Но есть и кое-что похуже учения о лимбе, — это частые в западном богословии попытки объяснить, как именно Страсти Христовы участвуют в нашем спасении. Таких текстов великое множество, уже в апостольских посланиях жизнь Христа и в особенности Его Страсти представлены как спасающая нас жертва, как то, что может вырвать нас у смерти и одновременно обещает вечную и блаженную жизнь в дружбе с Богом. Таких утверждений великое множество, и они не подвергаются сомнению. Но при этом нигде в текстах Нового Завета не предпринято ни одной попытки объяснить, как именно эта жертва в реальности может нас спасти. В этих текстах мы найдем лишь образы, разрозненные, упомянутые словно мимоходом, словно каждый раз автор не настаивает на одном из них, словно тот из них или другой заранее соответствует какому-то «механизму», с помощью которого эта жертва оказалась действенной. Мы часто встречаем метафору «искупления», напоминающую выкуп, который платят, чтобы освободить узников. Но нигде в текстах не уточняется, кому же именно заплатил Христос этот выкуп.

Своем Отцу? Сатане, как предполагали некоторые богословы уже в первые века христианства? Вот, например, святой апостол Павел: «Христос искупил нас от клятвы закона, сделавшись за нас клятвою» (Гал 3: 13)[19]. Но закон — не человек, а абстракция, ему ничего нельзя заплатить. Он сделался «проклятием» за нас. Но как? И от чего нас это избавило? Или вот, в тексте святого апостола Петра: «Он грехи наши Сам вознес телом Своим на древо» (1 Пет 2: 24). Хорошо, пусть так, но какой точно смысл у этого текста? Как можно понести грехи другого?

Не будем множить примеров. Все эти тексты ясно говорят о том, что через Крест Христос нас спас. Но они не пытаются проникнуть в тайну того, как именно осуществилось это спасение и в чем оно состояло. Такую задачу не ставили себе ни авторы этих текстов, ни их читатели или слушатели. Гораздо позднее это станет задачей богословов — попытаться понять, «как именно» и «в чем». Не факт, что ответ на этот вопрос приведет нас к Богу. Но само желание знать ответ тут тоже вполне законно. Ведь теорий таких создано множество, и понятно, что подобные умственные построения могут стать либо препятствием для веры, либо же, наоборот, чудесным углублением и обогащением ее.

И в итоге вышло так, что разработанная на Западе теория, долгое время принимавшаяся без возражений, в конце концов обернулась скандалом, так что многие верующие из-за этого ушли из церкви, а некоторые вообще решили не иметь ничего общего с Богом.

Повсеместно принятая на Западе схема, с небольшими вариантами, представляет собой примерно следующую цепочку рассуждений:

Наши грехи оскорбляют Бога, разрывают дружбу с нашим Творцом. Присущая Богу справедливость, несмотря на всю Его любовь, не может избавить нас от возмездия, от наказания. Из-за непомерности греха, ни один человек не может быть настолько чист, чтобы суметь принести необходимую жертву. Поэтому вместо нас и за нас ее приносит Бог и Его Сын, ставший человеком. Такой механизм предполагает два момента:

1) Тогда Страсти Христовы понимаются как наказание, которого потребовал Отец; в некоторых, не столь крайних, версиях Отец предстает заложником собственной справедливости; в других, звучащих более беспощадно, Страсти нужны затем, чтобы отомстить за честь Отца и смягчить Его гнев.

2) Жертва Христова нас спасает потому, что Отец соглашается на то, что платить приходится Сыну вместо настоящих виновников, то есть нас с вами. Связь между Страстями Сына и нашим спасением оказывается тогда чем-то вроде юридического варианта замещения, на это соглашается Отец, избавляющий нас от заслуженного наказания. Получается, что люди добывают себе спасение совершением преступления, еще более ужасного, чем все их предыдущие прегрешения! Забавный метод!

При этом совершенно непонятно, в чем же именно справедливость оказалась тут уважена, если, конечно, мы не удовлетворимся совершенно невыносимым формализмом.

Кроме того, при таком подходе подразумевается, что для входа в Рай, врата которого нам вновь открыла жертва Сына, не требуется никакого внутреннего изменения грешника, преображения, после которого он вновь будет достоин дружбы с Богом. Чтобы избежать такой неловкости, некоторые авторы предлагали другую версию событий: что идея искупления Христова возвращает нас к Божественной благодати, предварявшей грехопадения человека. И в наших силах воспользоваться этой благодатью для того, чтобы добровольно вернуться к Богу. Но тогда нужно признать и отправную точку такого рассуждения, утверждение, что первое внутреннее изменения человека, восстановление его способностей и воли в их первозданном виде, будет всего лишь последствием дара свыше, «благодати», выданной нам как бы извне, через Страсти Христовы.

Кажется, первым из всех, Тертуллиан в начале III века умудрился проанализировать жертву Христову в терминах римского права. За ним следом шли св. Амвросий и блж. Августин, а уже за ними св. Ансельм Кентерберийский и св. Фома Аквинский, Лютер, Кальвин, Боссюэ, Бурдалу, отец Монсабре… Тексты всевозможных проповедников, катехизисов, богословов многочисленны и образуют бесконечную цепь, не прерывавшуюся с III века вплоть до середины ХХ-го, до доминиканца о. Брукбергера.

Мне кажется, что нужно вам представить несколько образчиков подобной литературы, чтобы вы смогли своими глазами убедиться в нелепости и абсурдности такого богословия. Итак, вот отрывок из проповеди Боссюэ перед королевским двором в страстную пятницу 1660 года. Речь идет о Боге-Отце: «Он [Бог-Отец] оттолкнул Своего Сына и распростер нам объятья; на Него Он посмотрел в гневе, а на нас кинул взгляд, полный сострадания… Его гнев прошел, разразился и утих, ударив при этом по Его невинному Сыну, боровшемуся с гневом Бога. Вот что свершилось на Кресте; вплоть до того, что Сын Божий, прочитав в глазах Отца, что Тот теперь сполна умиротворен, увидел наконец, что пришла пора покинуть этот мир». Список авторов, продолживших эту линия богословия, окажется бесконечным[20]. Однако, не могу отказать себе в удовольствии процитировать вам еще одну проповедь, великопостную, отца Монсабре, произнесенную в Париже в 1881. Проповедник, как мы видим, проникся смыслом происходящего и глубоко вошел в роль, попеременно, и Бога-Отца, и Его народа:

«Бог видит в Нем как бы живой грех… При этом, божественная справедливость забывает вульгарное стадо людей, она смотрит лишь на этот странный и ужасный феномен, в котором ей предстоит найти удовлетворение. Пощадите Его, Господи, это же Ваш Сын. — Нет, это грех, а грех должен быть наказан»[21]. С высоты кафедры в Нотр-Даме, это, должно быть, звучало, грандиозно!

И вот вам о. Р. Брукбергер, и это уже середина ХХ века:

«Пути чести истекают кровью. У чести своя собственная логика… в которой кровь вызывает кровь. Даже самому Богу пришлось подчиниться этой диалектике, вот почему лучший из сынов человеческих был казнен… Историк может еще раз пересмотреть, как проходил суд над Иисусом, выявить причины, по которым Он был осужден на смерть… мы при этом знаем, что Распятие Христа было связано с делом о чести Бога. Грех — не столько непослушание правилу, сколько оскорбление чести Бога, и это оскорбление было смыто кровью Иисуса»[22].

Однако в 1931 отец Жан Ривьер признал, после долгого и пристального изучения подобных теорий, что «представление о Боге, предполагаемое таким богословием, оказывается шокирующим»[23]. Но, как мы успели уже заметить, его собратья не торопятся последовать в этом его примеру: ко Второму Ватиканскому Собору богословы римской курии разработали схему Искупления, заранее разослав ее всем епископам, и тут вновь мы видим все те же юридические термины[24]. Вы знаете, что «отцы» этого Собора отказались быть всего лишь регистрирующим разные мнения механизмом и потребовали, чтобы все схемы свободно обсуждались на самом Соборе, не очень оглядываясь на тексты, предварительно разработанные курией.

Кардинал Ратцингер, будущий папа Бенедикт XVI, признавался, что схема эта действительно содержала в себе «самую распространенную христианскую идею искупления»[25] (позволю себе заметить, что распространено оно у западных христиан, а не у восточных). К тому же, такое объяснение механизма искупления никогда не было принято в качестве догмата. Это всего лишь, как верно заметил Ратцингер, «распространенная … идея искупления», что тоже весьма серьезно, ведь насаждалось оно веками и очень глубоко вошло в сознание и подсознание миллионов верующих.

«Катехизис для взрослых», опубликованный епископами Франции за год до общего катехизиса, поддержал ту же идею: «Жертва Христа — „искупительная“ жертва. Термин искупления подчеркивает роль страдания в такой жертве и необходимость восстановить то, что было разрушено грехом»[26].

Схема эта не до конца забыта и в новом «Катехизисе Католической церкви». Речь тут не о настоящем богословском синтезе. Этот сюжет всплывает часто в разных главах и параграфах. Тексты напичканы цитатами из Писания, из Ветхого и Нового Завета, но цитаты эти часто выдернуты из контекста, и потому их смысл часто понимают совсем неправильно. Метод этот довольно сомнительный, потому что в итоге получается разноголосица противоречивых суждений по каждому вопросу. Но сама эта разноголосица позволяет аккуратно проскочить некоторые трудные места и неудачные прошлые формулировки, и в итоге остается впечатление, что церковь никогда не признается в своих ошибках. Римо-католическая церковь может принять дополнения, изменения в расстановке акцентов, но никогда не согласится признать, что была не права. Если бы Жанну де Арк судила римская церковь, то ее бы никогда ни реабилитировали, ни канонизировали. Итак, вот одна из таких формулировок, об искупительной роли Страстей Христовых:

«Своим послушанием до самой смерти Иисус стал страждущим Отроком, Который поставил Себя на наше место, „принес Свою жизнь в жертву умилостивления“, чтобы „оправдать многих и принять на Себя их вину“ (ср. Ис 53: 10–12). Иисус возместил нашу вину и принес Отцу удовлетворение за наши грехи»[27].

Итак, идея «удовлетворения» Отца так и не была забыта, она все также присутствует в официальном богословии Католической церкви, также как и идея «постановки Себя на наше место». Новый Катехизис широко распахнул двери новым толкованиям механизма Искупления, но ни одному из них не отдал предпочтения и, что самое прискорбное, не признал ложным то толкование, которое церковь поддерживала веками. В 1992 году церковь вполне официально поддерживает то, что, как признавался отец Жан Ривьер, еще в 1931 «шокировало» большинство верующих. Оставим недомолвки: в 1992 году и далее, пока этот текст не будет признан ложным, «святая Римская католическая церковь» продолжает призывать верных поклоняться чудовищному Богу.

Тут стоит пояснить, что христианский Восток никогда не разделял такой взгляд на крестную жертву. Св. Григорий Богослов еще в IV веке утверждал: «…по какой причине кровь Единородного приятна Отцу, Который не принял и Исаака, приносимого отцом…»[28] Правда, попадались в конце XVIII ‒ начале XIX вв. среди русских и украинских богословов такие, кто пытался развивать подобное юридическое богословие, используя для этого термины «совершенного удовлетворения правосудию Божию». Но подобные попытки всякий раз вызывали бурную реакцию, живое негодование со стороны других русских православных богословов[29].

Конечно, верно то, что большинство западных богословов, пересказывая мысли отцов церкви раннехристианского периода, надеются найти у них всего лишь подтверждение собственных богословских теорий. Но поскольку интеллектуальный универсум греческих отцов радикально отличается от их собственного, то они просто не замечают, просто не видят в буквальном смысле этого слова, в чем и до какой степени он разнится с нашим латинским богословием. Он слишком мистичен для наших западных богословов, и они инстинктивно пытаются его свести, даже в переводах, к терминологии, принятой в латинской среде, как я уже показал на многих примерах в своей книге «Чтобы человек стал Богом».

С самого начала существовала совсем другая форма христианства, та, которую вплоть до наших дней поддерживают и развивают православные церкви, несмотря на арабские завоевания, коммунистический режим и попытки прозелитизма со стороны католической церкви, выразившиеся, например, в создании униатских церквей. Но саму эту богословскую традицию западные церкви (католические и протестантские) при этом даже не столько отвергают, сколько просто не знают, она прошла мимо них.

Однако, на самом деле, такой подход к механизму нашего спасения, когда его понимают в терминах замещения и удовлетворения, остался в прошлом: большинство богословов второй половины ХХ века уже совсем его не разделяют. Но происходил этот разрыв постепенно, в несколько этапов. Так, например, в «Голландском катехизисе», вышедшем в 1966 году по инициативе епископов Нидерландов и с их благословения, говорится, в частности: «Иисус отдал свою кровь не Отцу, требовавшему наказания: Он отдал ее нам». Вся терминология наследует Преданию, укорененному в Писании, и вовсе «не подразумевает, что Отцу нужно было страдание Сына, чтобы наказать Его вместо нас»[30]. Но Ватикан сразу отреагировал на новый катехизис, созвав комиссию из шести кардиналов, которая отредактировала новые формулировки, уточнив, что Христос, «конечно, никоим образом, не подвергал Себя наказанию, наложенному на Него Отцом, но, подчинившись с сыновней любовью воле Отца, ради своих братьев-грешников и будучи их посредником, вольно принял смерть, которая стала для них спасением от греха. Через эту святую смерть, которая в глазах Бога щедро уравновесила грехи мира, благодать Божия была восстановлена в человеческом роде, как благо, заслуженное его Божественным главой». Т. е. уравновесить грехи мира — это было не требование Отца. Это уже прогресс! Но это все те же наши грехи, которые за нас должен исправить своей смертью Христос, по какому-то таинственному закону, против которого бессилен даже Бог-Отец. В 1977 «Католический катехизис Фульды», изданный германоязычными епископами, подтвердил лишь, что Христос вольно принял страдание и смерть из послушания и любви к Отцу и из любви к нам. И ничего, совсем ничего не было добавлено, чтобы объяснить, как именно это страдание и эта смерть могут нас спасти.

В этом конкретном случае напряжение и разногласия между разными направлениями не удалось скрыть. Прогресс налицо, но он так мал, что еще почти не заметен. В последующие десятилетия богословская эволюция сделала рывок и ушла далеко вперед, порой даже слишком далеко. Итогом такого разрыва с прежним богословием стал тот факт, что Западная церковь сегодня уже не может предложить никакой теории, способной объяснить, в чем и как именно Страсти Христовы стали спасительными для нас.

Это полный тупик.

Прежде чем изложить вам все, что случилось в дальнейшем, мне бы хотелось привести доказательства того, что я не преувеличиваю серьезность кризиса. Вот, в нескольких словах, речь отца Гийома де Мантьера, преподавателя в Школе собора Нотр Дам в Париже, высшем учебном заведении, готовящем будущем столичных священников:

«Действительно ли мы заметили, до какой степени в ходе ХХ века изменилась сама логика изложения нашей христианской веры? Откуда это пришло, почему стало возможным представлять себе христианство в почти беспросветном тупике мысли о реальности спасения? Иисус отныне стал всего лишь вестником любви, компаньоном человечества, или Он все еще воплотившийся Сын Божий, умерший и воскресший, нас ради человек и нашего ради спасения? Не поменяли ли мы религию? Те понятия, которые были существенны для веры наших отцов (рай, чистилище, ад, заслуга, жертва, исправление, душа, искупление, суд…), словно претерпели какое-то странное затмение в обыденной христианской мысли и проповеди. Чем стали они для нас сегодня: всего лишь свидетелями архаического религиозного мира? Или сохранили хоть какую-то значимость и в наши дни?»[31] Увы, все обстоит именно так. Драма обострилась и дошла ровно до этого места. Да и многие верующие успели понять и почувствовать, что все так и есть.

И речь тут идет не просто о впечатлении, а о революции в богословии, перевернувшей то направление богословской мысли, которого сознательно придерживалось большинство религиозных мыслителей вплоть до конца прошлого века. Вот вам несколько примеров, взяты они, как правило, из богословских сборников, что говорит лишь о том, что и другие богословы и соредакторы каждого сборника не были шокированы теми мыслями и утверждениями, которые вы сейчас прочтете.

Тавернье в главе «Итоги и задачи христологии» дает вполне определенный подзаголовок параграфа: «К современной формулировке тайны Воплощения». Он пишет: «Сначала робко в 19 веке, затем более уверенно сегодня, католические и протестантские богословы постарались внести в христологию все то, чем сегодня обогатилось наше представление о человеке. Процесс этот шел трудно, часто на самой границе ортодоксии, иногда с анафемой со стороны церковного начальства: но без этого нам уже не обойтись, если мы хотим говорить об Иисусе Христе языком сегодняшнего дня»[32].

Робрехт Михьельс (Robrecht Michiels), заявив, что темой его исследования будет «Откровение и Обетование», поясняет уже во вступлении: «дабы избежать недопонимания, стоит сразу предупредить, что перспектива и основания мысли в данном исследовании не совпадают с тем, что в современном богословии уже принято называть „прежней“ перспективой и „прежними“ основаниями богословской и христологической мысли, еще не учитывающими тех результатов, которых добились критическая, литературная и историческая экзегеза сегодня»[33].

Отец Эдвард Шиллебиикс (Schillebeeckx), доминиканец, профессор догматики в Университете Неймегена и эксперт голландского епископата на Втором Ватиканском соборе, приводит аргументы того же рода: «Центральной проблемой сегодняшнего дня стало, таким образом, значение веры в совершенно новом и отмеченном секуляризмом мире… Это первое. Второе — проблема переосмысления догматов, одного за другим, но и в их целокупности тоже… такое усилие предполагает, что, выраженная этим новым языком, вера останется при этом прежней»[34].

Стоит сразу пояснить, что, в целом, я разделяю это мнение. Церковь не может ограничиться повторением и пережевыванием старых формулировок. Для передачи веры, она должна найти слова и категории, соответствующие своему времени. Но проблема заключается в том, чтобы при этом, действительно, вера оставалась «прежней», тогда как в этих новых исследованиях постепенно накапливаются изменения и отклонения, которые чаще всего приводят уже к потере веры. Здесь не место рассказывать историю такой эволюции. Многие разнородные элементы привели к такому результату, различные подходы к проблемам и исследовательские установки, критическая экзегеза, новый уровень общественных наук, новые течения в философии… Но в действительности под этими различными формами скрывается последовательная утрата веры в большей части современного общества, утрата чувства сакрального и сверхъестественного. Демифологизация и атеистическая критическая экзегеза стали лишь крайними проявлениями все того же общего процесса. Зло проникло гораздо глубже. Я не раз уже писал об этом в своих прежних книгах[35].

Чтобы выйти из того тупика, который мы очертили выше, следовало бы найти другое, по возможности верное объяснение роли Христа как Спасителя. К сожалению, вместо того, чтобы углубить тайну нашего спасения, большинство богословов предпочитают просто уйти от проблемы, даже не дав ей ясного и четкого объяснения, даже не упомянув о таком уходе.

Так начало формироваться новое объяснение у некоторой части мыслителей, прежде всего, у голландских богословов. Согласно этому направлению мыли, Христос нас спас, просто указав нам путь к спасению. Это уже стали называть «богословием спасения по примеру». Вот что говорит по этому поводу отец Шооненберг, иезуит, доктор богословия и профессор догматического богословия в Неймегене, в Голландии:

«Что же касается Христа, тот тут все дело в примере, образце, не просто в „хорошем примере“ в нравственном смысле этого слова, но в таком примере, который затрагивает глубину жизни и идет от личного общения. В Иисусе мы видим, как в мир пришел человек, который оказался самым человечнейшим человеком из всех людей…

Именно в этом смысле я и говорил вам о „сотериологии по примеру Иисуса“. Сегодня мы гораздо лучше осознаем спасительное дело Иисуса как Служителя и как пример для нас, и гораздо меньше думаем о жертве и удовлетворении…

Наша вера учит, что Он для нас исключительный и непреходящий образец… Сегодня стоит переформулировать по-новому богословские положения о трансцендентности Христа, или даже значение Его спасительной миссии, Его последнего Обетования»[36].

Очевидно, что при таком подходе Христос нас уже не «спасает». Он просто показывает нам путь спасения, то, что нам самим нужно сделать, чтобы спастись. И это вовсе не одно и то же. Он больше вообще не «Спаситель». Все самое существенной в христианской вере тут оказалось забыто, и, чтобы сыграть эту роль выдающегося образца, Ему нет никакой надобности проявлять себя «вочеловечившимся Богом». Вот почему, хотя это и не было никогда заявлено открыто, в таком богословии постепенно сходит на нет идея Боговоплощения и Слова, ставшего плотью, и возникают все новые и новые формулировки, более подходящие для той новой (уменьшенной) роли, которая отныне отводится здесь Христу. Такие попытки затронули и поставили под сомнение следующие выражения: во Христа уже больше не верят, как «в иже от Отца рожденнаго прежде всех век, света от света, Бога истиннаго от Бога истиннаго», как говорится в Символе веры. Он стал всего лишь «человеком, в исключительной степени наделенным благодатью» (А. Хальсбох (A. Hulsbosch)), или же «человеком, в Котором Бог присутствует самым глубоким и сокровенным образом» (Ф. Хаарсма (F. Haarsma)). Шиллебиик тоже выражается похожими словами: «Фигурой откровения Бога стал человек Иисус… Человек Иисус сам есть Божие присутствие». Или вот еще вариант формулировки: «Иисус из Назарета для нас и для мира стал в совершенстве, то есть в превосходной степени, так, что превзойти это уже никак невозможно, проявлением и видимым образом Бога в человеке, ставшей образцовой эпифанией Бога, решающим и высшим самооткровением Бога в человечестве… Иисус — человек, в котором Бог явил Себя исключительным образом…»[37]

Я не первый и не единственный, кто взял на себя труд проследить этот упадок мысли, об этом уже писал отец Ж. Гало[38].

Но тот тупик, в котором оказалось западное богословие в вопросе о спасительной роли Страстей Христовых, должен был привести к тому, что постепенно большинство западных богословов присоединится к этому направлению, утверждающему спасение по примеру и образцу.

Отец Христиан Дюкок, доминиканец и профессор догматического богословия, читавший курс христологии в Католическом институте Лиона, заметил, что все наши интерпретации Страстей Христовых вплоть до сегодняшнего дня основывались на «юридической мнимости». «Сегодня мы уже чуть меньше подвержены соблазну заимствовать наши понятия из юридической терминологии», — признает он. Мы начинаем понемногу обращаться к другим, более современным схемам мысли. Его книга вышла в 1972 году. Следовательно, продумывал и писал он ее чуть раньше, примерно тогда же, когда произошли памятные «события» мая месяца 1968-го года. Итак, он продолжает:

«Все больше и больше места отводится политическим рассуждениям. Поэтому неудивительно, что в политических терминах пытаются осмыслить даже смерть Иисуса… Вопрос, которым многие задаются внутри себя, но не решаются сформулировать его вслух: „В чем разница между смертью политических лидеров, таких как Сократ или Че Гевара, и смертью Иисуса?“

Правосудие Божие состоит не в том, чтобы довольствоваться компенсацией или потребовать ее, но и не в том, чтобы извне вручить человеку свободу. Оно состоит в том, чтобы сделать человека участником собственного освобождения, начиная с его падения и его неизбежных последствий…

Иисус был революционером, Он умер, чтобы изменить существующий порядок, но вызов, который Он бросил, продолжает жить в веках. Его смерть не погасила огонь Его слова».

И в итоге воскресает Христос не потому, что, по словам апостола Павла, «в Нем обитает вся полнота Божества телесно» (Кол 2: 9), нет, Его воскрешает Отец, показав нам, что и нам следует идти тем путем, которым идет Иисус. И тогда, вполне в логике своего рассуждения, отец Дюкок подменяет термин «спасение» термином «освобождение»:

«Вот почему Страсти и Смерть Христа стали подлинными символами борьбы за справедливость и выражением любви Бога: Иисус отказался от собственного „освобождения“, потому что „освобождение“ другого было для Него гораздо важнее собственного. Вот поэтому Он нас освобождает, поэтому Он освободитель. Так Он победил смерть, так Бог Его воскресил, сделал Господом и Христом, подателем Духа»[39].

Итак, Христос тут понимается уже не как подлинный наш Спаситель, а лишь как Освободитель. Заметьте, как постепенно идея внутреннего освобождения, борьбы против нашего собственного эгоизма, злопамятства, ненависти, т. е. личного обращения, хоть и не исчезает совсем, но полностью уходит на задний план. Речь уже идет о революционной борьбе за мировую справедливость. Автор словно бы и не подозревает, что изменение мира должно непременно начаться с изменения каждого из нас.

Стоит подчеркнуть, что и при таком подходе Христос «освобождает» нас своим примером, а не непосредственным действием. Иными словами, здесь Он не больше «освободитель», чем был «Спасителем» в голландской версии нашего искупления. Каждый раз Он делает лишь то, что необходимо, чтобы показать нам, что мы сами должны сделать, чтобы спастись или освободиться.

Перемена весьма примечательна. Хоть и незаметно, но христианская вера осталась где-то далеко позади. И ведь речь идет каждый раз о священниках, монахах, докторах богословия, преподавателях богословских учебных заведений, получивших благословение у церковной иерархии на то, чтобы учить и воспитывать будущих священников. Речь идет не просто о дерзких помыслах, посетивших того или иного конкретного священника, и не о какой-то слишком личностной мысли одного человека. Речь идет о текстах, напечатанных большими тиражами и распространяющихся в лучших духовных библиотеках и магазинах духовной литературы, и все это с согласия, хотя бы эксплицитного, епископов…

Но моды проходят…

Сегодня (особенно на Западе) акцент делается уже не столько на революционности Христа, сколько на притягательности Его учения, Его мудрости, всего того, что позволяет поставить Его в один ряд, скорее уж, с Буддой, Конфуцием и даже Магометом, чем с Че Геварой. Книги этого направления все множатся и множатся: «Сократ, Иисус, Будда: три учителя жизни»[40] (уже сам этот ряд имен позволяет заметить, какую малую роль автор книги отводит Страстям Христовым); «Христианско-буддистские параллели»[41]; «Потаенная красота религий»[42].

Сдвиг этот произошел незаметно, так, чтобы верующие ничего и не заметили. Одна французская мирянка показала, как происходит такая подмена, на примере «Канадского катехизиса». Но, по собственному опыту наблюдения за детьми, изучавшими французский катехизис «Живые камни», могу вас заверить, что и здесь налицо тот же самый процесс. Лично я этот катехизис не читал. То есть сужу я здесь вовсе не какой-то конкретный текст. Меня интересует сам прием, с помощью которого можно совершенно новое учение выдать за старое, да так, что почти никто из верующих и не заметит его новизны.

Итак, вот что пишет по поводу Канадского катехизиса Дениза Нуайа:

«Все вышеприведенные рассуждения ведут нас к следующему утверждению. Канадский катехизис передает вовсе не католическую веру. Он использует слова привычного религиозного языка, но утверждает при этом какую-то другую религию. Второй Ватиканский собор ставил перед собой задачу — начать диалог с миром, — в поисках нового языка, способного передать более понятным и современным образом сокровища из многовекового наследия католической веры. Но, к сожалению, привело это к ужасной подмене. Теперь, вместо того, чтобы использовать новый язык для научения старой вере, многие стали использовать традиционные термины для передачи совершенно другого учения, заново переосмыслив эти термины, не уточнив и не определив при этом их нового содержания».

Мне остается к этому добавить лишь то, что прием этот известен давно: им воспользовался еще св. Фома Аквинский в своей «Сумме теологии». Например, когда он говорит о нашем положении сынов Божиих, то сначала объясняет, что наше сыновство причастно сыновству самого Сына Божия во Святой Троице. Для этого он приводит целый ряд цитат из греческих святых отцов, объяснявших эту мысль в ясных и внятных терминах, как уже не умеют объяснять. А затем добавляет свои рассуждения, которые вроде бы должны помочь нам лучше понять приведенные тексты. Для этого он поясняет, что бывают разные виды «причастности». Он приводит разные примеры, от сильной причастности как тесной связи до слабой и отдаленной. И оказывается, что та причастность, которой нам следует держаться, самая слабая: по аналогии. То есть, как во Святой Троице у Отца есть Сын, так и мы все являемся сынами Святой Троицы. Иными словами, тут уже нет речи ни о какой подлинной причастности собственно к сыновству Сына. Осталась всего лишь аналогия. В итоге можно привести прекрасную подборку текстов святого Фомы, остановившись там, где начинаются подобные рассуждения, и никто из читателей даже не заметит, что здесь он выворачивает наизнанку мысль своих предшественников-греков, выхолащивает ее подлинный смысл. И к такой подмене он прибегает довольно часто.

А вот другой пример подобной подмены, не столь давний и чаще встречающийся: как изменилось значение слова «спасение». В настоящем христианстве слово это означает то, что совершил Христос, в частности, своими Страстями, ставшими важнейшим моментом Его служения, чтобы вырвать нас из бездны греха и смерти. Христос — «Спаситель». Но можно ведь придать слову «спасение» и гораздо меньшее, слабое значение. И тогда окажется, что Христос лишь показал нам путь для устроения мира чуть более дружественного и братского.

Фредерик Ленуар, главный редактор журнала «Лё Монд де релижьон» (Мир религий) совершенно прав в своем отказе принять старую схему нашего искупления, согласно которой страдания Сына понимались как единственный способ умилостивить гнев Отца, вызванный нашими грехами. Но в итоге, в качестве альтернативы, он оставляет за Страстями Христовыми жалкое и слабое значение. Крест для него уже больше ни «спасительный», ни «спасающий». Он умело играет словами. «Если смерть Иисуса и оказалась спасительной, то отнюдь не потому, что она доставила удовольствие Отцу, а потому, что была предельным, радикальным свидетельством истинности Его любви к людям». Тут мы находим и термин «спасение», но вылившийся в наиболее слабое из однокоренных с ним слов: «спасительный». Смысл Креста при этом полностью меняется. «Что же касается страдания, — продолжает Лену-ар, — то само по себе оно совершенно бесполезно. Более того, Иисус показывает, что оно чудовищно. Перед лицом проблемы существования зла, Он не дает ни рационального, ни богословского ответа. Он просто делает жест: сам лично пересекает загадку зла. Но свободно приняв то, чего нельзя избежать, Он показывает верующим, что есть способ принять неизбежное — болезнь, потерю близких, горе, приближение смерти, — так, чтобы при этом расширить сердце человека, открыть его для понимания, любви и сострадания, не зависящим от внешних обстоятельств. Иисус не пытается устранить трагедию бытия. Он принимает ее в полноте. Он весьма далек от восхваления страдания, от мазохистской установки тех, кто добровольно ищет страданий и смерти, думая тем самым уподобиться Христу»[43]. Опять нам пытаются доказать, что Христос всего лишь пример, жизненный образец: мы можем у него научиться, как достойно переносить те жизненные испытания, которых мы не в силах избежать.

Но, если мы утверждаем, что Христос, не сумев избежать Страстей, в итоге принял их добровольно, то тем самым, имплицитно, мы уже соглашаемся с тем, что Он всего лишь человек наподобие остальных, и уж точно не «Бог истинный от Бога истинного, рожденный, несотворенный…». При этом Христос ведь ясно говорит в Евангелии, что, лишь захоти Он, и Бог пошлет «двенадцать легионов Ангелов», которые избавят Его от рук иудеев и римлян (Мф 26: 53). Но верно и то, что в последние годы Евангелие все чаще и чаще воспринимается всего лишь как поздние тексты, написанные спустя много лет после смерти Христа и не имеющие ничего общего с Его подлинной жизнью и словами. Однако в последнее время начала появляться новая тенденция, причем со стороны высококлассных специалистов, пытающаяся противостоять моде, в корне подрывающей авторитет Евангелия. Я не раз уже говорил об этом в своих книгах[44]. Но, к сожалению, слишком поздно. Мода успела нанести нашей вере ущерб, и немаленький.

Помимо всего прочего, это направление мысли с необъяснимой легковесностью относится к тайне зла. Фредерик Ленуар, видимо, даже не подозревает, что может существовать хоть какая-то связь между торжеством зла в мире сем и Страстями Христовым. И он, видимо, точно так же верит и в то, что все святые и мистики, приобщившиеся к Страстям Христовым, сами этого захотели, и виной тому лишь присущий им мазохизм и любовь к страданию. И тут снова предается забвению важнейшая составляющая христианской традиции. Да, конечно, бывали такие монахи, которые сильно преувеличивали идею умерщвления плоти, в надежде аскезой и волевым усилием добиться святости, иногда при этом болезненно переоценивая значение страдания, — это можно признать и без всякого психоанализа. Но не знать или не желать признать, что нередко Христос Сам просил верных Своих последователей разделить с Ним Страсти, — это уже равноценно отказу от самой традиции христианской святости. Но вот отец Дюкок, похоже, все-таки понял, какая связь между Страстями Христовыми и мистическим опытом, вот только понял это с точностью до наоборот: «„Мистическое“ сравнение остается сравнением: психологическое чувство оставленности, пережитое Христом, объясняется сведениями, позаимствованными из религиозного опыта избранных душ. При этом не объясняется, в чем же причины такой оставленности»[45]. Иными словами, отец обвиняет некоторых богословов в том, что они, на основании мистического опыта избранных душ, придумали какое-то психологическое чувство оставленности, которое якобы было у Христа, и при этом не смогли подобрать для этого подходящие рациональные объяснения. Если продолжить и дальше рассуждать в той же логике, то можно дойти до того, что мы заподозрим Христа в том, что Он отдал Себя на распятие лишь из подражания тем, кто носит стигматы. Но это немыслимо! Похоже, отцу Дюкоку даже не пришло при этом в голову, что тут именно опыт богооставленности, переживаемый мистиками, соотносится с опытом Христа, при том, что сами мистики четко осознают и говорят о том, что сам Христос им это открыл и внушил.

Но отец Дюкок все-таки хотя бы уважительно относится к мистикам, называет их «избранными душами». Может быть, тогда ему стоило бы сделать еще одно усилие и попытаться понять, в чем же состоит такая избранность. Возможно, это вывело бы его к новым горизонтам понимания тайны Страстей Христовых. Для Ф. Ленуара же все гораздо проще, так как мистики для него — всего лишь образчики патологии. Этот автор, хорошо осведомленный в области истории и социологии, благодаря верному выбору соавторов для редактируемого им сборника, о христианстве имеет лишь поверхностное представление. Очевидно, по-гречески он не читает[46]. А значит, он не читал в оригинале ни тексты Нового Завета, ни греческих отцов, которые, хотим мы того или нет, заложили основания христианского вероучения. Да и о мистическом опыте у него лишь поверхностное, психоаналитическое представление.

