то смутную фигуру, которая (когда негатив увеличили) напомнила священника с митрой на голове. Как она возникла? Если бы какой-то изъян был в самом фотоаппарате, тогда то же самое появилось бы при проявлении других фотографий. Этот феномен так и не удалось объяснить. Одна из этих фотографий, примечательная с эстетической точки зрения, завоевала приз на конкурсе, который состоялся 22 мая 1976 года.

Кроме того, исследователи столкнулись с феноменом эхо, который довольно сильно их заинтересовал. 16 февраля 1975 года Хосе Антонио Гарсия Перес с несколькими другими исследователями решил включить магнитофон в кухне с «лицами». Настроенный несколько скептически и ничего не говоря своим товарищам, он включает магнитофон и несколько раз отрывисто постукивает шариковой ручкой: для того, чтобы знать наверняка (если вдруг его товарищи начнут утверждать, что они услышали что-то загадочное), что они дали ему ту самую пленку.

Чтобы повысить качество прослушивания, было решено устранить глубинные шумы. Ничего сверхъестественного на пленке не было, но, убирая эти шумы, расслышали те самые постукивания, которые сделал Хосе Антонио. Сам он вышел на улицу поговорить с товарищами.

В это время другие исследователи делают свою запись и с удивлением обнаруживают, что почти неслышные постукивания, которые раньше сделал Хосе Антонио, появляются и на их пленке, но теперь они гораздо слышнее. Что же произошло?

Другие записи оказались еще интереснее — и не только повторением озадачивающего акустического феномена, о котором я только что сказал, но и самим содержанием полученных сообщений. К исследованию магнитофонных записей приступили профессор Герман де Аргумоса, видный специалист в области паранормальных явлений, специально приглашенный в Бельмес, а также Хосе Солас, руководитель отдела гуманитарно-социальных наук Мадридского университета, приехавший вместе с целой дюжиной своих студентов. В газетах появились заголовки о том, что «лица заговорили». И действительно на магнитофонной ленте можно было расслышать слова: несколько несвязные, но тем не менее вполне соответствовавшие выражению некоторых «лиц». «Пьяный! Я не принимаю здесь пьяных!». И затем пугающее хныканье умирающего ребенка. Или еще: «Бедный Кико…» — и горькие рыдания. Также слышны пронзительные и нескончаемые крики, перемежающиеся рыданием, — крики человека, охваченного страхом: целый час раздаются восклицания и слышатся шумы, производимые окружающей обстановкой. «Иди вместе со всеми!». «Входи, женщина, входи». Секс, насилие, вино, разговоры, которые ведут в борделе, выстрелы — и поверх всего этого страшные стоны детей. Наверное, какая-то резня? Некоторые фразы кажутся более связными: «Герман, долби пол, поднимай цемент». «Здесь начинается ад». Записи велись несколько недель. Был собран богатый материал, и все записанное — слова и различные шумы — наводили на мысль о чем-то драматическом и страшном (9).

А теперь вкратце расскажем об одной семейной паре, которая, посетив «дом с лицами» ради того же простого любопытства, уже на следующую ночь пережила нечто весьма интересное. Она еще не спала, а муж уже заснул. Вдруг, продолжая спать, он начал наносить ей сильные удары кулаком, она с трудом дотянулась до выключателя и включила свет. Когда муж, наконец, проснулся, он сказал, что ему приснился кошмар: кто-то черный пытался его задушить. Его нос был в крови, но на руках (так же, как и на руках жены) не было никаких следов крови. Они вместе помолились, а потом он закурил сигарету. Жена склонила голову на его плечо и скоро заснула. Но теперь она во сне почувствовала, что ее душат чьи-то руки. Вскрикнув, она проснулась и быстро села на кровати. Интересно, что на этот раз все случилось при зажженном свете и муж, который не спал, не увидел вокруг ничего необычного, когда жене почудилось, что чьи-то руки легли ей на горло.

Целую неделю на носу мужа оставался шрам, и у обоих сохранилось довольно тягостное воспоминание о том, как они стали жертвами агрессии, причиненной кем-то незримым.

Когда изъятые образцы «лиц» были подвергнуты спектрографическому анализу и сопоставлены с другими фрагментами цементного пола, где не замечалось ничего необычного, стало ясно, что ничего странного и необычного нет и в том составе цемента, где появлялись «лица». В 1991 году образцы отправили в Институт стекла и керамики, а затем в 1994, 1996 и 1998 годах их обследовали Х-лучами, не обнаружив никакой подделки. Не было обнаружено никаких следов серебра, цинка, свинца или хрома. Не обнаружили и никакого пигмента. Одним словом, о живописи говорить было нельзя. Вдобавок, как считает художник Хосе де Хорна Лопес, внимательно исследовавший «лица», они словно слегка проступают сквозь верхний слой глазури, а по мнению авторитетного инженера-строителя, которого попросили высказаться по поводу этого явления, исследуемый цемент почти исключает возможность какого бы то ни было обмана: он продолжает затвердевать, а значит, никакие химические модификации просто невозможны.

Хуан Перейра заметил, что бывают дни, когда эти изображения видны лучше, а Хосе Ромеро, решив, что они как-то связаны с уровнем влажности в атмосфере, провел эксперимент с одним из фрагментов, который ему передала госпожа Перейра. 11 сентября 1974 года, готовясь сфотографировать изображение, он увлажнил его поверхность. «Лицо» сразу же стало четче. Прием известный: например, перед показом древней мозаики ее часто слегка смачивают водой. По характеру своего возникновения эти «лица» как будто напоминали фресковую живопись: фрагмент, который исследовал Хосе Ромеро, был словно покрыт сетью тонких жил. Довольно слабое подспорье какому-нибудь научному объяснению!

Некоторые исследователи, помня о том, что в подвале дома были найдены кости, попытались связать их наличие с образами, проступившими на цементном полу. Однако внимательное исследование этих изображений (особенно скоротечных) показало, что их возникновение никак не связано с подвалом: они появлялись именно на поверхности, причем на всей. Что касается долговременных изображений, то они словно использовали прожилки, имеющиеся на цементе, и хотя формировались медленнее, но зато получались более четкими.

По-видимому, «лица», вырезанные из цементного пола, потом не претерпевали никаких изменений. Это касается не только фрагмента, исследованного Хосе Ромеро, но и еще одного появившегося «лица», которое Мигель тотчас же вырезал из цемента и бросил в угол, не дав ему окончательно сформироваться. Отсюда можно сделать вывод, что «лица» перестают формироваться, как только их вырезают из цементного пола. Кроме того, необходимо, наверное, чтобы вырезанный фрагмент был удален от того места, где изображение начинало складываться: когда извлеченный из цемента образ вставляли в стену на кухне, он годами продолжал изменяться. Кроме того, необходимо отметить еще одну деталь, на которую обратили внимание несколько очевидцев: взгляд изменял свое направление (а также казалось, что вся голова поворачивается на 180°). Но еще невероятнее было следующее: изображение, вставленное в стену и закрытое стеклом, медленно передвигалось к плите, где оно впервые появилось. Одним словом, все происходило так, как будто в этом месте (и только в нем) действовали какие-то неведомые силы.

Хосе Ромеро полагает, что в общих чертах эти силы похожи на те, которые производят эктоплазму. Он сам видел, как во время возникновения «лиц» сначала на полу появлялось нечто вроде сероватого облака, которое постепенно как будто уплотнялось. Другие это тоже замечали, но даже если предположить, что эта гипотеза в какой-то мере верна, все равно очевидно, что оба явления сильно отличаются друг от друга. Эктоплазма появляется только в присутствии медиума, выходит прямо из его тела (носа, ушей или солнечного сплетения), похожа на беловатый пар, который постепенно густеет и становится плотным. Затем эта странная беловатая масса может принять вид умершего человека, с которым медиум устанавливает связь, и перемещаться по комнате. Ее можно фотографировать, а порой она даже говорит. Нередко ее просят окунуть руку в глицерин, чтобы получить с нее слепок (в Парижском международном метафизическом институте хранится много таких муляжей). «Лица», о которых мы говорим, не имеют ко всему этому никакого отношения. Если предположить, что их возникновение как-то связано с присутствовавшим в доме медиумом, то сразу надо отметить, что если он и был, то не всегда находился на кухне (и, следовательно, некоторые «лица» возникали без его присутствия), а сероватое облако, находившееся там, где они формировались, не выходило из его тела.

Эти изображения не формируются в результате трансформации химических элементов на уровне атомов. Если бы это было так, тогда можно было бы наблюдать радиоактивное излучение, чего как раз и не было замечено. Наверное, здесь мы имеем дело с перемещением элементов, образующих цемент, т. е. с движением на молекулярном уровне. Все сказанное позволяет провести аналогию с материализацией и дематериализацией, телекинезом и другими явлениями из области парапсихологии. К тому же можно вспомнить и об инверсии причинно-следственной связи и о новой концепции времени и пространства. Хосе Мария Пилон лично провел радиэстезиологический анализ пола на кухне, чтобы исключить какие-либо особые обстоятельства, которые могли бы способствовать формированию этого феномена (например, возмущение электромагнитного поля, течение воды и т. д.). Дело в том, что уже в X веке начались разговоры о каком-то теллурическом течении, которое будто бы пересекало весь регион Бельмеса: ему даже дали название — «облачная дорога». Если земельные участки находились на этой «дороге», их цена росла, потому что земля на них считалась более плодородной. Однако Пилон не нашел здесь ничего необычного (кроме того, что маятник начинал качаться в месте захоронения человеческих останков).

Однако каким бы интересным все это ни было, мы все-таки ничего не можем сказать о том процессе, который предшествовал появлению «лиц» на кухонном полу этого бедного дома в Бельмесе.

Правда, одна особенность придает исследованиям Хосе Ромеро более четкое направление: есть основания полагать, что на появление «лиц» влияла смена времен года, и, по его словам, это объясняется изменениями в метаболизме возможного медиума. Известно, что они более чувствительны к обстоятельствам, которые сказываются на их способностях (усталость, болезнь, холод, жара и т. д.).

Хосе Ромеро выдвинул строго научную гипотезу. Основываясь на многочисленных соображениях о природе энергии, которая исходит от уже мертвого тела, принимая во внимание фотографический эффект Кирлиана, когда на фотографии виден энергетический образ уже исчезнувших частей древесного листа или ампутированной части тела, он пришел к выводу, что какие-то давние события оставили свой отпечаток, который существует (и порой веками) в виде неких призраков, ставших заложниками того места, где разыгралась драма. Наверное, какой-то медиум бессознательно уловил этот отпечаток и помимо своей воли спроецировал его. Во всем этом не было никакого потустороннего вмешательства уже умерших людей: все происходило лишь в нашем привычном материальном мире. Но о каких событиях здесь можно говорить? Трудно предположить что-либо конкретное, если к тому же учесть, что эти «лица» (как считают все, кто их видел) не принадлежат к какой-то одной расе. Так, например, «лицо» которое прозвали «монахом» (быть может, несколько поспешно), имеет явно семитские черты, и его, наверное, лучше было бы назвать «раввином». Персонаж, которого зовут «постриженный», представляет собой вполне восточный тип. По всей вероятности, нельзя говорить о том, что все изображения соответствуют людям, жившим в одно и то же время. Одни больше похожи на людей средневековья, другие напоминают лица с офортов Гойи, третьи просто спокойно улыбаются. Но есть и такие, которые выражают удивление, боль и страх. Рассказывают, что во время наполеоновского нашествия жители этих мест убили одного французского офицера, а его тело бросили в хлебопекарную печь. Когда французские войска вернулись, население подвергли репрессиям, но мужчины ушли в горы, чтобы продолжать партизанскую войну. Остались только женщины, дети и старики. Вот почему, наверное, почти все появлявшиеся изображения принадлежат к этим трем категориям.

Постичь тайну пытались по-разному. Некоторые исследователи обращались к медиумам, но результаты разочаровывали. Так поступил профессор Гарсия Карбалло, работавший с медиумом по имени Саломе. Вывод был однозначным — сплошная ложь! Дон Герман де Аргумоса обратился к другому медиуму — Ане Этшеник. Она сказала, что «лица» готовы заговорить, но им это не удается. Они якобы кружат по жилищу.

16 февраля 1975 года Хосе Мартинес Ромеро присутствовал на другом эксперименте: на этот раз с участием медиума Рафаэля Гарсия Бланко. Когда его наполовину погрузили в гипнотическое состояние, гипнотизер одну руку положил на «лицо», а другой взял руку медиума. Тот упал со стула и ударился об пол правым виском. Он не вставал и как будто находился в эпилептоидном состоянии. Наконец, что-то резко почувствовав, он пришел в сознание и рассказал о том, что видел. По его словам он находился в «каком-то плохо освещенном подвальном жилище. Посредине, на длинном, неотесанном столе лежала рука, похожая на руку трупа, и нож, а точнее — длинный кинжал с черной рукояткой. Он также видел свечу в черном подсвечнике, какой-то черный силуэт, голые ноги, длинное одеяние из очень грубой ткани». Кроме того, ему показалось, что что-то неистово било его. «Какие-то лица… кровь» (10).

Позднее другой гипнотизер пытался ввести его в транс, чтобы узнать подробности, но безуспешно. Окончательно придя в себя, медиум сказал, что, лежа на полу, он наблюдал эту сцену с полным равнодушием, как во сне, и даже не почувствовал боли, когда его голова ударилась о пол. Боль он ощутил только тогда, когда пришел в себя.

Однако, мне кажется, что Хосе Мартинес Ромеро был прав, когда сказал, что участники этого эксперимента заранее знали о том, что происходит в Бельмесе, и потому каждый из них, что-то выдумал относительно всего происходившего. Кроме того, вполне возможно, что участники эксперимента телепатически влияли на подсознание медиума. Стало быть, этот метод так и не разгадал тайну «лиц»!

Хосе Мартинес Ромеро считает, что всему причиной была сама хозяйка дома, Мария Гомес, хотя она и не подозревала об этом, и надо сказать, что есть обстоятельства, которые как будто подтверждают эту версию. Когда, например, она заболевала, «лица» тускнели, и нам прямо говорили, что о состоянии ее здоровья можно догадаться, посмотрев на пол в кухне! Она сама без обиняков говорила, что лучше бы все это прекратилось: ведь эти странные изображения стали частью ее жизни — особенно после смерти мужа в 1986 году. Она охотно рассказывала о «лицах», которые появляются на полу кухни. Они словно стали ее товарищами и скрашивали одиночество. Ее старые школьные друзья рассказывали, что медиумом она была с детства. Они, например, не любили сидеть в классе рядом с нею: она ощущала резкие толчки и слышала странные голоса.

Итак, с точки зрения Хосе Мартинеса Ромеро всему причиной являлась сама Мария Гомес, но она была лишь посредником той воли и сил, которые теперь находятся в потустороннем мире. Есть мнение, что она могла быть знакома с человеком, который при жизни любил живопись и рисунок. Кроме того, когда изучили семейную фотографию, находившуюся в доме сестры Марии Гомес, с удивлением обнаружили, что некоторые лица на ней сильно схожи с «лицами» на кухне. Тогда изучением семейных фотографий занялись более основательно и выявили явное сходство пяти или шести лиц с изображениями, появлявшимися на кухне у Марии. Это навело на мысль, что «лица» на кухне связаны с последней гражданской войной в Испании, но другие исследователи заявили, что такое предположение слишком ненадежно. Такими сравнениями легко манипулировать, и, кроме того, почти все появившиеся «лица» никак не связаны с семьей Марии. В начале февраля 2004 года Мария Гомес ушла в том мир, откуда, наверное, и появлялись эти «лица». Посмотрим, скажется ли ее смерть на этом странном феномене. Если появление «лиц» было связано с ее присутствием, тогда со временем они должны поблекнуть.

Пока мы, наверное, можем согласиться с мнением профессора Ганса Бендера, который на конференции в Мадриде заявил, что «причиной событий в Бельмесе, наверное, стали какие-то страждущие души». Так считают многие. Дом в Бельмесе — это дверь в потустороннее, и появление «лиц» — это крик о помощи: крик тех умерших, кто не нашел покоя.

Подводя итог, можно сказать, что в любом случае речь идет о действительно необычном явлении или скорее о совокупности необычных явлений, причиной которых не было однократное «точечное» вмешательство сверхъестественной силы (как это обычно бывает, когда совершается подлинное чудо): эти явления разворачиваются во времени и тянутся много лет. Если не принимать во внимание странной агрессии, которой подверглась упомянутая нами семейная пара (и связь которой с «лицами» остается достаточно смутной), нет никакого основания усматривать во всем этом проявление божественной или дьявольской силы. Ясно, что причины этого необычного явления трагичны (и мы это видели), но само появление «лиц» не вызвано добрым или злым намерением. Смысл всему происходящему даем именно мы, видя в произошедшем доказательство того, что тайна окружающего нас мира — даже в самом материальном своем аспекте — гораздо глубже, чем то, что говорит нам наука. А это уже немало!

В последние годы мы стали свидетелями формирования совершенно революционных методов общения с аутистами, с людьми с синдромом Дауна, да и вообще со всеми теми, для кого характерны двигательные или психические расстройства, — одним словом, со множеством больных, для которых обычная разговорная речь не совсем доступна. Поэтому очень часто они замкнуты в своем мире и не имеют возможности рассказать о том, что с ними происходит, а «нормальные» люди даже не подозревают, что они живут самой настоящей жизнью — жизнью ума, чувства и духа. Результаты этой методики столь удивительны и непостижимы (особенно если учесть нынешний уровень наших знаний), что их вполне можно считать «чудесными» почти в буквальном смысле слова.

Вероятно, все началось в 1987 году в Австралии — благодаря работе Розмари Кроссли. Сначала речь шла о том, чтобы облегчить общение с различными больными, причем в совершенно простом, материальном смысле — просто сделать их жизнь комфортнее. Принцип «облегченной коммуникации прост, — говорит Анна-Маргарита Вексье. — Держа за руку больного, который не может говорить, ассистент помогает ему определиться с выбором. Он предлагает ему изображения или написанные слова, на которые тот указывает пальцем» (12). Таким образом, складывается целая игра: на небольших картонных листах изображены рисунки, подписанные (или не подписанные — в зависимости от варианта игры) соответствующими словами. Указывая с помощью ассистента на тот или иной рисунок, больной дает понять, что ему холодно или жарко, что он голоден, хочет пить, устал и т. д.

Однако довольно скоро пошли еще дальше. Больному давали клавиатуру, на которой он набирал слова и фразы на более или менее правильном, в какой-то мере понятном языке. Ясно, что такой подход годился лишь для больных, которые могли читать. Считалось, что так можно облегчить движение, ставшее трудным в силу болезни. Поддержка сводилась лишь к тому, чтобы облегчить это движение, т. е. поддержать запястье или локоть.

Однако, вернувшись во Францию, Анна-Маргарита скоро заметила, что все те, кто обычно не может читать (например, младенцы, глухие, слепые от рождения, парализованные), с ее помощью так же хорошо и быстро набивают текст, как те, кто читать умеет. Тогда стало ясно, что процесс коммуникации гораздо сложнее и таит такие возможности, о которых поначалу и не подозревали. Становилось все очевиднее, что речь идет о коммуникации, идущей прямо из области бессознательного: налицо некое глубинное проявление души, которое и дало название всей совокупности таких явлений — «психофания».

Исследования продолжались, и все лучше осознавалась вся важность этого открытия, которое, по-видимому, потрясает все представления о работе мозга, имевшиеся до сих пор. Психиатры, нейрофизиологи, терапевты разных направлений — все бросились изучать это явление, все больше понимая его скрытые возможности. Психоаналитик Дидье Дюма, ученик Франсуазы Дольто, прямо заявил: «В работах французской школы облегченной коммуникации, в самой психофании надо приветствовать открытие, которое в познании человеческого духа по своей важности не уступает другому, сделанному в прошлом веке, а именно психоанализу». Вслед за ним Жан-Мишель Оливеро, профессор психофизиологии в Университете Париж Декарт (Париж V) считает, что «наверное, этот новый подход является самым важным открытием о самом себе, которое человечество сделало в конце XX века». Реми Шовен, другой профессор психофизиологии, в личном письме на имя Анны-Маргариты не скрывает своего энтузиазма: «У Вашей школы будут сторонники. От всего сердца поздравляю Вас. Не каждый день видишь, как открываются золотые врата науки» (13). Все эти открытия делались постепенно, и сейчас мы посмотрим, что же мы имеем на сегодняшний день, но реальной хронологии придерживаться не будем.

Прежде чем углубиться в тему, уточним, как именно протекают сеансы «облегченной коммуникации» или «психофании». Самое главное в том (и этот момент сразу вызывает большое сомнение), что больной обычно даже не смотрит на клавиатуру. Случается, что в силу своего недуга он находится в самой невероятной ситуации. Еще чаще бывает так, что он смотрит или перелистывает какой-нибудь альбом с картинками. Но если и ассистент не смотрит на клавиатуру (например, закрывает глаза), то и пациент сразу же теряет возможность печатать. Напрашивается мысль, что на самом деле слова выбирает ассистент, даже если он не склонен к обману и искренне верит, что выступает посредником. Это как будто подтверждается и тем, о чем рассказывает Анна-Маргарита. Если, показывая пациенту изображение какого-нибудь предмета, ассистент смотрит на него вместе с ним, тогда пациент без труда набирает на клавиатуре имя этого предмета. Но если ассистент не смотрит на изображение, тогда пациент не может напечатать нужное слово и приходит в растерянность: «Большая пустота», «слово не приходит», «я вижу целый гараж слов в моей голове и не могу вывести их из нее» или даже: «Я хотел бы поменяться с тобой памятью» (14).

Но очень часто напечатанный текст сообщает нечто такое, чего ассистент не может понять. Речь может идти об очень простых, но тем не менее правдивых историях. Так, например, один аутист однажды напечатал: «Я хочу сказать маме, что я храню очень красивого кота». И действительно, за два дня до этого его мать нашла в саду кота, но Анна-Маргарита не могла об этом знать. Девочка набирает на клавиатуре: «Ссадина на ноге». Анна-Маргарита снимает с нее обувь и носок и действительно обнаруживает на ноге небольшую ссадину. Порой встречаются неожиданные ответы. «Что для тебя самое красивое?» Ответ гласит: «Самое красивое — Лионский вокзал, потому что я могу поехать на море». И таких маленьких примеров бесчисленное множество (15).

Но есть и много других, куда более важных открытий. Мальчик пяти с половиной лет, очень заторможенный, не идущий на контакт и повторяющий только последний слог задаваемого вопроса, так выражает свою тревогу: «Вам надо плавать в животе моей мамы, чтобы увидеть, нет ли там еще чего-то живого». Услышав такое, мать признается, что до рождения этого ребенка она сделала один аборт. Мальчик настаивает: «Я присоединюсь к трупу, килограммы смерти вместе с мертвой жизнью. Поместите меня к сыновьям жизни, а не смерти». В течение следующих сеансов он часто будет настаивать на том (причем на своем странном языке, очень характерном для такого общения), будто его мать не поняла, что этот отвергнутый ребенок был поистине живым существом: «Я описал его как живого. Мама думает, что он мертв. Я нашел решение: вы должны прикрепить его ко мне». Наконец, однажды во время вечерней молитвы, когда мать попросила у него прощения, он обрадовался: «Защита приходит от малыша мертвого брата… Страница болезни перевернута… Обеспеченный живым братом, я убегаю от беды. Басня окончена» (16).

Кажется, инвалиды сами прекрасно поняли механизм такого общения. Вот, например, что печатает подросток, общающийся с Анной-Маргаритой или своей матерью: «Догадайся о том, что я скрываю от мамы: я съедаю ее слова в ее голове, чтобы вытащить из ее головы свое слово… Чтобы думать, надо выставить свой ум против легкого ума тех, кто не аутист». Другие дети выражают ту же мысль — вот краткие примеры: «Я расхищаю твою память», «я беру добычу слов в твоей голове», «сбалансируй мне слова, чтобы я мог говорить», «чтобы читать слова, я ищу фразы в твоей голове, как можно лучше краду слова и делаю фразы», «я тащу слова из твоей головы и выстраиваю их в своей», «я играю с твоей памятью, чтобы хорошо говорить; я беру слова, чтобы как можно лучше вырезать слова в моей памяти» (17).

По-видимому, эта гипотеза подтверждается любопытным экспериментом, который 18 июня 2000 года осуществил профессор Гюнтер Хаффельдер, директор Штутгартского институа коммуникации и исследований головного мозга. Он прикрепил электроды к вискам Анны-Маргариты (которая была ассистентом) и добровольцу, который выступал в роли ассистируемого. Этот прием позволяет наблюдать за деятельностью лимбической системы, ответственной за эмоции. Сеанс психофании был снят на видео, и к своему большому удивлению профессор убедился, что — как рассказывает сама Анна-Маргарита — «подсознательное, проснувшееся в правом полушарии ассистируемого, стало посылать мне свои эмоции. Сильная турбулентность, появившаяся на хроноспектрограмме, показала, что я восприняла их, совсем того не осознавая, в то время как спектрограмма ассистируемого оставалась совершенно спокойной. Точнее говоря, активность его правого полушария была более значительной, чем левого, которое оставалось более или менее спокойным. Зато активность моего левого полушария усилилась, и, наверное, его деятельность на когнитивном уровне как-то компенсировала те лакуны, которые имелись у аутиста. Не успела я сказать и полслова, как профессор Хаффельдер заявил, что мозг пациента как будто „подключился“ к мозгу ассистента. На эту мысль аутисты навели меня уже давно».

Эту весьма своеобразную особенность подтверждает и следующее удивительное наблюдение: речь идет о постепенном формировании словарного запаса — общего для различных пациентов, с которыми работает один и тот же ассистент. Сразу хочется сказать, что на самом деле все исходит от самого ассистента, но, посмотрев, как формируется и развивается этот кладезь слов, мы, наверное, тотчас отбросим такую мысль. На самом деле каждый раз речь идет о словах, употребление которых немного странно, но тем не менее возможно, если, конечно, смысл не утрачивается, но сохраняется на каком-то пределе и нередко в несколько параллельном измерении. Например, ребенок, который с каждым днем все быстрее набирает текст на клавиатуре, однажды пишет: «Я могу миллиметрировать себя, я хочу говорить как можно быстрее». Анна-Маргарита говорит ему, что в данном случае лучше подходит слово «хронометрировать». Но через несколько дней одна маленькая девочка снова использует глагол «миллиметрировать» вместо более уместного «отмеривать». Потом еще одна пишет: «Мама миллиметрирует дни, она больна» (ясно, что в нормальной речи здесь надо было бы сказать, что «мама считает дни»). Анна-Маргарита приводит другие случаи употребления глагола «миллиметрировать», а также упоминает о многих других, несколько неправильных и неуклюжих словах. Понятно, что их выбор (в какой-то мере ограниченный) не может определяться ассистентом. По-видимому, когда такое слово появляется в его памяти, оно там становится как бы «на виду», и поэтому другие пациенты с готовностью останавливают на нем свой выбор. У этих слов разная судьба: одни на какое-то время ставшие «модными», вскоре забываются, а другие существуют относительно долго (19).

Когда Анна-Маргарита поняла, что она сама может печатать на клавиатуре все то, что выходит из подсознания ее пациентов, в «психофании» наметился новый этап развития. Уловив момент, когда его сын Жереми с увлечением смотрел по телевизору футбольный матч, она подошла к нему со своим компьютером и взяла за руку. «Он не обращал внимание на то, что печатал», — рассказывала она позднее. Чтобы не мешать ему, она убрала звуковой сигнал, которым сопровождается нажатие клавиш. Когда ему надоело двигать рукой, чтобы нажимать клавиши, «я, как говорится, пустила клавиатуру вплавь, подставляя ту или иную клавишу под его неподвижный палец. И тут я подумала: „Откуда я знаю, на какую букву он хочет нажать?“. Усмехнувшись, он заявил, что ему надоело давить на клавиши и что лучше мне делать это совсем одной. Тогда я отпустила его руку и отошла в сторону, не переставая собственным пальцем набивать на клавиатуру то, что он думал».

«Ну, уж это слишком!» — наверняка подумает читатель. Ведь это уже телепатия. Я тоже так считаю, да и сама Анна-Маргарита не стала бы этого отрицать. Но все дело в том, что это телепатическое общение совершается не на уровне сознания: оно как бы водит по клавиатуре пальцем ассистента, который не знает заранее, на какую клавишу нажмет. Вот почему и здесь появляется тот же странный язык, с которым мы столкнулись при обычной «облегченной коммуникации», и сейчас вы в этом убедитесь.

Спустя какое-то время к Анне-Маргарите привели (а точнее говоря принесли) малыша, которому было всего семнадцать месяцев. Ребенок страдал генетическим заболеванием, которое почти не поддавалось лечению. Все тело было покрыто зловонными кровавыми пузырями. Руки и ноги перебинтованы. Он даже не мог коснуться ногами пола — было очень больно. Видя все происходящее, Анна-Маргарита объяснила родителям, что именно она собирается делать, и они, доведенные до полного отчаяния, согласились на все. Она начинает странный разговор с ребенком: говорит ему вполне нормально, а он отвечает телепатически — через клавиатуру, которой даже не касается. Вот этот диалог:

«Я мечтаю быть свободными пальцами, слезы вызванные… меня оборудовали перчатками. Никто не знает, храбры ли отец и мать пузырем [слово „пузырь“ употребил другой ребенок: так он назвал живот беременной женщины. Отсюда — его второе употребление согласно психологическому механизму „дежа вю“]. Мы кроль неудавшейся жизни [здесь — опять согласно упомянутому психологическому механизму — „кролем“ здесь обозначается плавание в амниотической жидкости].

— Кого ты подразумеваешь под словом „мы“?

— Веревка жизни [имеется в виду пуповина] заставляет течь слезы, потому что брат жизни уничтожен волей умереть.

— У тебя был брат-близнец?

Мать подтвердила, что, вероятно, был мертвый близнец. Кроме того, она сказала, что во время беременности у нее были серьезные проблемы с мужем, и как-то в минуту гнева она прокричала, что желает болезни своему ребенку. Потом у нее было тяжелое чувство вины, а что касается отца, то у того тоже выявились вполне определенные депрессивные тенденции» (20).

Все это, наверное, позволяет лучше понять, каким образом стал возможным следующий эксперимент: однажды опытных ассистентов (их было около двадцати) попросили прочитать мысли одного из них, и хотя все набранные ими тексты отличались друг от друга в словах, многое тем не менее совпадало (21). По-видимому, все протекало согласно принятой гипотезе: эмоции, исходящие от пациента, на невербальном уровне улавливаются ассистентами и потом выражаются в тех словах, которые свойственны тому или иному ассистенту.

А потом случилось еще одно необычное событие. Когда аутист Пьер познакомился с Анной-Маргаритой, ему было уже тридцать пять лет. Он любил присутствовать на некоторых сеансах «облегченной коммуникации»: брал руки молодых пациентов и внимательно их рассматривал, словно приглашая (так он сам говорил) к телепатическому диалогу. Постепенно привыкнув к этому, Маргарита сразу обратила внимание на то, что он их успокаивает. Он очень хотел помочь своим братьям-аутистам в тех испытаниях, с которыми они сталкивались. Постепенно у них сложилась удивительная телепатическая взаимосвязь, а потом — когда он жил в Британии — он даже позвонил Маргарите, чтобы сказать, что чувствует присутствие того или другого аутиста прямо у нее в кабинете, в Сюрене, — как раз в тот момент, когда она занимается с ними. Он стал на расстоянии принимать участие в этом процессе, и (в соответствии с тем психологическим механизмом, который срабатывал, когда у всех аутистов, общавшихся с ассистентом в одно и то же время, формировался общий словарный запас) постепенно все маленькие пациенты, с которыми занималась Маргарита, стали знать его имя и говорить ему о помощи, которую от него получают (причем даже те, которым она никогда о нем не говорила). Один из них напечатал: «Превращая смерть аутиста в жизнь, он формирует жизнь». Или еще: «У него спасательный жилет»; «договорись с ним, чтобы помочь мне расти»; «дорога очень красива, если я живу с ним». Он писал им письма, и дети отвечали ему через Анну-Маргариту. Когда в 1997 году Пьер погиб под колесами какого-то лихача, Маргарита не сообщила об этом своим маленьким аутистам, но они несколько месяцев говорили только о нем (22). «Кажется, что на каком-то уровне, — приходит к выводу Анна-Маргарита, — все мы „проросли“ друг в друга» (23).

Из сказанного видно, что психофания не знает языкового барьера. Я понимаю: ко всему, о чем я собираюсь рассказать, читатель отнесется с некоторым недоверием, и тем не менее начнем. Когда Анна-Маргарита узнала, что в Израиле благодаря определенным методикам слепые умеют печатать на клавиатуре, а однажды пациент даже напечатал текст на языке своего ассистента, а именно на венгерском, которого он совершенно не знал, она стала паковать чемоданы, готовясь к отъезду в эту страну.

В первый же день, оказавшись в школе для аутистов, она обратила внимание на «подростка, который, врываясь на кухню, жадно проглатывал целую кучу приготовленных для него бутербродов. Расправившись с ними, он начинал искать чужие сумки, стремясь съесть буквально все, что было в пределах досягаемости». Расспросив о нем, Анна-Маргарита узнала, что зовут его Нати, что он уже привык к сеансам «облегченной коммуникации», но французского языка не знает. Подойдя к нему со своим ноутбуком, она ласково взяла его за руку. Он не противился и напечатал на клавиатуре: «Мама позади болезней и кутежей». Трудно предположить, что он мог печатать на французском языке, которого не знал, но нельзя допустить и того, что Анна-Маргарита сама почему-то решила употребить это несколько устаревшее и слишком литературное слово — «кутежи». Дальше следовало: «Мама не пьет ни черного кофе, ни кофе с молоком… Нати ничего не ест дома… Я хотел бы остаться с мамой, чтобы убаюкать ее в моем сердце».

«У тебя есть брат?» — спрашивает ассистент на французском языке.

«Нет».

«Сколько у тебя сестер?»

«Две».

Ответы легко даются на французском, и дает их только Нати. Если предположить, что на самом деле их телепатическим образом принимает сама Анна-Маргарита, то тогда надо признать, что она воспринимает только смысл ответа, но не его словесное выражение на иврите, которого не знает. Кроме того, приведенные фразы показывают, что вряд ли Маргарита использовала бы некоторые их слова и строила их именно так, как они построены.

Но это не всё. Нати, со своей стороны, понимал смысл вопросов, которые ему задавал ассистент, но ведь французского языка он не знал. Учтем и то, что ответ здесь дается бессознательно, и потому можно предположить, что именно его подсознание, а не он, воспринимает вопросы — независимо от того, на каком языке они сформулированы.

По-видимому, все сказанное вполне подтверждается другим экспериментом, который Анна-Маргарита провела с молодыми здоровыми израильтянами, не знающими французского языка. Дадим ей слово:

«Все они печатали совершенно бессознательно и были очень удивлены, когда им перевели, что же они написали. Несколько раз в ходе диалога они отмечали не иврите, что не понимают того, что я им говорю и тем не менее они отвечали на мои вопросы. Было интересно смотреть, как оживленно они переговаривались с соседями, пока рука что-то бессознательно печатала на французском в связи с пережитыми событиями» (25).

Получается, что смысл задаваемых вопросов молодые израильтяне воспринимали непосредственно на подсознательном уровне и на том языке, который их сознанию был неведом, а потом так же бессознательно набирали на клавиатуре ответы, переводимые на тот язык, которого они не знали. Если верить всему, что рассказывает Анна-Маргарита, тогда придется поставить под вопрос привычное представление о нашем ментальном мире. Я живо помню свою встречу с этим первопроходцем психофании. В апреле 2001 года я сам присутствовал на сеансе удаленной коммуникации между Маргаритой и человеком, которого я хорошо знал и которому в ту пору выпали ужасные испытания. Он говорил по-французски, но находился за несколько километров от кабинета Маргариты и не мог знать, что кто-то еще пытается проникнуть в его подсознание. Тем не менее все, что я узнал, на мой взгляд, нисколько не противоречило тому, что я уже знал об этом человеке.

Таким образом, в нас есть нечто такое (бессознательное, подсознание, дух и т. д.), что выходит за пределы нашего тела и может появляться где угодно, прием даже без нашего ведома. Мне это напоминает об одном эксперименте Роберта Монро, не раз отправлявшегося за пределы собственного тела. Эти явления еще мало изучены наукой, но у нас есть много свидетелей, которые вполне заслуживают доверия. Я знаю, что сторонники «облегченной коммуникации» и психофании не любят, когда их работу и результаты сравнивают с паранормальными явлениями: они боятся, что это подорвет уважение к тому, чего они достигли. Однако я считаю, что нередко именно сопоставление тех явлений, которые на первый взгляд никак не связаны между собой, позволяет их взаимно обосновать и выработать гипотезы, которые их объясняют. Итак, надо признать, что есть люди, которые могут покидать свое физическое тело, мгновенно оказываясь там, где им хочется, и не важно, как называется то, что из этого тела исходит: «двойник», «дух» или «сознание». Это отчасти напоминает знаменитые «эксперименты на пороге смерти» — с той разницей, что в первом случае все заканчивается пребыванием в нашем мире, т. е. дело не доходит до появления «туннеля» и перехода в другое измерение.

Я подробно говорил об этом в другой своей работе (26), и потому сейчас коснусь только того, что нам интересно в данном случае. Итак, Роберт Монро договорился с одной своей знакомой о том, что, когда она будет проводить отпуск на берегу моря, он, выйдя за пределы своего тела, постарается войти с ней в контакт. Когда он действительно покинул тело, ему было достаточно просто подумать о ней, и он тут же очутился в каком-то помещении, которое напоминало кухню. Он увидел, что она разговаривала с двумя девочками. «Все трое о чем-то спорили, но я не слышал их разговора», — отмечает Монро. Он попытался как-нибудь привлечь их внимание, но все было напрасно: казалось, что никто никак не реагировал на его присутствие. Тогда, обратившись к своей знакомой, он спросил ее, сознает ли она, что в данный момент он находится рядом. «„Да, я знаю, что ты здесь“, — ответила она (ответила на ментальном уровне или сверхсознательно, не переставая говорить с девочками). Я спросил, вспомнит ли она о том, что я был у нее. „Ну, конечно же“, — ответила она». Но чтобы она действительно запомнила, он сказал, что собирается ущипнуть ее. «Ой, не надо этого делать, я и так запомню», — ответила она. Из дальнейшего рассказа становится ясно, что в своем сознании она не запомнила его визита, но когда он спросил, не почувствовала ли она, что кто-то ее щиплет, она изумленно воскликнула: «Так это был ты!» и показала «коричневые и синие следы на коже», свидетельствующие о том, что эксперимент удался (27).

Итак, перед нами еще один случай параллельного существования двух видов коммуникации: на уровне обычного сознания и на другом уровне, совершенно не зависящем от сознания. Пусть здесь ситуация несколько иная, но если смотреть на все произошедшее лишь глазами его знакомой, то, наверное, вполне можно сказать, что здесь мы имеем дело с тем же самым психологическим механизмом. Вероятно, в нас есть нечто такое, что, не переставая быть нами самими, обладает определенной автономией, и, признав это, мы с большей готовностью примем результаты других, еще более удивительных экспериментов.

А теперь поговорим о новых коммуникативных возможностях, которые открываются благодаря участию посредника. Один психотерапевт направил к Анне-Маргарите Вексье женщину, которая никак не могла освободиться от драматических переживаний, связанных с матерью. На первом сеансе она подробно рассказала о своих страданиях, а потом пришла еще раз — уже через семь месяцев, когда была беременной и ждала девочку. Это заставило ее вспомнить о той тревоге, которую она чувствовала еще до своего рождения, находясь в животе матери. Она не хотела, чтобы то же самое повторилось с ее малюткой, и теперь, не задумываясь, набрала на клавиатуре (причем все тем же странным языком, столь характерным для такой коммуникации) следующую невероятную просьбу: «Я даю ее вам, чтобы вы позвонили ей и передали дымок любви с женщиной жизни».

«У меня уже имелся опыт облегченной коммуникации с младенцами, которым было лишь несколько недель, — рассказывает Анна-Маргарита, — но я не очень понимала, как держать руку ребенка, который находится в матке! В это время я начала изучать возможность удаленного набора на клавиатуре. Могла ли я подумать, что зародыш способен отправить ментальное сообщение с помощью своей матери? Мать не меньше меня была удивлена таким предположением, но идея связаться с малюткой была такой соблазнительной, что мы решили попробовать.

„Что ты мне скажешь, малышка?“.

„Гримируйся, мама, в жизнь жизни“.

„Это действительно ты говоришь?“

„Да, считая, что я, быстро я играю с ласками жизни. Убедись, рифмует ли мама дар жизнь со смертью или жизнью. Вы направляете выбор в сторону жизни. Я дымок любви для мамы. Ведите маму к уверенности быть женщиной жизни. Я вулканизирую [усиливаю] любовью мать жизни…“».

В результате такой коммуникации мать почувствовала необычайное облегчение. «Я была просто изумлена всем, что только что произошло, — признается Анна-Маргарита. — Как я смогла попеременно подключиться к ребенку и его матери? Всего-то и надо было, чтобы я направила свой ум к тому, с кем хотела вступить в контакт, — одним словом, чтобы я просто обратилась к нему» (28).

Но бывает и так, что на клавиатуре появляется сообщение, которое не имеет прямого отношения к пациенту, ассистенту или еще кому-нибудь, кто в данный момент находится рядом. Так, например, во время общения с опытными ассистентами Анна-Маргарита увидела, что она мало-помалу набирает такой волнующий текст:

«Умереть разве это прошло? Тяжело приступать к проблеме желать смерти. Я хочу убежать от смерти, и ты помогаешь мне жить. Единый со случаем созреть жизнью, я борюсь со смертью.

— Но кто ты, — спросила я внутри самой себя.

— Я маленький шалун [зародыш] смерти. Прикажи матери бежать от смерти. Папа назначает мешок жизни [матку] для смерти. Моя мать теряет своего ребенка. Я остаюсь присоединенным к смерти, если отец убивает меня. Согласие между мной и семьей — возможно ли?». Потом стало ясно, что речь, наверное, идет о зародыше, которому всего два-три дня (29).

Сразу же оговоримся, что мы не хотим никого винить, но нельзя и молчать о том, что такая коммуникация с эмбрионами действительно существует. Это заставляет вспомнить об очевидном факте, который порой намеренно игнорируют: аборт не имеет ничего общего с контрацепцией, и, отождествляя их, мы совершаем большую ошибку. Вот что говорит об этом Анна-Маргарита: «Все разговоры моих пациентов всегда о жизни и смерти. Они убедили меня в том, что уже самые первые клетки эмбриона наделены сознанием. Это кардинально меняет все наши представления о беременности» (30). Я не считаю нужным чрезмерно заострять внимание на всем том, что скрывается за такой коммуникацией (будь то общение на расстоянии, на языке, который неизвестен пациенту, или коммуникация с эмбрионом), но можно сказать, что, когда жизнь только зарождается, мы уже имеем дело с духом или сознанием, которое заявляет о себе еще до всякого усвоения языка — не важно какого! Понятно, что такое открытие встретит самое яростное сопротивление, но нельзя отвергать реальность только потому, что она нас озадачивает.

Надо признать, что мы имеем дело с явлениями, которые сразу же кажутся невероятными, да, признаться, я и сам отнесся бы к ним довольно сдержанно, если бы не видел многих людей (гораздо более сведущих, чем я), которые, потратив немало времени на изучение и практическую проверку этого метода, признали его вполне обоснованным и законным. К 2003 году в распоряжении Анны-Маргариты уже находилось более тысячи ассистентов и среди них более двухсот профессиональных терапевтов (31). Однако эти открытия не получили того резонанса, которого заслуживали. «Я общалась с дюжиной неврологов, — пишет в этой связи Анна-Маргарита — и каждый раз было одно и то же: они присутствуют на сеансе, говорят, что очень удивлены… а потом исчезают… Я больше не хочу тратить столько сил: ведь после многочасовых объяснений, после рассмотрения обильного доказательного материала дело кончается отказом. Я нужна своим пациентам, а в остальном — как получится» (32). Тем не менее общение с неврологами могло бы дать интересные результаты, если бы протекало в доверительной обстановке. Теперь, по крайней мере, мы знаем, что у взрослого аутиста участки головного мозга, отвечающие за узнавание (например, по голосу или выражению лица), не задействованы. Но надо идти дальше и постараться узнать, не связана ли эта дисфункция (по крайней мере, в некоторых случаях) с той реакцией защиты, которая возникает у ребенка (причем возникает очень рано, быть может, даже во время беременности матери — в результате тех восприятий, которые кажутся ему агрессивными).

В этой связи можно сказать, что в контексте всех наших знаний о том, что мы собой представляем, здесь, конечно же, речь идет о чем-то удивительном, в котором, однако, нет ничего демонического и особенно чудесного (если, конечно, не иметь в виду, что вся наша жизнь, все существование есть нечто чудесное).

И все-таки есть одно чудо — чудо неустанной и бескорыстной любви, всегда утешающей всех страждущих телом и душой. И тут маленькие израильтяне правы: «Я хочу жить в жизни твоего Бога любви», — печатают они на клавиатуре Анны-Маргариты (33).

Аутисты, с которыми работала Маргарита Векьсе, часто говорили о присутствии мертвых в их жизни и прежде всего о маленьких братьях и сестрах, умерших в результате выкидыша или аборта: они говорили, что те присматривают за ними и помогают им. Сейчас мы увидим, что общение с нашими умершими осуществляется и с помощью других средств, причем для этого вовсе не обязательно быть аутистом. Сразу уточню, что в отличие от многих собратьев-священников я совсем не считаю, что связь между нашим миром и миром «мертвецов», которую я так долго изучал (34), непременно свидетельствует или о необычном вмешательстве Бога (т. е. о той неслыханной привилегии, которая даруется некоторым святым), или о вмешательстве сатаны, который тем самым стремится еще сильнее сбить с толку бедных людей, каковыми мы являемся. Речь не идет непременно или о чуде, или о демоническом вторжении. В этой связи точка зрения Габриэле Аморта (экзорциста из Римского диоцеза) мне кажется слишком однозначной. Отец Эрнетти, весьма уважаемый ученый и экзорцист, которого я хорошо знал, не разделял ее. Ему были знакомы все опасности спиритизма, и он смело о них говорил (36), но в то же время учил проводить необходимые различия в данном вопросе. Он был очень рад, что мои книги на эту тему были переведены на итальянский язык, и просил прислать ему несколько экземпляров, чтобы некоторые собратья в Риме тоже могли их прочитать.

Общение с умершими (осуществляемое как традиционным способом, т. е. через медиума, так и с помощью электронной аппаратуры) говорит нам о тех законах, которые еще мало изучены, но действуют в двух или нескольких измерениях. Между этими измерениями существует определенное взаимодействие, благодаря которому и возникает коммуникация, но не будем думать, что речь идет о совершенно чуждых друг другу мирах, даже если это взаимодействие встречается не часто. Эти измерения находятся внутри все того же сотворенного мира: они принадлежат к одному и тому же творению, и поэтому мы имеем дело с совершенно естественными законами, которые совершенно естественно входят в единый Божий замысел.

Однако ясно, что содержание такой коммуникации зависит от духовного уровня тех, кто в нее вступает, хотя, впрочем, это верно и для общения между живыми на земле. Сам смысл сказанного нами — вот что наделяет высокой духовностью или темным демонизмом все слова, которые мы пишем или произносим. Хотя скажем прямо: во многих случаях наши речи совершенно нейтральны и ничего не говорят ни о Боге, ни о сатане. Чудесны или демоничны не сами язык и письмо, а то, что мы из них делаем, и здесь порой (но не всегда) сказывается божественное или демоническое влияние на наш дух. Это похоже на телевидение: само по себе оно совершенно нейтрально — все зависит от того, что мы сами из него делаем.

Так же дело обстоит и со всяким общением, касающимся потустороннего мира. На Земле живут не одни только святые, да и многие умершие, оказавшись в загробном мире, еще не окончили своего очищения. Этим и объясняется тот факт, что в некоторых случаях (но только в некоторых) такая коммуникация становится опасной, а порой и явно демонической. Но часто в ней нет никакого риска, и родственники умершего получают большое утешение, хотя здесь и нельзя говорить о настоящем чуде. Жития святых говорят нам о том, что почти все они постоянно общались с другими святыми, жившими на Земле до них и теперь живущими в ином измерении. Такую многозначность мы видим почти во всех явлениях. Почти все они могут быть религиозно нейтральными (или, как еще говорят, «мирскими»), демоническими или же «чудесными» (как Божьи дела).

