Julian Sedgwick and Chie Kutsuwada

100 TALES FROM THE TOKYO GHOST CAFE

Text copyright © Julian Sedgwick

Illustrations © Chie Kutsuwada

Добрый вечер. Здравствуйте, приятно познакомиться. Хадзимэмаситэ – и прочие японские вежливости.

Эй, привет! Я с тобой говорю! Найдется минутка?

Да, я говорящая кошка. Не надо нервничать, ничего такого в этом нет.

Самое время представиться как положено: меня зовут Луна, я обычная уличная кошка с окраин города, который раньше звался Эдо, а ныне – Токио. С рождения я ничем не отличалась от других, старалась жить – не тужить, а потом… Потом кое-что изменилось. Я стала невольной свидетельницей истории, наблюдала за ходом времени цепким кошачьим взором. Ничто не остается прежним – таков закон Вселенной. Менялся мой город и мир вокруг, но почему-то не я. А мне, между прочим, уже сто с небольшим лет.

Йоросику онэгай итасимасу.

Вот она я, старушка Луна, сла-а-а-а-а-адко потягиваюсь и умываю мордочку перед ночной прогулкой. Вот я шагаю по границе света и тьмы так, что видно меня только краем глаза.

Ой, что это там?

Ты поворачиваешься – и нет меня, как лучика лунного света, утонувшего в бегущих по небу облаках. Как нет летней молнии, что блеснула, отразившись от экрана телефона, когда ты продираешься под дождем сквозь лабиринты современного Токио.

Но я все еще здесь (с этим уже смирилась) и навсегда останусь, буду бессмысленно гоняться за собственным хвостом. Мой путь – словно нарисованный кистью каллиграфа круг. Если повезет, увидишь, как глубокой ночью я взбегаю по кладбищенской ограде, танцую на задних лапах и как тень моя крадется по земле, а в воздухе кружат лепестки сакуры. Или заметишь, как я несусь в вихре осенних листьев, услышишь, как истошно мяукаю, когда в летнем небе фейерверки рассыпаются искрами. Парой громких хлопков над гладью реки меня не напугать. По крайней мере, теперь.

Чего бояться, если все худшее с тобой уже случилось? Запомни, дорогой мой друг: после того как взберешься на самую вершину горы Страха и посмотришь на простирающуюся внизу долину, все наладится. Правда-правда.

Раз за разом я буду попадаться тебе на глаза: вот во времена, когда ночная тьма была гуще и чернее, а город освещали бумажные фонарики, я лакаю рыбное масло, которым их заправляли. Или вот я с кухонным полотенцем на голове сную туда-сюда, из прошлого в будущее – знамение, что то появляется, то исчезает. Я видела, как разрастался Эдо, самураи навсегда убирали мечи в ножны, а из-за моря прибывали чужаки. Смотрела, как сердце города пронизывали пути метрополитена. Чуяла, как дрожала земля, когда великий сом Онамадзу пытался вырваться на свободу. Наблюдала, как Токио сжигал себя дотла раз, потом другой, а затем проклевывались и устремлялись вверх небоскребы, а реки, которыми я любовалась в юности, скрывались под бетонными шоссе. (Скажи, не во имя ли прогресса?)

А если у тебя вдруг получится сфоткать меня на телефон, увидишь на экране грациозную, может, чуть пухленькую кошку (но для своих лет я в прекрасной форме!). Шубка у нее серебристая, с темными пятнами, будто поверхность Луны, лапы белые, элегантные, а в изумрудных глазах светится решимость.

Чего только люди обо мне не говорят, но ведь у вас всегда и обо всем есть свое мнение.

Ах да, слышал об этом: кошка погибла при бомбежке в 1945-м…

А вот и нет.

Да-да, кошка-призрак! В детстве моя бабушка частенько ее видела. Говорила, та танцевала на задних лапках и крутила перед ней хвостом.

Да я бы никогда! Я считаю, к старшему поколению надо относиться с уважением.

Это просто детские сказки. Не существует ее.

На что поспорим? Вот она я… Думаю, нынче люди слишком зациклены на Интернете и своих проблемах, потому ничего и не замечают. Видят меня самые зоркие: детишки и старики, отчаявшиеся и бездомные. Для них я танцую – пусть улыбнутся!

Видят меня и многочисленные души усопших, которые все еще блуждают по паркам и безлюдным переулкам. И для них я тоже станцую, чтобы развеселить.

А иногда я не прочь сбить спесь с гордецов, возомнивших, что мир лежит у их ног. Ты спросишь: на что же способен призрак какой-то токийской кошки, если у нее нет ни двух хвостов, ни звериной ярости, ни зловещей славы демона-нэкоматы?

Много на что. Сейчас ты узнаешь мою историю, что называется, из первых лап.

Давным-давно, еще до Великого землетрясения Канто, когда Токио звался Эдо, жил в городе бывший самурай по имени Огава. Имя его значило «ручей» и прекрасно ему подходило. Вот только этот человечишка считал себя не ручейком, а великой полноводной рекой Сумида, не меньше.

Нет, то был даже не человек, а сгусток раздражения и гнева, взращенный на семейных легендах о великих предках-воителях, которому пришлось отказаться от славы самурая и снизойти до перекладывания бумажек под началом богатого торговца. Проще говоря, стать казначеем. Ничего плохого в этом нет, если ты, конечно, не мнишь себя кем-то другим. Огава усердно работал, откладывал деньги и пытался впечатлить окружающих как мог, хвастая посредственными рисунками или новыми кимоно. Так и проходила его жизнь.

Он страшно боялся обнищать, поэтому коридоры его дома были увешаны портретами настоящих знаменитостей призрачного мира: Окику[2], Белой змеи[3], Снежной женщины[4], но пугали они разве что молодую жену Огавы и двух его детишек. С родными, как и с прислугой, он говорил в приказном тоне, точно воин периода Муромати.

Большинство рисунков в коридоре, что вел к его кабинету, были бездарными копиями, это понял бы любой дурак. Но выделялся среди них один, изображавший Окику, бедняжку-служанку, которую вот-вот жестоко изобьют и бросят в колодец. Неизвестно, откуда тот рисунок взялся, но впечатление он производил неизгладимое: стоило мне пройти мимо, как меня бросало в дрожь от вида девушки с застывшим выражением ужаса на лице, а шерсть моя вставала дыбом и шевелилась, как оледеневшая трава на холодном январском ветру. Брр!

Знаешь эту историю? Молодую красавицу Окику, прислуживавшую не только жестокому хозяину-самодуру, но и его такой же ужасной супруге, наказали за то, что она якобы потеряла драгоценную реликвию господ – одну из голландских расписных тарелок. Есть много предположений о том, кто на самом деле спрятал или разбил ту тарелку, но во всех версиях истории Окику абсолютно несправедливо обвиняют, казнят, а ее тело бросают в колодец.

В следующую ночь оттуда раздается зловещее бульканье: мертвая служанка отчаянно и монотонно раз за разом пересчитывает тарелки, надеясь, что их окажется десять…

Одна, две, три, четыре – Окику доходит до девятой, а десятой нигде нет, и тогда из темных глубин колодца вырывается леденящий душу визг.

Ночь за ночью: одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять – ви-и-и-и-и-и-и-изг; одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять – ви-и-и-и-и-и-и-изг! Агония Окику сводит хозяев дома с ума, и на этом история заканчивается. А на легендарный колодец, если хочешь, можно посмотреть в замке Химэдзи.

Бедняжка Окику.

Когда я была облезлым котенком, молодая жена Огавы нашла меня в куче мусора у Чайного моста и взяла домой. Я все думаю, может, она почуяла во мне родственную душу? Слабым лучше держаться вместе. Так вот, никто не знает, откуда я взялась, кто были мои родители, водились ли у них еще дети и все такое. Подозреваю, что моих братьев и сестер, бедняжек, утопили. Но я выжила, раздобрела, подросла, и хозяйка назвала меня Цуки – Луной. Именно ее поверхность напоминала ей моя шубка.

– Кто моя красивая Луна? – тихо ворковала хозяйка.

Ее детеныши тоже меня любили и выражали симпатию так, как вы, люди, делаете в этом возрасте: диковато и грубовато гладили да тянули за хвост.

Но вот он, Огава, звал меня вшивой тварью, а когда настроение у него было особенно скверным, пытался пнуть. Ничего у него, дорогой друг, обычно не получалось, потому что я проворна, как молния. По крайней мере, была.

– Эта облезлая тварь тебе дороже собственного мужа, – ворчал на Киоко Огава. – Кто тебя кормит? Кто тебя одевает? Отвечай! Эта чертова кошка ни одной мыши в своей жизни не поймала. Бесполезное создание. Еще и орет эта тварь так, что лучше ее шкуру на сямисэн пустить: на том хоть можно сыграть что-нибудь дельное.

«Тварь? Тварь?! – думала я. – Инструмент из меня сделать?»

После таких тирад госпожа тихо извинялась, а когда Огава отворачивался, украдкой угощала меня рыбными объедками.

– Мы с тобой одной крови, – шептала Киоко, поглаживая меня. – Я за тобой присмотрю. Но ты все-таки постарайся поймать мышку-другую…

А потом в нашу страну, закрытую от всего мира, будто устрица в ракушке, прибыли Черные корабли[5]. Эти огромные железные суда, извергавшие темный дым, пришли из-за бескрайнего Тихого океана. Когда это случилось, в доме целую неделю стоял гвалт и раздавались истеричные крики о захватчиках да о гибели Японии, а хозяин в компании своих напыщенных друзей обсуждал новости до поздней ночи, спорил, выпивал и строил планы. Оказалось, наша страна слишком долго существовала в изоляции и теперь чужеземцы, звавшие себя а-ме-ри-кан-ца-ми, решили, что либо Япония сама откроет двери для торговли с остальным миром, либо их проломят, как крышку бочки с саке.

Госпожа старалась не высовываться и просила детей держаться от отца подальше, но, когда Огава был дома, его все гневило, а от его крика сотрясались стены. Хозяин твердил о том, чтобы «снова взяться за оружие», «биться до последнего воина», и всяком в этом роде. Я избегала его больше обычного, но мне все равно прилетало, если Огава заставал меня спящей на подушке.

И вот одним сентябрьским вечером небо помрачнело. Его затянули огромные тучи, заслонив собой солнце, и по крыше забарабанил дождь. Пара минут – и бушевавший над нашей частью города шторм уже с воем срывал листья с деревьев, дырявил бумагу, натянутую на дверях-сёдзи, и разбрасывал документы в кабинете моего хозяина. Я в это время крепко спала под низеньким столиком-котацу, а когда ярость стихии вырвала меня из неги, выскользнула из укрытия, машинально уворачиваясь от пинка Огавы. Лапы мои почему-то промокли и замерзли, будто я ступила в лужу, но мне было не до размышлений. Я бросилась в коридор. Часть висевших там свитков сорвала стихия, а те портреты призраков, что остались – рисунки с изуродованной Оивой и прекрасной Снежной женщиной, – зловеще покачивались на ветру, будто настоящие ду́хи, и недобро пялились на меня из сумрака.

Позади раздался гневный вопль хозяина, и я нырнула в ящик с рисом, который кто-то по счастливой случайности оставил открытым. Только тут я заметила, что мои лапы, обычно серебристо-белые, запачкались и теперь поблескивали чернотой свежих чернил. Я чувствовала этот запах. А чернота тем временем расползалась по белоснежным зернам риса, следуя за каждым моим движением.

Внутри меня все похолодело. «Мне крышка, – подумала я. – Рис испорчен, и все из-за меня».

Но это было еще не самое страшное.

Хозяин с ревом схватил меня за шкирку и выдернул из ящика. Лицо Огавы побагровело и исказилось, будто у жуткого демона-о́ни.

– Тупая тварь! – закричал он. – Испортила мою прекрасную Окику! Весь рисунок истоптала!

Внезапно к Огаве подлетела хозяйка и взмолилась, чтобы тот меня отпустил, а я, извиваясь и изворачиваясь, пыталась располосовать ему лицо – конечно же, в целях самообороны. У меня вроде бы получилось, потому что он завизжал и выронил меня.

Я огляделась и заметила, как надо мной что-то сверкнуло. Идиот Огава схватился за кухонный нож! С ножом – и на кошку! Не успела я хоть что-то сделать, как этот самурай-неудачник бросился на меня.

Я машинально сжалась в комок. Время застыло, а потом заднюю лапу полоснул нож, но благодаря моей великолепной реакции обошлось без серьезных ран: все самое важное я защитила и лезвие скользнуло лишь по моей шубке. Да, оно зацепило и ус, но не более того. Я завопила, нет, зашипела, как демоница, хотя порез выглядел намного страшнее, чем был на самом деле.

Тут мне в голову пришла гениальная мысль: скрючусь, высуну язык и притворюсь мертвой. О-о-о-ох, бедняжка Луна сыграла в ящик! Актриса из меня хоть куда. Поверь, я могла бы стать звездой театра кабуки!

– Чудовище! – взвыла хозяйка. – Ты убил ее!

– И что с того? – хмыкнул Огава и потащил меня в дрожащий под ливнем сад, а потом зашагал мимо крохотных сосен и пруда с карпами.

Тогда-то я и поняла, что мой гениальный план вышел мне боком: хозяин направился прямиком к колодцу и швырнул меня в темную бездну, как мешок с мусором.

Под крик Киоко я полетела вниз.

Знаешь японскую поговорку о том, чего в этой стране боятся больше всего? Дзисин, каминари, кадзи, оядзи – землетрясения, грома, пожара, отца. В мире много вещей, внушающих страх. Можем добавить к четырем из поговорки пятую – падение в колодец. Это, поверь, не слишком приятно. Я летела, а в ушах у меня свистел воздух и звенели крики моей хозяйки.

«На этом и закончится история бедняжки Луны», – подумала я и приготовилась провалиться в холодные глубины. А потом я, наверное, ударилась головой о стенку колодца, потому что все погрузилось во тьму.

В ней не было ни снов, ни видений об аноё, мире мертвых.

Перед моими сверкающими изумрудными глазами не мелькали кадры из жизни.

Вообще ничего не произошло.

Кто знает, сколько я так пролежала в темноте?

День? Два? Всего пару часов?

Сколько бы времени ни прошло, когда я очнулась, в голове у меня словно потрескивали бенгальские огни, а надо мной витал неяркий сгусток света, похожий на хитодама. Я моргнула раз, другой – сияние будто слилось со мной – и очнулась, лежа на боку в мягкой холодной грязи. Видневшийся сверху кругляшок неба показался мне таким же недосягаемым, как луна.

Ох, выжила! Но как быть дальше? Выкарабкаться я не могла, а холод пронизывал до костей. Из окружавшей меня мглы доносились какие-то странные шорохи. Журчание воды или вроде того? Оказалось, по желобку в колодец и правда втекал крошечный ручеек, хотя совсем не такой глубокий, как я надеялась. (Вообще, как ни старалась, я не могла припомнить, чтобы отсюда черпали воду.) Вода, изгибаясь змейкой под падавшим сверху тусклым светом, исчезала где-то в бархатной темноте.

Я несмело встала на лапы, переминаясь с одной на другую, чтобы убедиться, что все они целы. Рану от ножа саднило. Вроде бы все было в порядке, только голова болела – могло оказаться и хуже. В моем-то положении!

По стенкам не взобраться. Так, может, ручей меня выведет? Ведь вода всегда находит путь, целеустремленно движется в поисках океана. Я прищурилась, всматриваясь в темноту, и опустила лапы в ручей. Распушив усы, я шла на ощупь, чувствовала, как сужается лаз, – и вот я уже ползла на животе, а вода и грязь его холодили. Что, если бы я застряла и все мои усилия оказались напрасны? «Нет, вода куда-то течет, – успокоила себя я. – А если голова пролезла, то и тело протиснется». И удвоила усилия. Вскоре проход стал свободнее, вильнул влево, а впереди замаячил свет.

Минут через пять, дрожащая, но воспрянувшая духом, я высунулась из старой трубы, выходившей на илистый берег реки Канда.

Солнце садилось. В домах у канала уже зажгли свет, а ветер доносил до меня аромат ужина. И что теперь делать, куда идти? Облегчение сменилось гневом от такого вероломства. Самурай-недотепа кинулся с ножом на кошку? А потом еще швырнул ее трупик в колодец? Ну что за неудачник!

Дорогой друг, жажда мести – чувство уродливое и неприятное, но должна с сожалением признать: в тот момент я позволила ему собой завладеть.

– Эй! Ты там в порядке?

Откуда-то сверху, со склона берега, раздался голос. Стоявший там незнакомец использовал невежливую форму слова «ты» – омаэ.

– Прошу прощения. Это вы ко мне обращаетесь? – ощерилась я.

– Ага, к тебе. Омаэ.

«Только шпаны мне сейчас не хватало», – подумала я. Стараясь держаться с достоинством, я повернулась и увидела, что на меня недобро пялится упитанный черный кот.

Рассматривая его, сильного и сурового, я заметила, что шерсть незнакомца поблескивает голубым, будто по ней пробегают электрические заряды. А хвост его, кажется, чуть раздваивался у кончика. Я задрожала сильнее. То был не просто уличный забияка, а кто-то куда более солидный.

Ох да, хвост у него точно раздваивался.

«Ладно, Луна, – подумала я. – Ты влипла. Глаза тебя не обманывают: это же нэкомата!»

– Прошу прощения за беспокойство. Я, пожалуй, пойду, – заговорила я так вежливо, как могла, – не серчайте…

– Дурочка, – перебил меня он. – Я помочь пытаюсь. Меня зовут Маккуро. Будем знакомы.

– Простите, – поклонилась я. – Я Луна. Не хотела вас тревожить.

– Хватит извиняться.

– Прошу прощения.

Он нахмурился.

– А… – замялась я, оглядываясь в поисках путей отступления, – а вы не могли бы подсказать, какой сегодня день?

– Последний день месяца долгих ночей.

Конец сентября?! Ох, сколько же я пролежала в отключке? Зато стало понятно, почему у меня сводит живот.

Маккуро посмотрел на меня и сказал:

– Тебя переполняет гнев. Надо что-то с этим делать. Вредно держать все в себе.

– Да меня один идиот бросил в колодец, – хлюпнула носом я.

– В колодец?

Он посмотрел на меня, подмигнул, а потом случилось нечто невероятное: шубка Маккуро заискрилась и тот будто растворился в воздухе, как пар из бани, исчезающий в темноте ночи. Я не видела, как мой собеседник подошел ближе, но ощутила его присутствие рядом, а в следующее мгновение услышала его голос в своей голове:

– В колодец? Разберемся. Ты теперь одна из нас.

Я огляделась. На берегу никого не было.

– Из вас?

– Из моей стаи, – рыкнул голос, будто Маккуро стоял очень близко.

А через секунду он сам, с искрящимся голубыми всполохами мехом, материализовался рядом со мной.

Так я и познакомилась с Маккуро-нэкоматой. В итоге оказалось, что, если быть с демонами вежливой, они не так уж и плохи. Он представил меня своей стае, состоявшей из рыжего Хиноки, полосатой Искорки и тощенькой Ханы-тян. Я поселилась с ними в заброшенной хижине и привыкла и к дружбе с необычными котами вроде Маккуро, и к тому, как по его двум хвостам пробегали языки голубого пламени, когда нэкомата волновался или злился. А еще к тому, что он становился невидимым или, при должном старании, мог превращаться в человека.

Иногда я размышляла, почему выжила после падения в колодец, и вспоминала о неярком огоньке, кружившем надо мной, когда я пришла в себя.

Эх, ну и черт с ним! Я махнула лапой на заботы, а через несколько дней мы с моими новыми друзьями придумали план.

Представь, что ты старый дурак Огава. Иногда неплохо поставить себя на место другого, верно? Чем старше я становлюсь, тем больше в этом убеждаюсь. Представлять тоже становится легче. В последнее время мне кажется, что я могу проникнуть в мысли любого и посмотреть, что там интересного.

Так вот… Проходит несколько недель, наступает октябрь, и Огава, грозный победитель кошек, стоит на крыльце, выходящем на задний двор. На небе месяц прорезает облака, воздух все еще теплый, а поднявшийся в стране переполох из-за американцев начинает все больше смахивать не на угрозу, а на перспективное сотрудничество. Пахнет деньгами.

Киоко до сих пор дуется из-за дурацкой истории с кошкой. Если честно, Огаве немного жаль, но иногда его глаза застилает черная пелена гнева (подобное с ним творилось и когда он еще был маленьким и боялся рассердить отца), и тогда контролировать себя самурай не может. Огава качает головой: «Ничего не попишешь, это всего лишь кошка».

Вот только пока он лениво смотрит на сад, взгляд его старательно избегает колодца. Вместо этого Огава поднимает взор на парящую в небе луну. А за его спиной во мраке коридора вечерний ветер слегка колышет портреты призраков: белоснежной Юки-онны, отравленной Оивы, женщины-змеи, превращающейся из красавицы в рептилию. Что же до бедняжки-утопленницы Окику, так ее за кругленькую сумму оттер от отпечатков моих лап художник-реставратор. В конце коридора алым огоньком выделяется красная маска тэнгу, и кажется, ее длинный нос и жестокие глаза напряглись, что-то учуяв.

Лунный свет?

По коридору скользит лучик – и исчезает.

Огаву внезапно охватывает странное чувство, будто кто-то смотрит на него сзади, и он резко оборачивается. Никого нет, но по спине все равно пробегает дрожь. «Заработался, – думает Огава. – Простыл, наверное, или…»

Но тут до него долетает сначала едва уловимое, а потом все более и более громкое завывание кошки.

– Ммммммммя-а-а-а-а-а-а-а-ау-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у!

Огава вздрагивает, и по его дряблой коже вновь бегут мурашки.

– Мммрррррррря-а-а-а-а-а-ау-у-у-у-у-у-у-у…

Откуда-то из темноты сада доносится еще один протяжный вой. Огава медленно спускается с деревянных мостков, и потусторонние завывания заползают в его волосатые уши, впиваясь в самый мозг. Это что, сон наяву? Огава трясет головой, но напрасно – звук не только оказывается настоящим, но и продолжает нарастать. А еще подтверждается пугающая догадка: вой исходит из колодца. Медленно, но уверенно Огава пересекает сад, приближается к источнику звука, собирается с духом, а потом, схватившись за стенку, резко наклоняется, вглядываясь в глубины.

Я, шлепавшая в это время по жидкой грязи на дне, увидела лишь силуэт хозяина. Набрав полные легкие воздуха, я заверещала так громко, как только могла, и звук взлетел вверх по шахте колодца. Затем я замолчала: остальное за меня сделает эхо.

Огава выругался, немного помедлил и зашаркал обратно к дому.

Следующая ночь выдалась мертвецки тихой, даже ветер не дул. Огава работал у себя в кабинете. Полагаю, хозяин никому не рассказывал о завываниях из колодца. Знаю, такой бы нашел рациональное объяснение, решил, что это слуховая галлюцинация, приключившаяся из-за забродивших бобов натто, которые он съел на ужин.

И вот опять: может, он почувствовал, что на него смотрят, потому развернулся и увидел, как качаются свитки с портретами в коридоре, словно мимо них быстро пробежало что-то очень большое. Тут Маккуро шепнул мне, и мы с Хиноки начали выть со дна колодца. Огава резко повернулся в сторону сада (об этом мой друг-нэкомата рассказал мне позже), осторожно поднялся с подушки, на которой сидел, и сделал шаг в направлении звука. Сёдзи мой хозяин захлопнул с громким стуком.

Мы с Хиноки не умолкали минут десять, а потом Маккуро, все еще невидимый, опрокинул чернильницу на столе Огавы.

Чернота растекалась по бумагам лужей крови, а мой хозяин наблюдал за этим круглыми, как блюдца (или голландские расписные тарелки!), глазами.

– Быть такого не может, – пробормотал он. – Я просто перетрудился.

На третью ночь концерт с энтузиазмом исполняли Хиноки, Хана-тян и, конечно же, я. Хор у нас получился такой великолепный (и ужасный!), что Огава внезапно выскочил из дому, выругался и кинул в колодец большой камень. К счастью, Маккуро вовремя нас предупредил и булыжник шлепнулся в вязкую грязь, а мы с рвением, достойным труппы плохих актеров, пытающихся заработать на пропитание, изобразили предсмертную агонию и с хохотом удрали через тайный лаз.