И, однако, именно мистики больше других могут на собственном опыте приблизиться к опыту Христа. Отказ следовать за ними равнозначен топтанию на пороге тайны, когда Страсти Христовы априори рассматривают на уровне обычных событий мира сего. Что и делает, например, Карра де Во Сен-Сир, доминиканец, профессор Семинара Эвё монастыря в Л’Арбрель, когда пытается дать свое понимание «Богооставленности Христа на Кресте». Перво-наперво он утверждает, что сама мысль о Богооставленности Христа на Кресте возникла в экзегезе и богословии лишь в XIV веке в трудах Таулера, и лишь затем ее подхватили оттуда разные мистики, в числе прочих и святой Иоанн Креста. Из чего он делает вывод, что речь здесь идет всего лишь о позднем изобретении, ничего не удостоверяющем. «Остается выяснить, до каких крайностей доходит это отождествление тоски и покинутости Господа с мистическим испытанием, по мысли все тех же авторов?» Ниже мы увидим, что такое краткое изложение истории богословской мысли применимо, хоть и с натяжкой, к Западу, но совсем неприменимо к христианскому Востоку, хотя наш доминиканец думает, что все ровно наоборот. Для него главный момент Распятия, переданный евангелистами, будет всего лишь очень человеческим криком отчаяния: «Прежде всего, Богооставленность здесь не имеет ничего общего с тем, что мистики переживают как „испытание“: это горе праведника, обреченного на преследования врагов, о котором Бог, как представляется, позабыл, раз Он не вмешивается в ситуацию»[47]. Ганс Урс фон Бальтазар, один из крупнейших католических богословов прошлого века, в конце жизни назначенный кардиналом, назвал такую точку зрения «непростительной поверхностностью»[48]. Но отец Дюкок не согласен с такой оценкой и считает, что она «вызвана „мистическими“ симпатиями Ганса Урса фон Бальтазара». Вот тут-то и кроется основная проблема восприятия Страстей Христовых, да и всей жизни Христа. Должны ли мы постигать их только с помощью привычных нам подручных средств историка, социолога, психолога…, как мы делаем со всеми прочими обыденными событиями мира сего, или стоит дерзнуть помыслить, что здесь кроется более глубинная тайна, не поддающаяся обычным исследовательским методам, и что вместе с ней мы приоткроем и скрытый смысл, который сможет подвести нас ко всей жизни Христа и даже к смыслу жизни вообще?

Но не делайте отсюда вывод, что именно по этому пути и пошла Католическая церковь. Вот, например, слова пастора Альбера Гайяра, из Реформированной церкви Франции, сказанные им в 1974 на коллоквиуме «Коммунисты и христиане», организованном в Бегле, близ Бордо: «Среди серьезных и верующих богословов очень мало кто, поразмыслив, и в самом деле утверждает, что Бог — личность, обладающая разумом и волей. Мир иной не представляется ли нам всего лишь, как утешительное алиби, как способ избежать тоски?» Затем оратор относит на свой счет следующее утверждение: «Вечная жизнь — это определенное качество земной жизни». А из этого он делает вывод: «Неверующие христиане не отрицают того, что в вере главное. Вера ни философия, ни теизм. Это безумное пари о личности Иисуса, восставшего на всех античных богов и придавшего окончательный смысл истории и человеческим отношениям»[49]. Здесь, по крайней мере, с Богооставленностью все понятно; она не уничтожена словесными хитросплетениями. И все же поясним, что пастор Гайяр озвучил здесь мнение, которое отнюдь не все его собратья-протестанты поспешат с ним разделить.

К Христу теперь обращаются только ради Его учения или как к возвышенной модели универсальной любви. Он превращается в великого предшественника гуманистического языка и толерантности. Конечно, Он и все это тоже, но все-таки ведь гораздо больше, чем только это. Он и в самом деле «Спаситель». Но, чтобы это понять, нужно согласиться на мистическое видение мира, Истории Человечества и жизни каждого из нас. Неприятие этого «мистического» измерения Страстей Христовых и всей жизни Христа ведет, помимо всего прочего, и к отказу от идеи «Бога, ставшего человеком», а значит к упрощенному взгляду, видящему в Нем всего лишь человека, одного из людей. А это уже полный отказ от христианской веры.

Сегодняшние экзегеты и богословы, в огромном большинстве, подходят к словам и поступкам Христа, не желая учитывать тот факт, что Он не просто человек, но Бог, ставший человеком. Они даже не признают за Ним тех даров, которые обычно щедро приписывают медиумам. Если, например, в Евангелии от Луки говорится о том, что Иисус предсказал падение Иерусалим (Лк 19: 41–44, 21: 20–24, 23: 28–31), то эти экзегеты тут же делают вывод, что все это потому, что Евангелие от Луки было написано уже после того, как все случилось, и что предсказание Иисуса Лука просто присочинил. Для них Иисус просто не мог знать этого заранее. Он ведь не был медиумом, да к тому же все и так знают, что и медиумов тоже не бывает[50].

Для них смысл того, что говорил и делал Христос, можно понять, только основываясь на психологии очень среднего человека, живущего в определенных условиях, далеко не лучших, в Палестине того времени. Это признает и папа Бенедикт XVI: «Основным критерием для подобного рода толкований является вопрос о том, чего окружающие могли ожидать от Иисуса в Его конкретных жизненных обстоятельствах и в Его конкретной среде с ее конкретным уровнем развития. Похоже, не слишком многого. Слова о великих деяниях, о великих страданиях к Нему как будто неприложимы. Единственное, с чем Его еще хоть как-то можно было „увязать“, — некоторое апокалиптическое ожидание, которое скрытно присутствовало в обществе, — вот, пожалуй, и все. Но ориентация на „окружающую среду“ и ее ожидания не дает представления о мощи и масштабе события, именуемого Иисус»[51].

Если уж папа Бенедикт XVI, несмотря на всю тяжесть папских обязанностей, вновь, по старой профессорской привычке, взялся за перо, то это лишь потому, что он ясно понимает, что, защищая божественность Христа, он остался в собственной церкви в меньшинстве. «Чего окружающие могли ожидать от Иисуса…? Похоже, не слишком много», — признается он. В такой перспективе, действительно, к столь обычному, среднему человеку «Слова о великих деяниях, о великих страданиях … как будто неприложимы», ну разве что можно с ним увязать «некоторое апокалиптическое ожидание, которое скрыто присутствовало в обществе»! Иными словами, Бенедикт XVI сознает и признает, что для большинства современных богословов и экзегетов Христос перестал быть «Богом, ставшим человеком», а остался просто человеком, таким же, как множество других, даже не самым умным из них, узником тех идей, которые были продиктованы его социальной средой, пространством и временем, в которых ин жил. Простите мне эти неудобоваримые выводы, но они напрашиваются сами собой: это значит, что для большинства наших богословов и экзегетов традиционная христианская вера уже перестала быть фоном и отправной точкой их размышлений. И папа это знает. И если папа написал эту книгу, зная, что, благодаря его высокому положению, ее сразу переведут на множество языков, то сделано это было в надежде обратиться, через головы таких богословов и даже многих епископов, непосредственно к народу, к верным и верующим людям. Он пытается спасти веру своей церкви вопреки этой церкви! Можно ли представить более трагическую ситуацию! Виктор Гюго сделал бы из такого сюжета ошеломительную драму, а Верди написал бы трагическую оперу. Реальность же еще трагичнее. Теперь вы видите, что я ничего не придумываю. Она оказалась в этом положении, вместе со своим непогрешимым папой, Святая Римская католическая церковь. Заметим тут еще раз, что, к сожалению, защитники традиционной веры, самого существенного в ней, оказываются в то же самое время и теми, кто отрицает саму возможность перемен во всех сферах.

А заодно заметим, что в православии никто не считается непогрешимым, но вера не умирает.

Именно на этом пункте, касающемся божественности Христа (и на некоторых других) традиционалисты и интегристы вполне могли бы сосредоточить всю свою критику церкви и тех перемен, которые с ней произошли; а вовсе не на вопросе, использовать или нет латынь; поскольку именно с этим вопросом связаны гораздо более опасные перемены, протекающие не так заметно. Стоит, конечно, отметить и предпринятые под влиянием Иоанна-Павла II и Бенедикта XVI попытки заново защитить Христа как Бога, ставшего человеком, и как Спасителя. И все же, насколько я могу отдать себе в этом отчет, у нас так и не появилось новых интерпретаций тайны нашего спасения. Примечательно, что в книжных магазинах можно найти лишь переиздания книг великих богословов прошлого века: Карла Ранера, Анри де Любака, Ганса Урса фон Бальтазара, Ива Конгара, Луи Буйе… и, конечно, Ратцингера. И не я один это заметил. Недавно этот факт отметил и отец Анри-Жером Гажей в статье, озаглавленной «Куда делись великие богословы?»[52] Автор статьи задается вопросом, почему эти великие богословы не оставили последователей, и приводит свои соображения по этому поводу. Вероятнее всего, что следующее за ними поколение богословов уже не чувствует себя свободными. Кристиан Соррель приходит к такому же заключению, сопоставив целый ряд авторитетных высказываний по этому вопросу, он приводит слова Жозефа Доре, Пьера Валлэна, доминиканца Люка-Фомы Сомма. Все они признают это «молчание», этот «откат», это «увядание» франкоязычного богословия, и даже пишут о том, что ситуация вызывает у них тревогу. И Кристиан Соррель, анализируя причины этого феномена, вычленяет главнейшую из причин: отсутствие свободы[53]. Что касается меня лично, то я давно уже это чувствую, но издалека, поскольку никакой официальной должности в церкви не занимаю. Но вот что недавно отметил почетный епископ Пуатье Альбер Руэ: «Я признаю, что слово как будто подморозили. Теперь любое вопрошание о положениях экзегезы или этики сразу кажется кощунственным. Уже не принято задаваться вопросами, и это жаль. При этом в церкви царит климат зловещей подозрительности. Институция ориентирована на римский централизм, опирающийся на целую сеть доносительства. Целые ответвления в ней заняты тем, что изобличают позицию того или иного епископа, составляют досье на такого-то и хранят компромат о таком-то. С появлением интернета такие издержки лишь усугубились»[54].

Но у такой доктринальной бдительности было хотя бы одно преимущество: она пресекала публикации тех, кто постепенно разбазаривал самую суть веры под тем предлогом, будто бы они ее оживляют, а на самом деле лишь теряя ее окончательно. И это настоящая трагедия. Я могу лишь отнестись с уважением к их эволюции, часто болезненной, не разделяя их взглядов. Я привел конкретные примеры, как такая незаметная эволюция совершается постепенно с друзьями-священниками в своей книге «Бог и Сатана»[55].

Большинство наших богословов и экзегетов уже больше не верят в то, что Бог воплотился в Иисусе Христе, поскольку их разум не может вместить эту тайну. Тайна, по определению, это нечто истинное, но бесконечно превосходящее границы нашего разума. Они же предпочитают строить системы, отдающие должное выдающейся исторической роли Христа, но системы рациональные. Их экзегеза евангельских текстов, как и интерпретация догматов, с самого начала оказывается за пределами христианской веры. Тут не место для исторического экскурса, как же произошла такая подмена. Мы бы нашли в нем великие имена немецких философов, их определяющее влияние на богословие Карла Барта и на экзегезу Бультмана, и еще последние открытия в психологии. Но замена Аристотеля подобным коктейлем тоже не даст хороших результатов. До тех пор, пока Запад будет в своем богословском размышлении опираться на профанный анализ мира, он не сможет подойти к тайне Боговоплощения. Тогда как на Востоке подлинные богословы укоренены в мистике этой тайны.

Меня радует тут лишь то, что и эти авторы уже почти не звучат и уходят в забвение, но в этом вопросе я еще не совсем спокоен, потому что те, кого уже вовлекли в это направление мысли, не перестали мыслить. Они продолжат все тот же путь эволюции, все дальше уходя от веры, не осмеливаясь заикнуться об этом в церковной ограде. Они сойдутся в этом со светскими мыслителями, называющими себя христианами, не подозревая о том, что давно уже отбросили все самое существенное в вере, как уже упомянутый Фредерик Ленуар. Но в том же лагере окажутся и философы, как Андре Комт-Спонвиль[56] или Люк Ферри[57]. По крайней мере, на сегодняшний день эта линия мысли берет верх над остальными. Отошлю вас в этом вопросе к терминологии отца де Мантьера. Он видит здесь не просто одно из многих направлений мысли среди других течений, хотя опасное и требующее разоблачения. Нет, он считает, что нынешние богословы, по крайней мере, большая часть их, полностью перевернули представление о вере и пришли к чему-то радикально новому. «И ведь почти никто и не заметил, до какой степени изменилась сама логика изложения христианской веры в течениях мысли ХХ века. Мы что, поменяли религию?»

И все же, не нужно мешать этим богословам думать и писать. Нужно просто предложить кое-что другое, другое богословие, сохранившее верность евангельской вере, но способное ответить на интеллектуальные и духовные запросы, присущие современному человеку. Но для этого нужен определенный климат, не лишенный свободы.

На самом деле, конечно, только неоконсерваторы и чувствуют себя полностью вправе публиковать свои мысли и труды. Они хотя бы сумели сохранить самую суть христианской веры. Могу только порадоваться этому и заверить их в своей признательности. Но, к сожалению, выражают они эту веру при помощи устаревших и переставших звучать объяснений. Они пытаются сгладить этот эффект некоторыми языковыми ухищрениями, но сама структура и система их мысли не изменилась, и вполне понятно, почему сегодня она вызывает отторжение. Речь идет о простом возврате, движении вспять. Они оказываются все в том же тупике, к вящей радости Св. Августина и Св. Фомы Аквинского. Как Сизиф, они снова и снова поднимают камень на все ту же гору, и камню не остается ничего другого, как опять оттуда упасть, рано или поздно.

Среди таких современных богословов-консерваторов, продолжающих печататься без опаски, мне хотелось бы обратить ваше внимание на статью отца-доминиканца М.-Д. Молинье, вошедшую в сборник, посвященный «Тайне зла». Он, без всяких сомнений, уверен в божественности Христа, но на 30 страницах своего текста об Искуплении он ни разу не называет Его «Спасителем» и ни разу не упоминает, что Он нас спас. К счастью, он не прибегает и к мысли о том, что Сын своими Страстями умилостивил гнев Отца за наши грехи. Он ярко и хорошо объясняет нам, что Христос не в буквальном смысле понес на Себе тяготы грешников, чувствующих себя отпавшими от Бога, но что Он прочувствовал это как бы взаимопроникновением, через «эмпатию», как сказали бы психологи: «Любовь, Красоту и Святость Бог испытывает, поскольку Он и есть Любовь, а ужас и несчастье отпадения от Любви… просто потому, что любовь делает друга своим alter ego и испытывает несчастье друга, как свое собственное… Бог и Христос испытывают этот ужас, как собственный, следуя тайне alter ego, и Они испытывают его даже сильнее, чем сам грешник». (И тут мы уже ушли далеко от Бога как «чистого действия» у Аристотеля и Фомы Аквинского).

И все же я не вижу здесь, каким «способом» эта эмпатия может спасти грешника, потому что идет она от грешников ко Христу, а не наоборот. Во всей этой цепочке богословских рассуждений мы вообще не видим, чем и как служение Христа, Его Страсти и смерть могут хоть что-то изменить в нас самих. Христос тут всегда воздействует только на Отца, как в старой схеме: «Искупительная благодать — это плод … смерти Христа». Т. е. опять именно смертью своей Христос добывает нам у Отца «искупительную благодать».

Но, как мне кажется, наше спасение состоит не только в избавлении от смерти. Оно должно быть в том, что находятся средства, как нам стать лучше, как оказаться способными разделить Божию Любовь. В этом богословском рассуждении вовсе не Христос дает нам напрямую силу любви, необходимую для нашего обращения. Он лишь добывает, своею смертью, Милосердие Отца, «искупительную благодать». Т. е. мы остаемся в старой схеме, где все зависит от доброй воли Отца, а вовсе не от воздействия на нас Христа. Нам остается лишь, с помощью благодати, которую Христос обеспечил нам свею смертью, стать «хорошими» и даже «совершенными» «подражателями Христа». Но тогда возникает вопрос: почему Отец не может дать нам эту «искупительную благодать» без Страстей Сына? Мы возвращаемся здесь к знаменитой проповеди Боссюэ перед Двором. Какая степень страдания, какая мучительность агонии Христа надобна Отцу, чтобы наконец решиться дать нам эту «искупительную благодать»?

Старое объяснение через физическое страдание Христа неприемлемо, невыносимо, ужасно. Но если мы заменим это физическое страдание милосердием Христа, приснопамятной эмпатией, то это ничего не меняет в проблеме. Это опять оказывается Отец, Который почему-то не может или не хочет уделить нам эту «благодать» без предварительного Распятия Сына. Такое богословие всегда упирается в ужасный образ Отца. Отец Молинье предпочитает даже отказаться от мысли о том, что спасает нас Христос. В действительности в его статье описываются два агента нашего спасения: Отец, уделяющий нам благодать, и мы сами, кому остается лишь «подражать» Христу, взяв Его за совершенный образец. Христу же отводится двойная роль: достать благодать у Отца и служить нам примером. Но нет такого момента, в какой Он мог бы нас спасти. Видимо, поэтому отец Молинье и не обмолвился ни разу о том, что Христос нас спас[58].

Я попробовал прочесть еще одну книжку из числа добротных популяризаторских богословских изданий. Автор ее вовсе не техник богословия, а мирянин. Гюи Буасар, попытался представить христианскую веру, свою веру, так, чтобы она была более доходчивой, в частности, для молодежи. Но этот мирянин — секретарь редакции журнала «Nova et Vetera», возглавляемого кардиналом Жоржем Коттье, богословом из окружения Иоанна Павла II. И снова разочарование! Традиционную веру здесь сохранить удалось, но все в тех же старых категориях, и более понятными для молодежи ее пытаются сделать лишь с помощью нескольких языковых ухищрений. Судите сами:

«Бог хотел, чтобы человек очистился в Его глазах… В итоге, поскольку для этого нужно стать святым, человек, благодаря благосклонности Бога, полученной через Страсти Его Сына, получил возможность стать святым». Здесь все та же картина: Страсти Христовы не оказывают на нас, на нашу свободу никакого прямого воздействия. Возможность стать святыми мы получаем только от благосклонности Бога-Отца. А вот тут все еще яснее:

«Для полной реабилитации человечества нужно было, чтобы от него поднялось к Богу почитание такой силы, чтобы она смогла сравниться с силой грехопадения, при том что последняя бесконечна, поскольку задевает бесконечную любовь Творца. Ни один человек не в состоянии принести жертву такой силы. Бог, воплотившийся в Иисуса, Сам принес Себя в жертву ради искупления человечества. Искупить — значит принять на себя всю сумму долга. Слово „Искупление“, которым обозначают эту тайну… предполагает значение выкупа, даже в рыночном смысле слова»[59]. Прибавим сюда, что этот автор еще и убежден в историческом существовании наших «прародителей».

Но до кого можно донести подобное богословие? Мы возвращаемся здесь все к той же юридической подмене, когда Христос занимает наше место и за плату, в качестве возмещения причиненного ущерба Отцу…! Опять этот жуткий и отталкивающий образ Бога!!!

Я предпринял третью попытку оценить современное богословие. Для меня тут речь идет о прекрасной книге, говорю это без иронии, поскольку в ней содержатся прекрасные умозаключения, перед лицом которых душа моя приходит в гармоническое состояние. Написал ее один из профессоров парижской Кафедральной школы при соборе, то есть один из тех, кто готовит будущих священников столицы Франции. Автор является к тому же одновременно и приходским священником, что помогло ему обрести стиль, доходчивый и внятный для верных чад церкви. Итак, в этой книге отец Гийом де Мантьер обращается к интересующему нас сюжету. Он очень настоятельно напоминает о том, что Христос любит и Отца, и нас с вами. «Так что спасает нас не физическая смерть Христа, а Его сыновняя и братская любовь, знамением которой и оказываются Страсти… И Богу в этих Страстях нравятся не страдания Сына, но та любовь, с какой Христос добровольно переносит эти страдания ради нашего спасения». Итак, тут мы совсем отошли от старой невыносимой логики, по которой страдания Христа нужны были для того, чтобы умилостивить гнев Отца или отомстить за Его оскобленную честь. Уф!

Но вопрос при этом остается: зачем же нужны эти страдания? Я приведу вам ответ отца де Мантьера: «Своим милосердием (невидимая жертва) Христос удостаивает нас божественной дружбы. Своими страданиями (видимая жертва) Христос удовлетворяет и восстанавливает порядок справедливости». А еще чуть раньше этот же автор еще яснее высказывается о подлинном смысле этих же самых страданий: «Как и грех, который оно призвано упразднить, искупление должно нести в себе и элемент наказания, и элемент нравственности. Страдания Христа образуют элемент наказания, а добродетели Христа — элемент нравственности в искуплении, действующем как зеркальный ответ на действие греха»[60]. Значит, речь снова идет о том, что нас чего-то удостаивают, что-то сваливается на нас с неба. На этот раз это не благодать, а «божественная дружба», но с этим багажом мы оказываемся все в той же точке, по-прежнему, не очень удовлетворительной. Кроме того, почему Сын должен дать Отцу доказательства абсолютной любви через такое жуткое испытание, неужели только так Отец может нас полюбить? Он, сотворивший нас, как говорят, из любви, неужели не мог возлюбить нас еще раз и простить нас без того, чтобы прежде Его возлюбил Сын такой ценою? «Своим милосердием … Христос удостаивает нас божественной дружбы». Действительно, любит Он нас не больше этого. Но тогда и не нужно было нас творить! Для Его Сына это было бы даже лучше… (и для нас тоже!)

Что же касается меня, мне не верится, что Бог любит нас столь мало. Я, наоборот, убежден, что Он любит нас всех, грешников или нет, бесконечной, безусловной любовью, как хорошо прочувствовали многие из тех, кому довелось перешагнуть на время черту смерти, а потом снова вернуться к жизни: они почувствовали это и свидетельствовали потом об этом до конца своих земных дней. Если прощения Бога недостаточно, то это потому, что есть что-то еще.

Но, конечно, физическое страдание Христа действительно имело место, и у него должен быть смысл. Итак, нам говорят, что нужно оно было для того, чтобы «упразднить» грех. Автор не утверждает, что требование страдать исходит от Отца, и тем самым избегает самого немыслимого аспекта подобной системы взглядов. Но все-таки, для чего же было надобно это страдание? Кого Он «удовлетворил», если не Отца? И нужно ли восстанавливать этот «порядок справедливости» любой ценой? Автор настаивает на все той же идее, что любой грех требует наказания, а долг платежа. Но откуда же появилась та изначальная идея, на которой и строятся все подобные системы? Ее никто не объясняет, не проясняет, не обосновывает, только утверждают. Кто придумал, что не бывает прощения без наказания?

Идет ли речь лишь о дальнем отголоске закона возмездия? Око за око, зуб за зуб! Это та дань, которую побежденный должен уплатить победителю, вассал сеньору? Дело чести, как считает отец Брюкбержер? По поводу богословия св. Ансельма, отец де Мантье подхватывает мысль, которую можно найти еще у св. Фомы, что величина нанесенного оскорбления пропорциональная достоинству оскорбленного: «И поскольку достоинство Бога бесконечно велико, то и тяжесть оскорбления, нанесенного грехом, тоже бесконечно велика»[61]. Отсюда, конечно, вывод, что только Христос смог смыть подобное оскорбление. Пьер Бюрней в статье, опубликованной в 1971, заметил, что «мысль эта, идущая от Аристотеля через св. Фому, становится теперь стереотипной и бессодержательной на деле формулой, поскольку больше не соответствует ментальным, юридическим и социальным структурам современного Запада. Потому-то мы и не находим ее больше у наиболее значительных и оригинальных богословов. Но зато этот аргумент был совершенно общепринятым при старом режиме, когда наказание напрямую зависело не только от величины ущерба, но и от социального и иерархического статуса жертвы: „Оскорбление возрастает с оскорбленным“, считал св. Фома»[62]. Заметим к этому, что говорить о «достоинстве» Бога, по меньшей мере, смешно; это значило бы сравнивать Его с нами, подгонять Его под наши суждения, принижать Его до уровня наших социальных категорий.

И вот мы снова оказались прямиком внутри реставрации старого уклада, если только речь не зайдет вообще о подобии космического закона, метафизического порядка, взбаламученного грехом, такого, что даже Богу приходится ему подчиниться.

«Христос удовлетворил и восстановил порядок справедливости». Но в чем состоит этот «порядок справедливости»? Идет ли тут речь о законе, установленном Творцом, но так, что бразды правления упущены и его уже не изменить? Почему? Из страха критики, из страха, что придется пересмотреть все Творение ради изменения законов? Или налицо что-то вроде метафизического закона, вроде закона непротиворечия, который существует сам по себе, не сотворен, не по воле Бога, как бы поверх самого Бога, как бы врученный Ему?

Пастор Узьо предлагает тут свой вариант, который уже не апеллирует к понятию греха, а только к равновесию между счастьем и несчастьем, удовольствием и страданием. За годами тучных коров должны последовать года тощих коров, как во сне фараона, истолкованном Иосифом (Быт 41: 1‒26). Кто слишком много пьет, того наутро подстерегает похмелье, кто слишком много курит, того может настигнуть рак легких. Речь идет о разновидности равновесия, а не о настоящем наказании. Но, задает он сам себе вопрос, кто же устанавливает «эту логику компенсаторности? И какова та сила, которая должна эту логику задействовать и применять? Можно подумать, что это сама природа, часто обожествляемая…, но можно также рассудить, что такой принцип справедливости и регуляции — это сам Бог. Тогда Бог рассматривается как персонификация закона Справедливости и мудрости Природы. И здесь тоже не нужно торопиться поскорее оставить такую точку зрения». Но из всего вышесказанного он делает выводы: «Повторять неустанно и навязчиво, что Бог есть любовь, напоминает метод Куэ, потому что не из чего этого не видно и ничего это не объясняет, и тем более не объясняет страдание»[63]. По крайней мере, здесь все ясно, хотя мы опять оказались далеко от свидетельства мистиков.

Какие бы нюансы ни отличали этот закон, очевидно, что закон этот столь абсолютен, что даже сам Бог-Отец ничего не может против него предпринять, вплоть до того, что Ему приходится мириться с агонией, муками и смертью собственного Сына, чтобы суметь наконец нас простить? Все узловые точки предложенной системы тут. Вместо еще одной попытки все объяснить, отец де Мантьер, не стесняясь, приводит цитату из Мадлен Дельбрель, что смерть Христа нужна была для нашего спасения. Все это затем, чтобы успокоить наше любопытство касательно этого вопроса и заставить нас проглотить тупик мысли, не протестуя.

Я с трудом могу себе представить, как отец блудного сына вынужден сначала выпороть старшего, чтобы суметь простить младшего. Тогда, от одного только этого нюанса, вся история из чудесной и потрясающей превратится в жуткую. Когда Христос говорит блуднице, которую хотели побить камнями: «Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши» (Ин 8: 11), то Он не требует для нее никакого замещающего наказания, менее жестокого, но восстанавливающего «порядок справедливости». Он освобождает вполне и всецело от всех кар. Прощение полное, щедрое и окончательное. То же относится и к грешнице, возлившей миро на ноги Его и вытершей их волосами: «Прощаются тебе грехи» (Лк 7: 48). То же самое происходит и с расслабленным: «Прощаются тебе грехи твои: … встань, возьми постель твою, и иди в дом твой» (Мф 9: 2‒7; Мк 2: 5).

Когда просят грешника не только попросить прощения, но, по возможности, возместить ущерб тому, кого он обидел, это нормально, это справедливо. Сюда слово «справедливость» вполне подходит. Духовник, исповедник обычно настаивает на этом, и это естественно. Но когда речь идет об отношениях с Богом, наложенная исповедником «епитимья» не очень подходит. Ведь на самом деле речь идет не о наказании. Ведь дело не в том, чтобы возместить Богу, пусть на уровне каждого отдельного грешника, последствия ущерба от наших грехов. Цель «епитимьи» в том, чтобы подвигнуть нас к пробуждению совести, через жесты или слова, помочь нам исправить в себе то, что отдаляет нас от Бога. Так после несчастного случая, чтобы вылечить вашу раненую руку, врач просит делать ею то или иное движение, даже если оно причиняет боль. Но это не для того, чтобы наказать вашу руку, а чтобы ее укрепить. Если вы будете выполнять это движение другой рукой или попросите об этом кого-то другого, то все будет напрасно.

Когда Христос говорит, что нужно прощать не до семи даже, а до семидесяти семи раз, Он не уточняет, что сначала нужно потребовать возмещения ущерба, дабы восстановить порядок справедливости. Но, когда речь заходит о наших отношениях с Богом, все перемещается в совсем другой план. Речь уже идет об отношениях не между родственниками или соседями, но между Творцом-Спасителем и Его спасенным творением. Он просит нас только об искреннем покаянии и подлинном изменении поведения, иначе говоря, о духовной эволюции, которая сделает нас снова достойными Его любви. Ведь без этого Его прощение останется бесплодным. Но больше ничего! Когда после тройного отречения Петра, Христос вводит его в союз апостолов, Он не назначает ему никакого наказания. Он лишь повторяет три раза: «Петр, любишь ли ты Меня?» И Евангелие лишь говорит нам, что в третий раз Петр омрачился, потому что знал, с каким тройным отрицанием связан этот тройной вопрос. И тогда Христос просто говорит ему: «Паси овец моих» (Ин 21: 15‒17). И ничего больше.

И пусть прекратят жужжать нам во все уши о философии св. Фомы Аквинского, в основе которой лежит Аристотель. Этим понятиям уж 2400 дет! Аристотель сделал все, что мог, по возможностям своей эпохи, чтобы этот мир стал хоть немного понятнее. Это был настоящий гений. Никто этого не оспаривает. Но, к счастью, это не единственный великий философ в истории человечества. И, кроме того, наши знания о мире с тех пор все же немного продвинулись вперед. Что же касается богословия, разработанного на основе той философии, то его даже нельзя назвать христианским. Если мы примем базовое понятие Аристотеля, «чистое действие», то уже не сможем избежать теории предопределения в самом жестком ее варианте. Стоит посмотреть на доктринальную выжимку в статье «Предопределение» Католического богословского словаря отца Гарригу Лагранжа, чтобы в этом убедиться[69]. Хотя веками об этом забывали. Вернул томизму почетное место Лев XIII в самом конце XIX века. То есть воскресло это направление относительно недавно. Церковь успела, было, напрочь о нем забыть и спокойно жила себе веками без него. Кроме того, даже цитадель доминиканского томизма в Тулузе, и та немного отошла от него в 1969[70]. Действительно, ненадолго богословам вроде бы удалось избавиться от опеки этой надоевшей томистской метафизики, и не только в Тулузе: «Некоторые, — писал Клод Жеффре, — вместо того, чтобы обеспокоиться крушением классической метафизики, приветствуют его как залог освобождения для христианского богословия. Сомнительный альянс между Богом философов и Богом Иисуса Христа наконец разорван, и богослов наконец-то свободен сказать то, что ему было доверено в Откровении»[71].

Но, к сожалению, богословские поиски, вспыхнувшие в самых разных направлениях мысли, как мы видели по голландцам или отцу Дюкоку, очень быстро вернулись на старые докризисные позиции, то есть к св. Фоме, воцарившемуся теперь, кажется, еще прочнее, чем раньше. Но ведь святой Фома отнюдь не единственный представитель западной традиции! Увы. При том, что другие богословы, предшествующие св. Фоме, его современники или жившие после него, на мой взгляд, гораздо интереснее его и ближе к евангельскому откровению, будь то: Ришар де Сен-Виктор, Гийом де Сен-Тьерри, Жан де Фекан, Анри де Ган… Другие мыслители, писавшие пусть не столь систематично, как св. Фома, но стоящие выше на духовной шкале, как его современник св. Бонавентура, или многие другие, жившие позже: Майстер Экхарт, Иоганн Таулер, Генрих Сузо… Да и богословы христианского Востока не сразу после разделения церквей исчезли с западного горизонта, но, читая переводы их текстов, стоит внимательно приглядываться, поскольку порой их мысли искажали, пытаясь подогнать, любой ценой, под св. Фому, систематически убирая неподходящие слова и термины: так, например, в неузнаваемом виде вышел у нас Максим Исповедник[72]. Наконец, есть ведь у нас и наши западные мистики, на которых почему-то вообще не обращает внимания наша теология. Я помню, как когда-то целый семестр слушал курс по вечному блаженству, целиком основанный на Аристотеле. Один из студентов все же осмелился упомянуть св. Иоанна Креста. Отец де Лавалетт тотчас прервал его выступление. Цитирую по памяти: «Да, верно, святой Иоанн Креста говорит скорее о преображающем единении. Но закроем скобки», — добавил он, подкрепив слова жестом, изобразив обеими руками округло закрывающиеся с двух сторон невидимые скобки. Влияние мистиков на богословие вечного блаженства заканчивается здесь!

Такая зацикленность на одном-единственном богослове, только потому, что его порекомендовал один-единственный папа, наконец, даже смешна. Такая несвобода мысли высвечивает папопоклонство. В любом случае, если бы хотя бы ставилась цель доказать, что богословие хранит верность Писанию. Но нет, сегодня нужно доказывать, что оно осталось верным Фоме Аквинскому. А остальных богословов можно уже занести в красную книгу.

Я помню, как некоторые из преподавателей нашего Парижского католического института пытались незаметно этому сопротивляться. Отец Поль Анри, которого я считаю своим настоящим Учителем, подготовил карточки о Троице, чтобы облегчить нам в будущем написание проповедей. И они были созданы на основе богословия Ришара де Сен-Виктора, а не Фомы Аквинского. «Да, услышали мы тогда, он духовно глубже св. Фомы, последний немного суховат». За слово «суховат» я ручаюсь. Отец Конье, еще один настоящий Учитель, крупный специалист по мистике, работы которого признаны во всем мире, после многих описательных выражений и осторожный формулировок в своих лекциях, вдруг признался мне в личной беседе: «Ах, эта схоластика нанесла нам немало вреда!» (А схоластика, это прежде всего Фома Аквинский). Поясним, что сам св. Фома тут ни при чем. Сам он, конечно, ни в коей мере не претендовал на этот смешной культ. Все вышесказанное не отрицает того, что это был великий философ, хотя и плохой богослов, и что его труды обязательно нужно изучать, просто наряду со многими другими. К списку наших профессоров, неуютно чувствовавших себя в схоластике, можно добавить доминиканца отца Дюбарля, нашего преподавателя космологии, ходившего часто вокруг да около и составлявшего длинные обходные фразы, по которым нам нужно было догадываться, что же он думает на самом деле. Или отца Шатийона, профессора средневековой философии, прибегавшего к тем же уловкам. Или отца Верно, репетитора по томизму в Кармельской семинарии, при личном общении признававшегося к концу жизни, как горько ему защищать позиции, для него самого неприемлемые. Когда наши вопросы выявляли несостоятельность некоторых мнений св. Фомы, он поднимал глаза к небу, выдерживал долгу паузу, затем опускал их и произносил: «Что еще?» Мы не осмеливались настаивать, нам был все ясно.

Но во время моей учебы в Католическом институте как раз отец Лаллеман правил бал и следил за соблюдением томистской ортодоксии у своих собратьев-преподавателей. «Когда я думаю о том, что в этих стенах преподают неверно», — говорил он, бледнея от сдерживаемого гнева, по поводу лекций Жана Маритена, которому пришлось уйти из института и уехать в Канаду. Мне вспоминается еще мой друг профессор Реми Шовен, которому предложили прочесть несколько лекций о современной науке студентам Кармельской семинарии. В конце отец Лаллеман ему сказал: «Конечно, сами вы в это не верите, это невозможно!» Стоит уточнить, что еще в 1960 этот глубокий метафизик убеждал нас, что соответствие наших представлений реальности обеспечивается ангелами! Когда мой друг Шовен поставил его перед микроскопом, тот отказался верить своим глазам. Видимо, это не соответствовало тому, что ему показывал до этого ангел! И в Риме, один из ученых собратьев Реми Шовена, но облаченный саном, сделал в одном из папских университетов доклад примерно на ту же тему. К конце доклада, к величайшему изумлению моего друга, этот церковник вдруг перечеркнул все то, что успел сказать до того. Когда Реми Шовен с удивлением спросил об этой странности кого-то из коллег, ему ответили: «Неужели вы не поняли? В первую часть его доклада вошло все то, что он на самом деле думает. А конец — это то, что он вынужден сказать». Тут мы недалеко ушли от дела Лысенко! Если именно к этому нас ведут, то у такой церкви нет будущего! Однако, как мне кажется, вряд ли нас выведет из такого положения и то течение в англо-саксонском богословии, которое именует себя «Радикальной ортодоксией»[73]. Для меня это просто еще один вариант нео-нео-нео-нео-нео-нео-схоластики!