Мы знаем, что издавна во всех культурах с помощью медиумов происходило общение с мертвыми. В соответствии с культурной традицией той или иной страны медиумов называли по-разному: шаманы, колдуны, тибетские провидцы, «связные» в Америке, «сенситивы» в Италии и т. д., хотя сами наименования не так уж важны. На этом общем фоне мы имеем дело с бесчисленными вариантами, обусловленными не только народом и страной, но и более или менее развитыми способностями, присущими конкретному медиуму. Одни больше воспринимают на слух, у других, напротив, перед внутренним взором быстро пролетают какие-то видения: порой лишь символические образы, требующие истолкования, а иногда — вполне реалистические картины прошлого или будущего. Одни говорят, что видят лишь то, что «проводник» показывает им в потустороннем мире, другие раскрываются умершим до такой степени, что иногда начинают говорить их голосами и даже порой обретают их черты. Некоторые могут по желанию оставлять свое тело и видеть далекие события. Порой они даже материализуются, т. е. позволяют видеть себя воочию (как это делали христианские святые во время билокации). Есть и такие, которые, уходя в другие измерения, на какое-то время присоединяются к умершим в их собственном царстве. Наш привычный разум слишком далек от всего этого, но этнологи и некоторые миссионеры знают об этом гораздо лучше нас, потому что долгое время живут среди представителей тех культур, в которых (в отличие от Запада) такая практика не преследовалась.

С появлением письменности развились новые способы общения с умершими. Я почти не представляю, каким образом возможно автоматическое письмо посредством иероглифов, высеченных на камне, или клинописи на сырых кирпичах, но с появлением нашей письменности, т. е. письма чернилами на пергаменте, а потом на бумаге, появилась новая возможность общения с нашими почившими. Наверное, это складывалось постепенно и продолжается по сей день, часто без нашего ведома: обычно мы называем это «богодухновенностью» или «инспирацией». Известно, что Платон, этот неутомимый искатель, несколько лет провел под сенью египетских пирамид, и, вероятно, сам в какой-то мере практиковал выход из тела, а может быть, слышал об этом от тех, кто на какой-то миг покидал свое земное тело и уходил в иные измерения. Я готов признать, что именно это кратковременное посещение низших сфер царства мертвых и лежит в основе его теории «идей». Не забудем, что в древнегреческом языке само слово «идея» — однокоренное словам «смотреть», «видеть». «Идеи» Платона — это не понятия, а образы. Согласно его теории у каждого предмета, находящегося в нашем мире, есть его прообраз, гораздо более красивый, но находящийся в другом измерении, которое называется «миром идей».

Другие философы тоже признавали этот запредельный мир. Декарт, весьма далекий от того «картезианства», о котором нам прожужжали уши, говорил, что никогда бы не ступил на философское поприще, если бы не увидел необычный свет, призвавший его к нему и обещавший поддержку. Что касается поэтов, то они еще больше, чем философы, говорили о том, как на них влияет их «муза», а порой даже утверждали, что та или иная поэма вообще принадлежит не им и что они просто записали слова, звучавшие в голове.

Все люди художественного склада имеют подлинное родство с медиумами. Так, например, в 1871 году в разгар франко-прусской войны Камиль Сен-Санс, служивший в национальной гвардии, внезапно прямо в пылу битвы, разыгравшейся под Парижем, услышал музыку, которую тотчас записал и позднее использовал для своего реквиема.

Но и не будучи гениями, многие люди по всему миру практикуют так называемое «автоматическое письмо», которое нередко перерастает в «инспирацию». При «автоматическом письме» карандаш надо держать лишь слегка, причем иногда в левой руке, если вы обычно пользуетесь правой. Он как-то приходит в движение, и сначала появляются какие-то каракули, которые постепенно становятся посланием. Часто все происходит очень быстро, и почерк не похож на почерк человека, кто в данный момент пишет (а точнее говоря, просто записывает), а также на почерк умершего. Но бывает и так, что сразу узнаешь почерк покойного и его манеру писать. В тот момент, когда послание появляется, записывающий не может его разгадать: все становится возможным только потом. Нередко при такой коммуникации нужные слова появляются в уме записывающего, и тогда он начинает писать своим собственным почерком, но понимает лишь некоторые группы слов, будучи не в силах уловить их связь. Это называется «инспирацией».

Проблема в том, что все записанное по своему достоинству очень неоднозначно. Часто мы имеем дело с простыми сообщениями личного характера (например, стремление успокоить семью): они не вызывают широкого интереса, но очень ценны для родственников. Множество сообщений притязают на философскую значимость, но на самом деле оказываются совершенно расхожими. И, наконец, есть подлинно чудесные (37).

Но признать подлинность знаков, которые наши почившие передают нам столь различными способами, прежде всего помогут исследования, проведенные с помощью электронной аппаратуры. В разных странах на разных языках на эту тему постоянно пишут статьи в журналах, появляются книги, проводятся конгрессы, на которых исследователи получают возможность сравнить друг с другом свои методы и полученные результаты. Пока не ясно, каким образом можно общаться с теми, кого мы считаем умершими, но с каждым днем становится все труднее не признавать этой возможности и давать какое-то другое объяснение всему происходящему. Я считаю, что в свете проведенных научных исследований сомнений больше быть не может.

Известно, что голос каждого человека абсолютно уникален: например, для полиции идентификация по голосу даже более надежна, чем отпечатки пальцев. В автомобильной промышленности эту особенность начинают использовать для того, чтобы застраховаться от угона: дверца автомобиля открывается только на голос владельца машины. Правда, есть одна техническая проблема: она должна открыться даже в том случае, если владелец говорит простуженным голосом. Что касается нашей проблемы, то здесь проводился анализ тембра голоса живого человека и голоса, который был записан на магнитофон после его смерти. В некоторых случаях совпадение доходило до 95–98 %. Дальше всего в этих исследованиях пошли итальянские ученые, особенно группа под руководством Даниэля Гулла. Отметим, что когда голос начинал звучать, рядом с записывающей аппаратурой наблюдалось возмущение гравитационных волн. Такие сравнение (т. е. голоса человека до его смерти с голосом после кончины) проводились в разных странах (например, в Германии, Бразилии и самой Франции).

Анализ голоса, проведенный в различных акустических лабораториях, показал, что в некоторых слогах (а порой и целых словах) отсутствуют «фундаментальные» частоты, которые производятся только голосовыми связками, и потому на магнитофонной ленте записываются лишь волны, называемые «формантами», которые образуются во рту вне голосовых связок. Практически это доказывает, что речь идет о голосах, которые не издаются живыми людьми, имеющими гортань (38).

Другие исследования еще более впечатляющи. В итальянском городке Гроссето исследователь Марчелло Баччи осуществляет такую коммуникацию через репродуктор на радиостанции. Я знаком с этим уже много лет и сам разговаривал с кем-то, кого не знал, но кто, на мой взгляд, был хорошо осведомлен о моей деятельности — и как богослова, и как исследователя паранормальных явлений. 13 апреля 2002 года профессор Сальваторе Феста провел у Марчелло Баччи очень показательный эксперимент. Убедившись, что радиостанция работает нормально, Марчелло Баччи установил контакт с таинственным существом из потустороннего мира, и с этого момента Сальваторе Феста постоянно переходил от одного передатчика к другому, но везде принимался только этот голос. Разговор продолжался только с этой таинственной сущностью, а в это время Сальваторе Феста отключал одну за другой лампы приемника, что, однако, никак не влияло на качество приема. Наконец, связь закончилась, лампы были вкручены на место и приемник снова заработал. Вывод гласил: даже если чисто внешне все выглядело как обычный прием электромагнитных волн, на самом деле имело место нечто совершенно иное, совершенно неведомое (39).

Надо сказать, что такой эксперимент проводился ранее, и стало ясно, что голоса, записанные на магнитофонную ленту, не соответствовали электромагнитным волнам, потому что они так же хорошо записывались и тогда, когда магнитофон находился в так называемой клетке Фарадея. В Мадриде я лично видел один их таких ящиков, в который помещался магнитофон. Он работал на батарейках, и потому клетка Фарадея была полностью закрыта: никакой шнур не связывал магнитофон с внешним миром.

Когда речь заходит об оценке этого феномена, не мешает вспомнить об одном важном событии, которое, правда, во Франции осталось незамеченным. 28 ноября 1996 года почти все итальянские газеты («Il Messaggero», «La Repubblica», «La Stampa») опубликовали заявление отца Джино Кончетти (сотрудника «Osservatore Romano» в области культуры), которое он сделал агенству ANSA (нечто вроде нашего агентства France Presse). На него тотчас откликнулся журнал «Vita e Mistero», а 26 декабря 1996 года периодическое издание «Gente» в свою очередь опубликовало важные отрывки этого интервью. В нем в частности говорилось: «Согласно современному катехизису Бог позволяет нашим дорогим почившим, которых живут в загробном мире, посылать нам вести, дабы направлять нас в определенные моменты нашей жизни. В свете новых открытий в области паранормальных явлений Церковь решила не запрещать опыты общения с почившими при условии, что они проводятся с научными и религиозными целями.

Дело в том, что Церковь — это уникальный организм, глава которого — Иисус Христос. Этот организм состоит из живых, т. е. тех верных, которые еще живут на Земле, из уже почивших, т. е. святых, которые пребывают в раю, и тех душ, которым предстоит искупить свои грехи в чистилище. Эти три измерения не только едины в Иисусе, но и, согласно идее общения святых, связаны между собой, а это означает, что они могут общаться».

Далее отец Джино говорит о различных способах, которыми усопшие обычно общаются с нами: это сны (иногда вещие), внутренние импульсы, видения, внутренняя речь). Он даже считает, что в некоторых случаях можно обратиться к медиуму или к какой-либо «современной технике». Последний термин не совсем ясен, но, как мне кажется, в данном случае речь идет о сообщениях, получаемых через различную электронную аппаратуру, магнитофоны, громкоговорители, телефоны, телевизоры и компьютеры, т. е. через все то, что называется общим именем «инструментальной транскоммуникации». Когда католическая газета «Avvenire» обратилась с этим же вопросом к американскому священнику и богослову Джону Ричарду Ньюхаузу, он тоже сказал, что для общения с потусторонним миром допустимы все средства: «Нельзя сказать, что контакты с исчезнувшими людьми невозможны… Важно с самого начала не отрицать такие явления, но и не спекулировать на них мошенническим образом».

Понятно, что определенная часть духовенства по-своему отреагировала на такие заявления, но отец Джино Кончетти, подчеркивая, что его слова, обращенные к читателям, «были истолкованы неверно», тем не менее не утверждал, что его «мысль была полностью искажена» (как некоторые хотели уверить). В личном письме, копию которого мне любезно предоставили, он даже говорит: «Богословский принцип гласит: там, где есть общение, есть и сообщение». И далее: «Но общение не протекает однообразно и одинаково: напротив, оно сообразуется с теми условиями, в которых находится человек».

Но как же медленно идет дело! Еще есть те, кто продолжает сопротивляться, хотя этот феномен набирает силу почти по всему миру, число священников, которые его поддерживают, постоянно растет, и, наверное, придет пора, когда наши богословы станут уверять нас, что сами они всегда в это верили. Впрочем, уже сейчас чувствуется, как католическая Церковь понемногу меняет свое отношение к общению с мертвыми. Я сам принимал участие более чем в двадцати пяти конгрессах, которые проходили в Италии и были посвящены проблеме жизни после смерти. Каждый раз вполне естественно вставал вопрос об этом необычайном открытии. Кто-то рассказывал, как общение с дорогими для них умершими людьми (причем почти всегда речь шла о детях) дает им силу жить и надежду на примирение с Богом, но каждый раз говорилось и об имевшихся эксцессах, искажениях и просто возможных опасностях. Во время этих конгрессов только один или два раза из священников присутствовал лишь я один: обычно нас было как минимум трое, а иногда и четверо. Почти всегда конгрессы заканчивались совершением мессы, которая проходила или прямо в конференц-зале, или в ближайшей церкви (по решению местного епископа). Надо, однако, отметить, что в буклетах, анонсирующих проведение конгрессов, всякий раз кроме условий участия и проживания в забронированном отеле приводятся два списка — список участников и список десятка «медиумов», готовых в вашем присутствии наладить прямой контакт с вашими усопшими. Конгрессы проводится много лет во многих городах Италии, и Ватикан, который очень хорошо об этом знает, еще ни разу никого не осудил.

Помню, как во время одной телепередачи, в которой я принимал участие, священник, присланный из Ватикана, дважды настойчиво требовал от меня обязательно подчеркивать, что, изучая эти явления, публикуя полученные результаты и высказывая свои соображения на эту тему, я не имею на это никаких полномочий от Церкви. В то же время он признавал, что как частное лицо (пусть даже в сане священника) я вполне имею право интересоваться этим феноменом и писать и говорить о результатах своих исследований.

Впрочем, даже во Франции монсеньор Жан Вернет, уполномоченный французским епископатом следить за различными паранормальными явлениями (а также за сектами и различными направлениями, например, за «Новым веком»), в конце концов, занял вполне открытую позицию по этому вопросу, постоянно говоря о том, что в таких делах нужна осторожность (40).

Итак, перед нами необъяснимые факты, которые кажутся поистине «чудесными», однако ничто не позволяет автоматически рассматривать их как божественные или сатанинские действия. Опасность почти всегда подстерегает там, где, принимая такие сообщения, человек начинает думать, что он избран для какой-то необычайной миссии: например, ему надо распространить их по всей Земле, перевести на все языки и т. д. Это верно и для всякой другой «миссии», льстящей самолюбию и ведущей к различным манипуляциям, которые, в свою очередь, могут привести к безумию и одержимости. К сожалению, у нас будет повод поговорить об этом.

Прежде всего надо немного уточнить, что мы понимаем под «дьяволом», «сатаной», «силами зла» и т. д. Сразу оговоримся, что здесь надо различать два уровня. Мы можем констатировать (и порой даже с научной точностью) наличие озадачивающих явлений, которые современная наука не может объяснить (так было в уже рассмотренных нами случаях), но при этом есть и такие явления (и в этом их принципиальная особенность), которые имеют четко выраженный религиозный характер, но вместо того, чтобы вести к Богу, по-видимому, уводят от него.

За следствиями, которые мы наблюдаем, приходится угадывать причину, но ее нельзя уловить напрямую, а значит, нельзя получить строго научного знания о ней, даже если иногда она мимолетно дает о себе знать в какой-либо конкретной форме. Тем не менее на основании полученных результатов можно предполагать, что речь идет о тех силах, которые могут вмешиваться в наш материальный мир, порой даже противореча известным естественным законам. Мы также знаем, что эти силы разумны, что у них есть определенная цель, заключающая в том, чтобы увести нас от Бога и ближнего, а потому их можно назвать «дьявольскими». Но каковы они? Здесь у нас только один путь: обратиться к тем, кто встретился с ними и пострадал от них или же сумел их одолеть.

Кажется, здесь мы имеем дело с чем-то таким, что никогда не имело плоти и в христианской традиции называется «ангелами». Кроме того, сюда, наверное, можно добавить тех умерших, которые во время своей земной жизни служили сатане и делали это сознательно (заключив с ним самый настоящий договор, порой даже подписывавшийся собственной кровью (41)) или неосознанно, т. е. просто всю жизнь оставались рабами собственного удовольствия и своих самых низменных инстинктов. И, наконец, сами наши мысли (как хорошие, так и плохие), концентрируясь, становятся самой настоящей силой, стремящейся материализоваться в соответствии с их природой (42). «Сатана», «Люцифер» — все это может быть лишь общим обозначением того простого факта, что эти силы не бессознательны, но, напротив, задействованы каким-то разумом или волей. Они, наверное, соответствуют тому, что мы называем «ангелами зла» (по крайней мере, в западной традиции). Некоторые из этих таинственных существ носят настоящие имена, отражающие их природу. Обычно они стараются до самого последнего момента не раскрывать их, потому что знание их имени дает власть над ними.

Все это вполне соответствует свидетельству Писания, но, по-видимому, современной Церкви это свидетельство совершенно неведомо. «Я не припомню ни одной мессы или проповеди о сатане, — говорит отец Жорж Моран, — и мои долгие богословские исследования никак не восполняют этого „пробела“. Для меня, как, конечно же, и для большинства моих учителей, все это какой-то предрассудок, который надо отнести к пережиткам средневекового менталитета. К счастью, гуманитарные науки оставили это в прошлом!» (43). Уточним, что отец Моран изучал теологию в Парижском католическом институте и был рукоположен в сан священника в 1959 году.

А теперь поговорим о тех «силах», которые действуют среди нас.

Нечто совершенно необычное представляют собой стигматы одного странного человека, который не известен во Франции, но уже обрел немалую известность во всем мире: я имею в виду Джорджо Бонджованни. Этот молодой человек родился 5 сентября 1963 года на Сицилии, а именно во Флоридии. В тринадцать лет он познакомился с неким Эудженио Сирагуза, которого хорошо знают уфологии, считающие его ясновидцем. 5 апреля 1989 года у Джорджо было видение: ему якобы явилась «Святая Дева», сказавшая, что он избран для очень важной миссии. Она назначила ему свидание в Фатиме, где 2 сентября того же года даровала ему стигматы на обе руки и велела открыть миру третью тайну Фатимы. Потом у него было много других видений «Иисуса» и «Святой Девы», а вскоре он «обрел» стигматы на ногах и боку и даже большой кровоточащий крест на лбу. Лучшие специалисты из разных стран много раз исследовали эти раны и всегда приходили к одному и тому же выводу: их нельзя залечить никаким медицинским средством, они не вызывают никакой инфекции, хотя Джорджо не прибегает к каким-либо особым мерам предосторожности. Раны очень впечатляют и болезненно кровоточат, по меньшей, мере один раз в день. Кровь брали на анализ: выяснилось, что она очень быстро свертывается (приблизительно за тридцать секунд). Брали кровь и прямо из вены: оказалось, это та же самая кровь, хотя по совершенно непонятным причинам она сворачивается нормально, т. е. от пяти до семи минут. Не раз проводились психологические исследования, показавшие, что Джорджо вполне уравновешен, мягок, скромен и открыт. Именно такое впечатление он и произвел на меня, когда я два раза встречался с ним во время моего участия в итальянских конгрессах.

В чем же тогда причина моего сдержанного отношения к нему?

В том, какую весть он распространяет по всему миру и как эта весть со временем меняется. Сначала вспомним о том, что в этой вести меня совсем не смутило. Святая Дева якобы поручила ему открыть всему миру знаменитую третью тайны Фатимы, которая должна была открыться в 1960 году и которую папы до сих пор не открыли. На самом деле кое-что косвенным образом известно уже давно (по крайней мере с 1963 года) — благодаря несдержанности немецкой газеты «Новая Европа» («Neues Europa»). Речь якобы идет о предостережении всему человечеству с призывом изменить свою жизнь: прекратить бесконечные войны и не губить природу, как это мы делаем сейчас. Все это меня не смутило.

Джорджо возвещает, что кризис, начавшийся в Церкви, будет только усугубляться. Кардиналы и епископы восстанут друг на друга. Грядут большие перемены. Это меня тоже не шокирует: не надо быть пророком, чтобы понять, что Католическая Церковь (в той форме, в какой она сейчас существует) по сути дела идет в тупик. Необходимо радикальное и мучительное обновление. Самая яростная критика, которую Джорджо Бонджованни обрушивает на Католическую Церковь, меня тоже не смущает (44): почти всегда эта критика, к сожалению, полностью оправдана, хотя иногда он немного упрощает ситуацию. То хорошее, что есть в Церкви и что сам он вынужден признать, не всегда совершается вопреки церковной иерархии или вне нее. На самом деле ситуация гораздо сложнее.

Кроме того, Джорджо якобы должен открыть нам какую-то часть той тайны, которую мы не знаем и о которой даже не подозреваем (о ней не говорилось и в упомянутой немецкой газете). Речь идет о начале прямых контактов с внеземными цивилизациями. Может быть, здесь я удивлю своих читателей, но и это еще не заставляет меня усомниться в мистическом и христианском происхождении его стигматов. Лично я верю в реальность этих цивилизаций и считаю, что уже несколько лет их вмешательство в нашу жизнь только усиливается.

Но я перестаю с ним соглашаться, когда он начинает говорить о «новом богословии». Когда я его впервые встретил, он говорил, что Дева советовала ему не доверяться целиком и полностью ни одной из существующих христианских Церквей. Но он же вполне ясно говорил, что для него Христос действительно Сын Божий и сам Бог (как это утверждают все символы веры, единые для всех христиан) (45). Однако постепенно он заговорил о другом, и теперь Христос вместе с Кришной и Буддой — это всего лишь «существа, сошедшие со звезд и пришедшие из более развитых миров, — существа, которых мы обожествили» (46). Его речи, все еще возвышенные, никак не отличаются от воззрений «Нового века»: те же упрощения и те же притязания спасти весь мир. Если раньше он говорил мягко и сдержанно, даже скромно, то теперь в его словах слышится явное возмущение. Я согласился бы и с этим, если бы чувствовал, что он горит любовью к Богу как подлинные мистики, как падре Пио и Натуцца Эволо, о которой мы еще поговорим. Но увы! Теперь я слышу только разговоры о внеземных миссионерах: отныне именно они — наши истинные учителя, образец для подражания, а Джорджо — их пророк. Они наделены всяческими дарованиями, они — наши спасители. Упоминая некоторые случаи похищения людей (47), Бонджованни заявляет, что все они тем не менее относятся к нам вполне благосклонно.

Итак, паранормальные явления налицо: их отрицать нельзя. Стигматы существуют, и каждый может в этом убедиться. Пока их природу нельзя объяснить «научно»: можно только сказать, что они, по-видимому, появляются во время видений. Но мне кажется, что причиной стигматов и всего того, о чем возвещает Джорджо Бонджованни, являются эти таинственные существа, весьма нас озадачивающие, а порой просто тревожащие. Весть, исходящая из его уст, кажется мне очень подозрительной: он много говорит, но в его словах нет любви, а если посмотреть, в каком странном гипнотическом состоянии находятся «похищенные», то придется признать, что в наших «космических братьях» есть нечто страшное. Я все больше убеждаюсь, что они манипулируют им, чтобы добиться своих целей.

Но чего они хотят? Завладеть нашей планетой и постепенно покорить нас? Мы стоим перед ужасными вопросами, в которые я здесь не могу углубляться: ведь имеющаяся информация слишком отрывочна и часто ненадежна. Ясно одно: мы имеем дело с чем-то необычным, но мне кажется, что в основе этого необычного — не Бог. Научный прогресс не имеет ничего общего с духовной эволюцией, и наши «космические братья», как их называют некоторые, в научном отношении вполне могут опережать нас на много лет вперед, но это совсем не значит, что (как считает Джорджо Бонджованни) они более развиты в духовном смысле. Современный человек с его космическими ракетами и Интернетом наверняка восхитил бы египтян, греков и римлян, но он не способен любить лучше, чем они.

Не вдаваясь в подробности, добавим, что и в прошлом были известны стигматы, засвидетельствованные медициной, но, по всей вероятности, не исходившие от Бога. Мы знаем, например, что их имела Мари-Жюли Жаанни, умершая в 1941 году. Собственно религиозная значимость ее стигматов была и остается весьма сомнительной (48). Кроме того, мы знаем, что их имела Пальма Мария Матарелли, но папа Пий IX считал, что они явно дьявольского происхождения (49).

12 октября 1845 года в Париже родилась госпожа Брюйер. Она родилась в Париже, но ее семья очень часто проживала в поместье неподалеку от знаменитого бенедиктинского Солемского аббатства. В 1833 году Пьер Геранже вновь основал там монашескую общину: он мечтал восстановить в этих краях аббатство с тем же самым уставом. Именно он и подготовил маленькую Женни Брюйер к первому причастию и очень рано воспитал в ней тягу к монашеской жизни. Но, вероятно, его святые слова упали на неблагодатную почву. Девушка очень скоро решила, что сам Христос возложил на нее некую исключительную миссию, уже засвидетельствованную ее особыми и таинственными дарами. Правда, однажды в письме к подруге она призналась: «Бывает я чувствую бесконечную усталость от того, что выдаю себя за человека, которым не являюсь» (50).

17 августа 1868 года мечта Пьера Геранже сбылась: семь молодых женщин приняли монашеские обеты. Женни, самую молодую из них, подруги избрали настоятельницей: она взяла имя Цецилии, а монастырь в то же время стал считать своей покровительницей святую Цецилию.

Живя в гармонии со своей общиной, Пьер Геранже придерживался таких мыслей, которые сразу должны были бы вызвать мою симпатию. Он боролся с рационализмом, который начинал проникать в Церковь. Он очень интересовался мистиками и теми необычными физическими явлениями, о которых рассказывалось в их житиях. Его, наверное, даже больше интересовал не столько сам мистический опыт как таковой, сколько впечатляющие события из жизни мистиков. В любом случае именно этим оборачивалась его увлеченность мистическими видениями. К сожалению, эта область слишком деликатна, и к тому же силы зла никогда не преминут посеять здесь семена смуты, умножая ложные чудеса, видения, да и самих лжемистиков: ведь ложь — лучшее средство дискредитировать истину. Вот тут, как мне кажется, Пьер Геранже не слишком умел отличать одно от другого.

Этот недостаток усугублялся глубокой уверенностью в том, что Бог призвал солемскую общину сыграть главную роль в обновлении французской, да и вообще всемирной Церкви. Чтобы лучше осуществить эту миссию, солемский игумен вскоре добился того, что Рим пожаловал Женни Брюйер сан аббатисы. После этого стали множиться «мистические явления»: например, одна из монахинь увидела, что на головах аббата и аббатисы горит по яркой звезде.

Начались необычные видения, и скоро госпожа Брюйер возомнила себя второй «Девой Марией». «Обняв меня как свою сестру, Богоматерь показала мне (в моем полном отождествлении с нею, когда я испытала все то, что испытала она восемнадцать веков назад) двойное предназначение невесты и матери Бога и Церкви. Сначала я пережила юность Девы, затем — целомудренный брак материнства. Самой сладостной порой моей чудесной жизни была беременность, начало которой восходит к таинственному и всепоглощающему величию испепеляющей и неодолимой любви Virtus Altissimi obumbrabit tibi (51). Сокровенные милости Жениха, которые я знала прежде, были всего лишь бледной прелюдией. Какое сильное истечение материнской любви, какое сладостное любовное изнурение, когда чувствуешь себя во власти желанного залога! Я носила в себе сладостную ношу, я чувствовала, как она шевелиться в своей добровольной темнице. Он жил своей матерью и супругой, но спешил покинуть мое чрево, чтобы спасти мир. И вот пришла ночь Рождества — какое сладостное чувство! Преисполнившись смирения, я, дева-мать, не дерзала дать божественному малютке то, что обычно ребенок требует у своей матери. Но ребенок был и супругом. У него была сила и любовь, и своими ласками Супруг восторжествовал над моим целомудренным сопротивлением. Я вся млела от любви, когда его губы всю меня привлекли к себе и я почувствовала, что перехожу в моего возлюбленного! Это не образы и не видения: все было пережито по-настоящему в моем физическом и нравственном существе» (52).

И вот так каждый год на Рождество она неким «мистическим» образом производила на свет Младенца-Иисуса — малыша, которого, конечно же, никто никогда не видел, но которого она нежно кормила грудью, а потом с бесконечными предосторожностями передавала какой-нибудь другой избранной монахине, чтобы и та, в свою очередь, дала ему грудь. Очаровательная картина! Монахи же довольствовались тем, что убаюкивали незримого Богомладенца. Странно думать, что почтенные монахи, нередко большие интеллектуалы, принимали участие в этом маскараде! (53). При всем том мать-аббатиса была очень умной и прекрасно знала самые лучшие духовные произведения. Она написала трактат под названием «О молитве согласно Святому Писанию и монашеской традиции», и весьма уважаемые богословы того времени восхищались этим собранием (среди них епископ Майенский и кардинал Мэннинг).

Итак, с тех пор госпожа Брюйер становится «Матерью Церкви» — совсем как Святая Дева! Она живет в окружении ангелов, ей особо покровительствует святой архангел Михаил, она ведет ужасные сражения с дьяволом. Увы, но все это напоминает секту «Мандаром из Кастеллана» и ее основателя Жильбера Бурдена, который, сражаясь с сотнями тысяч демонов, видел, как они, сраженные молнией, подобно звездам низвергаются с небес. Но ведь ему тоже удалось покорить некоторых интеллектуалов. Поистине загадочно сердце человеческое!

Нет нужды без конца перечитывать подлинных мистиков, чтобы понять, что стремление обрести какие-то видения и особые милости как раз противоречит тому, что надо искать людям, желающим истинно служить Богу. Увы, тот, кто хвалится такими «привилегиями», лишь неопровержимо доказывает, что на самом деле им играет дьявол!

Стремление отождествить себя с самым святым, что только есть в Церкви, не ограничилось Богоматерью. Госпожа Брюйер заявила, что не выйдет за пределы того, что она сама назвала «полнотой Христова возраста» (по ее понятиям это было около сорока лет). Следовательно, ей предстояло умереть приблизительно 12 октября 1885 года. В положенное время смерть не явилась, но тут весьма кстати умерла одна из монахинь, а она сама сказала, что уже покидала землю, но Христос, явившись ей, просил ее вернуться, чтобы завершить возложенную на нее миссию, а вместо нее он решил взять на небеса ту самую монахиню. Но это еще не все: ее тело все-таки успело побывать в загробном мире, и теперь ему неведомы немощи мира земного, потому что отныне оно обладает свойствами «прославления».

После смерти Пьера Геранже аббатом был избран Кутюрье. Это был смиренный человек, следовавший наставлениям своего предшественника. Кардинал Жан-Батист Питра, в свое время тоже бывший монахом в Солеме, прибыл из Рима на похороны Пьера Геранже и тотчас подпал под влияние госпожи Брюйер. Как после этого не доверять монахине, духовные советы которой столь явно были оценены всеми?

В Церкви существует не только истинное «духовное отцовство», т. е. духовное наставничество, осуществляемое монахами-мужчинами, но и «духовное материнство»: в этом случае наставничество осуществляется святыми женщинами. Госпожа Брюйер не замедлила стать духовной матерью всех новых монахов, приходивших в Солем.

Так, например, ее наставничеству был вверен Сотон. Этот монах хотя и недавно появился в монастыре, но не был молоденьким новичком: ему было уже около тридцати, в прошлом он был доктором медицинских наук и считался превосходным практиком. Его несколько удивило, когда однажды он узнал о новом рождении Богомладенца. Сам Сотон стал для госпожи Брюйер «маленьким Тибурцием» (так звали родственника святой Цецилии, которая, как мы уже говорили, считалась покровительницей самой аббатисы). Далее мы приводим слова Сотона, в которых он просто не может скрыть своей неловкости: «Мой нежный маленький Тибурций, не бойтесь: я — ваша мать Цецилия. Эта жизнь, для которой я вас родила, гораздо ценнее той, которую вы получили от вашей естественной матери. Вы — для меня, вы плод совершенно девственного материнства, божественная щедрость которого даровала мне эту привилегию. Придите же на мои колени, усните на моих руках: отныне вам больше никто не нужен, в моей груди вы почерпнете меня самое. Что может быть целомудреннее этого ребенка, который играет на груди своей матери?» (55). И далее: «Я благословляю Бога, который сделал меня вашей матерью. Будьте же младенцем в пеленках, птичкой, выходящей из яйца; укройтесь под моим крылом».

«Когда она предложила мне стать ребенком, покоящимся на ее руках, я понял, что здесь что-то нездоровое. „Какая слащавость, какое ребячество“, — думалось мне» (56). Позднее, когда ему, наконец, удалось выйти из этой неприятной ситуации, он заговорил как врач: «Наверное, надо было сказать этой женщине: „Мадам, вы рождены для материнства, а не для безбрачия: все в вас кричит о том, что вы должны стать матерью, и эта потребность заставляет мечтать о том, чего вы не сделали“» (57).

«Через полученное ею откровение она знала, что является одним из четырех столпов, на которые в ту пору покоилась Церковь. Тремя первыми были Пьер Геранже, папа Пий IX и кардинал Пий» (58). Но Пьер Геранже умер, а здоровье Пия IX пошатнулось. «Ах, — сказала она однажды, — я так молилась за него. Дьявол гнался за ним, но я не сдавалась. Это было трудно: я очень страдала целых восемь дней, но наконец-то все в порядке — сегодня я выиграла и мне лучше» (59). Таким образом, она дала понять, что сыграла главную роль в освящении души папы Пия и его подготовке к смерти. Здесь мы как будто имеем дело с явлением осмотического воздействия одной души на другую: я вполне его признаю, и к тому же в житиях святых есть много свидетельств на этот счет. Но тут все иначе! Обычно о таком явлении узнавали только после смерти святого или святой — узнавали через его духовника или редкое доверенное лицо, а также из заметок, сделанных по повелению духовного отца. Но при жизни никто из окружения даже не подозревал об этой тайне, хотя постоянно общался с таким монахом или монахиней. Мистика госпожи Брюйер — это самая настоящая карикатура на подлинную мистику: она в точности воспроизводит ее по форме, но всегда искаженно.

Когда, наконец, три упомянутые «столпа» рухнули, раздался стон: «Бог не может все возложить на одну меня!».

В 1890 году умер Кутюрье, и госпожа Брюйер пустилась в интриги, стремясь, чтобы новым аббатом стал Делатт. Но в обоих монастырях, мужском и женском, вспыхнули внутренние распри. Слухи о странных взаимоотношениях между монахами и монахинями достигли Рима, и там не на шутку обеспокоились. Делатту велели прибыть в Рим, где он предстал перед Святой Инквизицией. Всякие отношения между двумя монастырями были запрещены, но при этом всячески постарались, чтобы ничто не просочилось в печать. Не теряя времени аббатиса, воспользовавшись исключительными связями некоторых своих монахинь (у одной были знакомства при австрийском дворе, другая лично знала королеву Испании), добилась того, что Лев XIII снял опалу с Делатта. В последний раз ей удалось навязать свою волю: 18 марта 1909 года, самым тщательным образом подготовив документы для своей возможной канонизации, она умерла.

Надо признать, что в жизни настоящих и всеми признанных святых бывали видения и беседы, в которых сказывалась очевидная для нас сексуальность, но нередко мы оказываемся плохими судьями, потому что здесь само чувственное начало со временем сильно меняется. Поэтому прежде чем возмущаться и судить сразу обо всем, надо как следует разобраться. Что касается госпожи Брюйер, то она жила не слишком давно, и в отрывках, которые я вам привел, все-таки нельзя не заметить чего-то весьма странного и нездорового. Она была женщиной умной и образованной и сама должна была это понимать, но гордость, которая нередко является самым тонким орудием сатаны, просто ослепила ее. Ложная святость компрометирует истинную. Спору нет, борьба против узкого рационализма, которую хотели вести солемские братья, — дело достойное, и сегодня ее надо вести как никогда. Но, ввергая всех, кто готов бороться, в пучину сомнительных озарений и видений, мы как нельзя лучше расчищаем дорогу для того же самого рационализма.

Как известно, в сказках злой волшебник рисует красивые замки и идиллические пейзажи, чтобы завлечь туда всех, кого хочет погубить, поставив себе на службу. Часто, когда очарование проходит, оказывается слишком поздно. Кажется, что в мире, который пока что является нашим реальным миром, дела обстоят точно так же. Истинным чудесам силы зла противопоставляют чудеса ложные, подлинным мистикам — самозванцев, настоящим видениям — ложные картины и образы.

Грустная история «видений» Меджугорья на долгое время останется ярким примером действия темных сил. Я знаю, что, увидев эти строки, многие читатели разочаруются и не станут читать дальше, но мне кажется, что после строгого и тщательного исследования, которое провел Иоахим Буфле (60), никаких сомнений не остается. Речь не идет об авторе, которого можно заподозрить в систематическом противлении всему сверхъестественному: нет, мы обязаны ему многочисленными исследованиями тех физических явлений, которые часто наблюдаются в жизни мистиков (особенно в том, что касается стигматов), и к тому же он работает в тесном сотрудничестве с Ватиканом, когда дело идет о беатификации или канонизации.

Вкратце напомню, о чем идет речь. 30 июня 1981 года в Югославии, в деревне Меджугорье (сегодня это Босния и Герцеговина) нескольким подросткам «явилась» Дева Мария. Шли годы, подростки выросли, но Дева так и «являлась» им — поодиночке или всем вместе.

Местные епископ, архиепископ Загреба, а также боснийские епископы призвали проявить сдержанность и не торопиться с выводами, но все было напрасно. Отовсюду стали стекаться толпы паломников, формировались группы священников, организовывались благотворительные фонды, — одним словом, как сказал отец Лорентин, несколько лет следивший за всем происходящим, в настоящее время во всем мире нет другого места, где происходило бы столько обращений, исповеданий и причащений. Цифры, которые он приводит, просто головокружительны (61).

Но, как подчеркивает тот же отец Лорентин, дерево можно и нужно судить по его плодам, и здесь я не могу с ним не согласиться, да и Иоахим Буфле тоже. Я не сомневаюсь, что все случавшиеся там обращения, всякое возвращение к вере и Церкви было делом Святого Духа — ведь Бог действует в сердце каждого человека, и если люди приходят туда с искренним желанием его отыскать, то я не вижу причины, по которой он не мог бы с любовью ответить им на их стремление. Это все — плоды Святого Духа.

Но в Меджугорье находятся не одни лишь паломники: там собираются (причем, в первую очередь) разные ясновидцы и священники, которые, крутясь вокруг них, вместе с ними намеренно раздувают все происходящее. Если бы эти явления были подлинными, тогда их результаты были бы более достойными. Речь, конечно же, не идет о том, чтобы все, кому было явление, непременно становились монахами и отправлялись в монастырь, как это сделала святая Бернадетта или сестра Люсия, узревшая Богородицу в Фатиме. Я вполне допускаю, что в данном случае Божий замысел может быть прямо противоположным: быть может, Бог хочет показать святость хорошо прожитого христианского брака. Но меня смущает тот факт, что в Меджугорье ты совсем не ощущаешь такой святости.

Начнем с того, что на отца Йозо Зовко, францисканца, организующего эти явления, поступает столько жалоб от женщин самых разных стран, обвиняющих его в сексуальном домогательстве, что епископ решил, наконец, убрать его с этого места. Не отстает от него и отец Томислав Власич: за несколько лет до начала упомянутых «явлений» от него забеременела одна монахиня, но гораздо хуже в этой истории то, что отец отказался признать отцовство. Стремясь хоть как-то сохранить честь отца, монахиня согласилась эмигрировать в Германию. Это не помешало тому, что этот же «отец» (на сей раз уже после «видений», а именно в 1988 году) по настоятельному совету «Святой Девы» вступил в «мистический» брак с другой монахиней. Здесь сомнение вызывает если не нравственность священника, то, по крайней мере, его психическая уравновешенность.

Меня не возмущает, что «узревшие Деву» путешествуют по всему миру, возвещая о том, что она якобы им сказала: ведь это могли делать и Бернадетта Лурдская или сестра Люсия. Дело в другом: они через это обогащаются, строят гостиницы, в которых сами принимают паломников, ведут роскошную жизнь, что, на мой взгляд, не должны делать люди, приблизившиеся к Богу.

Меня не шокирует, что они по-прежнему верят в подлинность воспринятой ими вести (если они действительно в это верят): мне не нравится, что они продолжают ее распространять, вдохновляя францисканцев сопротивляться епископу — именем самой Святой Девы. Ни один подлинно духовный человек так не поступает, и здесь достаточно вспомнить о падре Пио (62).

Никто не упрекнет их в том, что, исполнившись небесной любви, они не забывают о своей земной родине, но их слова о том, что Богоматерь призывает воевать против сербов и мусульман совершенно недопустимы.

Обратимся к Иоахиму Буфле, который, подводя итог такой деятельности, спрашивает: «Как могут эти ясновидцы — францисканцы и их сторонники — приносить столь гнилой плод, а именно лож, доведенную до сладострастия и прелюбодеяния?» (63). Да, это тоже «плоды» их «видений», но, конечно же, это плоды с того дерева, которое не было посажено Богом.

Но, быть может, было все-таки что-то истинное во всех этих видениях и вестях? Может, дети и подростки действительно видели что-то такое, что появлялось перед ними регулярно? Тогда, наверное, надо сравнить эти «сверхъестественные» явления со множеством вестей, которые сейчас поступают на разных языках со всего мира — через автоматическое письмо, а также магнитофонные и компьютерные записи. Ведь считается, что они тоже поступают от Святой Девы, Христа, Святого духа и даже от Бога-Отца! Мне, например, приходят на ум сообщения, принятые Вассулой Райден, да и многие другие — ведь сегодня мы просто переполнены ими. Их принимают повсюду, и, общаясь с теми, кто их получает, я вижу, что эти люди вполне искренни, но, вникая в содержание этих «посланий», я не думаю, что их авторами являются Божья Матерь или какое-нибудь Лицо Святой Троицы.

Но кто же тогда? Иногда, наверное, это какой-нибудь простой смертный — добрый человек, который уже завершил земную жизнь и перешел в загробный мир. Иногда, наверное, другие существа, не столь добрые (как те, например, которые являлись Джорджо Бонджованни).

Бог может обратить зло в добро — это не раз случалось в истории человечества и касалось даже ложных чудес. «Нередко бывало так, — отмечает Иоахим Буфле, — что ложные видения и чудеса становились причиной обращения людей, стремящихся к вере. Известно, что в 1953 году кровоточащая статуя святой Анны, находившаяся в Антрево, вернула некоторых людей к вере, объединила распадавшиеся семьи и даже стала причиной необычных исцелений. Однако в 1959 году Жан Сальвад признался, что он намеренно организовал весь этот обман. Точно так же явления, которые имели место в 1944 году в Италии (Гьяйе ди Бонате) стали причиной различных благотворных событий, хотя местный епископ, признавая их реальность, отрицал их сверхъестественное происхождение… То же самое можно сказать и о Меджугорье. Все хорошее совершается там как бы параллельно самим „явлениям“ без жесткой причинно-следственной связи» (64).

Таким образом, Меджугорье, — это, наверное, арена бесконечной борьбы: силы зла стремятся дискредитировать все сверхъестественное, тогда как Божьи силы стремятся использовать во благо даже дьявольские козни. Такая мысль может показаться немного пафосной и схематичной, но вспомним: сколько раз Бог использовал наши собственные ошибки, чтобы сделать нас духовно глубже? То же самое происходит с целыми народами, и некоторые вести, приходящие из потустороннего мира, говорят о том, что бесконечная борьба между добром и злом разворачивается не только на Земле, но и в широком духовном измерении.

Однако несмотря ни на что глубокое чувство тревоги не покидает нас. Сколько опытных богословов, весьма сведущих в мистике, сколько епископов и кардиналов столько лет позволяли себя обманывать — и это несмотря на многочисленные предостережения местного епископа! Какой хороший реванш для всех сил зла и какой «чудесный» способ на долгое время дискредитировать все на самом деле чудесное!

Есть еще одно «чудесное» место, о котором ужа давно пишут газеты. Целые поезда (причем специально выделенные для этой цели), а также многочисленные автомобильные экскурсии по самым разным расценкам со всех стран и городов устремляются к маленькой деревушке Сан Дамиано на севере Италии: она находится примерно в двадцати километрах к югу от Плезанса. Там проживает Роза Кватрини по прозванию «мама Роза». В 1972 году она овдовела, но у нее два женатых сына, замужняя дочь и множество внуков. Кроме того, у нее есть две сестры-монахини, причем обе — миссионерки: одна в Бразилии, другая в Индии. Третья сестра, монахиня-кармелитка, умерла в 1967 году. Мама Роза не имеет почти никакого образования, но «у нее искренняя душа малого ребенка и невинное сердце, которое, правда, умеет шутить» (65).

Все началось 29 сентября 1961 года во время праздника архангела Михаила. Мама Роза тяжело болела, лежала в кровати, а ее муж отправился за каштанами. За ней присматривала только ее тетка Адель. Неожиданно в дом вошла молодая женщина, которая попросила подать ей милостыню на покупку трех свечей. Тетя Адель сказала, что они бедны, да к тому же у них на руках больная. Тогда женщина подошла ближе, взяла Розу за руки, заставила ее встать и сказала, что ей предстоит сделать. «Ты должна пойти к отцу Пио», — сказала она (речь идет о падре Пио, которого недавно канонизировали). Вскоре кто-то доставил деньги и одежду. Мама Роза отправляется к падре Пио, который просит ее посвятить свою жизнь уходу за больными. Через два с половиной года падре Пио просит ее оставаться у себя дома и ждать большого события. 16 октября 1964 года во время чтения молитвы мама Роза слышит чей-то голос, который зовет ее выйти на улицу. «Я вышла и увидела на небе большое белое облако, усеянное множество золотых и серебряных звезд и розами всех цветов. Из облака вышел шар — красный шар, который опустился на грушевое дерево. Из шара вышла Небесная Матерь, окруженная великим светом. На ней был большой покров и звездный венец, а над головой сиял великий свет. „Моя маленькая девочка, — сказала она мне, — Я пришла издалека. Возвести миру о том, что все должны молиться, ибо Иисус больше не может нести свой крест. Я хочу, чтобы все были спасены, добрые и злые, ибо я — Мать любви“… Затем Святая Дева исчезла, но в тот же день грушевое дерево, полное плодов, внезапно в изобилии покрылось цветами, да так и оставалось в течение трех недель, несмотря на проливные осенние дожди» (66).

В дальнейшем видения повторяются довольно регулярно, и паломники уже знают, что Дева появляется на грушевом дереве по пятницам около двенадцати сорока пяти, а также по праздничным дням, особенно в ее собственные праздники. Часто они собираются накануне и усиленно молятся до поздней ночи, а иногда и всю ночь напролет, что видно по их усталым лицам. Другие прибывают утром. Они собираются в ограде, которой обнесена груша, и стоят перед второй решеткой. Часто они приносят с собой четки, какие-то изображения или статуэтки для благословения. Они развешивают их на ветвях груши, а многие заботливо устанавливают магнитофоны, которые, как они считают, позволят записать весть Девы Марии, переданную через маму Розу. С одиннадцати часов в небольшом «райском саду» собирается целая толпа. Обычно кто-нибудь из присутствующих начинает громким голосом читать розарий. Кроме того, очень часто читают Символ веры, а также литании Деве Марии и святым.

В это время мама Роза принимает паломников в своей частной молельне: они приходят к ней за советом, ободрением и утешением. Ближе к полудню она тоже идет к груше и вместе с несколькими священниками проходит за вторую ограду. Там она становится на скамеечку для молитвы, уже приготовленную кем-то из присутствующих, и сразу начинает читать розарий. «И тогда — чаще всего во время третьей молитвы, когда предаешься раздумьям о достославных таинствах, мама Роза вдруг останавливается. Что значит этот миг для всех, кто его чувствует? Каждый знает, что Святая Дева уже появилась. Мама Роза смотрит вверх, но не в экстазе: ее глаза просто полны света, как глаза ребенка, устремленные на того, кто захватил его сердце».

Она начинает говорить о том, что видит: да, перед ее взором Святая Дева, но она не одна — рядом с нею целый сонм ангелов, архангелов, святых, апостолов и пап. Начинается весть, которую слышит только мама Роза, но она повторяет ее слово в слово: «Мои маленькие дети…». Собравшиеся нередко начинают просить о какой-нибудь милости для себя и всего мира, и Святая Дева отвечает на их просьбы. Наконец, «Мария» благословляет всех своих детей «во имя Отца и Сына и Святого Духа». На этом видение заканчивается. Мама Роза вновь начинает читать розарий, иногда добавляет молитву «Ангелус», а затем сразу начинается крестный ход. Обычно все это происходит в пятницу — привычный день для таких благочестивых молитв.

Как видите, программа весьма насыщенная, и как замечает один автор, к которому я и обратился, рассказывая обо всем этом, «порой просто падаешь в изнеможении»!

У событий, которые происходят в Сан Дамиано, есть еще одна сторона. «Как у всех пророков, — замечает все тот же автор, — у мамы Розы кроме внешней миссии, заключающейся в том, чтобы передавать слова, сказанные Богоматерью, есть и внутренняя: она лично участвует в Искуплении. Здесь мы находимся на пороге тайны, которую нам не надо разгадывать. Мы только догадываемся, что мама Роза несет крест — и несет его в покорности и любви. „Я готова понести страдания, которые тебе угодны“, — говорит она. В эти мгновенья тишины, столь впечатляющие и значимые, — какой незримый разговор совершается в эти мгновенья? Это тайна души. Только лицо мамы Розы внезапно выдает тревогу страдания. Она тяжело вздыхает, и этот вздох говорит о всей тяжести ее испытания, она готова зарыдать, и подавленное рыдание говорит о том, что ее боль безмерна» (67).