На четвертую ночь импровизировали мы квартетом: Хиноки басил, я и Хана-тян взяли на себя главную партию, а Искорка запрокидывала голову и издавала трели настолько потусторонние и устрашающие, что даже у меня шерсть вставала дыбом. Огава же во время нашего получасового выступления лежал на футоне[6], спрятав голову под подушку.

– Дрожал, как последний лист на дереве под напором ноябрьского ветра, – позже описал хозяина Маккуро, довольно кивнув.

Так все и продолжалось. Мы пригласили в свой хор других уличных кошек: на пятый день кричали пятеро, на шестой – шестеро. К тому моменту о происходящем узнали и домашние Огавы, и его соседи. На седьмой день небольшая толпа собралась у колодца, из которого вырывались завывания нашего септета. Мы видели очертания голов зевак в просвете над нами, а когда останавливались, чтобы перевести дыхание, слышали голоса.

– Это призраки-бакэнэко, – заявил кто-то.

– Ты что натворил, Огава?! – рыкнул другой голос.

– Он убил кошку! – прорыдала моя хозяйка. – И теперь нас преследуют ду́хи!

– Это как с Окику, – подметил чей-то бас. – Она считала тарелки в колодце. Одним богам известно, что случится, когда у вас наберется десять кошек.

Тут до меня отчетливо донесся голос Огавы:

– Ну не могут же это быть призраки! Давайте мыслить логически.

– А я это и делаю, – возразил собеседник. – Я бы позвал священника. И побыстрее.

В следующие две ночи мы продолжили концерты.

А Огава… Ну, он, если честно, тронулся.

На девятую ночь пришел священник – монах в тяжелом черном одеянии, по которому почему-то пробегали голубые искры. Он внимательно посмотрел Огаве в глаза, шепнул что-то ему на ухо, и тот с криком бросился в дом, причитая о мести, покаянии и кошке-призраке, что придет по его душу.

На следующее утро хозяина и след простыл.

Одни говорят, что Огава безнадежно помешался. Другие – что отправился в паломничество на север страны: хотел попасть в храм, посвященный бакэнэко, и взять там офуда, чтобы повесить на колодец. Это ему посоветовал «монах».

Хозяйка взяла управление поместьем на себя, а чтобы сводить концы с концами, сдала комнату постояльцу и продала портреты призраков в местный буддистский храм. В это время американцы и другие чужаки открыли Японию миру – легко, будто банку сардин, – и скоро всякие западные штучки стали модными: важные персоны принялись расхаживать в странной одежде и есть мясо, телеграфные провода сшивали небо воедино, а Эдо, который я знала и любила, превратился в Токио.

Что же случилось со мной? А я, оказывается, тоже поменялась.

Как-то вечером, ровно через сорок девять дней после того, как мы закончили изводить Огаву, Маккуро присел рядом со мной на крыльцо храма у реки и принялся объяснять:

– У некоторых кругов есть начало, но нет конца.

– Не понимаю.

– У твоей жизни есть начало, но не конец: ты теперь другая кошка. Бакэнэко. Привыкай.

– Значит, я умерла?

– Изменилась. – Он похлопал меня по плечу. – А об остальном не думай. Привыкай…

И я научилась жить по-новому. Наблюдала издалека, как в доме, который когда-то был и моим, подрастают детишки. Видела, как через какое-то время хозяйка вышла замуж за добродушного постояльца. Даже слышала, будто Огава кормит бездомных кошек в особом храме на севере. В последнее я не поверила, но вы, люди, и правда иногда умеете удивить.

Время от времени я делаю что-нибудь полезное, но обычно просто стараюсь жить в свое удовольствие, где бы ни находилась. А забредала я много куда, даже в Синдзюку – лабиринт из небольших баров и ресторанчиков, в котором расположились «Кафе призраков» и его владелица, моя хорошая знакомая. Утомившись от войны, она переехала сюда, и теперь я пою для хозяйки заведения, если та хочет вытянуть шею и повертеть ей в танце. Я – глаза и уши моей подруги, когда у нее нет времени выйти из бара.

Сейчас, например, она попросила меня последить за этой парочкой. А вот и они, наконец-то дошли! Ну и копуши! Не слишком-то они похожи на путешественников… Любопытный иностранец и кролик-всезнайка. А с ними мальчишка, который вчера свалился на крышу храма, – Акира. Не знаю, как он там оказался, но паренек бормотал про то, что куда-то спешит, а больше ничего и не помнил.

Хозяйка кафе попросила меня проследить, чтобы те двое проводили Акиру домой. Очень уж она любит человеческих детишек. Я, если честно, давненько не покидала город. Самое время отправиться на север, погулять по деревням, подышать свежим воздухом и…

Ну, увидишь.

Йоросику онэгай симасу. Будьте ко мне добры, и я отвечу тем же.

История эта произошла в 2020 году теплой майской ночью к северу от реки Канда в Токио – во времена, когда улицы были намного менее людными, чем обычно. Из-за пандемии коронавируса в стране объявлено чрезвычайное положение, Олимпийские игры перенесены, парки закрыты и даже всегда оживленные Синдзюку и Сибуя пустеют с наступлением вечера.

А все, кто остается на улице, обязательно носят медицинские маски.

Большинство людей, конечно, просто сидят дома: смотрят что-то онлайн, играют в игры, читают или предаются праздным мечтаниям. И чем меньше общения с другими людьми, тем дольше длятся эти приятные грезы.

Этот участок реки обычно спокоен, но сегодня рядом и вовсе ни души – только несколько упитанных во́ронов прыгают по тропинкам в небольшом парке на северном берегу. Прекрасный погожий день перетекает в вечер, и тени на лесистом склоне реки, над которым простирается кладбище Дзёсигая, становятся длиннее и темнее. В дальнем углу ближайшего храма, поблескивая в сумерках, таится огромная скульптура головы тэнгу. Эти могучие ду́хи, хоть и не считаются ни злыми, ни добрыми, – известные похитители детей. Некоторые тэнгу принимают обличье человека с чертами хищной птицы, а другие, как эта скульптура, которую выносят во время праздничных шествий, отличаются красным лицом с огромным носом. За громадной головой в ожидании ежегодного парада выстроилось с десяток фигур поменьше – карасу-тэнгу, их называют во́ронами.

Но в этом году даже праздники отменили.

Ветер скользит сквозь кедры и деревья гинкго, а по зигзагообразным спускам и лестничным пролетам резво бежит вниз девушка со скейтом.

Ее мы назовем Кей-тян. Ей девятнадцать, и из одежды на ней толстовка, мешковатые шорты и грязные кеды. Ну и конечно же, медицинская маска, а еще – кепка с надписью «КАППА», под которую Кей-тян спрятала недавно обесцвеченные волосы. В небольшом рюкзачке у нее лежат мини-штатив, смартфон и бутылка воды.

Скейт, который девушка держит под мышкой, вполне неплох, с крутыми колесиками (хоть сейчас отправляйся кататься!). Двигается его хозяйка так целеустремленно, что во́роны вокруг затихают и устраиваются на веточках поудобнее, – город продолжает проваливаться в коронавирусную дрему.

Но Кей-тян и так уже слишком долго бесцельно мечтала, поэтому ей не терпится проснуться и двигаться, как раньше, и никакая пандемия ее не остановит. Девушка поднимает голову, будто вглядываясь в далекую гору, которую хочет покорить, и продолжает свой путь, проходя мимо храма, увешанного узелками трепещущих на ветру бумажных талисманов. Кей-тян взбирается выше, и теперь справа от нее – сад старой гостиницы, а слева – музыкальная школа. Жизнь девушки превратилась в узел, который не распутать, но недавно Кей-тян снова встала на скейт, и ей стало чуть легче. Сейчас девушке хочется почувствовать волнительную вибрацию и скрип доски под любимыми старыми кедами.

Внезапно откуда-то сверху раздается характе́рный стук другого скейта.

Кей-тян чуть медлит, а затем смотрит в направлении звука. Днем в этом месте полно скейтеров, ведь тут есть все, чтобы классно покататься: склон, ступеньки и поручни, но после объявления локдауна вечером здесь мало кто бывает. Кей-тян хорошо стоит на доске, пусть до уровня олимпийской спортсменки и недотягивает, и умеет делать разные крутые трюки. Когда они получались, то неизменно вызывали восхищение у жителей ее родного города. Вот только после того, как девушка бросила университет, а потом приключилась та странная история с квартирой, со скейтом ладиться перестало. Теперь Кей-тян катается в одиночестве, чтобы никто не видел, как она сдирает ладони во время неудачных флипов[7] или не успевает запрыгнуть на перила. Куда лучше спокойно встать, проверить, все ли цело, а потом попробовать снова. И еще раз, и другой. Для этого Кей-тян и берет с собой штатив и смартфон. Не для того, чтобы постить в Интернете (ведь «Тикток» она удалила давным-давно), а потому, что ей хочется заснять процесс, исправить ошибки, попытаться еще раз.

Пожилой мужчина в надвинутой на глаза кепке шаркает мимо по сумеречной улице. Поравнявшись с Кей-тян, он кивает, что-то бормочет, а та, не расслышав, быстро кивает в ответ.

Что-то этим вечером на склоне не так… Будто Кей-тян находится в оживленном скейт-парке и все на нее пялятся. Когда-то давно, в детстве, она боялась темноты и безлюдных мест. Все потому, что отец подарил ей свою любимую мангу, нарисованную Дзиро Харой, – мрачную историю о ноппэрабо, призраках без лица, которые таятся в темных уединенных уголках, похожих на этот. Такое маленькой Кей-тян читать было рано, так что следующие несколько недель она хватала маму за руку, если путь домой пролегал через сумеречный парк. Девочка все ждала, что посмотрит на кого-то из прохожих, увидит гладкое, как яичная скорлупка, лицо без глаз, носа и рта, кинется прочь и угодит в лапы другому ноппэрабо, а потом – третьему и четвертому.

Глупышка.

Показалось или вокруг действительно многовато во́ронов? И чувство такое, будто кто-то (или что-то) наблюдает за девушкой. После того, что произошло в прошлом году у Кей-тян в квартире, она бы ничему не удивилась.

Но вокруг никого: только какой-то скейтер скрипит доской выше по склону. Кей-тян останавливается и прислушивается. Шуршание колес, тишина после прыжка, а потом – стук приземления. По звукам понятно, что незнакомец хорош. Очень хорош.

Может, уйти домой?

Но что там делать? Смотреть «Нетфликс»? Читать встревоженные сообщения от мамы в «Лайне»?[8]

– Возьми себя в руки, – бормочет Кей-тян себе под нос, глубоко вдыхает и идет к привычному месту тренировок.

Она тщательно разминается, помогая телу ожить после отупляющей восьмичасовой смены на кассе супермаркета. Когда все носят маски, а девушку от покупателей отделяет прозрачный экран, кажется, будто каждый находится в своем собственном коконе. Но сейчас, в движении, Кей-тян ощущает контакт с доской, асфальтом, воздухом и даже земным притяжением. Девушка ставит телефон на низенький штатив, наводит камеру на перила и убеждается, что старик отошел на безопасное расстояние и других прохожих рядом нет. Все это происходит под аккомпанемент звуков откуда-то сверху: поскрипывание колес, мгновение тишины, затем снова – СТУК! – скейтер приземлился, и колеса опять шуршат по асфальту.

Ого, в этот раз высоченный получился прыжок!

«Ладно, просто делай все в своем темпе, – подумала Кей-тян. – Не сравнивай себя с другими, дурочка».

Она идет к своему «старту», опускает скейт, отталкивается раз, второй, приседает, упирается большим пальцем толчковой ноги и… подпрыгивает вместе с доской, поворачиваясь, – подвески колес[9] идеально сцепляются с перилами, и скейт скользит по металлу. Лицо обдает знакомым пьянящим порывом ветра, кепку срывает, волосы развеваются, а потом – бац! – приземление. Вот только Кей-тян не совсем правильно распределяет вес, заваливается назад, запоздало взмахивает рукой, чтобы восстановить равновесие, но все равно растягивается на гладкой твердой плитке.

Черт.

Ладно, вдох-выдох. А потом еще попытка.

Кей-тян повторяет трюк заново, убеждая себя, что не так уж важно, получится у нее или нет. Но и сама в это не верит, когда снова растягивается на плитке и больно ударяется бедром. «Ох, в такие моменты понимаешь, как важен успех, – думает девушка, потирая ноющий сустав большого пальца. – Надо, чтобы получилось».

Рядом кто-то прочищает горло. А потом пугающе близко раздается голос:

– Недурно, недурно!

Кей-тян, не вставая, поворачивается на звук и понимает, что над ней склонилась девушка в камуфляжных брюках и темной куртке. Офигенная. На голову незнакомки натянута огромная шапка-бини так, что глаз почти не видно, а остальное лицо скрывает маска.

Звучат ее слова дружелюбно, но чуть высокомерно.

Кей-тян так и хочется сказать, что обычно она может делать такие трюки с закрытыми глазами. Просто еще не разогрелась…

Незнакомка останавливает ее, выставив вперед ладонь, и говорит:

– Держу пари, обычно ты такое можешь сделать с закрытыми глазами. У всех бывают неудачные дни. Просто надо размяться.

Чуть опешив, Кей-тян смущенно смотрит на собеседницу.

– В последнее время у меня много неудачных дней, – размеренно говорит она и встает.

– Ну, все может измениться, – пытается ободрить ее незнакомка и потягивается, сцепив пальцы в замок. – Странные времена. Ну, сейчас.

Есть в ней что-то знакомое, думает Кей-тян и спрашивает:

– А мы не встречались? Ты, часом, не катаешься в Омотэсандо?

– Нет, только здесь, – смеется незнакомка. – Вот, ты обронила.

Она держит в руках кепку Кей-тян, вертит туда-сюда, разглядывая логотип. Что-то мерцает в ее темных глазах – не искорки ли еле сдерживаемого смеха?

– «Каппа»? – спрашивает незнакомка. – Не очень-то ты похожа на каппу-водяного!

– Да это бренд такой! Да и каппы, которые ёкаи, мне нравятся…

Собеседница Кей-тян многозначительно кивает.

– Потому что они не такие, как все, да? Уверена, они похожи на тебя! – Она наступает на краешек доски, подхватывает ее и указывает Кей-тян на вершину холма. – Слушай, скажу кое-что про эти перила. Все ты делаешь правильно, просто есть одна проблемка. Вот, видишь? Пару недель назад какой-то дурак врезался.

Кей-тян вглядывается в темноту. Кажется, на перилах и правда есть еле заметная вмятина.

– А ты рядом живешь? Никогда тебя тут не видела.

– Я часто в разъездах, – отмахивается собеседница. – Но все равно знаю тут каждый сантиметр. Хочешь, покажу свой финт? Ну, пока ты отдыхаешь.

– Давай, – кивает Кей-тян.

Незнакомка смотрит ей в глаза и чуть склоняет голову набок, будто вслушивается во что-то, ведомое только ей одной. На мгновение кажется, что время притормозило, а потом слева, из утопающей в сумерках музыкальной школы раздается фортепианная мелодия, переплетаясь с карканьем воронья, устраивающегося на ночлег. Девушка застывает на несколько секунд – слушает – и глубоко вздыхает.

– Ты в порядке? – спрашивает Кей-тян.

– Равель, «Лодка в океане»[10]. Навевает воспоминания.

– О чем?

– О моей родине. Раньше часто слушала, как играют эту мелодию.

Девушки еще какое-то время наслаждаются музыкой в сгущающихся сумерках.

Кей-тян склоняет голову набок:

– Неплохо. Но я больше по кей-попу.

– Оба жанра хороши, – кивает ее собеседница. – О’кей, сейчас покажу, как делаю слайд[11].

– Не против, если я сниму?

– Да без проблем! – Мелодия течет мимо девушек, куда-то в темноту леса, и незнакомка будто провожает музыку пристальным взглядом. – Эй, а тебе никогда не казалось, что во́роны наблюдают, как ты тут катаешься?

Кей-тян широко улыбается, хоть за маской этого и не видно.

– Ага, постоянно.

– Те еще критики, да? – смеется незнакомка.

Пока та бежит вверх по ступенькам, Кей-тян аккуратно ставит телефон на штатив и наводит камеру на нижнюю часть лестницы. Перед поворотом незнакомка бросает через плечо, озорно поблескивая глазами:

– Я разгонюсь отсюда. Хочу посмотреть, что получится.

Кей-тян поднимает палец вверх:

– Гамбаттэ! Выложись на полную! Кстати…

– А?

– Тебя как зовут?

Незнакомка что-то отвечает, но порыв ветра с вершины холма, растрепав молодые листочки на деревьях, уносит ее слова прочь.

– Чего?

– Стартую! – раздается сверху.

Мелодию перекрывает ш-ш-ш-ш-шурррррршание колес, и из-за поворота вылетает незнакомка. Она присела на скейте, и доска ее катится вперед невообразимо быстро. Кей-тян бы никогда не рискнула приближаться к перилам на такой скорости. Она же сейчас уберется![12]

Кей-тян переводит взгляд с телефона на спуск и уже напрягается, предчувствуя неминуемое столкновение, но незнакомка подпрыгивает вместе со скейтом, и по́лы ее черной куртки взлетают вверх, словно крылья. Никуда загадочная девушка не врезается. Напротив, доска прокручивается в воздухе раз, второй, третий, и незнакомка упирается в нее кедами. Подвески сцепляются с поручнем, скользя по нему, – каждое ее движение идеально и отточенно. Дальше и вовсе происходит что-то настолько великолепное, что Кей-тян не понимает, как такое возможно: ее новая приятельница отталкивается от доски, и та взлетает в темное небо под аккомпанемент фортепиано, которое стало слышно, едва стих стук колес. Девушка взмывает над скейтом на метр, не меньше, а затем приземляется, уверенно устроив ноги на деке[13], тормозит ступней и прикладывает два пальца к шапочке, будто отдает честь.

Это лучший из всех финтов, какие Кей-тян доводилось видеть.

– Вау, – выдыхает она. – Ничего себе!

– Это всё тренировки.

– Не думала податься на Олимпиаду? Я, конечно, видела кучу скейтеров, но ты… просто нечто.

– Да такое вообще не по мне.

– Олимпиады?

– Любые соревнования. Столько шума, и все просто чтобы всех сравнить: «И кто у нас самый быстрый, сильный, такой-сякой?» Пустая трата времени. Просто будь собой. Эй, ты не остановила запись! Дай посмотреть!

– Ой, точно! – Кей-тян тычет в экран и показывает видео новой знакомой, с восторгом разглядывая, как та парит в воздухе, а за ее спиной развеваются «крылья» из куртки.

– Останови вот тут! – внезапно выпаливает девушка. – Здесь на поручне вмятина, спрыгивай раньше. Теперь попробуй ты.

– Спасибо.

– Ну, давай, Каори-сан. Мы с во́ронами хотим посмотреть, получится ли трюк.

Опять дразнится? Даже если так, делает она это беззлобно, поэтому Кей-тян поднимается, снова преисполнившись уверенности. В этот раз все будет хорошо.

Она набирает скорость, чтобы подпрыгнуть, и тут до нее доходит, что новая знакомая назвала ее настоящим именем. Откуда знает? Я же ей не говорила…

Но сейчас Кей-тян не до этого. Она отгоняет лишние мысли, собирается с духом, скользит по перилам и приземляется куда лучше, лишь на секунду неловко взмахивая рукой. Зато твердо стоит на доске, а когда тормозит, не может сдержать улыбку. Сердце Кей-тян колотится, когда она подходит к странной приятельнице. Та уже смотрит видео прыжка.

– А мы точно раньше не встречались? Ты знаешь мое имя.

– Ага. Видела тебя раньше. На соревнованиях. Смотри! – Девушка тычет в экран. – Надо начинать флип чуть раньше, поняла?

– Поняла, – отвечает Кей-тян, изучая застывшую на телефоне картинку.

Только тут она замечает, что ногти у ее новой знакомой длинные и черные. Безупречные остро заточенные коготки.

– Как у тебя получается кататься с маникюром? Я ногти вечно ломаю.

Собеседница возмущенно прочищает горло и заявляет:

– Легко! Просто никогда не опускай руки.

Внезапно во́роны на деревьях начинают суетиться и суматошно хлопать крыльями.

Кей-тян задирает голову:

– Чего это они?

– Да они над чем попало смеются. – Девушка смотрит Кей-тян прямо в глаза, но в сумерках та не может разглядеть ее лица. – Это просто накладные ногти! Давай прокатись еще разок, пока не замерзла. В прошлый раз ты продрогла.

– Да?

Собеседница резко кладет руку на плечо Кей-тян, сжимает почти до боли, а потом встряхивает девушку:

– Ты намного лучше, чем думаешь!

– Спасибо.

– Просто тебе надо проснуться. Жить в настоящем.

– Знаю.

Ни с того ни с сего Кей-тян хочется разреветься. Ее глаза горят от подступающих слез.

– Просто я запуталась. Что бы ни делала, понимаешь…

– Живи моментом, – веско добавляет новая знакомая и снова сжимает плечо Кей-тян, но нежнее. – Иногда важно не мешать себе самой. В этом-то и прикол. Итиго итиэ. Этот момент и эта встреча уникальны, ага? Больше такого не повторится. Не упускай шанс.

– Знаю, знаю, – кивает Кей-тян.

– Ну, давай попробуй еще разок. Представь, что у тебя за спиной крылья. Огромные.

Девушка убирает руку с плеча Кей-тян. Последняя снова поднимается по лестнице, поворачивается, и в ее душе внезапно рождается уверенность, что все получится. Это знакомое чувство она испытывала лет в пятнадцать, когда взмывала на скейте, доверяя инстинктам.

Вот и сейчас прыжок вышел неплохим… нет, не так. Он получился великолепным, уверенным, высоким – красивая арка на фоне вечернего неба, за которой последовало идеальное приземление. В этом финте гармонировало все: движение скейта, напряжение мышц, равновесие, осанка, центр тяжести, сопротивление воздуха и сцепление колес. Так выигрывают соревнования… Как же Кей-тян по этому скучала! По пониманию, что трюк будет идеальным с самого начала. Нет, по возможности ни о чем не волноваться. По действиям вместо пустых мечтаний.

Новая знакомая встречает Кей-тян аплодисментами:

– Брависсимо!

А Кей-тян улыбается так, как не улыбалась уже долгие годы.

Следующие полчаса девушки катаются по очереди. У Кей-тян получается неплохо, а новая знакомая тем временем выполняет все более сложные и элегантные финты. Кей-тян чувствует, что не способна совершить ошибку, что каждое движение идеально. Но даже тогда прыжки другой девушки ее поражают.

Последние лучи солнца исчезают с неба, невидимый пианист еще разок пробегается по гаммам и затихает. Даже во́роны умолкли. Кей-тян не видит, но они один за другим усаживаются на стене над склоном, придвигаются поближе и наблюдают за незнакомкой, время от времени многозначительно толкая друг друга короткими крыльями.

После очередного высоченного прыжка, завершившегося идеальным приземлением, девушка поворачивается к Кей-тян:

– Мне пора. Утром важная встреча.

– Встреча? Звучит так по-взрослому… А я-то думала, ты студентка. Или профессиональная скейтбордистка.

Незнакомка смеется:

– Просто собрание в организации, где я состою, ничего такого. Набираем новичков…

Кей-тян устала, но ей не хочется, чтобы вечер кончался. Еще рано.

– Сделаем селфи? Постить не буду, просто на память. Можно и без масок.

Ее собеседница старательно разглядывает свои ботинки.

– Я стесняюсь фоткаться. И заболеть не хочется. Прости, но мне нельзя рисковать.

– Конечно-конечно. Я все понимаю.

– И вообще, фото с моим-то личиком тебе точно не нужно! – фыркает незнакомка в маску.

– Ну и кто теперь слишком строг к себе?..

Будто из ниоткуда со стороны реки налетает порыв ветра, проносясь сквозь кроны деревьев. По какой-то случайности и фонари на холме меркнут, как свечи, которые задул кто-то огромный.

– Что за чер… – бормочет Кей-тян, озираясь.

Ее спутница снова фыркает:

– Как они собираются проводить свою дурацкую Олимпиаду, если у них даже фонари нормально не работают?!

Склон погрузился в полумрак. Его разбавляют лишь далекие огни пригорода, проплывающая сквозь кроны деревьев луна да подсветка телефона Кей-тян, экран которого пестреет мозаикой из превью многочисленных сегодняшних видео.