Когда же церковь прекратит жить во лжи? И вопрос этот стоит не только относительно интеллектуальной, богословской области, но и касательно нравственной, этической проблематики. Взрыв скандалов, связанных со священниками-педофилами, лишь самая заметная ее часть, а сколько там еще и других проблем!

И однако ничто не мешает нам попытаться сделать то, что осуществил св. Фома, с таким же синтетическим подходом, но применив его уже к области современной нам мысли, наподобие того, как он систематизировал и развивал категории, которые казались самыми сильными и верными для того времени. Тогда нужно было бы согласиться проделать столь же объемный труд, предпринять такое же мощное усилие, но уже с учетом форм мысли, характерных для других культур, например, для Индии и Китая. Конечно, эту работу уже в значительной части проделали отец Моншанен[74] и дон Анри лё Со, в том, что касается Индии[75]. Отец Бенуа Вермандер опубликовал сборник очерков разных авторов о Китае[76], а также собственное исследование, в котором показаны проблемы, с которыми сталкиваешься, взявшись за такую тему[77]. Отец Бернар Реролль предпринял такие же труды касательно Японии[78]. Отец Эномиа Ласалль сделал похожую попытку, но ограничился сравнением дзеновской медитации с христианской молитвой, так и не дойдя, на мой взгляд, до проблемы созерцания[79]. Здесь нужно следить за тем, чтобы удалось передать самую суть мысли, не деформировав ее, конечно, но нужно также уметь принимать блуждания наощупь, временные и приблизительные выводы, не торопиться сразу осуждать первые подходы и попытки, не навязывать им сразу любой ценой греко-романские категории. Христос пришел ко всем. Не нужно возвращаться к злополучному шельмованию «китайских ритуалов» времен Маттео Риччи[80].

Что касается меня, то я попробую сделать примерно то же, что сделал в свое время св. Фома, т. е. поставить современные нам категории на службу веры. Как будет видно дальше, мне придется при этом обратиться не к распространенным темам из области политики или социологии. Именно они вдохновляли богословие отца Дюкока или философию Фредерика Ленуара, и результат мне не очень нравится, как вы заметили. Я буду руководствоваться скорее современными гипотезами и исследованиями в естественно-научной сфере. Но и на этом не стоит зацикливаться. Поскольку и тут результаты все время ставятся под вопрос, опровергаются новыми гипотезами, преодолеваются. Но у них то преимущество, что здесь можно говорить на универсальном языке, что, может быть, позволит со временем преодолеть проблему различия культур. Однако никогда не стоит забывать, что любое богословие, как показывает сам термин, это прежде всего речь о Боге, язык, и что тайна, к которой эта речь нас отсылает, всегда уходит за горизонт.

Феномен медиумичности существовал всегда. Мы находим его во всех культурах всех эпох, какие бы названия ему ни давали и под каким видом бы его ни воспринимали: шаман, колдун, медиум. Для практикующих его реальность не вызывает никаких сомнений. Да и лучшие наши ученые тоже сегодня могут констатировать реальность подобных феноменов, хотя все еще никак не могут понять, как же они «работают».

За одной разновидностью феномена давно наблюдают небольшие группы ученых. Результаты одного из таких исследований, проводившегося американскими учеными, можно найти в книге: «К границам паранормального, роль духа в отношении к материи»[96]. Оливье Коста де Борегард, специалист по квантовой физике, назвал этот труд «книгой исключительной важности». В ней смонтированы факты, которые можно вкратце изложить так: медиум должен сначала попытаться угадать, описав и нарисовав, то место, куда затем, через несколько часов после создания описания или рисунка, кого-то отправят, по жребию, вытянутому случайно, среди множества названий разных других мест. Конечно, для такого эксперимента нужно, чтобы каждое из мест, участвующих в жеребьевке, обладало неповторимыми и уникальными особенностями, позволяющими сразу его узнать, так что нельзя будет отделаться расплывчатым и примерным описанием. В книге этой вы найдете также описание того, какие были предприняты меры предосторожности, чтобы постороннее вмешательство не могло нарушить чистоту эксперимента и вызвать сомнения в подлинности результатов. И вывод из всего этого звучит вполне определенно: обмен информацией на самом деле существует. И происходит он независимо от дистанции между медиумом и тем местом, которое выпадает в итоге по жребию. Эксперимент это подтверждает, потому что, «если, как мы прежде постулировали, процесс предполагает распространение физических волн, электромагнитных или геофизических, то уточнение информации должно возрастать обратно пропорционально увеличению дистанции… Но, в итоге, мы не замечаем никакого ощутимого понижения сигнала / шума, даже при межконтинентальных дистанциях, измеряющихся в многих тысячах километров». Точно также «не наблюдается явной зависимости точности воспринимаемой информации от временного интервала, даже если последний составляет несколько дней».

Тут стоит уточнить, что привлечь внимание медиума и посланного затем на место свидетеля могут совершенно разные детали. Так, сообщают наши авторы, во время эксперимента в Нью-Джерси медиум дал предваряющее точное описание улицы в Париже «с типичной атмосферой толпы, оживленного уличного движения и витрин магазинов. Кроме того, он заметил фигуру средневекового всадника в доспехах». Посланный на место свидетель никакого всадника не увидел. Но когда ему прочли то описание, которое прежде составил медиум, то «он вдруг вспомнил, что побывал перед правительственным зданием, украшенным статуями исторических деятелей в костюмах своей эпохи. Одна из этих статую очень походила на того самого всадника».

Похожий эксперимент не раз проводили и во Франции и показывали потом по многим телевизионным каналам. Свидетеля посылали на мост Александра III и приглашали двух медиумов, которые еще до того должны были угадать, что он там увидит. Один находился в Париже, а другой в США. Парижский медиум особенно отметил Гран Палэ с его огромным куполом и группами скульптур на высоте. Другой, в США, взглянул на тот же вид с противоположной стороны. Он почувствовал присутствие памятника во славу одного важного героя, что-то вроде мемориала славы герою войны. Речь, видимо, шла об отеле Инвалидов во славу Наполеона, который отчетливо виден с моста Александра III в глубине эспланады. Но подробнее всего он описывал аэровокзал Эр Франс со стороны той же самой эспланады. Здесь было схвачено все: общая форма здания, очень низкого, без верхних этажей, удлиненного, с чередой аркад, верхние части которых затемнены. Результат оказался впечатляющим.

Феномен этот существует. Он, по всей видимости, работает. И мы снова оказываемся здесь перед невидимыми силами, которые нельзя определить при помощи наших инструментов, но существование и работа которых не вызывают сомнения. Конечно, и в этом случае речь идет всего лишь о передаче информации. Когда вмешиваются эти силы? Кто или что их выпускает? С какой целью? Одна из самых поразительных особенностей этих сил состоит в том, что они неподвластны не только пространству, но и времени. Юнг подчеркивал это: «Самый примечательный аспект экстрасенсорных восприятий — то, что они делают относительным пространственно-временной фактор»[97].

Во Франции есть одна организация, работающая на основе этого феномена и поставившего его на службу при поиске новых месторождений, создании филиалов в другой стране, временном слиянии предприятий и т. д. У них есть свой сайт: www.iris-ic.com.

Инструментальная транскоммуникация (ИТК) — та форма медиумичности, которая была открыта не так давно, поскольку связана с появлением новых электронных приборов. Мне не хочется здесь углубляться в подробности этих открытий. Я уже сделал это в предыдущих книгах[98]. Здесь я лишь кратко сообщу, в чем конкретно состоит такая коммуникация. Начиная с середины ХХ века в самых разных странах стали регулярно получать сообщения из мира иного, по большей части определенно от наших «умерших», с помощью электронных приборов, чаще всего, на магнитофон, но также и на радио, телевизор, компьютер, а иногда даже на телефон. Этому феномену уже было посвящено множество международных конференций; в исследования вмешивались высококвалифицированные специалисты по электронике и публиковали свои выводы; над этой темой работают специальные журналы, публикующие материалы на самых разных языках, и опубликовано уже огромное количество свидетельств на основных европейских языках. Я сам множество раз принимал участие в таких контактах в разных странах Европы и дважды в Америке. Я встречался с ведущими исследователями в этой области и выступал с докладами на конференциях по этой теме в разных странах. Но, конечно, нельзя силком заставить кого-то проявить интерес к таким исследованиям.

Самыми убедительными кажутся мне эксперименты, проводившиеся в Болонье научным центром, специализирующимся на сравнении голосов и визуальных изображений. Центр этот часто работает на итальянское правительство, а иногда и на соседние страны, идентифицируя голоса и изображения, полученные в сложных условиях в рамках борьбы с мафией, международным терроризмом, проституцией, наркоторговлей и т. п. Те же самые специалисты использовали те же самые приборы и свой богатый опыт, чтобы сравнить записи голосов, сделанных при жизни человека и зарегистрированных после его смерти при помощи магнитофона или другого прибора. Иногда они находили тождество с точностью до 99 %, то есть были почти абсолютно уверены в результате. Все эти исследования были опубликованы в итальянских, французских, немецких, португальских журналах…

Я сам принимал участие пять раз в контактах через магнитофон с моим старшим братом, перешедшим в мир иной. Два раза я общался с существом, оставшимся неизвестным, через радио, в Гроссето, в Италии. Диалог получился непосредственным. Я говорил громко перед радиоприемником, и голос доносился до меня через громкоговоритель, так что я отчетливо все слышал.

Поэтому феномены эти не вызывают у меня никаких сомнений. Здесь снова речь идет о волнах, передающих информацию, но воздействующих на материю, потому что они меняют поверхность магнитофонной пленки или же производят звуковую волну. Следовательно, здесь произошел скачок на новый уровень. Передача информации важна уже и сама по себе, но теперь мы начинаем догадываться, что силы эти могут воздействовать непосредственно и результативно и на саму материю нашего мира.

В этой главе мы покидаем уровень волн, отвечающих только за передачу информации. Информация уже и сама по себе представляет ощутимое действие. Она на самом деле влияет на то, что происходит в мире. Но теперь мы обратимся к силам, воздействие которых будет еще более непосредственным, потому что оно уже не проходит через сознание «живущих на земле», к которым относимся и мы с вами.

Среди сил, образующих вселенную, и даже тот видимый мир, в котором мы живем, есть бесчисленное множество сил, невидимых не только для наших органов чувств, но и для наших приборов, но которые при этом постоянно находятся в действии и ощутимо влияют на наше сознание. Этот невидимый мир весьма плотно населен, и в первую очередь теми, кто жили до нас на этой земле, а теперь обрели другое, новое местожительства. Но чтобы начать лучше постигать область невидимого, очевидно, нужно начать с признания ценности тех сообщений, которых доходят до нас из того мира. Я знаю, что для большинства из вас такое требование покажется чрезмерным. Достаточно будет хотя бы допустить мысль, что жизнь продолжается, без перерыва, и после физической смерти. И еще хорошо бы после этого признать, что между тем, невидимым миром и нами возможно хоть какое-то общение. Я не могу здесь подробно изложить всю ту многочисленную документальную литературу, на которую ссылался в прежних своих книгах, ни привести хотя бы кратко те многочисленные свидетельства и исследования по данной тематике, которые уже были опубликованы другими авторами. Если вы еще не в курсе, и если вы и в самом деле хотите хоть немного понять, что делаете на этой земле, спешите погрузиться в литературу по этой теме. Все это гораздо серьезнее, чем может вам показаться вначале, и захватывает гораздо сильнее любого детектива. Но если смысл вашей жизни вас совсем не интересует, тогда, конечно, можете продолжать заниматься планированием ближайших выходных и походом в развлекательный центр.

Итак, я продолжу, как будто вы уже убедились, что смерть — это всего лишь изменение жизни, делокализация, и будто вы уже признали возможность общения между «умершими» и нашим миром. Я знаю, больше, чем кто бы то ни было, о том, что на эту тему существует море литературы очень разного качества. Бывают шарлатаны, и их великое множество, бывают те, кто честно записывают то, что им диктует собственное подсознание или воображение, и выдают это за сообщения из мира иного. Есть, к тому же, еще и великое множество текстов, которые, по всей видимости, действительно пришли к нам из мира иного, но которые при этом не представляют для нас никакого интереса. Я уже не раз публиковал результаты собственных исследований в этой области[99]. Но, к счастью, среди этого великого множества текстов есть такие, чью ценность трудно переоценить, и чья достоверность не вызывает у меня никаких сомнений.

А они говорят нам, что все, переживаемое нами, — это излучение волн: наши мысли, произнесенные или же нет; наши чувства, выраженные или же нет. Наши мысли, даже самые тайные, наши чувства, даже вытесненные в подсознание, наши желания и страхи, все это — излучения волн. Если слово это вам не нравится, можно сказать «силы» или «энергии», все, что угодно. Силы эти действуют. Они объединяются, срастаются, образуют «эгрегоры». В Писании часто говорится о том, что слово Божие не возвращается к Нему, не совершив того, что оно должно было совершить. Многочисленные свидетельства из мира иного подтверждают, что у наших мыслей есть сила.

Так общался со своей матерью и Пьер Моннье, юный французский офицер, погибший на Первой мировой войне: с помощью «автоматического письма»[100]. Он был из очень верующей протестантской семьи. Его «письма» к матери приходили с 1918 по 1937 годы и составили семь огромных томов, примерно по 450 страниц каждый, текстов очень высокого духовного уровня. Знаменитый отец Зансон частично именно в них черпал вдохновение для своих докладов. Итак, Пьер Моннье тоже настаивает на важности всех наших мыслей: «Я говорил тебе, что ваши мысли становятся затем вибрациями, одухотворенными волнами, — по своей структуре такой поток похож на материю: она ведь тоже вибрирующая и одухотворенная; вот по тому же принципу и мысли воздействуют и зарождаются, в них содержится имманентная жизнь. Из этого следует, что ваши мысли живут и порождают жизнь.

То же самое, как я тебе говорил, происходит и с взглядом… луч, отразившийся в ваших глазах… это живой луч, психологически живой, если можно так выразиться»[101].

Что касается именно этого конкретного вопроса, то его изучил со своей стороны и Руперт Шелдрейк, и тоже подтверждает эту мысль: «Мы способны влиять на тех людей и предметы, что попадают в поле нашего взгляда, одним тем фактом, что мы на них смотрим… Многие люди в тот или иной момент ощущали, будто кто-то пристально в них вглядывается, и обернувшись, обнаруживали, что так оно и есть»[102].

Но Пьер Моннье, видимо, понимает все это в еще более расширительном смысле. В другом месте он говорит:

«Ищите! Работайте! Изучайте все феномены духовной телединамики… вы так близки к научному открытию всех этих потоков, сравнимых с электричеством, но связанных с жизнью интеллекта… В действительности, когда вы признаете, что мысль и в самом деле такая живая энергия, распространяющаяся и передающаяся, то уже даже не возникнет вопроса о механической или подневольной силе, ведь сразу станет ясно, что мысль не лишена воли; станет понятно, что решения здесь принимает деятельная воля: будь то решение двигаться вперед, или охранять уже достигнутое, ведь за любым таким решением стоит свободный выбор, приправленный личным мнением, плодом рефлексии»[103].

Я надеюсь, что вам удается следовать за этой мыслью, совершенно новой для нас, так что порой она даже может показаться безумной. Примите ее, для начала, как гипотезу, как открытие мира, о существовании которого мы даже не подозревали и который вдруг распахивает перед нами потрясающие перспективы. Мир тогда будет в каждое мгновение полем битвы сил, энергий, большая часть которых порождена нами, продолжает наш выбор, наши решения, но иногда проявляет и собственные инициативы, не имеющие к нам никакого отношения:

«И вот мы здесь, огромный народ, души, вышедшие от Бога, умножающиеся и дающие жизнь новым душам, и не только им, но и „духовным сущностям“ (вытекающим из их психических сил), „энергиям“, которые воплощаются и могут быть либо добрыми, либо извращенными, как я уже говорил. Иногда вам удается их заметить: рождаясь от возвышенных и чистых импульсов, они предстают перед вами в форме звезд, огней, порой даже призраков, мимолетных и субъективных, но могут они предстать и в ужасающем виде монстров и фантастических чудищ, если порождены греховными и низкими чувствами. Все те „злые духи“, в ужасающую силу которых так верили наши языческие предки, не сон и не галлюцинация, но „реальные сущности, наделенные бытием“ (если понимать бытие в глагольном значении, как то, что есть»[104].

«Во всяком случае существуют также и добрые духи, духи света, чьи белоснежные одежды сияют, как снег под солнцем, и это не ангелы, хотя они и не жили никогда во плоти. Они парят над нациями, как то, что их хранит, они порождены самыми глубокими мыслями, проросшими в сердце и уме народов. … Бог дарует дыхание жизни (я имею в виду душу) такой „энергии“, вышедшей из человечества. И она действительно становится независимой силой, выбравшей себе личность одного из бесчисленных своих родителей и хранящей место, которое было ее колыбелью и родиной, потому что она там рождается, как ребенок от своих предков»[105].

«Над этими служителями, этими „энергиями“ возвышаются ангелы, склоняющиеся над страдающим или воюющим человечеством… Дорогая мама, не могу тебе описать, какое их великое „множество“… Итак, вернусь к моему утверждению: жизнь — это разворачивание энергий, сменяющих друг друга, едва возникая: энергии всех видов, вышедшие из общего динамизма вашей души. Научитесь управлять этими силами, не только духовными, но и материальными»[106].

Среди вестников из мира иного, чьи сообщения представляются мне особенно ценными, хотелось бы процитировать Ролана де Жувенеля, умершего в 1946, когда ему не было еще и пятнадцати лет. Жан Приёр, уже написавший предисловие к переизданию Пьера Моннье, занялся и публикацией сообщений от Ролана, изданных под именем его матери Марсель де Жувенель. Это семь прекрасных небольших томов, написанных поэтическим и мистическим языком одновременно, очень высокого уровня. И Ролан, в своей поэтической манере, полностью подтверждает то, что утверждал и Пьер Моннье:

«Без слов, без взаимообмена, одни идеи влияют на другие, смешиваются и перекликаются…

Вы никогда не будете полностью авторами чего бы то ни было, идеи вам просто выданы напрокат; вот почему они так редко оказываются привязанными к тому, у кого они возникли… Знайте, что у идей своя собственная жизнь, и что, если они действительно существуют, то они, как люди, ищут места, где им лучше, где они могут чувствовать себя как дома, вот почему в каждой из них есть толика бродяжничества и непостоянства. Но иногда случается, что по ошибке они оказываются не там, где им следует быть, и все потому, что их может охватить паника, и тогда они возвращаются туда, где появились на свет.

Идеи нужно приручать, потому что идеи похожи на диких птиц. Их отталкивает земля, и часто, едва приземлившись, они тут же взлетают.

У них, как и у людей, своя жизнь, они боятся, что их могут ранить или даже убить, те, кто будет с ними сражаться.

Приглашайте добрые мысли в мягкие гнезда, чтобы их удержать»[107].

Я возвращаюсь к Пьеру Моннье, который из всего вышесказанного сделал вполне определенные выводы:

«Ни один из испускаемых вами потоков не исчезает: никогда не встречая препятствий в бесконечности, они вечны… Я тебе это уже говорил: в области духа любой импульс вызывает волну, которая расширяется и отражается от духовных препятствий самим фактом встречи с ними… Во всяком случае, у этих противоречивых движений духовных потоков есть предел: они будут поглощены в Боге, Который есть Любовь, очистительная и полная милосердия…

Итак, представьте, что все ваши поступки, добрые или злые, образуют космократическое качество духа, если можно так выразиться, вселенских движений; в итоге, если вы поступаете плохо, духовная атмосфера, со своими волнами, лучами и т. д., будет вся пропитана губительными потоками; тогда как совершенное добро очищает духовный эфир (если взять понятное вам сравнение) и порождает чистые потоки… и не просто чистые, но очистительные»[108].

Я знаю, что существование ангелов — не очевидно. И уж тем более существование падших ангелов, «демонов». И все-таки ангелы — это вовсе не существа, пронизанные светом и любовью. Предание, как и опыт Церкви, утверждает, что среди ангелов были создания ненависти и ужаса: демоны, Сатана, Вельзевул, дьявол, или любые другие имена, какими вы хотите их назвать. Такие верования в самых разных формах мы находим уже в древнейших цивилизациях. В Египетской мифологии это змей Апофис, угрожающий опрокинуть лодку Солнца. В эпосе о Гильгамеше это снова змей, завладевший цветком вечной молодости. В начале Книги Бытия мы снова видим змея, ревнующего к человеку и подговорившего его не подчиниться требованиям Яхве. Но и тут снова обнаружение такого следа в формах самых разных традиций вовсе не говорит за то, что в истоке всех этих разных представлений не лежит что-то и в самом деле реальное. В Евангелиях мы видим, как Христа искушает Сатана (Мф. 4: 1–11), как Христос раз за разом изгоняет из людей демонов: исцеление бесноватого в синагоге Капернаума, гадаринского бесноватого, дочери сирофиникиянки, эпилептика, одержимого демоном глухим и немым… По примеру Христа и церковь стала заниматься экзорцизмом.

Как мы видели, св. Августин пытался отправить подавляющее большинство человечества в ад, «к дьяволу». С первых веков христианства демоны играли важную роль в богословии и рассказах отцов-пустынников. Проблемой представлялось не знание о том, есть ли дьявол, а попытка понять, что он из себя представляет, будет ли он Богом Зла, равным Богу Добра, Сатаной как создателем материи, тогда как Бог сотворил душу. В пятом и шестом веках появляются тексты, оспаривающие такую точку зрения, и в конце концов на Латеранском соборе в 1215 году церковь явственно заявляет, что и демоны тоже были сотворены Богом и сотворены добрыми. Они сами избрали зло и, к несчастью, теперь всячески пытаются потратить свои дарования против нас.

Постепенно церковь выработала ритуал экзорцизма, он разрабатывался веками и был кодифицирован в 1614 году. О нем уже давно фактически не вспоминают. На одной из встреч Павел VI в 1972 году отреагировал на такое положение дел: «Зло представляет собой не просто нехватку чего-то, это духовное существо, которое живет и активно действует, оно испорчено и портит все вокруг. Оно образует ужасную реальность. Таинственную и ужасающую. Отказ признать существование такой реальности или попытки считать зло началом, истоки которого лежат вне Бога, противоречат учению Библии и Церкви. Ошибочными будут и попытки представить его в форме неопределенной реальности, концептуальной и фантастической персонификации неизвестной причины наших бед»[146]. В 1987 Иоанн-Павел II в храме Св. Михаила отреагировал на проблему точно так же: «И сегодня тоже мы ведем битву против дьявола, потому что демон все еще жив и все еще действует в мире. Окружающее нас зло, беспорядки, без конца потрясающие общество, непостоянство и суета человека вызваны не только первородным грехом, но являются результатом всеприсутствия Сатаны и его злокозненной деятельности»[147].

В 1999 году был совершен обряд экзорцизма. В 1978 Иоанн-Павел II участвовал в экзорцизме самолично и совершил еще два экзорцизма в 1982 и 2000 годах. Нет ни малейшего сомнения в том, что Ватикан продолжает верить и поддерживать веру в существование Сатаны и демонов. Даже происходит самоорганизация. Папский атенеум Reguina Apostolorum решил организовать для священников семинары по экзорцизму и освобождающим молитвам. К сожалению, как обычно, и здесь все повисло между двух крайностей, ультралиберальной и ультраконсервативной. В данном случае мы оказались на стороне ультраконсерваторов, потому что этот институт зависит от «Легионеров Христа». За этим названием скрывается целая программа, и эта секта сомнительнее даже, чем Opus Dei. Основателя этих «Легионеров» признали педофилом, так что от этих уроков экзорцизма, может, и она сам извлечет хоть какую-то пользу. Во всяком случает, отец Аморф, один из лучших экзорцистов с авторитетным суждением, самолично участвовал в этих семинарах и активно их всем рекомендовал.

Но далеко не все в церкви разделяют сегодня эту веру. И тут снова, уже в который раз, мы оказываемся на пересечении двух внутрицерковных тенденций, противоположных и непримиримых. Рим пытается поддержать самое существенное в христианской вере против большинства богословов, охваченных характерным для ХХ века рационализмом и сциентизмом. Но если бы тот же самый Рим не боролся так долго против мистиков, положение в церкви сегодня было бы совсем другим.

Дон Габриэль Аморф, знаменитый экзорцист римской епархии, которого я чуть выше цитировал, это признает: «Давно уже Католическая церковь отказалась от своей миссии экзорцизма. Мне кажется, уже лет 200. Вижу тут две причины: первая связана с реакцией на злоупотребления в прошлом; вторая — с тем, что и священство не избежало заразы материализма и рационализма. Все всё хотят объяснить естественными причинами, и в итоге отправляют весь мир к психиатрам, и одержимых вместе с ним»[148].

Отец Жорж Моран, изучавший богословие в Католическом институте в Париже и рукоположенный в священники в 1959 году, пишет в одной из своих книг: «Я не помню, чтобы хоть раз кто-то упомянул Сатану на мессе или в проповеди, и мое многолетнее изучение богословия тоже не восполнило этот пробел. Для меня, как, без сомнения, и для большей части моих учителей, это был вопрос из прошлого, что-то наподобие пережитка из давно прошедших эпох. К счастью, человеческая наука пошла дальше!»[149] Тут нужно пояснить, что отец Моран занимал должность экзорциста более десяти лет, и что теперь у него не осталось никаких сомнений в том, что и одержимость, и демоны существуют на самом деле.

Но позиция отца Морана остается, к сожалению, на редкость исключительной для Франции. Анна Маскре и Ивон Берторелло провели во Франции анкету по вопросу об экзорцизме. Результат показал, что большинство экзорцистов, назначенных на эту должность своими епископами, вообще не верят в феномен одержимости и экзорцзмом никогда не занимались. Они ограничиваются тем, что внимательно выслушивают своих пациентов и отправляют их к психиатру[150]. Я лично встречался в Париже несколько лет назад с одним важным экзорцистом, он был такого же мнения.

Как правило, медики, и уж тем более психиатры и психоаналитики, не верят в силы зла, в одержимость демонами. Для них, обращение к экзорцистам лишь усугубит положение больного, так как помешает ему прибегнуть к правильному психиатрическому лечению. И все же, с недавних пор церковь призывает некоторых психиатров к сотрудничеству, как дипломированных, так и прочих, лишь бы они были убеждены, что невозможно все объяснить одними психологическими проблемами. Так, например, когда кардинал Баллестреро, архиепископ Турина, обнаружил в своей епархии множественные случаи одержимости и сатанинские секты, он вызвал сразу шесть экзорцистов, но проследил, чтобы они были хорошо подготовлены. Он обратился также к психиатрам, и среди них к доктору Сальваторе ди Сальво, психиатру-юнгианцу, с просьбой помочь экзорцистам выделить, где случаи одержимости, а где психиатрического расстройства. Нужно, полагает он, чтобы ученые признали возможность одержимости бесами, и наоборот, чтобы экзорцисты не видели происки беса за любой психологической проблемой. «Медицина может действовать лишь в области психологических расстройств, а экзорцисты пусть занимаются лишь случаями настоящего присутствия бесов. И не нужно видеть это присутствие там, где его нет». Дестью годами позже он повторил это в Генуе. Я уже описывл в своей книге «Бог и Сатана» случай профессора Симона Морабито, знаменитого невролога, психотерапевта и педиатра, выдвигавшегося на Нобелевскую премию. Он очень долго оставался скептически настроенным, пока однажды не встретил одного молодого человека со столь сильно выраженными феноменами, что это его убедило. И как только однажды он убедился в том, что Сатана существует, то перед ним как будто раскрылись новые двери, и в итоге он стал сотрудничать с многими экзорцистами[151].

Я должен здесь пояснить, что и отец Моран, со своей стороны, работал тоже в сотрудничестве с психиатрами. Так он приводит в качестве примера случай одной сорокалетней женщины, которая ему показалась явно обладающей признаками одержимости. Для полной уверенности, он послал ее проконсультироваться у одного известного психиатра, с которым он уже не раз работал. Тот диагностировал шизофреническое расстройство, но просил женщину прийти еще раз. После второй консультации, рассказывает отец Моран, он признался мне в телефонном разговоре: «И вот, все вроде бы повторялось в этот раз так же, как и в первый. До самой последней секунды я был уверен в диагнозе. И лишь когда она, уже на выходе, обернулась, я вдруг заметил молнию в ее взгляде, столь хорошо знакомую, как будто „он“ хотел сказать мне: ну что, попался?! Следующая встреча прошла втроем, и психиатр смог присутствовать при волнующем моменте экзорцизма»[152].

На самом деле, в действиях демонических сил стоит различать их разные способы воздействия на человека, как и разные степени вторжения.

Бывает, что нападают на человека только снаружи, так что душа у пострадавшего останется нетронутой. В там случае речь идет не совсем об «одержимости» в привычном употреблении этого термина. Силы зла, демоны, причиняют своим жертвам страдания. Примеров тут можно привести великое множество, от знаменитого кюре из Арса (1786–1859) до сестры Ивонны-Эме Иисуса (1901–1951). Иногда демоны вытоворяют все это в надежде, что жертва сдаст под их натиском и выполнит условия, будь то: перестать молиться, больше не говорить о Боге, отказаться от Творца, плюнуть на распятие, распространять клевету о священнике или о каком-либо человеке, которым восхищаются все вокруг… Натуцца Эволо (1924–2009) часто подвергалась нападениям демонов. Они ее били, бросали наземь, ранили. Когда она проживала Страсти Христовы, демон порой даже угрожал приняться за ее детей, если она не перестанет говорить о Христе[153].

Я уже приводил примеры подобных случаев в своей книге «Бог и Сатана», и не буду здесь повторяться. Напомню только случай Готтлибин Диттус, одержимой, за исцеление которой жестоко боролся пастор Иоганн Кристоф Блюмхардт с апреля 1842 по декабрь 1843. В девятнадцатом веке были, к счастью, компетентные врачи, способные осуществить строгий контроль и проверить истинности или ложность подобных случаев, и пастор Блюмхартд известен как одна из величайших и духовно значимых фигур немецкого протестантизма. Итак, он вынимал их разных частей тела Готтлиб самые неподходящие предметы: иголки, гвозди, клочки колючей проволоки, куски металла. Пастор молился рядом с ней, и от этого из ее тела начинали медленно, друг за дружкой, выходить все эти предметы. Было видно, как сначала они начинали двигаться под кожей, а потом проступали на поверхность. Как только очередной предмет показывался так, что его можно было ухватить, пастор тянул за него из всех сил и вытаскивал его целиком. Ран закрывалась так, что на теле не оставалось следов. В ходе этих долгих и трудных месяцев рядом побывали многочисленные свидетели, и медики в их числе[154]. В той же книге я привел и еще два подобных примера, один случай произошел в Италии в начале ХХ века и длился 7 лет, другой во Франции в прошлом веке.

Мне бы хотелось напомнить вам здесь о случае, ставшем знаменитым благодаря фильму «Экзорцист». Мы знаем, что в основу его легла реальная история, которая на самом деле произошла с мальчиком, а не с девочкой, как в фильме. В Америке об этом вышла книга, написанная на основании отчета одного экзорциста и свидетельства другого, она была переведена на французский и довольно хорошо известна[155]. Поэтому я бы предпочел поговорить лучше о другом случае, тоже хорошо известном, но вызвавшем бурные споры. Речь идет о «происшествии в Клингенберге», прошумевшем в Германии, слухи о котором распространились по всему миру, особенно после вышедшего в США фильма «Шесть демонов Эмили Роуз». И это для нас лишний повод задуматься над тем, насколько перепутаны в подобных случаях проблемы психологической патологии и признаки настоящей одержимости. Речь идет об Аннелизе Михель, рожденной 21 сентября 1952 года. Драма стала разворачиваться в 1968 году, во время первого припадка девушке не было еще и шестнадцати лет.

Итак, однажды, сидя рядом с подругой, она вдруг потеряла сознание. Следующей ночью она вдруг проснулась посреди ночи, парализованная, охваченная тоской, не в состоянии позвать на помощь, обмочившая кровать. Все длилось около четверти часа. То же самое повторилось в ночь с 23 на 24 августа 1969. Девушку показали неврологу, доктору Люти, тот сделал электроэнцефалограмму, но ничего не обнаружил. При этом недомогания продолжались: ангины, плеврит, воспаление легких. Затем у нее обнаружили туберкулез и отправили лечиться в санаторий. В ночь с 3 на 4 июня случился третий припадок, похожий на предыдущие, но на этот раз она могла кричать. Ее показали еще одному неврологу, доктору фон Халлеру. В 1970 она смогла возобновить учебу, но случился четвертый припадок, затем пятый. Следующие два года прошли в депрессии. Доктор Люти прописал ей центропил. Она принимала его больше года.

Она начала ощущать неприятные запахи и видеть, как ей корчат рожи. Весной 1973 года уже не только она сама, но и вся семья слышала звук обрушивающихся ударов. У девушки было ощущение, что она живет в аду. При этом она сумела сдать экзамены на аттестат зрелости. В конце лета 1973 года она вместе со своим отцом отправилась в паломничество в Сан-Дамиано. Но там не смогла войти ни в одну из церквей и не выносила вида Распятия и лика Христова.

Вернувшись, она стала агрессивна, говорила грубым голосом и источала запах фекалий. 3 сентября она заявила доктору Люти о своей догадке: она одержима.

С того момента семя стала искать помощи у Церкви. Кюре Эрнст Альт, попытавшийся ей помочь, сам подвергся нападению: стал чувствовать недомогания во время служения мессы, получать удары по спине, резонирующие с мебелью, ощущать самые разные запахи: горелого, навоза, отхожей ямы, какую-то адскую вонь[156]. При этом Аннелиза продолжала учебу в Педагогическом институте Вюрцбурга. Она продолжала принимать центропил, часто бывала в депрессии, видела гримасы и ощущала противные запахи. В конце ноября 1973 в университетской клинике Вюрцбурга ей снова сделали электроэнцефалограмму левого полушария. Выписали тегретал. Весной 1975 у нее усилилось отвращение ко всем религиозным предметах. Постепенно она совсем перестала есть. Ее рвало после каждой попытки проглотить хоть немного пищи. Пришлось прибегнуть к экзорцизму, одна попытка за другой.

В сентябре 1975 епископ вюрцбургиский поручил ее отцу Ренцу, которые умел совершать экзорцизм в особо тяжелых случаях. Новые, долгие обряды экзорцизма. Она билась, ранила себя, худела, чувствовала, как ее принуждают совершать бесконечные коленопреклонения, по 600 раз на дню. Она больше не ела, не пила, испускала крики и жуткие звуки. Первого июля 1976 года она умерла, и смерть эта стала для нее избавлением.