Но, выполняя свою «внутреннюю миссию», она порой получает и некоторое утешение.

Однажды, когда она резала помидоры, чтобы приготовить салат, в ее дверь постучался священник лет тридцати. Он просто хотел помолиться вместе с нею перед статуей Святой Девы, которую мама Роза установила у себя дома перед небольшим алтарем. Они вместе начали читать розарий, а потом она осмелилась спросить его, откуда он пришел. «Я назареянин», — ответил он. Тут внимание мамы Розы на какой-то миг отвлекла ее кошка, а когда она снова повернулась к священнику, тот, оказывается, уже исчез!

Добавим сюда многочисленные фотографии, сделанные простыми паломниками: на них мы видим светящиеся кресты в небе, совершенно четкий силуэт Святой Девы и другие необычные явления. Некоторые из них были исследованы в лаборатории, но никакой фальсификации не обнаружили.

Тем не менее история мамы Розы, какой бы прекрасной она ни была, основана на лжи, хотя бы частичной. Она никогда не встречалась с падре Пио, а тот никогда не возлагал на нее никакой миссии и не говорил, что ей надо ждать какого-то важного события. Он сам сказал об этом Иоахиму Буфле. Когда же последний спросил его, что тот думает обо всем происходящем в Сан Дамиано, святой монах ответил: «Opera diabolica. Ci sono opere diaboloche».

«Ну а как же мама Роза?», — спросил Иоахим.

«Ho nulla da fare con lei. Non l’ho mai vista. Prega per lei» (68).

Итак, мама Роза лгала — и не раз. Она часто ссылалась на свой разговор с падре Пио, внушая, что не теряет с ним связи. На самом же деле однажды она целых три недели пробыла около его монастыря в надежде встретиться с ним, но, в конце концов, ее просто силой изгнали оттуда.

В Сан Дамиано не только процветала своеобразная мания величия, но и крутились большие деньги. Довольно быстро там сформировался комитет по распространению вестей, которые якобы передает Мадонна. В июне 1965 года она как будто бы повелела построить собор, который должен стать самым большим храмом в мире, в октябре 1966 года разговор пошел о закладке «райского сада» и рытье колодцев, которые Мария наполнит чудодейственными водами, и все это завершится, наконец, строительством «города роз», который однажды (как сказала та же «Мария») станет «больше Рима» (69).

После первого предостережения, которое 7 сентября 1965 года сделал местный епископ, упомянутый итальянский комитет распался, но тут же ему на смену пришла какая-то швейцарская ассоциация, которая вскоре получила эксклюзивные права на распространение «вестей Богоматери». Группа швейцарских финансистов купила дом, принадлежавший Розе Кватрини, выкупила участок вокруг дома и начала издавать два ежемесячных бюллетеня: «La Grande Luce» (на итальянском языке) и «Stella Maris» (на французском и немецком). Говорят, что Мадонна сама даровала исключительные права на распространение своих вестей бюллетеню «Stella Maris».

Паломники с бидонами в руках выстраиваются в очередь, чтобы набрать воды из этих колодцев: иногда они приходят еще до рассвета, а расходятся с наступлением сумерек. Подсчитали, что порой люди набирают более пятидесяти тысяч этой «драгоценной» воды, которая, конечно же, «более чудодейственна, чем вода из Лурда».

Уже упоминавшийся нами Иоахим Буфле, как никто другой разбирающийся в таких вопросах, говорил о некоторых других «явлениях», которые сильно вдохновляли маму Розу и ее окружение.

В конце концов, Церковь два раза осудила эти «явления» (в феврале 1968 года и в ноябре 1970 года).

Здесь мы не станем исследовать настоящую одержимость во всех ее аспектах: на эту тему написаны целые труды, и все равно вопрос не исчерпан до конца. В данном случае нас интересуют лишь наиболее впечатляющие случаи, которые выходят за рамки «обычных» физических законов и позволяют говорить о действии какой-то неведомой силы, скрывающейся за всем тем, что мы видим воочию. Иными словами, речь идет о тех случаях, которые похожи на чудеса, но причина которых — не Бог, а силы зла.

Я знаю, что на сегодняшний день эта тема очень плохо освещена не только наукой, но и прежде всего самим духовенством. Большинство экзорцистов больше не верят в это и отсылают к психиатрам всех, кто к ним обращается (70). Те же, кто считает, что в редких случаях подлинная одержимость все-таки встречается, не хотят об этом говорить или касаются этой темы только в дружеских беседах, избегая всего пугающего и впечатляющего. Тем не менее подлинная одержимость существует, и чем меньше священников в нее верят, тем больше ее становится. Дело доходит до того, что в некоторых странах рост числа сатанинских сект (с характерными для этого явления последствиями) заставляет говорить о возвращении подлинного экзорцизма.

Само собой разумеется, что серьезный экзорцист должен работать в сотрудничестве с психологом и психиатром, которые, кстати, часто первыми замечают, что некоторые случаи находятся не в их компетенции. Сошлюсь на работы итальянского профессора Симоне Морабито, крупного специалиста в этой области. В 1960 году в возрасте двадцати четырех лет Симоне Морабито с отличием закончил медицинский институт, где изучал общую медицину и хирургию. Специалист в области психиатрии, неврологии, психотерапии и педиатрии, занимающийся клиническими проблемами нервно-психических заболеваний, он кроме того является автором диагностических разработок в области общей медицины и хирургии, за которые Парижский научный институт выставил его кандидатуру на присуждение Нобелевской премии. Кратко расскажу о его первой встрече с подлинно одержимым человеком (71).

Однажды молодой человек (назовем его Фабио) обратился к Морабито за помощью. На встрече настояли его родители, по всей вероятности, люди зажиточные. Молодому человеку было девятнадцать лет, вел он себя прилично и даже непринужденно и просто казался нормальным, умным человеком. Он жаловался на депрессию и тревогу, которые не давали ему отдохнуть ночью. «В какой-то миг, — рассказывает профессор Морабито, — я увидел, как его глаза наполнились огнем и посмотрели на меня с такой ненавистью, что я испугался. Лицо исказилось и стало похоже на страшную маску, голова повернулась на шее в сторону родителей, которые сидели за ним, причем повернулась так, как будто какая-то внутренняя сила заставила ее это сделать. Совершая свои нелепые действия, Фабио буквально проскрежетал по слогам: „Я ненавижу своего отца и свою мать“. Голос был низким, глухим, каким-то сдавленным, совершенно непохожим на тот, который я только что слышал. Сказав это, а точнее, не сказав, а как-то ужасно прошипев, он принял свой прежний вид и продолжил разговор как ни в чем не бывало». Этот перепад настроения длился всего несколько секунд.

Но вскоре все повторилось снова, потом еще раз, потом еще… Казалось, припадки учащаются. Профессор положил Фабио на диван и предложил расслабиться, но того вдруг начало тошнить — пришлось выпрямиться и сесть. Внезапно он встал, по-звериному завыл, бросился к стене и начал неистово биться о нее головой. «Как врач я понял, — продолжает Марабито, — что одного такого удара достаточно, чтобы получить очень серьезную внутримозговую гематому, но молодой человек продолжал биться головой все сильнее и сильнее. Я позвал на помощь отца, но тщетно. Тогда, поискав подкрепления, мы нашли троих мужчин. Вместе с нами они попытались справиться с молодым человеком, но даже впятером нам не удалось укротить эту самоубийственную ярость».

Тогда профессор Морабито решил использовать успокоительное, которое применяют при буйном помешательстве и обычно быстро добиваются успеха. Он выбрал самое мощное, способное усыпить быка, но на этот раз результата не было. Несмотря на усилия пятерых человек Фабио, воя, продолжал неистово биться головой о стену. Это длилось около часа, а потом молодой человек постепенно успокоился, но не заснул ни на минуту. Воспользовавшись этим, профессор осмотрел череп. Ничего! Ни одной шишки, ни синяка, даже ни одной царапины! Между тем Фабио как будто пришел в нормальное состояние. Он начал объясняться, и его реакция на некоторые вопросы профессора говорила о том, что он совершенно не помнил о произошедшем.

Потом Морабито постоянно менял успокоительные, но все они не давали результата. С точки зрения строгой физиологии он столкнулся с совершенно необъяснимым явлением. Кроме того, никак нельзя было объяснить и полное отсутствие как внутренних мозговых повреждений, так и внешних повреждений черепа и волосяного покрова. Наконец, с психологической точки зрения озадачивал тот факт, что Фабио, по-видимому, не только «забыл», что с ним только что творилось, но совершенно ничего не заметил, потому что спокойно продолжил прерванный таким образом разговор.

Зато постепенно начал меняться сам профессор Морабито. Он стал понимать, что имеет дело с самой настоящей «одержимостью» и что бедного Фабио мучает кто-то другой, который в него вселился. С этого момента профессор ступил на новое и долгое поприще, богатое новыми и нередко весьма впечатляющими событиями.

Не всегда можно провести четкое различие между психическим заболеванием и одержимостью, но так же трудно основательно разобраться в действиях Бога и сатаны. Бог каждый день совершает что-то необычное, но что именно из всего им совершаемого можно назвать «чудом»? Точно так же, глядя на разгул эгоизма, гордыни и ненависти, которые поработили мир, непросто решить, имеем ли мы дело с подлинно «одержимым» человеком и как отличить его от всех нас, кто всегда в большей или меньшей степени в тот или иной момент почти бессознательно оказывается слугой зла.

«Чудеса» подлинной одержимости встречаются гораздо реже, чем настоящие чудеса, о которых силы зла предпочитают не помнить. Ведь каждый раз, когда эти дьявольские «чудеса» так ярко заявляют о себе, они косвенным образом свидетельствуют о том, что существуют и настоящие чудотворения. Врываясь из потустороннего мира в наш «нормальный» физический мир, дьявольские «чудеса» невольно заставляют думать о существовании Бога. Сатана предпочитает незаметно действовать в наших сердцах, и надо признать, что это ему неплохо удается! Посмотрев, в каком состоянии находится этот мир, без труда понимаешь, кто его князь.

Уже несколько лет Церковь понемногу исчезает из этого мира, и все происходит так, будто силы зла чувствуют, что место свободно, битва наполовину выиграна и сдерживаться больше не надо. Во всяком случае, вполне очевидно, что какими бы впечатляющими ни были их действия, Церковь почти не замечает их: ее представители готовы говорить о чем угодно и приводить самые причудливые объяснения происходящему, но только не видеть за ним сверхъестественных сил.

Чтобы не быть голословным, приведу несколько весьма впечатляющих случаев, которые, к счастью, встречаются крайне редко.

Случай, о котором я расскажу в первую очередь, почти не известен во Франции. Может показаться, что за давностью лет он сомнителен, но сохранившиеся свидетельства всякие сомнения отметают. Рассказу о нем мы обязаны самому экзорцисту — немецкому лютеранину Иоганну Кристофу Блюмхарду: пастор, проповедник, писатель и богослов, он, без сомнения, был одним из самых известных протестантов прошлого века. Мы знаем, что протестанты довольно сдержанно (даже больше, чем католики) относятся к рассказам о необычных явлениях, и потому свидетельство этого пастора весьма знаменательно (72).

Речь идет о самой настоящей битве с силами зла, которая длилась больше года: с апреля 1842 по 28 декабря 1843 года. Но на самом деле описываемая одержимость началась гораздо раньше первых сеансов экзорцизма. Единственным оружием этого пастора была вера, молитва и пост, и значит, это было сражение Божьей силы с силами зла. Давность этого случая не должна вызвать никаких сомнений: многие тогдашние врачи наблюдали такие странные явления — совершенно невероятные и тем не менее реально происходившие.

Одержимой была молодая женщина по имени Готлибин Диттус. Она получила хорошее духовное воспитание, но ее двоюродная сестра несколько раз обещала научить ее колдовству, и кроме того в детстве, когда она болела различными болезнями, ее пытались спасти заговорами и другими суевериями. Она долго пыталась освободиться от своей одержимости, и стало ясно, что она была связана с силами тьмы — до такой степени, что была готова преследовать других людей. Но ее дух отказался от этой «миссии», что привело к безжалостной внутренней борьбе, в результате которой она окончательно подпала под магическую власть сатаны.

Духи, овладевшие ею, составили целый легион (как об этом и говорится в Евангелии): сначала их было три, семь, четырнадцать, потом сто семьдесят пять, четыреста двадцать пять! Проверить их поистине фантастическое количество было просто невозможно. Некоторые из них — прежде чем их изгоняла молитва — просили (опять же как в Евангелии), чтобы их оставили в покое. Все происходящее просто потрясало. Одержимая вела себя так, как это обычно бывает во время изгнания бесов: корчилась в судорогах, наносила удары самой себе, говорила на других языках, а ее раздувшееся тело изрыгало целые ведра воды. Но дадим слово самому пастору:

«Я с ужасом понял: все, что до сих пор считалось смешными народными суевериями, как будто вышло из мира сказок, чтобы стать страшной реальностью… Сначала ее рвало песком и кусками стекла, но потом появилась сталь всевозможных сортов, а также перекрученные старые плотницкие гвозди. Однажды после долгого удушья она изрыгнула их целую дюжину прямо в таз, который держали у ее рта. Потом пошли самые разные обувные шнурки, иногда такие длинные, что было непонятно, как они могли выйти из гортани, а один раз появился такой большой кусок металла, что она просто задохнулась и несколько минут была как мертвая. Кроме того я видел огромное количество булавок, а также вязальных игл и их обломков, часто смешанных с бумагой и перьями. Порой казалось, что эти иглы пронзали ей голову — от уха до уха. Однажды из уха появились длинные куски какого-то пальца, а в другой раз, держа ее за голову, я услышал и почувствовал, как в ее голове эти иглы сгибаются, скручиваются и ломаются. Это были стальные иглы, которые мелкими кусками двигались по гортани и выходили через рот… Из носа я тоже вытащил много булавок: сначала они выходили поперек (я это чувствовал по кости носа), а потом повернулись острием вниз. Однажды их вышло сразу пятнадцать штук, причем с такой силой, что они вонзились в руку, которую госпожа Готлибин подставила. В другой раз она начала жаловаться на сильные головные боли. Я положил руку на ее голову и увидел блестящие белые точки: это была целая дюжина булавок, которые я вытащил одну за другой. Процедура была болезненной: бедняжка каждый раз слегка вздрагивала. Однажды я вытащил две булавки из глаза, а на другой день четыре. Они выходили под веками, но потом немного отклонились, что позволило мне извлечь их относительно безболезненно. Иглы я целыми кучами вытаскивал из верхней и нижней челюсти. Сначала у нее страшно заболели зубы, но ничего не было видно. Потом показались острия иголок, а потом и сами иглы. В какой-то момент я попытался за них ухватиться, но понадобилась много сил, чтобы вытащить их. Однажды даже в ее языке показались два старых куска совсем скрученной железной проволоки, и потребовалось много времени и труда, чтобы освободить ее от них. В другой раз у нее под кожей по всему телу обозначились две нити проволоки, скрученной и спутанной в нескольких местах. Мы с женой провозились целый час, чтобы полностью ее извлечь, причем госпожа Готлибин несколько раз теряла сознание (что происходило с ней нередко). Кроме того, из всей верхней части тела выходили куски вязальных спиц или целые спицы, причем так часто, что, в конечном счете, их набралось, по меньшей мере, тридцать штук. Они располагались горизонтально или вертикально, причем в последнем случае нередко совсем близко от сердца. Когда они выходили наполовину, мне все равно требовалось около получаса, чтобы, прилагая все свои силы, полностью их извлечь.

Я, конечно же, не могу досадовать на то, что моим рассказам не поверят: ведь все сказанное просто невозможно вообразить. Тем не менее почти целый год я наблюдал за всем происходящим, причем не один, а вместе со многими другими свидетелями. Я очень старался не допустить сплетен и слухов, и потому могу рассказывать об этом событии совершенно спокойно. Я абсолютно уверен, что здесь не было и не могло быть никакого обмана. Каждый раз, когда я отправлялся к ней (независимо от того, звали меня или нет), всегда происходило что-то новое и через какой-то миг в какой-нибудь части ее тела давало знать о себе какое-нибудь колдовство. Боль, которую она терпела, всегда была ужасной, и почти каждый раз она теряла сознание. „Всё, я умираю, это моя смерть!“, — обычно кричала она, но молитва брала свое. Когда она жаловалась на боль в какой-нибудь части тела, мне было достаточно положить туда руку — обычно на голову. У меня немалый духовный опыт, и каждый раз я убеждался в действенности краткой молитвы. Она сразу же чувствовала, что в ней что-то шевелится, стремясь выйти наружу. Самым тяжелым был момент, когда что-то медленно прорывало кожу, которая, кстати, никогда не кровоточила. Место прорыва не выглядело как обычная рана: надо было лишь быстро определить само место, и все происходило с помощью одной молитвы. Но если я не приходил, то случалось и так, что, сильно страдая, она ножом резала кожу. Такие раны почти никогда не исцелялись».

Кое-кто даже утверждал, что из ее рта выходили живые существа (кузнечики, летучие мыши, лягушки), но пастор Блюмхард признает, что сам он этого не видел. Тем не менее отмечу, что в телевизионной программе «Планета», показанной 19 апреля 2004 года и посвященной экзорцизму, Мишель Лярош (православный, принадлежащий Киевскому патриархату) утверждал, что лично видел одержимого, изрыгавшего небольших жаб и совсем маленьких червей.

Интересно отметить, что, как считает пастор Блюмхард, все, что исходило из тела госпожи Готлибин, прежде попадало туда под другим видом (часто во время приема пищи или посещавших ее видений). Чуть ниже мы коснемся этой связи между питанием и некоторыми видами колдовства.

Можно сомневаться в подлинности этого рассказа или считать, что в наше время такое уже невозможно. Ведь мы же не находимся в плену средневекового суеверия с его рассказами о феях, летучих мышах и лягушках. Это тогда верили в жаб, которых изрыгают старые колдуньи.

Но нечто похожее встречается и в наше время — в жизни святых, но только здесь иное содержание и смысл. Тем не менее мы, наверное, имеем дело с теми же физическими законами. Можно вспомнить о цветах, которых исходят из тела некоторых мистиков (особенно это касается тех, у кого есть стигматы). Иоахим Буфле приводит пример сицилианки Доменики Патании. Вдова и мать семерых детей, она была «чудесно» исцелена от рака в 1960 году. Нам рассказывали, что, когда она входила в экстаз, ее слепые глаза искрились живым светом, а изо рта сыпались лепестки цветов — почти всегда красные.

«В 1970 году, когда мы были в Лурде, — рассказывает профессор Мариано Грассо, наблюдавший за ней, — она погрузилась в молитву и вошла в состояние, которое я назвал бы экстазом. И тогда из ее рта посыпались лепестки роз! Они были свежими, на ощупь бархатистыми, как будто их только что оборвали с цветка, и распространяли удивительно сильный запах» (73). У нас есть и другие свидетельства, говорящие о том, что с нею это происходило и позже. Здесь тоже надо уточнить, что речь не идет о какой-то коллективной галлюцинации: ведь лепестки можно было собрать и засушить.

Еще сильнее впечатляет то, что происходило с монахиней Ивонной-Эме. У нее не только изо рта, но и из сердца исходили целые розы. Приведем хотя бы одно свидетельство:

«Мать Ивонна-Эме лежит в кровати. Она как будто чем-то сдавлена. Сердце колотится… Красная гвоздика выходит из ее сердца. Кажется, я слышу, как хрустит ее тело… Что-то как будто рвется… Потом, когда гвоздика выходит, рана на сердце закрывается без всякого шрама» (74).

А вот еще одно свидетельство: «Розы продолжали выходить из сердца Ивонны. Их уже пять. Последняя появилась в часовне, когда она стояла у подножья алтаря. Видя, как сильно она страдает, мадмуазель Дубле и я поддерживаем ее, а в это время роза уже поднимается в шее. Я с силой тащу ее и вижу, как болезненно выходит длинный стебель, покрытый шипами. (Это была последняя роза, которая принесла больше всего страданий. Прочие были без шипов)» (75).

В этой перспективе «чудеса», которые творит сатана, — это просто антиподы подлинным чудесам Божьим, безобразная карикатура на его силу. Но вернемся к одержимости.

Об этом случае уже говорили во Франции (76), но полезно еще раз вкратце вспомнить о нем, ограничившись тем, что нас интересует, а интересует нас действие тех неведомых сил, намерение которых легко разгадать, поскольку речь идет о противостоянии подлинным чудесам (77). Подчеркну, что Коррадо Балдуччи, у которого я почерпнул нужные сведения, далеко не дилетант в данной области. Он изучал философию, теологию, церковное и гражданское право, а потом специализировался в психологии и парапсихологии. Поэтому я считаю, что достоверность приводимого рассказа вполне подкреплена его авторитетом.

Одержимость, о которой я хочу рассказать, длилась целых семь лет: с 1913 года, когда все началось, до 1920 года, который стал временем освобождения. Однажды майским вечером этого года в церкви Санта Мария ди Кампания, что в Плезансе, появилась женщина, хотевшая получить благословение у священника. Встретившись с ним, она начала рассказывать о причине своего прихода. «Она сказала, что в определенное время дня некая таинственная сила, превышающая ее собственные силы, овладевает ее телом и душой, и тогда она, хотя и с отвращением, начинает танцевать в ритме танго, причем целыми часами, пока, наконец, не падает в изнеможении. Чудесным голосом она поет романсы, арии из опер, которые никогда раньше не слышала, читает перед воображаемой толпой бесконечные доклады на иностранном языке, нараспев читает стихи, возвещаюшие о ее скорой смерти, а также кончине всех ее сестер, нередко разрывает зубами все, что только можно разорвать (и потому уже испортила все свое белье и почти все белье своего мужа), нагоняет страх на всех, кто с ней рядом, ползая и извиваясь, как змея, среди стульев. Она рычит, мяукает, воет, все сильнее и сильнее, и порой ее дом, охваченный ужасом, напоминает дикий зверинец. Ей чудится что-то далекое и неведомое. Так, например, однажды вечером она — сначала с удивлением, а потом разрыдавшись — воскликнула: „О, какие цветы, какой свет! Что за люди на кладбище Карпането! А вот и гробовщик, который опускает их в яму! Бедная жена, такая красивая и молодая!“. И вот что самое странное: в тот раз (как и в других подобных случаях) она говорила правду.

Она рассказывала, что иногда, напрыгавшись и налетавшись по стульям, столам и даже комнатам, она в изнеможении падает, и ее тело, распухшее и совершенно черное, остается таким целыми днями, вызывая жалость и отвращение у всех, кто видит ее такой. Она добавляла, что во время таких потрясений ее родители, жившие от нее довольно далеко, благодаря таинственным флюидам тоже чувствуют себя нехорошо.

„Отец мой, — сказала она напоследок, — моя жизнь стала настоящим адом, и хотя у меня двое детей, я все чаще думаю о смерти, которая позволит мне избавиться от всего этого, наконец-то освободит меня“».

Наверное, можно было бы сказать, что бедная женщина просто все выдумала, чтобы показаться интересной, но дальнейшие события не позволяют этого сделать. Об этой истории узнал отец Пьер Паоло Веронези, служивший священником в психиатрической больнице. У этого человека богатый опыт, он слышал и видел много разного. Сначала он подумал, что речь идет о явной истерии (к такому выводу приходили все врачи, консультировавшие эту бедную женщину). Время шло, и свидетелями некоторых эпизодов такого странного поведения стали многие люди. В 1953 году об этом сообщали в отдельных номерах газет, а затем в 1954 году все было собрано в одном томе (в ту пору еще были живы многие очевидцы). Вот один из таких эпизодов:

«Кто-то сказал мне, что на холмах Плезанса есть священник, известный своими благотворными благословениями. Мне очень хотелось, чтобы он благословим и меня, и однажды в воскресенье, после завтрака (дело было летом), я сказала, чтобы мне заложили коляску. Мэрия Сан Джорджо приготовила для меня коляску и лошадь. Очень довольная, я вместе с мужем и родителями отправилась в путь. Лошадь, хорошо выезженный рысак, бодро бежала вперед, но в какой-то момент я почувствовала себя плохо, и лошадь тут же остановилась. Ее хлестали почти до крови, однако бедное животное брыкалось, вставало на дыбы, вытягивало шею, но не двигалось с места. Тогда, словно вне себя, я быстро освободилась от державших меня родственников, выпрыгнула из коляски и, поднявшись над землей сантиметров на пятнадцать [обратим внимание на это слово: именно „поднявшись“] пересекла поле и пошла по холму в направлении церкви, к которой мы направлялись. В это время люди уже выходили из нее, получив благословение. Увидев, что я вот так, с растрепанными волосами и реющей по воздуху вуалью, воя и размахивая руками, поднимаюсь к ним, все пришли в неописуемое волнение. Женщины кричали, собаки лаяли, перепуганные курицы через поле опрометью бежали к своим домам. Наконец, я очутилась на паперти. Все расступились, а я, не переставая парить, с наклоненной головой влетела в полуоткрытую дверь церкви и растянулась перед главным алтарем, на котором было выставлено изображение святого Экспедита. Вслед за толпой по мне подбежал священник и, посмотрев на все происходящее, благословил меня. Я очнулась и несколько дней чувствовала себя очень хорошо».

Этот полет весьма примечателен, и не только потому, что он сам по себе необычен, но и потому, что напоминает о Джузеппе из Копертино, который известен как «летающий святой» (78). О нем рассказывают, что он летал перед многочисленной толпой верующих или над нею и часто замирал в воздухе посреди цветов и зажженных свечей перед Святыми Дарами или изображением Девы Марии. Это происходило довольно часто, в течение многих лет и при многочисленных свидетелях, так что здесь нельзя говорить о какой-то коллективной галлюцинации. Ему даже случалось приземляться на дереве (если, конечно, можно так говорить), и тогда приходилось искать лестницу, чтобы помочь ему спуститься. Таким образом, здесь мы тоже имеем полную симметрию между Божьим чудом и его дьявольским подобием.

В своем примечательном исследовании, которое я уже несколько раз упоминал, Иоахим Бюфле рассказывает и о других случаях левитации, которые подробно описаны и засвидетельствованы, однако он (в соответствии с замыслом своего труда) ограничивается рассмотрением лишь сугубо религиозных и даже мистических примеров. Но, вероятно, такое же явление наблюдается (хотя и гораздо реже) вне религиозного контекста. Так, например, Вильям Крукс описывает левитацию Дэниела Дангласа Хьюма, а Мишель Эме сообщает о профессоре Стейнтоне Мозесе, преподавателе Лондонского университетского колледжа, жившем в конце XIX века. Говорят, что за его левитацией наблюдали ученые, причем делали это в условиях, «кажущихся безупречными» (79). Сразу отметим, что следует отличать простой отрыв от земли на несколько сантиметров и настоящий «полет». В первом, так сказать, «мирском» случае все ограничивается простым подъемом и покачиванием, во втором же (мистическом или демоническом) картина более впечатляющая. Тем не менее и здесь, вероятно, мы имеем дело с одним и тем же физическим процессом, пусть даже пока не известном науке, который к тому же протекает по-разному. Мишель Эме считает, что во время обычной, не религиозной левитации, которую осуществляет какой-нибудь медиум, он черпает необходимую энергию из окружающей среды (чем и объясняется весьма ощутимое похолодание в том месте, где левитация происходит), в то время как мистик во время своей левитации черпает энергию в необычном метаболизме, который нередко как раз у мистиков и наблюдается (в этом причина необычного, порой просто фантастического жара, который чувствуется в его окружении) (80). Скоро мы увидим, что феномен жара наблюдается почти во всех «чудесных» исцелениях.

Но вернемся к нашей одержимой итальянке. Мы видим, что в данном случае тоже было много свидетелей и просто об истерии здесь говорить нельзя. Дальнейшие события помогут лучше понять причину этого явления.

Первый сеанс экзорцизма состоялся 21 мая, последний — 23 июня. У священника было много времени, чтобы познакомиться с ее мужем, родственниками, соседями и т. д. У него возникла хорошая мысль: завести дневник и записывать все основные эпизоды. Кроме того, сеансы экзорцизма были публичными: они проходили в присутствии врача-психиатра и многочисленных свидетелей. Диалоги стенографировались, так что мы имеем вполне достоверное свидетельство.

Каждый раз эти сеансы выливались в долгую борьбу, которая порой длилась целыми часами и совершенно изматывала саму одержимую и священника. Может быть, читатель не знает, что во время изгнания бесов, сопровождающегося соответствующими молитвами, «нечистый дух», уже не имея возможности скрыться, вынужден отвечать на некоторые вопросы. Он не отвечает на что попало, но вынужден назвать свое имя (если его об этом спрашивают), объяснить, при каких обстоятельствах он вселился в одержимого, и рассказать, кто и когда заставит его выйти из своей жертвы.

В таких случаях «бес» голосом одержимого раскрывает, как он «вошел» в него через его увлечение магией.

«„Когда ты вошел в это тело?“.

Не в силах противостоять сильному молитвенному внушению и заставляя одержимую сильно вздрагивать (так что всем, кто ее контролировал, пришлось немало потрудиться, чтобы она лежала спокойно), „бес“ ее голосом ответил: „В 1913 году, 23 апреля, в пять часов пополудни“.

Темная история! Сама женщина рассказывала, что „бес“ вошел в ее тело через одного колдуна, который дал ей стакан вина и кусок хлеба, смоченный несколькими каплями крови.

— Как это было? — спрашивает священник.

— Через хлеб, стакан белого вина и несколько слов».

Тому, кто никогда о таком не читал и не встречал очевидцев, подобные рассказы покажутся чистым безумием или смешным суеверием. Тем не менее «нечистый дух» в конце концов признался, что если через рвоту из этой женщины выйдет непереваренный ком пищи, он сам тотчас выйдет вместе с ним. На одиннадцатый сеанс бесоизгнания он даже уточнил, что это произойдет 23 июня в пять часов пополудни. Так и случилось. Вспомним, что и в случае с госпожой Готлибин пастор Блюмхард считал, что все предметы, исходившие из ее тела, поначалу попадали туда под иным, вероятно, вполне обычным видом во время принятия пищи.

А теперь обратимся к знаменитому случаю, где беса изгонял отец Матье, знаменитый экзорцист из Безансонского диоцеза. Он сам записал на аудиокассету эту невероятную историю, а потом текст был опубликован с сохранением разговорного стиля, характерного для аудиозаписи. Мы приводим отрывки, важные для нашей темы (81).

«Однажды у нас появился один человек вместе со своей женой.

— „Я болен уже пять лет. Я встречался со всеми врачами Орлеана и с некоторыми врачами Парижа. Меня осматривали хирурги. Мне сделали операцию на желчном пузыре, но ничего не помогло. Мне пытались помочь, но безрезультатно. Я ужасно страдаю…

— Какова причина вашего страдания?

— Все началось после исповеди — исповеди о моем обращении. Я внезапно заболел: у меня начались боли в животе. Врачи ничего не могут понять, они ничего не находят, абсолютно ничего. И все-таки я ужасно страдаю…“.

Конечно, этот случай типичнее других, и здесь я не замедлил с диагнозом. Почему? Да просто потому, что он сам сказал мне о своем обращении. Я спросил, что он делал раньше.

„Я был промышленником, но должен сказать, что всю свою жизнь сильно практиковал магию — я просто погрузился в нее. С шести лет я не ходил в церковь. Я жил, совершая зло, стремился его совершать и хотел соединиться с сатаной, чтобы взять от жизни все. И меня услышали“.

Он практиковал то, что называют большой черной магией, когда человек вступает в прямую связь с бесами. Они отвечают каждому: достаточно об этом попросить…

Я не колебался ни секунды. В других случаях обычно чего-то выжидаешь, наводишь справки, хочешь добиться максимальной уверенности… Здесь же всего этого не требовалось, и я сразу приступил к экзорцизму — с пятницы до воскресенья вечером. Он был рядом со мной, а я читал молитвы, изгоняющие бесов. Конечно, надо было вкладывать все силы и душу…».

Здесь я вынужден сократить рассказ отца Матье: я воспроизведу несколько фраз, которые связывают одну отчитку с другой.

«Я спросил, что он чувствует. „Отец мой, — ответил он мне, — у меня какое-то новое ощущение: я чувствую огонь в животе. Боли, которые я терплю, уже не те, и я четко ощущаю присутствие огня“ […]. „Итак, что вы почувствовали?“ „Отец мой, это ад… у меня ад в животе“. Он различал боль в животе, огонь и, наконец, ад. Ощущение, которое он описал, было ужасно. Потом он пришел еще раз, и тогда случилось то, что я еще не мог оценить как следует: он заснул — заснул после десяти минут молитвы. Он словно заледенел, превратился в кусок стали и как будто впал в кому…

Во второй раз он тоже заснул, и тут пришли в действие физиологические функции его организма: он пускал слюну, плакал и т. д. (к большому удивлению жены».

По мере проведения новых отчиток картина постепенно прояснялась. Боли в животе утихли, но начались в спине. Шла подготовка к очередной отчитке, которую решили провести у монахов, используя для этого крест, принадлежавший святой Терезе де Лизье. Но предоставим слово самому отцу Матье:

«Итак, мы поместили этого человека в большом зале на первом этаже. В углу находился маленький алтарь с изображением Девы Марии. Сестры сели по бокам, и отчитка началась. Одна сестра держала крест у спины, напротив того места, на которое он жаловался. Через несколько минут, когда я собирался сделать первое крестное знамение, он вдруг завыл: „Нет, нет, только не это, только не это…“ — и сразу потерял сознание. Вообще каждый раз, когда я приступал к отчитке, он впадал в кому…

Тут сестра говорит: „Отец мой, в спине что-то шевелится!“ …Зайдя сзади, я продолжил чтение молитв, но когда хотел перекрестить больное место, он словно превратился в брусок железа, вытянувшись параллельно полу. Потом что-то буквально сорвало его с кушетки и бросило через стол, где были сестры, в сторону фисгармонии, стоявшей вдоль стены. В этом безумном полете он сбил двух сестер, жену и одну девушку, причем жена вывихнула запястье. Я был несколько удивлен и на какой-то миг даже испуган: он с такой силой ударился о фисгармонию, что наверняка должен был разбить голову! Подбежав к нему, я увидел, что череп абсолютно цел».

Затем отец Матье послал за помощью к местному священнику. Одержимого, все еще вытянувшегося, уложили на ковер. Теперь его держали пятеро.

«Я продолжил читать молитвы, но как только собрался сделать крестное знамение, он вырвался из их рук и, как шар, поднялся под потолок. Он висел в воздухе: голова у потолка, левая нога вытянута, правая согнута — как будто он поднимался по лестнице. Но провисел он недолго: над ним на потолке была изображена Дева Мария, и тут же что-то отбросило его назад. Он пришел в себя и как мешок упал к ногам местного кюре, трепетавшего от страха, как лист».

Для следующей отчитки, которая состоялась прямо в монастырской часовне, отец Матье принял некоторые меры предосторожности. Он пригласил целую дюжину самых настоящих здоровяков и вдобавок связал одержимого двумя толстыми веревками. И что же?

«Они крепко держали его но, как и в прошлый раз, как только я перекрестил его, он вырвался из их рук. Веревки словно упали, и он поднялся в воздух. Они схватили его и крепко прижали к земле: не могу сказать, что они обошлись с ним грубо, но силы пришлось приложить немалые. „Пусть кто-нибудь сядет на него всей тяжестью, и продолжим“, — сказал я.

Через несколько минут собравшиеся начали кричать: „Он опять поднимается в воздух — вместе с теми шестью, которые его держат!“. Они не знали, что на полпути он остановится, и говорили: „Только бы он не поднялся под самый свод“.

Он остановился, а потом — разумеется, без всякой помощи — спустился вниз вместе с теми, кто его облепил. Их лица были мертвенно-бледными».

Но и на этот раз он еще не освободился от своей одержимости. Отец Матье возобновил отчитку, на которой присутствовал психиатр из Безансона, следивший за всем происходящим. Совершенно потрясенный, он признался: «Я никогда такого не видел!».

Я мог бы рассказать о многих других весьма впечатляющих случаях. Например, о женщине, которая при первой же отчитке «подпрыгнула, вскарабкалась по стене, пробежала по потолку вниз головой и спустилась по противоположной стене», причем «сделала это несколько раз, как муха». От всего этого голова идет кругом, и поневоле начинаешь думать, что священник немного преувеличивает, но вот, например, об отце Жезлане из Парижского диоцеза, который сам много лет практикует экзорцизм, не скажешь, что он слишком легковерен. Он признает, что из десяти тысяч случаев, с которыми ему довелось сталкиваться, только четыре или пять имели признаки настоящей одержимости (82). Но, к сожалению, сегодня их число, по-видимому, растет — по мере того, как уменьшается влияние Церкви. Отказываясь вести борьбу, для которой Бог и создал ее, Церковь предает тех, кто с доверием приходит к ней. В этой области, как и во многих других, она почти не исполняет миссию, возложенную на нее Богом.

Но есть люди, которые хуже тех, кем сатана овладел, — это те, кто добровольно отдался ему сам. Они могли сделать это почти бессознательно: просто для них высшей ценностью в жизни стало то, что радует силы зла. Такие люди живут только для собственного наслаждения и для того, что позволяет его достичь, а это прежде всего деньги и власть. Таких в нашем обществе все больше и больше. Они знают друг друга, заключают между собой временные союзы, в которых каждый использует другого в своих целях, чтобы потом уничтожить. Они постепенно учреждают самые настоящие империи (финансовые или военные), которые со временем всегда превращаются в отвратительные полицейские репрессивные системы. Это есть во всех мировых диктатурах — как прошлых, так и настоящих.

Силы зла не трудно увидеть: достаточно вспомнить о масштабных бойнях второй мировой войны и концентрационных лагерях. Наверное, этих сил не так много в делах тех людей, которые издалека все это подготавливали, но кажется, что у истоков советских «чисток» и Гулага, китайской культурной революции и массовых депортаций в Камбодже, организованных Пол Потом, стоит Карл Маркс, вполне осознанно обратившийся к сатане.

Об этом, по крайней мере, начинаешь думать, изучая некоторые его тексты, написанные в юности, и эту же мысль вполне убедительно обосновывает пастор Ричард Вурмбранд (83). Этот период жизни Маркса недостаточно изучен, и все-таки он помогает лучше понять всю историю нашей планеты в последнем столетии.

Для начала важно вспомнить, что Карл Маркс был евреем, но, по крайней мере, в юности он же был христианином, убежденным протестантом и почти мистиком. Как еврея его недолюбливали христиане, как христианина его ненавидели почти все евреи.

В аттестате о среднем образовании, а точнее в разделе, касающемся религии, говорилось, что он имеет «ясную и хорошо обоснованную веру» и наделен «христианской нравственностью». Одна из самых ранних его работ имеет весьма характерное название: «Единение верующих со Христом». Там, например, есть такие слова: «Единение со Христом состоит в самом тесном и живом общении с ним, в том, что мы всегда имеем его перед глазами и в сердце своем и, проникнутые величайшей любовью к нему, обращаем в то же самое время сердце свое к нашим братья, которых он теснее связал с нами и за которых он также принес себя в жертву… Единение со Христом способно дать внутренний подъем, утешение в скорби, восприимчивое к человеческой любви, ко всему благородному и великому — не ради честолюбия и славы, но только ради Христа» (84). В другой работе («Размышление юноши о выборе профессии») он развивает те же самые, глубоко христианские идеи.

Но вскоре после окончания школы в его жизни произошло нечто, полностью ее изменившее. Он стал яростно выступать против религии. Он не был атеистом, как нередко считают: нет, он выступал именно против религии, а это совсем другое дело. Он не ставит под сомнение существование Бога — он ополчается против него. Это очень хорошо видно в целом ряде его стихотворений и даже в театральной пьесе, которая никогда не будет сыграна. Бунт «отчаявшегося», мятеж «менестреля» или «Оуланема» (почти полная анаграмма имени «Иммануил») — все это, конечно же, его собственная драма, пережитая в юные годы, и только этим можно объяснить постоянное возвращение к одной и той же теме: «Я жажду отомстить Тому, кто правит свыше». Вот что он говорит в стихотворении «Молитва отчаявшегося»:

Наверное, эти строки намекают на причину случившихся с ним глубоких перемен. Маркс считает, что сам Бог безжалостно «угнетает» его. Порой кажется, что другие его тексты намекают на самый настоящий договор, заключенный с сатаной. Наверное, за следующими строками из «Менестреля» опять скрывается сам Карл Маркс:

Вскоре ненависть к Богу оборачивается ненавистью ко всему человечеству:

Еще яснее эта мысль выражена в балладе «Бледная девушка»:

Его современники не заблуждались на его счет: они прекрасно понимали, что он совершенно равнодушен ко всякому освобождению человечества и его не интересует судьба трудящихся. Раньше всех, разумеется, это поняли его друзья: «Маркс наверняка изгонит Бога с его небес и затеет с ним судебную тяжбу. Он утверждает, что христианская религия — одна из самых безнравственных» (86). В своей работе под названием «Карл Маркс» марксист Франц Меринг отмечает, что отец Маркса «втайне страшился демона, жившего в его любимом сыне» (87).

Наверное, нельзя говорить, что потом Маркс вступил в организованную сатанинскую секту, но в одном из своих писем к нему жена называет его «первосвященником и архиереем душ» и вспоминает о последнем «пастырском письме», которое написано в весьма религиозном духе и в котором богом Маркса (в этот период его духовного развития) предстает сам сатана (88). Впрочем, все его друзья и наставники были такими же. Например, Бакунин, вместе с Марксом создававший «Первый интернационал», пишет, что в надвигающейся революции надо разбудить дьявола в людях, чтобы пробудить в нем самые низменные страсти. Не отставал от него и Прудон, заявлявший, что Бог — это глупость, трусость, лицемерие и ложь, тирания и бедность. Впрочем, еще более драматичным было духовное развитие Фридриха Энгельса, который, по-видимому, был сильнее Маркса предан христианству. Почитав какого-то протестантского «либерального» богослова, который, как казалось Энгельсу, покончил с самими основами христианства, молодой Фридрих почти со слезами пытался подавить зарождавшиеся в нем новые чувства. Назвав Маркса «одержимым тысячей демонов», он кончил тем, что вместе с ним написал «Коммунистический манифест», в котором оба стремились раз и навсегда покончить со всякой религией (89).

Здесь нельзя говорить о чем-то ярком и впечатляющем: то дьявольское «чудо», которое они сотворили, было более расплывчатым, но от этого оно не стало менее ужасным — даже наоборот! «Чудо» заключалось в том, что в общем-то вполне цивилизованные народы, принадлежавшие к древней культуре и воспитанные на религиозных идеалах, докатились до полного духовного ослепления и тотальной покорности силам зла. Конечно, влияние Маркса не было бы таким пагубным, если бы ему на смену не пришли Сталин, Мао, Пол Пот и многие другие, уже со своим собственным влиянием, но очень важно видеть зло в его корне.

Зло, исходившее от всех, кто был солидарен с Карлом Марксом, вновь заявляет о себе в нацизме и Гитлере. И здесь дар сатаны тоже принимается вполне осознанно. Об этом мало известно, но лишь хорошо сознавая это можно правильно понять ход мировой истории. Тот факт, что силы зла бросили друг против друга целые народы, не говорит о том, что внутри себя эти силы были разделены. На самом деле они были ни за Гитлера и ни за Сталина: их радовала лишь грандиозная бойня, максимально возможное зло, предельная ненависть и безмерные страдания.

Нашим собеседником в разговоре на эту тему станет Жан Приер, в 1935–1936 годах вслед за Жаном-Полем Сартром преподававший французский язык и культуру во Французском институте в Берлине, а после войны контролировавший радиопередачи в Инсбруке. Страстно увлеченный паранормальными явлениями, он за все это время собрал обширный материал на данную тему, обогатив его многочисленными личными встречами. За пятьдесят лет он опубликовал множество документов, дневников, писем и воспоминаний, которые сегодня позволяют основательно изучить этот малоизвестный аспект мировой истории.

Гитлер постоянно пользовался необычной возможностью избегать смерти, которая грозила ему десятки раз. Об этом знали все, но плохо знали другое: Гитлер прекрасно понимал, откуда у него такая способность. Уже в 1915 году, во время немецкой атаки на французов из его отряда в живых остался только он один. В другой раз снаряд лишь сорвал рукав с его шинели. «Чудом я остался цел и невредим», — писал он другу, а спустя какое-то время таинственный голос снова спас ему жизнь. Вот что он писал через много лет: «Я только собирался пообедать прямо в траншее с несколькими товарищами, когда мне показалось, что какой-то голос сказал: „Встань и уйди!“ Голос был такой ясный и настойчивый, что я механически повиновался ему как приказу. Я сразу поднялся и отошел на двадцать метров со своим обедом в котелке. Успокоившись, я решил поесть, но тут же в траншее, из которой я только что ушел, что-то блеснуло и оглушительно грохнуло. Случайная мина разорвалась над траншеей, убив всех». В третий раз голос снова не подвел. Гитлеру только что приснился кошмар, в котором он умирал. Взволнованный, он вышел из траншеи в поле. Он понимал, что рискует, но на этот раз голос вместо того, чтобы вернуть его в траншею, приказал отойти от нее еще дальше. В этот миг начался ожесточенный обстрел, унесший всех его товарищей (90).

Точно так же Гитлер оставался в живых после многих впечатляющих, но неудачных покушений на него. Порой причины неудачи были просто смехотворными. В 1929 году, человеку, который должен был взорвать бомбу, в последний момент очень захотелось в туалет, где он и застрял, а когда, наконец, освободился, Гитлер уже уехал. Во время другого покушения, которое было предпринято 20 июля 1944 года, портфель с бомбой, удачно поставленный под столом прямо у ног фюрера, в последний момент помешал одному из участников встречи: он переставил его и тем самым спас жизнь Гитлеру. Четыре убитых, семь тяжело раненых, а Гитлер на сей раз потерял не рукав, а кусок брючины, но сам уцелел.

Покушения следовали одно за другим, но каждый раз заканчивались неудачей. Его пытались убить в 1936 году во время олимпийских игр в Берлине, а затем в 1937, 1938 и 1939 годах, но всякий раз неудачно, причем несколько раз он оставался в живых только потому, что в последний момент что-то менял: уезжал гораздо раньше, чем предполагалось, откладывал встречу без существенной причины и т. д.

Многочисленные документы не говорят о том, что какой-нибудь заговор не удался потому, что был заранее раскрыт: нет, складывается впечатление, будто каждый раз Гитлера выручала его собственная интуиция или тот внутренний голос, который он постоянно в себе вызывал. Когда однажды кто-то посетовал на недостаточные меры безопасности, Гитлер ответил: «Надо верить в провидение, слушать внутренний голос и верить в свою судьбу. Я глубоко верю, что судьба избрала меня ради великого блага, которое заслужил немецкий народ» (91). После покушения, в котором ему оторвало брючину, он писал Еве Браун: «Провидение защищает меня — мы больше не должны бояться наших врагов». На следующий день после покушения он объявил по радио: «Я ничуть не ранен: лишь несколько царапин, контузия и ожоги. Это лишь подтверждает необходимость выполнения той задачи, которую провидение возложило на меня» (92).

Я не сомневаюсь, что Гитлера что-то постоянно защищало. Но о каком «провидении» он говорит? Какие потусторонние силы ему покровительствовали? Если судить о дереве по его плодам, тогда ответ ясен, но мы попытаемся узнать чуть больше, прикоснувшись к истокам этого особого покровительства, оказываемого силами зла. Почему они так заинтересовались именно Гитлером, причем довольно рано — когда он еще не играл никакой роли в этом мире?

Свидетельства его контактов с потусторонним миром бесчисленны. Он обращался к медиумам, астрологам и прочим прорицателям, и перечень всех тех, с кем он советовался в тот или иной момент, просто впечатляет. Так же впечатляет и его невероятная наивность. Как все тираны, он воображал, что достаточно устранить человека, пророчившего беды, и они не случатся. Поступив так с несколькими медиумами, которые не подыгрывали ему, он потом выслушивал от других только то, что желал услышать. В результате 24 февраля 1945 года, т. е. за два месяца до его смерти, его общение с ними стало совершенно абсурдным. Совершенно отчаявшись, он приказал вернуть из тюрьмы медиума Берндта Унглауба, который предрек, что он умрет в мае 1945 года. Прорицатель, наученный горьким опытом, на сей раз предрек, что очень скоро все чудесным образом образуется, и тогда Гитлер торжественно заявил по радио: «Голоса сказали мне, что победа близка — она наступит в этом году. Мои враги исчезнут» (93).