– Мне пора, – решительно заявляет незнакомка. – Классно покатались. Бывай.

Она разворачивается, чтобы спуститься по ступенькам и раствориться в ночи.

– Погоди! – окликает Кей-тян. – Может, напишешь мне в «Лайне» или еще где?

Девушка замирает у самых перил:

– Меня какое-то время не будет.

– Я даже имя твое не расслышала.

– Прости, – откликается незнакомка. Ее силуэт почти неразличим во тьме. – Это секрет.

– Да ладно тебе, мне же интересно, с кем я каталась. Ты что, была известной скейтбордисткой?

Ее собеседница мотает головой:

– Раскрою тебе секрет, но ты никому не говори, хорошо? Ни одной живой душе.

– О’кей, – соглашается Кей-тян, и по спине у нее пробегают мурашки. Кажется, будто она стоит на пороге чего-то важного. – Обещаю.

– Ладненько, – выкрикивает девушка. – Я покажу. Покажу свое истинное лицо.

Она застывает там, где стояла – на пролет выше Кей-тян, – снимает шапку, маску и склоняется в низком формальном поклоне.

В темноте разобрать сложно, но, когда девушка выпрямляется, становится понятно, что с ее лицом что-то не так. Будто в нем есть какой-то изъян.

Кей-тян, прищурившись, всматривается в полумрак. «Может, она потому не хотела снимать маску и так низко натянула шапку? Не надо было приставать с расспросами», – мелькает мысль. Она вглядывается во мглу, туда, где свет отражается в зрачках незнакомки, и постепенно глаза Кей-тян привыкают к темноте. Кажется, у странной девушки что-то не то с носом.

– Мне сказали тебя найти, – объясняет незнакомка. – Чуть-чуть подтолкнуть. Ну или что-то такое. Думаю, мы еще встретимся… ты поймешь, кому звонить… Если как следует пораскинешь мозгами.

Тут фонарь над ней на мгновение вспыхивает, и Кей-тян так резко вдыхает, что у нее сводит ребра.

Во́роны хором гаркают. Эта оглушительная потусторонняя трель еще долго разносится эхом после того, как фонарь снова тухнет. А до изумленно застывшей Кей-тян долетает еще и топот удаляющихся шагов незнакомки.

Во́роны один за другим оживляются и улетают со стены к своим ночным насестам.

Кей-тян возвращается домой и больше часа сидит за обеденным столом, растерянно глядя в никуда и не обращая внимания на давно остывшую чашку кофе рядом. «Это не сон, – вертится в голове. – И не галлюцинация. Произошло что-то очень странное. Как та история в квартире в прошлом году. Это как-то с ней связано? Она сказала, что ее за мной послали?» Кей-тян хмурится, пытаясь восстановить в памяти последние мгновения разговора на спуске.

Ты поймешь, кому звонить…

Кей-тян встает, заваривает еще чашку кофе и обхватывает ее ладонями, расслабляясь от приятного тепла. Может, она и запомнила слова незнакомки не точно, зато зрелище, представшее перед ней, когда мигнул фонарь, врезалось ей в память.

Это и поразительно. Лицо ее новой подруги – удивительной загадочной скейтбордистки – уродливым не назовешь. Но и человеческим – тоже.

Ведь у нее был самый настоящий клюв.

Огромный, как у грозной хищной птицы.

Тогда, на склоне, Кей-тян потянулась за телефоном, но незнакомка уже убежала, оставив ее стоять и судорожно хватать ртом воздух под хлопанье крыльев улетающего воронья. А когда воцарившуюся тишину нарушили раздавшиеся сзади шаги, Кей-тян вздрогнула и резко обернулась: по ступенькам поднимался уже знакомый пожилой мужчина в кепке.

– Вы в порядке? – пробормотал тот, проходя мимо, и еще раз приветственно кивнул. Его лицо скрывал козырек кепки. – Вы будто привидение увидели.

Кей-тян растерянно тряхнула головой:

– Даже не знаю, как описать увиденное.

Мужчина, не сбавляя шага, странно усмехнулся.

– Обычная для этого места история! – крикнул он, не оборачиваясь, и в тот же момент Кей-тян со всех ног бросилась вниз по ступенькам.

Нет, у ее новой знакомой точно был клюв. Как у во́рона или – о таком даже подумать странно – какого-нибудь тэнгу. Кей-тян несколько раз тянется к телефону, но останавливается на полпути. В ней борются страх и отчаянное желание посмотреть видео.

«Может, я опять схожу с ума?» – думает она.

Но Кей-тян в это не верит. На холме произошло что-то впечатляющее и настоящее. Что-то специально для нее.

Она осторожно придвигает телефон поближе и включает его. Медлит секунду, открывает галерею, и ее тут же встречает видео, на котором незнакомка выполняет безупречный первый прыжок. Кей-тян включает ролик, ее голос из динамика произносит: «Ого!» – а потом звук заглушает свист ветра, и ответа уже не разобрать. Ну, есть еще другие видео. Там наверняка можно увидеть незнакомку или услышать ее.

По какой-то странной случайности все остальные ролики исчезли. Не осталось ни одной тридцатисекундной записи с потрясными финтами. Кей-тян судорожно листает галерею и находит только первое видео и глупое вчерашнее селфи – накрасившаяся на работу Каори со свежеосветленными волосами.

Но были же видео, она в этом уверена. Кей-тян помнит мозаику из иконок и радость от того, как их много. Не могли же они просто исчезнуть! Может, глюк памяти, сбой приложения или что-то такое?

Кей-тян откладывает телефон в сторону и смотрит в окно.

Какая разница, что случилось с видео? Какая разница, если она сошла с ума и нафантазировала, что катается с клювастой девушкой-тэнгу? Главное, что сейчас она до сих пор ощущает пьянящее чувство свободы, которое дарит скейт. Не важно, во сне это было или наяву, но ее тело и разум снова ожили. И теперь, ночь за ночью, пока все вокруг прячутся по домам от пандемии, она отправляется к спуску с холма и тренируется снова и снова в смутной надежде еще раз столкнуться с таинственной незнакомкой.

Думаю, мы еще встретимся… ты поймешь, кому позвонить… Если как следует пораскинешь мозгами.

Звонить? Кому?

Огромная маска тэнгу дремлет в кладовке храма неподалеку, а Кей-тян впервые за долгое время слышит, как где-то рядом катается одинокий умелый скейтбордист, колеса шуршат, взмывают в воздух и ударяются о плитку.

Но как ни пытайся отыскать источник звука, ночной спортсмен находится где-то вне зоны видимости, то выше Кей-тян, то ниже – слуховая галлюцинация, искажение времени или еще непонятно что.

«Я знаю, что делать, – думает Каори. – Как только смогу, поеду на север к бабушке и попрошу рассказать ее истории, все до единой. Про неупокоенные души, про цветы для призраков. А еще ту, старую, о мальчике, который пропал в Аомори. По телефону с бабулей говорить сложно, так что лучше поболтать лично. Внимательнее надо было слушать в детстве».

Ну, итиго итиэ. У нас есть только один момент – этот.

Кей-тян делает глубокий вдох, смотрит в темноту – и взмывает в воздух вместе со скейтом.

Мне надо было найти квартиру в Токио, причем быстро. В хорошем районе, чтобы размером была не с чулан, а главное – дешевую. Место, в котором мне захотелось бы обустроиться, принимать новых гостей, а когда-нибудь – и бойфренда.

Проще говоря, «незамужняя студентка ищет очень дешевую просторную квартиру в престижном районе Токио, чтобы начать новую жизнь».

Та еще задачка.

Но если ищешь что-то такое, есть неплохой вариант – сайт, где предлагают в аренду дома с привидениями. Его я сейчас и листала, пораженно разглядывая многочисленные объявления и неуверенно водя пальцами по тачпаду.

На экране мерцали десятки, нет, сотни мультяшных огоньков-хитодама. Каждый из них указывал на «неблагополучную недвижимость».

Казалось, в этой части города обитает больше призраков, чем живых людей. Но я не была суеверна (по крайней мере, тогда), поэтому посмотрела поближе снимки из пары квартир рядом с университетом Васэда[14], а потом перешла на страничку той, что выглядела посимпатичнее.

Тогда я не совсем понимала, что делать со своей жизнью.

Отец ушел из семьи, мама сходила с ума, а младшие брат с сестрой вели себя как типичные подростки. Мне в мои восемнадцать хотелось расправить крылья, поэтому я решила поступить в Токийский университет и уехать на юг страны, подальше от удушающей атмосферы, царившей дома.

Отчаявшись найти что-то в агентствах, сотрудничавших с университетом, я вышла на сайт «Ошималенд» с недвижимостью, в которой случилось что-то плохое. Например, кто-то ушел из жизни, свел с ней счеты или был убит. Арендодатель должен об этом рассказывать, а поскольку никто в «несчастливых» местах селиться не хочет, цены на такое жилье приходилось ощутимо снижать.

Я посмотрела фото самой подходящей квартиры, порадовалась цене, но пальцы на тачпаде все равно непроизвольно замирали. Может, сработал какой-то древний инстинкт?

– Ну и чего боишься? Должны же люди где-то умирать, – пробормотала я себе под нос.

Взгляд сам собой скользнул по объявлению. После стандартного описания планировки и комнат в нем значилось: «Прекрасно подходит для студентов и желающих жить в районе Канда. Для одного. В этой квартире вы никогда не будете чувствовать себя одиноко!» В конце даже добавили эмодзи с призраком.

«Ага, как же», – подумала я и… щелкнула мышкой, чтобы еще раз посмотреть фото.

Стены в холле и коридорах были грязноваты, но, когда агент показывала нам с мамой квартиру солнечным мартовским утром, та выглядела вполне приятно. Располагалась она на хорошей улице, а в небольшую гостиную даже проникали редкие лучики света.

– Беру, – почти сразу выпалила я слегка рассеянной риелторше.

– Прекрасно. – Выглядела она удивленной. – Вы уверены?

– Абсолютно.

– Ну… вы же знаете о…

– Да, конечно, – перебила я, стараясь как можно убедительнее изобразить самую широкую улыбку, на какую способна.

Мама в это время осматривала каждый угол, шумно принюхиваясь:

– Тебе не кажется, что пахнет гарью?

– Хм, вроде нет.

Запах был. Я учуяла его, едва вошла в квартиру. Казалось, будто кто-то что-то здесь спалил.

Риелтор тоже принюхалась:

– Ну, наверное, надо будет хорошенько проветрить.

– Когда тут в последний раз были жильцы? – уточнила мама.

– Ой, около года назад, – ответила женщина, листая заметки, но тут увидела, как я жестами отчаянно прошу ее замолчать.

После мы с мамой отправились гулять по району. Вдруг мама громко ахнула и резко свернула в переулок. Когда я нагнала ее, она уже усердно кланялась у храма. Огромное святилище было посвящено древней богине Кисимодзин[15]. Мама так сильно затрясла колокол, что распугала всех во́ронов в округе.

– Здесь я молилась, – начала объяснять она, – еще до твоего рождения. Просила, чтобы беременность прошла хорошо. И все сбылось – трижды!

На ее глаза навернулись слезы, поэтому я придержала язык. Но кажется, что-то все равно выдало мое отношение.

– Не кривись, ты же знаешь, что у нашей семьи дар. Вспомни историю бабушки! О кладбище!.. Слушай, чем-то мне эта квартира не нравится… Где, говоришь, про нее узнала?

– Ой, в одном из объявлений от университета, – отмахнулась я, отворачиваясь. – Смотри, вишни скоро распустятся!

Мама обожает цветущую сакуру.

На следующей неделе я переехала и начала обустраиваться.

Но если честно… мне сразу сделалось не по себе. Начать с того, что, как бы я ни прибавляла отопление, в квартире оставались места, где воздух оказывался ледяным, как в холодильнике, а когда я проходила через них, волоски на руках вставали дыбом. Вечер на второй-третий я заметила, что лампы, которые я вроде бы выключала, продолжали гореть. И наоборот. Я успокаивала себя тем, что на меня навалилось много хлопот. Зачисление в университет, да и привычные проблемы, вроде чувства, что мне нигде нет места.

– Возьми себя в руки! – шепотом повторяла я и пыталась игнорировать происходящее, сосредотачиваясь на своей новой жизни.

На одной из первых лекций на той неделе преподаватель психологии, говоря о воображении, процитировал известного японского писателя: «А размах мысли твоей превосходит просторы Японии».

Звучит вполне логично, правда же? Наш разум больше всего мира. В действительности Фудзияма всего одна, но в воображении может существовать множество ее сестер – красных острых пиков или голубых покатых холмов. Мы можем вообразить разные версии каждого прожитого дня и даже каждого встреченного человека.

Тогда я еще зацикливалась на объективных фактах и гордилась тем, что единственная в нашей семье не помешалась на гаданиях, историях о духах и НЛО. К подростковому возрасту я, как бы выразилась моя сестра, гордо носила звание скептика. Поэтому я продолжала игнорировать и странности со светом, и загадочный холод, просто пытаясь начать жизнь с чистого листа.

Потом, ночь на четвертую-пятую, вылезая из-под слабых струй душа, я потянулась за полотенцем и своими глазами увидела, как цепочка лампы внезапно опустилась – и комната погрузилась во тьму. Раздраженная и чуть растерянная, я дернула за цепочку – снова стало светло. «Проблемы с механизмом», – рассудила я, но сердце мое, движимое каким-то первобытным инстинктом, заколотилось, стоило мне повернуться к зеркалу.

А там… Ничего себе!

На запотевшем стекле было четко выведено одно-единственное слово – «окаэри», добро пожаловать домой, а рядом с ним расположилась улыбающаяся рожица, будто нарисованная детской рукой.

Я знала, что это не моих рук дело.

«О’кей, давай рассуждать логически, – подумала я, пытаясь утихомирить бешено колотящееся сердце. – Может, предыдущий жилец так себя подбадривал? А в прошлый раз зеркало толком не запотело, вот я ничего и не увидела».

– Такое же случается, правда? – произнесла я вслух, чтобы успокоиться, и…

ЩЕЛК! – свет в ванной снова выключился.

На следующий день у мусорных баков внизу я столкнулась со старушкой. Она сосредоточенно сортировала отходы, но, заметив меня, отвлеклась, улыбнулась и завела дежурную беседу.

– Меня зовут Акияма, – представилась она. – Рада знакомству. Скажи, если понадобится помощь.

– Хадзимэмаситэ. Приятно познакомиться, – ответила я и принялась обмениваться с ней типичными любезностями, но старушка внезапно посмотрела мне прямо в глаза и резко спросила:

– Как тебе квартира, милая?

– Ну, вроде нормально. У вас, ну… никаких проблем с проводкой дома нет?

Моя собеседница покачала головой:

– Больше нет. Но я бы на твоем месте о них сильно не волновалась.

– О них?

– Тебя же предупредили?

– О чем?

Старушка продолжила сортировать отходы по бакам.

– В этой квартире одиноко не будет.

– Я не верю в призраков, – начала объяснять я, но госпожа Акияма поклонилась и направилась обратно на первый этаж. Не оборачиваясь, она прощально махнула рукой.

В первые несколько недель друзьями я не обзавелась, поэтому в квартире, особенно поздними вечерами, оставалась одна.

Они? В долгие тихие часы это слово не давало мне покоя, а в мыслях то и дело всплывали кадры из ужастиков и хоррор-манги, которую я читала в юности.

Они?

То есть это не одна сущность… которая вроде как развлекалась с выключателями и системой отопления, а потом оставляла послания на зеркале в ванной. «Нет, успокойся, это же бред, – увещевала я себя, пытаясь быть прирожденным скептиком. – Старая проводка, старый термостат, старая надпись, доставшаяся от предыдущего жильца, который просто напоминал себе почаще улыбаться».

В Токио теплело, а кое-где в квартире все равно было холодно. У меня появилось чувство, что я и правда никогда не оставалась в полном одиночестве. Конечно, до меня доносились звуки соседской жизни: смывали воду в туалете, тарахтела стиральная машина, но иногда, засыпая, я была уверена, что источник шума находится со мной в одной комнате. Мягкое шуршание крадущихся шагов прекращалось, стоило мне сесть на футоне. Будто со мной кто-то играл.

А когда я спала, сны мои… как бы это описать… будто мне не принадлежали. Мне всегда снилось что-то странное, а в подростковом возрасте – еще и неприятное, но теперь создавалось ощущение, что из главной героини ночных грез я превратилась в наблюдателя.

Единственным жильцом, которого я видела регулярно, был мой сосед по лестничной площадке – худой офисный работник, назвавшийся господином Нодой из ОЗЁ, или ЗЕО, или какой-то такой компании. Типичный мужичок-одзисан в очках с толстыми стеклами, постоянно тянущийся пощупать все увеличивающуюся лысину. Он все время стремился затянуть наши дежурные добрососедские диалоги, внимательно наблюдая за моей реакцией. Рядом с ним я чувствовала себя немного неуютно – было в нем что-то странное – и потому старалась его избегать.

А кошмары все не проходили. Во многих из них фигурировал пожар: языки пламени пожирали дом и жадно тянулись к ночному небу. Или само небо заливало огненное зарево, и по нему летели оранжевые сгустки, похожие на кометы, а в горле у меня жгло от запаха гари.

В другом сне я увидела, как, двигаясь вдоль узкого канала, на меня наступает стена пламени и вместе с другими людьми я бросаюсь в темную воду, проваливаюсь в ее глубины и задыхаюсь. А потом проснулась в приступе паники, включила свет и с такой силой схватилась за телефон, чтобы узнать время, что выдернула из него кабель.

И это было совсем уж странно: я никогда не оставляла телефон заряжаться на ночь, потому что розетка неприятно гудела, а сочетание древней проводки и запаха гари доверия не внушало.

Затаив дыхание, я огляделась.

Ощущение чьего-то присутствия было сильнее обычного.

Вдруг взгляд зацепился за несколько светлых пятен на ковре. Сердце после кошмара все никак не успокаивалось, но я заставила себя выползти из футона. Ночь стояла летняя, теплая, однако в комнате было холодно, будто на меня дуло из кондиционера. Но это меня уже не волновало, потому что на полу я обнаружила два, нет, три отпечатка ног! Смазанные пятка и линия свода да несколько пятнышек-пальцев. Я нахмурилась, припоминая, а не могла ли я просыпать тальк в ванной, а потом в него наступить, и, пошатываясь, поднялась. И вот моя босая нога уже рядом с отпечатком: выглядела она заметно больше. В этот момент верхний свет, конечно же, выключился.

Когда я с бешено колотящимся сердцем его зажгла, следы исчезли. Ну, почти… На месте одного остался едва заметный смазанный отпечаток, будто кто-то стер его в спешке. Я провела по ковру дрожащим пальцем и поднесла руку к носу. Мука́.

На кухне я обнаружила лежащий на боку мешок, из которого все еще сыпалась мука, а в центре белой горки красовалась вмятинка – след маленькой ступни. Комната покачнулась, и я решила, что сейчас упаду в обморок.

Вот теперь мне стало страшно.

Страшно, что: а) я потихоньку схожу с ума; б) предупреждения о «неблагополучии» квартиры оказались не просто суеверием. Эти мысли крутились в голове снова и снова, пока я шла на занятия по спуску около Дзёсигая, переходила трамвайные пути и шагала по оживленному кампусу. Я решила никому не рассказывать о случившемся: ни новым приятелям-одногруппникам, ни маме с братом и сестрой дома в Мориоке[16] – лучше подождать и выяснить, какой вариант верный. Я все еще надеялась на существование варианта в) – логичного объяснения. Можно было позвонить бабушке, но, если та начнет рассказывать истории, остановить ее не получится. «Как-нибудь потом поговорим», – решила я и оставила новости при себе.

Все это время скейтборд, который я после долгих сомнений прихватила из родительского дома, тихонько пылился в углу.

Подходя к своему новому дому после неловких университетских посиделок, я невольно притормозила и посмотрела на окна своей квартиры. С кухни сквозь матовое стекло мягко пробивался свет.

Госпожа Акияма как раз вышла на крыльцо, чтобы подмести ступеньки, – она делала это каждый вечер. Старушка проследила за направлением моего взгляда и продолжила смахивать несуществующую грязь с порога подъездной двери.

– У тебя свет горит.

– Но я точно его выключала…

– Зато квартира хорошая. Ну и что, что они иногда шалят.

И снова какие-то они. Я набрала в грудь воздуха:

– Акияма-сан, а что там произошло?

– Ты о чем?

– Почему эта квартира считается неблагополучной? Простите, что вот так спрашиваю…

Старушка повернулась ко мне:

– Ничего страшного там не случилось, не волнуйся. Когда-то я и сама снимала ту квартиру, но потом переехала на первый этаж. Нужно трезво оценивать возможности стареющего организма! – Она снова посмотрела на окна моей квартиры. – Просто так сложилось, что теперь они живут у тебя.

– Кто?!

– Да не переживай. Они славные мальчики.

– Вы же не намекаете, что это… привидения. – Последнее слово я произнесла уже шепотом.

Госпожа Акияма снова взглянула на меня.

– Ну где-то же им нужно жить. Призраки не всегда приносят беды…

Она повернула голову в сторону Васэда и сверкавших сквозь ветви гинкго далеких небоскребов.

Я растерянно проследила за ее взглядом и шепнула:

– Вчера ночью кто-то рассыпал муку.

– Чем бы дитя ни тешилось! – рассмеялась моя собеседница. – Тебе, милая, надо почаще бывать на свежем воздухе. А то станешь тощей как жердь. Надо двигаться. Посмотри вот на меня: каждое утро, что бы ни случилось, я делаю зарядку под радио!

Она улыбнулась, подняла метлу над головой, как штангистка снаряд, и произнесла:

– Спокойной ночи!

Я поднялась на второй этаж к своей квартире, ненадолго замерла, не проворачивая ключ в замке, и прошла в гэнкан, сбросив обувь.

– Тадаима! – прошептала я и тут же почувствовала себя глупо. – Я вернулась!

Дома, казалось, царил порядок – и на кухне тоже. Даже температура в комнате была комфортной. Вот только мне, невыспавшейся и уставшей после нудного сборища, жутко хотелось в душ. Но и там, будто мир сжалился надо мной, все шло хорошо: напор горячей воды радовал, и я замерла под теплыми струями в окутанной паром комнате. Вымыв голову, я вышла из-под душа, на ощупь потянулась за полотенцем и начала вытирать лицо, но тут мой взгляд скользнул по зеркалу. Вот они – неровные иероглифы хираганы, складывающиеся в простую надпись: «Оцукарэсама».

Сегодня ты хорошо потрудилась. Устала, наверное?

Я еще долго смотрела на послание.

«Ладно, предположим, что они правда существуют, – подумала я. – Тогда надо быть гостеприимной. Как там говорят, сам живи и другим не мешай? Два мальчугана тебе точно не навредят. Даже если я все выдумала, то что с того? Мы многое выдумываем из того, что нельзя увидеть: мнения, ощущения… „Размах мысли твоей превосходит просторы Японии“, так?»

Я вышла из ванной и осмотрела комнату. Футон, который утром я заправляла в спешке, выглядел будто немного аккуратнее.

– Спасибо, – негромко поблагодарила я.

Дни становились длиннее, мир потихоньку менялся. Дела в университете шли лучше, и я даже обзавелась парой друзей.

Но приглашать их к себе домой мне не хотелось. Что-то во мне не желало, чтобы эти два мира сталкивались. Муку больше никто не рассыпа́л, выключатели стали работать нормально. Новые послания на зеркале тоже больше не появлялись, но, если я задерживалась в душе надолго, на зеркальной поверхности все еще проступали очертания предыдущих надписей и улыбающаяся рожица – в такие моменты мне никогда не было одиноко. Как и говорилось в объявлении.

Только меня до сих пор мучили огненно-алые кошмары – переплетение людских криков, густого черного дыма, раскаленного пламени и детских голосов, отчаянно зовущих маму с папой. После них я просыпалась с неприятным привкусом во рту.

Как от горелых тостов.

По пути в университет я лениво разглядывала склоны, лестницы и перила, представляя, как тут можно прокатиться на скейте, но стряхнуть ночное наваждение никак не получалось. Как и избавиться от странного запаха, время от времени щекотавшего ноздри.