При вскрытии она весила всего 31 килограмм. Диагностировали смерть от истощения, от недостатка пищи и чрезмерных нагрузок. С 30 марта по 28 апреля в Ашафенбурге шло судебное разбирательство. Были скандальные выпады в прессе с требованием суда над ее родителями и священниками. «Невежество должно быть наказуемо», — писал журналист; «родители и священники должны ответить по всей строгости закона», — подхватывал другой. На процессе выступали психологи, психиатры, психоаналитики, всевозможные «пси». Они диагностировали эпилепсию, долго подавляемую центропилом. Говорили также о разновидности психогенного психоза, лишь усиленного экзорцизмом. Прочие «пси», ни разу в жизни не видевшие Аннелизу, все объясняли ее детскими травмами и сексуальными затруднениями. Адвокат напрасно искал эксперта в области богословия. Все попрятались.

21 апреля 1978 года родителей и священников-экзорцистов присудили к 6 месяцам тюрьмы условно и к выплате издержек по процессу. Осуждение епископа вюрценбергского суд отклонил. Он написал примирительный текст, защитивший его от критиков.

Однако этим осуждением все не закончилось. Вдали от Германии этим делом занялась Фелицитас Гудман, германо-венгерская эмигрантка, уехавшая в США в 1947. Она антрополог, специализирующийся на культурно-религиозных феноменах, психиатр и невролог. В 1980 году в Нью-Мехико она создала Институт изучения пограничных религиозных состояний. Она верила в одержимость. Она изучила множество случаев среди пятидесятников и у индейцев Юкатана. Она исходила из убеждения (вообще-то, довольно спорного), что одержимый никогда не умирает из-за демонов. Вооружившись всевозможными документами и показав противоречивость в показаниях «экспертов», она доказала, что смерть Аннелизы была спровоцирована врачами. Центропил и тегретал — сильнодействующие препараты. В случае продолжительного лечения предписано делать каждую неделю, или хотя бы раз в месяц, анализ крови и проверять печень. Тегретал кроме того может вызвать эпилептические припадки. Но таких анализов у девушки не брали.

Но, конечно, никакого судебного пересмотра дела так и не было[157].

К сожалению, встречаются и такие люди, кто добровольно идет в услужение к Сатане. Как правило, внешне они ничем не отличаются от других, не носят бросающихся в глаза знаков. Они остаются хозяевами своих поступков и жестов. Сатане нет надобности физически овладевать их телом, чтобы заставить их исполнять его волю вопреки их желанию, как в случае одержимости, потому что они сами, добровольно и без принуждения, этой воле подчиняются. Такие слуги Сатаны могут сделать очень много зла, поскольку главная их задача — уловить в сети хозяина других его потенциальных служителей. Так они образуют настоящие секты.

Мы можем это наблюдать и в наши дни. Я говорю тут не о тех, кто играет в «напугай меня» или предается фольклорным обрядам, о чем порой показывают передачи по телевизору или печатают репортажи в журналах. Это часто молодые и даже совсем юные ребята, подсевшие на алкоголь или наркотики и пытающиеся «на самом деле» испытать то, что их захватило в фильмах ужасов. Они, как правило, погружаются с головой в «готический» или «макабрический» фольклор, символизирующий для них принадлежность к настоящему тайному обществу. Это не самые опасные случаи, хотя и тут встречаются такие выверты судеб, что порой реально становится страшно за человека.

Следующие случаи уже можно отнести к «опасным для жизни»:

В Тулоне восемь юнцов, увлекшихся неонацизмом, от 20 до 23 лет, все из «хороших семей», практиковали сатанинские обряды, извлекли из могилы тело женщины, изуродовали ей лицо и вонзили в грудь перевернутый крест[163].

В Милане одна история прошумела широко в прессе и по итальянскому телевидению. Они сами называли себя «зверями Сатаны», и это была одновременно секта и группа рок-музыкантов-любителей. Они «предавались мерзким церемониям, насильственным сексуальным актам, использовали черные свечи, змей, козлиные черепа, имели склонность к цифре 666, иными словами, ко всему антуражу сатанинских сект».

Первые жертвы «были ими убиты в 1998. Речь идет о Фабио Толли-се, подростке шестнадцати лет, и Кьяре Марино, девушке девятнадцати лет. Обе жертвы были членами секты. Толлис был главным певцом их группы хэви металл. Убийцы в своих извращенных умах решили, что юная Марино воплощает в себе Деву Марию и потому должна умереть. Толлис был убит за то, что воспротивился этому плану»[164]. Третья жертва была убита шесть лет спустя, в 2004. Ее похоронили еще живой и добили ударами лопаты. Еще один их друг вынужден был покончить жизнь самоубийством. Все члены группы были в возрасте от 23 до 30 лет, все из «хороших семей». В суде они признали, что были связаны «пактом с дьяволом». Специалисты в данной проблематике, священники и психологи, сомневались при этом, что тут имело место прямое влияние Сатаны. Уже в 2005 году признали, что количество подобных «сатанинских сект» в Италии насчитывает больше тысячи.

Но настоящие сатанинские секты остаются оккультными и не известными широкой публике. Все встречавшиеся мне исследователи данной проблемы остаются анонимными. В этой области более, чем в какой другой, ценен завет даосизма: «Тот, кто знает, не говорит; тот, кто говорит, не знает». Только те, кому выпала редкая миссия сопровождать кого-то из редких перебежчиков, смогли хоть немного узнать о внутренних распорядках подобных сект. К тому же, не стоит слишком уж доверять рассказам разных «обращенных», потому что в этой области, как и во многих других, люди могут рассказывать что угодно ради денег или известности. Массимо Интровинь, глава Центра исследований новейших религий в Турине и преподаватель Афинского католического папского института Regina Apostolorum рассказывает кратко историю одного американского писателя, евангелиста, который представил себя как бывшего Великого жреца Сатаны в одном бестселлере, прославившем его. Два других евангелиста его разоблачили. Желание убедить в чем-то людей может иногда завести нас не пойми куда[165].

Проводником в этот жуткий и пугающий мир может стать для нас рассказ одного немецкого пятнадцатилетнего подростка. Рассказ этот похож на страшную выдумку, на низкопробный фильм ужасов. Он настолько соответствует нашим представлениям о том, какими должны быть сатанинские ритуалы, что становится почти смешно. Но ему предшествует свидетельство священника, рассказавшего, как в его приходе школьник был убит тремя своими товарищами, насмотревшимися сатанинских кассет и начитавшимися таких же книжек. Серьезные опросы показали, что около 1 % немецких старших школьников уже попробовали на опыте, что это такое, сатанизм. То есть это тысячи мальчиков и девочек, уже успевших испытать на себе это влияние. Не лучше положение во Франции и многих других странах. Книга, в которую попала эта история, кроме прочего содержит на последней странице адреса разным центров в немецкоязычных странах, где вам могут помочь выпутаться из подобных сект. Да, такие центры и в самом деле существуют. Я проверял. Зато я, конечно, не смог встретиться напрямую с жертвой. И вы поймете, почему. Идет ли тут речь о подлинном случае, когда все происходило точно так, как описано в рассказе, или же о компиляции, сделанной на основании разных историй, я не знаю. Но по другим свидетельствам понятно, что все в этой истории, к сожалению, очень правдоподобно. Итак, вот ее краткий пересказ.

Лукас родился в очень бедной семье. Его мать вышла второй раз замуж за турка, устраивавшего пьяные дебоши и рукоприкладства, и не могла защитить от него пятерых своих детей. В свои одиннадцать лет Лукас попросил отдать его в интернат, чтобы быть подальше от такой семьи. В пятнадцать лет на свой день рожденья он получил в подарок два дня отлучки. Но он поостерегся вернуться к матери. Он пошел к сестре. Дирекция интерната разрешила ему и дальше видеть сестру по мере надобности. Тогда он начинает ходить на дискотеку, чтобы вкусить свободы и попробовать пиво. Там его случайно встречает старый друг детства, Петер. Петер хочет познакомить его с другими приятелями и провести вместе сеанс спиритизма, с дощечкой.

Петер увлекает его в промышленную зону. Они идут через лес, потом вдоль железнодорожных путей, и наконец попадают в большой зал, где уже собрались странные персонажи, одетые в длинные коричневые одеяния до пят, с капюшонами на головах, немного похожие на монахов. Один из них подходит к Петеру, и тот представляет ему Лукаса такими словами: «Хозяин признал его одним из наших. Он поможет ему в строительстве его собственного Царства». А странный персонаж ответил: «Он рожден христианином. Сегодня он установит контакт с миром иным». Петер на миг отошел в сторону, а затем вернулся, одетый в ту же одежду, что и остальные.

Следующая сцена похожа на худшие фильмы ужасов. Они вошли все в огромный зал, освещенный лишь светом свечей. В своеобразной процессии псевдомонахи шептали непонятные молитвы, держа в руках что-то вроде четок с костяным крестом перевернутым головой вниз. Они встали хороводом вокруг бетонного алтаря, на котором стояла чаша в форме черепа без крышки, купель, наполненная кровью, лежали ножи и кинжалы. По четырем углам алтаря были повешены цепи с замками, словно для того, чтобы сковывать случайную жертву. Петер вышел и круга и поставил Лукаса перед алтарем. Оттуда вышли четыре человека, одетые в черное, и с ними жрец, которому Петер представил Лукаса. Жрец медленно льет кровь из купели в чашу, поднимает чашу и шепчет примерно такие слова: «Тварь Христова пришла в наш круг и желает соединиться с миром иным. Во имя его величества Сатаны…»

Лукас в ужасе. Он уже видит, как его принесут в жертву Сатане. С облегчением, хотя и с отвращением, он видит, как жрец подносит ему чашу-череп с кровью со словами: «Эта кровь должна тебя очистить». От первого глотка у него сжимается сердце. Он изо всех сил сдерживает рвоту. Второй идет легче. Тогда жрец берет другой сосуд, тоже полный крови, обмакивает туда палец и рисует перевернутый крест на лбу, висках, носу, подбородке и горле Лукаса.

Затем длится бесконечная церемония по-латыни, с песнопениями, как в церкви. Лукас ничего в ней не понимает, у него кружится голова; его единственное желание — не упасть и не привлечь тем самым к себе внимание. В конце он слышит блеяние барана. Бедное животное простерто на алтаре, четыре лапы скованы железными цепями, так что он не может даже пошевелиться. Тогда жрец хватает кинжал с рукояткой в форме перевернутого креста и распарывает животному живьем живот. Затем погружает руки во внутренности барана и достает оттуда кровоточащее сердце. Он протягивает его четырем помощникам, откусывающим по кусочку, затем он ест, что осталось, прожевывая медленно, словно желая продлить удовольствие.

По окончании церемонии все выходят. Лукас остается сидеть снаружи, в полном оцепенении. Тогда жрец подходит к нему. Лукас взрывается гневом. Он не вернется больше на их литургию. Он не хочет войти в их братство сумасшедших и грозит донести в полицию. Жрец объясняет ему, что тем самым он подпишет смертный приговор своей младшей сестре, своей подружке, всем прежним друзьям, а после всех убьют и его. Чтобы понятнее все это объяснить, он сжимает ему руку и этим пожатием ломает большой палец.

Вернувшись в интернат, Лукас все же надеется, что ему удастся от них ускользнуть. Но в следующую пятницу Петер звонит ему по телефону. «Я приду за тобой к твоей сестре завтра в 10 часов. — Как ты меня нашел, откуда ты знаешь мой номер телефона? — Мы знаем о тебе все», — отвечает Петер.

Стоит вспомнить, что речь идет о пятнадцатилетнем подростке, убедившемся в хладнокровной жестокости сатанистов и понявшем, что те без колебаний отомстят его родным за любую его попытку бегства. Продолжением инициации было медленное и все более глубокое погружение в ужас. На втором сеансе Лукаса раздели по пояс, приковали к решетке и жестоко избили по лицу и всему телу ударами кулаков и дубин. Он потерял сознание, а когда очнулся, обнаружил, что прикован к рельсам железной дороги. Ему объяснили, что он должен умереть, раздавленный, как и они все, тем поездом, который им дал Сатана. И действительно, вскоре он услышал характерный звук приближающегося поезда и почувствовал, как дрожат рельсы. Он потерял сознание и очнулся совсем голым, распростертым на алтаре, когда ему смазывали кровью раны и рисовали ею на теле загадочные знаки.

Вернувшись, Петер объяснил ему, что история с поездом — это монтаж, устроенный с помощью видеокассеты и нескольких трюков. Главное — сам опыт страха, к которому ему следует привыкнуть. В ходе церемоний их обучают. Они должны стать жестче, научиться бить христиан где угодно на улице. Венцом их усилий станет окончательная победа Сатаны, и они будут хозяевами мира. Все будет им принадлежать. Любые женщины, все равно какие. Настоящая любовь в Царстве Сатаны запрещена. В ходе всех этих бесконечных проповедей им объясняли, что у них нет никаких шансов спастись от власти Сатаны. Никакая жалоба в полицию не поможет, потому что у секты свои люди на самом высшем уровне. Им называли имена высокопоставленных людей из правительства, которые тоже были членами секты, и они строго следят, чтобы слухи об их деятельности никуда не просочились. С их помощью секта получает и всю необходимую информацию о каждом шаге каждого своего члена и знает, где они находятся и что делают. Кроме того, любая попытка бегства или бунта карается медленной смертью в страшных мучениях. Так что скорее угрозами, чем обещаниями счастья или удовольствий, жрец поддерживал единство рядов своей жуткой церкви.

Лукас подумал тогда о своей подружке, Сандре. К счастью, он никогда не говорил о ней Петеру. Нужно спасти ее во что бы то ни стало. Но единственный способ — это расстаться с ней. Тогда происходит ужасная сцена, когда Лукас, ради спасения Сандры, гнусно с ней обращается и даже упрекает ее за любовь к нему. Бедная девочка ничего не понимает. Ее слезы разрывают ему сердце, но, ради любви, он остается непреклонным.

Жизнь в интернате постепенно становится невозможной. Лукас все время перевозбужден, на грани срыва, жесток. Его товарищи начинают его бояться. Его учителям и наставникам уже не удается держать его под контролем. Иногда Лукас выходит из интерната и начинает бегать, словно за ним гонятся. Ночью ему снятся кошмары, он испускает жуткие крики и произносит непонятные слова.

Сатанинское образование Лукаса продолжается. Инициации следуют одна за другой. В ходе следующего сеанса он должен съесть живого хомяка. Когда он пытается сопротивляться, жрец хватает его за левую руку и ломает ему мизинец, угрожая, что, если он откажется, то на этом алтаре его самого принесут в жертву. Он должен взять голову животного в рот и зубами перекусить ему шею. Но и этого недостаточно! Он должен медленно сжевать, кусок за куском, все тельце животного. Следующее испытание будет состоять в том, что он должен ударами кулака унизить всех своих друзей.

В следующий сеанс он присутствует в зале на жертвоприношении новорожденного младенца. Другой раз он должен на кладбище принять участие в оргии, в ходе которой сначала приносят в жертву козла. На могильно плите распростерта молодая обнаженная женщина почти без сознания, запястья и щиколотки скованы цепями. Один из жрецов льет ей на грудь кровь козла, рисуя пентаграмму, а на лбу перевернутый крест. Внезапно он издает жуткий крик, срывает одежду, бросается и начинает ее дико насиловать. Новый победный крик означает, что ему все удалось. За ним то же самое делают и другие жрецы. Наконец возвращается первый жрец, подходит к ней незаметно. Он высоко поднял руки. В одной руке кинжал. И эта рука опускается и вонзает лезвие прямо в тело женщины. В этот раз Лукас больше не смог смотреть. Он опустил глаза, отвернулся. Серьезная ошибка! Все участники должны глаз не спускать со жреца. Они должны закалиться, созерцая то, что нужно. Они не должны ни под каким предлогом смотреть на товарищей. Приходят другие женщины. Каждый выбирает себе одну. Лукаса тошнит. Появляется жрец. Лукас не смеет не подчиниться.

Но слабости Лукаса не скрылись от внимания главного жреца. Во время следующей церемонии его наказывают тем, что голого опускают с головой в бочку, наполненную человечьей кровью и внутренностями, а затем распластывают на кладбище прямо сверху на трупе. В следующий раз он должен присутствовать при убийстве предателя Сатаны. После чего он должен избить свою единственную подругу, Натали. Удары, которые они ей наносят, столь сильны, что она не только теряет ребенка, которым беременна, но вообще больше никогда не сможет иметь детей. В награду ему дают женщину.

Лукас начинает жить в новой разновидности ада. У него галлюцинации, его грызет тоска. У него постоянно чувство, что за ним наблюдают. Тогда ему оказывают милость. Он поедет в США с главным жрецом, Петером и несколькими товарищами, продолжать учебу. Эта перспектива его ужасает, и в то же время притягательность путешествия делает его послушнее. Ему сложно угадать, что же его ждет. Он узнает долгие, многочасовые моменты, о которых не сможет вспомнить потом, что же он в это время делал. Ему представят девушку, повелев заняться с ней любовью. Он совершит свое первое ритуальное убийство: барана.

Однако по возвращении из Америки их отношения с Петером начинают сходить на нет. Каждый не знает, какое место занимает другой у жрецов. И оба знают, что среди тех испытаний, которые скоро от них потребуют, есть одно: когда нужно уничтожить, принести в ритуальную жертву друга детства. Кто из них первым получит такой приказ? Вот тогда Петер объясняет ему, почему он втянул Лукаса в западню этой секты. Во время первого ритуального убийства Петер дал слабину. Его рвало; его рука, взрезавшая животное, дрожала, как лист на ветру. В качестве искупления Петер должен был привести в секту новобранца. Петер пытался незаметно, утверждал он, отвести от Лукаса самое худшее. Но что его беспокоит больше всего, это видеть, что теперь Лукас начинает и сам соблазняться злом. Петер продолжает, быстрее и понизив голос. Однажды он и сам получил приказ убить кого-то. Но у него не было права выбора. Ему пришлось убить своего шурина, с которым у него было столько общих воспоминаний!

Петер сбежал в другой город. Он тогда рассказывал Лукасу, что был на каникулах, но на самом деле пытался сбежать из секты. Увы! Они быстро его нашли, нанесли на грудь глубоки раны и посыпали их солью. В тот день они окончательно сломили волю у Петера. Два друга начинают прикидывать, не смогут ли они вместе, вдвоем, надежнее, чем по одиночке, вырваться из секты. Но их вывод, что единственный выход тут — самоубийство.

У Лукаса появляются новые друзья, Даниелла и Тобий. Наконец, он рассказывает им все. Они обсуждают все втроем, пытаясь найти решение. Наконец, эти двое друзей подготовили все для поездки в Америку и предлагают ее Лукасу. За три дня до отъезда Тобий убит сектой. Новая поездка Лукаса в США, но без Даниеллы и с сектой.

Часы, о которых он не помнит, что в них было, множатся. По возвращении в Германию, учащаются галлюцинации. В баре он начинает приставать к бедной девушке, ему кажется, что на него набрасывается мужчина, он дерется, пытается убить его и вдруг замечает, что бьет не его, а эту самую девушку. Тогда секта ему заявляет, что ему придется убить девушку.

На этот раз Лукас чувствует, что этого он никогда не сможет сделать. Но отказаться — значит вызвать гнев жрецов. Тогда он решает наказать себя сам. Он запирается в комнате, разбивает окно, насыпает куски стекла в постель, ложится сверху и катается по битому стелу голый. На этот раз он уже не смог ничего скрыть от своих наставников. Его поручили группе специалистов по борьбе с такого рода сектами. Но галлюцинации и паранормальные феномены усилились. Он оказался в психиатрической клинике. Там он встретил девушку, Петру, тоже потрепанную жизнью. С помощью этой группы, с новыми документами, новым именем, в другом городе, где тоже у него есть группа поддержки, он пытается начать жизнь заново, но галлюцинации, кошмары, приступы депрессии продолжаются, неизгладимые воспоминания и изменения психики будут сопровождать его до конца жизни. Священник, написавший предисловие к этому рассказу, уверял, что это правда.

Положение Карла Маркса было весьма тяжелым, как в социологическом, так и в психологическом плане. Он был еврей, так что большая часть населения его просто ненавидела. Но его родителям пришлось «обратиться» в протестантизм, в лютеранство, чтобы отец Карла смог продолжить занимать должность адвоката. Так что Карл оказался изгоем и среди евреев, считавших его ренегатом. Он был крещен и получил религиозное образование в лицее, в который ходил до последнего класса, пока не получил аттестат.

До нас дошли его ранние, юношеские тексты. В «Единении верующих со Христом» Карл писал: «Единение со Христом состоит в самом тесном и живом общении с Ним, в том, что мы всегда имеем Его перед глазами и в сердце своем и, проникнутые величайшей любовью к Нему, обращаем в то же самое время сердце наше к нашим братьям, которых Он теснее связал с нами, за которых Он также принес себя в жертву. … Сочетание со Христом внутренне возвышает, утешает в страданиях, успокаивает и дает сердце, открытое человеческой любви ко всему великому, благородному, не из-за честолюбия, не из стремления к славе, а только ради Христа». Те же выражения мы находим и в еще одном его юношеском тексте «Размышления юноши при выборе профессии»[167]. «По окончании лицея, в его аттестате в рубрике „религиозное воспитание“ значилось: „Хорошо и основательно ознакомлен с верой и христианской этикой. Обладает также некоторыми знаниями по истории Церкви“»[168]. Конечно, все это теперь вряд ли поможет нам узнать, до какой степени и в самом деле юный Карл был верующим. Но очевидно, что ему была понятна внутренняя логика христианства и даже его красота. Он даже отдал ей дань в гораздо более позднем тексте, когда сам уже успел стать воинствующим антирелигиозником: «… наиболее подходящей формой религии является христианство с его культом абстрактного человека, в особенности в его буржуазных разновидностях, каковы протестантизм, деизм и т. д.»[169].

Карла Маркса часто причисляют к атеистам. Но он не был атеистом в подлинном смысле этого слова. Он бунтовал против Бога, а это совсем другое дело. Его философская эволюция, питаемая Гегелем, Фейербахом и многими другими, привела его к оптике, в которой во всех религиях видится, по его знаменитой формуле, «опиум для народа»: «Упразднение религии, как иллюзорного счастья народа, есть требование его действительного счастья»[170]. Итак, он был радикально антирелигиозен, был противником всех религий, как веры предков, так и той, в которой он был воспитан. Но такой интеллектуальной эволюцией, как бы радикальна и глубока она ни была, невозможно объяснить появление целой серии текстов, в которых выражается не сомнение в существовании Бога, но, напротив, ненависть к Богу. Я не могу здесь воспроизвести глубокое исследование по этой проблеме, проведенной пастором Вурмбрандом, с привлечением самых разных тексов на разных языках: немецком, французском, английском, русском. Мне придется ограничиться лишь несколькими цитатами, но очень советую тем, кого заинтересует эта тема или у кого останутся сомнения, прочитать всю книгу целиком. В жизни Карла Маркса, очевидно, произошло что-то, о чем мы ничего не знаем, но что-то ужасное, после чего он написал в одном из своих стихотворений: «Я хочу отомстить Тому, Кто царит над всеми нами». Именно по его стихам мы можем, хотя бы издали, прикоснуться к той внутренней драме, которая разъедала автора:

Так, стихотворение «Оуланем» начинается следующим образом:

И далее, читаем:

И еще далее:

И снова, в той же поэме:

Или вот другое его стихотворение, «Воззвание отчаявшегося»:

Пастор Вурмбрандт пишет, что в еще одном своем стихотворении автор «признается, что целью его было не сделать этот мир лучше, не реформировать его или привести в революционное состояние, нет, но просто способствовать и содействовать его уничтожению, чтобы таковым насладиться». Маркс заявляет без обиняков:

Стихи эти были написаны во время тяжелой болезни, вызванной той внутренней драмой, которую переживал Карл Маркс. Но причина этой драмы так и осталась нам неизвестной. Видимо, она очень интимна, поскольку, несмотря на чрезвычайную болезненность ситуации, никаких сведений о ней так и не просочилось вовне, кажется, не знал точно даже никто из друзей.

Не думаю, что можно свести эти тексты к наследию романтизма, вроде прекрасных «Песен Мальдорора» Лотреамона. Это совсем не соответствует тому, что мы знаем о характере Карла Маркса, отнюдь не романтическом, но холодном, напрочь лишенном сантиментов, кроме презрения и ненависти будь то к евреям Германии или к русским. А значит нужно читать эти стихи в их контексте, с помощью других документов, позволяющих установить круг общения автора и то, как его слова и дела воспринимались его окружением.

Вот, например, несколько отрывок из его переписки с отцом. 10 ноября 1837 Карл пишет отцу: «Завеса пала. Моя Святая Святых разворочена, и нужно установить новых богов». Святая Святых и павшая завеса — аллюзии на иерусалимский храм. Отец ему отвечает: «Не буду настаивать на необходимости объяснений по поводу одного весьма таинственного вопроса, тем более что он мне кажется сильно сомнительным». В другом письме отец признается, что мечтал о том, что сын сделает блестящую карьеру. Затем добавляет: «Но, если твое сердце осталось чистым, если оно бьется в унисон с человечеством, и если никакому демону не удалось лишить его самых благородных чувств, только тогда я буду совершенно счастлив». Чего же боялся отец Карла? Марксист Франц Меринг в своей книге «Карл Маркс», кажется, дает нам ответ на этот вопрос: «Хотя отец Карла Маркса умер несколькими днями раньше двадцатилетия своего сына, он, видимо, успел заметить силой своей проницательности, что его любимый сын одержим демоном… Генри Маркс не предполагал — да и как такое предположить? — что тот багаж буржуазной культуры, которым он оделил своего ребенка как ценным наследством, послужит лишь еще одной карьере еще одному демону, а демонов он боялся очень»[172].

Известно, что Карл Маркс создавал Первый Интернационал вместе с Бакуниным. А этот великий мыслитель Революции был еще и великим почитателем Сатаны: «…Сатана, вечный бунтовщик, первый свободный мыслитель и эмансипатор миров. Он пристыдил человека за его невежество и скотскую покорность: он эмансипировал его и наложил на его лоб печать свободы и человечности, толкая его к непослушанию и вкушению плода науки». И еще, о пролетариате: «Одна лишь социальная революция, действительно мировая и радикальная, более всемирная и глубокая, нежели об этом мечтают немецкие социал-демократы, могла бы разбудить спящего в нем чорта»[173]. Бакунин и сам считал Прудона, в то время друга Карла Маркса, поклонником Сатаны. В то время у него еще не было столь узнаваемых шевелюры и бороды, по которым мы теперь опознаем Маркса, и, очень вероятно, что он подпал под влияние странной сатанинской секты, возглавляемой жрицей по имени Иоханна Cоткотт. Прудон ведь тоже носил густую шевелюру с бородой.

Вряд ли Карл Маркс создавал действительно организованную сатанинскую секту. Но он оказывал на окружающих его людей влияние именно в таком духе. По крайней мере, такой смысл вычитывается из адресованного ему письма жены, написанного в августе 1844: «Ваше последнее пасторское письмо, о великий пастор и епископ душ, вновь принесло покой и мир вашей бедной овечке». Это что-то вроде языка параллельной церкви. Или вот письмо его сына, которое начинается словами: «Мой дорогой дьявол…» То есть речь тут идет в первую очередь о контексте, в котором явственно присутствует Сатана.

Демонологи знают, что поклонники Сатаны распространяют вокруг себя несчастье. Не избежала этого правила и семья Карла Маркса. Преждевременные смерти в то время были в Европе не редкостью. Но вряд ли можно то же самое сказать о самоубийствах. Лаура, дочь Карла Маркса и жена социалиста Лафорга, потеряла троих детей. И она, и ее муж покончили с собой. Другая дочь, Элеонора, вышла замуж за Эдварда Авелинга, друга теософки Анны Безант. Эдвард читал доклады, в том числе и об «извращенности Бога». И она тоже решила покончить с собой, тоже вместе с мужем. Она умерла, а он, в последний момент, от замысла отказался. Маркс и сам умер в отчаянии.

Интересно, что та же эволюция прослеживается и у других теоретиков коммунистического социализма. Энгельс был глубоко верующим христианином. Остались его чудные ранние стихи с исповеданием веры, которую он, со слезами, потерял потом, читая одного «либерального» богослова: «Слезы стоят у меня в глазах, когда это пишу; я очень глубоко тронут, но чувствую, что не погибну. Я приду к Богу моему, к Кому так стремится моя душа…» Энгельс хорошо понял, как я и попытался вам показать, что же лежит в основании истории Европы, да и всего мира. Сатана вмешался в ход Французской революции, чтобы обернуть ее к собственной выгоде. Но нужно признать, что и сама церковь нередко позволяла управлять собой князю мира сего, как назвал Сатану святой евангелист Иоанн. Революция эта стала бунтом против Бога и церкви еще скорее, чем бунтом против королей. «Со времен ужасной Французской революции, — писал Энгельс, — дух дьявола, совершенно новый, проник в большую часть человечества, и атеизм нагло и умело поднял свою голову, угрожая всему, так что можно решить, что настали времена, о которых пророчили в Писании пророки»[174]. (О, я вполне согласен с этим приговором, но не сочтите меня за такое согласие роялистом!)

Я могу здесь лишь предложить вам самими прочесть замечательную книгу пастора Вурмбрандта о глубоких связях между победоносным шествием в мире марксистского движения и тем, как через него действует Сатана.

Случай с Гитлером еще более показателен. Здесь тоже мне остается лишь изложить вам вкратце содержание книги, озаглавленной Жаном Приёром «Гитлер, медиум Сатаны»[175]. Жан Приёр жил в Австрии и в Англии с 1935 по 1936 и с 1945 по 1953. Ему мы обязаны множеством исследований и опросов по необычным феноменам, всегда очень квалифицированных и показывающих глубокие познания в предмете.

Из этого труда вы узнаете, что отец Адольфа, наполовину еврей, был настоящий помешанный, тиранивший жену и бивший детей. Старший брат Адольфа сбежал из дому в 14 лет. Гнев отца после этого побега обрушился на Адольфа, которому было в ту пору только 10 лет. Поняв, что отец наслаждается его страданиями, мальчик решил ни за что не кричать и не плакать. Он просто молча считал удары[176].

В 1903 отец умер, Адольфу было тогда 14 лет. В 1907, в 18 лет, он бросает школу, так и не получив аттестат. В Вене он пытается поступить в Академию художеств. Но его не берут ни на живопись, ни на архитектуру. В конце того же года умирает мать. В Вене, а затем в Мюнхене он вращается в кругах оккультистов и антисемитов.

Вы сможете прочесть в той же книги, как некто Претцше непосредственно ввел Гитлера в «сатанинскую секту, практиковавшую сексуальную магию, проклинавшую евреев и водружавшую свастику». Глава этой секты, Гвидо фон Лист, «утверждал, что открыл Кала, тайный язык древних германцев, и восстановил их эзотерическую доктрину». Эти мечтания помогали Гитлеру сносить тяготы бездомности, когда приходилось питаться в благотворительных столовых и ночевать в ночлежках.

В Первую мировую войну капрал Гитлер таинственным образом выходит невредимым из множества передряг, в которых были убиты все, находившиеся с ним рядом. Можно поверить в целую цепочку счастливых случайностей. Однако летом 1915 года сила, хранящая его, проявилась более очевидным образом. Гитлер сам об этом рассказал, годы спустя, английскому журналисту: «Я тогда ужинал в траншее вместе с многими товарищами, когда у меня возникло ощущение, что какой-то голос говорит мне: „Встань и иди туда!“. Голос звучат столь явственно и настоятельно, что я послушался его механически, как при военном приказе. Я тотчас встал и отошел на двадцать метров, забрав с собой котелок с едой. Затем я сел, чтоб продолжить ужин; на душе было спокойно. Едва я это сделал, как послышался грохот, и траншею, из которой я только что ушел, сотряс взрыв. Там разорвался снаряд, внутри все были убиты»[177].

Похожий случай произошел и в 1917 году, с несколькими дополнительными подробностями. Когда все вокруг было спокойно, Адольфу приснился кошмар: «будто он погребен под грудой земли и раскаленного железа. На груди его растекается пятно еще теплой крови, он еле дышит, задыхается, чувствует, что умирает. Он делает невероятное усилие, чтобы выбраться, и от этого — внезапно просыпается.

Встревоженный, обеспокоенный, он выбирается из траншеи, в которой мирно храпят его товарищи. Он чувствует потребность стряхнуть с себя пережитую агонию, глотнуть свежего воздуха, надышаться вволю. Движимый все тем же сном об агонии, он выходит на свежий воздух, бродит в поле, вдалеке от укрытия. Внезапно он говорит себе: „Но это безумие, все, что я делаю! Ведь именно тут я в большей опасности… меня может задеть любая шрапнель или шальная пуля“.

Однако внутренний голос говорит с ним тихонько и повелевает уйти как можно дальше от траншеи; и он продолжает идти, как сомнамбула. Внезапная вспышка огня и шум взрыва кидают его наземь. Прогрохотало совсем рядом; вражеская артиллерия обрушилась всей своей силой на тот участок, с которого он только что ушел.

Когда снова стало тихо, он бегом бежит к траншее, но ее больше нет. Вместо полкового укрытия там теперь огромная воронка с месивом из человеческих останков. Все его товарищи были убиты.

После этого дня он поверил в божественность своего призвания»[178].

Однако ж, его окружение отнюдь не было уверено в том, что призвание это «божественно». Французский посол в Германии Андре Франсуа-Понсе заявил, что Гитлер был «ненормальным, это был мрачный, полу-сумасшедший тип, персонаж Достоевского, одержимый». Герман Раушнинг идет еще дальше: «Каждому было понятно, что он отдается силам зла, над которыми сам не властен. Хотя сам он и считал себя хозяином своей судьбы, сатанинские силы уже одержали над ним власть, и он уже не мог избавиться от них». «Гитлеровский геноцид, — пишет Раймон Абельо, — был, на самом деле, операцией черной магии, в которой безумная лициферическая гордыня нацистов и их потребность в сатанинской одержимости усиливали друг на друга и дали двойной эффект».

После нескольких чудесных спасений от смерти во время Первой мировой войны, Гитлер продолжал оставаться счастливчиком и избежал нескольких покушений на его жизнь и после:

В 1929 одтн разочаровавшийся эсэсовец подложил бомбу под подиум во Дворце спорта, в котором Гитлер, тогда еще просто политический деятель, должен был выступать: «В тот момент, когда он уже собирался запустить самодельное взрывное устройство, он вдруг почувствовал неодолимую тягу отойти по нужде… он побежал в туалет и заперся в кабинке». Что с ним произошло? Когда он вернулся, было уже слишком поздно.

В 1936 Отто Штрассер попытался убить Гитлера во время Олимпийских игр в Берлине. Не вышло. Еще одна попытка на съезде Партии в Нюрнберге. Опять неудача. В 1937 Отто предпринимает еще одну попытку по случаю визита Дуче. Опять ничего не выходит. В 1938 в Дрездене он пытается привести в действие взрывное устройство. И опять поражение!

8 ноября 1939 года Георг Эльзер, рабочий-коммунист, поместил бомбу внутрь колоны в зале, где Гитлер должен был произнести речь. Бомба была запущена так, чтобы взорваться в 23.20. Но в 23.07 Гитлер резко прервал свое выступление и ринулся к выходу, не пожав никому рук и приказал своему шоферу мчаться в Мюнхен. Бомба взорвалась уже без него, 7 человек было убито и 63 ранено. Когда ему сообщили о катастрофе, которой ему удалось избежать, он воскликнул: «Теперь я абсолютно уверен! Тот факт, что я покинул „Бюргербройкеллер“ раньше, чем обычно, лишний раз убеждает меня в том, что у Провидения на меня свои планы».