Однако контакты с потусторонним миром не всегда явно пагубны. Все руководители государств (даже самые известные) берут себе на службу ясновидящих, и проблема только в том, чтобы, как говориться, не портить игру, угрожая им (как это несколько раз делал Гитлер), и не торопиться с оценкой потусторонних вестей, особенно если речь идет о будущем. Тем не менее в постоянном обращении к прорицаниям есть что-то болезненное, свидетельствующее о нездоровой зависимости от сверхъестественного и патологической зачарованности им.

Еще более показательным является увлечение Гитлера тайными обществами, оккультизмом и различными духовными традициями, порой очень экстравагантными. Когда он жил в Вене, перебиваясь продажей своих акварелей и питаясь в столовых для бедных, один приятель-букинист познакомил его с неким Гвидо фон Листом, «главой секты сатанистов, практиковавших сексуальную магию, проклинавших евреев и поклонявшихся свастике. Этот Гвидо, утверждавший, что отыскал тайный язык древних германцев и воссоздал их тайное учение, обратил юного Адольфа в религию „народа“ (Volk) (в этот термине есть расистский оттенок, которого нет в нашем слове „народ“ (peuple)» (94). В 1915 году он председательствовал на церемонии в честь бога Вотана, где использовались руны, т. е. буквы германского алфавита, «употреблявшиеся для прорицаний, амулетов и предсказания судьбы» (95). Он всерьез намеревался отыскать святой Грааль, якобы хранившийся в Монсегюре, и задавался вопросом, не пора ли «сформировать элиту из подлинно посвященных», которая являла бы собой некий «орден», «братство тамплиеров для охраны святого Грааля, того величественного вместилища, в котором хранится чистая кровь» (96). Его вдохновляли безумные космогонические теории о прорицательнице по имени Остара (древнегерманская богиня весны) (97). Позднее, уже подпав под другие влияния, он был убежден, что Земля имеет вогнутую форму, и потому мы ходим не по выпуклой поверхности шара, но внутри его. В разгар войны самые первые немецкие радары использовались не для того, чтобы засечь самолеты противника, а для того, чтобы определить кривую земного шара по ту сторону Солнца и звезд (98). Кроме того, он считал, что в своих прошлых жизнях был правителем Неаполя Ландульфом II, а также графом д’Асерра, правителем Капуи, но также верил, что являет собой реинкарнацию императора Тиберия (99). Он был активным членом «Общества Туле», названного по имени мифического острова, якобы находящегося где-то на Крайнем Севере. Под этим именем была собрана разная дребедень: тысячелетнее царство, вогнутая Земля, религия льдов, а также возрождение египетских богов и их связь с нордическими божествами на основании совершенно фантастической этимологии. «В 1925 году, — пишет Жан Приер, — „Общество Туле“ отправило ученым Германии и Австрии следующее озадачивающее письмо: „Настало время решить, с кем вы — с нами или против нас. Гитлер очистит политику, а Ганс Хёрбигер покончит с лженауками. Учение о вечных льдах станет символом возрождения немецкого народа. Присоединяйтесь, пока не стало слишком поздно“».

Временами Гитлер обращался к имени Христа, заявляя, что тот был арийцем и даже галлом: «Наверное, в Галилее было много потомков римских легионеров, а именно галлов. Иисус, вероятно, был одним из них. Но не исключено, что его мать была еврейкой!» (101). Затем в таком контексте идет сравнение Галилеи с Галлией! Но со временем он все сильнее склоняется к отрицанию всего еврейского и христианского: «Между античностью и нашим временем простерлось средневековье, которое длилось до нас и которое мы завершим. Скрижали Синайского закона утратили всякую ценность. Совесть — такая же иудейская выдумка, как и обрезание, калечащее человека. У всякого поступка есть свой смысл — даже у преступления. Всякая бездеятельность, всякое упорство противоречит смыслу жизни. Отсюда исходит божественное право положить конец всему, что длится» (102).

А затем еще яснее: «Крестьянин должен знать, что Церковь лишила его непосредственного мистического восприятия природы, лишила инстинктивной связи с духом земли и единства с ним. Поэтому ему надо научиться ненавидеть Церковь, надо выучиться понимать, какими уловками священники украли у немцев их душу. Мы соскребем весь этот христианский лак и вновь обретем религию нашей расы» (103).

Лучше всего о Гитлере сказал бенедиктинский монах Алоис Магер: Гитлер — «медиум сатаны».

Но помимо индивидуального подчинения сатане существуют самые настоящие сатанинские секты, и как раз это мы сегодня и наблюдаем. Я говорю не о тех людях, кто играет в страшилки, участвуя в различных фольклорных обрядах (как это время от времени можно видеть по телевизору или в некоторых журналах). Обычно это молодые и даже очень молодые люди, пристрастившиеся к алкоголю и наркотикам и пытающиеся на практике реализовать то, что впечатлило их в фильмах ужасов. Это не самое страшное, хотя некоторых выходок следует опасаться.

Настоящие сатанинские секты остаются тайными — о них никто не знает. В этом единодушные все исследователи, с которыми я встречался и которые всерьез занимаются данной проблемой. В этой области, как в никакой другой, актуально следующее даосское изречение: «Знающий не говорит, а говорящий не знает». Лишь те, кто имел редкую возможность общаться с немногочисленными отступниками, могут что-то знать о внутренней жизни этих сект. Поэтому не стоит слишком доверчиво относиться к рассказам какого-нибудь «раскаявшегося», непонятно откуда взявшегося, потому что в этой сфере, как и во многих других, различные фальсификации приносят известность и много денег (104).

Массимо Интровинье (105) много лет занимается изучением новых религиозных течений, среди которых есть и сатанинские. Он придерживается строго социологического подхода и потому главным образом опирается на материалы официальных научно-исследовательских институтов по всему миру. Недостаток такого подхода в том, что данные, предоставляемые этими институтами, скорее всего не совсем соответствуют истинному положению дел, но несомненным достоинством является тот факт, что эти данные надежны. Они говорят, что во всем мире существует около пяти тысяч вполне организованных групп, т. е. таких, которые имеют определенную структуру и ритуал, не меняющиеся десятилетиями. Имеются в виду группы, в которые входят вполне взрослые люди. Что касается молодежных групп, то их число неопределенно, потому что в большинстве случаев они возникают спонтанно и ненадолго, их структура подвижна, встречи участников нерегулярны (и потому полицейским почти невозможно определить их местонахождение).

Будучи хорошим социологом, упомянутый исследователь проводит четкое различие между «рационалистами» и «оккультистами». Для первых сатана — лишь символ освобождения от всех моральных запретов, позволяющий им без лишних раздумий предаваться всевозможным сексуальным извращениям. Во время оргий они оскверняют кладбища, предаются некрофилии, совершают изнасилования, приносят в жертву животных, но все это в основном преследует одну цель: опираясь на языческие фольклорные образы, очисть подсознание от всякой вины. Их кощунственные действия направлены не столько против Бога, сколько против Церкви, потому что они не верят ни в Бога, ни в дьявола. Они считают, что никакой одержимости нет, а потому экзорцистские обряды — это всего лишь старые суеверия.

Но есть и «оккультисты», верящие, что сатана — реальная личность, которую надо почитать и которой следует поклоняться в надежде, что она защитит, будет способствовать социальному преуспеянию, а также дарует власть и господство над этим миром. Они практикуют черную мессу, извращающую христианское богослужение (молитвы читаются в обратном порядке, крест переворачивается, богослужебные действия совершаются на теле голой женщины, а также оскверняются настоящие облатки, освященные настоящим священником).

Согласно американским исследованиям, которые, правда, уже немного устарели, человеческие жертвоприношения совершаются крайне редко: за период с 1975 по 1995 годы их было совершено не более пятнадцати, т. е. одно в два года. Что касается никак не контролируемых молодежных групп, то здесь различные отклонения, обусловленные алкоголем и наркотиками, наверное, наблюдаюся чаще.

Добавлю, что независимо от вполне законного отличия тех, кто видит в сатане только некий символ, от тех, кто поклоняется ему самым настоящим образом, в обоих случаях можно говорить о силах зла (пусть даже кто-то вполне осознанно принимает сатану, а кто-то думает, что лишь развлекается немудреным сатанинским «фольклором»: на самом деле эти люди стали бессознательными игрушками в руках князя мира сего).

Впрочем, складывается впечатление, что ситуация не стоит на месте. В 1994 году Институт психологии при Йенском университете имени Фридриха Шиллера опросил одну тысячу триста шестьдесят семь тюрингских лицеистов: выяснилось, что 35, 3 % учащихся уже знакомы с оккультной практикой, а кое-кто признался, что участвовал в черной мессе. Это означает, что в одной только Тюрингии около двух тысяч учеников уже приобрели определенный сатанинский опыт. Похожие исследования были проведены и в других районах Германии, где показали примерно тот же результат.

Пока эти случаи кажутся крайне редкими и маргинальными, но в настоящее время их число растет — по мере того как влияние Церкви ослабляется. Отец Жорж Моран, долгое время занимавшийся экзорцизмом, подтверждает существование таких практик. Мы уже говорили о том, что для сатанинских обрядов нередко требуются освященные облатки, но чтобы раздобыть их, по всей вероятности, необходимо содействие настоящего священника (чем, кстати сказать, сатанисты невольно выказывают свое уважение Божьей Церкви). Как их достать?

«Я думаю, — говорит Жорж Моран, — что такого священника просто попросили зайти к какой-нибудь проститутке, а потом, засняв его посещение на скрытую камеру, начали гнусный шантаж, поддавшись на который он отдал им несколько освященных облаток. Но, как правило, почувствовав жертву в своих руках, шантажисты становятся просто ненасытными, а их сатанинские обряды, перемежаемые сексуальными оргиями, с каждым разом становятся все страшнее: они призывают сатану, оскверняют Христово Тело (106), совершают черную мессу на женском теле, приносят в жертву животных, кровь которых, разлитая на теле женщины, изображающей алтарь, богохульным образом „замещает“ кровь Христа, пролитую на кресте и вкушаемую в евхаристии. И в довершение всего этого ужаса — заклание младенца, вырванного из чрева матери и разрезанного на куски!» (107).

«Необходимо знать, — продолжает Жорж Моран, — что во Франции, да и во всем мире тайно существует определенное количество подобных групп, и туда входят не какие-то „бедняги“ с расстроенной психикой, а вполне образованные люди, нередко весьма влиятельные и уважаемые, — люди, которых на первый взгляд едва ли можно заподозрить в какой-то тайной деятельности и двойной жизни. В своей преступной развращенности они говорят с обезоруживающей прямотой: „Религия сатаны — это просто религия, как всякая другая!“.

Каждому экзорцисту, который верит в „силы зла“, но говорит, что никогда не встречал по-настоящему „одержимых“, я желал бы однажды повстречаться с каким-нибудь из этих палачей или с его жертвой. Может быть, тогда у него откроются глаза, и он увидит сатанизм во всей его реальности: в химически чистом виде (как в описанном нами случае) или же в немного ослабленном и трудно распознаваемом (как это бывает чаще всего)» (108).

Но не стоит предаваться панике и думать, будто упомянутые секты уже овладели миром, хотя некоторые американские газеты утверждают, что в одних только Соединенных Штатах каждый год совершается до пятидесяти тысяч сатанинских убийств! Книга под заголовком «Мишель вспоминает» в немалой степени способствовала тому, что на целое десятилетие (с 1980 по 1990 годы) в обществе воцарились тоска и тревога, однако в данном случае мы имеем дело с обычным художественным вымыслом автора, облаченным в форму исторического рассказа и удачно использованным его издателем.

Во всем этом нет ничего поистине паранормального, что можно было бы назвать дьявольским «чудом», а точнее говоря, нет никакого нарушения физических законов, которое свидетельствовало бы о действии сатаны. И все-таки в данном случае мы имеем дело с гораздо более глубокой драмой. «Чудо» заключается в широком вторжении в наши души сил зла, в их способности очаровывать и ослеплять нас. «Чудо» состоит в том, что целые народы подпадают под их власть. От Энгельса к Карлу Марксу, Сталину и Гитлеру, Мао и Пол Поту, а от них к … — но пусть читатель сам назовет эти имена. Вся эта одержимость, все сатанинские секты — лишь брызжущие струи гейзера, позволяющие догадываться о тех подземных силах, которые не видны на поверхности. Но иногда они прорываются наружу и заливают землю, и тогда мы видим, как они властвуют в концентрационных лагерях, где доктор Менгеле и ему подобные, не соблюдая никаких сатанинских обрядов, предаются своим ужасным экспериментам. Это те же силы гордыни и ненависти, которые время от времени опустошают целый мир — как в пору Сеннахирима и Чингисхана, так и в наши дни.

Но самое печальное в том (и это можно назвать самым большим дьявольским «чудом»), что силы зла проникают и в религии (если иметь в виду христианство, то здесь надо вспомнить об инквизиции, о войнах между католиками и протестантами или об убийстве Иоанна-Павла I). Однако то же самое верно и в отношении других религий: ацтеки и майя, как известно, устраивали отвратительные человеческие жертвоприношения, мусульмане не щадили людей во время завоевания Индии (более ста тысяч индусов были убиты в один день по приказу султана), хотя насилие иногда проникало и в индуизм, где раздоры между вишнаистами и шиваитами оборачивались кровавой резней (да и сегодня мы видим, что некоторые индусы резко отрицательно относятся к христианам в своей стране, все еще воспринимая их как нечто чуждое).

Сатана сумел добиться того, что его ненавистные дела творятся во имя Бога — какая победа! Но он же добился и другой победы — более тонкой: он проник в богословие великих религий, чтобы исказить в них Божий лик и заставить бояться Бога, а не любить его; он искушает «разумным», «рациональным» подходом к возвещению Церкви о сверхъестественном мире, чтобы тем самым покончить с этим миром и мало-помалу отвратить верующих от Бога. Как раз это очень часто и делают богословы и священники Католической Церкви, отвергая чудеса или говоря о воскресении Христа так тонко и расплывчато, что от этого события ничего не остается.

Но эта победа оказывается еще тоньше, когда представители фундаменталистских течений, не учитывая никакой исторической критики и слепо следуя букве, а не духу, настаивают на одной лишь материальной реальности тех повествований, которые на самом деле полны символики. Порой трудно найти середину между наивным «мистицизмом» и тупым «рационализмом», но именно в этой середине и кроется спасение — спасение не только разума, но и сердца, потому что различного рода экстремисты удаляют нас от любви к Богу и ближнему.

Очень часто Божье чудо — это не только знак его действенного присутствия среди нас, но и весть о грядущем мире, о вселенной, восстановленной в своей первозданной чистоте, где правят иные законы. Это тот мир, который обещан нам по «скончании времен», но в котором уже сейчас находится наши «умершие». Это, если угодно, некая параллельная вселенная, отличная от той, которую мы обычно воспринимаем, — некий мир, к которому мы идем и который таинственным образом уже здесь и порой взаимодействует с нашим миром.

Полное непризнание чудес уничтожает историческую ценность евангельских рассказов: ведь, отвергая их, мы вообще отвергаем возможность так называемых «паранормальных» явлений. Отсюда — принципиальная значимость данной проблемы. Вот почему и в других своих книгах я очень интересуюсь этими явлениями, причем в самых разных контекстах (христианском и нехристианском, религиозном и нерелигиозном). Некоторые явления кажутся нам «паранормальными» только в силу нашего собственного неведения.

Что касается чуда, то оно прежде всего знак, причем знак духовный. Это одно из средств, с помощью которых Божья любовь помогает нам убедиться в его присутствии. Такой знак должен являть собой что-то необычное — нечто такое, что поражает воображение и привлекает внимание: одним словом, нечто редкое, исключительное. Но это совсем не предполагает, что такой знак должен противоречить законам творения: ведь это сделало бы его абсурдным. К сожалению, богословы, смешивая между собой «знак» («знамение») и «доказательство», уже давно воспринимают чудо именно как доказательство чего-то сверхъестественного, хотя на самом деле чудо ни в коем случае не является доказательством. Оно не призвано к тому, чтобы вынуждать неверующего к вере. В другой своей работе я, отталкиваясь от известной сказки о красавице и чудовище, объясняю, почему настоящее доказательство, никак не содействуя нашему спасению, наоборот делает его невозможным (109). Я всегда был против тех знаменитых «доказательств» бытия Бога, которые приводят Фома Аквинский и Первый Ватиканский Собор. В этой связи я даже имел немалые проблемы в Церкви, еще будучи семинаристом. Да и потом, когда я уже сам преподавал богословие, меня посылали из одной семинарии в другую, потому что я не признавал этих знаменитых доказательств и вообще отвергал ужасный рационализм Фомы, который так нравится Иоанну Павлу II. Напротив, мне гораздо ближе православные, всегда отвергавшие такие «доказательства», и особенно я люблю слова Павла Евдокимова, сказавшего, что Бога не доказывают, а выказывают всей своей жизнью, испытывают на самом себе. И это не просто игра слов: речь идет о том, чтобы правильно определить область, где мы встречаемся с Богом. В ней, конечно же, есть место и разуму, но все не сводится только к нему. Встреча с Богом возможна лишь всем нашим существом, а не одним только разумом: точнее говоря, эта встреча есть плод другого разума — разума сердца.

К сожалению, наши богословы (а вместе с ними и «Церковь», а точнее говоря, высшая церковная иерархия) всегда стремились навязать веру, жестко обосновать неизбежность перехода к ней. В средние века, начиная с Аристотеля, самым надежным оружием в борьбе с неверующими был, наверное, разум, и отсюда пошли знаменитые доказательства бытия Бога, предложенные Фомой Аквинским и навязывавшиеся Первым Ватиканским Собором. Здесь понятие чуда роковым образом сужается: «Нечто является чудесным, если оно выходит за пределы всей сотворенной природы. Так может действовать только Бог» (110). Такой взгляд на чудо держался веками — даже после того, как учение Фомы было забыто. В 1950 году Гарригу-Лангранж определил чудо как «нечто созданное Богом в этом мире вопреки закономерностям сотворенной природы» (111), а через семь лет, в 1958 году профессор Грегорианского университета отец Дани по-прежнему видел в чуде нечто необычное, «божественным образом неподвластное естественным законам».

Аргумент, обращенный к чуду, становился все более актуальным по мере того, как метафизика и логика утрачивали свою чарующую силу. Теперь абсолютную силу убедительности надо было искать в точных науках. Науки развиваются постоянно, и нам, теологам, надо учитывать один важный момент: то, что когда-то считалось совершенно необъяснимым, сегодня таковым уже не кажется. В итоге под сомнением оказываются многие «чудеса», считавшиеся таковыми в прошлом, но гораздо важнее другое: теперь сомневаться можно во всем, что Церковь признает чудесным в будущем. На самом же деле надо признать вот что: веками Церковь была втянута в совершенно ложное толкование чуда: она не видит в нем «знака», не видит «знамения», которое каждый может признавать и толковать по-своему, но видит лишь «доказательство», приводящее в замешательство неверующего человека.

Отсюда понятно, почему независимые мыслители (начиная с эпохи Просвещения и кончая современными учеными) довольно скептически относились и относятся к такому понимаю чуда (112). Начало было положено Томасом Гоббсом и Джоном Локком, на смену которым пришел Пьер Бейль, а довершил начатое Давид Юм. «Чудо — это нарушение законов природы», — пишет он (113), и делает вывод, что, следовательно, чуда просто не существует. Ему почти дословно вторит Бенедикт Спиноза: «Ничто не может нарушить вечного и неизменного порядка природы… Действуя против законов природы, Бог действует против своей собственной сущности, что есть полная бессмыслица» (114). Вольтер определяет чудо как «нарушение математических божественных законов, неизменных и вечных. Уже поэтому чудо есть противоречие в терминах» (115).

Надо ли удивляться, что современные богословы, уяснив, наконец, всю противоречивость и несостоятельность распространенного определения чуда, сами перестают верить в чудеса? Однако, как мы увидим, на самом деле надо не чудеса отрицать, а исправить вышеупомянутое несколько инфантильное определение чуда. К сожалению, в этом вопросе (как и во многих других) большинство теологов готово согласиться с учеными и философами, вместо того чтобы оставаться богословами и делать свою работу.

Сразу скажем, что приведенное определение чуда — не единственное. Например, Августин (богословие которого очень часто оказывается весьма пагубным) очень правильно говорит о том, что «чудо противоречит не природе, а нашему знанию о ней» (116).

По-видимому, постепенно понятие о чуде меняется — во многом благодаря лучшему пониманию тех чудес, которые совершаются в Лурде. Благодаря этим чудесам Церкви пришлось заняться поиском абсолютных доказательств целительного вмешательства Бога, и тогда все сильнее стала ощущаться необходимость найти такие доказательства, которые в будущем не могли бы опровергаться теми или иными научными объяснениями. Наука развивалась, и почти все критерии целительного чуда, определенные Церковью в XVIII веке, со временем получили свое научное объяснение: через сто сорок лет Медицинское бюро Лурда из шести тысяч пятисот «исцелений» необъяснимыми признало только две тысячи и лишь шестьдесят шесть случаев исцеления Церковь признала «чудесными». Но, возможно, через какое-то время наука объяснит и их, и те тоже перестанут быть чудесами. Поэтому сами врачи все больше говорят не о «необъяснимых», а о «необычных» исцелениях. Таким образом, вопрос о чудесах остается нерешенным и ждет своего ответа — тем более что исцеления продолжаются: в среднем по двадцать в год. Между тем Церковь, увлекшись поиском «доказательств», перестала обращать внимание на «знаки» и «знамения».

К такому выводу пришел Теодор Манжапан, работавший в упомянутом Медицинском бюро с 1972 по 1990 годы. «Мне кажется, — пишет он, — что очень скоро в силу тех церковных требований, которые, по всей вероятности, не претерпят никаких изменений, врачам-экспертам нельзя будет предоставлять сведущим людям (я имею в виду поместных епископов) те лурдские исцеления, которые считаются необъяснимыми. По сути дела, им нельзя будет при случае определять чудо как Божий знак» (117). Отец Гумпель, входящий в состав Конгрегации по делам канонизации, тоже говорит о затруднении, которое кроется в нынешнем подходе к вопросу о чудесах: «Сводя понятие чуда к необъяснимым исцелениям, Церковь фактически отдает науке свое право самой толковать божественные знамения» (118). Наблюдается тенденция использовать науку для того, чтобы сделать из чуда самое настоящее «доказательство». В результате наука никакого доказательства не находит, а нам как будто запрещают признавать божественное «знамение», признавать Божий «знак».

Но теология чудес начала развиваться. В 1988 году во время ватиканского коллоквиума по вопросу чудесных исцелений все тот же Теодор Манжапан очень удачно сослался на святого Августина, заявив, что нельзя «противопоставлять… „естественные“ законы, познанные и используемые людьми, и необычное, сверхъестественное действие Бога». Если наука воспринимает чудеса как некий вызов, то «его бросает не теология, а сама наука», — поясняет Пьер Делуз, у которого я заимствовал эту цитату (119).

Итак, на мой взгляд сама идея чуда как доказательства совершенно противоречит Божьему водительству: я так считаю потому, что наша уверенность в его присутствии и его божественной воле прежде всего основывается на опыте «сердца», на том чувстве, в котором покоится вся традиция отцов-пустынников. Сатана, например, очень хорошо знает, что Бог существует, и тем не менее он остается пленником своего неприятия. Значит, признавать, что Бог есть, — это еще не все: надо хотеть, чтобы он был. Доказательство бытия Бога навязывает нам это бытие, не давая времени подумать, хотим ли мы этого бытия: одним словом, доказательство подавляет жизнь сердца (120).

С другой стороны, не надо игнорировать ту очень важную роль, которую здесь играет знак или знамение. Мы не можем сказать, что всякое необычное явление представляет собой знак: ведь для того, чтобы стать знаком, такому явлению недостаточно быть загадкой, не имеющий никакого смысла — как раз наоборот оно должно быть его носителем. Необычное явление, например, необъяснимое исцеление может быть знаком только тогда, когда оно намекает на присутствие какого-то существа — не только всемогущего, но и любящего. Мы знаем, что порой Христос порицал тех, кто постоянно требовал новых знамений, но все же сам давал их, а вот апостол Иоанн прямо говорит: «Многие, видя чудеса (знамения), которые он творил, уверовали во имя его» (121).

Если чудо не противоречит законам природы, оно тем не менее предполагает определенное вмешательство Бога. Философам это так же непонятно, как и мысль о том, что чудо может нарушать эти законы. Здесь их позиция вполне ясна, потому что Бог для них — это просто некий «великий часовщик», «космический» Бог, который просто «завел» вселенную по определенным законам, но сам никак не связан с теми, кто ее населяет. Если о Фоме Аквинском забыли, то Аристотель остался, а вместе с ним осталась и идея Бога как «чистого акта», застывшего в своей неизменности. Наши философы не поняли того, о чем догадались многие религии, даже дохристианские: между Богом и человеком правит закон любви, человек лично и напрямую связан с Богом — тем Богом, который превосходит даже всеобщие законы. Чудо показывает превосходство личности над бытием, а отсюда берет начало превосходство духа над материей.

Итак, если знамение не является доказательством, то это вовсе не означает, что оно не имеет никакого значения для веры, и лучшим доказательством тому (без всякой игры слов) являются те злоба и ярость (порой доводящие до преступления), которые Божье знамение вызывает у некоторых неверующих. Мы это еще увидим.

Итак, для того чтобы какое-нибудь необычное, необъяснимое явление могло стать «чудом», надо, чтобы оно было значимым как знамение. Иными словами, «необходимо и достаточно», чтобы, исследуя такое явление, ученый понял, что оно (во всех его обстоятельствах) не могло произойти без участия какой-то разумной силы. Здесь я на свой лад воспользуюсь примером, который привел Мишель Эме. В автомобильном двигателе внутреннего сгорания нет никакой магии, в нем нет ничего сверхъестественного: все сконструировано и работает по естественным механическим законам. Но для того, чтобы додуматься до этого технического шедевра, надо хорошо знать эти законы и упорно идти к четко поставленной цели. Здесь нет никакой тайны, потому что мы хорошо знаем, кто именно изучает эти законы и занимается такими исследованиями: это наши ученые и техники.

Для того чтобы произошло чудо, тоже требуется глубокое знание законов природы и осознание четко поставленной цели, но здесь не мы являемся его «авторами», не мы его производим. Следовательно, здесь действует другой разум, причем такой, который бесконечно превышает наш собственный (122).

Чудеса, о которых я расскажу, совершались в христианстве, но я знаю, что и в других религиях есть чудеса или, иначе говоря, необъяснимые явления. Бог действует во всех человеческих сердцах, и значит, он может ответить всякому любящему его человеку — ответить теми знамениями, которые соответствуют его вере. Тем не менее я никогда не слышал, чтобы где-то еще Бог совершал такие же необычные чудеса. О некоторых из них я и собираюсь рассказать.

Когда какие-нибудь необычайные явления не привлекают нашего внимания и не становятся «знаками», Бог выбирает другие. Пока все эти знаки показывают, что Господь, сотворивший все сущее, не оставляет его. Бог постоянно участвует в жизни нашего мира, но обычно делает это ненавязчиво. Такое участие, совершающееся в различных местах и в разные времена, свидетельствует о том, что Бог не забывает нас и порой, когда считает, что это необходимо для нашего спасения, явным и весьма впечатляющим образом вмешивается в нашу жизнь. Чудеса — это проявление его могущества, но в то же время — свидетельство его заботы, любви и нежности.

Однако Божьи чудеса — это не что-то абсурдное, произвольное и противоречащее законам этого мира: напротив, очень часто они говорят о том, каким был б этот мир, если бы наши грехи не противодействовали творческой силе Бога (123). Чудеса показывают, каков этот мир для тех, кто прошел через врата смерти и приблизился к Богу. Одним словом, чудеса — это возвещение о преображенном мире: они говорят о существовании других законов, при которых материя уже не может противиться духу так, как она это делает сейчас.

Именно этого очень часто не понимают наши богословы. Почему? По одной простой причине: для того, чтобы по-настоящему понять, что такое чудо, надо совсем по-другому взглянуть на этот мир.

Итак, вполне возможно, что все те исцеления, которые мы сегодня считаем «чудесными», однажды получат вполне «научное» объяснение, но это вовсе не значит, что Церковь обманулась, в свое время признав их таковыми. Такую точку зрения нам помогут принять две диссертации, в 1990 году защищенные на медицинском факультете Страсбургского университета.

Известно, что у некоторых животных видов наблюдается восстановление поврежденного или отсутствующего члена (даже головы или половины туловища). В этом нет никакого конкретного чуда: есть только общее и непрестанное чудо жизни во всех ее необычных проявлениях. Некоторые врачи и ученые-биологи считают, что такая же способность есть и у человека — просто пока она находится в латентном, «спящем» состоянии. В таком случае вполне возможно, что однажды ее удастся пробудить, и тогда мы будем наблюдать восстановление тех или иных человеческих органов и даже членов тела. Значит, возможно и то, что при некоторых «чудесных» исцелениях как раз и происходит такая регенерация, которая, правда, требует определенного времени. Восстановление ткани происходит благодаря умножению ее клеток, а на такой биохимический процесс необходимо время, обусловленное величиной ткани. Следовательно, никакое органическое повреждение нельзя исцелить мгновенно, и тем не менее все необъяснимые исцеления происходили почти что так (125).

Вспомним историю Терезы Рушель: она произошла довольно давно, но хорошо засвидетельствована. В 1890 году, когда ей было тридцать девять лет, ее поразила волчанка, медленно распространившаяся на нос, губы и полость рта. Лечение не имело успеха, и в 1903 году она решали отправиться в Лурд. У нас есть записи ее лечащего врача, сделанные за одиннадцать дней до отъезда. Он сообщает о двух прободениях: одно в середине правой щеки («такое большое, что в него можно просунуть палец»), другое — в мягком нёбе (два сантиметра на полсантиметра). «Все эти изъязвления гноились и распространяли смрадный запах, сильно мешавший всем, кто ее окружал». То же самое пятого сентября, уже в Лурде, подтвердила монахиня, которая ее сопровождала.

Тереза молится в Гроте, потом купается в бассейне для больных, а в пять часов пополудни принимает участие в литургии. В тот момент, когда мимо нее проходил священник с дароносицей, повязка с ее щеки, упав на молитвенник, оставила на нем большое пятно крови. Два раза она кладет повязку на место, затем, вернувшись в больницу, просит сестру заменить ее, но та с удивлением обнаруживает, что «прободение на щеке и на мягком нёбе закрылось и раны полностью исцелились».

Факт исцеления подтвердили многие врачи, причем надо отметить, что сформировались недостающие ткани, а пораженные исчезли. Таким образом, налицо та самая регенерация, о которой мы говорили, но только мгновенная и весьма впечатляющая (126).

Можно вспомнить и о другом случае — еще более впечатляющем, но более раннем. Это чудо произошло в 1640 году в Испании, а точнее в Каланде. Сегодня эта история кажется скептикам совершенно невероятной, но у нас на руках ее подробное описание. В нем говорится о безногом калеке, у которого нога отросла за одну ночь, пока он глубоко спал, причем на новой ноге были те же шрамы, которые были на старой. Она была немного короче, но через несколько месяцев достигла нормальной величины. У нас есть сообщения хирургов, которые ампутировали первую ногу: они узнали этого молодого человека, а также узнали на отросшей ноге те самые шрамы, которые были на ампутированной (127).

Столь мгновенную регенерацию объясняют определенным видом ускорения, очень сильно локализованным во времени. В некоторых теориях, берущих начало в квантовой механике, такая возможность не исключается, но надо объяснить, почему механизм регенерации включается с такой высокой точностью (т. е. как раз в том месте, которое требует исцеления, а порой, как мы видели, включается у одного и того же больного в двух разных местах и только в них).

Кроме того, сама по себе такая акселерация оказывается недостаточной, потому что в большинстве случаев в тот момент, когда совершается чудо исцеления, состояние больного не стабильно, а продолжает ухудшаться. Как раз это имеет в виду Люк-Оливье Лери, описывающий исцеления Жанны Фретель, произошедшее в 1950 году (128).

За восемь лет (с 1938 по 1946 годы) Жанна Фретель перенесла целый ряд серьезных операций: ей удалили аппендикс, вырезали кисту яичника, у нее был туберкулезный перитонит, стеркоральная фистула (пять операций), воспаление верхней челюстной кости (три операции). Ее состояние ухудшалось, и скоро она уже не могла вставать с кровати. С начала 1947 года боли в животе стали такими сильными, что каждый день ей вкалывали по шесть сантиграммов морфина, а применение стрептомицина не дало никаких результатов. По словом ее лечащего врача в 1948 году «больная все сильнее слабела, пила лишь немного жидкости, вскоре появились признаки менингита, живот раздулся и очень болел. Стул и рвота сопровождались обильным гноем, смешанным с черной кровью. Сердце очень часто совсем ослабевало, создавая угрозу для жизни». Казалось, что всякая надежда потеряна. В третий раз за пять лет больную соборовали.

4 октября 1948 года вместе с паломниками она отправляется в Лурд. В эту пору по словам лечащего врача у больной наблюдается «полное развитие туберкулезного перитонита». 6 и 7 октября ее привозят на богослужение, с помощью санитаров она посещает Грот и принимает ванну в бассейне для больных. Никакого улучшения. 8 октября в пятницу ее, уже умирающую, везут к престолу св. Бернадетты, где проводят литургию для больных. Священник не хочет ее причащать, потому что ее часто рвет, но «по настоянию санитара дает ей частицу облатки». А теперь — отрывок из ее собственного рассказа:

«Тогда я почувствовала себя очень хорошо и поняла, что нахожусь в Лурде… У меня всегда был твердый, вздувшийся живот, но я больше не страдала от этого. Мне дали чашку кофе с молоком, который я с аппетитом выпила, а чашку храню до сих пор. После литургии меня на носилках понесли в Грот.

Через несколько минут после того, как мы там оказались, я почувствовала, что кто-то взял меня за руку, чтобы помочь сесть. Потом я увидела, что сижу. Я оглянулась, чтобы посмотреть, кто мне помог, но никого не увидела. Сев, я сразу почувствовала, что те же руки, которые помогли мне сесть, теперь взяли меня за руки и положили их на живот. Я не понимала, что происходит: или я выздоровела, или это все сон. Я заметила, что мой живот стал нормальным, и тут же сильно захотела есть». Ей дали есть, а потом она попросила добавку.

После обеда «она сама поднялась, самостоятельно оделась и пошла в бассейн», а вечером снова с аппетитом поела.

На следующий день, 9 октября, ее обследовали пять врачей, сделавших следующее заключение: «Необычное улучшение и, быть может, полное выздоровление». Потом провели еще один осмотр. Все возвращалось в норму. Каждый день Жанна Фретель набирала около полутора килограммов веса, а на следующий день после своего возвращения вернулась к активной жизни. Она встает в пять с половиной часов утра и ложится спать в одиннадцать часов вечера.

Затем были обычные процедуры, а в 1949 году ее обследовал консилиум, состоявший из двадцати восьми врачей. Материалы были переданы в Национальный медицинский комитет, который передал их епископу того диоцеза, где проживала Жанна Фретель. 10 сентября 1950 года была созвана каноническая комиссия, а 20 ноября 1959 года исцеление было признано чудом (129).

Итак, перед нами исцеление, которое самым решительным образом опрокидывает всякое представление о постепенном или ускоренном выздоровлении. Последняя гипотеза (весьма соблазнительная, но до сих пор не подтвержденная) никак не может объяснить механизм описанного мгновенного исцеления. Тем не менее в этой гипотезе есть, наверное, доля истины. Доктор Юбер Ларше, бывший директор Международного института метафизики и член научного совета по рассмотрению диссертаций, материалы которых я здесь использую, полагает, что, судя по некоторым признакам, при таких исцелениях происходит определенный взрыв энергии. Большинство исцелившихся — и это очень характерно — сразу же ощущают «страшный голод». Можно предположить, что немалая часть энергии, необходимая для исцеления, была просто израсходована прямо в клетках. Следовательно, надо найти источник этого энергии, позволивший ей проявиться.

Есть мнение, что энергия исходит прямо из вакуума, и, значит, тут мы имеем дело с той «энергией вакуума», которая в какой-то мере похожа на индийскую «прану» (как жизненного дыхания, имманентного самой материи). Наверное, именно благодаря этой энергии некоторые мистики долгое время жили без еды и даже без питья, и, наверное, именно ею объясняется феномен материализации, хорошо известный в парапсихологии (особенно в знаменитых случаях с падением и бросанием камней).

Наука не стоит на месте, и, наверное, настанет день, когда человек овладеет этими механизмами, а пока мы только смутно догадываемся об их действии, видя, что во многих случаях они включаются совершенно спонтанно. Но и здесь некоторые необъяснимые исцеления, несмотря на их необъяснимость, не кажутся «чудесами», потому что совершаются вне религии и ее воздействия. По статистике начиная с 1890 года мы имеем около пятисот случаев спонтанной ремиссии раковых заболеваний, из которых триста семьдесят закончились полным излечением. По-видимому, эти исцеления совершились без всякого влияния религии. Здесь могли сказаться еще не известные законы, свойственные другому миру, который тем не менее взаимодействует с нашим. Причиной может быть божественное вмешательство, причина может быть совершенно нейтральной, а порой нельзя исключать и дьявольского вмешательства.

Как отмечает Люк-Оливье Лери, спонтанные ремиссии предполагают какой-то отрезок времени (130). Если же, в конечном счете, какие-то исцеления ученые признают «необъяснимыми», а Церковь «чудесными», то это происходит именно потому, что они совершаются очень быстро, почти мгновенно.

Недавно в Соединенных Штатах провели сравнительное исследование между двумя группами больных с одним и тем же заболеванием и примерно одной и той же степенью его тяжести. Разница заключалась лишь в том, что первая группа молилась, а вторая этого не делала. Результаты показали, что в какой-то мере молитва может быть драгоценным вспомогательным средством выздоровления. И потому было решено сопровождать ею определенные медицинские предписания! Если верить газетам, в 1995–1998 годах эта мода буквально шквалом пронеслась по Соединенным Штатам. Ну что ж, наверное, скоро ее сменит другая.

Все это выглядит весьма поверхностно, но надо сказать, что в разных странах несколько раз проводились довольно серьезные исследования, впоследствии систематизированные и проанализированные (131). Речь идет о «перспективном» исследовании доктора Гальтона, проведенном в 1872 году, о работах доктора Горе, проводившихся в 1920–1921 годы, об исследованиях в области психиатрии и ревматизма, проводившихся в Великобритании в 1965 году, об исследовании детей, больных лейкемией (США, Нью-Йорк, 1969 год), об исследовании пациентов, больных гипертонией (США, 1982 год), о кардиологических исследованиях трехсот девяноста трех пациентов, находящихся на отделении интенсивной кардиотерапии (США, 1982–1983 годы), о медицинских освидетельствованиях больных гипертонией в Голландии в 1988 году и, наконец, о двадцати исследованиях больных-гипертоников, проведенных в последние тридцать лет.

Читатель наверняка простит меня за то, что я не стану приводить статистических данных на эту тему. Ограничусь лишь выводом, который вытекает из всех этих исследований: «Наверное, можно говорить о том, что молитва оказывает определенное воздействие, и это воздействие благотворно».

Тем не менее мы видим, что одной лишь молитвой (самого больного или его окружения) никак не объяснить столь неожиданные и впечатляющие исцеления. Значит, остается последнее объяснение.

Все исцеления, о которых мы только что рассказали, имеют исключительный характер и религиозный контекст, а это наводит на мысль о том, что в каждом случае мы имеем дело с «божественным» вмешательством. Но есть случаи, когда оно проявляется еще сильнее. Доктор Ларше говорит о том, что во многих чудесных исцелениях как будто чувствуется определенное намерение того, кто исцеляет. Складывается впечатление, что самим феноменом исцеления кто-то управляет. В таких случаях мы имеем дело не просто с восстановлением поврежденной или разрушенной ткани (как будто идет автоматический процесс ее регенерации, при котором добросовестный работник в точности воспроизводит поврежденную модель): нет, кажется, что очень часто восстанавливается не ткань организма, а его функция — пусть не столь элегантно, как обычно это делает природа, но зато максимально эффективно.

Есть несколько известных примеров, где такой замысел очень хорошо просматривается. Начнем с Мари Бире (132).

Она родилась в Вандее в 1866 году. До 1908 года все было хорошо, но 14 февраля этого года ее начало рвать кровью. Кровообращение прекратилось в предплечье и левой руке: они полностью почернели, как будто пораженные гангреной. «Боль была нестерпимой, а через три-четыре дня пораженные участки внезапно приобрели свой нормальный цвет. Больная жаловалась на сильную головную боль, такую нестерпимую, что ей приходилось громко кричать. Вскоре началась частая и обильная рвота — рвало чем-то зеленоватым. Больная впала в кому, которая продолжалась около пяти дней. Наконец, 25 февраля она пришла в себя, широко открыла глаза и поняла, что ничего не видит. Световые рефлексы были полностью утрачены: в результате двойной папиллярной атрофии больная полностью ослепла». Правда, впоследствии более глубокое обследование показало, что левым глазом она все-таки может отличать день от ночи.

3 августа 1908 года Мари Бире вместе с группой местных паломников отправляется в Лурд, а утром пятого числа уже участвует в богослужении и причащается. В 10 часов 15 минут, взяв Святые Дары, священник несет их в церковь Розария, и как раз в тот момент, когда он проходит мимо нее, Мари Бире внезапно прозревает.

В тот же день ее осмотрел офтальмолог, оставивший такие записи: «Госпожа Бире страдает белой атрофией мозгового происхождения… С большим удивлением мы констатируем, что она обоими глазами может читать самые мелкие буквы в газете… Особо подчеркиваем ее способность различать самые мелкие типографские буквы, что никак не согласуется с папиллярной атрофией, поскольку не только сосочек совершенно белый, но и сосуды совершенно нитевидны и почти неразличимы».

В сентябре 1908 года ее осматривают три специалиста. Их заключение гласит: «Следы папиллярной атрофии исчезли. Повреждений нет, излечение полное».

В ноябре 1909 года новое обследование: «Диагноз говорит о том, что мы имеем дело с белой атрофией глазного нерва церебрального происхождения… Это заболевание относится к разряду самых тяжелых и считается абсолютно неизлечимым. Однако госпожа Бире обрела способность видеть… Она обрела зрение: пораженный орган вернул свою функцию, хотя само поражение сохраняется. Оно должно исчезнуть немного позднее».

30 июля 1910 года чудо было признано официально. Этот случай удивителен тем, что в нем мы наблюдаем восстановление функции (зрение), несмотря на то, что повреждение, которое делает ее невозможной, никуда не исчезло. Слепота была почти полной, левый глаз кое-как отличал день от ночи, и во время офтальмоскопического обследования ничего не изменилось. Повреждение, принесенное заболеванием, сохраняется, и тем не менее больная может видеть и даже различает самые мелкие буквы в газете.

26 сентября 1947 года похожий случай произошедший с Жераром Бэйи. Это чудо не было признано Церковью, потому что врач не слишком настаивал на необычном характере исцеления. 31 января 1951 года каноническая комиссия во главе с поместным епископом не увидела в нем ничего исключительного и тем более не усмотрела никакого божественного вмешательства. Здесь мы еще раз подчеркиваем всю узость того представления о чуде, которое сегодня постепенно преодолевается. Но сосредоточимся на том, что нас интересует.

Итак, когда Жерару Бэйи было два с половиной года, он практически ослеп после болезни, которая считалась неизлечимой. Речь шла о прогрессивном разрушении внутренней ткани глаз (хориоидит) и о билатеральной оптической атрофии. Во время войны он в течение двух лет укрывался в офтальмологическом институте города Арраса, где его несколько раз обследовали, хотя никакой надежды не давали: болезнь считалась необратимой и неизлечимой.

В 1947 году, когда ему было пять лет, его увезли в Лурд, и там он внезапно прозрел. Его снова обследовали, но диагноз остался тем же. Я не буду утруждать читателя точными медицинскими терминами — приведу только вполне однозначное заключение офтальмологов: больной не должен видеть, но он все-таки видит. Восстановление функции зрения было столь бесспорным, что, когда Жерар вернулся в дом для слепых, его попросили через сутки покинуть учреждение.

В 1948 году его осмотрел английский офтальмолог, который поставил тот же диагноз и сделал такое же медицинское заключение: этот ребенок не должен видеть, но он видит! Обследования, проведенные в течение двух следующих лет, давали один и тот же результат, а потом диагноз изменился: ткань глаз и глазные нервы восстановились. Но не забудем: целых два года функция зрения существовала, несмотря на то, что органическое повреждение глаз тоже никуда не девалось (133).

Это выздоровление или, лучше сказать, восстановление зрительной функции, произошедшее в совершенно невозможных условиях, напоминает о другом похожем чуде, которое совершилось несколько позднее. Мы имеем в виду слепую девочку Анну Джемму ди Джорджи, прозревшую в 1947 году после богослужения, которое провел падре Пио. У этой женщины, которая позднее стала монахиней, никогда не было зрачков, и тем не менее она прекрасно видела (134).

Такое же целительное воздействие мы наблюдаем в еще одном необычном выздоровлении, где тоже восстановился не орган, а его функция. Речь идет о Витторио Микели, итальянском солдате, который исцелился во время паломничества в Лурд (135). У него обнаружили рак костей таза с левой стороны. Кость бедра сохранила свою нормальную форму, но стала пористой, а тазовая кость, с которой должна была соединяться кость бедра, полностью разрушилась. Сквозь тело проступали осколки скелета. Нога и бедро были загипсованы, передвигаться он мог только с помощью костылей, а боли были такими сильными, что приходилось принимать снотворное.

В мае 1963 года Витторио вместе с паломниками отправляется в Лурд, где сразу выздоравливает. Впрочем, мгновенность исцеления нельзя было зафиксировать тут же, потому что нога была в гипсе, а снять его решились гораздо позднее. Но сам Витторио рассказывал об этом «без обиняков и очень искренне: как только он окунулся в бассейн, он сразу почувствовал голод. Возглас „хочу есть“ вообще характерен для Лурда. Он почувствовал, что его болтающееся бедро снова скрепилось с тазом… „Успокоительного“ больше не понадобилось, потому что боли сразу прошли» (136).

Учитывая всю серьезность заболевания, гипс решились снять только в феврале следующего года, после чего он сразу стал свободно передвигаться.

Рентгенологический анализ, сделанный в мае 1964 года, показал, что тазовая кость восстановилась, а для сочленения бедра с тазом образовалась новая впадина, хотя и на три сантиметра выше прежней. Новая полость приняла форму головки бедра, и новый сустав приобрел совершенно нормальный вид. В этом случае тоже полностью восстановилась именно функция, т. е. речь не шла о том, чтобы сначала было восстановлено прежнее сочленение.

Этот случай показался онкологам таким необычным, что о нем заговорили на международном коллоквиуме в Марселе (правда, назвали это исцеление просто «необъяснимым» и, конечно же, постарались никак не упоминать о Лурде). О нем писали в Журнале ортопедической хирургии, имеющем международный авторитет. «По словам профессора Сальмона „еще несколько лет назад просто нельзя было подумать, что о Лурде будут писать в медицинском обозрении, имеющем высокую научную репутацию“» (137).

Сегодня мы располагаем полным перечнем таких случаев, собранных Ватиканом за период с 1983 по 1995 годы. Раньше все эти документы существовали в разрозненном виде, но теперь все собрано в два больших тома и стало гораздо доступнее. Это настоящий кладезь для исследователей (138).

Однако чудеса происходят не только в Лурде: по всему миру есть много других центров паломничества, где совершается нечто необычное, не всегда связанное с какой-нибудь конкретной религией. Можно вспомнить кружки медитации, организованные Мэги Лебрюн: они открыты для всех людей, какими бы верующими или неверующими они ни были. Может, там не часто встретишь мгновенные исцеления, но всегда найдешь нравственное и духовное утешение, а порой и выздоровление, которое, правда, совершается медленно — в несколько этапов. В этих кружках каждого просят от всего сердца, молча и с любовью молиться за больного — молиться согласно своей вере и религии или просто мысленно посылать ему свою любовь, если ты не исповедуешь никакой религии и ни во что не веришь. Уже многие годы из этих кружков исходит любовь и необычайное духовное обновление, которое постепенно завоевало всю Францию и соседние страны. Кружки медитации Мэги Лебрюн существуют почти во всех крупных городах.