Как-то вечером я столкнулась с Нодой-сан. Выглядел он, как и всегда, смертельно уставшим и нес дипломат с таким видом, будто тот весил тонну. Мне стало немного жаль соседа.

– Вы не чувствуете запаха гари? – поинтересовалась я.

Он было встрепенулся, но потом покачал головой:

– В последнее время у меня проблемы с обонянием.

– А у вас ничего не подгорало?

– Да я сам особо не готовлю. Живу в ожидании выходных и стряпни моей супруги, – улыбнулся он и встретился со мной взглядом. – Спокойной ночи.

В следующие пару недель мне как будто стали помогать еще чаще. Например, если я нарочно оставляла телефон разряженным, утром обнаруживала, что в него воткнут провод, а значок батареи на экране светится зеленым. Или вещи, которые я небрежно бросала на стул, оказывались аккуратно сложенными. А предметы точно двигались, пока меня не было дома или когда я просто отворачивалась. В первые дни после переезда я прислонила скейт к стене, но теперь время от времени замечала, что он чуть сполз, а как-то доска вообще оказалась чуть ли не посреди комнаты.

Это из-за подземного толчка или…

Я не вставала на скейт со времен соревнования в Сендае, еще до того, как отец нас бросил, потому и подрастеряла сноровку. Но по пути в университет взгляд сам задерживался на подъемах, ступеньках, перилах, рисовал прыжки и повороты. Какая-то часть меня снова безумно хотела взмыть в воздух, а другая до дрожи боялась упасть.

Или облажаться.

Как-то раз я допоздна засиделась за столом в углу – писала эссе, которое уже давно должна была сдать. Или, точнее, размышляла, а не удалить ли все с концами. Ощущение тупика было таким давящим, что я почти перестала дышать. Меня снова охватило чувство, будто я не одна, а потом в ванной раздался щелчок выключателя, вспыхнул свет и зажужжала вентиляция.

– Только не начинайте, – сказала я вслух. – Я пытаюсь сосредоточиться…

Что-то стукнуло, и до меня донесся до боли знакомый звук. Я повернулась и увидела, как через всю комнату ко мне катится скейт, будто кто-то толкнул его со всей силы. Я уставилась на затормозившую на полпути доску. Все мысли об эссе куда-то улетучились.

Через минуту весь дом вздрогнул от подземного толчка, а в кухонном шкафу задрожали кастрюли. Я подождала, пока все утихнет, все еще едва дыша, потом подскочила и схватила скейт, громко заявив:

– О’кей! Намек понят!

Следующим утром я встала за два часа до лекций. Воздух был свежим, а солнце искрилось сквозь кроны деревьев на нашей улице.

К моему удивлению, на крыльце мне повстречалась бодрая госпожа Акияма, лившая воду на ступеньки.

– Доброе утро, Кей-тян. Хорошо спалось?

– Ну да.

– Выглядишь уставшей.

– Все со мной хорошо.

Акияма-сан прищурилась:

– Приснилось что-то плохое?

– Ага.

Она повернулась к лестнице и принялась смахивать воду щеткой. Звук был успокаивающий – шух, шух, шух.

– А что снилось?

– Пожар. Люди убегали…

Щетка Акиямы-сан на мгновение остановилась.

– Знаешь, мы не всегда видим свои сны.

Я удивленно взглянула на женщину:

– О чем это вы?

Акияма-сан только широко улыбнулась и указала на мой скейт:

– Иди развлекайся со своей диковинкой.

Я кивнула и зашагала к холму, обдумывая свое решение больше двигаться, столкнуть жизнь с мертвой точки. Затем сделала разминку под утренним солнышком и встала на скейт.

Конечно, выходило у меня из рук вон плохо. Хуже некуда. Я часто падала, но каждый ушиб и удар эхом отдавались в теле, пробуждая его, и мне это почему-то нравилось. Так нравилось, что в тот день я прогуляла пары: все каталась и каталась, упиваясь тем, как оживают вокруг меня воздух и земля. А когда вернулась домой, утомленная и потрепанная, меня встретила тишина. Я пошла в душ смыть с себя усталость и впервые за много лет забылась по-настоящему спокойным и глубоким сном.

Прошло несколько дней.

Утро в универе не задалось. Лекции казались слишком мудреными, а в столовой я уронила поднос, поэтому домой возвращалась в раздрае. Скейт остался аккуратно стоять в углу. Я включила на «Ютубе» видео «Расслабляющие звуки природы в ущелье Ойрасэ, префектура Аомори – 8 часов» и провалилась в сон где-то в полвторого ночи.

Но внезапно что-то выдернуло меня из дремы. Под журчание ручья в наушниках я резко дернулась на футоне. Шум воды перебивал другой звук, хорошо узнаваемый: шуршание колес скейта о кухонный линолеум.

Я села и увидела странный желтый свет, рассеивающий мрак, – почему-то дверца холодильника оказалась приоткрыта. Потому я и заметила движение.

Мой скейт поехал, скрипя колесами о линолеум, будто от сильного толчка, а потом резко остановился. Сонно моргая, я еле разглядела маленького мальчика, подстриженного под горшок: незнакомец сидел на полу на корточках спиной ко мне. Он точно был со мной рядом, но, если посмотреть на него прямо, силуэт необычного гостя казался размытым, как очертания Млечного Пути в небе над моим родным городом. А вот если покоситься на ребенка украдкой, его очертания становились четкими. Постепенно, приглядевшись, я поняла, что руки мальчика заняты скейтом и все его внимание приковано к доске.

Меня била крупная дрожь, но я не могла оторвать взгляда от призрака. Тот снова наклонился к доске и катнул ее в сторону – еле заметному в темноте мальчику постарше, одетому в традиционную школьную кепочку, старомодный пиджак и шорты. Обе фигуры были чуть прозрачны, сквозь них проступали очертания комнаты. Но и второй мальчик оказался достаточно материален, чтобы поймать скейт и запустить его обратно через всю комнату, пристально наблюдая за происходящим вместе с другом.

Я пораженно смотрела на мальчиков, затаив дыхание, и даже ущипнула себя, чтобы убедиться, что не сплю. Дети прокатили доску туда-сюда раз пять, и, хоть их силуэты то расплывались, то становились четче, у меня все равно получилось разглядеть улыбку на лице ребенка напротив. А второй, помладше – подстриженный под горшок, – кажется, смеялся, хоть и очень тихо. Тут до меня внезапно долетел знакомый запах гари…

Я села на футоне поудобнее, телефон соскользнул с одеяла и грохнулся на пол. Мальчики повернулись, улыбки на их лицах растаяли, сменившись непроницаемым выражением.

Грусть?

Надежда?

Удивление?

Силуэты ребят мигнули, словно глючащая во время видеозвонка картинка, дверь холодильника захлопнулась, свет погас, а мальчики пропали.

Трясущимися руками я включила фонарик на телефоне, но рядом уже не было ни души. Только доска замерла посреди комнаты и пылинки танцевали в луче света. Всю ночь я лежала и смотрела в потолок, а перед моими глазами стояли загадочные мальчишеские лица. И только когда первые лучи солнца скользнули в кухню сквозь матовое стекло, я провалилась в тревожный сон.

Часов в девять я проснулась, натянула на себя одежду и прошлепала вниз по лестнице в поисках Акиямы-сан. Мне хотелось с кем-нибудь поделиться увиденным, а уж она-то точно бы в это поверила.

Но ее не оказалось ни в подъезде, ни в привычном месте наших встреч – прямо у крыльца. Растерянная, я сидела под солнцем на низеньком заборчике и смотрела, как мимо спешат на работу прохожие. Из кустов вынырнула пятнистая кошка и, мурлыкая, настойчиво потерлась о мою ногу. Она пристально посмотрела мне прямо в глаза и деловито скрылась в тени.

Не в силах больше ждать, я отправилась на первый этаж искать табличку с именем Акиямы-сан на дверях квартир.

Ни на одной из четырех его не оказалось.

«Может, она не сменила табличку после переезда? Ну уж на почтовый-то ящик должна была повесить новую», – подумала я, отправляясь на поиски в подъезд. Я только принялась расшифровывать иероглифы, как со стороны лестницы раздались шаги и у меня за спиной появился Нода-сан с набитым до отказа пакетом из комбини[17] наперевес.

Выглядел мой сосед бодрее обычного, даже улыбался.

– Доброе утро, – прохрипел он, поднимая пакет повыше. Через тонко натянутый пластик я разглядела штук пять огромных огурцов. – Подарок для коллег, вчера вечером взял по акции.

– Понятно, – сказала я и неловко повернулась к почтовым ящикам.

Кто вообще дарит коллегам огурцы?

Шуршание приблизилось. «Ну что еще?» – подумала я.

– Почту потеряли? – кашлянул Нода.

– Нет, пытаюсь найти, в какой квартире живет Акияма-сан. У меня к ней важный вопрос…

Нода-сан прочистил горло:

– Ох, простите, неловко вышло. Извините.

Я раздраженно отвернулась и замешкалась. Он вел себя странно. Даже более странно, чем обычно.

– Я… я хотела кое-что узнать у Акиямы-сан… Нода-сан, с вами все в порядке?

Тот огляделся, провел свободной рукой по редеющим волосам и заговорил, понизив голос:

– Знаете, Акияма-сан умерла год назад. Вы живете в ее старой квартире. – Он помедлил. – Она умерла там. В одиночестве.

Я ахнула, будто кто-то меня ударил.

– Так и есть.

Сосед наклонился поближе, и его голос стал куда мягче обычного:

– Говорят, она была совсем крохой, когда случилась бомбежка, знаете, в марте тысяча девятьсот сорок пятого. Жила тогда чуть ниже по склону. В ту ночь оба ее брата погибли, а ее спас загадочный молодой человек, прыгнувший вместе с ней в воду. Он давал ей понять, когда можно выныривать, а когда надо прятаться… Акияма-сан была такой славной старушкой. Так и не забыла своих братьев и всегда о них говорила. – Нода-сан посмотрел наверх. – Одна с ней была беда: у нее постоянно подгорали тосты, почти каждое утро! Может, у вас, девушка, дар? Способность видеть то, что скрыто от всех нас, остальных. Такие силы обычно передаются по наследству. – Он тряхнул головой и глянул на часы. – Если будете искать работу, я могу вас пристроить. В мою компанию. – С этими словами он протянул визитку. Я попыталась разобрать, что на ней написано, но перед глазами опять все поплыло, будто их застила пелена.

– Как она себя чувствовала? Ну, Акияма-сан? – поинтересовался Нода.

Я с трудом удержалась на ногах.

– Ну-у, она постоянно подметает крыльцо и сортирует мусор, и…

– Тогда все в порядке, – решительно прервал меня сосед. – Хорошего дня! Позвоните, если дела в университете не заладятся и понадобится работа!

На этом он удалился, размахивая пакетом огурцов и оставляя меня стоять в окружении рекламных листовок, вывалившихся из забитых почтовых ящиков.

Я принялась подбирать бумажки, попутно стараясь привести разбегающиеся мысли в порядок. Попыталась получше вспомнить бабушкины истории.

Мне показалось, что я слышу, как этажом выше катятся, катятся, катятся колесики скейта – как раскаты грома. Зовут меня.

Отрывок из незавершенных и неопубликованных мемуаров Дзиро Хары, мангаки и обладателя премии имени Осаму Тэдзуки[18], – «70 лет вместе с воображением». Напечатан на принтерной бумаге, найден в папке с пометкой «Октябрь 2010 г.».

Ну, теперь, когда мы с вами уже познакомились, самое время рассказать историю об одном создании, посетившем меня в знойную ночь и изменившем всю мою жизнь.

Вы можете подумать: «Ну и идиот ты, Хара! Совсем из ума выжил на старости лет!» Или заявить, что я перепутал сон с реальностью. Но разве может простой сон настолько врезаться в память, чтобы застрять там на пятьдесят лет? Разве может мимолетный кошмар изменить всю вашу жизнь и творческий путь? Так на меня повлиял тот случай. А значит, это самая настоящая похрустывающая огурцами реальность!

Ну а теперь обращусь к тем, кто скажет: «Да у тебя просто воображение разыгралось». Никогда и ни в коем случае не называйте воображение простым. Воображение – это сила, возможность выжить, способность понять, что делать дальше…

Итак.

Только закончился сезон дождей, стоял жаркий июльский вечер, а я провалился в забытье. Такой глубокий сон – частый спутник болезни. Напавшая на меня вчера днем лихорадка до сих пор не отступила, и когда я ненадолго приходил в себя, ощущал, что тело мое горячее, а простыни подо мной – влажные.

Посреди ночи меня разбудил громкий щелчок. Вдалеке волны неустанно разбивались о берег пляжа Камакуры, а надо мной свистели лопасти потолочного вентилятора, бессмысленно рассекая раскаленный воздух: вших-вших-вших. Я смутно осознавал, что в комнате горит свет. Но кто трогал выключатель?

Я не сразу вспомнил, что нахожусь в пристройке, которую, возомнив себя акулой манги, снял на лето у родителей моего приятеля, после того как получил первый контракт в серьезном издательстве. Вот дурак! Ничего тогда в жизни не смыслил. (Да и до сих пор не смыслю, если честно.)

На дворе стояли 1960-е, и занимала меня политика, политика и еще раз политика – стремление честно говорить о войне, что бы ни случилось, и не позволить Японии превратиться в страну потребления, где все тупо пялятся в телевизор или еще какое новое чудо техники. Я никогда не ездил домой в Фукусиму. Наоборот, стремился всегда быть там, где кипит жизнь, рисовал, рисовал и рисовал, а иногда, считая, что уже очень взрослый, отправлялся в Токио на протесты или тусовался в прибрежном городе среди другой «богемы». В то время я твердо стоял ногами на земле, и мне не было никакого дела до традиционного уклада жизни да и вообще всего, что казалось мне слишком старомодным.

Мимо храмов и предсказателей я проходил, горделиво вздернув подбородок.

Одним душным вечером на пляжной вечеринке я разговорился с девушкой, приехавшей на юг в поисках работы. Красивая, уверенная в себе, с хитрой полуулыбкой – новая знакомая привлекала и заставляла осторожничать. Маленькая родинка чуть левее носа каждый раз игриво танцевала, когда ее обладательница маняще улыбалась, но, стоило мне заговорить о политике, девушка отмахивалась:

– Ой, в этом я ничего не смыслю.

Я фыркнул и, наверное, сказал что-то пафосное, например что политика – главная борьба жизни. Возможно, я даже заявил, что если она не разбирается в политике, то вообще ничего не понимает, а потом попытался похвастаться контрактом мангаки.

Вот идиот.

Девушка смерила меня долгим взглядом, и я заметил, что глаза у нее немного косят, словно она пытается смотреть на две вещи сразу. Только подумал, что это даже мило, как моя знакомая странно улыбнулась и приложила палец к моим губам, словно просила замолчать.

То, что она произнесла дальше, я запомнил дословно:

– Конечно, политика важна. Но это человеческие дела. А ведь в этом мире множество других существ.

Возразить я не успел. Девушка начала рассказывать историю из мест ее детства. Так я узнал об одиноком, никем не понятом каппе-водяном, который так жаждал завести друзей, что хватал людей за лодыжки и тащил в воду. Его новым знакомым это едва не стоило жизни.

– Слушай, из этого может получиться классный сюжет для манги, – предложила она. – Что-то типа антигероя, своеобразная метафора. Знаешь, о ком-то, кто так отчаялся, что старается слишком сильно.

Я покачал головой:

– Нам нужны настоящие истории о настоящих героях. О политике, о бедности. О тяготах простого работяги, измотанного, ставшего жертвой…

– Или обычной труженицы, – встряла моя собеседница, игриво пригрозив мне пальцем. – Но мне нравится все старинное. Раз тебе моя идея не по душе, расскажу ее кому-нибудь еще.

Она резко развернулась на каблуках и зашагала прочь по теплому песку, растворяясь в темноте. Я испытал укол досады: девушка была… занятной. Что-то сквозило в ее полуулыбке, словно ее обладательница знала нечто неведомое мне. Я посмотрел на прилипший к ботинкам песок. Меня терзало смутное разочарование. «Может, стоило рассказать историю про костюм кайдзю? – подумал я. – Она нравится всем, и девушкам в особенности».

Два вечера спустя я столкнулся с той незнакомкой в пляжном кафе. За ее спиной сильный ветер качал ржавый знак об опасности цунами, а вдали рокотали волны.

– Надо же, господин прагматик! – просияла она, и в ее глазах отразились огоньки прибрежного костра. – А я всюду тебя искала. У меня для тебя подарок. Сувенир из родного города.

Обрадовавшись, что она искала встречи со мной, я уже приготовился завести рассказ про кайдзю, но не успел и рта открыть, как моя знакомая что-то сунула мне в руки и обхватила мои ладони.

– Вот, – объявила девушка. – Поживи с ним, вдруг он тебе понравится!

Совершенно сбитый с толку, я разжал кулак и обнаружил на ладони крошечного каппу из темно-зеленого пластика. Выглядел он вполне типично: рот-клюв, лохматая челка и лысина-тарелка на макушке. В правой когтистой лапке водяной сжимал огурец так, будто собирался использовать его в качестве дубинки.

– Хм, спасибо, – произнес я, разглядывая фигурку. – И что мне делать с этой игрушкой?

– Игрушкой? – возмутилась моя собеседница. – Игрушкой?! Это важнейший ёкай из моего родного города на севере. Слышал про Тоно? Прояви уважение, господин реалист! Каппы все еще водятся в наших водоемах. Примерно год назад я видела одного, когда работала в Камаиси!

– Камаиси? – повторил я. – Вот так совпадение! Я и сам там был недавно.

Девушка на мгновение перевела взгляд косых глаз на меня, а затем снова посмотрела на океан.

– Правда? Ладно, мне пора бежать. Счастливо!

Моя собеседница развернулась и исчезла среди дыма, искр костра и ночной темноты.

Звали ее Нодзоми.

Больше я никогда ее не видел, а жаль. Слышал, она уехала работать в Великобританию и обосновалась где-то в Шотландии. А вскоре после этого случая я повстречал мою замечательную Анну. Ну а дальше все было как в сказке. Вместе тридцать лет, воспитали двух дочерей и очаровательную внучку.

[Карандашная заметка на полях] «Подумать, кому посвятить книгу! Может, приободрит Юки».

На следующий день я внезапно приболел: несмотря на душащий летний зной, меня била дрожь. Взгляд мой уперся в наброски раскадровки манги, которые я перерисовывал раз за разом. На них мой главный герой, офисный работник-неудачник с квадратной челюстью, должен был вот-вот сбросить с себя оковы и начать борьбу за справедливость.

Никуда не годится.

Я проглотил таблетку аспирина и запил ее большим стаканом воды. Дедлайн неумолимо приближался, тяжелый рокот волн вдалеке казался зловещим. Дрожь стала такой сильной, что затряслись кости, а когда она чуть отступила, на глаза мне попалась пластиковая фигурка каппы на краешке стола. Казалось, водяной улыбается с издевкой. Вспыхнув от злости на Нодзоми, которая отвергла и меня, и мои идеи, я схватил подарок и швырнул его в корзину вместе с неудачными набросками.

– Сайонара, господин каппа, – процедил я сквозь зубы.

Вентилятор на потолке жужжал, море билось, день угасал. Я пытался устроиться на футоне поудобнее и ждал, когда летняя болячка покажет, на что способна. «И как назло – перед самым дедлайном!» – подумал я, потянул за шнурок выключателя и лег наблюдать, как прямоугольник неба в окне сначала становится сиреневым, потом чернеет, а затем покрывается точечками звезд. В пристройку ворвался морской бриз, качнул люстру и зашуршал бумагой в корзине. Жар в моем теле разрастался, и постепенно меня поглотил беспокойный сон.

Клик! Шнурок выключателя щелкнул, лампочка вспыхнула. Я проснулся. И запаниковал. Что-то было не так. В пристройке, рядом со мной, ощущалось чье-то присутствие! Пульс участился, в кровь выплеснулся адреналин, но разлепить глаза не получалось. Грудь сковало (наверное, от гриппа), но почему-то я не мог пошевелить не то что руками, а даже пальцами. Что случилось? Ох, воды бы.

– Просыпайся! – приказал хриплый голос где-то рядом с источником мучительного жара. – Просыпайся, говорю, дурак!

Уши распирало от давления, будто загадочный голос долбил прямо по барабанным перепонкам. Наверное, это кваканье мне приснилось. Да, плохой сон, кошмар.

– Добро пожаловать в реальность, господин прагматик, господин зануда! Давай вставай! Выслушай меня и заруби себе на носу.

Огромным усилием воли я разлепил глаза и приподнял голову. Ощущение, будто кто-то придавил меня к влажному от пота футону, никуда не делось.

– Воды… – просипел я.

– Нет времени на легенды? На тайны? – прогремел голос. – Ты, дорогой друг, совсем не соображаешь. Сейчас такую кашу заваришь, что всю жизнь придется расхлебывать. Так что следи за тем, что кладешь в кастрюлю. Понял?

С большим трудом я приподнялся еще чуток и ахнул от удивления. Тусклая лампочка в пятьдесят ватт освещала… каппу. Настоящего, тихо скрежещущего от злости зубами водяного с глубоко посаженными сердитыми глазами и редкими волосами вокруг углубления на макушке. Но в отличие от ёкаев на картинках, которые я видел ребенком, мой гость был одет в дешевый помятый костюм – такой можно увидеть в метро на рядовых клерках. Рубашка его отчаянно нуждалась в стирке, в руке он сжимал шляпу, которую вскоре бросил на футон, мне в ноги. Гость с легким недовольством огляделся, вытащил из заднего кармана брюк огурец и смачно им захрустел. Клювастый рот каппы превратил овощ в жуткое месиво. Громко чавкая, водяной оглядел комнату, мой рабочий стол, а потом, наконец, меня. Я бы не назвал гостя ни молодым, ни старым. Просто очень уставшим.

«Скоро проснусь, – подумал я, – и температура спадет».

– Так вот, – начал каппа, утерев клюв тыльной стороной ладони, – я очень занят. Но мне надо донести до тебя парочку прописных истин. – Его взгляд снова скользнул к моему столу, заваленному неудачными набросками. – Ну и беспорядок, – проворчал каппа.

– Как… Вы что делаете в моей комнате? – наконец выдохнул я.

Каппа швырнул полуобглоданный огурец на мою постель, подхватил пошарпанный дипломат, щелкнул пряжками и принялся шарить внутри.

– У меня много встреч: на работе приходится пахать и днем и ночью. Так что буду краток.

Он с важным видом махнул в мою сторону каким-то блокнотом.

– Не могу двигаться, – прохрипел я.

– Да, выглядишь неважно, – вздохнул каппа. – Но это пройдет. Меня послали провести разъяснительную работу. Думаем, мы сможем с тобой сотрудничать.

– Послали? – вырвалось сипение из моей груди.

– Ага, из ОЗЁ. Общества защиты ёкаев. Отдел по связям с людьми. Ты оскорбил наше доброе имя. В последнее время делал это частенько.

– Оскорбил?

– Да, оскорбил. Слова я подбираю тщательно. Всегда. Нельзя болтать попусту, когда надо столько всего сделать, а рук не хватает. У меня на севере, в Иватэ, жена с ребенком, чтоб ты знал. Это нелегко. Они зачем-то решили, что им нужен этот новомодный… телевизор. И на какие деньги прикажешь его покупать?

Я попытался смириться с тем, что оказался в ночном кошмаре, и дышать стало чуть легче.

– Не могли бы вы принести стакан воды?

Каппа почесал затылок, затем его лицо исказилось в некоем подобии улыбки. Он взял стакан с моего стола и направился в угол, служивший мне кухней. Включив кран, каппа дождался, пока вода доползет до краев стакана, и принес его мне. Вблизи, если честно, мой гость оказался не самым привлекательным созданием. Кожа у него была грубая и пятнистая, а между зубами застряли куски огурца. Когда каппа наклонился поставить стакан на татами[19] у моей постели, на меня пахнуло чем-то затхлым – такой запах к концу лета исходит от застоявшейся воды в сточных каналах.

Я с трудом сделал глоток, наблюдая, как каппа отходит к изножью постели, подбирает огурец и снова его кусает.

– Вы и сами неважно выглядите, – заметил я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно.

Не имеет значения, говорил я с каппой во сне или наяву, почему-то мне было немного его жаль.