13 марта 1943 года, операция «Вспышка»; группа людей подготовила новое покушение, в самолет пронесли бомбу под видом двух бутылок коньяка, но каким-то непостижимым образом, при том, что механизм бомбы продолжал работать, взрыва не произошло.

21 марта 1943 года, операция «Камикадзе»: на этот раз, чтобы наверняка избежать неудачи, офицеры-сопротивленцы решают стать настоящими камикадзе. Одни из них спрятал в карманы своей одежды две бомбы. Полковник Рудольф-Кристоф фон Герсдорф готов был добровольно пожертвовать жизнью. Гитлер должен был пройти на выставку армейских трофеев, захваченных у советских войск. Бомба должна была взорваться где-то через две минуты после запуска механизма. Но выставка, к несчастью, проходила в помещении с множеством окон, продуваемом и холодном, так что вместо двух потребовалось больше двадцати минут. Герсдорф уже запустил механизм, после чего заметил, что фюрер устал и провел на выставке только 8 минут. В итоге, Гитлер быстро пересек продуваемый всеми ветрами двор и быстро ушел. Герсдорф едва успел добежать до туалета, выключить взрывное устройство и выбросить все улики.

Ноябрь 1943, операция «Манекен»: Гитлер должен был апробировать новые зимние шинели для армии. Эту шинель должны были повесить на деревянный манекен. Заговорщики решили, что один из них займет место этого манекена с бомбами в карманах. Сценарий был продуман до мелочей. Все было готово, но раздался телефонный звонок, что визит Гитлера откладывается. После нескольких таких отсрочек, его вообще отменили. Каждый раз внутреннее предчувствие или голос предупреждали его об опасности.

20 июля 1944 года, операция «Валькирия»: это самое известное покушение из всех. В то время группа высокопоставленных офицеров решила убрать Гитлера, чтобы суметь договориться о капитуляции на приемлемых условиях. В ставке Гитлера в Растенбурге было назначено очередное совещание с генералами. Штауффенберг положил бомбу в портфель и поставил его под стол, в ногах у Гитлера. Затем он вышел под предлогом, что ему нужно срочно позвонить. В его отсутствие полковник Брандт передвинул портфель, мешавший ему, и поставил его к массивной ножке стола, по форме напоминавшей перевернутую трапецию. В 12.42 бомба взорвалась, 4 человека было убито, 7 ранено. Гитлер остался практически невредим, его спасла эта ножка стола. Ему оторвало штанину от брюк, которую он послал Еве Браун со словами: «Провидение меня хранит, и нам не нужно бояться врагов»[179].

Конец февраля 1945 года, операция «Фильтры»: Альберт Шпеер, министр вооружений, попытался запустить отравляющий газ прямо в бункер Гитлера через вентиляционное отверстие, которое он приметил в парке канцелярии. Он добыл газ, но, когда решил привести план в действие, заметил, что вентиляционное отверстие заменили трубой четырехметровой высоты. 24 февраля Гитлер еще раз сделал по радио свое столь удивительное заявление: «Голоса меня предупредили. Победа близка, она настанет в этом году. Мои враги исчезнут».

Детально исследуя причины поражения каждого из покушений, приходишь к выводу, что, очевидно, хранила Гитлера какая-то сила из мира иного. К сожалению, я не могу здесь излагать все эти подробности. Могу лишь порекомендовать вам книгу Жана Приёра. В итоге, очевидно, что источником этих сил был не Бог, а Сатана. С начала войны Гитлер заявлял своим генералам: «Гуманные чувства — изобретение XIX века. Нейтралитет не входит в нашу задачу! Если я, Гитлер, погибну в переделке, то Германия должна погибнуть вместе со мной». Эти слова случайно не напоминают вам Карла Маркса?

В самой сердцевине тайны зла мы найдем Страсти Христовы. Претендовать на понимание смысла земной жизни Христа и исключать при этом Его Страсти, смерть и воскресение, равнозначно исключению самого главного. Не важно, окажемся ли мы тут сторонниками версии Шооненберга, Дюкока или Ленуара, мы все равно просто пройдем мимо тайны жизни и смерти Христа на земле, разминемся с ней. Пусть конец такой жизни представляется нам ужасным и внушает страх, это нормально! Кроме редких сумасшедших, кто же в самом деле захочет страдать лишь затем, чтобы насладиться страданием? Но если следование за Христом предполагает принятие того же пути страдания и смерти, то кто же в самом деле захочет последовать за Ним?

Но если мы откажемся всмотреться в тайну зла в жизни и смерти Христа, то тем самым мы откажемся и от попытки понять тайну зла в нашем мире, а ведь зло в нем есть, вот оно, и страдание, часто страшное, и смерть. Невозможно о них умолчать, вычеркнуть их, закрыть глаза, отвернуться, сделать вид, что их нет. Невозможно жить с закрытыми глазами! Как только мы снова их откроем и повернем голову, зло уже тут как тут, ужасное, да, огромное, вездесущее, как огромный знак вопроса над всеми нашими головами, потому что угрожает оно нам всем, и тем, кого мы любим, и нам самим.

Именно потому, что оно так ужасно, с ним и нужно бороться любыми способами, причем как с физическим злом, так и со злом моральным. Это входит в обязанность каждого христианина и даже каждого человека. Все эти философы и богословы были правы, когда настаивали на этом. Притча о милосердном самарянине (Лк 10: 29–37) прекрасно иллюстрирует эту мысль. Только вот зло похоже на гидру, у которой то и дело отрастают все новые и новые головы. На смену побежденным вирусам тут же приходят новые вирусы. Новые диктаторы приходят на смену тем, кого удалось обратить в бегство или обезвредить. Корни зла уходят слишком глубоко. Все наши терапии и стратегии борются лишь с его проявлениями, лишь с тем, что лежит на поверхности. Источник зла метафизического порядка. А ведь очевидно, что представление о самом характере нашего спасения зависит от того, что именно мы считаем источником зла.

Для св. Фомы Аквинского зло, даже физическое, это не последствие греха, и даже не последствие первородного греха. У него к тому же, вопреки тексту Книги Бытия, вопреки учению апостола Павла (Рим 5: 12) и привычному учению церкви, включая сюда и последний катехизис[182], появление смерти вызвано отнюдь не первородным грехом. Она была уже частью Творения, как его восхотел Бог. Не имея возможности привести здесь детальный разбор текстов св. Фомы, ограничимся лишь одним отрывком из одного из самых известных его комментаторов — Сертилланжа:

«Примечательно, что даже такой строгий мыслитель как святой Фома Аквинский, ex professo исследующий проблему зла в семи параграфах „Суммы теологии“ (Ia, 48–49), ни разу не упоминает ни первородный грех, ни Сатану. Это для него всего лишь частные случаи, о которых речь пойдет в свою очередь, но которые не имеют никакого отношения к происхождению зла»[183]. По св. Фоме, Бог сам восхотел, чтобы было зло, ради большего разнообразия мира: «…совершенство мира требует неравенства между созданиями для того, чтобы все степени доброты были бы в нем получены. Итак, первая ступень доброты в создании настолько доброго бытия, что оно не смогло бы никогда ее лишиться; другая ступень: бытие могло бы лишиться блага, даже если в нем оно есть. …и не хвалили бы ни карающую справедливость, ни терпение гонимого человека, если бы исчезло беззаконие преследователя». Подробнее смотри об этом в моей книге «Чтобы человек стал Богом»[184].

Св. Фома объясняет нам, что для того, чтобы выразить всю совокупность «атрибутов» Бога (переводятся то как качества, то как полномочия), нужно, чтобы в мире были представлены все степени бытия, как в плане моральном, так и в плане физическом. То есть нужно, чтобы были святые и чтобы к ним Бог проявил справедливость своего воздаяния; нужно, чтобы были грешники, к которым, после их покаяния, Он проявит милосердие дарованием прощения, и еще такие грешники, в отношении которых Он проявит справедливость осуждения. И все это в полнейшем произволе. Он специально создает тех, кто может случайно «лишиться блага», а затем ждет, чтобы некоторые из этих «лишенцев» стали палачами, чтобы получить горсточку столь необходимых мучеников. Заметим также, что в богословии св. Фомы вполне могли бы точно также появиться и существа, неспособные «лишиться блага». Но тогда не представился бы случай и для «карающей справедливости». А это было бы так жалко! В таком богословии предопределения заводить разговор о роли Христа как Спасителя будет уже чем-то лишним. Тут не понятно, и чем же могут помочь нашему спасению святые, заново проживающие Страсти Христовы и разделяющие с Ним Его страдание. Самое существенное в христианстве в такой оптике просто теряет смысл. Но Аристотель был бы доволен. Сатана тоже.

Нет! Концентрационный лагерь и пытки невозможно объяснить только недостаточной зрелостью человеческого сознания, незавершенностью эволюции. За всем этим стоит неумолимая сила ненависти, присутствие Другого, Противника. Кроме положительной силы, устремленной к постепенной гармонизации, к точке Омега, есть что-то еще. Существует и разрушительная сила, та, что стремится запятнать, извратить Божие творение. Чаще всего она действует потайным образом, она просачивается, проникает в глубины сердца каждого из нас. Святые чаще всего подвергаются ее атакам. В драме священников-педофилов присутствует и работа Сатаны. При извращении Божьего лика, которым слишком часто занимается современная церковь, торжествует снова он же. И при всем при этом, он не играет никакой роли ни в синтетической системе отца Тейяра, ни в перспективе, предложенной Фредериком Ленуаром. А ведь речь тут идет не о детали, не о небольшом дополнении, которое можно было бы прибавить без пересмотра и перекоса всего целого. Нет, но все наше восприятие мира и условий человеческого существования в таком синтетическом построении должно уже исходить из такой констатации мощи и распространенности зла.

Нет, зло приоткрывает драму между Богом и человеком. Это прекрасно осознавала и старая теология, та, с которой я все время сражаюсь, та, что извратила лик Божий и что снова набирает силу. И в этом вопросе она оказалась глубже и правдивее многочисленных упрощений всех тех, кто отказывается видеть глубину зла. Книга Бытия (Быт 3: 1–24) своим притчевым языком рассказывает нам, что зло произошло из разрыва между Богом и человеком. Человек не захотел вверить себя Богу и таким путем достигнуть счастья. Он решил завоевать это счастье самолично, как этого хочет и Эманюэль Мунье, в требовании полной независимости, в вызове, брошенном Богу. Забавно, что этот философ, уверенно называющий себя христианином, даже не заметил, что в точности повторяет то, что и оказалось в итоге «первородным грехом».

И Книга Бытия права, когда располагает эту драму в самом начале мировой истории, ведь в этом рассказе практически нет никакого временного зазора между творением мира, сотворением человека и разрыва его с Богом. А ведь мы выше не раз уже говорили о том, что силы, которые производятся беспрестанно нашими мыслями, нашими чувствами, действуют сквозь время и сквозь пространство, с самого начала мира. Их влиянию подвержена вся протяженность нашего пространства, потому что они образуют «голограмму», и все это «работает» от начала мира и до конца времен, поскольку голограмма эта голохронна. С самого начала мира творческое действие Бога не могло развернуться так, как этого хотел бы Бог, потому что оно всегда встречало противодействие наших мыслей, наш ответ на призыв Его Любви. И, тысячу раз увы, ответ этот, который мы продолжаем давать в каждый миг нашего существования, не на высоте Его Любви. В итоге, мир, в котором мы живем, оказывается результатом встречи этих двух сил, силы Бога и тех сил, которые мы каждый миг выпускаем вовне.

На этом уровне и решается участь мира. Но, к несчастью, как мы могли убедиться множество раз, наши мысли и чувства часто полны ненависти, гордыни, зависти… Добавим к этому сразу же, что, к счастью, этим силам тьмы противостоят также наши силы света, и мы уже начали обращать на это внимание.

Мой друг профессор Оливье Коста де Борегар, специалист по квантовой физике, был вполне удовлетворен таким объяснением происхождения зла, того, что в богословии называют «первородным грехом». Его согласие, конечно, отнюдь не является доказательством моей правоты в этом вопросе, но хотя бы подтверждает, что такой взгляд на проблему не абсурден и имеет право на существование. Реми Шовен, еще один друг-ученый, специалист уже не в области физики, но в исследованиях повадок животных, также был вполне согласен с таким подходом к проблеме происхождения зла. Он проявил удивительную открытость к подобным перспективам, конечно, во многом благодаря своим исследованиям в области «паранормальных» феноменов.

Итак, если зло присутствовало в этом мире миллионы лет задолго до появления человека на земле, если животные пожирают друг друга в свое безжалостной охоте, то все же происходит это зло из нашей неспособности любить, с тех пор как человек стал человеком, то есть века спустя после Большого взрыва. Все та же наша неспособность любить весома и сегодня, в этот конкретный момент, и, увы, то же самое будет и завтра. Нам трудно это осознать, поскольку это не укладывается в наше обыденное представление о времени. Но для ученых такое видение мира не представляет никакой проблемы.

Заметим еще, что нельзя совсем исключить и некоторой доли участия в этой драме со стороны животных. Они ведь тоже испытывают чувства; ученые-специалисты заметили, что в группе животных складываются иерархические отношения, и что каждый член группы реагирует в соответствии со своим характером. Между ними могут случаться феномены эмпатии. Многие животные способны на взаимопомощь, могут заботиться о более слабых, больных, иногда даже жертвовать собой ради спасения кого-то из своих. Работы об этом, например, Франса де Вааля, весьма убедительны[187]. Так что животные располагают определенной долей свободы, и в течение миллионов лет до нашего появления животные, возможно, были, как и мы, виновниками или жертвами, в зависимости от степени сознания и свободы у них.

Некоторые учены все чаще и чаще приходят к мысли, что возможно возникновение сознания и свободы на разных уровнях, вплоть до уровня элементарных частиц, которые оказываются сами всего лишь энергиями.

Все это подразумевает, что мир, если бы мы ответили на Любовь Бога не такой несовершенной любовью, был бы совсем другим, не тем, что нам так знаком. Тяжелая материя, из которой он состоит, не существовала бы тогда, как и наши формы пространства и времени. Или, может быть, правомернее будет сказать, что мы сами оказались бы тогда не в этом мире, а он, возможно, продолжал бы существовать, но был бы населен другими духовными существами, теми, что не сумели бы достойно ответить на Любовь Бога. Без этого первородного греха, совершенного не нашими прародителями, но совершаемого всеми нами в каждый миг нашего существования, в каком мире мы могли бы оказаться? Возможно, в мире, подобном тому, в какой попадают наши умершие. Но и тут стоит пояснить, что и у того мира разные уровни. Как я уже попытался объяснить в своей книге «Расслышать умерших», похоже, что мир, куда мы попадаем сразу после смерти, после земного этапа нашей жизни, будет отличаться в зависимости от того уровня, до какого дошла наша духовная эволюция. И по мере того, как мы продолжаем духовно возрастать и в мире том, окружающий нас духовный мир тоже будет меняться, будет соответствовать на каждом этапе равновесию между творческой силой Бога и качеством нашей ответной любви.

Этот совершенно логичный «механизм» поможет нам понять, что, если бы Бог не учитывал нашу недостаточную способность любить и поместил бы нас сразу в совершенный мир, скорее всего, мы не сумели бы в нем быть счастливыми, потому что оказались бы в мире, совершенно несоответствующем нашему духовному уроню. Существует разница между духовными уровнями, которую нельзя не уважить. Многие сообщения, полученные из мира иного, это подтверждают. Я подробно писал об этом в книге «Умершие нас любят» (Les morts nous aiment).

Но если мы и в самом деле хотим понять смысл борьбы Сынов Света с Сынами Тьмы, стоит уточнить, что же именно значит для нас термин «спасение», предельный духовный уровень. Согласно традиционной христианской вере, речь здесь идет не только о достижении в мире ином некоторой формы продолжения жизни. Но дело еще и в том, что существует огромная разница между тем представлением о спасении, какое сложилось в традиционном западном богословии на базе Аристотеля, и представлением, сложившимся в восточно-христианкой, православной традиции, а также в опыте всех мистиков, как западных, так и восточных.

Если Рай — это всего лишь место наслаждения, супер-Диснейленд, тогда нет никакой необходимости становиться святыми, чтобы в нем развлечься. В таком случае, уже не важно, кто заплатил за входной билет, мы сами или Христос за нас. Раз страдания Христа смогли убедить Отца нас туда пустить, то и отлично. Дальше можно не выяснять. Не нужно прилагать усилий и стараться нести свой крест вслед за Сыном. А ведь примерно так IV Евхаристическая молитва и представляет нам образ Рая:

«Отче Святой, мы провозглашаем, что Ты велик и что Ты премудро и с любовью сотворил все: Ты создал человека по образу Своему и доверил ему вселенную, чтобы, служа Тебе, он царствовал над всею тварью».

Если речь всего лишь об этом, о том, чтобы «царствовать над всею тварью», то прощения Бога будет вполне достаточно для того, чтобы Он назначил нас садовниками в своем Раю. Тут уже не важно, обратились мы к Богу или нет, и насколько далеко мы прошли по пути к святости. Даже если принять гипотезу, что в мире ином, после смерти, наши способности станут неизмеримо выше тех, что в наличии у нас сегодня, всех наших сегодняшних представлений о Вселенной и ее тайнах, неужели вы и в самом деле думаете, что Бог доверил бы ее нам? Какими средствами мы располагаем, чтобы вмешаться в такое правление? Ведь мы с трудом и плохо справляемся с управлением одной-единственной нашей собственной планетой! И, строго между нами, вы и в самом деле хотите «царствовать над всею тварью»? Вам это и в самом деле доставит удовольствие? Что касается меня, то я бы не взялся ни за что… ни за что! Мне хочется того, что бесконечно больше, что не идет с этим ни в какое сравнение, бесконечно большего,

Он может доверить свои игрушки, как бы прекрасны они ни были, кому захочет, мне это все равно. Важно убедиться, поверить, что Бог создал нас «по Своему подобию» не только для того, чтобы мы «царствовали над всею тварью» и далеко не за этим! Иными словами, что Он отдал Себя нам, любит нас гораздо больше, чем в таком уделе: «царствовать над всею тварью»!!! Принять такой удел, значит отказаться, явно, хоть и имплицитно, в самый момент совершения евхаристии, от самого существенного в христианской вере, от смысла Воплощения и той жертвы, которая лежит в самой сердцевине совершаемого таинства: от обожения человека. И лучший способ такого отказа — это, конечно, без лишних слов, просто приписать другую цель нашему сотворению. Нет более действенного средства!

Этот литургический текст звучал особенно безотлагательно после войны. Коммунисты обвиняли верующих в том, что они усыпляют народ своим недоказуемым и далеким Раем. И тогда, чтобы соблазнить коммунистов, верующие тоже стали в свою очередь настаивать на «временных ценностях», на «богословии труда» и на «земной реальности», чтобы показать, что и христиане готовы вместе с ними строить рай на земле в ожидании рая небесного. Лиризм этого текста сегодня звучит еще смешнее, чем тогда, теперь, после падения коммунизма и даже моды на него.

Но если истинный Рай — это Сам Бог, тогда очевидно, что никакого прощения, просто так упавшего с неба, уже недостаточно. По слову, приписываемому Христу, хотя и не попавшему в Евангелия, Бог — это Ад, Чистилище и Рай одновременно. По Оригену, в передаче Дидима Александрийского, Христос сказал: «Кто подле Меня, тот подле огня; кто далеко от Меня, далеко от Царства». Если Бог — это Рай, тогда, чтобы Его присутствие в нас ощущалось не как невыносимый ожог, не как жалящий «огонь», но как невероятное счастье, тогда нам нужно сначала научиться любить на высоте Его Любви, любить безусловно всех наши братьев, как Он Сам любит нас.

К счастью, перед столь тяжелой задачей, мы не одиноки!

Невидимый мире населен, в первую очередь, ангелами. Я знаю, что в сегодняшнем мире в них не очень-то верят даже церковные люди. Нужно признать, что во многом тут виновата традиция представлять их в виде щекастых и толстозадых младенцев, очень подорвавшая к ним доверие. Однако они реально присутствуют уже в Ветхом Завете, и их деятельность, а значит, и существование не раз зафиксированы и в Новом Завете. «Словарь библейского богословия» 1962-го года издания кратко поясняет роль ангелов в Ветхом Завете тем, как это связанно с общераспространенными представлениями об ангелах в то время на Среднем Востоке. Затем, обратившись уже к Новому Завету, словарная статья поясняет: «НЗ обращается все к тому же условному языку, который он черпает одновременно и в священных книгах, и в современной еврейской традиции». Это, видимо, еще одни способ убедить нас в том, что тут нужно видеть всего лишь еще один «литературный жанр», пусть и хорошо известный, то есть просто художественную литературу со всеми ее вымыслами. Конечно, нельзя отрицать взаимовлияния этих столь различных культур и заимствования их друг у друга, как в литературе, так и в иконографии. Проблема лишь в том, идет ли здесь речь всего лишь о вымысле, или же за всеми этими рассказами стоит реальность, которую и передают разные культурные традиции. Каждый народ тогда имеет собственный опыт присутствия таинственного и выражает его на свой особый манер. Народы, соседствующие во времени или в пространстве и имевшие схожий опыт, могу воспроизводить формулы или образы своих предшественников во времени или соседей в пространстве.

Тот же «Словарь» отмечает, что «ангельский мир явственно присутствует в мысли Иисуса. Евангелисты упоминают и о Его тесном общении с ангелами (Мф 4: 11, Лк 22: 43); Иисус упоминает ангелов как активных и реальных существ»[188]. Я не буду дальше цитировать, так как уже в этом кратком отрывке мы прекрасно видим все, что меня тут интересует: то, как именно принято представлять ангелов. В тексте этом нам деликатно дается понять, что упоминания об ангелах в Новом Завете — это просто обращение к «условному языку», потому-то, почти с извинениями, говорится о том, что Иисус все же говорил об ангелах как об «активных и реальных существах», — знак того, что для автора этой статьи реальность ангелов отнюдь не самоочевидна.

«Диалоги с Ангелом» — не просто книга, но духовное событие. Это было в разгар войны, в 1943, когда Европа утопала в крови, а Венгрия оказалась мирным островком, со всех сторон окруженным немецкими войсками. Три молодых женщины, две еврейки и одна католичка, верующие, но не слишком сильно, нецерковные, стали регулярно собираться, чтобы вместе поразмышлять над смыслом происходящих ужасов, а заодно и над смыслом собственной жизни. В одну из таких встреч, однажды в пятницу в 15 часов одной из женщин овладел ангел и стал говорить ее голосом. Это были поразительные беседы, продолжавшиеся с 25 июня 1943 по 24 ноября 1944, всегда по пятницам, всегда в час смерти Христовой. Тут не место рассказывать, как, благодаря этим встречам, многих евреев удалось спасти, тогда как двух молодых евреек ангел привел к крещению, а после — в концентрационный лагерь. И тут мы понимаем, угадываем, почти чутьем чувствуем все величие этих духовных существ, и уже не спрашиваем, в самом ли деле они «реальны и активны»[189].

Феномен эмпатии хорошо известен психологам, хотя они и не согласны между собой в том, что именно под ним понимать и как определить его границы. Для Элизабет Пашери «„Эмпатией“ называют сегодня способность поставить себя на место другого, чтобы понять, что он чувствует. Так понимаемая эмпатия отличается одновременно и от симпатии, и от эмоциональной заразительность, и от более общего феномена подражания другому… Эмоциональной заразительностью называется феномен передачи эмоций от одного человека к другому. Этот феномен хорошо изучен в психологии толпы, он встречается также у младенцев, когда они в ответ на слезы другого младенца сами начинают плакать. Обычно все согласны в том, что эмоциональная заразительность предполагает форму неразличения между собой и другим… Симпатия, как видно из этимологии слова, предполагает, что мы хотя бы частично разделяем эмоции, испытываемые другим, делим с ним его страдание… Симпатия подразумевает альтруистические цели и предполагает налаживание эмоционального контакта с тем, кто будет ее объектом. Тогда как эмпатия — это уже игра воображения, направленного на понимание другого, а не на налаживание с ним эмоционального контакта».

Л. Виспе поясняет: «Объект эмпатии — понимание. Объект симпатии — благо другого… В целом, эмпатия — это способ познания, а симпатия — способ встречи с другим»[215].

А вот Жан Декрети объясняет разницу эмпатии и симпатии совсем по-другому, противоположно тому, что мы только что видели у Э. Пашери. В терминологии тут все еще нет окончательной ясности: «Понятие эмпатии противопоставляют, а иногда и путают с понятием симпатии. Первое подразумевает форму отождествления себя с другим, тогда как симпатия предполагает более отстраненные отношения… Существует примерно столько же дефиниций понятия эмпатии, сколько людей пишет на эту тему. Тем не менее удалось прийти к соглашению хотя бы в вопросе о двух основных отличительных признаках эмпатии: 1) аффективный ответ в отношении к другому, который иногда (но не всегда) предполагает способность разделить с ним его эмоциональное состояние; и 2) умственная способность принять субъективную перспективу другого человека»[216].

Жан-Люк Пети, повторив наблюдения Липпа о том, что, когда мы внимательно вглядываемся в движения кого-нибудь, например, канатоходца, то частично чувствуем внутри себя то, что тот чувствует в данный момент. В действительности, движения, необходимые канатоходцу для восстановления равновесия, проступают в нас мускульными сокращениями. По Липпу, мы не должны считать эти ощущения начала движений производными от собственного тела, нет, мы их проживаем «в теле канатоходца на канате». Ж.-Л. Пети комментирует это так: «Только позже, в акте рефлексии, они смогут прийти к различению тех впечатлений движения, которые приписывались канатоходцу, от тех, что они на самом деле испытали в собственном теле. Как если бы они вновь обрели ощущение, ненадолго вынесенное за скобки, собственной индивидуальности. Или скорее, как если бы эта индивидуальность происходила из вторичной дифференциации по отношению к первичному состоянию слияния собственной субъективности с субъективностью другого».

Вы уже заметили, что то, что здесь подразумевается под словом «эмпатия», это уже не способ познания. Мы здесь даже стали ближе к той «эмоциональной заразительности», которая, по Э. Пашери, «предполагает форму неразличения между собой и другим». Для Липпа, по Ж.-Л. Пети, «все формы опыта происходят от одного и того же принципа жизни ума, возникающего после его индивидуации на раздельные субъекты, тогда как представление, рефлексия, суждение и умозаключение предполагают разделенность. Такое состояние слияния будет первичным условием любого акта восприятия».

Очевидно, что, другими и новыми путями, мы вновь подошли здесь к образу голограммы, предполагающему изначальное, со времен сотворения мира, общее пользование всеми мыслями и поступками людей сквозь Историю. Ж.-Л. Пети не использует ни слово «голограмма», ни понятие «общение святых», которое, однако, сюда бы вполне подошло, но он говорит о «множественности и взаимодействии полей деятельности, образующих многомонадическое сообщество»[217]. Монада (от греческого «monos», один), которой является каждый из нас, составляет часть узкого сообщества, образующего как бы одно единое существо, включающее в себя множество «монад».

Очень интересовался эмпатией Гуссерль, в русле своих исследований о роли другого в становлении собственного Я. Но, по нему, для возникновения эмпатии обязательно должен иметь место визуальный контакт с другим, без которого мы не можем представить аффектов другого. Однако, научные исследования Жана Десати, похоже, доказывают обратное. Речь идет об опытах, когда двух добровольцев просят по очереди изображать друг друга. При этом функционируют одни и те же зоны головного мозга: «Однако, между двумя этими условиями существенная разница: нижняя теменная долька правого полушария активируется тогда, когда субъекта изображает другой человек, а теменная доля левого полушария активируется ровно в противоположной ситуации, т. е. когда субъект сам изображает экспериментатора». Отметим, по ходу, что здесь мы наблюдаем то же соотношение, что и в практике психофании между «облегчающим» и «облегчаемым»[218]. Последующие опыты, уже без визуальных контактов, дали точно такие же результаты[219].

Натали Депраз справедливо замечает, по поводу все той же эмпатии, что у буддистов традиции махаяны сострадание прочувствовано гораздо глубже. Для этой методики не нужно никакого визуального контакта, хотя все-таки нужно усилие воображения[220]. Шантидева объясняет это так:

«Поставьте себя на место бедных жертв и примите на себя их страдания. Писания говорят, что, совершив это, вы сумеете сделать их боль своею. Сострадание к ним возрастет, и в итоге вы больше никогда не причините им никакой боли». Древние буддистские комментарии, которых цитирует Натали Депраз, полностью соответствуют той дыхательной технике, которую проповедовал недавно Далай-лама. Глубоко вдыхая и представляя себе страдания других, мы принимаем их на себя. Выдыхая, мы передаем этим людям благодатные чувства[221]. Но, по Далай-ламе, техника эта доступна лишь тем, кто уже достиг исключительно высокого духовного уровня. Много прекрасных цитат из буддистских авторов можно найти в книге Рене Груссе «По следам Будды»[222]. Многие из них я приводил в своей книге «Христос и карма»[223]. Конечно, вполне можно подвергнуть сомнению роль дыхания в таком взятии на себя страданий другого. Но сущность феномена связана, конечно, с мыслью, а в силе мысли вы уже имели возможность убедиться. Все укоренено в этой невидимой и недоступной (по крайней мере, до сих пор) для наших исследований силе, какой являются наши мысли.

И тут мы оказываемся в самой сердцевине мистики, так что, читая некоторые тексты, ощущаем, насколько близко они подходят к христианству, о чем я уже не раз говорил. А сейчас мне хотелось бы вам показать, что феномены эмпатии, если использовать этот простой термин, очень сложны и подразделяются на несколько уровней. Но, может быть, стоит воспользоваться каким-нибудь другим терминов, чтобы не вызывать возражений большинства психологов? Можно вспомнить о голограмме, морфических полях и т. д.

Но внесем ясность: в мою задачу не входит объяснение в научных терминах того, как именно воздействует это внутреннее присутствие, и как оно влияет с одного уровня на другой. Научные термины, к которым я обращаюсь, здесь всего лишь аналогии. Реальность остается за их рамками. Все эти научные гипотезы просто позволяют мне наглядно показать, что гипотеза о таком воздействии в духовной жизни не абсурдна, а совсем наоборот.

Прежде, чем привести вам несколько примеров эмпатии у мистиков, мне нужно предупредить читателя, что я даю этим мистикам титулы «святых» или «блаженных» тогда, когда церковь признала их таковыми, и когда я об этом осведомлен и согласен. Иногда я не в курсе продвижений в этой области. Но я привожу здесь также и свидетельства многих мистиков, официально не признанных Католической церковью. Такое непризнание может быть связано с тем, что в их жизнях могут быть спорные, сомнительные моменты, когда патология смешивается с воздействием Божиим, но иногда все еще проще и дело лишь в том, что до сих пор ни один орден и ни одна религиозная организация так и не взялись за их канонизацию. Святость некоторых была признана церковью целые века спустя после их смерти: например, Дунс Скот, современник св. Фомы Аквинского и св. Бонавентуры, был причислен к лику блаженных Иоанном-Павлом Вторым в 1993 году, а св. Жанна д’Арк умерла в 1431, а канонизирована в 1920. Конечно, и до канонизации они уже были святыми. Кроме того, и само это официальное церковное признание тоже не имеет в моих глазах абсолютной ценности. Если многочисленные святые так до сих пор и не вписаны в церковный календарь, то зато есть другие, которым там явно не место, несмотря на канонизацию, как например, Хосе-Мария Эскрива де Балагер, основатель католической секты Opus Dei. Или же причисление к лику блаженных в 1998 году кардинала Штепинака папой Иоанном-Павлом Вторым, ставшее настоящим скандалом. Таким же скандалом стала и беатификация папы Пия XII: если подлинные причины замалчивания им массовых убийств евреев еще можно хоть как-то обсуждать, то его утаивание массовых убийств православных сербов католиками-хорватами не имеет никаких оправданий.

Итак, после таких пояснительных замечаний, приведем несколько конкретных примеров той помощи, которую мистики оказали своим современникам, взяв на себя их болезни или искушения. Очевидно, что в каждой из последующих главок я мог бы привести гораздо больше примеров. Но здесь возможно представить лишь очень краткую антологию.

Это было одной из миссий блаженной Анны-Екатерины Эммерих, родившейся в вестфальской деревушке в одном скромном крестьянском семействе. Она знаменита в первую очередь тем, что испытала на себе Страсти Христовы, знаком чего стали стигматы, а также своими видениями, прослеживавшими историю человечества от Адама и Евы, но относившимися также и к жизни Пресвятой Богородицы[224], и к Страстям Христовым[225]. Но, как и у многих других мистиков, в ее жизни то и дело случаются паранормальные феномены. Здесь нас интересует, главным образом, полученная ею миссия брать на себя болезни и немощи других людей, мгновенно испытывавших при этом облегчение. Заметим сразу, что болезнь или физическое испытание, как правило, является не только страданием, но и искушением для того, кто его испытывает, или для его окружения: искушением бунта, замыкания на себе, эгоизма и т. д.

Результат нам описал доктор Вильгельм Везенер: «Если мне придется рассказать о ее секретах, то вы будете потрясены и заплачете от сочувствия, узнав, как тяжко страдала бедняжка. Все попытки облегчить ее положение ни к чему не приводили, потому что, как только у нее отнимали крест, она тут же оказывалась в еще более тяжелом положении, взвалив на себя вместо одного креста два… Большая часть ее болезней проистекала от того, что она добровольно брала на себя страдания своих друзей, изливавших ей свои печали и вверявших себя ее молитве. В своих экстазах она говорила об этом, как о работе, и часто предсказывала, когда она закончится. Когда сознание к ней возвращалось, она обычно не помнила того, что говорила, как и всего, что затрагивало ее личность»[226].

Отец Вегенер поясняет: «Это были состояния и дурные наклонности умирающих, за которых она страдала и вместо которых вела тяжелую борьбу за то, чтобы те умерли как христиане. Ее настигала подагра, она принимала на себя раны, боль в членах, водянку, всевозможные разновидности лихорадки, судороги, предсмертную испарину, боли в селезенке, легких, пояснице, печени, но также нетерпение, страх, разочарование, одиночество, отчаяние, предсмертное бессилие. Она часто не знала, как защитить себя от этих видений тоски и ужаса. Самым тяжелым и унизительным было для нее покаяние за тех умирающих, которые в течение своей жизни предавались чревоугодию, пьянству и распутству. Тогда не только мысли, но целые сцены чужих грехов наводняли ее и пугали до потери сознания, заставляя бороться с искушением и отражать атаки зла. На ее лице сквозь собственные слова и жесты проступал характер того человеку, чью смертельную болезнь и чьи душевные язвы она на себя приняла. В этой миссии и битве у нее проявлялась словно бы двойная личность, в которой то доминировали те искушения и следы греха, против которых она боролась, а то снова верх брал образ мира и ясности, что доказывает, что зеркало ее души не было потревожено».

Тут стоит пояснить, что Бог самолично поручил Анне-Екатерине спасение этих душ, которые могли находиться в любой точке земного шара. Описания таких сцен иногда выглядят душераздирающе:

«Она была в жутком состоянии. Ей связали руки и ноги, но веревки были разорваны и разбросаны, словно сухожилия и нервы вот-вот порвутся сами. Шея была, как у задушенного, грудина поднялась, задеревеневший язык вывалился изо рта. Она казалась на грани смерти, но жила, и то, что этим она помогала другим, возвращало ей силы»[227].