Обычно в конце встречи (я это видел в Гренобле) несколько членов кружка (в числе которых всегда есть врачи) подходят к больным и начинают плавно водить руками над пораженными участками тела. В это время и начинается процесс исцеления, причем иногда оно совершается даже в совершенно безнадежных случаях, когда медицина уже признала свое бессилие.

Я говорил, что выздоровление происходит медленно, но сейчас расскажу о быстрых исцелениях, и читатель увидит еще одну возможность взаимодействия нашего мира с миром потусторонним. Речь идет о молодом человеке по имени Фернан: в автомобильной аварии он получил перелом второго шейного позвонка. «Его мучили боли в мышцах и судороги по всему телу, но особенно в левой стороне; кроме того, была засвидетельствована атрофия мышц бедра и левой руки. Кроме того, впоследствии у него нашли врожденное сужение спинномозгового канала». Ему предложили операцию, потому что в противном случае его ожидало инвалидное кресло.

Между тем в другой автомобильной аварии погибла его сестра, оставив двоих малышей. Состояние Фернана ухудшилось. По просьбе окружающих Мэги Лебрюн просит хирурга отложить операцию на три месяца и дать возможность ей и ее группе поработать с молодым человеком. «На первом сеансе магнетизма, — рассказывает Мэги Лебрюн, — мне казалось, что я касаюсь не человека, а сухого дерева: жизни в организме как будто совсем не было. Но потом он ощутил покалывание, ему как будто стало лучше и, главное, он почувствовал, что ему стало легче на душе. Он говорил, что как будто наполнился светом. Он ни во что не верил, но его только что коснулась Божья рука, а в душе поселилась надежда».

Через три месяца было решено повлиять на «астральное тело» Фернана. Его положили на стол (как для операции), и теперь действовать начал Даниэль, муж Мэги Лебрюн. Даниэль — медиум, действия которого направляют уже умершие люди. Таких называют «небесными врачевателями». Итак, Даниэль «работает» с эфирным, или астральным телом Фернана, не касаясь его физического тела и целых двадцать минут сосредотачиваясь только на его затылке. После этого Фернан «полностью восстанавливается», снова начинает работать администратором на заводе, выполняет серьезные задания и вскоре женится.

А теперь пусть расскажет сама Мэги Лебрюн:

«Однажды вечером я обедала вместе с врачом, которым лечил Фернана. Когда зашел разговор о воздействии магнетизма, мой собеседник скептически улыбнулся: „Чтобы поверить, надо увидеть“, — сказал он. „Конечно, — согласилась я, — я знаю одного вашего пациента, с которым работала и который выздоровел. Его зовут Фернан“.

„Я очень хорошо помню этого мальчика и должен сказать, что выздороветь он не может“, — ответил врач, несмотря на заверения других врачей, которые сидели тут же. Тогда я предложила ему пригласить моего „пациента“ для медицинского осмотра. Он любезно согласился, и однажды утром мы все трое пришли в больницу. Когда осмотр окончился, врач вынул из шкафа толстую медицинскую карту и сказал: „Госпожа Лебрюн, посмотрите сюда“. На первой странице был написан диагноз Фернана, который я прочитала с удивлением: „Прогрессирующий миелит“. Я просто онемела, потому что прекрасно знала: миелит неизлечим» (139).

Итак, речь идет о неизлечимой болезни, а между тем вы только что прочитали, что для выздоровления хватило нескольких «магнетических пассов», сделанных за несколько минут. Есть много других, очень разных случаев, которых, однако, объединяет одно: исцеление наступало в результате перенесения эфирного тела на физическое. Кроме того, можно вспомнить о феномене доктора Ланга: этот человек уже давно умер, но, вселяясь в тело Джорджа Чапмена, он продолжал участвовать в лечении больных и даже выполнять самые настоящие операции. Джордж Чапмен был обыкновенным пожарником, но он же был первоклассным медиумом. Когда покойный доктор Ланг вселялся в него, сознание Чапмена или покидало его тело или же его активность снижалась до минимума. По голосу и манерам это был уже не Чапмен, а доктор Ланг. Именно с ним я однажды и говорил — через Чапмена. Во время таких воплощений доктор Ланг тоже лечил физическое тело пациента, но при этом воздействовал только на его эфирное тело. Перенос эфирного тела на физическое осуществлялся довольно быстро, но не мгновенно. Когда перенос заканчивался, на физическом теле пациента появлялись шрамы, хотя прямых прикосновений к нему не было (140).

Даниэль Лебрюн тоже работал только с эфирными телами больных, но эта работа сразу сказывалась на их физических телах. Наверное, когда-нибудь этот феномен поможет нам лучше понять, что же именно происходило в рассмотренных нами случаях исцеления (когда функция какого-нибудь органа восстанавливалась гораздо раньше восстановления самого органа). Наверное, именно «эфирные», или «духовные» тела Марии Бире и Жерара Бэйи поддерживали эту самую функцию, пока их физическое тело набирало силы. Вероятно, именно в результате перенесения духовного тела на физическое поврежденные органы, в конце концов восстанавливались.

Церковь, наверное, права, когда считает, что в таких исцелениях нельзя искать абсолютного оружия против неверующих, но все-таки жаль, что она не говорит здесь о «чуде». Значит, она видит в них лишь нечто необычное, не имеющее никакого религиозного смысла. Но именно Церкви надлежит проводить различие между явлениями, которые просто «необъяснимы», и знаками или знамениями, которые даны Богом.

Церковь наверняка в большей степени следовала бы своему призванию, если бы не слишком увлекалась научными обоснованиями Божьих действий. Больные, которые годами ходят по всевозможным врачам, так и не находя лекарства от своих болезней, очень хорошо эти действия понимают (как понимают их и те, кто годами смотрел на их страдания). Они умеют в том необычном, что с ними происходит, увидеть Божий знак. Сегодня совершаются новые и необычайные чудеса, но видят их только те, кто поистине верит, что Бог нас воистину любит, видят те, кто участвует в широком движении, которое называется «харизматическим возрождением».

Принимая участие в этом движении, отец Эмилиан Тардиф старается в точности подражать Христу. Он возвещает Благую Весть о Божьей любви, взывает к обращению сердца, к вере в Божье милосердие, призывает к взаимному прощению обид и просит Бога сжалиться над всеми, кто страждет в своем теле, сердце и духе. И Бог отвечает своему народу: парализованные начинают ходить, глухие слышат, немые говорят, слепые прозревают. Видя все это, люди толпами идут к отцу Эмилиану: со всех сторон приходят тысячи людей, причем не только больные, стремящиеся найти физическое исцеление, но и просто несчастные, одинокие, охваченные тоской и тревогой. И — как в Евангелиях — кроме чисто физических знамений излучение Божьей любви тайным образом содействует исцелению человеческих сердец и влечет их к нему. Отец Эмилиан очень верно выбирает тональность своих проповедей, и надо признать, что его анализ всего происходящего весьма точен.

Вот что он говорит: «Мы всячески стараемся привлечь к себе людей, которые все меньше идут в церковь. Мы организуем праздники, концерты, благотворительные вечера, но результатов почти никаких. А вот Иисус исцелял больных и немощных, и к нему шли толпами — да так много, что однажды пришлось даже разобрать крышу в доме, чтобы принести к Иисусу расслабленного» (141).

На харизматических собраниях исцеления совершаются во множестве: порой более ста за одну ночь (142). Исцеления происходят во всех странах харизматического возрождения, исцеляются как интеллектуалы, так и простые люди, и всегда исцеление связано с сильной верой — обычно перед ним, но иногда и после него. Бог приходят к нам на помощь не потому, что мы добры и хороши, но для того, чтобы мы стали такими.

Предвидя наше удивление и сомнение по поводу множества исцелений, отец Эмилиан говорит: «В том, что больные исцеляются, нет ничего удивительного. Удивительно было бы, если бы они не исцелялись, — ведь тогда получалось бы, что Иисус не держит своих обещаний» (143). Очень часто наше христианство оказывается лишь какой-то философией среди прочих. Многие богословы считают, что Бог не вмешивается в жизнь нашего мира, но ведь тогда это какой-то мертвый Бог, интеллектуальная абстракция. Однако Бог говорит: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам» (144). И еще: «идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари… Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: именем Моим будут изгонять бесов, будут говорить новыми языками, будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы» (145).

У скептиков, конечно же, нет недостатка в классических возражениях. Они говорят, что такие исцеления — лишь следствие коллективной истерии, и на самом деле в них нет ничего чудесного. В ответ отец Эмилиан приводит вполне здравое возражение: почему бы тогда им самим не собирать побольше людей, чтобы исцелять их? (146).

Исцеляя, Христос не приводил больных к врачам для освидетельствования, хотя иногда просил, чтобы, исцелившись, бывшие прокаженные засвидетельствовали свое исцеление, как того требовал закон. Да и в описываемых нами харизматических группах некоторые исцеления были надлежащим образом проверены и подтверждены врачами.

Так было с женщиной, пораженной ревматоидным артритом. «Я сделала анализы, — рассказывает она, — и увидела, что полностью выздоровела… Врачи сказали, что даже если человек выздоравливает, следы болезни остаются у него на всю жизнь — как шрам на сердце у перенесшего инфаркт. Но в моем случае никаких следов не было, и это можно объяснить только Божьим чудом» (147).

Но наше сердце не торопится уверовать, и потому скептик, не имея «железобетонных» доказательств, всегда будет искать новую отговорку. Если больной теперь действительно чувствует себя хорошо, то был ли он на самом деле болен? Сестра Бридж Маккенна (еще один вдохновитель харизматического возрождения) рассказывает об ирландском священнике, который так сказал ей о своих сомнениях: «Вот если бы я сам увидел чудо, мне было бы легко поверить… Если бы я увидел, как слепой прозрел или паралитик стал на ноги, я бы с легкостью поверил.

— А вы уверены в этом, святой отец? — спросила я его. Вот я видела много исцелений, но хочу сказать, что поверить в чудо от этого не легче».

Через три дня она молилась вместе с группой иезуитов, и среди них был тот самый священник. Был там и пожилой священник-француз, у которого начиналась гангрена на ноге. Врач сказал, что ногу придется ампутировать. Священник отпросился у него на это молитвенное собрание, после которого было решено сделать операцию. Все собравшиеся вместе помолились о нем, и уже на следующий день этот французский священник прибежал к нам с закатанными до колен штанами. Он хотел показать, что нога совершенно исцелилась. Мой друг-ирландец сидел недалеко от меня. «Святой отец, — сказала я ему, — вот вам и чудо, о котором вы недавно говорили». Он посмотрел на француза, потом на меня и сказал: «Боже мой, как все-таки трудно поверить! А вдруг у него не было настоящей гангрены?» (148).

Теперь понятно, что лучше всего самым строгим образом документировать такие случаи, как это и делается в Лурде. Но даже тогда найдется кто-нибудь, кто непременно усомнится. «А тот ли это больной?». «А не перепутали ли медицинские карты?» и т. д. Если мы хотим бесконечных гарантий, у нас так и не появится возможности поблагодарить Бога за его благодеяния.

Поскольку автором чудесного исцеления всегда является Бог и поскольку его действие выходит за пределы пространства и времени, нет необходимости, чтобы какой-нибудь посредник физически присутствовал рядом с больным. Как только пошли слухи о том, что сестра Бридж Маккенна исцеляет силой молитвы, со всех сторон посыпались просьбы о помощи. Она не знала, как поступить, и тогда ей было видение, о котором она рассказала: «Господь показал мне огромный телефон поверх дарохранительницы. Я подумала, что это какое-то наваждение, и хотела его прогнать, но тут на телефоне появились слова: „Телефон — это средство общения. Я тоже могу его использовать — так используй и ты. Люди услышат тебя, но ощутят мое присутствие“. Господь сказал мне, чтобы я молилась по телефону и не беспокоилась о том, что меня нет с кем-то рядом: мне просто надо соединиться с ним в духе перед Иисусом. Пространство и время для него не имеют значения» (149).

Много чудесных исцелений совершается и в Африке, где растет влияние харизматического возрождения. Вот как Раймон Альтер рассказывает о той обильной жатве чудес, которые совершаются во время его проповедей: «В Кудугу мать семерых детей, находящаяся в последней стадии лейкемии и оставленная всеми врачами, мгновенно исцелилась во время причащения. Находясь в двух тысячах километров от диоцеза Конго, я по просьбе епископа проводил в каждом крупном городе богослужение для исцеления больных, и каждый вечер, желая рассказать о своем исцелении, ко мне приходили по тридцать, сорок и даже пятьдесят человек.

Я вспоминаю о мессе в Кивките, где четырнадцатилетний подросток, слепой от рождения, прозрел после причащения. Не думайте, что христиане тех мест, о которых я говорю, наивнее других христиан: они сами специально водили к врачам всех, к кому во время богослужений вернулось здоровье. Один врач-африканец прямо мне сказал: „Зачем обследовать? И так очень хорошо видно, что человек стал совсем другим“. Эти знамения сами по себе достаточно очевидны… Лично для меня физические исцеления не так интересны, как духовные. Важно внутреннее выздоровление» (150).

Я считаю, что в целом этот африканский врач прав, хотя в некоторых случаях не плохо было бы провести строгое медицинское освидетельствование, чтобы люди не становились жертвой утешительных иллюзий. Когда начинают говорить о бесчисленном множестве исцелений, какой-то контроль должен производиться, но если эти чудеса (признанные официально или не признанные) приводят к вере, т. е. к признанию Божьего бытия и его заботы, тогда они полностью исполнили свое предназначение. Чтобы достучаться до неверующих сердец, Бог использует разные пути.

Мы только что рассмотрели несколько примеров «чудес», которые по своему «механизму» и обстоятельствам далеко не одинаковы. Это позволило нам поразмышлять о том, сколь разнообразны те знамения, которые любовь Божья дает нам и порой дает в изобилии, потому что за впечатляющими исцелениями и даже за тем облегчением, которое они приносят, кроется самое главное: откровение Божьей любви, явленное людям.

А теперь рассмотрим несколько совершенно необычных явлений, ставших возможными благодаря одной и той же жизни, но прежде всего постараемся понять их глубокий смысл. Здесь речь идет не только о «знамениях», которыми Бог говорит о своем бытии и его действии среди нас, но и о любви, которая борется с силами зла, — той любви, которая гораздо сильнее всего нашего эгоизма, гордости и ненависти. Я хочу рассказать вам о совершенно необычном мистике, которого совсем не знают во Франции, но жизнь которого преисполнена духовного богатства. Несмотря на всю уникальность и конкретность этой истории, в ней раскрывается тайна жизни каждого из нас, потому что мы тоже призваны (часто даже не зная об этом) к тому, чтобы в своих повседневных маленьких проблемах и даже жизненных драмах участвовать в той же самой борьбе любви против ненависти. Своей жизнью святые лишь яснее показывают все то, что происходит в глубине каждого из нас (151), и это мы увидим на примере того человека, имя которого — Натуцца Эволо.

Итак, речь пойдет о современном мистике, которого совсем не знают во Франции, но с которым во время короткого пребывания в его родном городе я имел честь и счастье встретиться дважды. Это Натуцца Эволо, жизнь которой — не что иное, как совокупность редких, наверное, даже уникальных явлений во всей истории человеческого духа. Мы сосредоточимся именно на этом, но также постараемся хоть в какой-то мере проникнуть в ту глубокую тайну, внешними знаками которой и оказываются эти необычные явления.

Итак, ее не знают во Франции, но в Италии ее уже давно знают очень хорошо, и потому о ней написано несколько очень серьезных работ на итальянском языке. Одной из самых первых стала работа Франческо Мессиано, появившаяся в 1974 году: близкие Натуццы до сих считают это исследование одним из лучших. Тираж книги уже давно разошелся, но издатель любезно предоставил мне фотокопию. Другим капитальным исследованием является работа Валерио Маринелли, профессора Калабрийского университета, преподающего на факультете искусств и ремесел. Это самое настоящее собрание свидетельств, прошедшее через горнило критики и теперь уже насчитывающее пять томов. Что касается других работ, которых я буду касаться мимоходом, то они скорее рассчитаны на широкого читателя (154).

Я решил, что не буду составлять последовательную хронологию ее жизни: некоторые необычные особенности стали проявляться довольно рано, но поскольку мне хотелось не столько нарисовать ее портрет, сколько изучить сами необычные явления, я решил, что лучше всего по мере возможности сгруппировать их по категориям.

Фортуната (155) родилась 23 августа 1924 года в Паравати. Отца она не знала: за пятнадцать дней до ее рождения он уехал в Аргентину. Одни исследователи объясняют его отъезд бедностью, которая в ту пору царила в Калабрии, другие склонны винить ее мать, непрестанное беспутство которой однажды стоило ему тюрьмы (156). Впрочем, однажды, когда ей было десять-одиннадцать лет, Натуцца увидела своего отца, не искав его, — увидела в той билокации, которой она отличалась. В ту пору она знала его только по фотографии. Оказавшись перед отцом, она сказала: «Вы не узнаете меня? Я Натуцца, ваша дочь». Потрясенный отец воскликнул: «Ну, значит, ты умерла!». «Нет, я жива, — ответила она, — и сейчас нахожусь здесь, хотя и не знаю, каким образом».

Потом, вернувшись в свое тело, она рассказала, что видела отца и подробно описала его дом. Родственники подумали, что девочка просто фантазирует, но через какое-то время от отца пришло письмо, где он писал, что видел дочь, которая появилась у него дома и с которой он даже немного поговорил. Родственники, отправившиеся в Америку, вскоре сообщили, что дом выглядит именно так, как Натуцца его описала (157).

После «великой войны» прошло совсем немного времени: кругом царила бедность, и богатые работодатели были хозяевами жизни. Мать Натуццы зарабатывала проституцией. Бросить этот промысел она не могла, потому что надо было кормить детей. Натуцца была самой старшей, и на ней лежала обязанность по воспитанию всех остальных (158).

В восемь лет ей было сновидение, в котором Бог явил ей свою волю. Она увидела образ, в котором узнала святого Франциска. Она попросила, чтобы он был милостив к ней, и тот ответил: «Через три дня просьба твоя исполнится».

Ровно через три дня адвокат Сильвио Коллока пригласил ее на беседу, а примерно через месяц взял на работу служанкой в свой дом (159).

Впрочем, нельзя точно сказать, в каком возрасте она стала работать. Ее собственные воспоминания довольно смутны, а свидетельства других людей не совпадают друг с другом. Кто-то говорит о восьми годах, кто-то о четырнадцати (последнее кажется более достоверным) (160).

Умершие начали приходить к Натуцце в доме ее хозяев — начиная с июня 1939 года, хотя по-настоящему это явление заявило о себе в 1940 году после одного странного переживания. Пришло время поста, и Натуцца решила соблюдать его в течение всех сорока дней, причем выдержать полностью, т. е. не есть и не пить. В ночь с субботы на Вербное воскресенье ей явились усопшие, которые сказали, что на праздник святых Иоакима и Анны, т. е. 26 июля 1940 года, она «как будто» умрет. Девочка решила, что речь идет о настоящей смерти. Наступил этот день, и она впала в летаргический сон, длившийся семь часов. Люди, решившие, что она умерла, приходили проститься с нею, а хозяин вызвал врачей, но те ничем не смогли помочь. Глаза закрыты, тело застыло — казалось, что это уже просто труп. Что происходило в эти семь часов? Мы ничего не знаем, но, по-видимому, этот странный сон не имеет ничего общего с тем, что сегодня хорошо известно и называется предсмертным опытом.

Исследователи, писавшие о ней, сообщают, что в 1958 или в 1960 годах этот транс повторялся много раз. Девочка как будто теряла сознание, причем потеря сопровождалась конвульсиями, похожими на эпилептические. Мы не знаем, что она переживала в таком состоянии, но хорошо знаем, что сразу после того, как она приходила в себя, она говорила, что видела Христа и Святую Деву. Натуцца впадала в экстаз, смотрела перед собой в одну точку, говорила сама с собой, падала на колени и призывала других последовать ее примеру, если кто-то был рядом (161).

Впрочем, разговоры с Христом и Девой Марией случались и тогда, когда она не впадала в забытье. Альба Коллока, жена адвоката, рассказывает, что однажды, решив выяснить, что же происходит на самом деле, она стала за дверью, услышав, что Натуцца разговаривает со Святой Девой. Она, конечно, не могла слышать слова Святой Девы, но слышала, что говорила Натуцца: «Скажи, моя маленькая Мадонна, когда пройдет эта болезнь? Ты сказала, чтобы в три часа я прочитал „Аве“, „Отче наш“ и „Глорию“, но я не знаю, сколько сейчас времени! Ты сказала, что сейчас без десяти три? А что ты хочешь еще? Девять первых пятниц? Но что это? Я не понимаю… Почему ты не говоришь, что хочешь девятидневного молитвенного обета? Ты хочешь, чтобы девять месяцев я причащалась в первую пятницу?… Хорошо. Что ты говоришь? За дверью стоит госпожа и слушает меня?» (162). С тех пор «госпожа» этого не повторяла.

Натуцце было десять лет, когда однажды, сидя у дверей своего дома, она увидела нищенствующего монаха, очень похожего на святого Франциска, которого видела во сне. Она сразу сказала ему, что не может подать милостыню: у нее нет денег. Улыбнувшись, монах дал ей понять, что ничего от нее не ждет (163).

В другой раз (эта история уже стала легендой), входя в дом к детям, она увидела три фигуры, сидящие на кровати. Немного удивившись, она попросила их пройти в гостиную, но незнакомцы ответили, что они мертвы. Перепугавшись, она побежала к хозяйке и сказала, что в детской комнате на кровати малышей сидят три мертвеца. Госпожа Альба с улыбкой посмотрела на тестя, нотариуса Антонио Коллока, а тот, обратившись к растерявшейся служанке, спросил: «Ну, если они мертвы, почему бы тебе не спросить, как их зовут?» Натуцца быстро ушла, а потом вернулась и сказала: «Это Наннина, Рафаэль и Кончетта». Едва придя в себя от изумления, нотариус сказал, что три человека в его семье действительно носили такие имена, и все они давно умерли (164).

Этот необычный дар стал неотъемлемой частью ее будущей миссии, и об этом ей возвестил умерший святой. Вот ее рассказ: «Однажды вечером, закрыв ворота, я только вошла в свою комнату, как тут же увидела входящих людей: они были одеты как мы и сказали, что пришли из другого мира. Мне об этом говорили уже во второй раз — и во второй раз я увидела мертвых. Сильно испугавшись, я с криком выбежала из комнаты».

После этого случая несколько священников уговорили хозяев Натуццы провести сеанс экзорцизма, который длился около часа. Потом, возвращаясь в дом хозяев, Натуцца заметила, что за ней идет какой-то священник, но, сильно устав, она не стала об этом раздумывать, ускорила шаги, быстро вошла в дом и закрыла за собой дверь. К ее удивлению священник ждал ее на первых ступеньках лестницы. Он сказал, чтобы она не боялась, а потом добавил, что он — Фома Аквинский, благословил ее и прибавил, что отныне она будет видеть умерших еще чаще — как ночью, так и днем (165).

Теперь Натуцца видела их почти каждый день и доверяла им даже больше, чем живым. Но по пятницам и во время поста они к ней не приходили: в эти дни ей являлись Христос, Богоматерь и иногда святые. С умершими она могла связываться и на расстоянии. Она много раз беседовала с падре Пио, когда он был жив, а потом — с уже умершим (166). Нередко ей было трудно отличить умерших от живых, но когда удавалось прикоснуться к ним, она узнавала мертвых по их телам, которые были «очень холодными, как тела трупов». Если они находились в раю, от них «часто исходили светлые лучи, а сами они слегка возвышались над землей» (167).

А теперь — еще одна история, рассказанная госпожой Альба Коллока. «Это было в 1938 году: мы принимали гостей, и я попросила Натуццу принести в гостиную четыре чашки кофе. Она принесла их и начала расставлять на столе, но когда я вернулась на кухню, Натуцца с упреком в голосе сказала: „Синьора, вы не дали кофе священнику!“.

„Какому священнику?“, — удивилась я. Ведь среди гостей никакого священника не было. Вернувшись в гостиную, я сказала гостям, которых прежде не знала: „Натуцца увидела в этой комнате какого-то священника“. Один из гостей ответил: „Мой умерший брат был священником“. Когда в гостиную пришла Натуцца, гости попросили ее описать этого священника, и когда она это сделала, все узнали аббата Волонта, преподавателя семинарии» (168).

Иногда Натуцца узнавала умерших по фотографиям, которые ей показывали, а порой называла их по имени и описывала их внешность еще до того, как родственники показывали фотоснимки.

«Однажды ночью мне сильно захотелось пить, — рассказывает Натуцца. — Передо мной появился мальчик, и я попросила его принести стакан воды. Он ответил, что не может этого сделать, потому что полночь уже прошла и, значит, я не смогу причаститься утром. Но через несколько минут он появился снова, и теперь в его руках были три стакана воды, которые он взял в столовой. Эти стаканы остались в моей комнате, а потом другая служанка спросила меня, почему их нет в буфете. Я рассказала о том, что произошло этой ночью, а она рассказала об этом хозяину» (169).

Другая история убедила хозяев Натуццы в том, что она ничего не выдумывает. Однажды, вернувшись из гостей, синьора Альба с ужасом увидела, что потеряла кольцо с дорогим бриллиантом, но благодаря Натуцце оно скоро нашлось.

«Перед мной появился брат адвоката Сильвио — инженер Рафаэль, давно умерший, — рассказывает Натуцца. — Он сказал, что кольцо взяла маленькая девочка, которая унесла его в сад, где оно и лежит, спрятанное в кусте роз». Кольцо скоро нашли: оно действительно было надето на небольшую ветку куста (170).

«Я не всегда могу отличить живых от умерших, — продолжает Натуцца. — Очень часто предлагаю умершему сесть. Когда они появляются, я понимаю, где они находятся, — в раю, чистилище или в аду, а также могу понять, нуждаются ли они в молитвах, хотят ли о чем-то сказать своим родным. Я, со своей стороны, передаю им весть от живых. Когда, например, умерший отец или брат рассказывает мне о родных, которые присутствуют здесь же, они так много говорят! Но слышу их только я.

Я могу видеть усопших начиная с сорокового дня после их смерти. Они не говорят, где были во время этих сорока дней. Они никогда мне об этом не рассказывали. Они говорят, что их чистилище совершается на земле — там, где они жили и где совершали свои грехи. Они говорят, что рай предваряет зеленый луг. Я узнаю души, которые находятся в раю: они всегда приподняты над землей» (171).

Кроме того, Натуцца могла принимать от умерших весть на иностранных языках, но сама не знала никакого языка, кроме итальянского. Она не умела читать и писать и даже, как она сама говорила, не могла понять, что показывают цифры на циферблате. Но когда она передавала эти вести, она говорила на превосходном итальянском языке. Она говорила, что тогда ее ангел-хранитель шептал ей то, что надо сказать, и она просто повторяла это громким голосом.

«Но слова исходили от него, и я их лишь повторяла, — говорит она. — Иногда я понимаю, что мне говорят на иностранных языках, которых я не знаю. Но если кто-то говорит, например, на французском, мой ангел повторяет это на итальянском и шепчет, что мне надо ответить, но когда я отвечаю, я не понимаю того, что говорю» (172).

Франческо Месиано упоминает несколько редких случаев, когда другие люди, находившиеся рядом с Натуццей, тоже вместе с нею могли видеть умерших. Приведем один пример. Молодая женщина, секретарь члена парламента, покончила с собой, отравившись газом. Когда мать нашла ее, та лежала на полу, скрестив руки на распятии. Долгое время мать тщетно пыталась понять, что же привело ее дочь к такому отчаянному поступку. Услышав о Натуцце, она решила с ней встретиться. Показав ей фотографию, на которой была изображена группа молодых девушек, она спросила, видит ли Натуцца ее дочь, но не успела та ответить, как вдруг увидела перед собой юную самоубийцу. Девушка внимательно смотрела на нее и, будучи не в силах говорить, показывала на себя пальцем на фотографии. Но тут уже сама мать увидела ее и закричала: «Сильвана, Сильвана, дочь моя!». Умершая тут же исчезла, но теперь воскликнула потрясенная Натуцца: «Неужели и вы ее видели?!» (173).

Однажды утром, в октябре 1938 года синьора Альба и Натуцца были на прогулке, и тут синьора заметила, что у служанки кровоточит левая нога. Кровь сочилась через чулок и башмак, сплетенный из кожаных ремешков. На вопрос, больно ли ей, Натуцца ответила, что нет, и казалось, что она ничего не чувствовала. Когда они вернулись домой, синьора Коллока хотела помыть и продезинфицировать ногу Натуццы, но не обнаружила никакой раны. Тут она с удивлением заметила, что правая нога тоже кровоточит. На следующий день она позвала двух врачей, которые, осмотрев девочку, сказали, что речь идет о кровяном выпоте и что такое может быть и у вполне здоровых людей. Но теперь кровь выступила на лице и руках, хотя самое удивительное было впереди (174).

Утром 29 июня 1939 года епископ Паоло Альбера совершал конфирмацию в своей часовне, куда с другими детьми привели и Натуццу. Когда епископ помазал ей лоб елеем, девочка почувствовала озноб и ощутила, как по спине между лопаток подобно червю проползло что-то холодное и влажное. Вернувшись в дом хозяев, она рассказала о случившемся, и собравшиеся с изумлением обнаружили, что у нее на спине проступил большой кровавый крест, отпечатавшийся на рубашке (175).

Натуцца рассказала, что, когда она впервые причащалась в церкви святой Марии в Паравати, ее рот наполнился кровью. Она не знала, что делать, но потом все проглотила и поначалу подумала, что согрешила, проглотив Господа. Потом ей сказали, что так и должно быть, и больше она об этом не говорила (176).

Кровяные выпоты стали повторяться регулярно, но врачи после осмотров говорили, что она вполне здорова. Перед каждым выпотом молодая женщина стала видеть один и тот же сон: некто Франческо Ризо (которого она знала еще до его смерти, потому что он тоже жил в Паравати) говорил ей, что завтра у нее проступит кровавый пот (177).

Постепенно кровяные выпоты стали приобретать определенную форму. Вот как выглядела ее первая гемография, точную дату которой определить не удалось. Натуцца молилась в церкви стоя на коленях, а вокруг нее собрались люди, с любопытством ждавшие, когда появятся эти уже знаменитые капли крови, в которых они смочат свои платки. По ее щеке скатилась и упала на пол слеза, которую на этот раз никто не заметил. Причастившись, Натуцца вернулась на свое место, а минут через десять, встав с колен, хотела выйти, но тут, заметив свою слезу на полу, растерла ее ногой, чтобы никто ее не увидел. Но одна молодая женщина, Кончетта Анжиллери, увидев это, смочила слюной свой платок и провела им по полу, где была слеза. На платке проступила рука, держащая облатку. Очевидцем был священник Клементе Силипо, который и засвидетельствовал произошедшее (178).

А вот что говорит адвокат Сильвио Коллока, который и сегодня, вспоминая, не может сдержать эмоций: «Она положила платок на свою грудь, а потом, когда показала его, на нем проступил очень четкий и ясный текст, словно напечатанный на машинке, а также рисунки. Текст был очень четким, но самое удивительное было в том, что кровью как будто писала незримая рука» (179). Людей, просивших повторить это маленькое чудо, было так много, что часто она клала на грудь два, три, пять и более платков. Они были самыми разными: сложенными, скомканными или свежими и тщательно разглаженными. Случалось, что она даже не успевала прижать их к своей груди, но надписи и рисунки все равно появлялись. Порой кровь появлялась на платке даже тогда, когда Натуцца не прикасалась к нему и даже находилась на расстоянии в несколько метров: например, когда платок просто лежал на столе. Кровь текла, превращаясь в рисунки и буквы, но иногда это случалось даже за несколько километров от нее, и тогда она говорила: «Это не я, а Господь» (180).

Впрочем, эти истечения были совсем безболезненными — за исключением времени поста. Рисунки имели религиозный характер: кресты, чаши, облатки и дароносица, святые с нимбами, паломники, ангелы (порой коленопреклоненные), образы Мадонны. Встречались символические изображения: лестница, дорога, дверь, сердце в терновом венце или пронзенное копьем, терновые венцы, четки, пятиконечные звезды, языки пламени, лилии, голуби.

Порой появлялись слова молитв на различных языках — мертвых и живых: латинском и еврейском, итальянском и немецком, древнеанглийском и современном английском, французском и греческом. Это были цитаты из Ветхого и Нового Завета, гимны, религиозные лозунги, псалмы, изречения, краткие или пространные молитвы.

Вот несколько примеров: «Deus noster in terra visus est» («Бог наш был зрим на земле»). Над этими словами изображен Христос с нимбом над головой и в окружении двенадцати апостолов, под ними — терновый венец с облаткой, в середине которой надпись IHS (Иисус, Спаситель человечества). Надпись «Jesus XP Passio» начертана на дароносице, от которой изображен Скорбный путь на Голгофу, усеянный каплями крови. Сбоку надпись: «Hoc est corpus meum» («Сие есть тело мое»).

На другом платке — надпись по-французски: «О, святая Бернадетта, простой и чистый ребенок, не раз созерцавший красоту Непорочной Девы и воспринявший ее тайны…» — далее текст обрывается (181). И действительно, часто молитва остается незавершенной: недостает нескольких слов, а порой и целой фразы, но то, чего нет на одном платке, появляется на другом, и это немного напоминает послания, полученные путем «автоматического письма» (182).

Почти всегда капли кровли проступали на лбу, щеках, подбородке и левой стороне груди. Из глаз тоже стекали две большие кровавые слезы. Кроме того, капли крови появлялись на ладонях, ногах, коленях и плечах. Этот кровавый пот проступал в любое время, как летом, так и зимой, но очень редко во сне и никогда во время ее видений. Он мог появиться во время причащения или молитвы.

Вот еще несколько примеров. Однажды, когда Натуцца, только что причастившись, стояла на коленях, аббат Клементе увидел, как на одном ее глазу появилась большая кровавая слеза, которая медленно скатилась по щеке. Натуцца вытерла ее платком, на котором тут же появился крест довольно четкой формы.

В другой раз девочки прибежали за священником и повели ее к Натуцце, которая стояла на коленях перед Святыми Дарами. Вместе со всеми собравшимися он увидел, как на ее правой ладони проступившая кровь сформировала очень четкое изображение облатки, в середине которой была надпись IHS.

Впрочем, иногда капли крови, которые видели все собравшиеся, не оставляли никакого следа на платке, когда их вытирали. Случалось, что на этом же месте появлялись другие капли, и Натуцца энергично их вытирала, слегка раздосадованная тем, что в первый раз платки протянутые ей платки остались чистыми, но и на этот раз они оставались такими же.

Так однажды в марте 1948 года два монаха-капуцина из ордена меньших братьев отправились в Паравати в надежде привезти оттуда платки с драгоценными рисунками, начертанными кровью Натуццы. После причастия, когда, как обычно, появилась кровь, Натуцца взяла платок, вытерла им ее и протянула монаху. Однако платок остался белым, а кровь на лбу Натуцца начала сворачиваться. Тогда другой монах протянул ей свой платок, но и на этот раз ничего не получилось. Будучи не в силах скрыть своего удивления, монахи переглянулись и уже хотели спросить, что это значит, как тут появился молодой человек, который, смеясь, сказал ей: «Пусть на моем платке что-нибудь появится. Я вижу еще несколько капель». Натуцца взяла его платок и вытерла кровь. На платке появился крест, а под ним изображение долгой дороги. В правой стороне появилась надпись: «Иисусе, очисти наши сердца и освяти наши стремления» (183).

Скептики говорят, что эти рисунки и надписи — следствие истерии. Слово, конечно, очень удобное: стоит его назвать, и кажется, что все объяснил, хотя на самом деле ничего не понял. Не понял хотя бы потому, что, в конце концов, само понятие истерии — одно из самых расплывчатых (184). Каждый специалист вкладывает в него свой смысл, причем смысл этот настолько специфичен, что сегодня вообще к этому термину относятся сдержанно. Кроме того, даже если это истерия, то какая сила это совершает и кто ею руководит? Именно эти соображения и заставили известных врачей (например, профессора Никола Пенде, а также Гозио из Римского университета) говорить о «спирито-медиумическом» происхождении этих гемографических рисунков и надписей (185).

Ясно одно: сама Натуцца не придавала большого значения этому явлению. Она всегда оставалась «совершенно бездеятельной». Не забудем и того, что она не умела читать и писать и, следовательно, не могла читать и понимать тех слов, которыми сопровождались рисунки. Наконец, надо учесть и тот факт, что появлявшиеся слова всегда были логически связными, свидетельствуя о вполне ясном смысле, в них заложенном, — даже тогда, когда платки, на какой-то миг прикладывавшиеся к ее телу, нередко были изрядно помятыми, в многочисленных складках. Получается, что кровь как-то перетекала из одной складки в другую, а порой, как мы уже отмечали, продолжала течь по платку, находившемуся в нескольких километрах от Натуццы (186).

Ясно, что в основе этого феномена лежит некая сила, причем сила разумная, которая преследует вполне определенную цель и не зависит от воли Натуццы. Любой непредвзято настроенный человек, будь то ученый или нет, согласится со мной, и это самое малое, что здесь можно сказать. Любые медицинские гипотезы, ограничивающиеся простой констатацией появления крови на коже, при всей их занимательности как раз не затрагивают самое существенное (187). Появление рисунков и посланий, написанных кровью Натуццы, похоже на так называемое «прямое письмо», о котором говорят в парапсихологии. Это точку зрения в 1948 году отстаивал профессор Джованни Скепис, специалист в области статистики, работавший в Римском университете, а также исполнявший должность секретаря в Итальянском метафизическом обществе. В своей статье, опубликованной в «Giornale d’Italia», он писал о том, как можно удостоверить этот феномен, и с его точки зрения главное заключалось в выболе талантливого медиума. Надо взять хорошую грифельную доску, кусок мела — закрыть все это в коробку и опечатать ее. Через какое-то время можно расслышать, как в коробке мел скрипит по доске (188). Я сам не присутствовал при таком опыте, но смотрел видеозапись, предоставленную немецким профессором Вернером Шибелером, которого очень хорошо знаю. На записи видно, как карандаш, расположенный под прозрачным колпаком, повисает в воздухе и начинает писать в раскрытой тетради. Доктор Шибелер гарантировал мне подлинность всего происходящего и соответствующей документации.

Второй важный аспект заключается в том, что эта сила ставит перед собой вполне религиозную цель, а точнее говоря — христианскую. Здесь, как мне кажется, можно говорить о нескольких истолкованиях, логически вполне последовательных.

Можно считать, что появляющиеся надписи являются своеобразной проекцией подсознательного Натуццы, которое пропитано религиозными текстами, каковых она, может быть, до конца не понимает, потому что не умеет читать, но которые тем не менее передаются ею почти верно. Такой механизм действительно существует и представляет собой частный случай криптомнезии, примеры которой хорошо известны (например, известен случай, когда человек под гипнозом воспроизвел почти дословно и правильно текст на древнем оскском языке (языке италийских племен). На следующем сеансе гипнотизер попросил его вспомнить, при каких обстоятельствах он познакомился с этим текстом, и тогда стало ясно, что речь идет не о какой-то его предыдущей жизни, а о походе в библиотеку. Выяснилось, что этот человек (это была женщина), сидя в библиотеке, случайно бросил взгляд на книгу соседа, и этого было достаточно. Этот эксперимент был проведен доктором Гарольдом Розеном из Торонто, а финский исследователь Рейма Кампман, преподающий в университете города Оулу, проводил нечто подобное несколько раз (189).

Именно этой проекцией подсознания на письмо профессор Скепис и объясняет гемографические надписи, засвидетельствованные у Натуццы. Однако трудно с ним согласиться до конца: многие надписи и рисунки со всей очевидностью свидетельствуют о том, что они появились без какого бы то ни было вмешательства Натуццы Эволо. Приведу один случай. «Четыре или пять лет назад я был в гостях у Натуццы, она разговаривала с другим человеком, а я, сидя неподалеку, увидел на столе сложенный платок, который Натуцца, наверное, только что там оставила. Я посмотрел на пятна крови на платке и подумал: „Ну вот, на этот раз ничего не проступило!“. Но тут я заметил, как кровь начала двигаться, как ртуть, и не мог понять, где она — внутри платка или снаружи, в самом платке или на нем: но я хорошо видел, как появляется изображение облатки с надписью IHS, а затем и вся дароносица. Я был ошеломлен и не смел коснуться платка. Когда все это происходило, Натуцца, как я уже сказал, спокойно продолжала беседу» (190).

Профессор Маринелли утверждает, что в таких случаях действует некая внешняя сила, никак не зависящая от Натуццы. Я считаю, что он совершенно прав. Я также хорошо знаю, что полтергейст тоже дает о себе знать в присутствии весьма своеобразных людей, которые, однако, совершенно не собирались вызывать его своей волей. Чаще всего это подростки, находящиеся в периоде полового созревания, или люди, переживающие тяжелый психологический кризис. По-видимому, именно они и являются причиной таких явлений, но ответственность за это на них возлагать нельзя. Обычно они даже не сомневаются, что играют здесь какую-то роль, но на самом деле это ничего не объясняет. Что за сила действует в каждом конкретном случае? Откуда она берется? Кто ее направляет? Мы ничего не знаем об этом, и, утверждая, что здесь имеет место такая проекция, мы просто объясняем тайну тайной.

Но в случае с Натуццей нельзя говорить даже об этом. То, что появляется через ее кровь, — не нечто нейтральное и бессмысленное. Речь не идет о каких-то беспорядочно распространяющихся пятнах: они образуют текст и рисунки — часто очень тонкие и четкие, символический смысл которых совершенно ясен. А между тем у Натуццы Эволо никогда не был книг, тем более на иностранных языках, на которых очень часто и появляются эти молитвы. У нее никогда не было возможности даже мимолетно увидеть тексты на еврейском, греческом и многих других языках. Совершенно невозможно предположить, что она знает эти тексты благодаря какой-то бессознательной телепатической связи с людьми, владеющими этими языками, и что она бессознательно проецирует их вовне благодаря какой-то силе, которую тоже не знает.

Обычно с методологической точки зрения самое простое научное объяснение является самым хорошим. Зачем же в таком случае постоянно выдумывать новые разгадки? Почему нельзя допустить, что в данном случае речь идет о разумной, но потусторонней силе, которая остается незримой для нашего мира, но тем не менее взаимодействует с ним? По крайней мере это не выглядело бы априорным и в то же время абсолютным непризнанием иных сил, иного разума и иного измерения, отличного от всего того, что на сегодняшний день известно науке.

Но как только мы согласимся, что все эти гемограммы производит некое сознание, не зависящее от Натуццы Эволо, нам придется пойти еще дальше. При желании в этих надписях и рисунках можно усмотреть действие каких-то внеземных цивилизаций, которые используют наши религиозные убеждения для осуществления своих целей. Там могли бы считать те уфологи, которых я знаю: они стремятся свести все паранормальные явления к деятельности наших космических братьев.

С другой стороны, если следовать спиритической версии, можно было бы приписать всю эту гемографию душам уже умерших, но доброжелательно настроенных людей. Есть и другой вариант: можно считать, что так поступают те умершие, которые, поначалу укрепляя в нас нашу христианскую веру, делают это лишь для того, чтобы потом сильнее ее высмеять.

В любом случае надо признать, что здесь действуют неведомые нам силы, и если рассматривать все происходящее в его собственном контексте, т. е. в контексте всей жизни Натуццы, тогда придется признать, что все это имеет религиозный смысл. Какой бы ни была вторичная причина, производящая эти рисунки и тексты, в конечном счете все восходит к воле Бога, который дает нам эти знаки.

Постепенно Натуцца стала знаменитой. Одни считали ее святой, другие истеричкой, но и то, и другое привело к тому, что любопытствующие начали просто докучать ей. Отец Джемелли уговорил епископа Альбера провести медицинское обследование, и около двух месяцев Натуцца провела в психиатрической больнице, где ее случаем занимался психиатр Аннибале Пука (191). Был проведен целый ряд клинических исследований и психологического тестирования: оценивали уровень ее умственного развития, степень концентрации, быстроту реакции, сопротивление постороннему усилию, способность распознавать формы, звуки и т. д. По завершении обследования профессор Пука никак не смог объяснить ставший столь известным феномен гемографии, но, оставаясь человеком, действия которого диктуются не столько логикой, сколько его страстной приверженностью материализму, он заявил, что если бы его коллега Никола Пенде провел свое обследование, он наверняка доказал бы, что в данном случае речь идет о «невротическом феномене разнородного и множественного самовнушения» (192).

И вот что еще весьма примечательно: тот же профессор Пука, а заодно с ним и другие врачи, со всей уверенностью заявили, что эти необычные явления исчезнут, как только Натуцца выйдет замуж (193). Однако дальнейшие события показали, что они были неправы. Но дело в другом: совершенно ясно, что эти явления озадачили ученых, однако они не стремились их объяснить, а просто хотели, чтобы больше ничего такого вообще не происходило. Но даже если бы все это прекратилось, никто не стал бы отрицать, что все это действительно было и что это бывшее самим фактом своего наличия поставило перед наукой огромную проблему. Вместо того чтобы просто закрывать глаза и ждать, когда все само собой исчезнет, этим врачам надо желать, чтобы подобные явления, наоборот, длились как можно дольше, чтобы они могли как следует их изучить. Кроме того, здесь чувствуется панический страх перед тем неведомым, которое как будто грозит поставить под вопрос все привычные представления о нашем мире. Вдобавок возникает подозрение, что как только эти явления прекратятся и наметится смутная связь с сексуальной проблемой, эти уважаемые ученые тут же успокоятся и завершат свои исследования. Но даже если здесь и присутствует какая-то сексуальная фрустрация, все равно такие фантастические явления представляют огромный вызов всему сегодняшнему знанию о мире.

«Все мне говорили, что я больна, — вспоминает Натуцца, — и убеждали меня, что надо лечиться. Заведующий больницей обращался со мной как с безумной истеричкой, но сестры меня очень любили. Они давали мне свои платки и все спрашивали, действительно ли я вижу умерших. И все-таки у меня остались плохие воспоминания о тех двух месяцах, которые я провела в этой лечебнице. Санитары отнимали у меня булавки, иглы и даже заколки для волос: они думали, что я тайком прокалываю ими кожу и кровью делаю рисунки на платках, которые сестры давали мне каждый вечер, а по утрам забирали.

В эти два месяца умершие приходили ко мне в любое время дня, и сестры говорили, что я довольно часто разговаривала с ними, особенно ночью. Смеясь надо мной, профессор Пука спрашивал, почему я никогда не прихожу к нему, когда он спит, и почему не посылаю к нему умерших, которые разговаривают со мной. Как будто я сама решала, когда мне их видеть и разговаривать с ними или приходить к людям!».

Много раз Натуцца говорила своим сестрам, что хочет уйти в монастырь. Для нее это была единственная возможность оставить материнский дом, вести более спокойную жизнь и никому не быть в тягость. Но сестры отвечали, что она неграмотна, и потому никакой монастырь ее не примет. Кроме того, такое странное решение якобы всех обеспокоит. Сначала ей надо научиться читать и писать, терпеливо дождаться, когда она выздоровеет, и вот тогда, наверное, ее просьбу услышат (194).

«Я выписалась из больницы и вернулась домой, но здесь все считали меня больной, бедной, взбалмошной истеричкой, а для многих я вообще была сумасшедшей. Я видела, что люди смотрят на меня с жалостью, а я нуждалась во всем — ведь у меня не было своего дома, не было семьи, которую я так хотела иметь, и мне даже нечего было есть. Я чувствовала, как из меня уходит сила жить, но больной я не была. Мне лишь очень хотелось делать добро. Мадонна, которую я видела наяву, заверила меня, что все меня очень любят, а умершие, которые постоянно говорили со мной, обещали помогать и молиться за меня. И они меня не обманули…» (195).

К рождеству 1940 года у Натуццы неожиданно загноилась правая подмышка. Доктор Доменико Наккари вскрыл нагноение, перевязал рану, и, заметив, что над левой грудью имеется кровавый выпот, сделал бандаж, скрепив его в двух местах, так что вся повязка шла от одной подмышки к другой, закрывая грудь. Когда наступило время перевязки, он снял бандаж и с удивлением увидел, что в том месте, где бинт закрывал сердце, появились слова незаконченной молитвы. Когда же он в положенное время снимал вторую повязку, на том же месте он увидел ее продолжение. Потом это повторялось еще четыре или пять раз. Молитва была обращена к Младенцу Иисусу. Доктор Наккари поставил подпись на каждом бинте, а потом их взяла на хранение сестра Паолина, аббатиса приюта Непорочного Зачатия, находящегося в Вибо-Валентии (196).