– Потому что мне приходится пахать как лошадь, – простонал тот. Внезапно он сунул огурец в карман и сказал куда более резко: – А все из-за таких идиотов, как ты!

– Эй, ну нельзя же вот так вламываться в дом и оскорблять… – запротестовал было я, но каппа повелительно поднял ладонь, будто строгий регулировщик, и остановил меня:

– Будь добр, помолчи. А теперь слушай.

Он открыл маленькую черную записную книжку, облизал когтистый палец и принялся листать страницы.

– Да, вот оно: «Двадцать восьмое июня. Объект, будучи в баре, произнес: „Не верю я в призраков и прочую шушеру“. Тринадцатого июня в четыре пополудни пошел мимо храма Инари, не поклонился и даже продолжил жевать жвачку. Первого июля – то же самое. Двенадцатого июля сказал, цитирую: „Нет у меня времени на всю эту устаревшую чепуху типа ёкаев. Мы живем в современном мире, а от балласта предрассудков прошлого надо избавляться“. Конец цитаты. Четырнадцатого февраля заявил, что „байки уже свое отжили“, и назвал скульптурное изображение знаменитого местного каппы игрушкой. Ни в этом, ни в том году не посетил на Новый год храм. Летом на Обон[20] не навещал могилы родных». Дело закрыто. – Каппа захлопнул записную книжку и со смаком щелкнул резинкой, закрепляя обложку. – Ой-ой-оюшки. Солидный список преступлений. Когда последний раз оставлял пожертвование в храме? Покупал кому-нибудь амулет на удачу или чтобы пожелать гладкой дорожки?

– Я… я таким не занимаюсь. Хочу быть материалистом, полезным обществу…

– И для этого ты собираешься писать истории? – Последнее слово каппа выплюнул с презрением. – Ладно, слушай внимательно. Больше предупреждать не буду.

Я попытался было возразить, но монстр поднял руку и щелкнул средним пальцем о большой, отчего тело снова сковало, а грудь сдавило. Каппа принялся ходить взад-вперед по моему футону, размахивая обглоданным огурцом, будто лектор указкой, и заговорил раздраженным тоном человека, который раз за разом приходит к другим рассказывать одно и то же, но никто не желает его слушать.

– Ни я, ни мои единомышленники, господин материалист, себя не изжили. Не погрязли в прошлом. Только потому, что вы, люди, научились запускать огромные жестянки в космос и передавать картинки по воздуху, вы с чего-то решили, что теперь знаете ВООБЩЕ ВСЕ! Чушь. Вы думаете, что можно избавиться от загадочного, от суеверного; от всей чертовщины, предпочитать медицину мудрости предков, верить политикам, но не богам-ками. Вот только глупо полагать, что все создания такие же. Вы считаете, у вас есть право решать, что настоящее, а что – нет, что живо, а что мертво. Кто вообще может определять, кто существует на самом деле, а кого просто выдумали? Вы спорите, существуют ли призраки и ду́хи-лисицы, но не задаетесь вопросом, реальны ли вы сами. Вы живете в мире, полном созданий, о которых вы знаете, которых выдумываете, которых боитесь, а еще таких, о которых вы НИ МАЛЕЙШЕГО понятия не имеете. И даже не догадываетесь, что те существуют. Целые народы проплывают мимо вас, а вы даже этого не чувствуете, как купальщик в заливе, который и не подозревает, что глубоко в толще воды под ним бесшумно скользит стая огромных китов. Живы и деревья, и грибы, и реки, и ветер, и множество невидимых вам созданий вроде меня – ёкаев и ками, и существа, для которых у вас даже названия еще нет. А вы… – Он выразительно ткнул огурцом в мою сторону. – Вы думаете, что можете что-то решать, отрицать то, чего не видите или видеть не можете. Но скажи-ка…

Он еще раз громко хрустнул пупырчатым огурцом и хорошенько прожевал его, прежде чем проглотить.

– Представь, что все ваши знания – остров, который становится больше, когда кто-то, например ты, художник-любитель, или все человечество совершает открытие. Но и побережье тогда становится длиннее, так? Ведь так?

Каппа замолчал, свирепо на меня уставившись. Каким-то чудом я умудрился кивнуть.

– Так вот, это значит, что побережье, такая граница между неизведанным и известным, становится лишь длиннее. А океан все еще огромен и глубок. Представь, каким казался Тихий океан до того, как появились субмарины, подводные камеры и прочие подобные штуки. Знания ваши ограничивались тем, что попадалось в ваши сети или оказывалось на берегу. Сети порвать легко, да и дыры в них бывают, а в глубинах до сих пор скрываются тайны, неподвластные современной науке. Что-то слишком большое, что-то слишком маленькое, а что-то – слишком странное для ваших хрупких умишек.

Мой гость вздохнул.

– И я, и мои единомышленники до сих пор проживаем на этих островах, Хара-сан, как и морские коньки с гигантскими кальмарами до сих пор проживают в океане. Мы общаемся с людьми, когда наш и ваш мир ненадолго пересекаются, но вы не замечаете девяноста девяти процентов того, что мы делаем, того, как мы помогаем вам найти объяснение вещам, которые бы вы иначе и не поняли. А самые чуткие среди вас видят нас, притягивают нас, пишут о нас, и иногда ваши истории даже наполовину правдивы. Рокурокуби с длинными шеями, любящие пугать людей; горная ведьма, которая вроде как съела живьем чьего-то прапрапрадеда; огромный монах, который вздымается из морских глубин, подобно темному холму, и топит корабли; бык с человеческим лицом, предсказывающий судьбу и злой рок, – все они пытаются напомнить вам кое о чем. А именно, – каппа подошел поближе и встал сбоку от моей постели, размахивая огурцом у меня перед лицом, – что мир гораздо страннее, чем вы думаете. Всегда есть что-то неизвестное, необъятное, пугающее, великолепное, чудовищное.

От его близости в моей груди всколыхнулся ужас, но я пригляделся, и потрепанный вид каппы на мгновение вызвал у меня укол жалости.

– Так что, когда в следующий раз решишь швырнуть в мусор созданную с любовью фигурку, изображающую кого-то из нас, – вздохнул мой гость, – просто остановись. А в остальное время постарайся не быть наглым и высокомерным – не думай, что знаешь все. Помни: человечество всегда и всюду смотрит лишь на сверкающую гладь океана, под которой скрываются дикие неизмеримые глубины.

Каппа бросил обкусанный огурец на мою ноющую грудь.

– А, чуть не забыл: осторожнее с этой вашей жаждой прогресса. Ты хоть понимаешь, что вы творите с реками и каналами? Загрязнение! Химикаты для транзисторов, для земледелия, для создания одежды – и все вы впрыскиваете, словно яд, в вены Японии. И закатываете в асфальт берега, и сглаживаете природные изгибы, по которым так хочет течь вода. И хороните, понимаешь, ХОРОНИТЕ целые реки в столице, возводите над ними магистрали, а водоемы обрекаете на гибель. А как быть древним черепахам, выдрам да и каппам, а? Сделай с этим что-нибудь!

Он выдохнул, достал не слишком чистый платок и промокнул лоб.

– Надо перестать нервничать. Вредно это. – Он вынул из другого кармана пузырек с таблетками и закинул пригоршню в клюв. – Вот бы вернуться к старому ритму. Было бы больше простора для жизни…

Взгляд его темных глаз снова уперся в меня.

– И может, есть вероятность, что ты нарисуешь хорошую мангу о трудолюбивом представителе Общества защиты ёкаев. Тебе еще прилично жить осталось, точно говорю, но все мы смертны, так что поторапливайся. И на этом, – каппа взялся за шнур-выключатель, – я желаю тебе приятных снов. Спокойной ночи. Пусть тебе снится только хорошее.

Щелк! Лампа погасла, и под весом обглоданного огурца на моей груди я будто провалился в глубины космоса. Комната вокруг меня плыла, а температура поднималась, поднималась и поднималась, придавливая меня к футону.

Я смутно расслышал звук открывающейся двери. Голос каппы раздался еще раз:

– Какие-то твои рисунки вполне ничего. Старайся. А не то опять нагряну с визитом…

И я провалился в горячечный сон – или во второй. Окруженный кошмарными созданиями, которые мне даже в книгах не встречались, я словно попал на головокружительную экскурсию по инопланетному зоопарку. Мимо проплывали щупальца и когти. Маленькие демоны-о́ни касались моего лица или ухмылялись из глубин водоема, по которому я дрейфовал. И все эти странные цвета и чудны́е звуки сопровождали звенящие в моих ушах нравоучения каппы.

А потом я проснулся.

Море шелестело вдали, прохладный утренний ветер дул в окно, а температура спала. Тело ныло, будто всю ночь я бежал марафон или сражался на боксерском ринге, но дышать стало легко, грудь не сдавливало, разум был ясным.

Сев на футоне, я пошарил рукой, – к счастью, никаких обглоданных огурцов вокруг не нашлось.

Значит, приснилось.

Вдруг сердце тревожно забилось. Оказывается, в правой руке я что-то крепко сжимал. Небольшой, покрытый пупырышками предмет. Я поднес его к лицу и понял, что это темно-зеленая пластиковая фигурка каппы. Хватка моя была такой крепкой, что очертания монстра впечатались в кожу.

Как фигурка вообще оказалась здесь, а не в корзине? Может, в горячке я сам ее вытащил?..

Пошатываясь, я встал с пропитавшегося по́том футона и заправил постель. Затем потянулся в лучах утреннего солнца, нетвердой походкой отправился мыть голову под холодной водой и попытаться забыть о ночном госте.

Однако почему-то раздраженные и отдававшие отчаянием слова каппы никак не шли из головы. Его взгляд, тон, надежда, что я выслушаю и пойму. И все же я старался убедить себя, что это всего лишь дурной сон, канасибари[21].

Но, но, но…

Я так и не смог поверить, что ночной визит был просто кошмаром. А фигурка с тех пор поселилась у меня на рабочем столе. «Осторожность не помешает», – решил я.

Мою весьма заурядную мангу опубликовали, большинство читателей ее сразу проигнорировали, а я перевел дух и стал думать над следующим творением.

Потихоньку-помаленьку с моего стола каппа перебирался в каракули на полях и ленивые наброски, пока одним осенним утром не оказался в центре кадра на странице – в качестве героя следующего произведения. Измученный работой служащий-каппа, никем не понятый, полузабытый защитник прав ёкаев. Это, конечно, был мой первый прорыв. Смесь современного и традиционного, фантастического и реалистичного.

Что бы вы ни думали, каппа – не важно, настоящий или вымышленный – изменил мою жизнь. Это точно.

Ах, дорогой читатель! Другой, куда более талантливый автор на моем месте сказал бы, что теперь пора бы отложить перо. Или, раз мы говорим обо мне, перестать печатать… Но уж очень хочется добавить послесловие.

Часа через два после пробуждения я проголодался и открыл крохотный холодильник в углу, чтобы достать вчерашнее бенто[22]. Но его там не оказалось, как и огурца, который, уверен, должен был лежать рядом.

Позже, когда я выходил в магазин, дверная ручка повернулась на удивление туго. Раздалось шуршание, и в жарких лучах летнего солнца передо мной предстал висевший на ней пакет, в котором, к моему изумлению, обнаружилось два шишковатых ярко-зеленых огурца.

А пахло от подарка, кажется, запрудой…

На дворе стоит погожий сентябрьский денек. Молодой англичанин, возвращаясь с работы в недавно открывшемся британском посольстве, прогуливается под лимонно-желтыми солнечными лучами по переулку в Канде. Юноша ищет, где бы отдохнуть и потренировать свой посредственный японский. Заметив где-то через пол-улицы притаившийся в тенях бар, из которого веет ароматом свежераспиленного кедра, англичанин решает попытать удачи там.

Япония быстро меняется.

Она так долго пробыла закрытой от всего мира, а теперь иностранцы с Запада силой распахнули ее двери. Первые чужеземцы – предприниматели, дельцы, аферисты – уже начали обосновываться в недавно переименованной столице, чтобы не упустить выгоду. Но среди них затесались и мыслители, желающие изучить культуру, которую вот-вот захлестнет жажда всего нового и современного. Некоторые из них, как наш герой, даже интересуются легендами о призраках и ёкаях.

Женщина за стойкой дружелюбно улыбается и наливает ему выпить.

Шея у нее красивая, только необычно длинная, замечает англичанин, но затем его внимание привлекает старик за другим концом стойки. Мужчина громко прочищает горло и обводит иностранца оценивающим взглядом с головы до ног. Юноша кивает, пытаясь понять настроение незнакомца. Однако лицо того непроницаемо, на нем застыла смесь смятения, гнева и любопытства. У старика удивительно большие глаза, а в глубине его зрачков пляшут искорки. У него есть еще одна странность: волосы в носу незнакомца поразительно густые.

Наконец старик кивает, и молодой англичанин почтительно кланяется в ответ.

Женщина за стойкой смеется:

– Видите, а вы только что сетовали, что молодежь не чтит традиции. И на тебе! Иностранец вам кланяется, дедуля.

– Вот когда я был еще мальчишкой, – бурчит ее собеседник, – тут таких не расхаживало. Но встречались мне вещи и постраннее иностранцев, зуб даю!

Англичанин улыбается:

– Страннее меня? Не верю.

– Угости выпивкой, и я расскажу.

Заинтригованный юноша соглашается, женщина за стойкой снова наполняет чашку старика, и тот, сделав большой глоток, начинает рассказ о том, как город, до недавних пор звавшийся Эдо, исчезает, как мир вокруг меняется.

– Теперь все носятся в дурацких высоких шляпах, – ворчит мужчина. – Как по́шло. А эта махина, которую они зовут паровозом? Да я под страхом смерти в такую не залезу. Они нам всех ками распугают…

– Ками? Богов? – переспрашивает англичанин, заинтересованно наклоняясь ближе. – О них я с удовольствием послушаю.

– Так тебя интересуют ками? – Старик потирает ладоши. – Прекрасно! Тогда расскажу историю из своего детства. Все тебе расскажу про тэнгу. И про моего духовного наставника. И про царство льда, и про остров, полный женщин! И про то, как побывал на Луне!

Женщина с длинной шеей переглядывается с нашим героем и поднимает брови, как бы говоря, мол, опять он за старое, не обращай внимания.

Но иностранец с радостью потакает собеседнику:

– С удовольствием послушаю.

Японец встает и гордо задирает подбородок:

– Тогда тебе сказочно повезло. Ты встретился с самим Торакити – знаменитым мальчиком-тэнгу.

Старик встает в драматическую позу, будто актер кабуки, ждущий аплодисментов, но его слушатель только растерянно молчит. Оса пролетает под плотной шторой-норэн, огибает японку с длинной шеей и скрывается в темном углу.

– Ну, ты же иностранец. Неудивительно, что не знаешь.

– Придется вам просветить нашего дорогого гостя, – смеется хозяйка бара.

– Видишь какие?

Старик тычет пальцем в густые седые волосы, торчащие из ноздрей.

Наш герой с легким отвращением присматривается.

Японец прочищает горло:

– После того как мой наставник улетел на волшебной посудине, он перво-наперво наказал мне никогда не стричь волосы в носу. В них вся сила и мощь.

– Волшебной посудине? – переспрашивает юноша, не в силах сдержать удивление.

Старик резко опускает чашечку с саке на стол:

– Ты что, мне не веришь?

Внезапно японец с невероятной прытью хватает палочки и щелкает ими в миллиметрах от лица юноши – тот резко отшатывается. Но ничего страшного не случилось: как только испуг отступает, англичанин понимает, что целью старика была оса, которая теперь оказалась зажата в импровизированных тисках. Не раздавлена, просто поймана, а потому злобно жужжит.

– Я тот самый Торакити, мальчик-тэнгу, – заявляет японец. – Мальчик, который мог летать. Мальчик, похищенный тэнгу. И сейчас ты узнаешь мою историю.

Торакити растет изгоем, другие дети над ним насмехаются и издеваются. Он болезненный и неуклюжий, а потому быстро привыкает, что родители, глядя на него, лишь тяжело вздыхают.

Дома он обуза, на улицах – чужак, до которого нет дела суетливому миру вокруг.

1800-е – не только время строгого порядка, но и годы мира и стабильности после столетий гражданских войн. Великая столица превратилась в процветающую метрополию, куда стекаются торговцы, ищущие лучшей жизни крестьяне, ученые, актеры и художники. Легендарный Хокусай[23] пишет удивительными заморскими чернилами «Большую волну в Канагаве» и «Сто видов Фудзи», и вместе с чудо-краской новости о научных достижениях и другие веяния внешнего мира просачиваются сквозь плотно закрытые врата Японии. Военные лидеры того времени опасаются неизведанных держав и стараются покрепче запереть страну на замок.

Но еще это и время развлечений и искусств – эпоха так называемого Плавающего мира[24] и порожденных им приключенческих книг и историй о призраках. Большинство японцев все еще верят, что вдали от ярких фонариков, в темных уголках больших городов и в непроглядной деревенской ночи по улицам до рассвета бродят боги-ками и ёкаи: тэнгу и лисы-кицунэ.

Взгляд Торакити то и дело сам собой отвлеченно скользит к небу, цепляясь за кружащих среди облаков черных коршунов. А может, мальчик рассматривает в них причудливые формы, которые только он один и замечает. Растет Торакити не в самом благополучном районе: сточные воды открыто бегут по улицам, деревянные лачуги жмутся друг к другу так тесно, что ночные пожары легко пожирают целые кварталы. Он слишком хрупок для мира вокруг и не может справиться с ночными кошмарами – писается в постель. Его родители уже и не надеялись, что из него выйдет что-то путное, что он сможет приносить деньги в дом.

– Хватит пялиться на облака, – бранит его отец. – Их в тарелку не положишь!

И так юный Торакити, погруженный в свое воображение, одиноко слоняется по району от заката до рассвета, слушает местные легенды и тайком пробирается в театры кабуки попроще, где завороженно созерцает отличные от нашего миры.

Есть у мальчика один удивительный талант: он умеет предсказывать будущее. Однажды вечером, когда Торакити исполняется пять, он карабкается на забор, тычет пальцем в сторону соседнего района и кричит: «Пожар! Огромный пожар!» Родители Торакити прибегают, но не видят ни пламени, ни даже дыма. Только кристально чистое голубое осеннее небо.

– Вот дурак, – ворчит его отец и привычно шлепает мальчика по уху так, что у того в голове звенит.

Но на следующее утро огромный пожар разгорается именно там, куда указал Торакити… А после того как мальчик предрекает смерть вполне здорового соседа, а затем – ограбление, о нем начинает ходить молва в округе. Родители Торакити недоуменно почесывают затылок, глядя на сына. И что делать с таким странным болезненным ребенком? Может, игнорировать, а тот сам разберется, для чего нужны подобные ему мальчишки?

Вот Торакити и ищет свой путь в жизни.

Как-то раз на улицах отдаленного района ему встречается странный седовласый мужчина, застывший на углу. Что-то в нем тут же привлекает внимание Торакити, хотя другие прохожие незнакомца то ли не видят, то ли игнорируют из-за потрепанной одежды и неопрятной прически, которые делают старика похожим на попрошайку или странствующего торговца.

Но у мальчика он вызывает то же самое чувство, какое бывает перед видением, а значит, этот мужчина важный и могущественный и смотреть на него нужно внимательно. Сейчас что-то произойдет.

Глубоко посаженные глаза незнакомца неподвижны, но горят и сверкают, словно драгоценные камни на свету. Они так же странны, как и его волосы: те напоминают истрепавшуюся веревку, развевающуюся на весеннем ветру. Почему бы их не собрать? Или не подстричься? И почему перед незнакомцем стоит большой металлический горшок необычной формы? Размером он с кастрюлю, сделан из мягкого отполированного металла – меди или золота. Торакити смотрит на него, представляя, что слышит гудение, будто посудина поет на ветру.

Хм…

Никакой это не попрошайка. Это благородный господин, важная фигура… Будто бы не совсем отсюда. В ушах у Торакити звенит еще сильнее – так случается каждый раз перед очередным видением.

Он трясет головой, пытается сосредоточиться, но в глазах плывет, и, кажется, мальчик вот-вот упадет в обморок. Но тут раздается глухой хлопок, будто взорвался сырой фейерверк, и застилающая взгляд пелена рассеивается. Торакити с удивлением обнаруживает, что старик попросту исчез. Над улицей завис легкий дымок, а все тело мальчика вибрирует, словно рядом гудит большой водопад или только что прозвенел огромный храмовый колокол.

Не у кого спросить, что случилось, поэтому Торакити просто долго стоит на месте, а потом разворачивается и в задумчивости бредет домой.

На следующий день мальчик возвращается на то же место и, к счастью, видит, что мужчина снова там: спина выпрямлена, голова гордо поднята, волосы развеваются на осеннем ветру. Торакити таится в тени и наблюдает за незнакомцем, надеясь узнать, как тот умудрился исчезнуть в прошлый раз.

Идет время.

Коршуны пронзительно кричат, облака плывут по небу, но Торакити не отвлекается.

Сегодня его внимание привлекают волосы, торчащие из носа незнакомца. Пучки длиной в два-три сантиметра бурной порослью сливаются с усами и бородой. Вид странный, но почему-то завораживающий.

Где-то через полчаса к мужчине подходит старушка, шепчет ему что-то, а тот кивает, лезет в стоящий рядом мешок и протягивает ей нечто вроде связки сушеных трав. Потом незнакомец молча показывает три пальца, и его просительница кладет в чашу три монетки – от каждой металл звенит, как колокольчик. Старушка низко кланяется и спешит прочь.

Значит, незнакомец что-то продает. Может, лекарства?

В сердце мальчика борются любопытство и осторожность. Старик кажется могучим, даже грозным, поэтому Торакити долго сомневается. Но осмотрительность терпит поражение, и он придвигается чуть ближе.

Глаза незнакомца открыты, но взгляд его будто устремлен в пустоту. Может, старик медитирует?

Часы тянутся мучительно, загадочный незнакомец совершает еще несколько сделок, и вот наступают сумерки. Торакити все еще сидит на корточках и, несмотря на онемевшие ноги, продолжает наблюдение. Старик скоро повторит трюк с исчезновением, правда же? «Ну, в этот раз я ничего не упущу», – думает мальчик.

Чем упорнее Торакити всматривается в незнакомца, тем сильнее гудит в ушах. Ну ведь точно тот сейчас соберется и пойдет!

На улице нет никого, кроме Торакити и старого торговца. Внезапно мужчина шевелится. Он берет мешок с травами, легко закидывает его себе на спину, поднимает с земли металлическую посудину и… смотрит Торакити прямо в глаза, а потом подмигивает!

Дальше происходит совсем странное: незнакомец ставит в горшок сначала одну, а потом и вторую ногу. Уже это выглядит непостижимо, однако старик на этом не останавливается и начинает погружаться в посудину. Вскоре он с бряцанием водружает крышку от нее себе на голову, горшок начинает крутиться и гудеть. Потом что-то вспыхивает и взрывается. Вся конструкция поднимается в воздух, на мгновение зависает и устремляется в темно-синюю октябрьскую мглу.

Торакити, от удивления затаивший дыхание, наблюдает, как посудина взмывает все выше и выше, пока не превращается в яркую точку новой звезды, летящую мимо тоненького молодого месяца.

О случившемся напоминают лишь легкий дымок и сильный запах сосновой смолы, разливающийся в холодном воздухе.

На следующий день Торакити возвращается на свой наблюдательный пост, едва забрезжил рассвет. Странный незнакомец так посмотрел на мальчика и подмигнул, что тот понял: на этом их встречи не заканчиваются. Торакити терпеливо ждет, не отвлекаясь на урчание в животе, хотя в курточке у него и припрятан онигири[25]. Его упорство вознаграждается: ближе к обеду старик, все такой же тихий и источающий благородство, появляется на улице. Как и раньше, он ставит рядом мешок с травами и медный горшок, а потом садится в привычную позу и замирает. Ну никак не похоже, что его посудина может проглотить человека целиком и унести к облакам!

Торакити старательно прячется и, облизывая пересохшие губы, сосредотачивает все внимание на незнакомце.

Время от времени, как и прежде, к мужчине подходят местные старики и покупают у него травы. Тот кивает, а потом снова замирает, мощный и неподвижный, будто гора. Обращаются к незнакомцу только пожилые, да и замечают его они одни, а остальные проходят мимо, будто его и нет.