Вы уже, конечно, заметили, что все эти переносы у Анны-Екатерины касаются не только физических (болезни, немощи), но и моральных страданий, искушений и склонностей к греху, связанных с теми грехами, что совершили эти несчастные. Ее роль была в том, чтобы принять эти переносы, но не провоцировать их. Речь часто идет о таких умирающих, для которых она становилась последним шансом, по крайней мере, в этом мире. В мгновение их смерти Анна-Екатерина тут же освобождалась от всех этих тягот. И, наконец, Бог часто удостаивал ее увидеть результаты ее великодушия.

Но самым показательным будет перемена словаря, жестов и манер Анны-Екатерины, вплоть до проступания на ее лице черт лица того человека, которому она помогает. Такое отождествление представляется крайне важным. Внешние знаки, о которых мы только что говорили, будут здесь еще одним подтверждением реальности того, что психологически и духовно происходит между святой и умирающим. Существенен тут сам этот механизм взятия на себя искушений умирающего. Дальше мы увидим, что святой мистик призван лишь к тому, чтобы принять участие в этой борьбе умирающего с искушением, а не к тому, чтобы полностью его заменить. Такое отождествление очень важно, мы еще раз подчеркнем его реальность, пусть даже пришлось для этого прервать наш рассказ.

Главный признак такого отождествления — изменение черт лица — может показаться неправдоподобным. Но есть и другие примеры подобного чуда. Самым убедительным, может быть, будет случай отмеченной стигамтами бретонки Мари-Жюли Жаэни из Блэн (1850‒1941), потому что произошел он не так давно и был засвидетельствован врачом, крупным специалистом по стигматам, да и сам случай весьма показателен: «Глаза закрыты, лицо покрылось фиолетовыми пятнами. К трем часам невозможно распух язык: зубы крепко сжаты, но язык все же не помещается во рту. Разбуханию языка сопутствует и раздутие нижней губы, опустившейся, покрывшей собой десны и придавшей лицу отталкивающее выражение.

Правый бок неимоверной разбух, с непомерным расширением бедра, которое стало доходить аж до подмышки, тогда как левый бок истончился и почти совсем исчез… Через два часа все кончилось… Тело Мари-Жюли уменьшилось, голова припечатана к костям, язык вздулся, сильный жар»[228].

В последнем случае меня интересует в первую очередь материальная, физическая реальность происходящего, связанная с принципом «кто может большее, может и меньшее». Но, конечно, привели мы этот последний пример с одной целью: попробовать угадать, до какого предела может дойти такая помощь мистика грешнику, помощь не только физическая, но и духовная.

Известны и другие случаи, когда такая духовная помощь сопровождалась физическими изменениями, как у Анны-Екатерины. Так, говорят, что Мария де Валле, о которой мы уже говорили, как о мистике со случаями одержимости, обычно страдала за грешников вообще, «но иногда она страдала за того или другого конкретного грешника. И, по странному феномену, убедительным образом символизирующему общение святых, важный для христианства принцип, она тогда оказывалась „как бы изменившейся в своем физическом облике и естественных склонностях и начинала напоминать того, за кого она страдала, прочувствовав его и прожив внутри себя“»[229].

По наружности Тереза Номанн была всего-навсего толстой девушкой с фермы. По уровню интеллекта — она была неспособна выучить официальный немецкий язык и могла изъясняться лишь на местном диалекте. Однако Бог видит то, что сокрыто от нас, и Он именно ее избрал и удостоил чести разделить Его Страсти более 700 раз за ее жизнь.

Иногда даже неожиданно для самой себя, она бросалась облегчать страдания всех, кого видела вокруг. А бывало и так, что Сам Христос просил ее понести тяготы других. Как и в случае Анны-Екатерины Эммерих, речь часто шла о физических страданиях, но не только о них. Начнем с самых первых случаев. Так однажды она внезапно облегчила страдания своего кюре, отца Набера, страдавшего от приступа ревматизма, вызванного простудой. Он был обездвижен и не мог служить. Его врач ничем не смог ему помочь. Тереза попросил Спасителя разрешить ей взять эту боль на себя. Говорят, что «ее просьба тотчас же была исполнена. На следующий день она не смогла встать, страдая от еще более жестокого приступа ревматизма, от которого сам больной, как оказалось, исцелился полностью и уже навсегда, без новых приступов»[230].

Следующий случай оказался еще более примечательным: «Однажды обезумевшая от горя женщина привела к ней своего маленького сына, всего искусанного пчелами. Тронутая слезами матери и жалобами ребенка, ошеломленная видом детского тельца, распухшего от укусов, Тереза погладила ребенка и ушла к себе. Вскоре она начала раздуваться и краснеть, тогда как жалобный плач малыша становился все тише и тише: через несколько минут, исцелившись, ребенок уже принялся играть, тогда как она сама потом в течение нескольких дней страдала от жесточайших последствий этого недуга, столь таинственным образом перенесенного с малыша на нее»[231].

Будь то пример с ревматизмом или с этими укусами, в обоих случаях болезнь проявлялась в физических изменениях тела. Для мальчика речь шла еще и о присутствии пчелиного яда, т. е. химического вещества. И все это оказалось упраздненным или же просто было нейтрализовано? Но как? С помощью другого химического вещества? Но откуда оно взялось и как проникло в его тело? Нам придется признать, что существует и проявляется здесь некая сила, которая не только действует на мысль другого человека, но и воздействовала материально, физически на тело этого мальчика, и сила эта пересекает пространство, она не заперта в нем. Тереза была далеко от отца Набера, когда взяла на себя его недуг. Похоже, что на определенном уровне, как между коррелирующими и не отдаленными друг от друга частицами, пространство перестает существовать. Можно привести множество сходных случаев в жизни мистиков, потому что их способность преодолевать время и пространство, похоже, присуща сполна их опыту и может нам дать ключ к тайне мира.

Она также нередко брала на себя пороки и искушения других людей. Как о Христе говорится, что Он стал «для нас жертвою за грех» (2 Кор 5: 21), тем же стала и она. В этой битве, которая могла длиться очень долго, на ней становились видны все признаки того зла, которое она брала на себя. Так, например, когда она страдала за алкоголика, она не только испытывала желание выпить, которому не поддавалась, конечно, но еще и «выглядела, как пьяная, бредила, ее рвало, и рвота источала запах спиртного. Ее комната тогда наполнялась запахами и следами попоек, так что ее окружение начинало себя чувствовать неудобно и им приходилось открывать окна»[232].

Именно так ей дважды удалось спасти священника, которому не удавалось побороть свою склонность пьянству. От отчаяния, чтобы положить этому конец, он уже решил отравиться. Но для Терезы это была суровая борьба. Кюре Набер записал через две недели после этого: «Болезнь вывала страшный нарыв, к тому же она испытывает сильные внутренние боли. Это испытание продолжалось целый месяц и закончилось тем, что священник, наконец, исповедал свой грех и освободился от порока, о чем и рассказала ей, вернувшись ее повидать»[233]. И случалось довольно часто, что Терезу Сам Христос, или, как она Его всегда называла, Спаситель, просил взять на себя искушения священников.

Сестра Фаустина особенно известна во всем мире тем, что через нее явлено было Божье милосердие. Это может показаться чуточку сюрреалистическим. Разве не то же самое вот уже 2000 лет проповедует церковь? Но нет. Приходится признать, что нет. Слишком уж бросается в глаза, в итоге, что церковь всегда представляла Бога суровым судией, часто придирающимся к мелочам, ничего не спускающим нам, ни самого малейшего и глупейшего пустяка. Каждый хранит в памяти собственные детские истории, когда нам вменяли в вину то, что мы почистили зубы перед причастием, а значит могли проглотить немного зубной пасты, нарушив тем самым необходимый евхаристический пост.

Некоторые мистики были, ко всему прочему, еще и учеными мужами, как Майстер Экхарт или святой Иоанн Креста, если вспомнить лишь самых известных. Но бывали и такие, которые по человеческим меркам принадлежали к самым беспомощным. Но оказывается, что их свидетельство тоже очень важно. Сестра Фаустина, также как Тереза Нойманн или Натуцца Эволо, ученостью не блистала. Она едва умела читать, и ее дневник, говорят, пестрит орфографическими ошибками. Но своей жизнью и свидетельством она принадлежит к числу остальных мистиков, да еще и очень-очень сильно превосходит всякие разглагольствования философов и богословов. Так она и стала истинным свидетелем Божьего милосердия. Она также брала на себя искушения других людей:

«Однажды я заметила, что один человек был сильно предрасположен к тяжкому греху. Я попросила Господа послать мне любое страдание, чтобы спасти эту душу. Внезапно я почувствовала, как мою голову ранят, впиваясь в нее, жуткие шипы тернового венца. Это продолжалось довольно долго, но зато тот человек не выпал из благодати Божьей».

«Вот как я научилась определять состояние души и то, что именно в ней не нравится Богу: внезапно я почувствовала острую боль в руках, ногах, в боку, там, где гвозди пронзили руки и ноги, а копье бок Спасителя. В тот же миг я познала эту душу и увидела ее грехи. Только так я могу участвовать в искуплении. Сегодня целых семь часов я носила этот ранящий голову обруч, чтобы получить для одного человека благодать покаяния. На седьмом часу мне стало легче, потому что эта душа уже обратилась, хотя еще и не успела исповедоваться. Из-а чувственных грехов я умерщвляю свою плоть и пощусь, когда мне это позволено. За грех гордыни я молюсь, пав ниц, лбом в пол. За гнев ненависти я молюсь, имея в виду человека, вызывающего у меня антипатию, и пытаюсь ему хоть чем-то помочь… Так, в зависимости от грехов, я исполняла Правосудие»[234].

Вы, конечно, заметили здесь классический словарь, присущий господствующей в то время теологии, который еще и сегодня заметен в Римо-католической церкви: «искупить» и «исполнить Правосудие». Мы словно бы читаем отца Мантера! И лишь постепенно мы узнаем, что та помощь, которая на самом деле дается грешникам, идет совсем другим путем. Фаустина, в действительности, ничего не «искупала» и никакое правосудие не «исполняла». Мы тут ровнехонько в той самой схеме, которую исповедники неправильно называют «покаянием», полученным после отпущения грехов; или в той схеме, которую я вам уже кратко представил, когда дал образ раненой руки, которой нужно двигать, даже если движение причиняет боль, и все это не ради наказания, а для того, чтобы руку восстановить. Я вам уже говорил, что, если разрабатывать чью-то другую руку, пользы от этого не будет. Но дело в том, что здесь речь идет не о руке другого. Вглядимся внимательнее.

Богословы, как и мистики всех прошлых веков, заметили, что существует связь между обращением грешника и тем испытанием, которое проходит мистик, часто по просьбе самого Христа. Мы еще поговорим об этом подробнее. Поскольку тела грешника и святого были отделены одно от другого, и часто даже находились на значительном расстоянии, богословы попытались понять механизм такого взаимодействия. Они делали тут то, что могли, как св. Фома Аквинский вслед за Аристотелем. Поскольку не было никакого непосредственного контакта между испытанием одного и обращением другого, они решили, что такая связь между обоими должна была быть установлена кем-то извне, третьим лицом, т. е. самим Богом.

Бог дарует прощение грешнику в зависимости, т. е прямо пропорционально тому испытанию, которое претерпевает святой, и тогда святой порой прямо-таки торгуется с Богом, стараясь выторговать прощение как можно большему числу грешников. Иногда это прощение сопровождается чудесной благодатью, преображающей грешника, но все это без того, чтобы сам грешник совершил подлинный личный внутренний прорыв к обращению. Вот от этого богословия я напрочь отказался и больше никогда не проповедую его нашим современникам.

Но сегодня, после всего того, что открыла или начала замечать наша наука, возможно и другое объяснение. Я не знаю, придерживается ли такое объяснение идей морфических полей или голограммы, или использует какую-то другую гипотезу. Но в любом случае мы сегодня знаем, и это уже не вызывает никаких сомнений, что силы постоянно действуют во вселенной, и что для них ничего не значат ни пространство, ни время. И тогда, никакое сознание не будет внешним по отношению к другим. Усилие обращения, осуществленное в одном сознании, тотчас же воздействует на другое сознание, наподобие осмоса. Инстинктивно Фаустина верно понимала все, что нужно делать в каждом случае. Против гордыни — совершить жест смирения. И тут, конечно, важен был не жест сам по себе, не лоб сестры Фаустины, уткнувшийся в пол, но движение души, управляющее этим жестом. Такое движение души и может вызвать отголосок в той душе, которой нужно помочь. Против чувственных грехов — пост; против ненависти — помощь тем, кто вызывает антипатию.

Мне остается лишь добавить, что такое богословие издавна исповедуют на христианском Востоке. Пусть нам это кажется невероятным, но там давно поняли, что мы все, как матрешки, упакованные одна в другую, и все упакованы во Христа. Но я не буду повторять здесь то, что уже изложил в своей книге «Чтобы человек стал Богом». Это было бы слишком длинным пояснением и слишком техничным.

Как и Анна-Екатерина Эммерих, сестра Фаустина часто помогала умирающим. К концу ее жизни это стало даже, если можно так выразиться, ее своеобразной специализацией, особенно после того, как с острой формой туберкулеза она оказалась в туберкулезном санатории.

«Мой ангел-хранитель, замечает она 16 декабря, повелел мне молиться за одну душу. Утром мне сказали, что в тот самый момент у человека началась агония. Странно, какими путями Иисус дает мне знать, что кто-то нуждается в моей молитве! Особенно явно это случается с умирающими, и сейчас чаще, чем раньше…»

«В тот вечер (18 декабря) я вдруг внезапно поняла, что чья-то душа нуждается в моих молитвах. Я начала усиленно молиться, но не оставляло чувство, что этого недостаточно. Итак, я продолжала молиться. На следующий день утром в какой-то миг я вдруг внезапно поняла, что уже в тот момент, когда накануне я почувствовала тревогу, у этого человека началась агония, и что продлилась она до утра. Я поняла, как сильно пришлось бороться этой душе. Вот как Господь Иисус Христос ставит меня в известность: я чувствую, очень четко и ясно, что чья-то душа просит меня за нее молиться. Я не знала прежде, что наше общение с душами может быть настолько тесным! Иногда меня об этом извещает мой ангел-хранитель…»

Вот еще одна цитата, она немного длинновата, но в ней столько информации, что необходимо привести ее целиком:

«В тот же вечер еще одна душа пришла просить меня за нее молиться… Честно признаюсь, что чувствую человека, который меня об этом просит. Особенно теперь, с тех пор, как я в этой больнице, у меня очень тесная связь с умирающими, которые, с самого начала своей последней битвы, просят меня за них молиться. Итак, Бог очень тесно связал меня с умирающими. Этим вечером в одиннадцать часов я внезапно проснулась и ясно почувствовала, что кому-то поблизости требуется моя молитва. Это было чисто умственное видение, когда все внезапно озаряется светом, ниспосланным Богом. Я молюсь до тех пор, пока не почувствую, что опасность миновала: иногда долго, иногда нет. Бывает так, что достаточно один раз прочесть „Аве Мария“. Я говорю тогда „Из глубины воззвах“ и останавливаюсь. А бывает и так, что чувствую, что нужно прочесть все молитвы Божественному Милосердию… Я пришла к выводу, что, чем дольше мне приходится молиться, тем длительнее агония. Вот как я смогла в этом убедиться: у меня есть часы, я замечаю час, а на следующий день, когда узнаю о смерти человека, расспрашиваю, в каком часу он умер. И это совпадает с точностью до минуты. Иногда мне говорят: агония была тяжелой, или же: этот человек скончался мирно. Иногда умирающий находится в другом корпусе: для духа пространство не существует. Однажды меня даже призвали на помощь к душе человека, умиравшего на расстоянии нескольких сот километров отсюда. Это происходило и с членами моей семьи, и с сестрами-монахинями, и даже с теми душами, которых в этом мире я никогда не встречала»[235].

Нам еще нужно будет поразмышлять над этой таинственной связью между страданием и любовью, которая заметна уже и в этих текстах Фаустины, но мы подробнее поговорим об этом позже. Сейчас же меня больше всего интересует то, что такой осмос между грешником и святым, вселение одного в другого происходит за пределами пространства и времени. И оказывается, что некоторые, даже на Западе, это отлично поняли. Фаустина все это прожила на собственном опыте, и это потрясающе. Но для описания этого опыта она использует привычный ей язык церкви. С другими мистиками мы перейдем к другому пониманию того, что представляют из себя такие переносы.

Отец Огюстен Делаж (это его настоящее имя), священник Компани де Сен-Сюльпис, был профессором богословия в Лиможской семинарии. Он страдал страшными головными болями, которые сделали его инвалидом, неспособным работать. Однажды он признался, что, чтобы не шокировать своих посетителей, всегда держал на столе в своем кабинете открытую книгу, чтобы у них создалось впечатление, что он читает. Но на самом деле читать из-за боли он не мог. Первые его работы были опубликованы им еще при жизни под псевдонимом, позволившим сохранить анонимность. Это, без сомнения, один из крупнейших мистиков прошлого века и даже во всей истории церкви, и мы еще до конца не оценили всю значимость его наследия. Он входит в число тех, кого можно назвать неканонизированными святыми, как Майстер Экхарт, Клодин Муан, Шарль де Фуко.

Итак, Робер де Ланжеак попытался объяснить, что, прежде чем задаваться целью проповедовать Евангелие, нужно сначала самому наполниться Богом:

«Как же нужно почитать, любить и слушать этот Божественный Дух! Как нужно быть Ему послушным! Затем, когда мы достигнем обожения, то обожение произойдет с Ним и через Него. Сколько в этом тайны. Как это подлинно и глубоко; я осмелюсь добавить: упоительно. Мы живем с Ним в движущейся к святости душе. Работаем там с небесным миром и радостью. Орудие и работник составляют тут единое целое; и в то же время нужно, чтобы и тот, и другой работали именно так и именно там, где они и работают. Они ли приходят к душе или душа приходит к ним, как бы ногами такой работы? Я не знаю. Скорее, второе…».

В свете того, что мы теперь знаем о пространстве и времени, становится очевидным, что не приходится даже выбирать между двумя предложенными отцом Ланжеаком гипотезами. Не происходит перемещения от одной души к другой. Они уже совпадают. Но в этих ставших едиными душах также обитает Бог: «Мы живем с Ним в движущейся к святости душе».

Он еще раз возвращается к этому опыту, внося сюда новые подробности:

«Мне кажется порой, что душа моя служит местом встречи других душ — иногда знакомых мне, иногда, незнакомых, — с Господом Богом. Там Он входит с ними в единение. Почему? Как? Этого я не знаю. Иногда я узнаю об этом внутренним зрением, которое есть чистое познание. Но порой, когда Иисусу это угодно, я удостаиваюсь участия в Его брачной радости Жениха. Что происходит в той душе, с которой во мне соединяется Иисус? Существует ли гармоническое соответствие того, что она испытывает, с тем, что я ощущаю в глубине своего духовного сердца? …Когда я чувствую (а это не каждый раз ощущается), что Господь Бог проходит через мое сердце, чтобы отдать Себя, меня переполняет радость»[236].

На этот раз ему кажется, что такое единение совершается в нем самом, в глубине его собственной души. И он начинает догадываться, в чем его личная роль в этом единении, совершающемся между Богом и другой душой: «Существует ли гармоническое соответствие того, что она испытывает, с тем, что я ощущаю в глубине своего духовного сердца?» Значит, существует особая связь между той любовью, что он сам испытывает к Богу, и той душой, в которой что-то «происходит». Мы вновь встречаем здесь те же три уровня, которые уже заметили, когда говорили об опыте Анны-Екатерины Эммерих: две души, объединенные чем-то вроде осмоса, превосходящего пространство и время, и Бог, которые входит в единение с разными душами через душу аббата Делажа, и, как кажется, даже благодаря ей. Сам отец Делаж, очевидно, вполне отдавал себе отчет в таком механизме, что заметно на примере одного из его советов кающемуся человеку: «Когда искушение вернется, попросите Господа Бога запереть вашу волю в моей». Или еще, такого же рода, другому человеку: «Ваша воля заключена в моей, как ребенок в животе у матери. И это настоящее сыновство, а значит и медленное отцовство… в тот день, когда я произведу ее на свет, как же прекрасна будет ваша душа!» Заметьте, это очень важно, что воля кающегося не замещается здесь чисто механически волей аббата Делажа. Она просто «заперта», «заключена», пребывает на некотором расстоянии. Она не становится от этого бездейственной, обрубленной, нет, просто начинает подчиняться сильному влиянию, которое и приводит ее к подлинному «сыновству».

В другом месте он объясняет и сам механизм такого «духовного отцовства»: «В душу можно проникнуть не просто словом или молитвой, но чем-то, что дается самим Богом. Это словно излияние Божьего сердца, позволяющее участвовать в Божьем отцовстве, чтобы расцветить, озарить, согреть, оживить эту душу, привести ее к общению с Господом Богом через горение Святого Духа».

Использованный здесь термин («проникнуть» в душу) предполагает скорее перемещение аббата Делажа к той душе, которая движется «к святости», или даже к «обожению», как он говорит, что подтверждает нам, что не так уж и важно, в каком смысле совершается это перемещение, или скорее, что его и не было вовсе.

Мари де ля Трините, доминиканская монахиня-миссионерка, всю свою жизнь разрывалась между двумя главными внутренними потребностями своей жизни: склонностью к созерцанию и пребыванию в абсолютном одиночестве — и теми сложными задачами, которые ставило перед ней руководство ордена. Из-за этого внутреннего конфликта она множество раз оказывалась пациенткой психиатров. Но это не мешало ей чувствовать постоянную радость от постоянного пребывания в ней Христа и написать об этом прекрасные тексты. Вот как Христос объяснил ей смысл молитвы за других. Речь идет не об «искуплении», а о «восполнении»: «Потому что Я избрал тебя не для того, чтобы искупить зло, но чтобы восполнить недостающее добро». Поэтому речь тут идет не о компенсации за грех в виде добровольного страдания, понесенного в качестве наказания вместо грешника, но о взятии на себя части того усилия обращения, которое сам он так и не сумел совершить. Но и тут восполнение все еще предполагает действие на расстоянии и, чаще всего, такое, о котором заинтересованная сторона даже не подозревает.

В другом месте она говорит об этом довольно подробно:

«Однажды, когда я молилась, смущаясь несовершенством своей молитвы и тем, что она даже для меня совершенно недостаточна, Господь мне сказал: „Восполни за них по твоей слабости. А Я восполню за тебя по Своему всемогуществу“, что означало, что мне не стоит останавливаться перед этой слабостью, несмотря на несовершенство, но дерзать, уповая на то, что Он Сам восполнит то, чего не хватает моей попытке восполнить других». И тут снова смысл ясен: так же как мы можем восполнить то, чего не хватаете другим, точно также, поскольку наше восполнение будет всегда недостаточным, Христос в нас Сам восполняет то, чего не хватает нам.

Поскольку она всегда сожалела, что не может стать священником, Христос однажды ей сказал:

«Я ожидаю от тебя жертвоприношения молитвой, не столько ради них, сколько во имя их (= не столько к их пользе, сколько восполняя их долю через Меня)». Наша молитва действует на расстоянии в сердце того человека, за которого мы молимся, чтобы помочь ему открыться Божьему действию в нем[239].

Мы видим тут все тот же «механизм» действия на расстоянии, который испытал на своем опыте и аббат Делаж.

В этих первых примерах опыта мистиков, которые я вам привел, взятые на себя искушения, как бы ужасны они ни были, все же оказывались мимолетными, задача сводилась к тому, чтобы облегчить страдания определенного человека, знакомого или незнакомого, но переживающего конкретное испытание, часто предсмертную агонию. Сейчас же мы посмотрим случаи напряженных испытаний, длящихся порой годами и часто при полном отсутствии отсылки к конкретным случаям. Я начал этот обзор с аббата Делажа, потому что он не только знавал такие испытания, но и понял их механизм. Он знал, что душа в своем восхождении к Богу должна пройти через целый ряд испытаний, отказов и, что больнее всего, страдания за то, что нанесла раны Божьей любви. Но, говорит он, «зато порой душа и в самом деле очищается. Даже страдая, она больше не чувствует себя отделенной от Бога. Глубокая радость принадлежности Богу уже неустранима. Эта радость может совпадать с самой невыносимой болью… возникающие при этом всевозможные испытания, страдания, искушения будут уже не очистительными, но искупительными. Если взглянуть на них извне и со стороны, они будут выглядеть как испытания и искушения неофита, но на самом деле они будут апостольскими: душа, отдающая себя за другого, страдает в точности так же, как страдает в таком положении душа грешника или новичка»[240].

Вот вам еще один весьма характерный пример такого «механизма», если рискнуть этим обыденным словом определить подобный духовный опыт. Речь идет о великой святой, прожившей наполненную событиями жизнь. Она была богата и любила все те удовольствия, которые может доставить богатство: красивые наряды, драгоценности, духи, любовников… Благодать Божия настигла ее через родного брата, Франсуа. Она отдала все свое богатство бедным и стала проводить жизнь в крайней нищете. Она познала невиданные дары, соответствующие вершинам мистической жизни. У св. Иоанна Креста это «преображающее единение»; у св. Терезы Авильской это «мистический брак», известный феномен, обычно скрепленный кольцом на пальце святой или святого. В этих двух случаях остаток жизни святых прошел на уже достигнутом духовном уровне, в миротворном присутствии Бога. У Анджелы все было не так. Хотя достижение такого уровня предполагает уже преодоленные искушения и пройденные испытания, предполагает, что «путь очищения» уже пройден и достигнут «путь единения», ей пришлось познать возврат таких искушений, которые аббат Делаж называет искушениями «новичков»:

«И еще от одной муки я страдаю: возвращение ко мне всех пороков; конечно, воскресли они ненадолго, и все же причиняют мне огромную боль. Даже те пороки, которых у меня никогда прежде не было, вселились в мое тело и преследуют меня. Они не задерживаются подолгу и когда умирают, я нахожу утешение, потому что вижу, что стала жертвой демонов, ожививших во мне мои прежние грехи и добавивших к ним новые… Когда я оказываюсь в этой жуткой ночи Бога, в которой отнята всякая надежда, и тьма страшна, и воскресают пороки, которые, я знаю, уже умерли во мне, но которые демоны вводят извне, вместе с другими пороками, теми, которых у меня никогда не было, … я понимаю, что все это — козни демонов, что пороки эти живут в моей душе лишь потому, что она никогда не была ими побеждена… Так, меня накрыл один порок, которого у меня прежде никогда не было. Он был мне дан с позволения Бога. Порок этот так велик, что превышает все другие. Бог дал мне также добродетель, чтобы побороть этот порок; и победа, которая в итоге торжествует, так полна, что ее одной мне было бы достаточно для того, чтобы поверить в Бога… Порок этот так ужасен, что мне стыдно его называть, и он так силен, что в те моменты, когда добродетель ускользает от моего взгляда или, как мне кажется, оставляет меня, ни стыд, ни наказание, ничто в мире не смогло бы удержать меня от погружения в бездну греха. Но, к счастью, ему на смену приходит добродетель, она избавляет меня с такой силой, что все блага и все зло мира сего уже ничего не могут против меня»[241].

Конечно, может показаться, что, раз уж эти пороки возвращаются, значит, они умерли в ней не до конца. Но что нас заставляет усомниться в таком подходе, так это появление новых пороков, вообще не соответствующих ее темпераменту. Или, например, того, самого великого и столь «ужасного» порока, который ей даже стыдно «называть». Не подозревая о существовании описанного Огюстеном Делажем «механизма» духовной взаимопомощи, она относит его появление на счет козней демонов. При этом она понимает, что эти атаки возможны лишь «с позволения Бога». В действительности, если мы согласимся с тем объяснением подобных искушений, которое предлагает аббат Делаж, с тем, что на собственном опыте познали многие мистики, то эти атаки хоть и исходят от демонов, т. е. от всех сил зла, но Бог при этом позволил части таких атак обрушиться на Анджелу. Она оказалась, в итоге, призвана Богом к участию в борьбе тех грешников, о существовании которых она даже не подозревает, тогда как те мистики, о которых мы говорили выше, знали об их существовании, а иногда даже знали, кому конкретно они призваны помочь. Эта деталь очень важна, так как она открывает новые перспективы применения подобного «механизма» духовной помощи. Может быть, порой и нам, даже если мы об этом не знаем, помогает кто-то из наших знакомых или даже кто-то совсем незнакомый. Может быть, и мы сами тоже иногда, сами того не зная, помогаем в свою очередь кому-то еще, даже если сами при этом еще не прошли всех испытаний «очистительного пути».

Речь идет о великой женщине-мистике, о жизни которой мы узнали не так давно, когда в 1954 были обнаружены ее рукописи в архивах Иностранной миссии Парижа. Клодина родилась в 1618 и ее след теряется после 1655. Беженке в Париже из Франш-Конте во время «десятилетней войны», ей приходилось жить в крайне бедности и работать портнихой у знатных парижских дам. Ей повезло встретить удивительно внимательных и глубоких духовников, мудро руководивших ее необычным духовным путем. Она удостоилась удивительных духовных даров, в частности, «трансверберации», как святая Тереза Авильская.

Итак, Клодина достигла «преображающего единения», вершины мистического восхождения, венца пути очищения: «Мне дали понять, что меня освободили от склонности ко греху, и не только от этого, но и от склонности ко всем вещам, что влекут ко греху. И с тех пор у меня этого больше не было… Я не знаю, изменил ли Господь мою природу или как это произошло, но я точно знаю, что я любила, искала, желала и лобызала со страстью и любовью то, что по природе своей ненавидела, и наоборот, отрицала, презирала и избегала по возможности все то, что по природе любила… И не то чтобы мне изменили мои чувства! Но это все равно что видеть, не видя, вкушать без вкуса, говорить, не говоря, касаться без ощущения, и так во всем остальном. Чувства не желают больше того, что их удовлетворяет, и, когда это встречают, то не получают от этого ни наслаждения, ни удовольствия».

Но вот, после этого исполненного до конца, законченного пути очищения, в ней снова пробуждаются страсти: «После этих шести месяцев или около того, я почувствовала в своей душе перемену. Мне даже кажется, что я не сразу поняла, что произошло. Я ясно это ощутила однажды в Страстную Пятницу, не могу теперь сказать, в каком именно году это было! Но после этого в день Пасхи я оказалась в непривычном для себя состоянии, я не причащалась… после этого я ясно видела тех врагов, с какими мне пришлось сражаться. Первыми пришли сильные искушения против веры: словно вообще не было Бога, любое благочестие мне казалось химерой или пустяком, ум наполнялся жуткими богохульствами, и его так потрясали подобные мысли и навязчивые видения, что порой я казалась себе более жалкой, чем осужденные на вечные муки… И сквозь все это, несмотря на такие мысли, я продолжала истово верить… К этим мукам прибавились еще искушения унынием: что я слишком виновна, что Бог никогда меня не простит…»[242]

Вы заметили, что со всеми этими сомнениями она борется тем, что продолжает «истово верить». Святая Тереза из Лизье при таких же точно испытаниях боролась тем, что переписала Символ веры собственной кровью и носила этот листок бумаги постоянно на груди. Я обращаю ваше внимание на такой необычный жест лишь для того, чтобы подчеркнуть мощь и силу таких духовных испытаний. Мы даже представить себе не можем, до чего они могут доходить. Их описания, сделанные мистиками, нам часто представляются слишком экзальтированными, и нам часто кажется, что в мире сем люди нередко переживают трагедии и пострашнее этих. Но попробуйте только представить себе, каким невыносимым должен был быть внутренний конфликт, чтобы он мог толкнуть «маленькую» Терезу к такому поступку.

Итак, почему же искушение против веры появляется в жизни, целиком отданной Богу и молитве? Не за себя самих проходили эти испытания Клодина Муан и Тереза из Лизье, но за других, за тех, чьих имен они не знали, и кто никогда не узнает, что именно они помогли им побороть искушения.

Что же касается искушения унынием, то таких примеров немало, от святого Жана-Мари Вианнея, которого еще называют кюре из Арса, до святого Поля Креста и многих других.

В каждом случае своя особенная ситуация, разные люди и разные обстоятельства. Святая Анна-Мария Тайги известна в первую очередь своими необычными видениями, позволившими ей многое узнать о прошлом, настоящем и даже будущем, и даже о самых отдаленных странах. Дар этот превышал во многом схожие дары даже у самых известных медиумов. С ней регулярно советовались кардиналы и даже сам Папа. Она была замужем, мать семерых детей, жила очень бедно, зарабатывала на семью, работая портнихой у знатных дам Рима.

Итак, у нее мы снова находим все тот же «механизм» переноса, многочисленные примеры которого мы уже видели. Архивные материалы процесса ее причисления к лику сначала блаженных, а потом святых, сохранили множество свидетельств. Один такой случай стоил ей, если можно так выразиться, двадцати лет молитв. Речь шла об одном человеке, впавшем в уныние, «когда-то он был верующим, но после целого ряда неудач восстал против веры. Множество раз Анна спасала его от самоубийства, с помощью привычного уже феномена обратимости взяла на себя тот ад, с которым он боролся. Он снова обрел веру, а она погрузилась в неописуемый мрак. Он выжил благодаря Блаженной и принес о ней свое свидетельство. Такая борьба за спасение утопающих всегда оплачена огромными муками. Она согласилась принять на себя анафему ради спасения своих братьев»[243]. Перенос этот еще называют «обратимостью», что одно и то же. Но обращение грешника понимается здесь по классической схеме западной теологии. Его обращение «выкуплено», «оплачено» теми испытаниями, через которые проходит Анна-Мария. Автор книги, которую мы только что процитировали, не уточняет, кому именно оплатила она это обращение, но сам этот термин уже подразумевает привычную схему.

А вот схема аббата Делажа, наоборот, ложится на этот случай почти показательным образом, потому что те испытания, которым подвергается Анна-Мария, соответствуют, как и в предыдущих примерах, тем, которые она призвана облегчить. Но у мистиков часто такое точно соответствие оказывается невозможным, потому что они не призваны вмешиваться в ход событий постепенно, шаг за шагом, и лишь в определенных случаях, нет, их призвание и помощь шире, он влияет в целом на ту голограмму, которую образует человечество. Конкретная связь между усилием любви святого и судьбой грешника здесь уже не так заметна. Однако сам феномен таких мистических испытаний слишком часто упоминается и случается, чтобы можно было обойти его вниманием. Нужно найти во всем этом какой-то смысл. «Механизм», которым на Западе привыкли объяснять искупительную роль Страстей Христовых, поставляет нашим богословам привычные рамки: как Христос страдает ради того, чтобы выпросить у Отца наше прощение, так и святой призван страдать ради исправления наших грехов, ради их искупления.

Такое объяснение стало столь распространенным еще и потому, что, надо это признать, в опыте самих мистиков Христос или Богородица часто выражают Свои мысли точно такими же словами, в тех же самых терминах. В Богородичных видениях Богоматерь говорит нам, что Она не может больше удерживать руку Своего Сына, готовую нас ударить, что Она умоляет изменить наши жизни, чтобы избежать наказания, уже готового обрушиться на нас. Но не стоит забывать, что передаваемые мистиками и святыми свидетельства проходили сначала через их мозг. Они ухватывают здесь лишь общее положение и собственные чувства. Они воспринимают угрозу, опасность, предупреждение, рекомендацию. Они выражают все это на языке своего времени, в тех словах, к которым они привыкли, которые слышали в стольких проповедях, которые читали в духовной литературе совей эпохи.