В 1942 году Натуццу приютила Джузеппа Реттура, ее бабушка по материнской линии, хотя сама она по-прежнему продолжала заботиться о младших братьях и сестрах. Несколько раз она просила священников помочь ей вступить в религиозную общину, но всякий раз ее отговаривали (197), а между тем уже подступил ее брачный возраст. Женихов было много, но она не испытывала никакого желания выходить замуж.

Наконец, Натуцца влюбилась в молодого человека — столяра Паскуале Николаче, и 14 августа 1943 года, когда ей исполнилось девятнадцать лет, они поженились. Брак был заключен по доверенности, потому что в это время жених служил в армии. Церковное благословение молодые получили только двенадцатого января следующего года в церкви Святой Марии в Паравати (198). Некоторое время Натуцца боялась, что, выйдя замуж, нарушила Божью волю.

Через пять дней их совместной жизни, 17 января в три часа пополудни Натуцца, войдя в экстаз, увидела перед собой Мадонну, Христа и святого Иоанна. Перепугавшись, она начала плакать, и тогда Христос сказал ей: «Почему ты плачешь?». «Я подумала, — ответила она, — что, выйдя замуж, я больше не достойна твоей любви, — мне не надо было этого делать…».

«Я всегда любил тебя, — ответил Господь, — и буду любить еще больше, если ты исполнишь свой долг жены и матери. Но смотри: я даю в твои руки свежие, благоухающие цветы — и горе тебе, если ты не сумеешь их сохранить» (199).

Интересная деталь: Натуцца говорит, что пока длилось это видение, комната была омыта голубоватым светом, а когда Христос исчез, в домике послышались далекие раскаты грома. Это наверняка заинтересует всех специалистов в области НЛО и внеземных цивилизаций — особенно тех, кто во всех религиозных феноменах видит лишь стремление параллельных миров обмануть нас, используя наши религиозные верования. Что касается меня, то я уже имел возможность убедиться: наши умершие родственники, по-видимому, связаны с внеземными сущностями (200). Но не надо все валить в одну кучу. В рассказе, который я только что привел, речь идет лишь о явлении, а не материализации, а когда Натуцца начала видеть мертвых, она сначала увидела Христа, Святую Деву и различных святых, причем не всегда этому сопутствовали раскаты грома. Можно сказать, что практически вся ее жизнь полна таких видений, и, как мы увидим, ее беседы со Христом и Святой Девой продолжались даже тогда и особенно тогда, когда она переживала Христовы страдания. Когда же, встретившись с нею во второй раз, я спросил, не думает ли она, что, как считают некоторые, ангелы и внеземные сущности — одно и то же, она тотчас ответила: «Между ними нет ничего общего!».

Когда началась война и молодого мужа призвали в армию, Натуцца пошла работать горничной к Анне Лауреани. Случаи транса и гемографии продолжились и даже усилились, становясь все более впечатляющими.

Но в это время проявилось и нечто новое: Натуцца стала впадать в глубокое забытье, однако оно сильно отличалось от спиритического транса и тем более от транса, возникающего при ритуалах Вуду или кандомбле. Никакого помрачения, никаких судорог, никаких беспорядочных движений: просто она сразу теряла сознание, ее тело застывало, не чувствовало уколов, а чуть погодя ее устами начинали говорить умершие. Она становилась тем, что потом точно назвали «медиумом на включении». Речь идет о явлении, которое отличается от всего того, что мы видели до сих пор. Во время таких трансов Натуцца больше не повторяет того, что ей говорит ее ангел-хранитель: теперь ее устами напрямую говорят сами умершие. Тембр голоса может быть самый разный, и родственники узнают в нем своих покойных родителей или друзей. Бывает, по голосу нельзя понять, кто говорит, но ясно одно: это не голос Натуццы. Почти всегда говорящие этими голосами не называют своих имен и никак не определяют себя (201). Натуцца может говорить на разных языках, хотя сама их не знает. Интонация, стиль речи, ее фразы и обороты, а также лексика могут сильно меняться — в зависимости от происхождения и характера покойного, который через нее говорит.

Сначала транс случался два-три раза в день, и люди стали приходить к Натуцце в надежде, что через нее они встретятся со своими дорогими умершими родственниками. Врачи и особенно профессор Пука, всегда стремившиеся доказать, что все это — лишь проявления истерии, считали, что все пройдет, как только Натуцца выйдет замуж. Однако все оказалось не так.

А теперь послушаем, что говорит адвокат Сильвио Коллока. «Однажды — в конце 1943 или в начале 1944 года — я был на маслозаводе в Паравати, и тут меня позвала моя кузина Аннина Лауреани: она сказала мне, что Натуцца снова впала в транс. Я сразу поднялся к сестре и увидел, что Натуцца сидит в салоне, облокотившись на подлокотник дивана: голова на руке, глаза закрыты.

Едва я вошел, как она сказала мне серебряным голоском ребенка: „Входи, входи“. Подойдя ближе, я спросил: „Кто ты?“.

„Я твой дядя Сильвио“.

Я был ошеломлен. Как дядя? Этот ребенок? Потом я понял, что речь шла о брате моего отца, который умер в восемь лет: в 1873 или 1874 году, т. е. почти семьдесят лет назад. Я совсем не думал о нем. Я начал говорить с ним: спросил о тете Стелле, которая вместе со своим мужем, консулом Симонетта, отправилась в Тарвизио. В ту пору высадились американцы, Италия была разделена надвое, и мы уже ничего не знали об этих родственниках. „Не беспокойся, с ней все хорошо, она ни в чем не нуждается, — не тревожься“, — заверил меня голос. И действительно, позднее мы узнали, что с моей сестрой все в порядке. Пока ребенок говорил со мной, мой шурин Армандо Макри хотел прикоснуться к Натуцце, но тут серебряный голос сказал: „Ее бесполезно трясти: ты хоть в окно ее выброси — она все равно не проснется“. Я спрашивал его о других вещах, и всегда он давал точные ответы, но в какой-то момент сказал: „Прощай, время закончилось, я должен уходить. Как-нибудь пойди и причастись за меня“» (202).

Семья легко переносила все происходящее: к этому уже привыкли. «Муж относится ко мне как к нормальной женщине — не видит ничего исключительного», — говорит Натуцца. Так же вели себя и пятеро ее детей, родившихся с перерывами в два-три года: Сальваторе, Антонио, Анна-Мария, Анжела и Франческо. Поначалу, правда, она немного боялась, что не сможет совместить обязанности жены и матери с этими необычными дарами.

Семья Натуццы жила очень бедно. Когда война окончилась, они поселились в собственном доме, правда, очень бедном и маленьком. В нем было два этажа, но они жили только на первом. Дом был окружен деревянной изгородью, внутри которой росли плющ и розы. С обеих сторон входной двери — пальма: одна — молодая и стройная, другая — просто замшелый ствол. На обеих — почти никаких листьев. Дверь всегда открыта — до поздней ночи. Входили не стучась — как к себе домой. Первая комната — совсем маленькая, четырехугольная. Это столярная мастерская, в которой работает Паскуале: три-четыре уже выструганных стола, куча стружки, топор, рубанок. Работа была не всегда. Первые годы семейной жизни — пока рождались дети — были довольно тяжелыми, полными лишений. Однако Натуцца, по-доброму относившаяся к людям, никогда не брала денег и подарков. Когда работы совсем не было, гостей обычно принимал Паскуале — всегда со своей мягкой улыбкой (203).

Вторая комната была предназначена для всего сразу: это и собственно комната, и столовая и гостиная. Налево от входа — комод, двуспальная кровать, в углу — кушетка. Вдоль правой стены — несколько соломенных стульев и сундуков из пихты. Вот и вся мебель. Можно упомянуть изображение Мадонны и гравюры, изображающие крестный путь Спасителя.

В доме всегда было полно народа, но с трех-четырех часов пополудни люди просто валили валом, чтобы послушать «радио с того света». Весной и летом — с девяти до одиннадцати вечера, зимой — с половины седьмого до половины девятого. Кто пришел раньше, усаживались на стулья и сундуки, остальные теснились в первой комнате. Феномен транса закончился в 1958 году, когда на теле Натуццы стали появляться знаки Христовых страстей — стигматы.

Вот какие вести устами Натуццы доносились из области потустороннего страдания:

«О, если бы мы могли вернуться на Землю! Мы были бы готовы терпеть всякое страдание, лишь бы спастись. Как мы были бы счастливы, если бы избавились от этой ужасной муки, которая нескончаема, как песчинки на морском берегу! Одни горят в вечном огне, потому что отрицали существование Бога, другие — потому что не просили прощения за свои грехи» (204).

А вот как адвокат Сильвио Коллока рассказывает о голосе из ада:

«Я услышал хриплый и скорбный голос старика: „Дорогой племянник, — сказал он мне, — я твой дядя“. Это был один из моих родственников — масон, который умер, отказавшись от помощи священника и не причастившись. „Я страдаю, — добавил он, — для меня нет надежды, я осужден на вечный огонь, и надежды нет. Мне осталось лишь одно — жестокие, ужасные страдания“» (205).

В другой раз умерший сказал Натуцце, что он осужден на огонь чистилища. Видя, как радостно он улыбается, Натуцца подумала, что, по крайней мере, на время своего появления перед нею он освободился от своего наказания. «Нет, — сказал он, — огонь всегда со мной, и теперь, когда я говорю с тобой, он вокруг меня». «Но тогда он, наверное, не жжет, — ответила Натуцца, — ведь если бы он жег, вы не выглядели бы так довольно и радостно. Я не могу вам верить». Сказав это, Натуцца хотела подойти к умершему, но он сразу закричал: «Не подходи ко мне!». Почувствовав сильный жар, она испугалась и закричала: «Да, это правда!», и тут же получила сильный ожог гортани, который местный врач потом лечил сорок дней (206).

Натуцца, как сказал мне Микеле Кордиано, так объяснила случившееся: это был не огонь, но на физическое тело он воздействовал так же, как настоящее пламя.

Приведу еще одно короткое свидетельство, которое даст мне возможность правильно оценить все сказанное. «Раздался глухой, гортанный, хриплый, сдавленный голос: „Я не назову своего имени, я осужден на адский огонь за то, что погубил молодую девушку… Не совершайте ничего постыдного, не соблазняйте чужих жен, уважайте их“».

Остается лишь добавить, что если этот умерший предупреждает нас о том, чего не надо делать, чтобы не заслужить такую же участь, значит, здесь налицо акт милосердия и любви и, следовательно, этот человек не в аду, хотя и думает по-другому. Во время моего недолгого пребывания в Паравати Микеле Кордиано сказал: Натуцца уверена, что в конце времен ад будет упразднен.

Ангелы являются как дети лет десяти — только без крыльев. Они немного приподняты, полны света и очень красивы. Она говорит, что рядом с каждым из нас находится ангел-хранитель, но она, конечно же, видит ангелов только у живых людей. Эту оговорку она сделала непроизвольно, потому что одинаково хорошо видит как «живых», так и умерших. Они нас наставляют. Обычно ангел-хранитель находится по правую сторону, но у священников — по левую. Много раз она встречалась со священниками, которые не были в сутанах, но, увидев ангела на левой стороне, она сразу понимала, что перед нею священник. «Я целую ему руку, — говорит она, — а он спрашивает, как я догадалась, что он — священник» (207).

Ангелы-хранители облачены в белое или голубое. Она видит и других ангелов: очень красивых, с длинными, светлыми, вьющимися волосами. На вид им двадцать лет (208).

Не будем забывать, что видения, которые переживают мистики, всегда соотносятся с их психологией, т. е. с их эпохой, окружением и характером. Вы, наверное, заметили: в отличие от того, что видели дети в Фатиме, Натуцца видит ангелов без крыльев. Если бы они явились ей так же величаво, как предстают в «Беседах с Ангелом», она, конечно, испугалась бы. Поэтому их вид согласуется с ее способностью восприятия, но весть все равно остается истинной.

Со второй половины 1939 года, когда Натуцца еще работала в семье адвоката Сильвио Коллока, у нее стали проявляться способности к билокации, причем одинаково хорошо как в бодрствующем состоянии, так и во сне. Ее двойник покидал ее и — обычно в сопровождении уже умерших людей — она отправлялась к тем, кого знала или не знала. Потом она описывала все, что видела и слышала в таких путешествиях. Она могла совершать какие-то конкретные поступки, вполне конкретно воздействуя на наш материальный мир (209).

Приведем пример с кузиной адвоката Сильвио Коллока — Джузеппиной. У нее только что родился ребенок, и вот однажды ночью, когда она собиралась покормить его, ей показалось, что она слышит шаги. Она подняла глаза и увидела Натуццу вместе с ее дедом Франческо Романо, давно умершим. Они стояли посреди комнаты, а потом направились к ней. Джузеппина задрожала от страха. Ее муж, бывший рядом с нею, заметил это и взял ее за руку, желая узнать, что случилось, но видение уже исчезло, и он просто не мог поверить, решив, что все это ей просто приснилось.

На следующий день он отправился к семейству Коллока и не успел раскрыть рот, как Натуцца шепнула: «Я больше не приду к вам!». «Что ты имеешь в виду?» — спросил муж, делая вид, что не понимает. «Я больше не приду к вам, потому что ваша жена так испугалась, как будто увидела невесть что!». Затем, видя его недоумение, она подробно описала все происходившее: как Джузеппина, чтобы защитить ребенка от света, закрыла лампу почтовой открыткой; каким был цвет одеяла, в которое она завернула младенца, и т. д. Все совпадало до мельчайших подробностей, хотя Натуцца никогда не была у Джузеппины (210).

А вот другой история, случившаяся в октябре 1939 года. Каждое утро Джузеппе Мамоне вставал в пять часов, чтобы успеть на поезд в Вибо Валентия, где он учился в школе. Но в ту ночь он вдруг проснулся и спросил у матери, сколько времени. Синьора Франческа включила свет в своей комнате, посмотрела на будильник на ночном столике и сказала, что уже пять часов: пора вставать, чтобы не опоздать на поезд. Но Джузеппе, чувствуя, что не выспался, решил сам посмотреть на часы. Придя в комнату матери, он увидел, что на самом деле лишь двадцать пять минут первого: мать перепутала стрелки. Мальчик вернулся к себе и заснул.

Но для Франчески этим дело не кончилось. Выключив свет и собираясь заснуть, она внезапно увидела у своей постели Натуццу: та стояла в летнем платье, которого Франческа ни разу на ней не видела. «Что ты здесь делаешь? — воскликнула она. — Как ты вошла — ведь дверь закрыта?».

«Нет, она была открыта», — ответила Натуцца, — а потом, взяв ее запястье, как будто желая пощупать пульс, спросила: «Не хотите ли вы встретиться с умершими?». Услышав такое, Франческа в ужасе воскликнула: «Пошла вон или я убью тебя!». Натуцца исчезла, но Франческа просто не находила себе места. Может, ей это приснилось?

На другой день она отправилась к Сильвио Коллока, и у дома встретила Натуццу, которая собиралась стирать белье. На ней было то самое платье.

Увидев ее, Натуцца сразу спросила: «Как ваши дела, госпожа Чича?». «Да я убью тебя!» — снова воскликнула та. Испугавшись, Натуцца убежала в дом и заперла дверь. «Почему ты спрашиваешь, как мои дела?» — крикнула ей вслед Франческа. «Потому что этой ночью одна старая женщина проводила меня к вам, сказав, что вы больны. Когда мы пришли, свет был включен, и мы не стали входить, а потом, когда вы его выключили, я подошла к вам, взяла за руку и спросила, как ваши дела».

«Неправда, — перебила Франческа, — ты взяла меня за руку и сказала: „Не хотите ли вы встретиться с умершими?“. И кто была эта старуха, с которой ты пришла?».

«Она живет напротив дома Наккари. Если вы хотите, я покажу вам дом, из которого она вышла».

Это была Марианна Кутулли, тетя Франчески, умершая два или три года назад.

Здесь ничего не говорится о том, что в момент своего визита Натуцца находилась в своей кровати, да и сама она говорит, что дверь была открыта. Однако госпожа Мамоне убеждена, что дверь была заперта, и к тому же, по ее словам, Натуцца не вышла из комнаты, а исчезла. Кроме того, нельзя не учитывать и присутствие старой женщины, давно умершей. Таким образом, мы имеем дело с билокацией, а не просто видением: ведь Натуцца взяла госпожу Мамоне за руку.

В следующем рассказе факт материального действия, которое Натуцца совершает во время своей билокации, становится еще более очевидным. Натуцца отправилась в Катандзаро навестить свою мать, которая лежала в больнице, но пришла слишком рано: к больным еще не пускали. Тогда она решила зайти к подруге, выпила с нею кофе, а уходя забыла на кресле свой платок.

Вечером подруга увидела его: это был тот самый платок, который Натуцца надевает, когда идет в Церковь. Она сразу позвонила ей, чтобы та не волновалась: платок на месте и при первой возможности она передаст его в Паравати. Но на другой день она его не нашла, и никто в доме не знал, куда он делся. Тогда, позвонив Натуцце, она с досадой сказала, что платок таинственным образом исчез. «Не беспокойся, — ответила Натуцца, — сегодня утром, еще до начала мессы мне показалось, что я зашла к вам. Я заметила платок и взяла его» (211).

Натуцца говорит, что сама она никогда не вызывает билокацию. «Ко мне приходят усопшие или ангелы и ведут меня туда, где мое присутствие необходимо. Я прекрасно вижу, где нахожусь: могу все описать, могу говорить и быть полезной тем, кого вижу. Я могу открывать и закрывать двери, могу действовать. Я здесь, у себя: я разговариваю с родственниками и тут же чувствую, что я в другом месте, где так же говорю и действую.

Билокация — это не фильм, который смотрят в кино или по телевизору. Я на самом деле нахожусь именно в том месте, которое посещаю. Я остаюсь там ровно столько, сколько мне надо, чтобы сделать свое дело, — несколько секунд или минут. Я прекрасно сознаю, что мое физическое тело находится в Паравати (или в каком-нибудь другом месте, но не в том, которое я сейчас посещаю), но получается так, как будто у меня есть другое тело. Так бывает и ночью, когда я сплю, и днем, пока я с кем-нибудь говорю или что-то делаю. Иногда я ошибаюсь: весть, которую должна была сообщить далекому человеку, на самом деле говорю тому, кто в данный момент физически находится передо мной. Часто я просто не знаю, куда иду, если только раньше уже не была там. Имя и город, куда я направляюсь, мне говорит мой сопровождающий: он делает это по моей просьбе или просто так. Недавно я была в Женеве, в другой раз — в Лондоне. По-моему, времени на это ушло не много. Я мгновенно оказываюсь в нужном месте — независимо от расстояния. Отправляясь к кому-нибудь, я прямо оказываюсь в его комнате, а чаще — в соседней. Я просто открываю и закрываю двери. Я никогда не ощущала, что прохожу сквозь стены или перегородки: я сразу оказываюсь там, куда мне надо. Порой я оказываюсь на улице или во внешнем пространстве. Когда я так путешествую, я не смотрю сверху вниз, как если бы я летала: мне кажется, что это путешествие совершается не в физическом, а в духовном мире. Но, с другой стороны, я не прохожу по туннелю и никогда не видела никакой серебряной нити между моим физическим телом и духовным.

Иногда я могу перемещать материальные предметы между тем местом, где я была, и тем, где находится мое физическое тело. Например, оказавшись на улицах Никастро, я встретила женщину, которая хотела дать мне три пряника. В это же время я была в Паравати, собиралась поговорить с несколькими гостями, когда вдруг увидела, что в моих руках — три пряника.

Мне довелось узнать и трилокацию. Я оказалась в двух местах в одно и то же время, и в обоих меня видели разные люди.

Души, с которыми я встречалась, говорили мне, что билокация совершается только по воле Божьей и с вполне определенной целью» (212).

Одно явление не исключает другое, и потому во время билокации мог проявляться и феномен гемографии: например, на простынях или подушке.

Однажды в 1972 году, на святую седмицу госпожа Анна Косентино, едва улегшись в постели, вдруг увидела, что у ее кровати сидит Натуцца. Испугавшись, она закрыла голову простынями, а на утро, застилая постель, увидела, что на простыне кровью начертан рисунок, рассказывающий о Христовых Страстях: копье, бечевка, гвозди и другое копье, пронзающее сердце. Сама Натуцца описывает это так:

«Около одиннадцати часов вечера, когда я уже собиралась ложиться, мне показалось, что я нахожусь в Вероне, у госпожи Косентино. Это было лишь какое-то мгновенье. Я увидела госпожу в кровати, улыбнулась ей, а когда она, испугавшись, спряталась под простынями, я подошла поближе и попыталась снять простыни, чтобы успокоить ее. Но тут на них упали несколько капель крови, меня это раздосадовало, но представший передо мною Иисус грустно сказал: „Не тревожься, я явлюсь в твоей крови, чтобы все увидели, узнали и уверовали“.

На следующее утро, едва проснувшись, я сразу рассказала детям о том, что случилось ночью, и просила, чтобы, если зазвонит телефон, они позвали меня: я была уверена, что кто-то даст о себе знать. Так и вышло: не было и восьми, когда какой-то господин, не называя себя, спросил по телефону, не перемещалась ли я куда-нибудь нынешней ночью. Я ответила, что, по-моему, перемещалась, и только после этого он назвал свое имя: адвокат Косентино, муж госпожи Анны.

Через несколько месяцев он приехал ко мне и показал часть простыни со знаками Иисусовых страданий, начертанных кровью».

Итак, здесь мы еще раз убеждаемся в том, что билокация вполне реальна.

А теперь поговорим об одном необычном явлении. Вот как о нем рассказывает сама Натуцца, с привычной простотой отвечая на вопросы профессора Валерио Маринелли.

«Могу ли я спросить вас о том, какие чувства вы испытали, когда впервые увидели на себе стигматы? Вы испугались?

— Нет, никакого страха не было. Ведь это началось, когда я была совсем маленькой. (И действительно, стигматы стали появляться, когда ей было около десяти лет) (213).

— Сколько лет вам было, не помните?

— Я была совсем маленькой… я… на ноге появилась дыра, и на руке тоже, но я не знала, что это стигматы. Я думала, что заболела.

— Это повторялось каждый год?

— Нет, до этого Иисус сказал мне: „Я обопрусь на тебя пальцем“. И тогда появилось первое отверстие. Я подумала, что это просто здорово, — ведь меня коснулся Бог! Я была счастлива, потому что увидела Господа!

Потом, когда мне было лет пять или шесть, он сказал: „Я обопрусь на тебя рукою“. И тогда на моем плече появилась рана. Я была довольна, я думала: „Господь опирается на меня!“.

Но, может быть, если бы я знала, что буду страдать от этого всю жизнь, может, я и не согласилась бы, я не знаю, не могу этого знать.

Понемногу у меня появились все остальные раны. Я всегда их принимала со смирением, с любовью, потому что Иисус утешал меня» (214).

Натуцца показывает руки и продолжает:

«Эти маленькие дырочки, которые так сильно болят, словно кто-то колет меня длинной булавкой, — они появились в 1958 году. Я никому о них не сказала. Я старалась скрывать их даже от родных, а вскоре сказала, что раны на руках появились от тех моющих средств, которые я использую для стирки и мытья посуды. Какое-то время в году мне был тяжело ходить, и я сказала, что это просто гвозди в ботинках причиняют мне боль. Этих маленьких дырочек люди тоже не замечали: зимой их закрывали рукава, а во время поста ко мне никто не приходил, потому что в этот период умершие не появлялись.

О моей ране в боку Паскуале узнал только в 1972 году, когда обнаружил в ванной большую запекшуюся кровяную корку. Тринадцатого июля 1972 года еще одна рана открылась на правом плече. Когда священник, желая остановить кровотечение, приложил к ней платок, на нем появились рисунки, которые появлялись и раньше» (215).

За несколько дней до наступления поста, Натуцца испытывала сильную боль в руках, ногах и левом боку. В первый день поста на руках, ногах, левом боку и груди появлялись розовые пятна. На руках образовывались отверстия диаметром в половину сантиметра, окруженные другими, меньшими по размеру. На ладонях появлялись ранки в виде совсем маленьких точек. Потом из розовых пятен начинали сочиться капли крови: образовывались маленькие язвы, которые располагались очень плотно и почти все имели форму круга или овала небольшой глубины. Кровь текла весь пост: красная, смешанная с сывороткой. В пасхальное воскресенье раны затягивались и покрывались тонкой коркой, которая, отваливаясь, оставляла розоватые отметины. По словам очевидцев рана на боку была довольно длинной и глубокой — как от ножа, а раны на ногах и руках не были сквозными, как у Падре Пио и у Терезы Муско, — всего половина сантиметра. Рисунок, который образовывали маленькие дырочки, год от года слегка менялся, но на запястье уже много лет они образуют крест (217).

Свидетельства родных и врачей позволяют детально воссоздать участие Натуццы в Христовых Страстях. В период поста гемографические рисунки и надписи увеличиваются и становятся особенно четкими. Страдания Натуцы постепенно нарастают в среду, четверг и пятницу. Натуцца вынуждена лежать в постели. Вот что пишет по этому поводу доктор Франческо Аччини де Флоренче — речь идет о Святом четверге 1992 года:

«10. 30 — четверг. Я собираюсь пойти к Натуцце, где произойдет (или уже происходит) нечто такое, о чем я только слышал, но сам свидетелем не был. Натуцца переживет в своем теле все Христовы Страсти, все его жестокие страдания, вынесет те же самые унижения и чуть ли не крестную смерть!

Я знаю, что это явление, столь необычное и ужасное, повторяется каждый день в Святую пятницу. С самого начала поста Натуцца днем и ночью страдает от своих стигматов: каждый раз, когда мы к ней приходим, мы обнаруживаем на ее теле какой-нибудь новый знак Божьей воли.

В последние дни на ее лбу появился кровоточащий терновый венец, на левом колене — лик Иисуса, на правом — гостия с надписью IHS в центре.

На руках и ногах (точнее говоря, на лодыжках) хорошо видны следы от гвоздей, на запястье (там, где нащупывают пульс) — большой кровавый крест.

11. 30.

Около часа я просидел рядом с комнатой Натуццы, в которой она уединилась для молитвы. Она много кашляет. Наконец, меня вводят в эту комнату, ее дочь помогает ей лечь в постель: страдания слишком сильны, чтобы оставаться на ногах.

В комнате два — три стула для родных и друзей. Натуцца лежит в кровати, отвернувшись к стене; кашель усиливается и не дает покоя. Она лежит на боку лицом к стене и поджав ноги, но время от времени вытягивает их — наверное, от боли.

Дыхание учащается, кашель усиливается. Она не стонет: лишь изредка раздается еле слышное „ой“.

Стигматы на руках видны очень хорошо: на правом запястье — три человеческих фигуры в длинных одеяниях; на левой ладони веером расположились три дырочки, а на запястье — отверстие побольше, откуда начинается, подымаясь верх по руке, изображение кровоточащего креста.

На подушке, с которой она соприкасается правой щекой, видны длинные надписи: фрагмент молитвы на итальянском языке, а также еще какие-то фразы, начертанные, вероятно, на греческом.

Натуцца больше не обращает никакого внимания на тех, кто вокруг: она целиком погружена в свое страдание и молитву» (218).

А теперь обратимся к другому доктору — хирургу Убмерто Корапи из больницы города Никастро. Вот что он видел в страстную пятницу 1977 года:

«Я нащупал ее пульс. Он был слабый, нитевидный — слабый, но учащенный, как у человека, потерявшего много крови. Пульс был какой-то странный, и он не очень мне понравился. Не знаю почему, но я забеспокоился: мне казалось, что с минуты на минуту произойдет что-то почти непоправимое.

Раны на запястьях уже начали зарубцовываться, но на одном еще была кровь, которая попала на стену в тот момент, когда Натуцца повернулась на кровати: на стене образовался крест величиной в шесть-семь сантиметров. Я уверен, что раньше этого креста там не было: его начертала капля крови, пролившаяся из запястья.

На коже головы тоже были большие и глубокие повреждения, которые кровоточили, но не сильно. На виске появилась другая капля крови, которая, падая на подушку, словно пером написала печатными буквами: „VENITE AD ME OMNES“ („Приидите ко мне все…“ (Мф. 11, 28). Буквы были большие: полтора-два сантиметра величиной. Это произошло очень быстро, прямо на моих глазах, но я все-таки не понял, сколько времени на это ушло: я никак не ожидал, что смогу увидеть такое. Буквы появились одна за другой, но очень быстро: пером так быстро их нельзя было написать. Я совершенно уверен, что видел это собственными глазами и что прежде на наволочке ничего не было.

Все это глубоко взволновало меня, но больше всего мне хотелось наблюдать за Натуццей. Она чувствовала себя то лучше, то хуже. Мы не хотели ей мешать, но, когда она пришла в себя, мы спросили, как она себя чувствует, и в какой-то момент она сказала, что у нее очень болит плечо.

Осмотрев ее правое плечо, мы увидели, как образуется гематома: это впечатляло с чисто медицинской точки зрения. Плечо становилось все более фиолетовым — до тех пор, пока гематома не сформировалась окончательно. Мы собственными глазами наблюдали биологический процесс ее образования: как будто на плечо, а точнее на вполне определенное место на нем, давило что-то очень тяжелое, в результате чего вокруг образовывался розоватый ореол; это была не рана, а именно формировавшаяся гематома, как будто что-то, не переставая давить, оставляло следы, похожие на ожог с волдырями и подкожной краснотой, которая, в конце концов, и привела к возникновению достаточно большой гематомы» (219).

Рассказ продолжает другой свидетель: доктор Марио Кортезе де Катанзаро, бывший рядом с Натуццей в страстную пятницу 1973 года.

«Было около полудня, когда меня поразила гримаса отвращения на лице Натуццы: она откинула голову назад, как будто ей предложили попробовать что-то смрадное. Мне тут же припомнился отрывок из Евангелия от Матфея: „И пришедши на место, называемое Голгофа, что значит: `лобное место`, дали Ему пить уксуса, смешанного с желчью; и отведав, не хотел пить“» (Мф. 27: 33–34) (220).

А теперь вернемся к свидетельству доктора Франческо Аччини:

«Около двенадцати тридцати прибыли кюре Паскуале Бароне и другой священник, Микеле Кордиано. Став у постели Натуццы (отец Паскуале сбоку, а отец Микеле у ее ног), они зажгли свечу, взяли освященную облатку и положили ее в урну, которую поставили на ночной столик рядом со свечой. Анна-Мария, дочь Натуццы, приподняла мать на постели, и та причастилась.

Причастившись, Натуцца снова легла, и оба священника начали читать псалмы (позднее я узнал, что это делалось для того, чтобы удалить возможные соблазны). Отец Паскуале читал псалмы, а отец Микеле, стоя у ее ног, держал в руках небольшое распятие, которым осенял Натуццу, безмолвно молясь.

Когда молитвы закончились, я понял, что Натуцца переживает какое-то видение. Она лежала на постели, хрипела, задыхалась и кашляла, но ее взор был устремлен куда-то вверх, за спину отца Микеле. Застывшие руки были обращены ладонями вверх.

Во время общего молитвенного подъема Натуцца бормотала какие-то слова, как будто обращаясь к собеседнику, которого видела только она.

Когда видение прекратилось, ее руки ослабли; она перестала задыхаться, закрыла глаза, но кашель возобновился. В комнате уже успела собраться вся родня и несколько друзей: все молились и плакали.

Я едва сдерживал свои чувства, а священники непрестанно читали псалмы. Время шло, и видения сменяли друг друга: иногда Натуцца смотрела куда-то высоко вверх широко раскрытыми глазами, порой же ее взгляд не подымался выше роста человека и был направлен на правую сторону кровати (где никого не было).

С каждым новым видением диалог становился все напряженнее и драматичнее: страдания Натуццы постепенно нарастали. Иногда можно было различить какие-то слова. Когда видения только начались, она, сидя в постели и устремив взор вверх перед собой, раскинула руки и громко воскликнула: „Но я никогда не скажу тебе `нет`!

Когда же видение заканчивалось, Натуцца как бы расслаблялась (точнее говоря, приходила в изнеможение, сраженная усталостью), снова ложилась на постель (ей всегда помогала дочь), но вскоре опять начинала двигаться, метаться, трогать плечи и часто вскрикивать, как будто ее хлестали кнутом“» (221).

А теперь вернемся к рассказу доктора Кортезе:

«Потом меня смутило прерывистое дыхание Натуццы: особенно с полудня и до половины третьего — время, когда распинали Иисуса. Выдох стал очень долгим, как будто ей было трудно выдохнуть воздух из легких, тогда как вдох был относительно нормальным. Я попытался дышать так же, но мне это не удалось, т. е. Натуцца не делала этого намеренно, и к тому же она страдала от митральной кардиопатии. Поразмышляв об этом столь необычном дыхании, я предположил, что так, наверное, дышали распинаемые: будучи не в силах выдохнуть, они умирали от удушья. И действительно, вес всего тела, висящего на руках, пригвожденных ко кресту, практически не давал диафрагме подняться, чтобы выдохнуть воздух из легких, и потому любая попытка вдохнуть свежего воздуха заставляла сильно страдать» (222).

Вернемся к свидетельству доктора Аччини: «Эта пытка прекращалась только на время очередного видения, а потом, когда видение прекращалось, все начиналось снова и протекало еще сильнее и ужаснее. В какой-то момент, созерцая новое видение, Натуцца воскликнула: „Господи, спаси этот мир! Я люблю тебя, люблю тебя…“. Говоря это, она разводила руками, как будто к кому-то обращаясь, а потом замолкала, словно слушала ответ.

В другой раз она сказала: „Я приду туда только с тобой“, а потом снова возобновилось бичевание и боль. Дыхание становилось все слабее, губы стали совсем сухими и растрескались. Вокруг все плакали.

Небесные видения перемежались адскими: „Нет, нет“, — повторяла Натуцца, кладя руки на голову. Она плакала и хватала за руку свою дочь, Анну-Марию, а та, не отходя от матери, шептала ей на ухо: „Не слушай его, не слушай, это ничего, все пройдет“. Священники непрестанно читали псалмы.

Искушения сменялись небесными явлениями (потом я узнал, что эта была Мадонна), и Натуцца, повернувшись к ней, говорила: „Удали его от меня навсегда“. Так и текли эти нескончаемые минуты, наполненные страданиями, видениями и искушениями. Паскуале, муж Натуццы, ее дети, племянники и прочие близкие люди, — все рыдали, всех охватила скорбь: всех, кто видел, как корчится от боли, задыхается и движется к смерти этот святой человек, которому мы никак не могли помочь. В комнате был еще один врач — женщина, а также сын Натуццы, Франческо, который тоже был врачом, но никто ничего не мог сделать. Единственное, что мы могли, — это молить Господа о том, чтобы он пощадил ее (223).

Был момент, когда она почувствовала себя очень плохо, и позднее мы поняли, что у нее было искушение; мы ушли — мы просто не хотели ей мешать, потому что она сильно страдала. Вот почему мы не прошли вместе с нею все этапы ее пути.

Позднее, когда все кончилось и мы задали ей кучу вопросов, она рассказала, что видела, как Иисус шел на Голгофу, неся на плече большое деревянное бревно. Потом его пригвоздили к этому бревну, а затем подняли на большую высоту — на уже установленный столб. В конце этого видения она увидела Мадонну, а потом — вполне обычного молодого человека: он был одет по-современному и очень живописно рассказал ей, что в следующей раз она от этого умрет… что если она не остановится, с ее детьми произойдет нечто тяжкое … и т. д.» (224).

Далее продолжает доктор Аччини:

«Примерно в тринадцать пятьдесят все резко ускорилось: Натуцца несколько раз клала руку на левый бок, затем, внезапно согнувшись, она сильно вскрикнула, и мы увидели, что ее ноги вытянулись, застыли, и одна легла на другую.

Руки образовали прямой угол, ладони были повернуты верх, и все тело Натуццы стало, как камень, застыв в позе распятия.

В этот ужасный миг я чувствовал, как мое сердце неистово колотится в груди, а наша скорбь просто не знала границ.

Кто-то не мог больше оставаться в комнате и вышел на воздух. Перед нами лежал мертвый человек — человек, претерпевший бичевание и распятие, вынесший все муки Иисуса на Голгофе!

В течение нескольких минут Натуцца лежала совершенно застывшей, практически мертвой. Женщина-врач, о которой я упоминал, подошла к ней, чтобы в этом убедиться. Мы все трепетали, моля Бога о том, чтобы Натуцца снова к нам вернулась. Ее лицо стало каким-то зеленоватым, распухшим: она умерла от удушья. Потом в какой-то миг одна рука резко упала, совсем расслабленная, как будто ее освободили от креста, затем другая. Ноги тоже приняли нормальное положение, и появилось слабое дыхание, которого не было. Натуцца не открывала глаз, но было видно, что она счастлива, хотя и совершенно обессилена.

Было около четырнадцати часов. Никто к ней больше не подходил, потому что — как мне объяснили — ее снял с креста сам воскресший Иисус, а теперь он утешал ее за перенесенные ею страдания» (225).

«Около четырнадцати тридцати, — рассказывает доктор Кор-тезе, — Натуцца затихла и несколько минут оставалась в забытьи. Потом, повернувшись ко мне и всем, кто находился в комнате, она приветствовала нас, как будто впервые увидев» (226).

А вот что рассказывает доктор Аччини о страстной пятнице 1992 года: «Приблизительно через полчаса я вернулся посмотреть, как она себя чувствует. Она улыбалась, но лицо было распухшим и еще зеленоватым: на нем ясно читались следы перенесенного страдания.

Когда стало ясно, что испытание миновало и Натуцца снова с нами, изможденная, но живая, кюре отправился на приход сообщить благую весть верующим, которые всю вторую половину дня провели в церкви, молясь за Натуццу и с тревогой надеясь на то, что все будет хорошо, — ведь им очень важно, чтобы Натуцца была рядом и наставляла своими советами» (227).

Профессор Маринелли вполне обоснованно обращает внимание на одну очень характерную деталь. В 1973 году через несколько дней после предпасхальных страданий, пережитых Натуццей, доктор Кортезе спросил ее, не похож ли крест, который Христос нес на Голгофу, на кресты, которые мы видим в церквах. «Нет, — ответила она, — он похож на балку; когда мы поднялись, мы увидели другую его часть, вбитую в землю». Слова «мы поднялись» и «мы увидели» хорошо показывают, что она всем своим существом участвовала в Христовых Страстях, воочию их видя и всецело претерпевая.

Во время поста и даже во время страстных видений ей очень часто приходилось разговаривать с Христом и Святой Девой.

Однажды Натуцца почувствовала сильную слабость: причиной, конечно же, был пост, а также колющие боли от ран, которые вот уже несколько дней как появились на ее запястьях.

По телефону позвонил священник: он звал ее в церковь причаститься. Она ответила, что чувствует себя не очень хорошо, и тогда священник сказал, что принесет ей Святые Дары домой. Он так и сделал и, причастив Натуццу, ушел. Она закрыла дверь, но вскоре заметила в комнате какого-то человека: тот начал выть, богохульствовать и кричать, что нападет на этого священника, на этого подлеца, эту сволочь и т. д.

«Неправда, — возразила Натуцца, — это хороший священник, святой человек; наверное, вы его просто не знаете, потому что вы не отсюда».

Она была уверена, что говорит с каким-то пришельцем, которых было немало, но, вспомнив, что сама только что заперла дверь в доме, поняла, что этот человек — дьявол, и воскликнула: «Иисус, Святая Мадонна, помогите мне!».

Услышав это, дьявол так сильно ударил ее по ноге, что Натуцца почувствовала ужасную боль, а нога начала пухнуть.

Муж подумал, что жена упала и повредила ногу. Он начал растирать ее яичным белком, а потом решил, что надо поехать в больницу и сделать рентгенограмму. После бессонной ночи Натуцца с мужем ожидали шофера, но внезапно она увидела перед собой Падре Пио. С улыбкой глядя на нее и не говоря ни слова, он наклонился и нежно погладил ее ногу, а потом исчез, но вместе с его исчезновением исчезли опухоль и боль в ноге.

Невозможно сосчитать, сколько раз Натуцца была вынуждена терпеть присутствие дьявола — ведь он постоянно докучал ей и запугивал, делая это даже посреди бела дня, когда она была в полном сознании. Он бил ее и бросал на землю, нередко нанося изощренные раны (228).

Однако радость Натуццы все-таки брала верх. В одном из видений Иисус сказал ей: «Ты много пострадаешь в теле своем, но какой радостью исполнится дух твой». Однажды Натуцца сказала: «По правда сказать, я не страдаю: я счастлива, потому что по-прежнему люблю людей и говорю слово утешения тем, кто страдает» (229).

И действительно, общаясь с нею бесчисленные посетители видели ее веру и РАДОСТЬ. Но тайна самой Натуццы, исток ее радости — это любовь к Богу и радость от участия в деле любви.

А теперь мы попытаемся прикоснуться к этому истоку, обращаясь к тем знамениям, которые Божьи деяния оставляют нам на земле, когда борьба Христа против сил зла достигает своей вершины, когда Божья любовь побеждает эти силы, подчиняясь им и давая возможность восстать против нее, хотя легко могла бы их сдержать. Мы найдем только следы этой борьбы, но мы знаем, что там, в потустороннем мире, именно Любовь пожелала этой борьбы и направляла ее — ту борьбу, важнее которой нет ничего на свете (230). Но тут каждый решает сам.

Недавние открытия в исследовании Туринской плащаницы оживили интерес к другим реликвиям, тоже связанным с крестными страданиями Иисуса Христа, и здесь одной из самых важных является, конечно же, платок («сударий») из испанского города Овьедо. Здесь слово «сударий» на самом деле подходит: он немного напоминает сегодняшний платок. Им пользовались для того, чтобы вытирать или мыть лицо, а кроме того обычно таким платком закрывали лицо умершего (например, лицо Лазаря, см. Ин. 11:44). Считается, что сударий из Овьедо — это тот самый платок, которым покрыли лицо Христа, но вряд ли это был тот «сударий», о котором говорит св. Иоанн (и который находился в гробнице). Некоторые считают, что «сударий», о котором говорится в Евангелии, лучше было бы перевести «подбородником» или даже «головотяжем». Вполне возможно, что ткань, хранящаяся в Овьедо, закрывала лицо Христа, но лишь недолгое время: с момента снятия его с креста и до положения в гробницу. Известно, что обычай закрывать лицо умершего мог сильно варьироваться: иногда лицо человека, подвергавшегося казни, закрывали уже в момент его пригвождения ко кресту, иногда — когда он уже висел на нем, а порой только после его смерти.

Самый первый международный научный конгресс по проблеме судария состоялся лишь в 1994 году в городе Овьедо (29–31 октября). В его работе приняли участи сто сорок семь человек из различных стран и первые результаты сразу оказались очень важными (409).

Сударий представляет собой льняное полотно 84 на 53 сантиметра, и его нити по своему строению идентичны нитям плащаницы, равно как и толщина волокон. Они сплетены вручную так называемым Z-образным скручиванием, но тканье имеет прямой угол, и в этом его отличие от плащаницы.

Сейчас сударий пришит к белому полотну как своей основе, без какой-либо защиты. Все это находится в серебряном ларце.

Первое впечатление оказывается достаточно разочаровывающим — несмотря на исторические доводы и просто благочестивые чувства. Смотреть практически не на что: никакого лица Христа не видно, а видны только несколько пятен крови, и только возможности современной науки заставляют увидеть в них нечто важное.

Для точности исследования фотографический снимок обратной стороны судария был разделен на квадраты: сорок два квадрата один за другим в длину и последовательные линии от А до Z в ширину. По краям на два сантиметра в ширину были сделаны небольшие отверстия. Еще задолго до того как ткань была пришита на подложку, она имела в себе серебряные гвозди.

Особую важность для исследования имеют складки. Главная складка соответствует центральной оси, хотя она немного сдвинута, и в результате одна сторона немного несимметрична по отношению к другой, а значит, некоторые пятна, находясь на самом краю более длинной стороны, не появляются на другой. Но есть также много других складок, распложенных по другим линиям. Одни горизонтальны, другие расположены по диагонали, и этим объясняется тот факт, что в одних местах мы имеем группы симметричных пятен, а в других некоторые пятна не имеют своего симметричного соответствия. Наконец (как будто для того, чтобы все усложнить), некоторые складки не соответствуют времени самого события, а относятся к позднейшей истории существования судария (410).

Уже сделано множество фотографий этого полотна: в обычном свете, в инфракрасном, в ультрафиолетовом, в боковом и т. д. Полученные изображения стали предметом электронного, динамического и прочих видов анализа. Чтобы показать масштаб этой работы, скажу, что только 24 мая 1985 года было сделано сто восемьдесят снимков в обычном свете и сто сорок четыре — в инфракрасном (411).

Одной из важных особенностей этой ткани является то, что ее история достаточно хорошо известна, причем начиная с довольно далекой даты. Тем не менее, как это всегда бывает, самые первые, принципиально важные годы ее существования имеют меньше всего свидетельств. Нам придется удовольствоваться достаточно древними текстами, которые, однако, не так точны, как нам хотелось бы, т. е. не являют собой нотариальных актов.

Тем не менее согласно преданию (412), в основном записанному Пелагием (который в XII веке был епископом города Овьедо), в первые годы христианства апостолы хранили в кедровом ларце, или священном ковчеге (Arca Santa) некоторое количество реликвий, оставшихся от Христа и Девы Марии. Перед вторжением в Палестину персидского царя Хосрова II (614 год) священник Филипп перевез ковчег в Александрию, но когда персы вторглись в Африку, реликвии были отправлены на север, перебрались через Гибралтарский пролив и добрались до Картахены, где их принял епископ Фульгенций, вскоре передавший их Севильскому епископу Леандру. Его преемник, св. Исидор Севильский, хорошо известен историкам.

Поскольку самое первое свидетельство о сударии восходит всего лишь к XII веку, сомнение в возможности полного воссоздания его истории вполне законно. Однако в XVIII веке были обнаружены письма св. Браулио, епископа Сарагосы и друга Исидора. В одном из них, датированном 620–650 годами, автор намекает на существование «плащаницы, в которую было завернуто тело Христа». Именно в это время святой ковчег прибыл в Севилью, а св. Ильдефонс, ученик св. Исидора, ставший епископом Толедским, увез ларец с реликвиями, чтобы спрятать его в столице испано-визиготского царства. Присутствие ковчега в этом городе свидетельствуется VII веком.

В первой половине VIII века, опять спасаясь от мусульманского нашествия, ковчег переместился на север, в Астурию (согласно свидетельствам он прибыл туда между 812 и 842 годами). За это время кедровый ковчег был заменен на дубовый, но, к сожалению, мы не имеем никаких следов описи содержимого, которая могла быть сделана по этому случаю. Ларец оставался закрытым в течение нескольких веков: к нему относились с безмерным почтением, но не открывали. Тем не менее мы располагаем целым рядом текстов, относящихся к реликвиям и их хранителям (это 847, 906, 908, 1006, 1044, 1056 и 1128 годы) (414), а перед последним свидетельством (1128 год) произошло одно важное событие.

В 1075 году в Овьедо прибывает король Альфонс VI, и по этому случаю ковчег открывают и составляют опись его содержимого. Король повелевает обить ковчег серебром. На крышке ковчега отчеканена дата завершения этой работы — 1113 год (а также имеется список реликвий, среди которых упоминается «святой сударий Господа нашего Иисуса Христа»).

Потом было сделано еще несколько «инвентаризаций», списки которых мы имеем (и особенно той, которая была совершена в конце XVI века по повелению Овьедского епископа). Текст 1765 года ясно показывает, что для короля преемственность в существовании судария из Овьедо не вызывала никаких сомнений. Паломники, шедшие в Сантьяго-де-Компостелла, обычно делали небольшой «крюк», переходили Кантабрийские горы, чтобы почтить сударий, хранившийся в соборе Сан-Сальвадор города Овьедо. Сложилась даже пословица, из которой видно, какое значение имел сударий:

Сегодня сударий хранится в ризнице собора. Для почитания его выставляют только в святую пятницу и в праздник Святого Креста.