Где-то вдалеке бьет пожарный колокол.

Начинается ливень, но незнакомец и на него не реагирует.

Торакити тихонько съедает половину онигири, а остальное припасает на потом, возвращаясь к дежурству. Он еще никогда не сосредотачивался на чем-то так долго. И то ли из-за этого, то ли от голода гудение у него в ушах начинает нарастать.

Чем ближе сумерки, тем сильнее становится знакомый звук. Как и прошлым вечером, старик устремляет взгляд прямо в темноту, встречаясь глазами с Торакити. Но в этот раз незнакомец не подмигивает, а поднимает руку и длинным пальцем манит мальчика выйти из укрытия.

С бешено колотящимся сердцем Торакити встает и будто в забытьи переходит улицу, из-за гула в ушах не слыша, что же ему говорит старик. Чем ближе он к незнакомцу, тем сильнее запах трав с резкой нотой сосновой смолы – все тот же аромат высоких, далеких гор.

Старик указывает на горшок.

– Полезай! – рычит он, и волосы в его носу подергиваются на ветру.

– Но… но как мне…

– Полезай, Торакити! – грохочет незнакомец, и мальчик невольно кивает и начинает забираться в посудину.

Торакити снова охватывает чувство, будто его загипнотизировали, и словно со стороны наблюдает, как ставит сначала одну ногу внутрь горшка, потом вторую – получилось!

Торакити моргает огромными глазами, всматриваясь в темноту. Внутри просторно, хотя снаружи так не кажется. Когда старик тоже забирается в посудину и накрывает себя и мальчика крышкой, пузатые стенки вспыхивают темным золотом. Запах сосны усиливается, смешиваясь с чем-то не совсем человеческим, скорее звериным или птичьим.

– Садись.

Волшебник (или не волшебник) тычет пальцем на выстилающие дно шкуры. Толчок – и Торакити вжимает в мягкий мех, а посудина взмывает.

Незнакомец, посмеиваясь себе под нос, устраивается рядом с мальчиком. Старик прикасается к запястью Торакити, указывает в сторону небольшой дверки внизу стенки и открывает люк. Перед пораженным ребенком предстают развернувшиеся далеко внизу улицы Эдо, крохотные, словно муравьи, люди, грозные реки, вроде Сумиды, превратившиеся в поблескивающие в лучах вечернего солнца сверкающие нити. Посудина гудит и гудит, и гул в ушах Торакити стихает по мере того, как он завороженно смотрит на город, будто на ожившую карту, которая вскоре исчезает, скрывшись за густым белым облаком.

Торакити тоже исчезает.

Его родители целыми днями прочесывают улицы, соседи зовут его, забравшись на крыши, отчаянно ищут… Потом уже не так отчаянно, пока и вовсе не решают, что, увы, наверное, мальчика похитили и продали какой-нибудь бездетной паре. Такое случается, но, может, Торакити теперь в богатой семье, у которой найдется на него время. Может, его родители даже вздыхают с облегчением.

О бледном мальчике с большими глазами почти совсем забывают.

Проходит восемь долгих лет. И Торакити находится. Стражник храма Асакусадэра[26] слышит шум высоко на крыше главного здания. Он думает, что это ворон, однако видит крепко спящего подростка, умостившегося на выступе. После долгих поисков самой длинной пожарной лестницы хоть и с трудом, но Торакити спускают вниз. Он резко просыпается, словно его выдернули из очень-очень глубокой дремы, распахивает огромные глаза и устремляет взгляд куда-то в неведомые дали.

Долгое время мальчик выглядит совсем растерянным и озадаченным, но постепенно приходит в себя, глубоко вдыхает и уверенно заявляет:

– Меня зовут Торакити. Я принес вести из иного мира. Я принес вести от моего наставника в мире ду́хов.

Ни стражники, ни служители храма не смеются, потому что в голосе мальчика что-то их поражает. Он звучит не по годам могущественно. На такое невозможно не обратить внимания.

Доктор осматривает Торакити и приходит к выводу, что, несмотря на слабый пульс, хара и тело у мальчика сильные и здоровые. Даже слишком сильные, потому что в организме подростка циркулирует могучая ки[27].

– Он жертва камикакуси, – выносит вердикт доктор. – Похищен богами. Это дело для духовенства, не для врачевателей.

Новости разлетаются быстро.

Мальчик, которого похитили духи, нашелся. А его истории притягивают всех, кому не терпится узнать о другом мире. От неловкого воссоединения с семьей Торакити отговаривает, суля лучшую жизнь, молодой амбициозный ученый, и вокруг тут же собираются мыслители, чтобы тоже послушать разговор. Один из них – Ацутанэ, достаточно влиятельный эксперт по ками. Он сразу понимает, что нашел подопытного, которого искал всю свою карьеру. Мальчик, побывавший в другом мире, – прямое доказательство того, что японцы и вправду особенные, так как произошли от ду́хов.

Ацутанэ отвлекает Торакити от молодого ученого, обещая подростку славу, богатство… и приют в своем доме, а потом начинает расспрашивать мальчика и записывать его ответы в мельчайших подробностях. Пораженный услышанным, он понимает, что такую возможность нельзя упускать, поэтому делает беседы с Торакити публичными. Каждое новое свидетельство существования мира духов добавляет и подростку, и Ацутанэ популярности, и слава о них расползается по Эдо быстрее пламени в жаркий августовский день.

Торакити рассказывает о первом полете на загадочной посудине: она казалась бесконечной, но двигалась с такой огромной скоростью, что до этого мальчик подобное и представить не мог. Странный старик все время тихо с ним говорил, поблескивая темными глазами, объяснял, что они отправляются к нему домой – на гору, где живут тэнгу.

– Он назвался Сугиямой Содзё, – рассказывает Торакити притихшим слушателям в гостиной Ацутанэ. – Нос у него был как у коршуна… Сугияма посмотрел на меня и сказал, что он один из лордов-тэнгу с горы Ивама, что он меня обучит и я стану их посланником в обычном мире. Он предупредил, что Япония в опасности…

Толпа с умудренным видом кивает.

– А если бы ты отказался? – спрашивает Ацутанэ.

– Он сказал, что у меня нет выбора, – отрешенно отвечает Торакити, – потому что это моя судьба.

– И как он тебя учил?

Мальчик содрогается, а с ним – и слушатели.

– Я думал, что умру, – тихо признается Торакити, будто не хочет вспоминать, но потом повествует о тренировках, таких ужасных и изнурительных, что они погубили бы любого другого ребенка. – Сначала меня заставили выдержать стодневный пост. Сугияма привязал меня к дереву высоко в горах и запретил есть. Он сказал, что только так мое тело очистится для тренировок. Голод был невыносимый, всепоглощающий… В какой-то момент мне начали мерещиться всякие вкусности.

Снаружи доносится отдаленный раскат грома, и Торакати встряхивает головой.

– Тут я вспомнил, что у меня в рукаве кимоно припрятаны остатки онигири, с трудом высвободил руку и надкусил его. А в следующее мгновение жутко злой Сугияма откуда-то спустился ко мне и в наказание швырнул меня вниз с горы.

Слушатели ахают. Ацутанэ проворно записывает каждое слово:

– А что было потом, Торакити?

– Все пришлось начинать сначала: меня привязали к дереву, и я то терял сознание, то приходил в себя, узнавая о том, что день прошел, только когда солнце на небе сменяло луну. Я думал, что точно умру. Но однажды голод отступил. Боль пропала.

Он рассказывает, как его хара наполнилась изнутри силой и здоровьем. Ощутив небывалую мощь, Торакити вырвался из пут, и ему дали столько еды и питья, сколько он просил. А потом начались настоящие тренировки: четыре года обучения боевым искусствам, превратившие тщедушного мальчика в крепкого и ловкого воина.

– Вы господа образованные, поэтому, конечно, помните историю о том, как один из тэнгу сделал великого Ёсицунэ[28] непревзойденным воином. Так вот, меня натренировали столь искусно управляться с мечом, что я могу разре́зать подброшенный боб пополам.

Торакити, вдохновленный завороженным молчанием слушателей, ведет рассказ, как его научили сначала разрезать двумя мечами два боба, пролетающих на фоне солнечного неба горы Ивама, потом – четыре, а затем – восемь. А еще – подпрыгивать высоко в воздух и кувыркаться, как умелый акробат.

– Тогда-то мне и приказали вернуться в Эдо, – завершает сегодняшнюю встречу Торакити. – Потом я проснулся на крыше храма.

Собравшиеся на мгновение замирают, обдумывая услышанное. А в следующий миг в комнате уже идет оживленное обсуждение, что же все это значит… но почти все ученые согласны: произошло нечто невероятное. Торакити говорит складно, а его познания об этом и ином мирах выходят за рамки того, что мог бы вообразить дурачок, писавшийся в кровать и бездумно слонявшийся по улицам.

Ацутанэ и его гости слушают день за днем, заваливая мальчика вопросами о мире ду́хов, даже когда солнце скрывается за горизонтом. Торакити же рассказывает им об Иваме, о том, как живут, как путешествуют и чем питаются великие мастера. Описывая места, где он бывал с Сугиямой, он отвечает резво и подробно.

Например, далеко на севере находится страна, где всегда темно и холодно, а люди обитают в подземных домах и носят тяжелые шубы. В том краю на небе танцуют зеленые и оранжевые завесы пламени…

А в Стране собак живут только огромные, ходящие на задних лапах псы, которые одеваются в меховые плащи и говорят на странном языке, состоящем из лая и воя.

Торакити рассказывает собравшимся (все они – мужчины) о том, как они с Сугиямой посетили Остров женщин.

– Остров женщин?

И Ацутанэ, и слушатели подаются вперед.

– Да. Там были только женщины. Наставник сказал, что нам надо быть осторожными, ведь если нас заметят – убьют на месте. Мужчинам на этот остров ступать нельзя.

– И далеко до него? – уточняет Ацутанэ.

– Если лететь в сторону восхода над огромным сверкающим океаном – несколько часов. На лодке, думаю, дней пять пути.

– И чем они там занимаются? – спрашивает из тени мужчина в другом конце комнаты.

– Наслаждаются свободой и едят дикие растения. Живут они там долго и счастливо…

– А как они, ну, знаешь, делают детей? – интересуется другой слушатель. – Я к тому, что там же только женщины.

Торакити отвечает без запинки.

– А это легко, – заявляет он. – Они собирают специальную траву, которая растет на острове. Сначала женщины держат ее в руках, а потом обнимают друг друга.

На мгновение повисает тишина, которую нарушает лишь шуршание кисти Ацутанэ по бумаге.

– А что делают с родившимися мальчиками?

– Этого я не смог узнать, – признается Торакити. – Нас обнаружили, и пришлось бежать.

На другой вечер он в красках рассказывает ученым о полете на Солнце, об огромных темных пятнах, которые вспыхивают и загораются, и слушатели внимают, затаив дух. А еще Торакити говорит о путешествии к холодной-холодной Луне, где темнота скрывает вовсе не моря, а огромные дыры, через которые можно разглядеть глубины Вселенной.

А чтобы убедить аудиторию окончательно, юноша показывает те самые приемы с мечом, и ученые завороженно наблюдают за его мастерством. Торакити разрубает подброшенные бобы, а потом делает сальто, не выпуская клинок из рук.

Мальчишка не врет, решают ученые. Ацутанэ пишет письма для Сугиямы Содзё, и Торакити передает их своему наставнику, а потом возвращается с устными ответами и рассказами о новых захватывающих приключениях. Ацутанэ собирает все это в книгу, получившую название «Сэнкё ибун», что переводится как «Необычные известия из мира святых отшельников». В ней утверждается, что Япония – уникальная страна, где каждый – потомок богов. Конечно же, произведение становится бестселлером, а его автор – легендой.

А потом Торакити будто растворяется. Он почему-то все реже и реже фигурирует в дневниках Ацутанэ, пока не исчезает вовсе.

Некоторые говорят, что он вернулся на Иваму или отправился путешествовать в далекие земли. А может, Ацутанэ и его звездный артист стали утомлять слушателей-ученых и кто-то начал сомневаться в правдивости рассказов мальчика или просто отвлекся на какую-нибудь новую диковинку.

Идет время, Ацутанэ умирает, и большинство забывает о Торакити, мальчике-тэнгу. Двести пятьдесят лет в изоляции от внешнего мира подходят к концу, и в Японию заявляются иностранцы – как и боялись ученые мужи. Поезда, дороги и телеграф разносят по стране новые истории, научные идеи, миры…

И вот на дворе 1875-й, и оса сердито жужжит в перевернутой чашке из-под саке: туда ее палочками засунул странный старик. Он смотрит молодому иностранцу прямо в глаза, и в широких зрачках Торакити отражаются яркие лучи солнца. Свои невероятные истории старик рассказывал целый час.

– Ну что? Теперь веришь?

Юноша ерзает на стуле. Он не знает, что и думать. Логика подсказывает, что все это вздор и старик просто над ним подтрунивает или приукрашивает услышанную ранее байку. Но англичанин понимает нравы этой страны и, более того, душой чует: это все похоже на историю из уст очевидца.

Сердце юноши на нее откликается.

Наш герой неглубоко кланяется:

– Спасибо, что рассказали о себе.

Старик кивает и снова смотрит собеседнику в глаза:

– А может, так случилось, господин иностранец, что я все выдумал? Я был просто одиноким потерявшимся мальчиком, насмотревшимся постановок в дешевых театрах, а потому отрепетировал отрешенно-одухотворенный взгляд и закатил представление перед Ацутанэ и кучей наивных дурачков, которые хотели услышать подтверждение своей правоты. Что думаешь?

– П-признаюсь честно: не знаю, – сквозь смех выдавливает юноша, мотая головой.

– А может, я просто занимаюсь тем же, чем время от времени все мы занимаемся? – смеется старик. – Слегка приукрашиваю и додумываю, чтобы сделать наше существование на этой маленькой голубой планете чуть более сносным. Решать тебе.

Японец улыбается и поднимает чашку. Пока оса выползает на волю и, жужжа, приходит в себя, старик наклоняется к ней так близко, что волосы в его носу почти касаются ее трепещущих крыльев.

– Простите, что задержал, оса-сан, – шепчет Торакити. – А теперь дайте нам поговорить наедине.

Старик указывает на дверь, и оса, чуть помедлив, поднимается в воздух, а потом проносится под шторой-норэн, будто крошечная желто-черная стрела.

Женщина за стойкой хлопает в ладоши:

– Прекрасная история для посиделок! Нанять бы вас, чтобы вы гостей развлекали!

Торакити следит за осой:

– Мне не до того! Пора возвращаться в горы!

Он бросает суровый взгляд на англичанина, упирается ладонями в барную стойку и легко, будто земное притяжение над ним не властно, встает на руки. А потом, ввергая юношу в еще большее изумление, поднимает одну ладонь и, отталкиваясь второй, подпрыгивает на столешнице.

– Вот! – фыркает старик. – Вот как это делается на Иваме! Не разучился!

Женщина с длинной шеей смеется:

– Хватит, дедуля, вы так что-нибудь опрокинете!

Серо-белая кошка скользит мимо них на улицу, но на миг приостанавливается посмотреть, как Торакити, кем бы тот на самом деле ни был, скачет по стойке. Все внимание англичанина приковано к старику, и он не видит, как рот красавицы-владелицы расползается от уха до уха, а шея вытягивается сантиметров на тридцать, шестьдесят, метр… и начинает ритмично покачиваться в такт движениям японца.

Не замечает он и того, что кошка встает на задние лапы и радостно танцует в лучах лимонно-желтого солнца.

Дата: 22 сентября

От: Общество защиты ёкаев, подразделение Тоно

Кому: все зарегистрированные члены ОЗЁ и партнеры

Копия: Юридический отдел ОЗЁ, Нода Кандзабуро

Тема: Ночной парад, расписание

(Прикрепленные файлы: Форма участника; Правовое уведомление; Медицинская анкета; Карта)

Уважаемые постоянные члены и партнеры!

Просим обратить внимание, что в следующем месяце, 15 октября / каннадзуки, в нашем регионе пройдет официальный Ночной парад ста духов. Пожалуйста, заполните формы регистрации, указав членский номер, длительность членства, текущий статус, а также опыт участия в Ночных парадах. Кандидаты, прошедшие отбор, в течение месяца получат письмо с указанием места в процессии. В этом году мероприятие обещает быть захватывающим: это первый масштабный сбор за множество десятилетий, поэтому мы надеемся устроить достойное представление для всех людей, которым посчастливится (или не посчастливится) оказаться на улице и стать свидетелями этого события.

Также обратите внимание, что любые ёкаи, мимикрирующие под домашнюю утварь или музыкальный инструмент и достигшие 100 лет выслуги, автоматически приглашаются участвовать в параде в роли цукумогами. В этом году правило впервые распространяется на любые телефоны, принтеры, ноутбуки и устройства коммуникации, функционирующие более 10 лет. Поздравляем с удивительным долгожительством! Период ожидания для вас сокращен, в отличие от предметов быта (они создавались, чтобы служить людям долгие годы!), поэтому теперь вы официально считаетесь цукумогами, а значит, обладаете душой. Приходите порезвиться на параде! Это заставит людей хоть немного задуматься о том, что с вещами нужно обращаться аккуратно.

Также обращаем внимание, что минимальный возраст для становления бакэнэко увеличен до 15 лет в связи с достижениями ветеринарии и улучшением кошачьей диеты. В результате обсуждений ОЗЁ решило принять любых кутисакэ-онна в ряды полноценных ёкаев, отказываясь от дискриминирующего звания «городской легенды», которое слишком долго было в ходу. Уважаемые дамы с разрезанными ртами, сердечно приглашаем присоединиться к параду, но просим по возможности не снимать маски.

Спешим напомнить наиболее эмоциональным ёкаям о необходимости проявить сдержанность, когда парад проходит по обитаемым районам. В прошлый раз три взбудораженных рокурокуби запутались шеями – ситуация неловкая, как, впрочем, и драка между инструментами-призраками. Несмотря на то что какофония у вас получилась замечательная, это не совсем соответствует образу ОЗЁ в Тоно. Заранее благодарим за понимание. Но, пожалуйста, не бойтесь распускать волосы или щупальца, трясти предметами гордости, выть, лаять, петь и играть. В конце концов, мы славим великолепие мира ёкаев! Будем ждать на мероприятии ветеранов и новичков движения.

Парад пройдет через Тоно, Камаиси, Хираидзуми и многие другие города. С полным маршрутом можно ознакомиться в прилагаемой карте. Специальные автобусы ОЗЁ будут бесплатно курсировать накануне и в ночь после парада, чтобы облегчить передвижение участников. Расписание можно посмотреть в Черной книге. Специальный ночной поезд – «Оумага-экспресс» будет запущен по маршруту Муцу – Осорэяма для желающих отправиться домой в аноё.

Пожалуйста, не забудьте заполнить прикрепленную медицинскую анкету и указать следующее: способность передвигаться; число конечностей; потенциальный ущерб при перемещении. Также предупредите об особенностях питания и наличии аллергий (главным образом – на людей, так как шествие будет проходить вблизи населенных пунктов).

Кроме того, пожалуйста, подпишите правовое уведомление, составленное главой юридического отдела Нодой Кандзабуро. Оно гарантирует правовую защиту в случае претензий, связанных с ущербом, нанесенным людям или их собственности.

Ну а главное, давайте повеселимся! Продолжим славное дело ОЗЁ и устроим безбашенный танцевальный парад! Зонтики-призраки, водяные духи, горные ведьмы, лисы и тануки, одержимые бивы и сямисэны, кошки-демоны и пауки-монстры, ноутбуки и смартфоны, в которых поселились призраки, – мы ждем всех вас на 425-м великом Ночном параде ста духов!

С уважением,

ОЗЁ, подразделение Тоно

Автобус наконец тормозит, в окне появляются знакомые холмы к западу от Осомы. Юки невольно вскакивает на ноги. Прошло три долгих года, и момент, который она так долго ждала, вот-вот настанет: Юки вернется в дорогое сердцу место – туда, где чуть не погибла в страшном цунами.

Туда, где погиб дедушка.

Девушка смотрит в другом направлении, на океан, и вспоминает ослепительно-яркий восход после долгой бессонной ночи на берегу, очертания дедушки, который стоял на дороге и махал ей.

Неужели она тогда видела призрака?

Юки не знает, что теперь об этом думать. Но ей все время кажется, что дедушка где-то рядом и, стоит ей повернуть за угол или проснуться посреди ночи, тот будет стоять поблизости и ждать ее. Ее не покидает уверенность, что в тот день, когда волна обрушилась на ее дом, стерлась какая-то невидимая грань. Что какое-то время половина Юки жила в одном мире, а половина – в другом.

До этого, сидя в поезде, следовавшем из Токио, она смотрела на океан и наблюдала, как нарастает и разбивается одна, вторая, третья волна, а потом спешно отвернулась, ощутив, как знакомо екнуло сердце и накатило головокружение.

Дыши, Юки, дыши.

Сложно даже представить, что когда-то она дрейфовала тут, борясь за жизнь среди душащих темных вод, а потом – среди мглы первой долгой ночи, полной страха, неверия, трепета. Но Юки все еще помнит сокрушающую мощь цунами, холод вокруг и жалкого лиса, которого прижимала к себе, дрейфуя на импровизированном плоту и вдыхая запах мокрого меха.

Все это кажется реальным и одновременно нереальным. Как же она хотела вернуться сюда, в место, до сих пор появляющееся в ее снах, чтобы попробовать во всем разобраться! А еще – чтобы повидаться с Такой.

Пересаживаясь в Томиоке на автобус, Юки, окруженная снующими туда-сюда стрекозами, в сотый раз репетировала, что скажет при встрече.

Проезжая мимо зоны отчуждения по Национальной дороге номер 6 мимо зарослей травы и сорняков, прорывающихся сквозь пустующие парковки у гаражей и супермаркетов, девушка повторяла одни и те же слова. «Все будет хорошо, – успокаивала себя Юки. – Мы снова будем командой, как тогда. Разберемся».

Ее сердце на уговоры не поддалось, и жилка на шее забилась быстрее, едва автобус проехал мимо заброшенного конвейерного ресторана суши[29]. Справа внезапно мелькнули красно-белые краны у разрушенной АЭС «Фукусима-1», которая быстро скрылась за холмом, поросшим дикими травами и желтыми цветами.

В глаза Юки бросился счетчик Гейгера, на котором красным светилась оценка уровня радиации.

Показатель был не такой высокий, как три года назад, но вроде еще не пришел в норму. Юки попыталась вспомнить прошлое значение, но вздрогнула, отвлекаясь: автобус задребезжал, карабкаясь по бугристому полотну дороги, на которой любые остановки запрещены.

Заброшенный красный павильон для патинко совсем не изменился, он все так же возвышался посреди заросшей сорняками стоянки. Юки наблюдала, как он проплывает в кадре трясущегося окна, и вспомнила, как они с Такой оказались здесь, в зоне отчуждения, в ту долгую ночь. Как держались за руки, измотанные, радостные и пораженные всем, что сделали и увидели.

Реальность и воображение снова сталкиваются.

А теперь автобус подъезжает к Осоме.

Со времен Великого восточно-японского землетрясения прошло четыре года, а с тех пор как Юки в последний раз тут бывала – три. «Это взаправду, – мысленно повторяет девушка. – Это не сон. Я вернулась». Она не в маленькой общажной кухне в Лидсе, не дома на каникулах в Кембридже. Юки снова в Японии, в крохотном городке на границе с зоной отчуждения.

Автобус резко сворачивает с дороги на пустую парковку у небольшого автовокзала. Юки сложно поверить, что все это наяву. Внезапно ее охватывает волнение: а вдруг Така решил так же? Вдруг забыл или уехал куда-то в другое место?..

Но нет, вот он, все с той же непослушной шевелюрой, ждет Юки, сверкая улыбкой. Така подрос, его грудь и плечи стали чуть шире. Девушка сбегает по ступенькам из автобуса. Усталость от долгой дороги как рукой снимает, а сердце взволнованно трепещет.

– Хисасибури! – выкрикивает Така, кланяясь. – Давно не виделись.

– Хисасибури. О-о-о-очень давно.

Така мотает головой:

– Да какая разница? Главное, что ты здесь. Мы оба здесь.