Но если мы с вами согласимся, раз и навсегда, что такое богословие несет в себе богохульство и неверный, невозможный образ Бога, то тогда естественно будет согласиться и с тем, что богословское объяснение аббата Делажа ложится и на все эти случаи, даже если и не напрямую на каждый из этих случаев, то на феномен в целом. В случае Анны-Марии Тайги такое объяснение подкрепляется еще и тем фактом, что мы знаем у нее вполне конкретные, индивидуальные случаи, как в этой истории с человеком, покушавшимся на самоубийство, когда этот «механизм» срабатывал. Так ей, даже без особого призвания к помощи умершим, как было у Фаустины Ковальска, не раз приходилось участвовать в обращении людей, приговоренных к смертной казни.

Вот как Христос призвал к этому Анну-Марию:

«Я избрал тебя, именно тебя, чтобы ввести тебя в ряды мучеников… Твоя жизнь, ради поддержания веры, станет мучением более долгим и похвальным, чем мученическая смерть… Я предназначил тебя к обращению грешных душ; к утешению священников, прелатов и даже Моего Викария. Ты будешь бороться с толпой существ, подпавших под власть тысячи страстей…»

И вот теперь несколько свидетельств об этом мученичестве, донесенных до нас кардиналом Педичини:

«Итак, утешения исчезли, промелькнув, как молния, оставив вместо себя иссушение, боль и труд. Слезы раскаяния сменились безутешной сухостью. Вместо небесных радостей были мучения, вместо нежности грусть, вместо нежной обращенности самая удручающая тоска. Ее душа быстро переходила от ясности дня к самому беспросветному мраку ночи. Небо было свинцовым. Слезы могли бы смягчить ее горестное изгнание, но даже в таком облегчении ей было отказано. Ей пришлось полностью сдаться на волю Божию, испив малыми глотками чашу самых горьких мучений без облегчения и без помощи…»[244]

Мы уже немного познакомились с этой нормандской монахиней, миссионерствовавшей в Квебеке, когда говорили о мистиках, страдавших одержимостью. Такое испытание внутренним раздвоением продолжалось у нее всю жизнь, часто она снаружи испытывала ненависть и отвращение к Богу, а внутри, на глубине, полностью принимала Его волю. Разновидность болезненного расхождения между чувствами и волей:

«Я часто обнаруживала себя одновременно в двух, почти полностью противоположных состояниях… Я чувствовала в эти минуты столь внутреннее единство с Богом, что мне казалось, что я воистину могу повторить вслед за святой женой из Песни Песней, что ее Возлюбленный принадлежит ей, а она принадлежит Ему. Тогда часто приходила мне в голову мысль отдать себя Божественному Правосудию, не ради меня, но ради других; и порой мне даже были открыты определенные грехи или определенные люди, ради искупления которых я предавала себя Богу, при этом по ходу не возникало никаких размышлений о том, ради чего или кого все это делается».

Мы находим здесь все тот же, уже знакомый нам «механизм» искупления, выраженный в привычных для того времени богословских терминах. Мари-Катрин не выбирает. Речь идет о миссии, которая иногда, не всегда, уточняется. И это лишний раз подтверждает, что сам термин «удовлетворить Божественное Правосудие» не годится, потому что требуемое «удовлетворение» дается не физическими страданиями, суровым покаянием, умерщвлением плоти, дисциплиной, бичеванием и т. д., но принятием на себя искушений ради того, чтобы помочь их преодолеть кому-то другому. Речь идет не о преодолении искушений ради собственного совершенствования, не об «удовлетворении» ради себя самого. Она особо обращает на это внимание. Механизм этот особенно очевиден в том, что сами эти искушения могут внезапно меняться. В видении Богородица предлагает ей заменить искушения против чистоты на искушения против веры. На этот раз замена совершается постепенно: «Искушение нечистотой, столь мучившее меня в течение одиннадцати лет, постепенно сошло на нет, ему на смену пришли искушения против веры». Но порой подобное исчезновение искушений кажется неожиданным и почти мгновенным: «С 7 марта, пишет она своему духовнику, меня совсем не обуревало искушение нечистотой, и я настолько сейчас в мире с собой, насколько может быть человек, никогда не подвергавшийся даже малейшим атакам. Я отношу избавление от этого искушения на счет заслуг и вмешательства блаженного служителя Божия отца Бребефа»[245].

Не очень понятно, чем же такие искушения могут удовлетворить Божественное Правосудие. Но сразу понятно, что пройти такие искушения и, главное, бороться против них, им противостоять, все это может помочь кому-то другому в его собственной борьбе, тем более, когда нам поясняют, что эти испытания касались не лично Мари-Катрин, что ей порой даже давали знать, какому именно человеку она облегчала положение и против какого именно греха шла борьба. То же самое относится и к испытанному ею чувству отверженности, оставленности Богом, вплоть до искушения унынием и мыслями о самоубийстве.

В этом свидетельстве примечательно еще и то, каким образом мы можем воспринимать собственные чувства. Этот феномен мы находим в жизнях многих святых и мистиков. Возьмем, например, Марию Воплощения, еще одну монахиню-миссионерку в Квебеке, с Мари-Катрин они были знакомы. Ограничимся несколькими строчками: «В одно мгновение я почувствовала, что просьба моя услышана, и это снято с меня, как тесная одежда, и после этого мир разлился в чувствительной части моей души. На смену отвращению пришла сердечная любовь ко всем людям, к которым моя собственная природа относилась с досадой»[246]. Да, конечно, перемена совершилась тут по ее просьбе, но ведь «в одно мгновение».

Этот феномен очень хорошо виден у Мари-Катрин. Его показывают те цитаты, которые я вам уже привел, но лучше всего он заметен, если взглянуть в целом на ее жизнь. Бог распоряжается ее чувствами, тем, что она испытывает, по Своему замыслу, в свете той миссии, которая ей предназначена. Речь не идет о подавлении ее свободы. Она остается свободной в самом способе своего реагирования.

То же самое происходит и с нами, в отношении очень многого из того, что составляет нашу жизнь. Мы не выбираем ни место рождения, ни эпоху, ни пол, ни наш физический облик, ни социальную среду и т. д. Мы все это знаем и знаем также, что наша свобода может осуществляться лишь в этом ограниченном пространстве. Но я думаю также, что, хотя мы этого и не замечаем, многие наши чувства ускользают от нас и часто инициированы не нами. Мы можем ими лишь управлять. Мы уже успели немного заметить это, когда говорили о феноменах, передающихся через поколения; мы можем догадаться о масштабе явления, если еще раз подумаем над схемой голограммы. Собственное спасение мы осуществляем не только своими силами. Мы все ответственны друг за друга. Очень важно научиться осознавать этот механизм. Чтобы лучше бороться с силами зла, иногда нужно немного отступить, отдалиться от того, что мы чувствуем. Не все зависит от нас. Не всегда события напрямую зависят от нашего окружения. События нашей жизни могут иметь очень далеко идущие предпосылки, далеко отстоящие от нас как в пространстве, так и во времени.

Итак, мы уже начали собирать свидетельства о той битве со злом, что идет в нас самих, и что имеет затем губительные последствия в мире. Мы увидели это в предыдущих главах, в рассказе об эмпатии у мистиков. Мы увидели, что мистики, святые, могут приходить на помощь людям в трудных духовных ситуациях, разделяя с ними их испытания и даже и особенно их искушения. Важно было осознать реальность этого механизма, показав его работу на конкретных примерах, которые легко можно проверить. Это поможет нам теперь начать говорить о более сложной форме того же феномена внутренней поддержки, уже на другом уровне, на том уровне, на котором Христос изначально искупил каждого из нас с вами.

Мы уже понемногу начали, после разобранных отрывков из текстов разных мистиков, понимать результаты этого таинственного присутствия в нас Христа. Теперь нам предстоит понять еще и то, каким образом Христос, в нас, приведет нас к росту любви, так что и мы сами начнем понемногу любить так, как Он любит нас. Речь здесь идет о тонкой игре, проходящей обычно через противоположные фазы: напряженного счастья и тяжелых испытаний. Важно в свидетельствах мистиков увидеть, как они сами это проживали, и как их вели к бесконечному совершенствованию в любви.

В наше отношение к Богу вплетены два движения: любовь Бога к нам, которой соответствует, с нашей стороны, чувство того, что мы любимы Богом, и наша собственная любовь к Богу, которой на стороне Бога должен, видимо, соответствовать дополнительный прилив счастья, недаром же Он сам сравнивает Себя с «нищим, выпрашивающим любовь», по выражению, принятому у православных. Эти два момента соответствуют времени, или чаще даже периодам, «благодати», счастья, потому что и то, и другое даровано нам Богом, даже наша способность Его любить. Это необыкновенные моменты, цель которых, видимо, в том, чтобы утвердить в Боге мистика, избранного на это Богом, и помочь ему возрастать в любви к Богу. Но это также, хотя мистик сам часто даже и не подозревает об этом, подготовка к безусловному принятию тех испытаний, которые его ждут.

Свидетельства о такой любви бесчисленны, можно было бы составить из них огромную антологию. Слова, которыми ее выражает Христос, часто оказываются пламенными, наполненными невероятной нежностью. Вот несколько примеров, позаимствованных мною у Габриэллы Босси (1874–1950), потому что ее тексты еще не очень широко известны:

«У Меня вид нищего. Моя любовь использует все средства. Подай этому Нищего, Который ждет и Которого ты любишь. Позже роли поменяются».

«С какой нежность Мы вас несем… Бесконечная нежность… Бесконечная мягкость, которая удивила бы вас, если бы вы ее увидели, а может быть, даже скандально удивила бы. Бог! И так любить Свое Творение… Да, и даже более того. Это Наше Сокровище, Любовь. Поверь этому Святому Безумию, и отдавай ему себя без конца, потому что Бог любит тебя беспрестанно, Моя доченька».

«Знаешь ли ты, что мы делаем, когда пишем эти страницы? Мы устраняем предрассудок о том, что близость души возможна лишь для монаха в монастыре, тогда как на самом деле Моя тайная и нежная любовь предназначена для любой души, живущей в этом мире»[267].

Счастье чувствовать, что мы любимы Богом, — это фантастическое счастье, когда оно достигает такой степени напряженности. Но бывает и другое счастье, и оно кажется еще большим и еще более редким, счастье любить Бога. В духовном восхождении оно, по-видимому, часто соответствует второму этапу. Душа тогда с удивлением обнаруживает, что Бог жаждет любви от каждого из нас. Речь идет не о желании, чтобы Его почитали, уважали, слушались, поклонялись Ему с почтительным трепетом, нет, Он хочет, чтобы мы любили Его всем сердцем, всей душой.

Габриэлла Босси получила заверения в этом от Самого Христа:

«Странная вещь, не правда ли, что тварь может утешить Бога! Моя любовь меняет роли местами, как новое средство для вас, как та нежная защита, которую вы можете Мне дать».

«Утешь Меня от мира. Пусть будет хоть одно сердце, которое будет целиком в Моем, и, будучи всем для Меня, останется Мне верным. Ох! Чтобы Мне не пришлось сказать: „у Меня была лишь одна подруга, и ее взяли от Меня“!.. Я говорю „одна“, душа не похожа на душу. Каждая душа для меня „одна“»[269]. «Каждая душа для меня „одна“». Его речь обращена к каждому из нас! Каким бы невероятным это нам ни казалось, то же утверждение мы найдем и у многих мистиков.

Роберт де Ланжеак (Огюстен Делаж, 1877–1947), который был все-таки профессором теологии, а потому выражался определенным языком, ощутил это на собственном опыте:

«Конечно, внутренняя душа не остается в неведении о том, что она уже ничего не может прибавить к Вашему бесконечному счастью. И все же в эти благодатные моменты всё происходит так, как если бы она и в самом деле дарила Вам счастье. Она при этом вкушает не только собственную радость, но и Вашу радость, ту, которой чувствует себя причиной. Никаким сравнением не передать, что можно ощущать такое счастье… И радость внутренней души не проходит. Она не иссякает. Чем больше она отдает Богу, тем больше ее Бог отдает ей. Он, Сам, оказывается неисчерпаемым источником любви. Чем больше Он утоляет жажду, тем больше наполняет сердце, и именно это переполняет радостью Его супругу».

Первая фраза («Конечно, внутренняя душа не остается в неведении…») соответствует официальному богословию, чего и следовало ожидать. А затем описывается то, что автор чувствует, что проживает сам. Свидетельствуют об этом и эти строки:

«Это предельная близость; это совершенное общение и общность, это слияние без смешения и путаницы. Мы — это Он, и Он равен Себе. Мы становимся всем тем, чем является Он. У нас есть все то, чем обладает Он. Мы Его знаем, мы Его почти видим. Мы Его обоняем, пробуем на вкус, наслаждаемся, живем Им, умираем с Ним».

Но он также признает:

«Многие души, даже благочестивые, не понимают порывов внутренней души… Это случается редко. А идеал, соединение спекулятивной науки и опытного, личного знания, встречается еще реже»[270]. Аббат Делаж приводит затем в пример святого Иоанна Креста (а не Фому Аквинского).

Но если наша любовь может дать сколько-то счастья Богу, то это лишь потому, и Робер де Ланжеак это отлично понял, что наша способность любить Бога происходит от Самого Бога: «Любовь, которую эти внутренние души испытывают к Богу, не похожа на чувства человеческих сердец, пусть даже самые чистые и законные. Она не от природы, а совсем иного порядка. Она от Неба, она исходит из Вашего Сердца, она сотворенное участие в той любви, которую Вы испытываете к Самому Себе…»

Жан де Сен-Самосон (1571–1636), слепой кармелитский монах, диктовал свои тексты, отсюда это пристрастие к длинным предложениям, перескакивающим с одного на другое, так что порой мысль теряет нить. Вот как он пережил одновременно оба эти момента, счастье быть любимым и счастье любить:

«Здесь борются эти духи друг с другом в их взаимной любви, сверкая несравненно, исключительно ради удовольствия и удовлетворения друг друга; так эти влюбленные духи не желают прекратить свою взаимную битву, божественные лобзания любви, пока слабейший из них, будучи побежденным в этой любовной битве, не почувствует и не увидит, как он пал необоримо в бесконечную огромность своего вечного Объекта. Там, видя, как со всех сторон его окружают и обступают все божественные качества, он ныряет туда, теряется там, наполняется радостью и весельем, превосходящими человеческое понимание»[271].

Тот же опыт мы находим и у Марии Воплощения (1599–1672)[272].

Эту любовь, идущую от Самого Бога, Бог может у нас внезапно отнять, саму эту способность Его любить, отнять резко, без предупреждения и объяснения, если сочтет это благом для нас. Мы вскоре это увидим.

Те, кого Бог пригласил на этот уровень, вскоре незамедлительно продолжат возрастать в любви все больше и больше.

Сразу стоит пояснить, что я считаю давно пройденным этапом все попытки рассматривать мистические страдания лишь как патологические феномены. Патология, конечно, тоже встречается; и в этом одна из главных трудностей изучения всех этих мистических случаев. Тут необходимо сотрудничество психологов, психиатров, неврологов. Примером взвешенного научного анализа сложного комплекса всех этих проблем может служить книга Герберта Терстона[273], например, или разные работы Иоахима Буфле[274]. Мы не будем обсуждать все это здесь, поскольку это не предмет исследования в данной книге, я лишь приведу здесь те случаи, которые мне представляются серьезными. Конечно, подлинность самих феноменов не исключает при этом того момента, что они могут отражаться в человеческом сознании, во всей его сложности, и делать его еще более уязвимым. То, что до появления в человеческой жизни подобных феноменов казалось «нормальным» и уравновешенным, уже не кажется таким после. Подлинные мистические феномены вполне могут уживаться с элементами патологии.

Прежде чем двинуться дальше, я должен все же признаться вам, что при изучении этих свидетельств мы столкнемся с еще одной крупной проблемой, относящейся к тому богословию, которое я отстаиваю и считаю лучшим, единственным и истинным: почти все примеры святых, носящих стигматы, которые я буду приводить, выражены на языке того богословия, которое у меня вызывает отвращение, потому что оно делает из Бога какого-то страшного монстра.

Это язык того времени, и легко понять, что мистики сами использовали его непреднамеренно, поскольку они не богословствовали и не теоретизировали, а говорили о своем опыте.

А раз это к тому же язык комментариев того времени и даже язык всего западного богословия, то тогда все становится тем более понятным. Серьезнее то, что на этом же языке переданы обычно и видения мистиков, сопровождающие появление стигматов. В таких видениях Христос, Богородица, сами святые выражаются этим чудовищным языком. В итоге, богословы, с которыми я спорю, правы, когда замечают мне, что и сами мистики, на которых я ссылаюсь, подтверждают их линию богословия; по крайней мере, если мы будем понимать их язык буквально и не будем учитывать сам механизм общения с миром иным.

В этом отношении, например, можно привести сообщение, которое получила от Христа Кончита (1862–1937), мексиканка и «простая» мать семейства. Она семнадцать лет была замужем, потом овдовела, родила девятерых детей, и, живя в заботах о всех этих детях, внуках и правнуках, нашла время, чтобы оставить нам потрясающее свидетельство о своих постоянных отношениях с Богом, о чем она делала записи в течение 40 лет. В этом отрывке Христос объясняет ей, как осуществляется переход от Его мысли к тому, что записывает Кончита:

«Вот так, внезапно, Я отражаюсь в твоей душе, как в кристалле. Там отпечатываются эти божественные лучи, и, под впечатлением этого, ты видишь, ты созерцаешь и ты понимаешь. Тотчас же, при помощи разума, ты облекаешь их в слова, тогда как Сам Я, не предупредив тебя, позволяю тебе сделать это более-менее точно; но с самых первых озарений, Я оставил в тебе субстанцию, сущность, фотографию того, что сообщается. И ты переносишь ее из своей души в способности разума, а оттуда на бумагу… Очевидно, что божественное, проходя через человеческое, облекается в форму и цвет того, кто принимает сообщения; но все это вторично»[275].

Мы теперь лучше понимаем, почему на Западе сообщения, полученные нашими святыми, формулируются всегда в соответствии с категориями, принятыми в господствующей линии нашего богословия.

Такой опыт разделенной любви между Богом и Его творением постепенно ведет того, кому выпало счастье к ней прикоснуться, к оставлению всего, что не будет Богом. Речь идет о постепенном, поэтапном отречении, предполагающем разные ступени добровольного или вынужденного очищения. Это долгий путь, медленное освобождение от всего, что привязывает нас к благам этого мира. Все это хорошо известно и не нуждается в подробном толковании.

Но помимо этого в жизни многих святых (хотя не у всех) встречается еще и желание пострадать физически из любви к Богу и ради спасения душ. Такая идея добровольного страдания совершенным образом вписывается в рамки традиционного богословия. Как Христос добровольно страдал, чтобы заслужить у Отца наше прощение, так и святой подвизается страдать, объединяясь со страданиями Христа и чтобы, в свою меру, поучаствовать в нашем искуплении. И, конечно, не только западное богословие подталкивало к такой инициативе, но из свидетельств многих мистиков можно заключить, что Сам Христос предлагал это или даже требовал у тех, кто удостоился Его любви.

Любые толкования, сводящие Страсти и смерть Христову к личному событию, проходят по касательной к полноте тайны Его жизни. Мистики это поняли, и мы попробуем для себя тоже это прояснить вместе с ними. До сих пор мы наблюдали за мистиками, у которых испытания оказывались непосредственным участием в жизни тех грешников, которым они помогали. Речь при этом может идти о физических испытаниях, боли или болезни, но также и о нравственных испытаниях, искушениях. Их можно рассматривать как разные формы «эмпатии». Затем мы видели, как и сами эти мистики были мобилизованы Христом, присутствующим в них. Мы также начали подступаться к тайне высшего испытания, которым для Христа стали Его Страсти. Именно от этого все идет. От этого все получает смысл, как история всего человечества, так и личная история каждого из нас. И Евангелия также подчеркивают центральное значение Страстей в жизни Христа. При том, что о самом событии там говорится в рассказе, в котором оно увидено извне, со стороны.

Каждый может свободно и самостоятельно реконструировать из этого рассказа то, что ему хочется, следуя собственной интуиции. Но мне кажется, что тут есть и другой путь, более многообещающий и надежный. Чтобы лучше понять Страсти Христовы, кардинал Ганс Урс фон Бальтазар созерцал эти Страсти сквозь опыт женщины-мистика, глубоко их пережившей. Мистики, носившие стигматы, будут тут лишь крайними случаями. Именно роль страдания у мистиков мы и попробуем тут поглубже понять.

Итак, феномен, возникший в жизни святого Франциска, в ту пору еще никому не был известен. Это казалось чем-то настолько неслыханным, что первые свидетели чувствовали потребность лишний раз подчеркнуть реальность происходящего.

Читая Поверелло, трудно уклониться от мысли, что в появлении стигматов свою роль могла сыграть и психологическая подготовка со стороны святого Франциска. В своей глубочайшей любви ко Христу, даже в своей человечности (отличающей его от богословов, делавших ставку только на разум), он создал себе декорации, соответствовавшие его представлению о жизни Христа, также как для нас пещера Рождества стала источником всех наших рождественских вертепов. «Большая легенда» нам также говорит о том, что под конец жизни, пытаясь понять, чего ждет от него Господь, он три раза подряд просит брата Льва открыть наугад Требник. И тот каждый раз открывается на рассказе о Страстях. «По этому знаку, — пишет святой Бонавентура, — святой понял, что, как он подражал Христу в Его жизни, теперь придется подражать Ему в страданиях, предварявших Его смерть. И, полный мужества, несмотря на подорванное здоровье и нехватку сил, он стал готовиться принять это мученичество»[291].

Возможно, именно в день Воздвижения Креста, 14 сентября 1224, и появился первый раз этот феномен. Перед восходом солнца святой Франциск, повернувшись к Востоку, коленопреклоненный, опираясь на вырезанную в скале скамью, молился такими словами: «Господи, говорил он в слезах, прошу Тебя о благодати перед смертью: о благодати, чтобы мне испытать, в полной мере, если можно, боль Твоих жестоких Страстей, о благодати почувствовать к Тебе ту же любовь, что подвигла Тебя принести Себя в жертву за нас»[292]. Так что, похоже, что в первую очередь мы видим у святого Франциска поиск воли Божией; а затем приглашение со стороны Бога, предлагающее святому Франциску поучаствовать в Его Страстях; и, наконец, полное принятие этого святым Франциском. Но Франциск говорит о «боли»; он, конечно, даже не думал о том, что раны Христовы могут отпечататься напрямую в его собственном теле, потому что до того времени феномен этот был совершенно неизвестен.

И все же, даже если мы примем гипотезу о самовнушении, стоит признать, что не известен никакой другой случай, когда появились бы раны, такие же, как у Франциска, вплоть до того, что, по рассказам первых свидетелей, речь шла не просто об отверстиях в руках и ногах, но о гвоздях: «Его ноги и руки были словно пронзены гвоздями, круглые черные шляпки этих гвоздей появились на ладонях и ступнях, а их загнутые концы, пройдя сквозь плоть, выходили с другой стороны ладоней и ступней. Кроме того, на правом боку у него появилась рана, словно от удара копьем, из нее струилась кровь, пачкая его подрясник и белье»[293]. Другие авторы поясняют, что, стоило нажать на шляпку гвоздя, как конец его тотчас выходил с другой стороны.

Стигматы святого Франциска обладают одной важной особенностью. Речь здесь идет не просто о ранах, отверстиях, как бывало потом, во всех остальных случаях у носителей стигматов, но о появлении гвоздей. Не очень понятно, как такой феномен мог бы возникнуть путем самовнушения. Хотя, возможно, это и не совсем единственный случай. Тот же феномен произошел и у Доменики Нардуччи (1473–1553), если верить свидетельствам о ней[294].

Итак, здесь имело место сверхъестественное вмешательство, которое было при этом ничем иным, как исполнением воли Божией, а со стороны святого Франциска было в наличии лишь глубокое желание исполнить эту волю Божию. Но предложение пережить Страсти Христовы исходило от Бога. Этот момент стоит особенно подчеркнуть. Речь тут идет не о желании святого Франциска, ведь ему в ту пору такое желание просто и не могло никогда прийти в голову. Речь идет о предложении, которое сделал ему Бог. Итак, установив, что феномен подлинный и что он соответствует специальному приглашению Бога, попытаемся теперь угадать, в чем он состоит.

Еще одна отличительная черта стигматов, описанная у Поверелло, это радость, с какой они были приняты. На следующий день после того, как произошло это чудесное событие, Франциск поет от счастья и слагает гимн, наподобие Magnificat:

«Ты свят, Господи, Ты един, Боже, един творишь чудеса.

Ты могуществен, Ты велик, Ты превыше всего. Ты всемогущ, святый Отче. Царь неба и земли.

Ты Троица и Единица, Господь над богами. Ты добр, очень добр, бесконечно добр; Ты сама Жизнь и Истина…»[295].

Я обрываю этот гимн благодарности, чтобы еще раз подчеркнуть, что, с самого начала, речь шла просто о любви. Святой Франциск сполна принимает дар Бога испытать боль Его Страстей. Но вторая просьба Франциска придает этому смысл: «почувствовать к Тебе ту же любовь, что подвигла Тебя принести Себя в жертву за нас».

Святой Франциск не занимался богословием. Он не пытался понять, почему Христу пришлось страдать, чтобы нас спасти. Он просто знает, что все было так, и что Христос сделал это из любви. Итак, из любви ко Христу и он сам готов, в свою очередь, страдать вместе с Ним. С самого первого случая появления стигматов тут очевидна и ощутима связь страдания с любовью. Эта связь остается таинственной, необъяснимой, но ясно выраженной. Святой Франциск никогда не жаловался на эту боль. Наоборот, страдать его заставляют, и он об этом говорит, как раз атаки со стороны злых сил: «Ах! говорил он порой брату Льву, если бы братья знали, что демон заставил меня испытать, он был не одинок в своем отсутствии любви и жалости ко мне!»[296].

Мы уже с вами упоминали Мариам, эту юную арабскую сестру, палестинку, причисленную к лику блаженных в 1983. Она не умела ни читать, ни писать, ни по-арабски, ни по-французски, и плохо владела нашим языком. Бог часто одаряет щедрейшими дарами самые простые души. Мы это наблюдали уже множество раз. Эта юная кармелитка, столь смиренная, детски непосредственная, чистая, познала на опыте самые неслыханные паранормальные феномены: экстазы, левитацию, в той же степени, что и Джузеппе из Купертино, знаменитый «летающий святой», трансверберацию, билокацию, видения, ангельскую и демоническую одержимость. В связи с опытом мистической одержимости мы ее уже и упоминали. Но теперь нас интересует ее причастность к Страстям Христовым, отмеченная появлением на ее теле стигматов.

Впервые это произошло, видимо, в 1866 году, когда Мариам предприняла первую попытку поступить в монастырь в Капелетт, под Марселем, еще до ее поступления в кармелитский монастырь в По. Мариам тогда было всего двадцать лет. «Однажды вечером она молилась в церкви и вдруг увидела в дарохранительнице Иисуса, представшего перед ней со всеми своими пятью ранами и терновым венцом. Ей показалось, что она различает в Его руках угли гнева. Она услышала, как Иисус говорит своей Матери, распростертой у Его ног: „О! Как поругаем Мой Отец!“ И тогда юная послушницы бросилась к Иисусу, положила руку на Его сердечную рану и воскликнула: „Господь мой, отдайте мне, если будет на то Ваша воля, все эти страдания, но будьте милосердны к грешникам“. Выйдя из экстаза, она увидела, что рука ее покрыта кровью, и почувствовала сильную боль в левом боку: отныне бок этот кровоточил каждую пятницу».

Разберем подробнее этот первый рассказ. Очевидно, что и тут инициатива исходит от Бога. Конечно, сознание Марии было наполнено Иисусом, но даже подозрение не закрадывается, что она могла дерзнуть хотя бы помыслить о подражании Ему. К тому же теперь известно, по другим свидетельствам, что сама она, в своей предельной простоте, никогда не придавала мистического смысла тому, что с ней случалось. В кармелитском монастыре в Мангалоре она «признавалась наставнице, опекавшей послушниц: „Если я вам кое-что скажу, вы сохраните это в тайне?“ — Да. — „Видите ли, эта болезнь, которой я столь страшусь, она опять ко мне вернулась“. И она показала свои распухшие руки и ноги. На следующий день после такого признания стигматы стали сильно кровоточить». То, что инициатива исходит от Бога, ясно еще и по тому, что появление стигматов предварялось видением, ставшим настоящим призывом. И тут мы видим западное привычное богословие во всем своем блеске: «О! Как поругаем Мой Отец!». Именно тогда, в видении, Мария бросается к Иисусу. Конечно, ведь она не бросилась в церкви на дарохранительницу. Итак, в своем видении она «положила руку на Его (Иисуса) сердечную рану и воскликнула: „Господь мой, отдайте мне … все эти страдания…“» Итак, она настоятельно просит о возможности взять на себя страдания Христа, чтобы избавить Его от них, но она отнюдь не думает в тот момент конкретно о физических ранах от Страстей и не представляет, что и сама может их получить. В тот первый раз у нее оказывается в итоге только одна кровоточащая рука и «сильная боль в левом боку», который с тех пор будет кровоточить каждую пятницу. И даже позднее, как мы видели, она и не помышляла о том, чтобы считать эти раны воспроизведением ран Страстей. Единственное, чего ей хочется, это чтобы Христос перестал страдать. Иными словами, речь идет о крике любви и сострадания ко Христу. «…но будьте милосердны к грешникам». На этот раз, речь идет о крике любви и сострадания к грешникам. Марии знаком тот язык, которым говорят священники ее эпохи. Они постоянно говорят о любви к нам Христа, претерпевшего за нас ту кару, которую заслужили мы. Именно этим языком и говорит с Марией Бог. Поскольку только такой язык она и может понять. Именно его понимают и ее сестры, и позднее доктора богословия. Но выражен этим языком здесь двойной крик любви.

Она не могла проследить связь между своими ранами и ранами Христа не только потому, что считала себя недостойной их появления, но и из-за тех обстоятельств, в которых они появились. 27 марта 1867 года она «исповедуется наставнице, опекавшей послушниц: „Мне кажется, будто я собирала розы, чтобы украсить алтарь Марии: похоже, что у этих роз шипы с двух сторон, и шипы вонзаются мне в руки и в ноги. Когда я очнулась, во рту было горько, ноги и руки распухли: в центре ладоней и ступней появились черные бутоны“».

В последний период появления стигматов, в кармелитском монастыре в Вифлееме, в апреле 1876, феномен появился снова в ходе одного их экстазов: «Знаете? Пять розовых кустов распустились, быстро, быстро. Другим они давали розы, а мне шипы». И прибавила с улыбкой: «Так не делают; нужно было дать хоть немного роз! И не дать мне вдохнуть ни капли аромата, ничего, одни только шипы! Ох, я этого не заслужила! Лишь бы Иисус был доволен, вот и все, что мне нужно. Я приму все шипы в свое тело, только скажите хозяину розария, пусть закроет розы». В таком контексте сама обстановка напоминает нам о вполне очевидной связи со Страстными ранами Христа. Но и тут видно, что с ее стороны не было никакого порыва пройти это испытание. Инициатива целиком исходит от Бога. Со стороны сестры Марии мы наблюдаем, похоже, только ее выбор монашеского имени: «Мария Иисуса Распятого». И ее ответ: «Лишь бы Иисус был доволен…». Точно также не искала она и экстазов, они часто настигали ее прямо в разгар какой-нибудь деятельности: когда она мыла посуду или стирала. Она считала это сном, встряхивалась, бежала к воде, чтобы умыть лицо.

Но, в конечном счете, борьба любви в ее жизни очевиднее всего проявлялась во время кризисов одержимости. Я кратко упомянул об этом в главе, посвященной мистикам, страдавшим одержимостью. Теперь стоит вернуться к этому еще раз, потому что здесь связь со Страстями Христовыми проявляется очевиднее всего. В один из таких периодов одержимости дьявольские наваждения терзали ее одно за другим и вызывали ужасные страдания. Во время каждой такой атаки она вскрикивала:

«Я присоединяюсь к Иисусу, когда Он несет крест по улицам Иерусалима. Будьте благословенны, мой Боже.

Я присоединяю мои страдания к страданиям Иисуса в Гефсиманском саду. Будьте благословенны, мой Боже.

Я присоединяю мои страдания к страданиям Иисуса, преданного Иудой. Будьте благословенны, мой Боже.

Я присоединяюсь к Иисусу, падающему под тяжестью креста. Будьте благословенны, мой Боже…»

В один из таких периодов одержимости, длившийся 40 дней, Сатана предпринял 14 попыток заставить ее вскрикнуть: «Иисус, избавь меня от Сатаны!» Но каждый раз она отвечала: «Нет ничего лучше, чем страдать ради Иисуса». Ее страдания были реальны, крики, судороги, онемение членов, вой, харканье кровью; ее бросало с высоты в несколько метров в резервуар с водой, она ударялась… Демон заявил: «Наш хозяин почти никогда не выходит из ада. Войдя в тело арабки, он так его попалит, что потом никто не сможет прикоснуться даже к кончику ее пальца».

Одержимость проявлялась и в форме искушений: «Ты искушаешь меня против веры? — сказала малышка Мария, — но Бог во мне, я ничего не боюсь. Ты говоришь мне, что нет Бога? Я выйду в сад, чтобы созерцать творение; я вижу, как растут деревья, и от этого вида растет моя вера. Ты искушаешь меня против Церкви? Я снова выйду в сад… я войду в церковь, открою дарохранительницу и найду в ней причастие.

Ты искушаешь меня против милосердия? … Ты искушаешь меня против исповеди?..» И в заключение приведем еще несколько таких криков любви:

«Господи, страдать или терпеть поношения ради Вашей любви.

Господи, да будет Ваша воля, а не моя.

Любовь, о, любовь, тебя так и не познали!»[297]

Родилась будущая святая Джемма в очень верующей семье и с детства чувствовала призвание к религиозной жизни. Но Бог приуготовил ее к еще более высокому призванию: «Мужайся, Джемма, Я жду тебя на Голгофе, и к этому мигу стремится вся твоя жизнь»[298].

«Однажды, стараясь успокоиться, в момент чтения вечерней молитвы я вдруг почувствовала, что меня принимают совсем, и, второй раз в жизни, оказалась в присутствии Иисуса Распятого. Он показал мне пять своих благословенных ран и сказал: „Посмотри, дочь Моя, и узнай, что значит любить. Видишь этот крест, эти шипы, эти раны? Хочешь воистину полюбить Меня? Тогда сначала научись страдать: страдание научает любви“».

И здесь тоже всем ясно, что инициатива того, что должно произойти, полностью исходит от Бога, и что речь идет главным образом о работе любви. Что же за этим последовало? А вот что:

«Вечером меня внезапно охватило, и пораньше, чем обычно, живое чувство покаяния за мои грехи… Почти сразу за этим все силы души таинственным образом были собраны в одну точку… Вскоре эта внутренняя точка сменилась потерей ощущений, и я почувствовала, что нахожусь в присутствии Богоматери. Справа от Нее стоял мой Ангел-хранитель, который сначала велел мне прочитать отречение от грехов. Когда я закончила, Пречистая Матерь обратилась ко мне с такими словами: „Мой Сын хочет удостоить тебя благодати: сумеешь ли ты быть достойной ее?“ Нищета моя ответила вместо меня. И Она продолжила: „Я буду для тебя матерью; сумеешь ли ты проявить себя достойной дочерью?“ Протянув свой покров, Она покрыла меня. И в тот же миг появился Иисус. Его раны были отверсты, но кровь из них не текла. Из них вырывалось наружу живое пламя. В мгновение ока это пламя коснулось моих рук, ног и сердца. Я почувствовала, что умираю и вот-вот упаду, но Дева Мария подошла и поддержала меня, оберегая своим покровом. В таком положении пробыла я много часов. Затем Божия Матерь поцеловала меня в лоб, и все исчезло. Я оказалась н коленях, сильная боль ощущалась в руках, ногах и в сердце. Встав, чтобы пойти лечь спать, я заметила, что из них течет кровь».