Можно было бы сомневаться в достоверности тех редких документов, которыми мы располагаем, но тут большую помощь оказывает пыльца, найденная на сударии. В 1979 году все тот же Макс Фрай, которому мы обязаны самым полным анализом пыльцы на плащанице, проделал такую же работу с сударием. Он обнаружил на нем пыльцу шести видов растений, следы которых можно найти и на плащанице, причем два виды пыльцы характерны для Палестины. Другие виды, на плащанице не найденные, соответствуют растениям Северной Африки. На сударии не обнаружилось ни одной пыльцы растений, произрастающих в Турции или Европе, в то время как ее довольно много на плащанице (416). Специалисты весьма критически настроены к работе Макса Фрая, но надо отметить, что потом таким же анализом занимались и другие исследователи, в частности Монтеро и Пинтадо, обнаружившие тридцать различных видов пыльцы, которые затем исследовал Кармен Гомес Феррерас (417). Все эти исследования, по крайней мере, подтверждают, что происхождение судария — средиземноморский бассейн. Если мы вспомним о том, что последние открытия, в конечном счете, подтвердили правильность выводов Макса Фрая относительно плащаницы, то можно надеяться, что в будущем такие же исследования подтвердят и полученные им результаты, касающиеся судария.

Для того чтобы узнать, как и при каких обстоятельствах использовался сударий, потребовалась долгая и кропотливая работа. На первом этапе доктор Виллалаин, заслуженный профессор судебной медицины из университета Валенсии, доказал, что на сударии мы имеем пятна крови, что эта кровь — человеческая и что речь идет о группе АВ (418).

Второй этап заключался в том, чтобы определить природу этих довольно размытых пятен. После многочисленных попыток разжижить кровь на приблизительно таком же льняном полотне доктор Виллалаин выяснил, что пятна действительно представляют собой кровь в отношении 1/6, но в центральной части, которая приблизительно соотносится с носом и ноздрями, некоторые доли этих пятен имеют более плотный цвет. В этих местах истечение шло волнами одна за другой, хотя очертания пятен остаются довольно четкими. Следовательно, можно предположить, что, когда шли дальнейшие истечения, первые уже успевали высохнуть. Таких истечений было, по меньшей мере, четыре, что подтверждается денсиметрическими приборами (419). Самое большое составляет двадцать кубических миллиметров.

Постепенно удалось установить, что же происходило. Первый анализ (когда кровь была разжижена физиологическим раствором) оказался не окончательным, и процесс теоретического воссоздания произошедшего много лет назад продолжился. Известно, что распятые на кресте скорее всего умирали от удушья. В таких случаях происходил отек легких, сопровождавшийся формированием определенной жидкости. Если потом тело испытывало какие-то толчки, жидкость выходила через ноздри. Почти все пятна в этой центральной части судария соответствуют такой картине. Смешав свежую кровь с жидкостью, вытекающей из легких умершего человека (тоже пережившего отек легких, только по другой причине), доктор Виллалаин на этот раз получил вполне убедительный результат. В сформировавшемся ореоле имелись небольшие точки по направлению истечения жидкости, а также маленькие сгустки (точно такие же, как на сударии).

Обстоятельное исследование пятен позволило в точности определить местоположение кончика носа и форму ноздрей. Доктор Виллалаин считает, что по форме пятен, соответствующей последовательным истечениям, можно каждый раз определить, где именно находились пальцы, когда человек пытался остановить истечение. Эти действия (когда человек любой ценой пытался остановить кровотечение) объясняются тем, что у евреев кровь одновременно связана с источником жизненной силы и нечистоты.

Продолжая исследования, доктор Виллалаин сначала использовал гипсовую голову, снабженную небольшими зондами, вставленными в рот и ноздри, а потом — стеклянную, тоже снабженную миниатюрной системой трубок, но установленную на металлическом основании и соединенную с шарниром, позволяющим поворачивать ее в любом направлении с проведением соответствующих точных замеров. Это хитроумная установка позволила ему определить, что пятна не могли сформироваться при одних и тех же обстоятельствах и в одном и том же положении головы.

Сначала голова Христа, уже умершего, была наклонена вперед и немного вправо, в результате чего кровь и плевральная жидкость, вытекшие из ноздрей, пропитали бороду и усы. Потом тело находилось в горизонтальном положении, ничком, лицом к земле, но также повернутым немного вправо. Тогда сформировались пятна вдоль носа, щек и лба на правой стороне (на левой стороне лба следов крови нет).

Следы от тернового венца не могли запечатлеться на сударии, потому что, когда венец сняли, кровь от шипов уже засохла. Однако внизу шеи образовалось несколько небольших прерывистых пятен, и причина их возникновения была, конечно же, другой. Первые попытки воссоздать ситуацию, в которой они появились, не увенчались успехом, и вскоре профессор Виллалаин понял, что кровотечение, вероятно, началось еще до смерти, и потому необходима свежая кровь. Профессор использовал свою, и на этот раз ему без труда удалось получить те характеристики, которые мы имеем на сударии. Стало ясно, что сударий накладывали на раны приблизительно через час после истечения крови. Происхождение других пятен можно объяснить только тем, что сударий накладывали на окровавленные волосы.

Из всего этого можно сделать вывод, что тело, уже мертвое, оставалось в вертикальном положении, т. е. продолжало висеть на кресте около часа (наклон головы вперед на семьдесят градусов и на двадцать градусов вправо, т. е. практически с упором на правое плечо; поскольку правая рука была вытянута вверх, сударий с этой стороны приложить к голове было невозможно). Именно тогда сформировались самые ранние пятна. Затем тело было снято с креста и, положенное на землю ничком, оставалось в таком положении еще около часа. Именно тогда возникли вторые отпечатки, а третьи, вероятно, сформировались еще позднее, когда кто-то попытался остановить истечение крови и сыворотки из ноздрей. Наконец, тело перевернули на спину. Последние отпечатки появились на сударии, вероятно, тогда, когда тело несли в гробницу.

Химический анализ судария выявил целый ряд неорганических привнесений, которые уже были обнаружены на плащанице: кальций, калий, кремний и сера. Это дает основание полагать, что обе ткани подвергались одним и тем же воздействиям (420).

Совпадают и характеристики лица: в обоих случаях речь идет о человеке с ярко выраженной еврейской внешностью. Длина носа в обоих случаях одна и та же — восемь сантиметров. Борода разделяется на два небольших клина, причем в обоих случаях левый гуще правого. Хрящ носа сломан как на сударии, так и на плащанице. На плащанице имеется большое кровяное пятно в форме перевернутой цифры 3 на лбу Христа, но на сударии его нет. Вероятно, кровь уже высохла, когда сударий прикладывали к лицу Христа на кресте. Мы видели, что так же обстоит дело с большинством ран, вызванных шипами венца, причем на плащанице их гораздо больше, чем на сударии.

Есть еще одна особенность, одинаковая для обеих тканей, но обычно она остается незамеченной, потому что, по правде говоря, ее можно разглядеть только на некоторых фотографиях. Речь идет о запекшейся крови на правой стороне бороды, и это объясняется тем, что еще на кресте Христос наклонил голову вправо (это тем более так, если мы, вслед за большинством специалистов, допускаем, что иногда он опирался на гвоздь в ногах, чтобы вздохнуть, а один раз даже для того, чтобы сказать определенные слова). Согласно Евангелиям Христос был распят вместе с двумя разбойниками, и «добрый разбойник» находился справа от него. Следовательно, здесь мы, наверное, имеем зримое запечатление того момента, когда, повернувшись вправо, Христос сказал ему: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со мною в раю» (Лк. 23:43).

Однако сравнение двух тканей далеко не закончено. Уже говорилось о совпадении многочисленных пятен крови, однако сударий был обернут вокруг головы умершего, тогда как плащаница была развернутой. Кроме того, судя по тому, что мы имеем на сударии, можно предположить, что поскольку участки вокруг ноздрей зажимались, чтобы остановить кровь, платок, как только он был развернут, неизбежно увеличивал изображение лица. Эти различия в формировании изображений на сударии и плащанице позволили провести некоторые математические вычисления (422).

Наложив друг на друга поляризованные изображения на сударии и плащанице, профессор Алан Вангер смог конкретизировать это принципиальное открытие. Если брать только изображение лица на обеих тканях, то здесь совпадают более семидесяти пятен крови, а на черепе и затылке — более пятидесяти (423).

Напрашивается следующий вывод: обе ткани покрывали лицо одного и того же казненного, но изображения на них сформировались не в результате одного и того же процесса. Известно, что в пятнах крови на сударии нет той трехмерной информации, которую мы имеем на изображении плащаницы (424).

Добавим, что научные исследования судария на сегодняшний день далеко не полны. Завершая первый международный конгресс по изучению судария, его основные участники составили впечатляющий список проведенных экспериментов и тестов, и я уже сейчас считаю, что плащаница и сударий вполне однозначно дополняют друг друга.

Самое лучшее описание этого хитона, или туники находится в протоколе от 14 сентября 1932 года, составленном по случаю подготовки к ее показу, который намечался в 1934 году. В своем рассказе я обращаюсь к труду Франсуа Ле Кере, но вынужден ограничиться лишь кратким изложением, в ходе которого мы увидим, что скорее всего речь идет о той тунике, в которую был облачен Христос во время бичевания и поношения. «Когда же насмеялись над ним, сняли с него багряницу, одели его в собственные одежды его и повели его, чтобы распять его», — повествует св. Марк (Мк. 15:20).

В своем нынешнем состоянии туника не целостна и имеет много дыр. Она пришита к белой шелковой ткани. Основная ее часть — это спина, ворот, плечи, рукава и нагрудник. Три других куска дополняют переднюю часть. Основная часть — от ворота до низа спины — составляет 0, 95 метра, а между крайними точками рукавов — 1 метр. Сами рукава имеют в длину всего 10 сантиметров. Сохранившаяся часть переда очень небольшая: от шейного выреза до низа она составляет всего 31 сантиметр. Два куска по 35 сантиметров немного удлиняют переднюю часть по бокам. Между этими кусками отсутствует широкая передняя часть. Исходя из древних описаний туник, мы видим, что у имеющейся туники внизу недостает целой полосы — как спереди, так и сзади.

Туника соткана из шерсти, окрашенной в темно-коричневый цвет. Речь идет не о пурпуре, а о чем-то таком, что в ту пору было более привычным: марене или другом красителе. Более темные пятна — это, по-видимому, кровь.

Кропотливое исследование туники позволяет говорить о том, что она была цельнотканой, включая рукава, т. е. не имела швов. Речь идет об особом методе тканья, не утраченном на Востоке.

Первый текст, в котором говорится о том, что у Христа был хитон, это, конечно, Евангелие от Иоанна: «Воины же, когда распяли Иисуса, взяли одежды его и разделили на четыре части, каждому воину по части, и хитон; хитон же был не сшитый, а весь тканый сверху. Итак сказали друг другу: не станем раздирать его, а бросим о нем жеребий, чей будет, — да сбудется реченное в Писании: „Разделили ризы мои между собою, и об одежде моей бросали жеребий“» (426).

В древности действительно существовал обычай оставлять одежду приговоренных к смерти их палачам. Иоанн в первую очередь упоминает именно хитон и делает это потому, что, как он сам говорит, видит в этом исполнение библейского пророчества, но, может быть, еще и потому, что он знает: хитон не разорвали, его сохранили, и он хочет засвидетельствовать будущим поколениям происхождение этой одежды.

Скажем еще раз: наверное, когда-нибудь научные исследования позволят нам с достаточной достоверностью узнать, является ли эта реликвия подлинной, потому что, к сожалению, ее история очень туманна (по крайней мере, до ее появления в Аржантёе). Есть, конечно, некоторые древние документы, но все они перепутаны и лишены какой-либо целостности. Григорий Турский (умер в 594 году) рассказывает, что, по его сведениям, этот хитон находился в деревянном сундуке в предместье Галата, расположенном приблизительно в ста пятидесяти милях от Константинополя. С другой стороны, Фредегар Схоластик (умер около 658 года) утверждает, что хитон находился в Яффе, близ Иерусалима, и что несколько епископов торжественно перевезли его в Иерусалим. Получается, что кто-то из них не прав, потому что оба сразу правыми быть не могут. Может, Григорий Турский спутал Галату в Болгарии с Галатой — кварталом Константинополя, что лежит к северу от Золотого рога? В любом случае ясно одно: византийские императоры очень старались собирать в своей столице все реликвии, которые содействовали укреплению их авторитета.

Древняя предание гласит, что этот хитон или тунику Карл Великий даровал своей дочери Теодраде, настоятельнице монастыря в Аржантёе, а сам он якобы получил его в дар от императрицы Ирины Византийской. К сожалению, до сих пор не нашлось ни одного текста, который засвидетельствовал бы факт этого дара. Тем не менее это было вполне возможно: ведь мы знаем, что велись переговоры о возможном браке между Карлом и этой императрицей. В Константинополь приезжали послы, а в апреле 803 года — как сообщают «Анналы королевства франков» — они вернулись, «нагруженные духовными дарами, напоминающими о Христовых страстях». Эйнхард, летописец царствования Карла Великого, уточняет, что император получил различные дары в Аахене, Зальцбурге и Риме. В старом мартирологе города Аржантёй говорится о ежемесячно совершаемом богослужении об упокоении души Карла Великого — «в памятование о тех благодеяниях, которыми он обогатил монастырь и особенно о нешвенном хитоне Господа нашего Иисуса Христа, принесенном из Рима».

Все это как будто косвенным образом подтверждается отрывком из хроники Джона Флета, который был настоятелем Вестминстерского аббатства в 1457–1465 годы. Перечисляя реликвии аббатства, Джон упоминает и частицу Святого Хитона из Аржантёя (подарок Карла Лысого).

Правда, тут возникает некоторая трудность, хотя, быть может, преодолимая. У нас есть текст 958 года, в котором говорится, что «почтенный хитон» находится в Константинополе. Речь идет о послании императора Константина Багрянородного своим воинам, в котором он, как мы уже видели, возвещает о том, что для их защиты появится освященная вода (благодаря его общению с различными реликвиями, среди которых называет плащаницу и «досточтимый хитон»).

Но что это была за вода? И это «общение» — не состоялось ли оно гораздо раньше? Или хитон, о котором говорится в этом тексте, был каким-то другим? Может это хитон, хранящийся в городе Трире, который, по-видимому, тоже мог быть подлинным, только не связанным с крестными страданиями?

Около 850 года викинги разрушили монастырь, и монахи были вынуждены его покинуть. Строения лежали в руинах до 1003 года, когда мать Роберта II Благочестивого начала восстанавливать аббатство. Монахи-бенедиктинцы стали возвращаться, но после набега норманнов больше о хитоне никто не говорил.

Именно в этом монастыре воспитывалась знаменитая Элоиза и именно сюда в 1120 году она возвратилась после драматической истории с Абеляром. В 1123 году ее избрали настоятельницей, но во время ее руководства монастырем устав св. Бенедикта соблюдался не слишком строго. В 1129 году монахинь сменили монахи, которые, вероятно, и обнаружили хитон.

В 1156 году архиепископ Руана Гуго в сопровождении многочисленных епископов, аббатов, сановников и в присутствии самого короля франков отправляется в Аржантёй. Там он торжественно учреждает чин поклонения святому хитону, однако тут мы сталкиваемся с той же проблемой, что была и в случае с плащаницей. Реликвию признали таковой, но названа она была иначе. В латинском тексте говорится о «плаще отрока Господа Иисуса» и об «одеянии». Роберт де Ториньи, настоятель монастыря Мон-Сен-Мишель, пишет в своих «Хрониках»: «В предместье Парижа, в монастыре Аржантëй Божьим откровением был обретен плащ нашего Господа. Он цельнотканый и рыжеватый на вид. Найденные вместе с ним письма указывают, что он был сшит преславной Матерью Спасителя, когда тот был еще отроком». Добавим, что, как утверждает легенда, этот «плащ» «рос» вместе с отроком.

Как и в случае с плащаницей, несмотря на то, что вопрос о подлинности данной реликвии оставался открытым, ее почитание росло и ширилось. В 1544 году Франциск I разрешил городу возвести крепостные стены для лучшей защиты монастыря, «в коем покоится пресвятой и драгоценный реликварий с нешвенным одеянием Господа нашего и Искупителя Иисуса Христа».

Однако 12 октября 1567 года возведенные стены не смогли защитить от гугенотов, и на сей раз реликвия пострадала от кальвинистов. Монастырь был разрушен, городские церкви сожжены, церковные святыни и украшения разграблены. Но хитон сумел он них ускользнуть. Со временем Генрих III повелел восстановить монастырь.

Во время революции, а именно в 1791 году имущество монастыря снова было захвачено, но хитон успели спрятать в одной приходской церкви. В 1793 году в самый разгар революционных бесчинств приходской священник, стремясь надежнее упрятать святыню, разрезал ее на несколько кусков, которые раздал различным людям, а основную часть закопал. В 1795 году, выйдя из тюрьмы, он вернулся в свой приход и откопал ее, а в 1804 году хитону снова стали поклоняться. В 1844 году его поместили в новый реликварий, а в 1854 году по просьбе Пия IX, очень хотевшего иметь фрагмент хитона в Риме, от него была отрезана еще одна часть.

В 1892–1893 годах начались первые научные исследования хитона, а в 1932 году в преддверии его демонстрации, назначенной на 1934 год, было составлено его описание. Кроме того, епископ Версаля послал генерального викария в Коннерсройт к Терезе Нойман — показать ей частицу хитона. Один из ее особенных даров — это так называемый иерогнозис, т. е. способность через простое прикосновение к предполагаемой святыне определять ее подлинность и историю возникновения. Кроме фрагмента хитона викарий привез три креста, считавшихся подлинными, но, прикоснувшись к ним, Тереза, осталась спокойной. Когда же ей в закрытом пакете предложили фрагмент хитона, она сразу схватила его и прижала к сердцу, светясь от радости.

Последняя демонстрация реликвии состоялась в 1934 году, а следующую было намечено провести через пятьдесят лет, т. е. в 1984 году, хотя среди священников это не вызвало особого восторга. Когда между приходом и епархиальным начальством шли дискуссии об уместности такой демонстрации, приходской священник заметил, что однажды ночью реликвия пропала. Это событие получило огласку (причем не только во Франции, но и за границей), удивившую многих представителей духовенства, но после каких-то таинственных действий и тайных обещаний хитон был возвращен неповрежденным. Его демонстрация состоялась на святую седмицу 1984 года, и каждый день к нему приходило около одиннадцати тысяч паломников.

Научные исследования начались в конце XIX века и продолжались в начале XX века, но, к сожалению, потом были остановлены, несмотря на многообещающие результаты. В 1980 году две американские лаборатории (в Пасадене и Лос-Аламосе) предложили свои услуги по всестороннему изучению хитона, но ответа так и не получили. Тем не менее 14 ноября 1998 года состоялся первый круглый стол, организованный Комитетом святой туники из Аржантёя) (COSTA), и научные исследования были возобновлены.

Обычно хитон представлял собой нижнюю одежду, относительно короткую. Прядение и ткачество составляли значительную часть женской работы. В 1892 году были взяты первые пробы материала, проведен первый химический анализ и исследование под микроскопом (427).

Итак, волокна — шерстяные, причем речь идет о мягком и легком тканье. Нити практически одной и той же толщины, и это вызывает удивление, потому что речь идет только о ручной работе. Ткацкий станок, наверное, был очень примитивным, хотя результат просто замечательный. Хитон имеет темно-коричневый цвет, появившийся в результате окрашивания. Все полностью соответствует тканям коптских христиан, найденным в захоронениях II–III веков нашей эры. Исследования проводились Союзом национальных гобеленовых мануфактур.

Итак, первые серьезные химические, микроскопические и спектроскопические исследования ткани были проведены в 1892 году Парижской лабораторией прикладных медико-гигиенических исследований. Здесь нас интересует лишь результат, а он гласит: «Обнаружено несколько кровяных телец. Число этих элементов и их характерная форма позволяют говорить о существовании кровяных пятен».

В протоколе 1932 года дается уже довольно точное описание этих пятен: «В дорсальной части святого хитона особенно явственно видны три больших пятна. Площадь одного из них, расположенного в двадцати пяти сантиметрах от ворота, составляет приблизительно пятнадцать сантиметров на девять сантиметров. … Ниже, в районе поясницы, находятся два других пятна: одно — четырнадцать на десять сантиметров, другое как будто продолжает первое вправо и вниз. Его величина — девять на восемь сантиметров».

Имеются и другие пятна, меньшие по размеру и не столь заметные. «Также на правом плече можно насчитать четыре пятна, на левом — одно пятно, несколько других пятен — на дорсальной стороне одеяния и на правой части груди». Каноник Бретон, бывший в ту пору приходским священником, имел возможность созерцать тунику в свете множества осветителей во время ее фотографирования. Ему казалось, что пятен крови очень много, что все они различной плотности, а некоторые были очень черными. Медики говорят, что это возникло в результате раздавливания многочисленных кровяных сгустков.

Фотографирование в инфракрасном освещении позволило обнаружить мелкие пятна крови, соответствующие многочисленным ранам. В 1934 году каноник Парко, вместе с доктором Барбе и Антуаном Леграном занимавшийся плащаницей, опубликовал книгу с эскизами, на которых хорошо видно местоположение кровяных пятен.

После первых исследований появилась возможность провести и опубликовать точную картографию (428), в ходе которой пятна на хитоне наложили на пятна, которые видны на плащанице. Работу проводили в Орсе, используя средства информатики, позволяющие сделать довольно точный анализ. Фотографические материалы были пронумерованы и оптимизированы на компьютере, после чего стало ясно, что «места, пропитанные кровью, оказались более многочисленными, более широкими, а некоторые по своему расположению слегка отличались от тех, которые были обнаружены в 1934 году».

Участки, пропитанные кровью, как будто образуют две прямые линии, пересекающиеся друг с другом под прямым углом, причем каждая в ширину имеет приблизительно двадцать сантиметров. Эти следы дают основание полагать, что — вопреки предыдущему мнению — Христос нес на себе весь крест целиком, а его вертикальная балка лежала на его левом плече. Вспомним, что и Евангелия просто и прямо говорят о едином кресте. Когда была произведена реконструкция, в которой участвовал человек, по своему телосложению похожий на того, кто изображен на плащанице, и использовался хитон, своими размерами сходный с хитоном из Анжантёя, можно было наблюдать, как во время несения примерно такого же креста на хитоне образуются складки. Это создало гораздо лучшие условия для наложения двух тканей друг на друга (плащаницу и хитон), и тогда совпадение ран, следы от которых присутствуют на обеих тканях, стало очевидным.

Конечно, всего этого еще недостаточно, но исследования продолжаются, и результаты могут быть самыми неожиданными.

Речь идет о другой реликвии, которую часто называют «платом» или более фамильярно «святым чепцом». По всей вероятности, это своеобразный подбородник, о котором пишут так: «Он имеет форму и размеры широкой головной повязки, охватывающей голову и оставляющей открытым только лицо: от лба до подбородка. На ощупь эта повязка подбита ватой. Она состоит из восьми очень тонких, наложенных друг на друга тканей, которые, будучи сшитыми, представляют собой нечто единое». Это две полосы ткани, которые закрывают уши и щеки, но оставляют открытым затылок. «На левой стороне видна небольшая пуговица, а на правой под подбородком должен располагаться петличный шнур, который исчез в прошлом веке; все это приспособление было предназначено для того, чтобы удерживать закрытым рот умершего. Судя по материи, форме, покрою, окаймляющему сутажу и швам, эта вещь обладает всеми особенностями, которые характерны для погребальных головных уборов той эпохи, к которой ее относят». Уже в результате первого исследования, проведенного в 1640 году, когда этот убор сравнили с изображениями на древних медалях, стало ясно, что он в точности соответствует убору, которым евреи покрывали голову умершего, связывая под подбородком два конца ленты.

Увы, как это часто бывает в таких случаях, исторические документы отсутствуют почти полностью. Первое серьезное свидетельство о существовании этой реликвии и о ее присутствии в Каоре относится к 1239 году. Однако мы не знаем, как она оказалась в столице графства Керси.

Около 1150 года один английский паломник составил список реликвий, которые видел в Константинополе. Он говорит о том, что «в часовне императора», среди реликвий Христовых находился «сударий, который был на его главе» (429).

В 1201 году, когда Николай Месарит защищал реликвии от мятежников, он упомянул о «сударии, бывшем на главе Иисуса». Итак, если реликвия, о которой мы сейчас говорим, и была этим «сударием», то, следовательно, в ту пору она еще находилась в Константинополе.

Скорее всего в 1204 году во время разграбления Константинополя ее вместе со многими другими реликвиями похитили крестоносцы.

Две эстампа, выполненные по фотографиям, показывают, что на внутренней стороне реликвии имеется большое кровавое пятно, а позади, на внешней стороне, — отпечатки малых пятен, а также один отпечаток рядом с правым ухом, внизу шеи. Восемь отпечатков находятся на правой стороне и пять на левой, если считать только явно заметные. Другие видны только под микроскопом. Согласно протоколу, составленному в марта 1839 года и опирающемуся на химический анализ, сделанный одним фармацевтом, речь, вероятно, идет о пятнах крови.

Любопытно, что после этих исследований, которые, конечно, были недостаточными, но все же не такими, чтобы на них можно было совсем не обращать внимания, Сезар Барта и Марк Гусен еще могли говорить о том, что отсутствие крови на этом головном уборе подтверждает их сомнения в его подлинности. С другой стороны, у них, конечно, были основания утверждать, что его наличие никак не могло помешать формированию изображения в пространстве, которое разделяет два образа, вентральный и дорсальный, сходящиеся на макушке черепа, потому что везде это изображение было лишь результатом строго ортогональной проекции.

В свою очередь Робер Бадине, опираясь на свои исследования в области византийского искусства, утверждает, что в некоторых его образцах, где изображается присутствие женщин у пустой гробницы, можно усмотреть образ Каорской реликвии, если иметь в виду то, как был сложен плат у гробницы. Однако с учетом искусства драпировки, которое можно наблюдать на иконах и которое унаследовано от классической греческой древности, такой аргумент не кажется убедительным. Такая форма встречается всюду в нижней части туники или в ее свободно ниспадающих частях (430).

Было бы очень интересно проверить, не сформировалось ли на внутренней стороне этого погребального головного убора негативное изображение, а также не мешало бы сделать химический анализ имеющихся кровяных пятен и сверить их состав с составом той крови, которая имеется на Туринской плащанице и сударии из Овьедо. Научные исследования, проведенные в этой области, могли бы показать, какова подлинная историческая ценность этого головного убора.

Речь идет о ткани, которая в настоящий момент находится в Италии (в небольшой деревне провинции Абруццо) и о которой, как мы увидим, известно довольно давно. Тем не менее она еще не достаточно хорошо изучена (431). В сравнении со всеми другими эта ткань имеет для нас первостепенное значение, потому что здесь мы действительно видим изображение Иисуса, причем изображение позитивное и к тому же в красках! Вероятно, этим платом было покрыто лицо Христа в гробнице (под плащаницей или поверх ее). Эта ткань остается самой таинственной из всех, на которых засвидетельствованы Христовы страдания. Речь, по всей вероятности, идет о покрывале, которое в Риме почиталась под именем «плата Вероники».

Итак, ткань, хранящаяся в Маноппелло, составляет 17 сантиметров в ширину и 24 в длину. Она помещена между двумя стеклянными пластинами, заключенными в серебряную рамку на подставке. Имеющееся на ней изображение можно наблюдать с двух сторон. Сама ткань прозрачна, как диапозитив, и, вероятно, соткана из шелка или льна. Она так тонка, что, если ее выставить на свет, то в просвете ничего не видно, кроме рамки, а в середине виден лишь большой белый прямоугольник, напоминающий дыру.

Тканье очень простое: нити утка и основы пересекаются под прямым углом, однако тонкость ткани необычайная. «Через эту ткань можно без труда читать газету на расстоянии, и изображение на ней нисколько этому не мешает» (432).

На ткани виден лик Христа: с открытыми глазами, как на иконах. Проведя сравнительный анализ, монахиня Бландина Шлёмер выявила следующие соответствия между изображениями на иконах и платом из Маноппелло:

— ассиметричное лицо;

— негустая борода (через которую виден подбородок), раздвоенная на две остроконечные части;

— редкие усы;

— неравные ноздри;

— белки глаз видны только под радужной оболочкой;

— небольшой пучок волос прямо посреди лба.

Все эти особенности можно обнаружить на покрывале из Маноппелло (433). От себя добавим: губы на покрывале имеют розоватую окраску, глаза — коричневые, один зрачок немного больше другого. Волосы «с отливом, как у естественных волос. Все изображение кажется светящейся тенью полностью озаренного и прозрачного лица. Никакая фотография не может передать вид оригинала» (434).

Сначала упомянем о западном варианте истории об Эдесском царе Авгаре V, который исцелился от своей болезни, прикоснувшись к образу Христа. В этой версии царь Авгарь становится римским императором Тиберием. Он тоже был болен и тоже, услыхав об исцелениях, совершаемых Христом, отправил к нему своего посланника, который должен был привести Христа в Рим. К сожалению, посланник прибыл слишком поздно: Христа уже распяли. Тогда посланник заточил Пилата в темницу и, проведя расследование, узнал о женщине, у которой имелось чудесное изображение Христа. Женщину звали Вероникой, и, немного смешав греческий и латынь, это имя можно интерпретировать как veram icon, т. е. «истинный», или «подлинный образ». В других редакциях ее называют Береника, что, наверное, то же самое, поскольку буквы В и V легко смешиваются. Согласно легенде именно она страдала кровотечением, от которого ее исцелил Христос (Мф, IX, 20). Она не захотела расстаться с хранившимся у нее изображением Христа и вместе с ним последовала в Рим, где исцелила императора.

Однако у этой легенды есть и другие версии. По-видимому, даже самые древние манускрипты заканчиваются VIII веком, хотя сама легенда наверняка сформировалась гораздо раньше. Вероятно, авторы некоторых свидетельств, испытав на себе влияние рассказов о плащанице, попытались как-то связать оба изображения, и потому мы имеем версии, в которых говорится, что на изображении, принесенном Вероникой в Рим, было не только лицо Христа, но и все его тело. Далее повествуется, что Вероника покрыла этим полотном голое тело императора, наложив его руки и ноги на руки и ноги изображения.

Со временем легенда претерпела новое развитие: приблизительно в 1160 году Петр Маллий, каноник собора св. Петра, сообщает, что сам Христос, после тяжкого борения в Гефсиманском саду, запечатлел свой лик (на котором еще были видны следы кровавого пота) на платке той самой Вероники. Читатель, наверное, припоминает, что нечто подобное уже происходило в Эдессе, но только без упоминания имени Вероники. Тогда речь шла о том, чтобы объяснить возникновение так называемого мандилиона. Около 943 года эти тексты были переведены на греческий — еще до перенесения судария в Константинополь.

Существует несколько других легенд, которые, по-видимому, никак не связаны с преданием об Эдесском царе Авгаре. Самая первая и самая древняя, вероятно, появилась около 560–574 годов, и тут мы располагаем только сирийским текстом. В нем рассказывается о том, как некая язычница Гипатия на призыв одного из ее друзей стать христианкой ответила: «Как я могу почитать того, кто невидим и кого я не знаю?». И вот через какое-то время в роднике своего сада она обнаружила ткань с изображением Христа. Взяв ее, она обернула его в другую материю, на которой снова во всех деталях запечатлелся образ Иисуса. Одна из этих тканей долго хранилась в Кесарии Каппадокийской, а для другой Гипатия построила святилище. Позднее с одной из этих тканей была сделана копия, которая, в свою очередь, тоже была помещена в святилище. В этой версии первая ткань уже называется «нерукотворной».

Во второй версии, которую приписывают Григорию Нисскому, но которая на самом деле возникла гораздо позднее, говорится о том, что некая Васса, или Акилина, тоже бывшая язычницей, решила стать христианкой. В ту пору царствовал Диоклетиан, устроивший гонения на христиан, и эта женщина очень боялась своего мужа, правившего городом. Его звали Камулосом, а сам город — Камулией, или Камулианой. Христос решил помочь женщине. Ей надо было лишь приготовить стол с белой скатертью и поставить на нем прозрачную чашу с водой. Ночью в окружении ангелов явился Христос. Омочив свой лик в воде, он вытер его скатертью, оставив на ней его отпечаток. Акилина спрятала скатерть в доме, но перед смертью записала все произошедшее и замуровала ткань вместе с рассказом. Позднее об этом узнал св. Григорий: он нашел тайник, а в нем — скатерть, текст, написанный Акилиной, кадило и даже зажженную свечу. Все это он переправил в Кесарию Каппадокийскую, и здесь вторая версия совпадает с первой. Однако кроме этих легенд у нас нет никаких современных той эпохе свидетельств, подтверждающих, что в Камулии или в Кесарии находилась ткань с изображением Христа, потом оказавшаяся в Константинополе.

Третья легенда восходит ко второй: одна больная женщина завладела тканью с изображением Христа, надеясь с ее помощью исцелиться. Она положила на нее другую ткань, на которой снова запечатлелось изображение Иисуса, причем посреди языков пламени, в которых обе ткани не сгорали. Эту женщину как будто случайно звали Марией. Образ огня, который не сжигает, конечно же, восходит к библейскому образу неопалимой купины и ясно означает рождение, не нарушающее девственности. Далее в этой легенде тоже говорится о том, что позднее эта чудесная ткань была привезена в Константинополь (435).

Можно с уверенностью говорить о том, что в 574 году ткань, на которой был изображен Христов лик и которая по месту своего происхождения называлась «Камулиана», действительно прибыла в Константинополь. Георгий Кедрин, повествующий об этом событии, называет это изображение achiropoďete, т. е. «нерукотворным» (436). Эта ткань была драгоценной реликвией, которую брали на поля сражений. Например, в 586 году во время битвы на реке Арзамон, в двухстах километрах от Эдессы, она вдохновила византийцев на победу, и они одержали ее. По словам Феофилакта Симокатты, воспевшего это сражение, «с давних пор говорят, что образ сей есть творение божественного искусства, не сотканное и не написанное».

В 622 году византийцы взяли это изображение с собой, отправляясь в поход против персов. Другой греческий поэт, Георгий Писида, тоже таким же возвышенным слогом рассказывает о его действенной помощи в битвах. О нем также упоминают Феофан, Георгий Монах и прочие (437).

Однако можно предположить, что уже к 705 году этой реликвии не было в Константинополе, потому что после этой даты о ней ни разу не упоминается. Из более поздних свидетельств становится ясно, что патриарх Герман морем доставил ее в Рим. Кроме того, мы знаем, что в том же 705 году папа Иоанн VII построил и украсил мозаикой часовню в соборе св. Петра, дабы отныне там обитало покрывало, известное под именем «плата Вероники».

Теперь становится понятнее, что, смирившись с утратой, византийские императоры хотели возместить ее другим «нерукотворным» изображением, а именно мандилионом из Эдессы.

В 1608 году старый собор св. Петра был снесен (включая упомянутую часовню), чтобы подготовить место для строительства нового. Мы располагаем инвентарной описью 1618 года, в которой перечисляются все предметы, вывезенные из собора. В ней упоминается и описывается и «плат Вероники», причем с одним важным уточнением: на имеющемся изображении глаза у Христа открыты, тогда как на некоторых копиях, сделанных с него и признанных подлинными, глаза закрыты.

В Риме существовало и другое изображение Христа, хранящееся в капелле Санкта-Санкторум Латеранского дворца и тоже называвшееся «нерукотворным». О его существовании доподлинно известно, по меньшей мере, с 753 года, когда папа Стефан II сам нес эту реликвию, участвуя в процессии, направлявшейся от Латеранского дворца к базилике Санта-Мария-Маджоре. Однако сегодня изображение полностью истерлось. В XII веке папа Иннокентий III повелел покрыть его рисованной тканью, воспроизводящей мандилион из Эдессы (прямоугольная горизонтальная ткань с изображением Христа в центре, которое как будто немного теряется в этом огромном прямоугольнике). Причина вполне понятна: создать видимость, что обе реликвии находятся в Риме.

Что же мы имеем в итоге? Получается, что, по меньшей мере, начиная с VIII века две ткани, одинаково считавшиеся «нерукотворными» и имевшие «подлинное» изображение Христа, находятся в Риме. Надо признать, что при таком смешении традиций об истинном происхождении плата из Маноппелло говорить затруднительно. Кроме того, я должен признать, что, рассказывая эту историю, я во многом ее упростил, не упомянув о множестве, копий, в большей или меньшей степени соответствовавших оригиналам, которые сами оставались весьма неясного происхождения. Поэтому скажем еще раз: только серьезные научные исследования смогут дать какую-то гарантию подлинности этой реликвии и в какой-то мере прояснить тайну ее изображения.

Но попробуем, как говорится, подойти с другого конца: вернемся еще раз в Маноппелло — ведь именно там сегодня находится это покрывало: вернемся и попробуем узнать, как оно туда попало.

Около 1620 года в небольшой долине рядом с Маноппелло, недалеко от дороги, которая вела к морю в Пескаре, обосновались монахи-капуцины. В 1638 году они получили в дар от некоего Донато Антонио де Фабритийса таинственный плат с изображением Христова лика, а в 1640 году монах-капуцин Донато де Бомба в общих чертах воссоздал его историю.

Вот что он рассказал. В 1507 году у местной церкви появился незнакомец со свертком в руках: увидев Джакомо Антонио Леонелли, одного из жителей деревни, сидевшего тут же на скамье, он отдал ему этот сверток. Леонелли вошел в церковь, развернул сверток, а когда хотел поговорить с незнакомцем, оказалось, что тот исчез. Целое столетье реликвия оставалась в семье Леонелли, а потом даже стала частью приданого Марции Леонелли. Однако когда ее мужу, Панкрацио Петруччи, почему-то не удалось получить эту реликвию, он украл ее у своего тестя. Через десять лет, когда во время войны он попал в заключение, жена, чтобы освободить его, продала этот плат Донато де Фабритийсу. Это было в 1618 году, а через двадцать лет Донато подарил его капуцинам.

Мы видим, что в этом рассказе есть две ключевых даты, с которыми мы уже сталкивались, и это, вероятно, не случайно. В 1608 году старый собор Св. Петра, в котором хранился «плат Вероники», был снесен. В 1618 году проводилась опись его имущества, в котором эта реликвия упоминалась в последний раз. В этой связи мы заметили одну интересную деталь: на ее копиях глаза у Христа закрыты, тогда как на оригинальном изображении они открыты. Можно ли говорить о подмене? По крайней мере, тогда можно было бы предположить, что в результате всего этого настоящий «плат Вероники» появился в затерянном городке Маноппелло.

Еще раз повторим: остается лишь пожалеть о том, что и эта важная реликвия исследована довольно мало. Может быть, это уберегло ее от повреждений, которые наносят агрессивные и не очень результативные методы исследования, но, наверное, настало время, чтобы и она сообщила нам свою весть. Мы ждем более подробной информации на этот счет, а пока можно процитировать то, что уже известно.

Итак, «в зависимости от освещения и природы света ткань из Маноппелло выглядит по-разному. В ультрафиолетовом освещении видно много пятен, но изображение остается очень тонким. Если дневной свет падает немного со стороны, ткань становится очень плотной, цвета зеленоватой охры, и на ней хорошо видны глаза и волосы, но если дневной свет напрямую пронизывает ее, различить цвет становится практически невозможно. Покрывало становится прозрачным, белым, очень тонким: его ткань чрезмерно легка. Фотоснимки, сделанные в ультрафиолетовом свете, имеют зеленоватый цвет, потому что покрывало флюоресцирует» (438). «В свете от лампы Вуда изображение не видно, оно также полностью исчезает в ультрафиолетовых лучах, и это говорит о том, что перед нами не живопись, т. е. не какая-то композиция, осуществленная художником путем нанесения красок на ткань с помощью какого-нибудь инструмента. Вооружившись лупой, я искал следы краски на каждой нити, но не обнаружил ничего. Это говорит о том, что имеющееся изображение, вероятно, возникло в результате какого-то внутреннего изменения в волокнах, приведшего к тому, что они, отражая свет, вызывают у зрителя ощущение цвета. Кроме того, цвет меняется — от коричневого до серого или розового — в зависимости от того, где находится зритель или источник освещения» (439).

Уточним, что Х. Пфайфер, на которого мы здесь ссылаемся, как никто другой сведущ в этой области: он является профессором иконографии и истории христианского искусства в Григорианском университете.

Он в частности отмечает, что радужная оболочка глаза четко выделяется на фоне белка: и здесь, разумеется, речь идет об изогнутой линии. Если бы она была нарисована, тогда краска, с помощью которой была бы прописана радужная оболочка, пропитывала бы некоторые волокна ткани, но здесь ничего такого нет. При большом увеличении видно, что контур идет вверх, и, значит, здесь нельзя говорить о работе кисти, которая неизбежно следовала бы за закруглением оболочки.

Нельзя говорить и о том, что изображение возникло в результате тканья: ведь тогда необходимо, чтобы каждое волокно было окрашено еще до начала работы, причем так, чтобы их длина, а также краски заранее в точности соответствовали появляющемуся во время работы изображению, ничуть не отступая от того, как оно было задумано. Но такая точность просто невозможна (440).

Следовательно, остается только признать, что образ сформировался без помощи известных на сегодняшний день технических средств. Тем не менее совершенно очевидно, что гораздо более полные научные изыскания совершенно необходимы. Они помогут нам лучше понять, при каких условиях изображение отпечаталось на ткани. Вероятно, оно связано с крестными страданиями Христа, но как именно и в какой момент возникла эта связь?

На реликвии из Маноппелло видны пятна, которые похожи на кровь, причем их гораздо меньше, чем на плащанице. До сих пор научно не установлено, идет ли речь о человеческой крови и если да, то к какой группе она принадлежит. Тем не менее благодаря наложению прозрачных фотоснимков между плащаницей и «платом Вероники» были выявлены некоторые соответствия. На симпозиуме, проходившем в Риме в 1993 году, об этом говорила уже упоминавшаяся нами монахиня Бландина Шлёмер, а я, в свою очередь, вспоминаю, как во время симпозиума в Ницце она накладывала снимки «плата Вероники» на большой, в натуральную величину, диапозитив плащаницы (442). Нет никакого сомнения в том, что изображения похожи друг на друга: тот же сломанный нос, распухшие скулы и т. д.

Тем не менее все, кто изучал «плат Вероники», не скрывают, что между двумя лицами (на плащанице и на плате) есть и серьезные различия. Глаза на плате открыты, а на плащанице закрыты. Рот на плате приоткрыт, а на плащанице закрыт. Трудно согласиться с сестрой Бландиной Шлёмер, когда она утверждает, что глаза на плащанице тоже открыты (несмотря на то, что на них лежат монеты). Монеты якобы лежат на зрачках и радужной оболочке, что, в принципе, возможно, но все равно доказать это довольно трудно, тем более что на плащанице ясно видно: глаза закрыты.

Кроме того, трудно согласиться и с точкой зрения отца Пфайфера и сестры Бландины на то, как использовалась ткань из Маноппелло. Если ее положили прямо на лицо Христа в гробнице, причем положили под переднюю часть плащаницы, в которую он был обернут, тогда изображение лица на самой плащанице не смогло бы сформироваться (по крайней мере, таким, каким мы его видим). Пятна крови появились бы на плате, а не на плащанице. Трудно согласиться и с тем, что плат могли положить на лицо Христа уже поверх плащаницы. Во-первых, непонятно, какая от этого польза, а во-вторых, изображение на плате возникло в результате совсем другого процесса, никак не похожего на тот, вследствие которого появилось изображение на плащанице: ведь изображение на плате — не негативное (как на плащанице), а позитивное и к тому же цветное. Наконец, на плате из Маноппелло никак не запечатлелись отпечатки упомянутых монет.

Мне кажется, у каждого изображения своя история возникновения. Если они не похожи друг на друга, значит, они формировались при разных обстоятельствах. Лицо на плащанице было обрамлено деревянной рамкой и длинным чепцом, который одновременно служил подбородником. Судя по лицу на плате из Маноппелло ни о чем таком говорить нельзя, и тем не менее он наверняка тоже как-то связан с крестными страданиями Иисуса.

На четвертом симпозиуме CIELT отец Андреас Реш, основатель и руководитель Исследовательского института в Инсбурке, сделал важный доклад, в котором на конкретном материале показал полное совпадение двух изображений лица — на плащанице и на плате из Маноппелло. Продемонстрированные соответствия столь разительны, что у него больше не остается никаких сомнений: в основе обоих изображений — одно и то же лицо (443).

Но о каком Христе тогда идет речь: о воскресающем или воскресшем? Понятно, что «духовное» тело Иисуса, тело, «преисполненное славы», ускользает от нашего земного измерения, но когда Христос желал этого, он являл себя вполне конкретно, например, позволив апостолу Фоме вложить персты в его рану на боку или вкушая рыбу, которую ему предложили апостолы. Нельзя ли предположить, что, уже воскреснув, Христос мог запечатлеть свой лик на каком-нибудь плате, который ему дали? А может, такое изображение появилось даже без его присутствия?

Тогда это в какой-то мере походило бы на то, что произошло в Гуаделупе, в Мексике. Явившись несколько раз одному бедному индейцу (как Христос — апостолам), Богоматерь Мария затем оставила свое изображение на ткани, причем в момент его формирования ее саму никто не видел. Правда, здесь речь идет о совершенно фантастическом, просто ошеломляющем чуде, которому в другой своей книге я посвятил целое исследование (444). Как часто бывает в таких случаях, это необычайное чудо вызвало полемику: одни его признавали, другие отвергали ― как в Церкви, так и в науке. Надо сказать, что в обеих тканях есть много таинственного, что странным образом совпадает.

Вполне возможно, что однажды, когда раскроется характер взаимодействия наших земных законов с теми силами, которые приходят из иных измерений, механизм формирования этого изображения станет понятен (как и всего другого, что касается крестных страданий Христа). Когда мы лучше поймем природу этого взаимодействия (даже вне религиозного контекста), оно, наверное, перестанет быть непостижимым и чарующим чудом. И тем не менее (надо ли еще раз повторять очевидное?) непреложным останется одно: удивительная цепь редчайших явлений, поразительное сцепление совершенно исключительных обстоятельств, которое мы наблюдали, по-прежнему пребудет потрясающим знамением, необычайным чудом.

Мы уже видели, как некоторые мистики по Божьему произволению могли воссоздавать Христовы страдания — вплоть до появления стигматов на теле. Но Христос оставил нам и другую возможность приобщиться к тайне нашего спасения: участвовать в литургическом совершении его жертвы и воскресения, актуализируя всю его жизнь вплоть до возвращения во славе, даруемого таинством евхаристии. Когда он сказал, что дарует нам свою плоть, дабы мы вкушали ее, и свою кровь, чтобы мы ее пили, многие ученики, решив, что это слишком тяжело для их разумения, оставили его. «Я — хлеб живый, сшедший с небес: ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который я дам, есть плоть моя, которую я отдам за жизнь мира… Истинно, истинно говорю вам: если вы не будете есть плоти Сына Человеческого и пить крови его, то не будете иметь в себе жизни. Ядущий мою плоть и пиющий мою кровь имеет жизнь вечную, и я воскрешу его в последний день; ибо плоть моя истинно есть пища и кровь моя истинно есть питие; ядущий мою плоть и пиющий мою кровь пребывает во мне и я в нем… Многие из учеников его, слыша то, говорили: какие странные слова! Кто может это слушать?» (445).

За возвещением следует осуществление: «Приимите, ядите: сие есть тело мое» и «приимите и пейте: сие есть кровь моя».

Христос не оставил нам богословского трактата, в котором говорилось бы, как именно надо понимать его слова и каким образом возможно то, о чем он сказал. Все теории о том, как в момент освящения Святых Даров субстанция хлеба упраздняется и замещается субстанцией Христова Тела, а субстанция вина, в свою очередь, тоже упраздняется и ей на смену приходит Кровь Христа, — все это не что иное, как досадные бредни. Но, с другой стороны, не стоит и сводить слова Христа к простым символам. Я предпочитаю формулу, принятую у православных. Ее можно резюмировать следующим образом: так как освященная просфора или облатка сохраняет свою форму, вес, цвет и вкус, значит, передо мной именно хлеб (и исследование под микроскопом или химический анализ это подтверждают). Но в то же время я говорю, что этот хлеб стал Христовым Телом. Как? Не знаю. Это ведомо одному лишь Богу!

Здесь мы не станем вдаваться в подробности — это не цель нашей книги. Очевидно, когда Христос пребывал на земле, его тело постоянно изменялось: на уровне молекул, а еще быстрее — на уровне частиц. Сейчас оно пребывает во славе и больше не подчиняется непреложным законам. Впрочем, я не уверен, что такие рассуждения нам очень помогут: я считаю, что лучше относиться к этой тайне с почтением.