Конечно, он повзрослел, но вживую выглядит куда более возмужавшим, чем во время бесконечных видеозвонков в последние несколько лет.

Така тоже осматривает Юки с ног до головы. Скользит взглядом по зеленому мешковатому свитеру и туго зашнурованным красным мартинсам.

– Совсем взрослая стала, – улыбается он еще шире.

– Ты это в прошлый раз в поезде говорил, – отвечает Юки и надеется, что собеседник не видит, как порозовели ее щеки.

– Знаю. Но тогда это была всего лишь глупая шутка. А теперь я серьезно…

– Я столько всего хочу тебе рассказать!

– У нас куча времени, – снова улыбается Така, озорно сверкая глазами. – Ты похожа на новогоднюю елку!

– М-да уж, спасибо.

– Прости, прости, гомэн, – машет руками он, словно пытаясь отогнать неудачную шутку. – Если честно, я слегка нервничаю.

– Это ты-то нервничаешь?

Така кивает:

– Ты прекрасно выглядишь. И я правда рад, что мы снова увиделись.

Повисает неловкая пауза, и никто из них не знает, что говорить или делать. Стрекозы, которым до всего этого нет дела, красными молниями носятся под лучами дневного солнца.

– Я… не знаю, с чего начать.

Така чешет затылок:

– Не спеши. У нас впереди еще две недели. Давай покажу твою комнату в «Кудзяку». Я там теперь работаю помощником на кухне.

– Ага, ты рассказывал.

– Прости. Говорил же, немного волнуюсь. А папа с мамой тебя как, без проблем отпустили?

– А куда им деваться? Я уже взрослая, мне же девятнадцать.

– В Японии ты считаешься взрослым с двадцати, – смеется Така. – Ну, совершеннолетним. Я вот уже взрослый.

Он на мгновение колеблется, а потом тянется к ручке чемодана Юки и катит его вперед по вокзальной плитке.

Юки переводит дух. Все идет не так гладко, как хотелось бы. Немного скованно. Она представляла, что они бросятся друг другу в объятия и разговорятся, но почему-то между ними сохраняется дистанция.

Юки переводит взгляд с Таки на улицы вокруг. Изменилось все, но в то же время – совсем ничего. Обломки после цунами расчистили. Дома, которые сильнее всего пострадали от волны, исчезли, оставив зияющие пустые участки. Счетчик радиации мигает красными цифрами в свете дня, а стрекозы, обдуваемые свежим морским бризом, кружатся среди пожелтевших сорняков.

– Эй! – Така оборачивается к Юки. – Идешь?

– Ага!

И девушка поспешно его догоняет.

– Манга у тебя получилась классная. Всем понравилась.

Юки качает головой:

– Мне нужно было больше времени, и…

– Нечего скромничать. Мне она помогла, так что, считай, я довольный читатель. Пойдем, госпожа Комори тебя ждет не дождется…

Така уверенно шагает к гостинице мимо храбро высовывающихся из горшков и банок из-под масла цветов, расставленных вдоль улицы. Юки идет за парнем, стараясь сфокусироваться на происходящем, но все равно невольно вспоминает, как приехала сюда в 2011 году накануне катастрофы. Тогда ее встретил дедушка. Бодрый, полный жизненных сил, он шутил, что побежит марафон, и гордо хвастал новыми серебристыми кроссовками, которые совсем скоро затеряются в грязи, принесенной цунами. Отец Таки тогда тоже был жив. Он их с Дзиро и подвез.

Юки старается перестать об этом думать.

– Поверить не могу, – тихо произносит она.

Така бросает на нее взгляд через плечо:

– Во что?

– Во все. В цунами. Как мы ходили в дом через зону радиации.

Така, прищурившись, вглядывается в южное побережье – туда, где дом семейства Хара так и стоит одинокий и заброшенный.

– Это все по-настоящему.

– Така, а ты… То есть… у тебя не бывает ощущения, будто твой папа все еще рядом? Типа… где-то поблизости? Прости, если лезу не в свое дело.

Така вздыхает:

– Я не такой ранимый, как ты. Но если я проезжаю мимо зала патинко, представляю, что он все еще играет там в автоматы с друзьями. Как ты и нарисовала. Может, когда… – Он собирается сказать что-то еще, но передумывает и снова улыбается. – Пойдем, познакомлю тебя с Харуто-сан. Когда накатило цунами, он был в Кесеннуме. Приятный малый.

Но почему-то Така на мгновение застывает.

– Что-то не так?

– Все в порядке. Просто я так ждал, когда тебя увижу…

– Тогда обнимемся? Британцы так делают. В чате так не поздороваться.

– Ага, не получится!

Одной рукой Така продолжает неловко сжимать ручку чемодана, а второй, чуть наклонившись вперед, приобнимает Юки.

– Я рад, что ты вернулась, – бодро говорит он, но в его голосе слышится намек на слезы.

Как тогда, когда Така не рассказывал о том, что его отец пропал во время цунами.

За спиной парня стрекозы танцуют вокруг вывески «Кудзяку». В памяти всплывает другой образ: вот Юки и Така отправляются в холодную темноту – искать его дом, а пар свивается в белые призрачные силуэты. В ту ночь ее спутник говорил, что духи окружают их повсюду.

– Ну что, есть тут сейчас привидения? – спрашивает Юки.

Така смеется:

– Полно.

За обеденным столом в гостинице в этот вечер собираются пятеро: госпожа Комори, которая весело болтает и то и дело возвращается на кухню, чтобы прихватить ингредиенты для жаркого в набэ; Харуто, молодой человек из разрушенного города-порта Кесеннума, молча поприветствовавший Юки робкой улыбкой; владелец старого суши-кафе господин Ямада и, конечно, Юки и Така. Когда Комори-сан включает горелку на столе, господин Ямада бросает на Юки заинтересованный взгляд:

– Как у тебя дела, Юки-тян? Соболезную насчет дедушки. Мы с ним спорили о политике и всяком таком, но он был очень обходительный. Без него город уже не тот.

Господин Ямада всегда немного ее смущал – слишком уж у него пристальный взгляд. Теперь девушка вспоминает последний вечер, который они с дедушкой провели в суши-кафе: смеялись, ели и забывали о заботах впервые за долгое время.

– Я в порядке, – отвечает она. – Сильно скучаю по дедушке, но я в порядке.

– Слышала, ты поступила в университет? – подхватывает госпожа Комори, подкручивая пламя под горшочком с набэ. – И рисуешь мангу, прямо как дед. Нам всем понравились «Приключения Мальчика-волны»! Как учеба?

– Нормально. Я, ну, взяла небольшой перерыв перед началом второго курса.

Така поднимает на нее взгляд:

– Да? А почему не сказала?

– Просто решила начать попозже, – уклоняется Юки, стараясь сменить тему.

– Ты поэтому не приехала в июле, как собиралась?

– Не переживай, ничего страшного не случилось.

– Ну, я все равно рада, что ты здесь, – вмешивается госпожа Комори, закидывая овощи в бульон. – Ты – почетная жительница Осомы, а нас тут осталось не так много. Что вы с Такой задумали?

Тот смеется:

– Звучит так, будто мы обязательно угодим в какую-нибудь историю!

– Ну, в прошлый раз так и было, – ворчит Ямада. – Незаконное проникновение в красную зону!

Така смотрит на Юки сквозь пар, поднимающийся над горшочком:

– Расскажи им.

Когда аромат бульона заполняет отремонтированную столовую, Юки наконец чуть расслабляется. Она чувствует, как говорить на японском становится все проще, и оглядывает собравшихся за столом, обдумывая, чем хочет поделиться.

– Я просто хочу поговорить с людьми о том, что случилось. Особенно с теми, с кем после катастрофы произошло что-то необычное. И понять, как они справились с горем. Может, кто-то ударился в творчество, рассказывал истории? Или, как вы, Комори-сан, посадил цветы по всему городу?

– А еще Юки хочет услышать про странные происшествия. Ей это нужно для работы над дипломным проектом, – воодушевленно добавляет Така.

Господин Ямада поворачивается к юноше из Кесеннумы:

– Харуто-кун, ты говорил, что недавно с тобой случилось что-то необычное. Не расскажешь?

Но тот качает головой, отводя взгляд:

– Наверняка просто воображение разыгралось…

Юки смотрит на него. По лицу молодого человека на мгновение пробегает тень, будто тот что-то скрывает. Но она решает не допытываться. «Я же только приехала, – рассуждает Юки. – Если он не хочет говорить, зачем заставлять? Кроме того, он старше. Невежливо наседать».

Така делает глоток пива.

– Ладно, но у вас, помнится, есть классная история о «Кудзяку», да, Комори-сан?

– Ты о нашей крошке-призраке? – улыбается женщина.

– Правда? – Юки тянется за телефоном. – Можно записать на диктофон?

Госпожа Комори смеется, кокетливо махнув рукой у рта:

– А я начинаю привыкать! Сюда уже приезжали журналисты и с радио, и с «Эн-эйч-кей»…[30]

– Настоящая знаменитость, – усмехается Ямада. – Ну же, Комори-сан, начинайте, а с готовкой остальные помогут. Я проголодался!

– Ладно-ладно. Видите, я уже кладу грибы. Если не нравится сервис тут, чините свою кухню побыстрее.

Комори поворачивается к Юки:

– Дедушка разве не рассказывал о нашей постоялице… – она поднимает взгляд к потолку, – …на втором этаже?

Юки качает головой и нажимает на кнопку записи:

– Нет. Пожалуйста, продолжайте.

– Ну, в тот раз мы все сидели внизу, совсем как сейчас. Осома всегда была городком тихим, и, когда постояльцев мало, в здании тоже тишина. Прислушайся!

Все замолкают. В комнате урчит газовая горелка да негромко булькает вода в горшочке, а больше ничего внимание не привлекает. Ну, где-то на соседней улице проезжает машина, но в самом здании царит тишина.

– Тут всегда слышно, когда кто-то ходит на втором этаже или спускается поесть. Очень удобно. Половицы в коридоре всегда были скрипучие, а расположен он прямо над нами.

Комори поднимает крышку горшочка и тычет в овощи палочками.

– Так вот, долгие годы, когда вся родня и постояльцы сидели здесь, можно было слышать, как наверху кто-то топает.

Она резко поднимает взгляд к потолку, будто звук раздается и сейчас. По спине у Юки пробегает холодок.

Комори-сан переходит на театральный шепот:

– Иногда шаги были о-о-очень тихими, как будто кто-то крадется по коридору, замирает на минуту-другую, а затем продолжает идти. А иногда – очень громкими, и казалось, что кто-то со всех ног несется вперед – бум, бум, бум! Или – что кто-то что-то катит или тащит по половицам. Сначала, стоило моему старику-отцу это услышать, он бежал наверх, но там никогда никого не оказывалось. Папа думал: может, кто-то тайком пробрался через черный ход или через двор. Но даже если те двери были заперты, шаги все равно раздавались. А когда управление гостиницей перешло мне, звуки уже стали нормой. Иногда неделями ничего не было слышно, а потом шаги слышались опять, и мы просто смотрели друг на друга и говорили: «О! Вернулись!»

– А вас это не пугало? – интересуется Юки.

Госпожа Комори отрицательно качает головой:

– Что бы это ни было, оно казалось дружелюбным. Иногда вещи из прачечной на первом этаже оказывались за порогом. Например, наволочки валялись в коридоре или швабра падала. Я отчитывала за это горничных, но те уверяли, что они тут ни при чем. Думаю, это был кто-то вроде дзасики-вараси[31]. Никогда не доставлял хлопот. Однажды тут остановился медиум и рассказал, что это дух девочки-беженки, жившей здесь во время войны. Ей нравилось в «Кудзяку». Бегала по коридору и звенела ветряным колокольчиком – фурином[32], который до эвакуации подарила ей мама. Я тогда еще не родилась, но папа ее помнил: рассказал, что та зачахла от горя после того, как ее мать умерла в токийской тюрьме. Гостей, оказывается, такая история пугала, поэтому я перестала ее рассказывать. А за несколько лет до цунами у нас останавливалась женщина из Дзао Онсэна. Она повторила слова медиума. – Комори пожимает плечами. – Кто знает, что это на самом деле?

– Но на этом же ничего не закончилось, – говорит Така, с удовольствием вдыхая пар от набэ. – Расскажите Юки, что было дальше.

– Да ничего! – продолжает хозяйка гостиницы. – С тех пор как город объявили снова безопасным для проживания и я затеяла ремонт, наша гостья не издала ни звука. Ни шажочка не сделала.

Госпожа Комори качает головой:

– Наверное, ее испугало цунами. Последние три года наверху тихо, как на кладбище. А может, это я ничего не замечаю!

Юки останавливает запись и встречается взглядом с Харуто. На лице парня застыло странное выражение.

– А может, для призрака было слишком мало людей, – тихо предполагает он. – Нужны слушатели. Подходящие.

Така кивает:

– Ладно, завтра отправимся на поиски новых историй. Я нашел кое-кого, кто хочет рассказать тебе кое-что по-настоящему поразительное.

– А потом пойдем к дому?

– Конечно. Твоя тетя была там в прошлом месяце. Разбирала вещи, раз теперь он в безопасной зоне.

Комори-сан начинает раскладывать ароматное набэ по тарелкам.

– Как бы то ни было, мы все равно знаем, почему Юки на самом деле вернулась.

– И почему же? – интересуется Така, беря в руки палочки.

– Чтобы повидаться с тобой, конечно же! – хихикает госпожа Комори. – Ох, где моя молодость…

Юки стреляет глазами в сторону Таки: его лицо заливает румянец. Однако парень встречается с ней взглядом сквозь дымку пара и приподнимает брови:

– Добро пожаловать домой, Юки. Окаэри!

Через час Така провожает Юки до двери ее номера на первом этаже. За обедом они болтали о том о сем, но теперь парень поднимает чемодан, чтобы занести его в комнату, и замирает.

– Точно все в порядке?

– Меня не пугает призрак, – улыбается Юки.

– Я не об этом. Почему ты не приехала в июле? Почему сейчас не в университете?

– Мне просто нужна была передышка. – Девушке не хочется рассказывать ему о рецидиве, о том, как она едва избежала нервного срыва, когда работала над мангой в конце первого семестра. Об обследованиях сердца и обо всем остальном. – Со мной все хорошо, правда.

– А что насчет… ну, нас с тобой?

Юки дожидается, когда Харуто-сан, кивком пожелав спокойной ночи, пройдет мимо.

– Нас с тобой?

– Ну, знаешь, у вас что-то было с тем Джоэлом?

Юки мотает головой:

– Нет.

– Но у тебя же кто-то был в универе?

Девушка вспоминает вечеринку в кухне на восьмом этаже общежития. Она с парнем из соседнего блока целовалась целую минуту, а может, и дольше, но потом Юки передумала. Ее соседка, вся татуированная, накрашенная, назвала ее старомодной. Юки сама не знает, почему тогда отстранилась.

Она мотает головой.

– Тогда… ты и я… ну… – неловко тянет Така, одной рукой теребя кудряшки.

– Давай посмотрим, как пойдет, – предлагает Юки. – Я все еще не отошла от перелета, а тут много чего происходит.

С этими словами она постукивает себя пальцем по голове.

– Конечно. Не будем спешить.

– Спокойной ночи, Така, – улыбается девушка, подается вперед и еще раз быстро обнимает парня. – Со мной все хорошо.

– Сладких снов. Если что-то понадобится, я на первом этаже, в комнатах для персонала.

– Оясуминасай.

Несмотря на усталость после перелета, Юки не спится. Одна за другой ее посещают беспокойные мысли обо всем, что произошло за последние три года: проблемы в школе, экзамены, первый курс.

Она снова вспоминает о соседке по блоку, советовавшей ей быть проще. «Но это ведь часть меня, – думает Юки. – Наполовину японка, наполовину англичанка, наполовину Хара, наполовину Джонс, наполовину тревожная, наполовину храбрая. В процессе становления. Поэтому я и тут, и Така тоже почему-то часть этого процесса».

Юки слушает шум океана. Ветер усиливается, и она представляет, что может уловить звук, с которым в темноте большие волны разбиваются о стены новой дамбы.

Через полчаса, не в силах уснуть, Юки встает выглянуть из окна и поражается тому, насколько на улице темно. Ни души, лишь подкрадывающийся все ближе мрак, танцующие бледные стебли дикой травы и плывущая сквозь облака луна. Клопы прижимаются к противомоскитной сетке, пытаясь попасть в комнату, и лунный свет металлическим блеском отражается от их панцирей. Юки ловит того, что пробрался внутрь, в бумажный стаканчик, выпускает букашку в окно и закрепляет сетку надежнее. А потом снова ложится…

Ей кажется, что в полудреме до нее доносятся чьи-то шаги по коридору. Наверное, думает она, это Харуто-сан вышел в туалет.

Чуть позже, потерявшись между сном, бодрствованием и усталостью, Юки снова слышит шаги… Громкое «топ-топ-топ» по коридору, сначала в один конец, потом, чуть быстрее, в другой, будто кто-то бежит. Поступь слишком легкая для мужчины, даже такого худого, как Харуто-сан. А это что, звон колокольчика? Вроде бы он раздается из соседнего пустующего номера.

Юки приподнимает голову и прислушивается с замиранием сердца, но не улавливает ничего похожего ни на шаги, ни на колокольчик. Она представляет, как бы нарисовала печальную историю об одинокой девочке, разлученной с матерью, мысленно вплетает рассказ в свой проект. Веки Юки тяжелеют от усталости. Девушка еще какое-то время вслушивается в тишину, потом переворачивается на другой бок и проваливается в сон.

Там Юки посещает видение, которое растворится с первыми лучами солнца.

По главной улице Осомы прогуливаются дедушка и знакомый Юки иностранец – англичанин-писатель, который, когда она была в шестом классе, приходил в школу рассказывать о пьесах и комиксах. После встречи он пообщался с ней на ломаном японском и оставил автограф в книге, произведя на Юки приятное впечатление.

Во сне писатель что-то взволнованно рассказывает дедушке и тот кивает, затем мотает головой, а потом снова кивает. А самое странное – рядом с ними шагает огромный человекоподобный кролик, увлеченно что-то рисующий на бумажке, которую тут же подхватывает и уносит, будто огромную снежинку, порыв ветра.

Юки удается разглядеть один из набросков…

Она на секунду видит своего крошку-супергероя – Мальчика-волну, танцующего в полете. Чтобы узнать его голубые взъерошенные волосы и широкую улыбку, Юки хватает всего мгновения.

Следующим утром, ярким и солнечным, Юки размышляет о Мальчике-волне, пока вместе с Такой едет слушать первую историю. С того самого дня, дня катастрофы, когда дедушка достал жестянку с ее детскими рисунками, девушку не покидало ощущение, будто супергерой постоянно постукивает ее по плечу, пытаясь привлечь внимание, чтобы напомнить о чем-то важном.

Вот он я, Юки! Готов помочь! Нарисуй меня!

А после того как вопреки всему они с Такой нашли эту жестянку на холме в зоне радиации, Мальчик-волна ожил окончательно. Чем увереннее Юки его рисовала, тем сильнее ощущалось его присутствие. Или, наоборот, это его неиссякаемые энергия и надежда направляли ее руку. Юки помнит, как дедушка рассказывал нечто подобное о своем первом хите – «Каппе в офисе».

Он просто взял и появился, Юки! Вошел в мою жизнь. Иногда так и случается. Просто верь тем, кто решает навестить мир твоего воображения. Может, гость будет неожиданным.

Девушка смотрит на Таку. Тот снова расслабляется и, щурясь из-за отражающихся от океана лучей, уверенно едет по прибрежной дороге. Така поворачивается к Юки и улыбается:

– Надо бы себя ущипнуть. Подумать только… ты здесь.

– Да, похоже на сон, – соглашается Юки. – Но ощущается куда реальнее, чем вся моя жизнь до этого.

– А как тебе в университете?

– Хорошо, правда. Познакомилась с новыми людьми, такими же, как я. Занудами!

– Никакая ты не зануда. Ты классная.

– Ты понимаешь, о чем я. Всем им было непросто в школе, а теперь они нашли место гораздо лучше.

– Ли-дзу? – с трудом произносит он.

– Лидс, – смеется Юки. – Нет, я про место в жизни. Одна моя подруга наполовину кореянка, а другой приятель покрасил волосы под шкуру тигра!

Така неловко переключает передачу.

– Я покажусь тебе скучным.

– Да ни за что. Понимаешь, в чем проблема: я не знаю, надо ли мне продолжать. Столько людей хочет создавать мангу. Может, стоит отказаться от этой затеи уже сейчас? Найти настоящую работу?

– Прости, но ты несешь полную чушь, – твердо заявляет Така. – Продолжай рисовать. И дедушка твой сказал бы так же. Ты же невероятно талантлива.

Юки склоняет голову набок:

– Это ты других не видел. Они все куда лучше меня.

– Бред. У тебя талант. И дедушка сказал бы то же самое.

Фургон переезжает через заброшенные железнодорожные пути, и Юки с Такой подбрасывает на сиденьях. Под урчание двигателя они взбираются на холм над разрушенным портом. Все пострадавшие здания снесли, и теперь здесь царят дикие травы, волнами сгибаясь и поднимаясь на ветру. Упитанные во́роны и черные коршуны, рассевшиеся на проводах и телеграфных столбах, наблюдают за нежданными гостями.

– Твой дом тут недалеко, да?

– Только что проехали, – отвечает Така и указывает большим пальцем куда-то за плечо.

– Я его не заметила.

– Потому что мы его снесли. Он слишком сильно пострадал. Пока буду жить в «Кудзяку».

– Тебя это не расстроило?

– Да меня сейчас все расстраивает. Но случаются дни, когда мне кажется, что все будет хорошо.

– Всегда хорошо?

– Нет, только на денек.

Юки смотрит на спутника, а потом переводит взгляд на простирающуюся перед ними залитую солнцем дорогу.

– Я о стольком хотела бы спросить дедушку. У него в студии было так много клевых штук. Хочу найти все, какие получится. Он что-то писал. Так мама сказала. Но вот думаю, все, что было в студии, смыло.

– А что твои родители собираются делать с домом дедушки?

– Еще не решили. Тетя Казуко с мамой не могут договориться. Как и всегда.

– А ты чего хочешь?

– Я хочу там жить, – отвечает Юки, сама удивляясь, как уверенно это прозвучало. – Ну, когда-нибудь. Поэтому хочу приглядывать за домом.

– Даже после… после всего, что случилось?

– Особенно после всего, что случилось.

Дорога вихляет мимо ратуши, куда Юки, не помнящую себя от шока и переохлаждения, привели ночью после катастрофы. За следующим углом их встречает небольшой храм, его красные врата-тории все еще стоят неровно после землетрясения. Юки помнит, как в тот последний вечер, когда они возвращались из суши-кафе, дедушка притормозил здесь и какое-то время всматривался в скрытое сумерками здание.

Несмотря на теплую погоду, по спине девушки пробегает холодок.

Неужели он что-то предчувствовал?

Юки кусает губы, разглядывая отражение святилища в боковом зеркале:

– Притормози на минутку, ладно?

– Что-то случилось?

– Хочу посмотреть, осталась ли тут дедушкина кукла-кокэси.

– Ладно, но я обещал Сузуки-сан приехать к девяти, а мы и так опаздываем.

– Я мигом.

Девушка бежит по дорожке через тории и забирается туда, где они с Такой стояли под ярким утренним солнцем после вылазки в зону радиации. Вскарабкавшись на перила, она шарит рукой там, куда поставила маленькую круглую куклу спокойного мальчика, окруженного волнами.

Но Юки ничего не находит. Пять минут поисков в траве и на земле – и все впустую.

– Возвращайся! – окликает ее Така.

– Не нашла, – вздыхает Юки, забираясь обратно в машину. – Может, надо было взять его с собой? Дедушка очень дорожил этой куклой.

– Мне жаль. – Така кладет ладонь на ее руку. – Сильные ветра, шторма – такое случается.

Юки разглядывает волны.

– Така?

– Ага?

– Как думаешь, я все напридумывала? Или и правда видела дедушку? Тогда, когда мы вышли из зоны и я оставила кокэси в храме.

Така резко втягивает воздух:

– Выглядела ты так, будто правда что-то увидела. У меня волосы дыбом встали…

– Мне кажется… кажется, что я так стремлюсь вернуться в дом, потому что хочу снова увидеть дедушку. Если есть хоть малейший шанс почувствовать его присутствие… Понимаю, что его смерть не моя вина, но… ты и сам знаешь.