Довольно скорое после этого она прожила и все Страсти сполна: кровавый пот агонии в Гефсиманском саду, бичевание, терновый венец, несение креста… Свидетели помогают нам понять, до какой степени может дойти такое страдание:

«Итак, теперь пятница… она велела мне пойти и вытянуться на постели; так и было сделано. Вскоре, когда она была там, у нее хлынула кровь, но не из головы, а из глаз: это были капли крови. Если бы вы видели ее тогда, то поверили бы, что видите Иисуса на кресте… Как она страдала! Это было невыносимо».

Призыв к страданию тут неоспорим, и исходит он напрямую от Бога. При этом никакого богословского объяснения этому не дается. Но совершенно очевидно, что речь тут идет о работе любви, главным образом, о любви между Христом и Джеммой.

«Знаешь ли ты, дочь Моя, почему Я счастлив, посылая крест дорогим Мне душам? Я хочу обладать их сердцем, но целиком, сполна. Ради этого Я окружаю их крестом. Я окутываю их скорбью и тем самым не даю ускользнуть из Моих рук. Ради этого Я усеиваю их путь шипами, чтобы они, ни к кому не привязываясь, лишь во Мне одном находили удовлетворение»[299].

И тогда целью такого участия в страданиях Христа становится любовь между Христом и Его «избранными» душами.

Священник лионской епархии, друг отца Шарля де Фуко, на окружающих он оказывал очень сильное духовное воздействие. О его стигматах почти ничего не известно точно, кроме того факта, что они были. Поскольку дары Божии отличаются удивительным разнообразием. Некоторые получают стигматы, как падре Пио, в знак постоянства Божией любви, явленной отпечатками Его Страстей. Они, часто невольно, призваны к тому, чтобы показывать их и даже порой давать возможность их рассмотреть и изучить, чтобы ни у кого не осталось сомнений в реальности этого феномена. Других же Бог, наоборот, призвал пережить Его Страсти втайне, невидимо для непосвященных. Кроме того, иногда Бог прислушивается к выбору тех, кому доверено участие в Его крестной муке. Так было и с отцом Крозье, который, получив стигматы, попросил Бога о том, чтобы они оставались невидимыми.

Нам известны и другие похожие случаи. Так, святая Екатерина Сиенская получила ту же благодать уже в сам момент стигматизации. Язвы от ее стигматов все же стали видимы, но лишь спустя несколько часов после ее смерти. Лючия Брокаделли также добилась от Бога исчезновения стигматов, у нее осталась видна только рана в боку. У Мари-Жюли Жаэни стигматы исчезли почти полностью, когда ей исполнилось 80 лет. У падре Пио они совсем исчезли через две минуты после наступления смерти[300].

Скромность отца Крозье была столь велика, что мы знаем о том, как все произошло, лишь по рассказам одного из его конфидентов:

«Тем утром, 1 января 1902 года, в лионском кафедральном соборе, в тот самый миг, когда он произносил слова таинства, делавшие Иисуса Евхаристической жертвой, „внезапно, говорил он, меня пронзило“». Сам отец Крозье связывает это событие с другой датой, но это не так важно:

«Это было 1 января 1901 года, на мессе в кафедральном соборе, во время вознесения Святых Даров, в этот день я и получил эту благодать. Она была чистым даром, так как я совсем не был к этому готов. Мне стало плохо. Мне пришлось прервать мессу. И тогда я взмолился к Господу, ранившему меня Своими Ранами, чтобы Он сделал их невидимыми, не уменьшая их боли. И Он исполнил мою просьбу…» Но, хотя стигматы и оставались невидимыми, боль от них ничуть не уменьшилась:

«Я ношу стигматы Господа в плоти своей, и порой они причиняют мне жесточайшую боль. Особенно при ходьбе, ведь, знаешь, ими отмечены обе ноги. Это не видно, потому что я попросил Господа, чтобы Он сделал их невидимыми». Во время мессы, которую он служил ежедневно, приходилось стоять: «Мне очень больно держаться на ногах, и порой кажется, что месса длится часами!»

Вначале он страдал от этих ран лишь по пятницам, но со временем боль его заполонила и уже не покидала ни днем, ни ночью. Точная дата осталась неизвестной, как мы видим, но «с тех пор, то есть вот уже пятнадцать лет, он все больше и больше, особенно в некоторые дни, производил впечатление человека, страдающего от сильной боли».

Давайте послушаем, как он сам определяет это особое призвание «жертвы любви», вот его собственные слова: «Эта благодать была дарована моей бедной душе ради исправления и любви… С таким страданием невозможно не думать об Иисусе. На кресте Ему отдаешь больше любви, и апостольство становится более действенным». То есть и здесь целью страдания становится увеличение любви, и похоже, что именно к этому и сводится «исправление»[301].

Мирна (род. в 1964), даже среди тех, кто отмечен стигматами, представляет собой совершенно особый случай. Чтобы понять его смысл, нужно знать, при каких обстоятельствах они появились. Мирна и ее муж Николас живут в Суфаниехе, христианском квартале Дамаска. Она принадлежит к арабоязычной Мелькитской греко-католической церкви восточного обряда, подчиняющейся Риму, а он принадлежит к Греческой православной церкви с византийским обрядом, но службами на арабском языке. Официально, между двумя этими церквями, той, куда ходит Мирна, и той, куда ходит Николас, нет совместного причащения. Оба были из христианских, но не воцерковленных семей, где принято было посещать лишь семейные церемонии, такие как крещение, венчание, отпевание… Николас даже пытался обойтись без венчания.

Все началось со странного феномена: однажды во время молитвы руки Мирны вдруг начали мироточить. Затем то же чудесное действие стала вызвать одна бумажная иконка. И наконец ей предстали Христос и Богородица, а на теле Мирны появились стигматы.

Дело в том, что Мирна проживала Страсти лишь в те годы, когда католическая и православная Пасхи совпадали. Эта частная деталь наполняется особенным смыслом в свете тех сообщений, какими сопровождались явления Богородицы и Христа. Их смысл вполне очевиден: речь идет об объединении церквей, причем тут не отдается преимущества ни Римо-католической, ни православным церквям, и не звучит требование, чтобы восточные церкви подчинились Риму. Это также призыв к любви и ко взаимоуважению. Вот отрывок из одного из посланий Богородицы от 24 марта 1983:

«Создайте Церковь. Я не говорю: постройте церковь. Церковь, усыновившая Христа, это Единая Церковь, потому что Иисус ЕДИН. Церковь — это царство Божие на земле. Кто разделяет ее, согрешает. И кто радуется разделению, согрешает… В том, кто ее разделил, нет любви. Станьте едины»[302].

А вот слова Христа, записанные 7 сентября 1988:

«Скажи детям Моих, что Я прошу у них единства, и жду его не от тех, кто ломает перед ними комедию и делает вид, что трудится ради единства. Пойди и возвести. И где бы ты ни была, Я буду с тобой».

Сообщение от Христа от 10 апреля 2004 года:

«Моя последняя заповедь к вам: Вернитесь каждый к себе, но носите Восток в своих сердцах. Отсюда снова пришел свет, и вы будете его сиянием в мире, соблазненном материализмом, чувственностью и тщеславием, так что он уже почти утратил подлинны ценности. Что же до вас, сохраните свою восточную самобытность. Не дайте извратить вашу волю, вашу свободу и вашу веру в этот Восток»[303].

В такой солидарности со Страстями Христовыми нет ни личного желания Мирны, ни механизма «искупления» или «удовлетворения», данного Отцу, или восстановления космической справедливости. Но есть послание, удостоверенное знаками Страстей, прожитых Мирной. Она одна видела эти видения и слышала сообщения. Но когда она опять проживала Страсти, все видели, как мироточат ее руки и как масло каплет из ее глаз.

Что касается сообщения, то смысл его ясен. Христос и Богоматерь не питают иллюзий по поводу всех этих экуменических дискуссий, которые ведут богословы, их святейшества и их высокопреосвященства, якобы ради воссоединения церквей. Все эти эксперты и досточтимые люди на самом деле этого не хотят. Единство придет скорее уж от народа, от простых верующих, и без подчинения Риму!

А теперь мы попробуем проникнуть в тайну некоторых «судеб». Похоже, что отдельные люди, в одиночку или группами, призваны показать, как и Христос, самое значительное доказательство любви, пожертвовав для этого собственной жизнью. О призыве к такому исповеданию веры мы и попробуем сейчас поговорить.

Всем известна история компьенских мучениц — шестнадцати монахинь-кармелиток из Компьеня, казненных на гильотине в разгар террора 17 июля 1794 года. Немецкая писательница Гертруда ле Форт написала об этом роман. Жорж Бернанос сделал из этой истории театральную пьесу, а Франсис Пуленк поставил по ней прекрасную оперу, показанную по всему миру. Но до недавнего времени не были известны сами документы, пока их впервые не опубликовал одни канадский исследователь американского происхождения и православного вероисповедания. Документы всегда были на месте, но, как это ни странно, хотя до этого многие к ним обращались в своей работе, никому не пришло в голову их опубликовать.

Поэтому теперь нам известно, что задолго до казни в общине сестер бытовала старая традиция, по которой однажды они все были призваны к мученичеству. Монастырь был основан в 1641 году, а в 1693, то есть за столетие до трагедии, у одной из сестер был сон, или скорее видение: «Этот сон, которому она затем придавала большое значение, показал ей всю общину в раю, призванной „следовать за Агнцем“, „по двое или по трое“». Монахини тотчас же поняли, что так на религиозном языке им было сказано о том, что они призваны к мученичеству. Такую перспективу они приняли с радостью. Но годы шли, и им пришлось признать, что призыв этот был не для них. Однако они хранили твердое убеждение, что их общину это ждет в будущем, и потому передавали эту традицию из поколения в поколение. Сто лет спустя все исполнилось. Избежали призыва три монахини, которые по разным причинам в день ареста сестер оказались не в Компьене. От одной из них мы и получили детальное описание событий. Вернувшись в Компьень после того, как гроза миновала, она смогла спасти часть архивов и собрать ряд свидетельств.

Идет ли тут речь просто о сне-предостережении, какие нередко бывают? Верно, что, раз уж мы знаем, что на определенном уровне уже нет ни пространства, ни времени, то вполне понятно, что тогда можно уловить событие до того, как оно произошло. Но в данном конкретном случает монахиня восприняла вовсе не само событие, а лишь его отражение в мире ином. То есть речь тут идет не о сне-предостережении, а именно о видении, о вести из мира иного. Как не увидеть в этом намерение, психологическую подготовку, соответствующую подлинной мисси, а значит призыву Бога к мученичеству?

Помимо этого, в самый разгар террора в Париже у одной девушки пятнадцати-шестнадцати лет было необычное видение: «О! Что я вижу! …О! Господи! Что, Боже! Вам недостаточно крови Ваших исповедников, что Вам нужна кровь невинных дев, обрученных с Вами?» Аллюзия на смерть монахинь тут уже вполне очевидна, но она продолжает:

«Я вижу множество монахинь, и в частности, монашескую общину, скошенную косой революции… Я вижу ее в белом одеянии, с пальмовыми ветвями в руках, и Небо отверсто, чтобы их принять». И с этими словами она испустила дух.

Эта девушка не была знакома с компьенскими монахинями, но мать Тереза святого Августина из этого монастыря, когда ей рассказали об этом свидетельстве, воскликнула:

«Боже мой, Боже мой! смеем ли мы воздать хвалу Тебе, можем ли мы надеяться, что это наше Небо отверзлось нам в этом видении? Ох, какую благодать, какую великую милость оказал Он нам…»

И все-таки это видение необычно. Его увидела та, что ничего не знала о компьенских монахинях, но оказывается, что ее рассказ обращен к одной из них, как подтверждение намерения Бога, и на него радостным согласием сразу ответила та, что позднее решит предложить сестрам монастыря совершить жертвенный поступок, «ради умилостивления гнева Божия, чтоб тот мир, который Сын Божий даровал миру, снизошел также на Церковь и на государство». Многие свидетели того времени соотносили мученичество монахинь и окончание революционного террора.

Мы находим здесь уже знакомый нам язык того времени, с «гневом» Божиим. Когда наши древние предки слышали раскаты грома, они тоже думали, что Зевс, Юпитер или Ваал в гневе. Это детские схемы, «донаучные», как сказали бы сегодня, еще и в наши дни, к сожалению, часто встречаются у современных богословов. Если же посмотреть, в каком состоянии была Франция во времена революции, то заметен будет никакой не гнев Божий, а великая скорбь. Из всех свидетельств, явленных в рукописях, спасенных одной из выживших монахинь, видна прежде всего безграничная любовь к Богу. Общественный обвинитель пытался представить дело так, будто кармелитки осуждены за контрреволюционную деятельность, и перечисляет несколько ложных мотивов. Одна из сестер делает вид, что не понимает, и просит объяснений: «Я прошу вас ответить нам. Фукье де Тинвиль, вынужденный объясниться, сказал ей: „Раз ты так хочешь знать, запомни, что все это из-за твоей приверженности к религии и к королю“».

То есть умерли они именно мученицами. Уильям Буш, которому мы обязаны изданием рукописей, недаром подчеркивает, что для Бога равнозначна ценность жертвы и у тех, кто стремился к ней с радостью, и у тех, кто сначала не хотел присоединиться к участию общины в жертвенной смерти, и у той бедной сестры-привратницы, потерявшей сознании, когда зачитали приговор. Они все поднялись на эшафот с песнопением «Приди, Господи». Они все избраны Богом, все признаны достойными Его великого замысла любви. Потому что именно о любви тут идет речь. Любви к Богу. Из любви они ответили на Его призыв, надеясь, что это позволит Богу восстановить мир во Франции и в церкви, просто не очень задаваясь вопросом, как именно это произойдет. Любви ко всем, кто был с ними рядом, вплоть до палачей. «Несчастные бедняги, — сказала одна из них. Их стоит пожалеть, потому что они слепы и не знают, что творят. Как мы можем им этого пожелать, им, отворяющим нам Небеса? Ох! Сможет ли Он посмотреть на них с жалостью и простить им, как мы сами им прощаем от всего сердца»[305]. Таких отрывков в рукописях очень много.

Конечно, тем, кто так и не понял, что история мира — это битва духовных сил, поведение этих монахинь покажется всего лишь мистических бредом, основанным на фрустрации… Но для тех, кто понял, на каком уровне разыгрывается история мира, понятно, что Бог ожидал от них любви, чтобы волны этой любви смогли противостоять такому выплеску ненависти. К этой миссии Он и готовил их целое столетие.

Особенная «судьба» у Эдит Штайн. Она родилась в 1891 в Силезии, ее родители были еврейскими коммерсантами, она заинтересовалась философией и стала доктором философии в 1916. Ассистентка Эдмунда Гуссерля, она выступала с лекциями по всей Европе. Она приняла крещение в 1922. В 1933 вступила в Кармелитский орден в Колонье, в 1938 перебралась к кармелиткам Эхта в Голландии. Была арестована гестапо в 1942, депортирована и в тот же год погибла в газовой камере Освенцима-Биркенау II.

Мы находим у нее всю уже хорошо нам знакомую классическую богословскую теорию искупления, во всей ее чудовищности:

«Возвращение освобожденного человечества, бросающегося в сердце Отца Небесного, принятие нашего сыновства — все это безвозмездный дар благодати, Любви, которая есть чистое милосердие. Но это не может произойти в ущерб святости и божественной справедливости. Общая сумма человеческих прегрешений с момента первородного греха до дня суда должно быть стерта соответствующим числом актов искупления. Путь креста и будет таким искуплением».

В действительности, в таком богословии Эдит Штайн обретает всю иудейскую традицию Йом-Кипура, в которой принесенный в жертву телец для нее преображался в пасхального агнца. Нужно, чтобы жертва понесла все наши грехи, и чтобы такое жертвоприношение, в свою очередь, обеспечило нам прощение Бога. Точно также и Христос спас нас Своей жертвой и, в частности, Своими Страстями. Каким образом, на что или на кого воздействует такое страдание, об этом она не очень размышляет. Уже упомянутого нами варианта богословия, настаивающего скорее на правосудии, чем на исправлении оскорбления, нанесенного Богу, ей достаточно. Она находит в христианской литургии продолжение своей еврейской культуры и не думает о постановке под вопрос всего комплекса этой традиции, скорее, просто старается прожить всю ее полноту.

И все же я думаю, что такое представление о божественном правосудии, которое должно быть восстановлено, уже осталось в прошлом и даже стало неприемлемым для современного мироощущения. Но Эдит Штайн исходила из другой точки зрения. Она очень хорошо осознавала всю мощь зла в этом мире, не просто местного и смешного зла, но зла планетарного масштаба, охватывающего весь мир, избавиться от которого собственными силами невозможно: «Не человеческие свершения придут к нам на помощь, но Страсти Христовы; мое желание — принять в них участие». Речь тут идет о духовной силе, которая одна способна побороть силы ненависти и гордыни. «Человеческие свершения» отсылают нас здесь к позиции отца Тейяра де Шардена? Возможно.

Но меня у Эдит Штайн больше всего привлекает то, что она прожила это участие в страдании Христовом как личный призыв Бога, призыв тем более насущный, чем сильнее становится опасность.

26 мая 1939 года она просит позволения у настоятельницы кармелитского монастыря в Эхте принести себя в жертву:

«Дорогая матушка, я прошу вас, позвольте мне принести себя в жертву искупления в Сердце Иисуса ради подлинного мира: чтобы царство Антихриста рухнуло, если можно, без новой мировой войны, и чтобы смог установиться новый порядок вещей. Мне бы хотелось, чтобы это произошло уже сегодня, потому что уже бьет двенадцатый час. Я знаю, что ничего не знаю, но этого хочет Иисус, Он, который, конечно, и многих других призовет к тому же».

«Этого хочет Иисус» и убеждение Эдит, что и многие другие тоже будут призваны к такой добровольной жертве. Итак, речь идет о призыве, который, она уверена, что слышит. Как мать Тереза святого Августина из Компьеня, она чувствует необходимость ответить на этот призыв немного торжественным поступком принесения себя в жертву.

Ту же тему, в еще более развернутом виде, мы находим и в ее «завещании», написанном 9 июня 1939 года: «Я принимаю, теперь уже с радостью, смерть, уготованную мне Богом, в совершенном послушании Его святой воле. Я прошу Господа принять мою жизнь и смерть в Его честь и к Его славе, ради всех движений пресвятого сердца Иисуса и Марии и святой Церкви, в частности, для поддержания, освящения и усовершенствования нашего святого ордена, Кармеля Колони и Эхта, в искупление недостатка веры у еврейского народа, пусть Господь будет принят Своими и пусть Царство Его придет во славе, ради спасения Германии и мира во всем мире, наконец, ради моих родных, живых и умерших, и ради всех тех, кого дал мне Бог, чтобы никто из них не погиб».

К сожалению, здесь невозможно прокомментировать множество других аспектов этого текста. Я могу лишь отослать вас к теперь уже многочисленным трудам, написанным об Эдит Штайн, ее жизни и творчестве. Меня же сейчас интересует снова звучащий здесь призыв к высшей жертве, как и в случае компьенских кармелиток. И там, и там, речь идет не о личном спасении, но о целых народах. В обоих случаях это принятие, сама эта жертва имеет смысл лишь тогда, когда сами карме-литки осознают, что их жертва будет иметь уходящее за пределы пространства и времени влияние на весь мир. Они представляют это себе в соответствии со схемой непосредственного воздействия Бога, действующего в соответствии с их заслугами, на умы и события. Они еще не могли себе представить, как можем мы сегодня, что их мысли, полные любви к Богу, и внешний мир, и образуют энергию, непосредственно воздействующую на сердца.

Именно такая убежденность и принесенная жертва и стали причиной канонизации Эдит Штайн как мученицы, хотя она была отправлена в газовую камеру как еврейка, а не как христианка. Я прекрасно понимаю, что ее обращение, а затем канонизация могут задеть ее прежних собратьев по вере. Но тут каждый свободен. И мусульмане становятся иногда буддистами или христианами, и наоборот. Если меньше христиан становятся иудеями (хотя среди моих друзей есть и такие), то лишь потому, что принятие иудаизма проходит не так-то просто[306].

Деликатный момент тут и в том, что Эдит Штайн рассматривает свою жертву как приносимую, хотя бы отчасти, ради спасения еврейского народа. Отсюда, при ее канонизации, реакция Рене-Самюэля Сирата, главного раввина центральной консистории Франции и вице-президента Совета раввинов Европы, усмотревшего в этом опасность: «Здесь происходит христианизация Шоа». Еще один автор увидел в этом попытку придать христианское значение еврейскому Холокосту[307].

Христианский, и даже мистический смысл жертвы Эдит Штайн очевиден. Все ее тексты это доказывают: она прожила это в полном единении с жертвой Христа. Я не пытаюсь придать христианский смысл катастрофе Холокоста. Это было бы страшным оскорблением для евреев и погрешением против истины. Но верно и то, что для христианина вся история мира и человечества, с сотворения мира и «до конца времен», как говорил Оливье Мессиан, приобретает смысл только через Христа. Тогда, в такой перспективе, уже не важно, будут ли жертвы евреями, христианами, или просто цыганами, гомосексуалистами или даже умственно отсталыми. Это трагедия всех невинных жертв всех войн, которую мне и хотелось бы лучше понять.

Для этого нам стоит вернуться к «Диалогам с Ангелом», о которых мы уже раз мимоходом упоминали.

Речь идет о необычайном событии, случившемся в Будапеште во время Второй мировой войны. Вся Европа вокруг Венгрии была тогда в огне и в крови, а там, словно на маленьком островке в бурю, все еще удерживался мир. Все началось в 1943. Три молодые женщины, подруги, собирались регулярно и обсуждали друг с другом смысл существования для себя и для всего мира.

Ханна познакомилась с Гиттой в 1923 в Школе декоративных искусств в Будапеште. Но через три года, когда Ханна продолжила учебу в Мюнхене, Гитта увлеклась спортом и познакомилась с Лили, преподававшей гимнастику и релаксацию. Ханна и Лили были еврейками, Гитта считалась католичкой, но никто из них не был по-настоящему церковен. Замужем из них троих была только Ханна, ее муж Жозеф, тоже еврей, работал проектировщиком мебели и декоратором. Девушки решили составить письменный отчет о духовной эволюции каждой из них, начиная с детства, и каждая должна была затем прочитать свое сочинение другим, по очереди. Гитта сделала лишь поверхностный отчет о своей внутренней жизни. И тогда Ханна почувствовала, как в ней поднимаются напряженность, нетерпение и гнев. Она лишь успела вскрикнуть: «Внимание! Говорю уже не я». Дальнейшие слова были произнесены голосом Ханны, но исходили не от нее:

«Нужно бросить привычку задавать бесполезные вопросы. Внимание! Вскоре придется платить по счетам!» С этой первой беседы, 25 июня 1943, и до последней, 24 ноября 1944, они встречались каждую пятницу, в 15.00, и каждый раз происходил все тот же феномен. Гитта старалась все записывать, с собственными комментариями и впечатлениями от происходившего. 24 марта 1944 немцы оккупировали Венгрию и тотчас же начались преследования евреев.

Только Гитте удалось избежать нацистских концлагерей. Благодаря своему статусу дочери офицера высшего ранга и католички, но еще и благодаря храбрости в сочетании с неожиданными обстоятельствами, Гитте с того момента удалось спасти очень многих евреев. Сначала отказавшись от крещения, представлявшегося им всего лишь способом избежать арестов, Ханна и Лили в итоге пришли к крещению, но уже по убеждению. Об их искренности свидетельствовало то, что они, в итоге, добровольно согласились на арест, при том, что могли его избежать.

Сообщения Ангела очень красивы, но часто переданы очень трудным для понимания языком, особенно при первом чтении, часто очень поэтическим, но с крайне резкими, безапелляционными формулировками и обрывистыми фразами. Это очень христианские мысли, но выраженные новым языком. Мы находим здесь все основные моменты христианской веры: Троицу, божественность Христа, Его смерть и воскресение, роль Марии и т. д. Но в то же время здесь четко обличается неверность церкви:

«В соборах хранятся обрывки плащаницы. Весь собор рухнет. Молитва поднимается к Небу, а живущий попираем. Он учил не этому. Молитва будет брошена к земле, а живущий поднимется. Каждый собор становится гробницей, если в нем всего лишь возвещают Слово. После Благовестия — пусть придет Реальность! Если же она не придет, то Возвестивший о ней окажется обманщиком». Как тут не вспомнить о пышности ватиканского двора и о том памятнике гордыни, каким стал Собор св. Петра в Риме, построенный на доходы от продажи «индульгенций», ставший источником бунта Лютера и раскола между протестансткой и католической церквями.

Вот несколько цитат, которые помогут нам понять тайну стольких жертв, призванных Богом. Запись от 25 октября 1944:

«Жестокое слово: добрая война. Будьте внимательны! Сила, не достигшая своей цели, опустошительна, разрушительна, она бы так никогда и ни перед чем не остановилась, если бы не было слабых, если бы не было жертв, готовых принять ее удар на себя.

Это прошло, так было нужно. Зло, совершив свое дело, уже не может восстать. Жертва берет на себя весь его ужас. Гонитель находит гонимого, и смерть насыщена…

Слабый будет прославлен. Агнец не будет больше заклан на алтаре. Этой войне следовало быть. Горькая чаша уже наполнена. Не дрогните! Насколько она горька, настолько она полна Божественным Напитком, Вечным Покоем.

Тот, кто думает, что сила в нем самом, обойден. Сила в немощи — это Он. Слабый — нежный первенец, живая жертва. Разрушительная сила проклята. Слабый прославлен, и сила Господа живет в нем. Глаза мира видят его слабым, но суд Господа называет его сильным, потому что он не берет оружия и не убегает, он не сопротивляется там, где на лбу у победителя горит знак. И Небо превозносит слабого».

Какая точность в выражениях. При первом чтении может показаться, что это стоицизм св. Фомы Аквинского: Бог специально создал палачей, чтобы у нас был героизм жертв. Но здесь совсем другая схема: некоторые выбрали быть палачами, а чтобы их деятельность прекратить, нужно, чтобы их ненависть была кем-то «взята на себя», исчерпала себя в жертвах. Слабый силен в глазах Господа именно потому, что он, как Христос, «не берет оружия», «не убегает», не «сопротивляется». И чтобы сыграть эту роль, столь необходимую для «остановки» сил зла, его сила — это Он, Христос.

Вот комментарий Гитты, в котором мы находим любопытный «предостерегающий» сон, как и у компьеньских кармелиток:

«Меня занимает это учение о роли слабого. Оно поднимает столько вопросов, на которые я не могу ответить. Почему Жозеф без сопротивления пошел в лагерь? Почему никто из троих моих друзей не согласился принять поддельные документы, которые так легко было получить и которые, вероятно, помогли бы им спастись? Была ли их судьба в том, чтобы стать жертвой? Это напоминает мне о том сне, который Ханна и Жозеф увидели в одну и ту же ночь в Нюрнберге, когда учились там:

Ханна, одетая по средневековой моде, увидела себя, бегущей по улицам старого Нюрнберга за телегой, на которой Жозеф, связанный, ехал на казнь. Жозеф, со своей стороны, увидел во сне ту же ситуацию: себя на телеге и Хану, бегущую в отчаянии сзади.

Я спрашиваю себя, продолжает Гитта, не приняли ли они уже давно эту роль „слабых“, и не влияет ли это сейчас на их судьбу. Я не нахожу никаких ответов на эти вопросы, которые столь тяжелы, что я не хочу пока давить их тяжестью на Ханну»[308].

Первым арестовали и депортировали Жозефа. Ханна ужасно страдала, не имея о нем никаких новостей. Так что ее ситуация вполне соответствовала ее положению в том «сне». Конечно, можно пуститься в эзотерические объяснения, вспомнить о прошлых или параллельных жизнях, о родственных душах и т. д. Я уже говорил подробно о всех таких гипотезах и о всем сложном комплексе противоречивых знаков в своей книге «Расслышать умерших»[309].

Но, какую бы гипотезу мы тут ни приняли, все равно непонятно, чем же объяснить, почему эти крупицы жизни были даны им во сне, в одну и ту же ночь, во сне Ханны и во сне Жозефа, в Нюрнберге. Нужно, конечно, признать, что эти образы «прошлого» были посланы им из мира иного как возвещение будущего, приготовление, знак судьбы. Но роль этого сна можно лучше понять, если мы согласимся, что речь идет просто о сне-предупреждении, или даже о настоящем сновидении. Средневековый костюм вполне можно объяснить влиянием старых домов Нюрнберга. Содержание сна или сновидения — всегда довольно сложная конструкция.

Итак, похоже, что Ханне и Жозефу заранее возвестили об их судьбе, возможно, затем, чтобы вызвать в них, более или менее сознательно, начало принятия, чем и объяснялось впоследствии их относительная пассивность перед надвигающейся катастрофой.

Элизабет Кюблер-Рос, великая пионерка в области изучения феноменов, возникающих на границе жизни и смерти, утверждает с уверенностью: все дети, которым предстоит рано умереть, знают об этом заранее и выражают это, как правило, через рисунки, стихи, высказывания, которые становятся понятны другим уже гораздо позже. Похоже, что эти дети как-то узнают о своей судьбе, и что это знание пытается заявить о себе через их подсознание, вплоть до явных знаков, оказывающихся аллюзией на него[310]. Иногда на конференциях, в которых принимали участие родители, потерявшие детей, мне тоже говорили о таком механизме, подтверждая его правоту. Некоторые родители через несколько лет после ухода своего ребенка признавались в конце концов: «в глубине души мы всегда это знали и в самой глубине себя самих всегда принимали».

В Будапеште однако подготовка не привела к энтузиазму, как в случае с компьеньскими монахинями. Ангел почувствовал, что время поджимает. Если они откажутся от жертвы, попробуют ее избежать, то это будет для них поражением, духовным поражением, и для них самих тоже. Запись от 7 апреля 1944:

«Мы приветствуем вас — вас четверых. Хор ангелов несет сообщение — распространите его! Крест — не знак смерти! Умрите с ним — и будете жить вечно! Вы не можете избежать креста, потому что ваша задача — совершить его знамение… Или мы погибнем с вами, или очистимся с вами».

В самый последний момент Гитта сделала все, чтобы они смогли избежать этого. Но Ханна и Лили дали себя арестовать, из страха, как бы нацисты не набросились на Гитту. Именно у нее хранились все документы, именно ей предстояло выжить. Ханну и Лилил депортировали в Равенсбрюк. Одна их соузница по лагерю, которой удалось спастись, рассказала потом Гитте, что «Лили в лагере излучала такую любовь, что многие соузницы охотно соглашались идти в самые тяжелые наряды туда, где она работала, чтобы оказаться в ее укрепляющем всех присутствии»[311].

Может быть, именно для этого им и нужно было попасть в Равенсбрюк, ради этой любви, излучения которой выходят далеко за пределы лагеря.

В Японии было всего два города, в которых христиане образовали относительно значимые общины: Хиросима и Нагасаки. Именно эти два города были уничтожены атомными бомбами во время Второй мировой войны. Для Нагасаки речь шля о вторичном выборе. Бомба предназначалась главным образом для Кокуры. Пилот «сделал три поворота над городом, безнадежно покрытым облаками, после чего с испугом обнаружил: трубка дополнительной подачи топлива была блокирована. Если он не сбросит как можно скорее бомбу, то просто не сможет вернуться на базу. Тогда он направил самолет на юго-запад, к вторичной цели: „Нагасаки, городская зона“».

Заметим попутно, что потребовалось облачное прикрытие над Кокурой и блокировка трубки для того, чтобы бомба упала на Нагасаки, в трех километрах от намеченной цели, но в 500 метрах от пригородного собора Ураками. Результатом стало 72 000 убитых, из них 8000 христиан.

Поскольку от собора не осталось ничего, епископ решил отслужить мессу по погибшим на открытом воздухе и пригласил некоего Такаси Нагаи произнести проповедь. Сегодня Нагаи знаменит по всей Японии и даже частично по всему миру. О нем часто говорят, как о «японском Ганди». Из синтоизма он перешел в христианство и присоединился к общине, основную часть которой составляли потомки первых христиан, евангелизированных в XVI веке Франциском Ксавьером. Их общине часто приходилось скрываться, чтобы избежать жестоких, кровавых преследований. Медик и специалист по радиологии в университете Нагасаки, он и сам получил дозу облучения после взрыва, но при этом выжил. Вот как он начал свою проповедь:

«Утром 9 августа как раз шло заседание Высшего военного совета в главном имперском квартале в Токио, на котором должно было быть принято решение, капитулирует ли Япония или будет продолжать сражаться… В тот самый момент, в 1 часов 2 минуты над нашим пригородом взорвалась атомная бомба. В один миг 8000 христиан были призваны к Богу, через несколько часов от пламени остался только пепел в этом почтенном святилище Востока.

В тот же самый миг в Имперском дворце Его Величество император сообщил о своем священном решении прекратить войну. 15 августа Имперский эдикт, положивший конец военным действиям, был официально провозглашен, и мир увидел свет мирной жизни. 15 августа был также великий праздник Успения Богородицы. Не случайно, я думаю, именной ей посвящен собор в Ураками. Мы должны спросить себя: такое совпадение событий — конец войны и празднование этого праздника — просто ли это совпадение, не было ли тут руки таинственного Божественного Провидения?.. Я думаю, наш пригород был выбран не американским экипажем. Божие Провидение выбрало Ураками и пронесло бомбу над нашими домами. Нет ли глубокого соотношения между концом войны и уничтожением Нагасаки? Не был ли Нагасаки избранной жертвой, агнцем безупречным, всесожжением на жертвенном алтаре, убитым за грехи всех наций во время Второй мировой войны?»

Несколько событий могли уже сориентировать мысли Нагаи в этом направлении: санитары из радиологического департамента сообщили ему, что в ту самую ночь перед бомбардировкой, в полночь, они слышали, как женские голоса поют по-латыни. На следующий день, проходя по тому же самому месту, они увидели почти обнаженные тела 27 монахинь из монастыря Жозей. Они погибли с пением на устах!

В одном колледже, который содержали монахини, сестры дали своим ученикам разучить гимн, который начинался так: «Мария, Матерь наша, предаю себя Тебе…» Утром 9 августа многие из них работали на заводе. Некоторые были убиты сразу, другие получили ранения или серьезные ожоги, которые вскоре тоже должны были привести стать причиной смерти. Но они продолжали петь: «Мария, Матерь наша, предаю себя Тебе…» Впечатленный этим, Нагаи сразу сочинил стихотворение: «Съедаемые пламенем, в жертву всесожжения, они пели».

Завершить свою проповедь Нагаи дерзнул так:

«Будь благословенно имя Господне! Будем благодарны за то, что город Нагасаки был избран в такую жертву! Будем благодарны, потому что через эту жертву миру был дарован мир, а Японии — свобода совести»[312]. Добавим к этому лишь то, что жена Нагаи была убита бомбой, а сам он получил серьезные ожоги.

К этому наброску о мучениках веры стоит добавить мучеников, погибших при разных коммунистических режимах. Я ограничусь здесь лишь отсылкой к многочисленным работам Дидье Ранса, бывшего директора AED (Aide à l’Église en Détresse, Помощь Церкви в беде).