Однако иногда Богу угодно через какое-нибудь чудо дать нам знак его «реального присутствия» в Святых Дарах, и одним из таких чудес является, конечно же, чудо, свершившееся в VIII веке в маленьком итальянском городе Ланчано (446).

Предание гласит, что оно произошло в небольшой церкви, освященной в честь святых Легонтия и Домициана, христианских мучеников, почивших в провинции Кьети, в Абруццо. Эта церковь находилась примерно в трех километрах от города Ансанум, который в начале XIII века стал Ланцанумом. На его гербе изображено копье ― в знак того, что его жители участвовали в крестовом походе за освобождение гроба Господня, но прежде всего как напоминание о римском сотнике Лонгине, который своим копьем пронзил бок Иисуса после его смерти: считалось, что он был уроженцем города Ланчано. Город был разрушен, а потом восстановлен, и средоточием восстановления стала эта старинная церковь и монастырь. Позднее на этом же месте выстроили другую церковь, освященную в честь святого Франциска, но в VIII веке, еще в старой церкви, богослужение совершали греческие монахи-василиане (447), придерживавшиеся латинского обряда, однако в таинстве евхаристии использовавшие опресноки круглой формы.

И вот как-то во время богослужения, а точнее в момент освящения Даров один монах усомнился в истинности этого таинства, и тут внезапно облатка на его глазах превратилась в плоть, а вино — в кровь. Ужаснувшись, но вскоре опомнившись, он решил показать это чудо верующим, и с тех пор частица плоти в форме облатки и кровь, свернувшаяся в пять небольших сгустков, хранятся и почитаются в Ланчано.

Как всегда мы не располагаем протоколом, который был бы составлен местным чиновником, да еще в тот же день и час и на том же самом месте, где совершилось чудо. Впрочем, если бы он у нас был, этого все равно было бы недостаточно, чтобы убедить нас в истинности всего произошедшего. Мы может лишь сказать, что сохранившееся предание в общем и целом соответствует всему тому, что мы знаем об этой эпохе. В 537 году византийский полководец Велизарий в сражениях с готами завоевал Апулию, Калабрию и Абруццо, которые перешли в юрисдикцию Константинопольского патриарха. Мы знаем, что в ту пору в этих регионах богослужение совершали греческие священники, но по латинскому обряду. В 401 году Руфин Аквилейский учредил в одном из итальянских монастырей устав Василия Великого, переведенный на латынь.

У нас есть несколько свидетельств, касающихся этих очень древних и, к сожалению, утраченных документов. Об этом чуде рассказывали фрески, а историк Беллини утверждает, что в 1258 году реликвии этого чуда были перенесены в новую церковь, освященную в честь св. Франциска. До нас дошло нотариальное свидетельство 1566 года, в котором говорится о том, куда они были спрятаны, когда возникла угроза турецкого нашествия. Фелла (в своем труде, опубликованном в 1734 году (т. е. спустя много лет после смерти) и посвященном истории города Ланчано) рассказывает, что в церкви св. Франциска, где уже хранились реликвии, находилась «очень древняя рукопись на пергаменте, написанная на греческом и латыни и покрытая двумя пластинами, из чего можно сделать вывод, что это был оригинальный документ, свидетельствующий об этом чуде». К сожалению, продолжает Фелла, «много раз преподобные Антонио Скарпа и Анджело Сило говорили мне, что семьдесят лет назад… в нашем монастыре появились два монаха-василианина, которые однажды на рассвете, ни с кем не поздоровавшись, исчезли, унеся с собою рукопись на пергаменте, покрытую двумя пластинами и написанную на греческом и латыни, каковую накануне вечером хранитель названного монастыря и прочие братья дали им на прочтение. Те же отцы утверждали, что в этой рукописи говорилось о чудесном превращении хлеба в Плоть и вина в Кровь, совершившемся в древние времена в церкви св. Франциска, в которой тогда служили монахи-василиане, и что никому так и не удалось узнать, куда исчезли оба беглеца».

Начиная с XVI века число документов на эту тему постоянно растет, их становится очень много, но в них нет ничего нового, потому что они лишь повторяют сказанное в предании. Назовем, к примеру, длинную надпись в одной из церквей, которую видели еще в начале XVI века, текст Пьетро Ридольфи 1586 года, надпись на камне 1636 года, которую можно видеть и сегодня, а также текст отца Угелли 1659 года, в котором, как говорит сам автор, просто пересказывается сказанное гораздо раньше, и т. д.

Церковь официально подтверждает важность этого предания. В 1515 году папа Лев X учреждает в Ланчано епископство, которое напрямую зависит от Святого Престола, а в 1562 году Пий IV возводит епископа этого города в сан архиепископа (исходя из значимости хранящихся там реликвий и несмотря на немногочисленность местных жителей). В 1636 году в церкви возводят новый алтарь, а 14 октября 1751 года папа Бенедикт XIV наделяет его «преимуществом» в сравнении с другими. Официальное признание ширится и крепнет, и это свидетельствует о том, что Церковь считает подлинным предание, рассказывающее о происхождении реликвий.

В настоящее время реликварий представляет собой изделие из цельного, массивного серебра. Он состоит из цоколя, на котором находятся два коленопреклоненных ангела: они стоят по обе стороны расширяющейся хрустальной чаши высотой в десять сантиметров (не считая основания); она имеет пять сантиметров внизу и шестнадцать в верхней части. Крышка тоже хрустальная. Золоченные ленты, которые держат ангелы, поддерживают дарохранительницу, в центре которой два стеклянных диска диаметром шестьдесят девять миллиметров: в них находится облатка «плоти»; диски и облатка окружены «славой Божьей», и над всем этим возвышается крест.

В 1970 году по настоятельной просьбе местного архиепископа были проведены некоторые научные исследования. 18 ноября в присутствии членов ученого собрания Одоардо Линоли, профессор анатомии, патологической гистологии, химии и клинической микроскопии, взял пробы с облатки и сгустков крови, а 4 марта 1971 года сообщил о результатах исследования представителям науки и духовенства.

Частица «плоти» сохранила круглую форму, характерную для облатки, но похожа не на диск, а на кольцо неравной плотности. Вид у нее волокнистый, цвет коричневый, но перед источником света она становится розовой. Диаметр «кольца» варьируется от пятидесяти пяти до шестидесяти миллиметров. В центре кольца — пустое пространство диаметром от семнадцати до тридцати пяти миллиметров. Я не буду воспроизводить все подробности научного описания, сделанного под микроскопом, и не стану пересказывать все аналитические процедуры. Скажу только, что профессор Линоли и другие ученые, особенно Руджеро Бертелли, заслуженный профессор гистологии Сиенского университета, осуществив поэтапное исследование, пришли к бесспорному выводу, согласно которому речь идет об «изрубцованной мышечной ткани миокарда» (448).

Что касается кровяных сгустков, то они весят 15, 85 грамма. Они различной формы; самый большой представляет собой два сгустка, как бы спаянные между собой. Образцы крови были подвергнуты целому ряду процедур: за анализом под микроскопом последовал другой микрохимический анализ, но определяющим стало хроматографическое исследование. «Обстоятельный хроматографический анализ со всей достоверностью показывает, что твердый материал, называемый „Кровью евхаристического чуда в Ланчано“, есть настоящая кровь, и такое утверждение является окончательным и бесспорным ответом на поставленный вопрос».

Но о какой крови идет речь? Благодаря применению нескольких иммунологических методов стало ясно, что мы имеем дело с человеческой кровью.

Были проведены другие анализы имеющейся плоти и крови ― для того, чтобы, в частности, установить группу крови. Заключение гласит: «Обстоятельное иммуногематологическое исследование со всей объективностью и достоверностью позволяет утверждать, что „Кровь“ и „Плоть“ евхаристического чуда в Ланчано принадлежат к одной и той же группе АВ».

Надо подчеркнуть еще один момент: согласно этим выдающимся профессорам говорить о подделке, совершенной когда-то в прошлом, почти не приходится. Применительно к миокарду для этого потребовалась бы такая точность, которой в ту пору практически не было, а что касается крови, то если бы она была взята у трупа, она «тотчас изменилась бы в результате разложения».

В итоге я прихожу к выводу, что кровь, появившаяся в чаше перед глазами того самого монаха-василианина, была свежей кровью!

Как всегда в данном случае речь не идет о каком-то принудительном доказательстве, которое заставляет уверовать того, кто прежде не верил, но в то же время мы видим, что перед нами явное знамение, в котором каждый для себя может усмотреть истинное доказательство, если, конечно, захочет сделать это.

А теперь пришло время разобраться, почему так много наших богословов совершенно не видят всех этих знаков божественного присутствия и его любви, равно как не замечают и знаков сатанинского вмешательства в наш мир. Разбираться в этом все равно что исследовать удивительную тайну!

Сначала посмотрим, каковы последствия этого ослепления. Обнаруживая, какую катастрофу оно готовит для нашей Веры, мы не сможем не признать, что силы Зла торжествуют. И дело, конечно, не в том, чтобы, говоря об этом, кричать, что многие наши собратья — явные «приспешники Сатаны»! Нет, прежде всего речь идет о медленно совершающихся переменах в сознании наших современников: сначала всех тех, кто уже давно покинул Церковь и, став добычей узкого рационализма, просто замкнулся для всего сверхъестественного, а потом и тех, кто искренне пытался отстоять существо своей веры, но шаг за шагом отступал перед все тем же рационализмом ― отступал до тех пор, пока те утратил то самое существо, которое хотел спасти.

Видя это, мы попытаемся постепенно добраться до глубоких причин этого ослепления — ведь чтобы помешать этой тенденции, надо рассмотреть глубинные причины зла.

Сегодня всякий уважающий себя интеллектуал громко восклицает: «Что до меня, то я уверую скорее вопреки чудесам, чем благодаря ним». Ах, как это прекрасно звучит! Какая благородная позиция! Одна беда: этот самый «интеллектуал» (или тот, кто считает себя таковым) на самом деле больше вообще не верит ни во что великое. Да, он, пожалуй, на самом деле пытается отыскать путь к Богу, но при этом упорно не хочет видеть те Божьи знамения, которые Бог установил на этом пути. Интеллектуал допускает, что чудеса могут помочь «простым людям», но он-то сам далеко не прост, он бесконечно выше всего этого! Интеллектуал — особенно если он чему-то учит — не нуждается в Божьей помощи, чтобы его найти (если, конечно, допускает, что Бог на самом деле существует). Он считает (в известных случаях), что должен найти его в одиночку, как человек далеко не заурядный, найти, обратившись к Хайдеггеру, Альтюссеру, Лакану, психологической социологии или структурализму (впрочем, куда делся этот последний? О нем больше не говорят). Во всяком случае, какими бы ни были его учителя, ясно одно: поиск должен совершаться на уровне идей и никогда — на уровне фактов, а потому Бога сразу начинают искать в буддизме, искать бога философов, совершенно не думая о Боге, который воплощается в нашем мире и нашей Истории. Если, в конце концов, удается отыскать возможность Бога — это хорошо, но если ничего не находят, тогда еще лучше. Это доказывает, что тем самым мы достигли уровня высшей рефлексии. Лучше пробираться ощупью в темноте, лучше закоснеть в собственных потемках, чем принять огоньки, которые Бог посылает нам. Принять помощь Бога, да еще в виде чудес — нет, это как-то заурядно. Схватиться за протянутую нам руку, когда мы тонем в собственном отчаянии? Фу, как пошло! Гораздо прекраснее совсем в нем утонуть — по крайней мере, это мощно, это благородно, одним словом, интеллектуально!

К большому сожалению, сегодня именно так и ведет себя все наше общество, и здесь Франция еще может прокукарекать громче остальных. Ведь она на самом деле остается во главе всех стран — по атеизму. Уже который год первой или второй причиной ухода из жизни в возрасте 15–25 лет здесь является самоубийство! Не несчастные случаи, не болезни, даже не наркотики, которые, правда, стали другой формой самоубийства. Дьявол только и стремится к тому, чтобы вызвать это пренебрежение к чуду: ведь если нет Божьего чуда, то нет и дьявольских «чудес».

И какая нехватка воображения! Как можно оставаться пленником одних лишь своих чувств? «Я верю только в то, что вижу!» — такова часто встречающаяся и несколько заторможенная реакция некоторых неверующих. Но как — в век квантовой физики, в век элементарных частиц, когда материя все больше ускользает от нас, — как наши «интеллектуалы» еще могут говорить такие слова?

Они глухие, но могли бы слышать лучше, они слепы, но наверняка могли бы видеть и, в конце концов, они могли бы понять, что — как говорил Сент-Экзюпери — «самым важным оказывается то, чего мы не видим».

И с какой презрительной снисходительностью наши «интеллектуалы», «богословы», «ученые», да и вообще «наставники» всех мастей, — с какой презрительной снисходительностью они относятся к «простым людям», как они сами их называют! Я знаю, что многие из моих собратьев-священников, а также мои светские друзья с такой же снисходительностью относятся и ко мне — ведь уже много лет я интересуюсь паранормальными явлениями, переживаниями на грани жизни и смерти, а вот теперь — чудесами, феноменами одержимости, мистическими переживаниями — одним словом, всем тем, что помогает людям обрести веру. И вот, имея возможность заниматься этим многие годы, я знаю, сколько глупостей и просто чудовищных нелепостей на протяжении многих веков говорили интеллектуалы всех мастей — теологи (449), ученые и философы. И как после этого смотреть на их снисходительное отношение к «простакам»? Что касается меня (и вы об этом уже догадались), то я самым решительным образом отношу себя к числу этих «простаков», потому что именно их и пришел спасти Христос, Сын Божий.

Презирая чудеса, так называемые интеллектуалы поступают гораздо хуже, чем если бы просто отрицали их. Ведь когда мы пытаемся доказать, что чудес не бывает, мы рискуем в один прекрасный день все-таки найти истину, и тогда нам придется ее признать. Но когда мы презираем чудеса, мы с самого начала ставим себя вне области Божьих знамений, которые он может нам дать. Пусть Бог, если он существует, делает все, что угодно, — мы этого даже не заметим!

Уже много десятилетий западная теология порабощена рационализмом. Я вовсе не о том, чтобы не использовать разум в стремлении лучше понять наш мир, узнать все, что на самом деле происходило в жизни Христа или отличить истину от лжи во всех паранормальных явлениях, которые на каждом шагу встречаются в жизни святых и даже в обычной жизни.

Когда я говорю о «рационализме», я имею в виду систематическое, априорное неприятие реальности всего того, что мы не можем объяснить нашими сегодняшними знаниями, того, что нам кажется чудесным (450). Я думаю о той реакции, которую часто встречал у людей, совершенно не желавших бросить даже мимолетный взгляд на феномен общения с потусторонним миром. «Но ведь это невозможно! — говорили мне они. — Это совершенно, радикально и окончательно невозможно. На это не стоит тратить даже минуты».

Итак, сначала мы постараемся показать, до чего доходит стремление современных богословов не признавать ничего сверхъестественного, не видеть никаких чудес или же проявлений дьяволизма, а затем посмотрим, как узкий рационализм сказывается на нашей вере.

В диссертации, защищенной на факультете права Свободного университета Берлина, Гаральд Грохтман (451) попытался выяснить, не бывает ли так, что при определенных обстоятельствах суды в качестве вещественного доказательства используют свидетельства пара-нормального происхождения (как это было недавно в Бразилии). Это стремление вполне естественно привело его к исследованию материалов Католической Церкви — того института, который имеет тысячелетний опыт в данной области: ведь при беатификации или канонизации святых его судам приходится устанавливать подлинность чудес, наличие которых просто необходимо для такой процедуры.

Однако ему пришлось узнать и кое-что другое: подавляющее большинство экзегетов и богословов западной Церкви (как католической, так и протестантской) сегодня не признает реальности тех чудес, о которых говорится в Писаниях, причем не только чудес ветхозаветных (что нередко вполне оправдано), но и евангельских чудес, относящихся к жизни Христа. Автор упомянутой диссертации сначала приводит список теологов, которые сразу заявляют, что в Евангелиях нет ничего, что противоречило бы законам природы и, следовательно, там нет и чудес (452). По их мнению, это просто невозможно. Затем он приводит перечень богословов, которые признают, что, по крайней мере, Христос, будучи Богом, мог сотворить какие-то чудеса. При этом каждый раз они добавляют, что все рассказы об исцелениях, хождении по водам, умножении хлебов и пророчествах — не что иное, как повторение всего того, что можно найти и в языческой литературе, написанной до Христа. Следовательно, чудеса, о которых рассказывается в Евангелиях, признаются теоретически возможными, но в то же время в высшей степени невероятными. Наконец, в третьем списке, очень коротком, перечисляются те, кто, якобы несколько заблуждаясь, считает чудеса реальностью (453).

Об этой тенденции я говорил со священниками разных стран, и все мне отвечали, что в их семинариях и на богословских факультетах ситуация совершенно такая же. Недавно мне сообщили, что преподаватели теологического факультета Парижского католического института заявили своим ученикам буквально следующее: сегодня богословы и экзегеты почти единодушно пришли к мнению, согласно которому никаких чудес никогда не было. Значит, Лазарь не воскрес, Иисус не ходил по водам, не умножал хлебы, не исцелил слепорожденного и т. д. Обратите внимание: речь идет не о личном и, быть может, почти конфиденциальном отношении какого-нибудь священника к «продвинутым» идеям — того священника, которого все равно оставляют на своем месте, потому что, с другой стороны, он сделал много хорошего. Нет! Речь идет о профессоре, которого вышестоящее руководство наделило всяческим авторитетом и который, говоря такие слова, конечно же, не стремится к скандалу: ведь, по сути дела, он всего лишь выражает точку зрения, широко распространенную среди его коллег.

Однако такая позиция приводит к чудовищным последствиям.

При таком подходе Бог все больше начинает напоминать Бога «в отставке», никак не влияющего на наш мир. С точки зрения таких теологов Бог если и играл какую-то роль, то только до Большого взрыва (потому что туда ученые не могут сунуть своего носа и, значит, у верующего появляется возможность спокойно говорить то, что он хочет), а если у будет играть какую-то роль, то только по скончании времен, т. е. после Большого бума (потому что и тут ученые ничего сказать не могут). В намеченный же промежуток между ними Бог никак не вмешивается. Таким образом, если иметь в виду период нашей земной жизни, то здесь мировоззрение таких теологов практически никак не отличается от мировоззрения атеистов. Они допускают Божьи деяния только в те периоды, когда богословие не может вступить в конфликт с наукой, но тем самым они полностью выходят за пределы не только традиционного христианства, но и иудаизма, ислама и всякой другой религии.

Это значит, что рушатся сами устои христианства. Как это происходит? Это происходит в несколько этапов.

Первый этап: при таком подходе, конечно же, становится необходимым по-новому осмыслить все евангельские рассказы о чудесах. Если их не было, то, значит, их просто выдумали, но тогда кто и почему? Теперь они имеют лишь дидактическую ценность. Нам говорят, что это метафоры, притчи, и даже вовсю рассказывают о том, сколь гениальны были люди, постепенно изобретшие такой язык, — рассказывают о своем восхищении ими, но лишь для того, чтобы заставить нас смириться с ужасным фактом утраты смысла. Например, восхищаются рассказом об умножении хлебов, обращают внимание на его простоту, его поэзию, чтобы мы как следует оценили всю значимость этого доброго поступка, и, смещая акцент, надеются, что верующие не очень заметят, как на самом деле пытаются разрушить их веру в таинство евхаристии, предвосхищением которого и является это чудо.

Второй этап: выработка основ вероучения не могла совершиться за несколько дней — это результат долгой традиции, которую складывала вся христианская община на протяжении нескольких поколений. Нет никакого сомнения в том, что в течение долгого времени существовала только устная передача основных положений. Каждый рассказчик что-то добавлял, и потому повествование ширилось, а чудеса становились все более впечатляющими. Появлялись новые эпизоды, в которых Христу приписывалось то или иное слово, и потому, как нас уверяют, совершенно очевидно, что Евангелия не были написаны непосредственными очевидцами жизни Христа, т. е. апостолами и учениками: на самом деле они были созданы позднее.

Третий этап: как только это якобы доказано, приходится делать соответствующие выводы. Итак, если Евангелия были написаны позднее, значит, в них нельзя искать точных слов и дел Иисуса Христа, причем не только в отношении чудес, но и прочих действий и поступков.

В результате вся историческая ценность Евангелий оказывается подорванной, а тем самым полностью рушатся сами основы христианства.

А теперь в качестве примера приведем небольшой «шедевр», который представляет собой введение в Евангелие от Иоанна в экуменическом переводе Библии.

Сначала отмечается, что, согласно преданию, четвертое Евангелие, вне всякого сомнения, было написано Иоанном, а потом идет оговорка, что епископ Папий «оставляет место для некоторых колебаний» на этот счет. Далее следует цитата из этого епископа, в которой он упоминает всех, у кого прямо или косвенно черпал сведения по этой теме: «Если же приходил человек, общавшийся со старцами, я расспрашивал об их беседах: что говорил Андрей, что Петр, что Филипп, что Фома и Иаков, что Иоанн и Матфей или кто другой из учеников Господних; слушал, что говорит Аристион или пресвитер Иоанн, ученики Господни» (455). Итак, мы видим, что Папий знал и другого Иоанна, которого называет «пресвитером Иоанном», но он ни словом не намекает на то, что этот Иоанн мог быть автором четвертого Евангелия. Да, он называет его «учеником Господним», но так же он называет и некоего Аристиона, отличая их обоих от первого перечня «учеников», в котором действительно одни апостолы. Папий никоим образом не противопоставляет себя преданию, согласно которому автором четвертого Евангелия был апостол Иоанн. Самое большее, что можно сделать в такой ситуации, — предположить (это, собственно, и делает Евсевий Кесарийский), что автором Книги Откровения был тот самый «пресвитер Иоанн». Однако даже Евсевий не видит в нем автора четвертого Евангелия, и потому я совсем не понимаю, каким образом Папий «оставляет место для некоторых колебаний». Тем не менее сомнение в уме читателя уже посеяно, и теперь легче заставить его согласиться с напрашивающимся выводом, а он таков:

«Нельзя полностью исключить той мысли, что Евангелие написал сам Иоанн, но большинство критиков исключает эту возможность. Одни отказываются назвать имя автора, говоря, что это какой-то христианин, писавший на греческом, живший в конце I века и принадлежавший к азиатской церкви, где во взаимном противоборстве находились различные течения еврейского мира и эллинизированного Востока; другие вспоминают „пресвитера Иоанна“, о котором говорит Папий, наконец, третьи считают, что автор имел отношение к традиции, связанной с апостолом Иоанном».

Итак, согласно некоторым экзегетам автором четвертого Евангелия был (еще раз процитируем для точности) «какой-то христианин, писавший на греческом, живший в конце I века и принадлежавший к азиатской церкви, где во взаимном противоборстве находились различные течения иудейского мира и эллинизированного Востока». Иными словами, для них речь идет о некоем интеллектуале, живущем на стыке двух культур и сочиняющем в своем кабинете произведение весьма необычное, спору нет, но не слишком связанное с тем, что на самом деле могло произойти в Палестине.

Другие вспоминают «пресвитера Иоанна» — непонятно, по какой причине, ибо ни один древний автор, даже Папий и Евсевий, по-видимому, не связывали его с этим Евангелием.

Наконец, для третьих, вероятно, самых консервативных, автор «имел отношение к традиции, связанной с апостолом Иоанном»! Он не принадлежал к самой традиции, нет! Он лишь «имел отношение» к ней. Он не имел отношения к самому апостолу, нет! Он «имел отношение» (звучит довольно смутно) к традиции, «связанной» (опять звучит не очень ясно) с апостолом Иоанном.

Здесь, конечно же, речь не идет о том, чтобы полностью отрицать личностный фактор каждого из евангелистов. Каждый из них понимал благовестие на свой лад, каждый имел свою аудиторию и каждый стремился акцентировать тот или иной аспект в учении Иисуса. Вся работа экзегетов, направленная на то, чтобы выявить эту сторону дела, совершенно законна, необходима и даже благотворна, потому что помогает нам лучше понять все аспекты Христовой жизни и вести. Я сам в какой-то мере знаю этот вопрос, потому что много лет занимался этими проблемами. Но все эта работа с самого начала никуда не годится, если мы исходим из предубеждения, не считающегося с историей: ведь с такими предпосылками нельзя адекватно оценить благую весть Христа. Мы просто будем находиться где-то в стороне, придавая значение только своим собственным интеллектуальным конструкциям.

В этой бедной Католической Церкви, с этим папой, который всегда непогрешим, все рушится, но вот, например, православные, где нет непогрешимого папы или патриарха, умеют хранить веру. Поэтому в начале экуменического перевода Библии они не преминули сделать все свои оговорки:

«В такой работе трудно уйти от необходимости некоторого выбора, и если в каких-то случаях речь идет лишь о деталях, то в других дело касается весьма принципиальных вещей, например, в вопросе подлинности того или иного новозаветного повествования. Именно в этой области высказываются точки зрения, которые православная богословская комиссия не считает возможным принять в их распространенном изложении».

Ключевое слово здесь звучит резко, но тем не менее вполне оправданно: именно «подлинность» самих новозаветных текстов ставится под сомнение, когда речь идет об их авторах.

Однако непризнание их авторства не выглядит обоснованным. Если мы проведем строгое исследование и будем исходить не из априорных философских предпосылок, а из анализа Евангелий в их историческом контексте, нам придется признать, что все эти интеллектуальные конструкции оказываются несостоятельными. Мы с удовольствием ссылаемся на работы Б. Герхардсона, в которых автор говорит о том, сколь строгой была изустная передача учений в раввинском иудаизме и раннем христианстве (456). Интересны также исследования Р. Линдси (457), Робинсона (458), Флюссера (459), Тремонтана (460) и отца Жана Карминьяка (461). Во всех этих работах возникновение Евангелий рассматривается в их иудейском контексте, и точно так же (и, на наш взгляд, очень убедительно) делает Жаклин Жено-Бисмут, которая именно Евангелие от Иоанна исследует в свете ее собственной еврейской традиции. Благодаря исключительно глубоким познаниям в области древнего иудаизма и раввинской литературы, она имеет возможность провести конкретную параллель между текстом апостола Иоанна и законами и обычаями той эпохи и, поступая таким образом, она ясно показывает, что Евангелие от Иоанна (начиная с замечаний, сделанных на еврейском языке) было написано, что называется, «по горячим следам» жизни Христа (462). «Только глубоко укоренившимися богословско-экзегетическими предрассудками можно объяснить стремление отвергнуть очевидное, причем отвергнуть с такой неистовой злобой и страстью, которые с головой выдают наличие каких-то иных мотивов, не имеющих ничего общего с интеллектуально-научными». Увы, но так и есть! Ведь иначе под угрозой окажется прекрасная университетская карьера.

В работе Франсуа Ле Керра (463), которая вышла еще позднее и с которой солидаризуется исследование Жана Кольсона (464), хорошо показано, что Евангелие от Иоанна скорее всего было написано очень рано, где-то около 50-го года (это же допускал уже Робинсон, и, наконец, эту точку зрения принял и Оскар Кульман) (465). Добавим, что один из наших лучших экзегетов пошел еще дальше: Андре Поль говорит, что почти в эту же пору римляне изобрели нечто вроде небольших «блокнотов», ставших прообразом наших будущих книг: они были гораздо удобнее свитков, которые приходилось постоянно разворачивать и сворачивать. Это очень простое изобретение было известно и в Палестине, и потому вполне возможно, что апостолы (а они, как мы помним, умели писать) постоянно заносили в такие книжки все самое впечатляющее из сказанного и сделанного Христом (так считает и Жаклин Гено-Бисмут). Андре Поль даже утверждает, что такие книжки, переведенные на греческий, вполне могли иметь хождение в тех регионах, где на арамейском больше не говорили (466).

Пусть читатель простит меня за столь долгое перечисление имен авторов, но я просто хотел показать, что в этом вопросе я не кажусь одиноким и несколько фантастическим исследователем. Речь идет о готовящейся радикальной перемене взглядов, которой, конечно же, многие воспротивятся: ведь если Евангелия были написаны прямыми свидетелями происходившего, значит, в рассказах о чудесах больше нельзя усматривать одну лишь педагогику, выработанную несколькими поколениями. Значит, все «чудесное», что есть в Евангелиях, надо снова воспринимать всерьез и, следовательно, по-новому воспринимать саму весть о Христе и его жизни.

Итак, речь идет о «причинах» — во множественном числе. Эти причины, конечно, связаны между собой, но первую определить нелегко.

Теология и наука — это как два языка, которые, используя свои собственные подходы, сильно отличающиеся друг от друга, пытаются объяснить наш мир. Наши научные познания настолько расширились и углубились, что все этим просто очарованы. Что касается богословских положений, выдвигаемых людьми Церкви, то их никогда нельзя проверить опытным путем, и к тому же они не обладают оперативной действенностью. Научные теории, разрабатываемые нашими исследователями, заявляют о себе только после того, как прошли успешную проверку на экспериментальном уровне, оставаясь открытыми для возможных исправлений и согласований в соответствии с ростом наших знаний. Яркое подтверждение своей правоты они находят в прикладной области.

Да, наука все меньше и меньше наделяет нас смыслом вещей, смыслом существующего мира и нашего собственного существования: она просто описывает реальность и не более того. Словно пользуясь этой слабостью науки, теология дает нам то, что наука дать не может: она открывает нам смысл мира и нашей жизни.

Однако складывается впечатление, будто именно наука познает реальность, а не Откровение и теология, и потому этим последним если и надо искать смысл, то только в этой реальности и больше нигде. Такая установка — даже будучи неосознанной и, быть может, именно потому, что она не осознается — приводит к тому, что мы больше не верим в существование другой реальности, отличной от той, которая открыта перед наукой, т. е. той, которую мы познаем лишь нашими физическими чувствами, вооружив их всеми техническими приспособлениями, которые только мог изобрести человеческий гений.

Однако реальность, втиснутая в ужасно узкие рамки этого эфемерного мира, не имеет никакого смысла. Смысл можно найти только тогда, когда мы выходим за пределы этой реальности, когда воспринимаем этот мир и свое существование в нем в гораздо более широком контексте, когда видим все это в ракурсе той высшей реальности, которая недосягаема для науки. Все религии говорят о других уровнях реальности, о других возможностях существования, отличных от того, что мы имеем и знаем сейчас. Эти уровни могли существовать до появления нашего мира, могут существовать после его исчезновения, но также могут существовать параллельно той реальности, которую мы воспринимаем нашими чувствами, а иногда, вероятно, даже вступают с ней во взаимодействие. Тем не менее эти уровни не могут быть объектом научного познания, но открыты лишь для веры, а сама вера и предполагаемый смысл этого мира возможны только в соотнесении с ними.

Ясно и недвусмысленно утверждая, что эти уровни реальности существуют, хотя и недоступны науке, вера вступает в прямой конфликт с наукой, по крайней мере, с той ее формой, которая в настоящее время господствует, т. е. с узким позитивизмом и материализмом. Этот конфликт неизбежен, и, пытаясь от него уклониться, наши теологи не помогают вере, а попросту отказываются от нее. Этот отказ тем более не простителен, что у нас есть много свидетельств в пользу существования этих иных уровней, и некоторые ученые, в конце концов, начинают ими интересоваться. По сути дела, наши богословы преклоняются перед сциентизмом XIX века, который сегодня полностью преодолен.

Именно это и имеет в виду профессор Реми Шовен, когда в своей книге, с иронической смелостью озаглавленной им как «Дьявол в кропильнице», с тревогой пишет:

«Вслед за многими другими автор [т. е. сам Реми Шовен] стремится найти причины крушения католицизма. Он объясняет это отсутствием научной культуры у экзегетов, которые, не зная настоящих наук, одержимы памятью о том, с каким презрением наука относилась к религии в XIX веке. Это заставляет их идти на уступки, которых наука XXI века, гораздо более развитая, совсем не требует. В результате это привело к резкому падению духовного призвания и духовной практики. Если на самом деле три четверти Евангелий — всего лишь какие-то послепасхальные легенды, если Христос воскрес только в духе апостолов, а не на самом деле, если сегодня об этом говорит сама теология (в то время как раньше, на протяжении двух тысяч лет, она говорила прямо противоположное), то как же теперь верить тому, что говорилось раньше?

Стремясь к тому, чтобы как-то поладить с уже, по сути дела, устаревшей формой науки, экзегеты считали необходимым гармонизировать отношения между нею и Евангелием, ничего при этом не приобретая. Однако научная атмосфера очень сильно изменилась, потому что наука ушла далеко вперед. Сегодня многие учение, не будучи христианами, благосклонно относятся к области духа, и может случиться так, что произвольные уступки, сделанные прежней науке, окажутся бесполезными и губительными, а все дело в том, что у наших экзегетов просто нет никакой научной культуры».

Этот отступление совершалось медленно и незаметно. Мне кажется, что оно началось много веков назад — с тех пор, как Фома Аквинский положил в основу богословия постулаты гениального языческого философа Аристотеля. Здесь я не буду настаивать на столь далеких истоках (467), однако быстрое развитие этой тенденции можно проследить по работам теологов и экзегетов последних десятилетий.

Вспоминаю об одном очень показательном разговоре, который состоялся у меня с несколькими друзьями-священниками. Они уже несколько лет знали, что я не пережил той интеллектуальной эволюции, через которую прошли они сами. Мы не торопились поднимать эту тему, боясь ранить друг друга: ведь теперь различие в наших позициях было просто огромным. Однако потом они сказали, что когда-то в молодости и в первые годы учебы в семинарии они тоже верили (как я это делаю до сих пор) во все евангельские чудеса: в исцеления, хождение по водам, а также в то, что почти все слова, которые в Евангелии говорит Иисус, говорил именно он. Будучи хорошими священниками, они не довольствовались пережевыванием того, что когда-то усвоили и постоянно следили за новыми работами в области теологии и экзегезы. И вот тогда, постепенно знакомясь со всем тем, чему теперь — в том же самом университете, где когда-то учились и они — учат новые богословы, они прошли через тяжелый период в их жизни и пережили настоящий кризис веры. Теперь они достигли нового равновесия. Они считают, что им удалось сохранить самое главное, но только в новом понимании, где нет места ничему чудесному. «И теперь, — сказали они, — ты хочешь, чтобы мы пошли вспять, чтобы вернулись к тому, что оставили? Нет! Это очень нелегко: ведь то, через что мы прошли, стоило нам очень дорого. Такие вещи дважды в жизни не делаются. И к тому же ты совершенно одинок. Никто не последует за тобой».

Говоря о таких теологах, отец Даниэль Анж называет их «богословами подозрения» (по аналогии с «философами подозрения»), и надо сказать, что их сегодня очень много (468). Однако немало и тех, кто преодолевает всякое «подозрение», приходя к простому и чистому отрицанию. Вспоминаю, как в октябре 2003 года я участвовал в «круглом столе» в Жуан ле Пен, где были еще четыре собеседника, и среди них — священник и ректор Высшего богословского института (Ницца/София-Антиполис). Припомнив, сколько ученых работает в этом институте, придется признать, что должность у священника была довольно серьезной. И вот я услышал, как он с горделивой уверенностью заявил, что христианство вошло в историю нашего мира для того, «чтобы вырвать нас из-под власти священного» и что так называемого «сверхъестественного» больше не существует. Я ручаюсь, что сказано было именно так, слово в слово, и даже если эти слова вернуть в более широкий контекст всей беседы, они все равно будут означать именно это. Вспоминаю также, как, услышав столь чудовищное заявление, профессор Басараб Николеску в изумлении посмотрел на говорившего. А ведь этот профессор, физик и специалист в области элементарных частиц, не является священником — он просто принадлежит к православной религии!

Этой причине, быть может, чрезмерно умозрительной, но тем не менее важной, часто сопутствует другая, более эмоциональная. У людей складывается впечатление, обычно неосознаваемое, что вера в чудеса, которые были в жизни Христа и святых, сопровождается каким-то назойливо морализирующим, душным, нередко слишком сентиментальным и совершенно невыносимым благочестием, которое зачастую вызывает резкое, почти физическое отвращение.

Я вполне понимаю такую реакцию, потому что сам испытываю нечто подобное, читая сообщения о каких-то более или менее правдоподобных явлениях Девы Марии и Христа или перелистывая бесконечные слащавые жития святых. Но я считаю, что если мы лучше понимаем сам механизм таких рассказов, мы адекватнее воспринимаем и психологию читателя. Такие рассказы всегда связаны с определенной эпохой, с каким-то регионом, с конкретной личностью, причем часто это не только вопрос стиля, но и самой темы. Это, однако, не означает, будто в таких сообщениях вообще нет ничего от Бога: на самом деле все гораздо сложнее, хотя я прекрасно понимаю, что морализирующая слащавость многих наших «житий» немало способствовала тому, чтобы серьезно подорвать благоговейное отношение к Божьим деяниям.

Кстати, сегодня именно это и заставляет многих верующих, как мирян, так и священников, а нередко и ученых-теологов, не признавать непорочное зачатие Христа в лоне девы Марии. Причем озадачивает не столько сам чудесный момент такого зачатия, сколько то, что Церковь использует его для проповеди целибата, для восхваления святой девственности. Восточная Церковь никогда такого не делала: в ней тысячи женатых священников, и при этом она не испытывает каких-то затруднений в вопросе о непорочном зачатии Иисуса. Конечно, Христос как Бог мог бы вочеловечиться и через рождение от святого Иосифа, но Евангелия вполне однозначно говорят о другом. Отец Рене Лорентен хорошо заметил, что замешательство евангелистов по этому поводу очень показательны. Их смущает истина: ведь, говоря о рождении Христа, они хотели бы подчеркнуть исполнение уже имеющихся пророчеств в смысле его рождения по родословной Давида, а тут Иосиф как раз и подходит. Но они остаются верными истине, т. е. непорочному зачатию, потому что это — истина.

Итак, возвращаясь к сказанному, надо признать, что сегодня люди, не желающие находиться в атмосфере напряженности, которая часто компенсируется нездоровой сентиментальностью, систематически отвергают все чудесное, просто не вдаваясь в его рассмотрение. Они просто не хотят изучать свидетельства и работы по этой теме. Уже упоминавшийся нами Грохтман в своей диссертации отмечает, что ни один из теологов-рационалистов никогда не ссылается на процессы беатификации или канонизации, в которых, однако, очень серьезно проверяется подлинность необходимых чудес. Каждый раз на эти процессы приглашают различных специалистов, которых выбирают за их знания, а не верования: они очень серьезно изучают имеющиеся материалы, и их мнение очень весомо.

Ярким примером отрицания чудес является монсиньор Шуленбург, который раньше служил в соборе Пресвятой Девы Марии Гваделупской в Мехико. Он обратился к Святому Престолу с прошением не канонизировать Хуана Диего — индейца, которому в 1531 году явилась Дева Мария. Прелат настаивал, что такого человека вообще не было, не обращая никакого внимания на многочисленные научно-исторические исследования, сделанные за несколько десятилетий. Дело в том, что теологию монсиньор Шуленбург постигал, как говорится, «в лучших домах»: он учился на теологическом факультете Инсбрукского университета и потому хорошо знает, что никаких чудес и видений не бывает. Впрочем, католические средства массовой информации почти ничего не говорят о чудесном аспекте таких видений, и это вполне соответствует точке зрения нашего епископа: в них подробно говорится о поездке в Мексику Святого Отца, о грандиозной канонизации Хуана Диего, но практически ничего — о явлениях Девы Марии этому индейцу, ни об удивительных результатах научных исследований ее изображения, запечатлевшегося на его плаще (469).

Но почему мы, теологи, столь сведущие в различных психоаналитических, социологических, структуралистских, семиологических и прочих теориях, — почему мы как будто не видим всех этих исследований? Здесь мы приходим к третьей причине: она, конечно, не самая глубокая, но и не совсем благовидная, а роль играет очень важную. Дело в том, что все наши специалисты в области Писаний, все теологи уже целые десятилетия, опираясь на своих предшественников, пишут диссертацию за диссертацией, и все покоится на том, что ничего чудесного не существует, потому что оно просто невозможно. И что же теперь? Признать факты, которые ставят под сомнение обоснованность всего этого благородного сооружения? Об этом не может быть и речи! Ведь что получается? Вся жизнь — и не одна — посвященная таким интеллектуальным раздумьям, да к тому же и карьера — одним словом, все зиждется на постулате о невозможности чудес, а значит, вся их вселенная грозит превратиться в руины.

Такое неприятие слишком явно заявляет о себе всякий раз, когда случается какое-нибудь новое археологическое открытие, обнаруживается новый документ или появляется новая теория, заставляющая признать, что евангельские тексты гораздо древнее, чем принято считать, и являются почти современниками событий, о которых рассказывают. Я не говорю об аргументах, которые сразу же выдвигаются, чтобы это опровергнуть: в конце концов, исследователи постоянно спорят между собой, и это нормально. Показательным является сам тон такой реакции, та злость и ярость, с которой сразу же стремятся дискредитировать очередного возмутителя спокойствия и заставить его умолкнуть. И настоящая причина здесь не в разуме и логике, а в эмоции и страсти.

Впрочем, это касается не только людей Церкви: так же плохо могут реагировать и ученые. Вспоминаю, как несколько лет назад на заседании ЮНЕСКО один известный ученый яростно кричал, что работам Джона Эклса (Нобелевская премия) нет места в его кабинете. Известно, что Джон Эклс в своих исследованиях пришел к выводу о существовании духа, не зависящего от тела и всего того, что мы называем материей. Здесь меня интересуют не научные соображения, на основании которых этот ученый не признал выводы своего коллеги: эти соображения могут быть вполне весомыми, и я не берусь об этом судить. Но вот то явное раздражение, с которым он на это реагировал, ясно показывает, что помимо научных доводов здесь налицо очень сильные эмоции.

Я вполне допускаю, что и сам Джон Эклс был эмоционален в своих исследованиях: в конце концов, исследователь — не компьютер. И слава Богу! Просто очень важно, чтобы он сам это осознавал, а если не он, то, по крайней мере, другие за него. Настоящий человек науки может очень легко стать жертвой своей собственной психологической блокировки, и с этим ничего не поделаешь. Прислушаемся к тому же Реми Шовену, когда он говорит: «Хватит любой ценой доказывать существование парапсихологических явлений тем людям, которые, слушая одни лишь свои чувства, даже не хотят познакомиться с имеющимся материалом!» (470). Он всегда рассказывает об одном французском ученом, который никак не хотел всерьез отнестись к фактам НЛО. Наконец, его спросили: «Но если однажды, открывая окно, вы вдруг увидите перед собой летающую тарелку, что вы станете делать? — Повернусь к ней спиной», — ответил этот ученый муж.

Чтобы просто существовать в этом мире, любой человек, ученый или нет, должен иметь его цельную, связную картину. Она начинает складываться в детские годы, и человек постепенно приспосабливается к тому, что его окружает. Если вдруг требуется все поставить под сомнение (даже для того, чтобы открыться лучшему, более прекрасному миру), человеку кажется, что на него посягают, и он впадает в панику. Он скорее предпочтет жить в тех границах, к которым уже привык, чем ворваться в мир, где все для него ново и, следовательно, тревожно. Здесь под угрозу поставлена не только вся его карьера, но и сама возможность жизни, и эта реакция инстинктивной защиты для ученых характерна так же, как и для всех других.

Известно, как драматично древнегреческие философы или ученые (в ту пору это было одним и тем же) восприняли открытие несоизмеримых величин. Как известно, могут существовать две величины, в которых при их измерении выбранная общая мера не укладывается в каждую из них целое число раз, какую бы меру мы ни выбрали. Можно ее увеличивать, можно, наоборот, сколько угодно уменьшать: все равно никогда не удастся найти ту общую величину, которая входило бы целое число раз в обе эти величины, т. е. соизмерить их. Например, несоизмеримы диагональ квадрата и его сторона или окружность круга и его диаметр. Для греческих философов это открытие столь явно свидетельствовало об отсутствии гармонии в мире, что все остальное, как им казалось, уже не имело смысла. Боясь, что другие люди просто впадут в отчаяние от этого ужасного открытия, они договорились не рассказывать о нем.

Итак, мы видели, до какого ослепления эта страсть или, может быть, защитная реакция порой доводит некоторых ученых (равно как и теологов): они даже готовы совершить нечто недостойное человека науки. Есть и такие, у кого враждебное отношение к чудесам идет еще дальше — и все потому, что за чудом и знамением они угадывают присутствие Того, кто творит эти чудеса, но в глубине своего сердца они уже решительно отвергают Его. Чудо не противоречит законам творения, но в силу своего исключительного характера оно раскрывает точечное, направленное действие Бога, раскрывает его вмешательство в нашу историю в соответствии с нашей позицией и отношением к его замыслу. Многие не могут или не хотят это выносить. Пусть Бог стоит у истоков нашего мира, пусть он устанавливает законы — это еще куда ни шло, но пусть однажды, как по щелчку, сделав это в самом начале, потом он уже не вмешивается в ход истории. Если же он постоянно продолжает разговаривать с человеком, если мы непрестанно живем под его оком и все время чувствуем, как он ждет нашего ответа и действует только в том случае, если мы сами этого хотим, тогда возникает такая зависимость, которую многие не могут, да и не хотят выносить. Тогда начинается бунт, доходящий до ненависти, до всяческих посягательств и преступлений — и мы это уже видели. За стремлением уничтожить Туринскую плащаницу, свидетельствующую о вмешательстве Бога, скрывается желание уничтожить его самого, и точно так же за негромкими сражениями, где в ход идут интеллектуальные доводы, за психологической самоизоляцией скрывается всеобъемлющая, жестокая, космическая и метафизическая война Добра и Зла, Бога и Сатаны, и в сердце этой борьбы — чудеса.

Да, чудеса могут озадачить!

Порой эта борьба становится более тонкой и извращенной, чем открытое столкновение. Да, у «интеллектуалов» — как ученых, так и богословов — нередко наблюдается самая настоящая аллергия на чудеса, но все равно в глубине души человек ждет чего-то чудесного. Он хочет знать или, по крайней мере, хочет надеяться, что есть какой-то лучший мир — мир, в котором действуют другие физические и нравственные законы, мир, где царствует красота и любовь. Порой даже кажется: чем сильнее наука разрушает иллюзии в этом мире, тем сильнее человек влечется к чудесному. В конце концов, в мире, где все самым безжалостным образом подчинено безличной технике, воскресает, ширится и крепнет бесконечная потребность в чем-то совершенно ином, и вот тут людей, жаждущих чуда, очень легко обольстить, играя на флейте лжечудес.

Уже вырисовываются очертания того контрнаступления, которое предпринимают силы зла, и по мере того, как принятие чудесных, паранормальных явлений крепнет, вырабатывается и обратный маневр против Бога, нацеленный на восстановление понесенных потерь. «Чудеса существуют? Прекрасно!» — говорят нам наши противники. Вот, например, Саи Баба творит их буквально каждый день, да и до него это делали многие «чудотворцы». Они были всегда, эти великие «посвященные», а Христос — просто один из них: один из множества и не более того.

«Да, — с той же уверенностью заявляет другие, — взаимодействие между нашим миром и другими мирами действительно существует. Представители внеземных цивилизаций уже давно посещают нашу планету (471). Именно они стоят у истоков многих наших религиозных верований, и, вероятно, вся наша мифология является отражением этого. Именно они — подлинная причина многих „явлений“, как ангельских, так и относящихся к Деве Марии. Они манипулируют религиозными феноменами, чтобы поставить нас себе на службу». Согласно другой версии, они делают это для того, чтобы мы постепенно развивались, видя то примитивное состояние, в котором мы сейчас находимся.

Подлинные «чудеса», понимаемые в религиозном смысле — как знаки присутствия Бога и его любви — вселяют немалую тревогу, и потому раздаются голоса о том, что чудеса — это, конечно, очень хорошо, но только не надо никакого обращения, не надо никаких радикальных перемен в жизни ради служения абсолютной и безусловной Любви. Такие люди хотят «мирских» чудес, не наполненных религиозным смыслом. Они любят повторять, что «мы — уже Бог», и «причина зла лишь в том, что мы недостаточно в этом убедились». Наверное, самый лучший способ покончить с Богом — заменить его. Так станем же на его место, и тогда он не сможет вернуться.

Перед нами расхожие взгляды сторонников «Нового века», бездарно повторяющих индийскую мистику, называемую «мистикой имманентности». При таком понимании человек, в конце концов, остается один на один с самим собой, и ему уже не дано радостно осознать, что его творец и спаситель любит его (472).

И в этом случае снова временную победу одерживает сатана, «князь мира сего», как говорит св. Иоанн.