– Знаю, – тихо подтверждает Така.

– Каждый Обон мы с дедушкой взбирались на холм за домом. Вдвоем мы ждали, когда предки вернутся. Знаю, он всегда надеялся увидеться с бабушкой.

– Как ее звали?

– Анна. Я не застала ее в живых. Дедушка тепло о ней отзывался.

– И как, он ее когда-нибудь видел?

– Он говорил с ней. Но не думаю, что видел.

Машина с ворчанием движется по серпантину вдоль утеса, а Юки смотрит в окно. Если честно, ей не нравится, что они так близко к бьющимся внизу волнам. Справа она видит дикие камелии и склонившиеся под напором ветра деревья, заброшенные дома, кучки мусора, мотоцикл, который все так же лежит в кустах. Они почти добрались до обвала дороги. В прошлый раз, казалось, Юки и Така шли сюда целую вечность, скрываясь от патрулей в лесах и двигаясь навстречу опасности в глубине зоны заражения.

Теперь на это потребовалось несколько минут. Так просто. В теплом воздухе суетятся стрекозы. И нет никаких сложностей. Вообще никаких.

Но ближе к краю утеса дорога вихляет. Из ниоткуда наваливается знакомая паника: дышать не получается, тут нет места, нет воздуха, нет выхода – помогите, помогите, помогите! И Юки снова оказывается на самом краю мира. Она крадется над разверзнувшейся под скалой тьмой, вцепившись в хлипкое ограждение, а Тихий океан молотит разрушенную дорогу и сметает заборы где-то далеко внизу.

– Дыши, – наставляет Така, не отрывая глаз от дороги. – Проезд впереди починили.

В следующее мгновение они уже движутся по свежему полотну, гладко заползающему на сушу, а старый истерзанный кусок асфальта только мелькает между темно-зеленых кустов и чахлых деревьев.

– Вот видишь, – улыбается Така. – Все в порядке. Все будет хорошо. По крайней мере сегодня.

Через пятнадцать минут Юки и Така сидят за низеньким столиком-котацу, спрятав ноги под стеганым покрывалом. Перед ними исходят паром две чашки зеленого чая, соседствующие со стопками книг, журналов и каталогов. Пожилой Сузуки-сан разглядывает гостей со своего места за столом. Лицо старика испещрено глубокими морщинами, а глаза, кажется, постоянно слезятся. Время от времени он тянется за салфетками или небольшим пузырьком и осторожно выдавливает по капле в каждый. Но глаза его все еще ярко блестят, а густые белые брови над ними выразительно двигаются. Прямо сейчас они поднимаются, пока Сузуки-сан рассказывает на диалекте анекдот о диком вепре. Така громко смеется, а Юки не может уловить юмор. Но она все равно хихикает, чтобы не показаться невежливой.

Старик с улыбкой всматривается в ее лицо:

– Поняла?

– Э-э, да, почти все.

Юки указывает на лежащий между ними телефон:

– Можно записать ваш рассказ, Сузуки-сан?

Тот кивает:

– Конечно. Я помню Хару-сан и с тобой рад познакомиться. Хорошо принимать гостей. Сейчас тут только я. Мне девяносто четыре, и меня не сильно это тревожит. – Он тычет в сторону заднего дворика. – Даже на границе сада радиация высокая. Поэтому теперь тут почти никого.

– Така сказал, у вас есть какая-то история.

Сузуки-сан кивает:

– Есть. История про подсолнухи. И про мальчика, жизнь которого унесли волны.

Старик снова тянется к глазным каплям. Где-то в глубине старого дома тикают часы, разрушая повисшую в комнате тишину.

Сузуки снова поворачивается к Юки, промокая уголок глаза.

– Так-то лучше. Это не типичная история о призраках-юрэй. Да, я и их видел после катастрофы. В Осоме около школы погибла сотня людей, а то и больше. В первую ночь, до того как АЭС вышла из строя, я сидел тут, в гэнкане, пытаясь придумать, что делать, какие дороги не перекрыты – и все в таком духе. И тут из темноты, со стороны моря, по дороге пошли люди. Они казались замерзшими, мокрыми, несчастными. Я прихватил фонарик, термос с чаем, одеяло и спустился, чтобы как-то им помочь…

Он поднимает взгляд к потолку, пытаясь освежить образ в памяти.

– В ту ночь я тоже там была, – говорит Юки, получше натягивая покрывало на ноги. – Я продрогла в воде. Мне так хотелось согреться, найти дедушку…

Ее голос затухает. Сузуки-сан кивает:

– Так вот, я кричал: «Вам помочь?» – но, как только оказался шагах в двадцати от них, понял, что не могу подойти ближе.

Снова повисает долгая пауза. Юки бросает взгляд на Таку. Тот, подперев рукой голову, внимательно слушает.

– Простите, что перебиваю, – парень наклоняется ближе, – но почему вы не могли к ним подойти?

– Было ощущение, что это не мое дело. Если понимаешь, о чем я. Казалось, они находятся… где-то еще. На мои слова они не реагировали, а просто шли дальше, не замечая света фонарика и глядя на дорогу перед собой. В полной тишине. Было их человек десять-двенадцать, и молодежь и старики. Внезапно я почувствовал себя неважно – еще хуже, чем обычно, – сложил руки в молитве и поклонился. А когда поднял голову, вокруг никого не было.

Така надувает щеки:

– Знаете, я тоже что-то такое видел. Рядом с берегом, гораздо позже. Когда рассказал об этом Комори-сан, она обсы́пала меня солью[33].

– Лучше перестраховаться, – соглашается Сузуки-сан. – Значит, потом эвакуировали меня в касэцу. Отвратительное местечко: куча металлических коробок, накаляющихся под солнцем, но рядом с моим домом ничего больше не было. Там я старался не падать духом и каждый день ходил на прогулки. Поддерживал форму, чтобы вернуться сюда. Я ведь до сих пор сам колю дрова!

– Ого! Сасуга, Сузуки-сан. Вы большой молодец, – с улыбкой хвалит Така.

Мужчина делает глоток чая.

– Так вот, жил рядом с касэцу старик, семья которого продавала семена и владела подсолнечным полем между лесом и дорогой к морю. Помню, видел те цветы во время эвакуации. Оказывается, до цунами неподалеку от поля жил пятилетний мальчик, обожавший подсолнухи. Мать его, бедняжка, рассказывала, что он был очарован тем, как эти цветы поворачиваются вслед за солнцем. Когда она отводила сына в школу или забирала из нее, тот всегда останавливался убедиться, что подсолнухи ведут себя как положено. Иногда пара срывала цветок-другой и относила домой, и тогда мальчик рисовал их, ну, как дети это делают. Огромными мелками. Весь год он бредил полем, приходя в восторг, когда подсолнухи в полный рост шелестели на ветру, и впадая в уныние, когда они высыхали, а сердцевины собирали ради семечек.

Сузуки-сан делает глубокий вдох. В комнате повисает напряжение. Как и дедушка, этот старик прекрасный рассказчик, поэтому Юки и не пытается его торопить. Воображение уже рисует ей поле цветов, маленького мальчика, сияющее солнце…

– Так вот, в две тысячи десятом, одним летним вечером, мальчик пропал. Отец с матерью везде его искали: и в доме, и в саду. Нигде не найдя, даже позвонили в полицию. Как думаете, где он в итоге оказался?

– В поле с подсолнухами, – шепчет Юки.

– Точно. В километре от дома среди цветов он что-то напевал и ходил по грядкам туда-сюда. Его мать сказала, что отреагировали они с мужем, как все родители: сначала рассердились, а потом расплакались от облегчения. А когда успокоились и спросили у сына, зачем он туда пошел, то выяснили: он просто хотел знать, что происходит с цветами ночью. Как получается, что вечером они смотрят на запад, а утром уже повернуты на восток. – Сузуки-сан улыбается. – Настоящий маленький ученый, согласитесь?

– А как так получается? – интересуется Така, выпрямляя спину. – Я об этом никогда не задумывался.

– Старик, торгующий семенами, объяснил, что ночью подсолнухи потихоньку поворачиваются обратно, чтобы утром смотреть на восход, но только если они молоды. Когда они достигают зрелости, то перестают так делать, потому что цветы подвижны, только пока растут. А потом им становится сложно шевелиться, совсем как нам, старикам! Смотрим только в одну сторону!

Сузуки-сан чешет нос.

– Вот так и получается. Он души не чаял в подсолнухах, рисовал их зимой с две тысячи десятого по две тысячи одиннадцатый год и все ждал, когда они снова проклюнутся на вспаханном поле. Родители подарили ему на день рождения хорошую детскую книгу о Ван Гоге и его картинах с подсолнухами. Мальчик даже говорил, что хочет быть как подсолнух: всегда смотреть на солнце. Хм…

Сузуки приподнимает брови и в затянувшейся тишине обводит взглядом своих слушателей.

Юки чувствует, как учащается пульс.

– А потом они, бедные, в день землетрясения и цунами оказались в Натори. Кажется, ездили навестить тетю мальчика. Видели фото оттуда? Ад на земле. Никаких возвышенностей, все залило, целые районы снесло волной или раздавило, а еще и пожары…

Юки ерзает. Ей не хочется слушать дальше, но в то же время ей нужно узнать, что случится.

– Мать выжила, но в суматохе потеряла сына, когда они бежали к пункту эвакуации. Она рассказывала мне обо всем этом несколько недель, когда мы сидели в кафе на открытом воздухе около бараков. Каждый раз – по чуть-чуть. Можете представить ее горе и чувство вины? Не знаю, как у нее находились силы жить. Но она, казалось, твердо решила мне все рассказать, по крупице делилась своей историей…

– А потом случилось кое-что странное…

Тиканье из соседней комнаты становится громче, медленнее, весомее.

– В тот год бизнес с семенами, конечно же, принес меньше дохода. Большая часть семьи и сотрудников эвакуировалась, а старик один не справлялся. Поле подсолнухов так и стояло незасеянным. А в конце июня мать мальчика, совсем другая – расстроенная и взволнованная одновременно, – снова пришла ко мне, умоляя, чтобы я ее сопроводил. Она чуть ли не тащила меня к этому полю, а там, прямо посередине, рос один-единственный подсолнух высотой метра полтора. Красивый, идеальный. «Смотрите! Глядите! – сказала она, стискивая мою руку. – Он вернулся!»

– Ее тон меня испугал, но, надеюсь, я смог промямлить что-то одобрительное. «Это же просто случайная семечка проросла, – подумал я тогда. – Такое бывает на опустевших полях». Женщина догадалась о моих мыслях. «Он смотрит на восток, на наш дом! – воскликнула она. – А вы гляньте, где солнце! Оно же сдвинулось южнее».

Брови Сузуки-сан взлетают вверх.

– Я кивнул, а сам подумал, не повлияла ли так на подсолнух радиация. Мать мальчика тем временем снова схватила меня за руку. «А теперь прогуляемся, – объявила она, – а вы смотрите на цветок». И мы прошлись по солнечной дороге. Может, вы решите, что я тронулся умом на старости лет, но когда мы обернулись…

Юки и Така одновременно подаются вперед, а Сузуки-сан качает головой:

– Клянусь, цветок смотрел в нашу сторону.

Старик на мгновение встречается взглядом с Юки, потом – с Такой, будто приглашая их возразить.

– Подсолнух повернулся не так сильно, но достаточно, чтобы заподозрить, что он провожает нас взглядом. А когда мы дошли до другого конца поля, я уже был уверен, что цветок смотрит на нас.

Сузуки-сан мотает головой:

– Потом мать мальчика взяла мою руку в свои и сказала: «Это точно Мити. Мити вернулся». У меня по всему телу мурашки побежали, говорю вам.

Еще моя спутница объявила, что, если она пойдет на восток, подсолнух развернется и туда, но я решил не проверять. Вдруг этого не случилось бы? Поэтому я сказал, что рад, что это хорошо, раз она нашла утешение, и поспешил к касэцу. А весь следующий месяц ходил к полю и смотрел, как подсолнух растет все выше и выше. Это и правда был красивый и сильный цветок. Но тот трюк у меня повторить не получилось. Как бы я ни пытался, подсолнух глядел на солнце. А потом, как и все они, прекратил.

Иногда я видел, как мать мальчика сидит на краю поля и фотографирует. А незадолго до конца лета она выехала из касэцу. Вернулась к мужу в Ямагату. Слышал, начала заниматься пешим туризмом. Может, ей непросто было смотреть, как подсолнух стареет и увядает…

Сузуки-сан вздыхает и разводит руками:

– Вот она, история про подсолнух. У меня на старом телефоне сохранилось фото. Не самое лучшее, но я его для вас найду. Сейчас подсолнухов полно: их сажают, чтобы вытягивали радиацию из почвы. Сотни тысяч цветов. Многие из семян – урожая две тысячи десятого года.

Старик снова делает длинную паузу.

– Клянусь, тогда он повернулся. Посмотрел на нас.

Через полчаса Юки сидела в машине, но размытое фото подсолнуха все еще стоит у нее перед глазами. Сузуки-сан с трудом включил старый телефон, полистал папки, а потом трясущейся рукой протянул его Юки и Таке. Посреди сорняков, окруженный с трех сторон темным лесом, возвышался купающийся в лучах солнца цветок – будто глядел в камеру. Даже несмотря на низкое разрешение фото, казалось, что у подсолнуха есть… характер.

– Ну, что думаешь? – наконец нарушает молчание Така.

– Это так грустно.

– Ага, потерять папу – или, как ты, дедушку – тяжело. Но ребенка? Представить не могу.

Така издает странный звук, и Юки бросает взгляд на парня: по его щекам катятся слезы.

– Дурацкое цунами, – бормочет он.

Юки кладет ладонь на его предплечье:

– Может, этого подсолнуха хватило, чтобы дать его матери сил. Не знаю.

– Поехали к твоему дедушке, – предлагает Така, разворачиваясь на перекрестке. – Сделаем что-нибудь приятное. Мне нравится смотреть на подсолнухи вокруг. Вселяет надежду…

Он натягивает на лицо улыбку, но в уголке глаза все равно таится сверкающая на солнце слезинка.

Юки осеняет – так внезапно, словно кто-то ударил ее в грудь, – что именно здесь ей хотелось быть больше всего на свете. Рядом с Такой.

Он не просто нравится ей. Юки хочется оставаться с ним. Может, это больше похоже на… любовь? Но японцы же просто так не произносят это слово. Разве что кто-то умирает. Большинству людей они робко говорят, что те им нравятся. Ски[34].

– Така?

– Да?

– Я… рада, что мы ищем с тобой истории вместе.

Така бросает мимолетный взгляд на Юки, комично щурится, будто пытается разгадать, о чем девушка думает, потом снова переводит взгляд на дорогу.

– И я.

Юки закусывает губу и тоже смотрит вперед. Она внимательно наблюдает за тем, как дорога изгибается, спускаясь до уровня моря – к заброшенному дому, затерявшемуся на клочке земли, и океану.

Машина едва тормозит, а Юки уже вылезает наружу, пристально вглядываясь в то, что осталось от опустевшего дома Хары. Входная дверь заколочена, как и окна на первом этаже пристройки, на которую в свое время обрушилась вся мощь цунами. Слева, в старом крыле дома, в разорванных сёдзи зияют неровные темные дыры. А окна сверху слепо сверкают, отражая яркие облака над Тихим океаном.

Со стороны воды дует пронизывающий до костей ветер, а во́роны мрачно каркают – всё как и всегда. «А они знают, что мир изменился? – думает Юки. – О ярости цунами и о радиации, прогнавших всех прочь?»

Девушка наблюдает, как птицы кружат над холмом за домом. В детстве она запускала там фейерверки на Обон вместе с дедушкой и ждала возвращения душ умерших. Позже там же смотрела, как надвигается цунами. А потом, когда вырвалась из хватки стихии, лежала, измученная настолько, что краше в гроб кладут.

В тот темный холодный вечер ей казалось, что рядом все время кто-то есть. Не только лис, ставший ее товарищем по несчастью на самодельном плоту, но и что-то еще, что помогало Юки и оберегало ее и в воде, и на холме. Здесь ли оно сейчас? Она обводит взглядом дом, сад, заросший соснами пригорок.

Все неподвижно, только колышутся ветви деревьев да суетятся во́роны.

– Смотри. – Така указывает большим пальцем за спину, в сторону океана. – Столько всего расчистили за последние месяцы.

Юки поворачивается. Огромные кучи обломков пропали, дорога теперь ничем не завалена, хотя полотно растрескалось и поросло сорняками. Вокруг ритмично покачиваются на ветру дикие травы. Рядом не осталось ни одного дома – только одинокие ели, загибающиеся или уже погибшие от соли, и бетонная глыба здания начальной школы, которая возвышается вдалеке, будто корабль, танцующий на неровных волнах желто-зеленого моря.

– Из всех домов, выстоявших после цунами, твой ближе всех к океану, Юки.

Та кивает:

– Дедушка так и говорил: крепкий дом для крепкой семьи.

– Как в воду глядел, – широко улыбается Така. – Ох, твоя тетя Казуко приезжала весной – такая грозная! Целую вечность с серьезным видом меня допрашивала. А потом крепко обняла и сказала, что я замечательный. Странная у тебя семейка.

Юки снова переводит взгляд на свое убежище на холме. Во́роны суетятся сильнее, поднимаются в воздух с крон деревьев.

– Тебе не кажется, что за нами кто-то наблюдает?

Така хмурится:

– Давай без этого, ладно? Мне и так тут не по себе…

– Хочу подняться наверх, – заявляет Юки. – Просто чтобы проверить. Посмотреть, как оно.

На вершине холма Юки и Така долго стоят и переводят дыхание после утомительного восхождения по скользкой тропке, усыпанной сосновыми иголками. Все, что было между домом Хары и океаном, теперь заброшено. Сложно даже представить россыпи домов вдоль небольших дорожек и заводские цеха, когда-то стоявшие рядом со старой дамбой. Желтые экскаваторы что-то копают около развалин школы, а пространство между земляными насыпными бортиками наполняется стройными плотными рядами из тысяч черных пластиковых мешков. Ветер доносит до холма едва слышный лязг ковшей и писк сигнала заднего хода.

– Предметы с низким уровнем радиации, – качает головой Така. – Больше никто не соглашается их хранить.

Юки смотрит вниз, на то, что осталось от студии дедушки в саду. Оттуда уже нечего забирать: волна все смела, унося бесчисленные рисунки, наброски, рукописи – вся его карьера растворилась в необъятных водах Тихого океана. Сердце кровью обливается. Мать Юки особенно горевала, что пропали мемуары, над которыми трудился Дзиро. «Я никогда толком не слушала его истории, пока он был жив, – сказала она. – А теперь уже не смогу».

Расположившаяся за студией гончарная мастерская бабушки Анны тоже превратилась в развалины.

Юки оглядывается. На вершине холма будто стало теснее и места словно еще меньше, чем во время ее прошлого визита три года назад, в годовщину катастрофы. От ямки, где была закопана жестянка с детскими рисунками Юки, не осталось и следа.

– До сих пор не понимаю, как оно все здесь оказалось. Сначала думала, это твоих рук дело: может, ты все устроил после цунами, может, дедушка тебя об этом попросил по телефону, когда… – Юки отодвигает прядку, зацепившуюся за очки, и вздыхает, – ну, когда он пошел к дому.

– Юки, клянусь, я об этом ничего не знал.

– Тогда кто это сделал? Я видела только госпожу Такэду, а дедушке она не слишком-то нравилась.

– Я уже говорил, – улыбается Така. – Должно быть, это твой малец – Мальчик-волна. Как в манге.

– Издеваешься?!

– Юки, ты последняя, над кем я стал бы подшучивать. Ты пережила невообразимое, потеряла дедушку и дома в Англии даже не могла ходить в школу. А когда вернулась сюда, пробралась со мной в зону радиации, потому что так тебе подсказывало сердце. А потом… потом ты превратила это все в прекрасную историю и даже помогла мне справиться с горем. Так что нет, Юки, я не шучу. Просто пытаюсь поднять настроение, но ведь это совсем другое, разве нет?

Она кивает:

– Прости.

Така протягивает ей руку, и Юки сжимает ее в своей. Становится тепло и хорошо. Пара снова поворачивается в сторону прибрежных широт.

– Давай еще постоим и подумаем о дедушке и твоем папе, – предлагает Юки. – А потом займемся домом.

– Точно хочешь остаться на ночь? Я уже говорил: в это время тут становится жутковато. И электричества нет…

– Точно. Хочу еще разок тут заночевать. И не сбегать, как в прошлый раз. – Она тычет в сторону желто-зеленых волн травы, покачивающейся на ветру. – Тебе показалось, что там духи… фунаюрэй.

– Я тогда был сам не свой, – кивает Така. – Ладно, остаемся. С вами, Хара, спорить бесполезно. Все вы упрямые как бараны.

Юки улыбается:

– А то!

Держаться за руки приятно. Но не слишком ли долго они с Такой так стоят? Юки аккуратно высвобождает ладонь и снова отводит волосы от очков.

Така смотрит девушке в глаза:

– С тобой же все в порядке? В плане здоровья и… у тебя нет тревожности или чего-то такого?

Юки открывает рот, чтобы ответить, но тут же закрывает.

– Скажи честно. Я за тебя переживаю. Думаю, ты мой лучший друг.

– Да мы с тобой вживую провели всего-то пару дней.

– Не делай вид, что ничего не понимаешь. Сколько часов мы переписывались и болтали по «Скайпу»? Сотни? Ты что-то скрываешь.

– Меня отправляли обследоваться, – признается Юки. Результаты пришлют скоро, но девушка старается о них не думать, а сосредоточиться на настоящем. – Иногда чувствовала себя странно, голова кружилась. Но все хорошо. Это просто от тревожности.

– Точно?

– Ага.

Лучший друг… Слова эхом отдаются у девушки в голове, растворяясь в гомоне во́ронов в небе. Приятно такое слышать, но что Така имеет в виду? Иногда ей кажется, что уловить полутона, когда она общается на японском, у нее совсем не получается. Юки может ориентироваться в Токио, говорить о кино, манге и всяком таком, но, когда речь заходит о чувствах, ее не покидает ощущение, что точное значение все время от нее ускользает.

– Я уверена, что все со мной хорошо, – тихо говорит она, поднимая взгляд на Таку.

Тот на мгновение встречается с ней глазами и кивает в сторону подножия:

– О’кей. Ун[35]. Пошли, займемся домом.

Первый этаж выглядит куда приличнее, чем Юки представляла по описаниям тети Казуко. Грязь и мусор, которые намыло волной, уже убрали. В столовой, где Юки сидела, когда началось первое землетрясение, холодно и затхло. Главная комната пустая, будто сцена без декораций. Только пианино сжалось у стены, словно раненое животное. Така бросает взгляд на дозиметр в руке.

– Ну как? – спрашивает Юки.

– Пойдет. Снаружи уровень выше, что логично, но немногим больше фонового. Хорошо они постарались. У гэнкана есть зона высокой радиации, но даже там все неплохо.

– Мама сказала, все, что выглядело сносно, они отнесли наверх. Посмотрим?

Юки поднимается по деревянным ступенькам, на которые из окна в крыше падает свет, и сразу замечает, до какого уровня доходил океан. Выше его доски на удивление чистые, а сыростью пахнет чуть меньше.

– Какая комната твоя? – уточняет Така.

– Вон та. Только осторожно, там была куча осколков.

Но и на площадке второго этажа прибрались. Покой и осеннее тепло удерживают внутри заляпанные окна, выходящие на сад и утес за домом.

Затаив дыхание, Юки толкает дверь в свою комнату:

– Ого…

Время внутри будто застыло: с тех пор как она в спешке натянула брюки и схватила вещи незадолго до цунами, почти ничего не изменилось. Жалюзи до сих пор болтаются на окне под углом в сорок пять градусов. За ними виднеется кусочек моря, спокойно устроившегося на своем ложе, как и всегда до этого.

И вот снова оно – чувство, будто кто-то или что-то находится рядом. Юки машинально задерживает дыхание, прислушивается и, приложив палец к губам, поворачивается к Таке:

– Тсс…

– Что такое?

– Просто слушаю. Ты не чувствуешь?

– Ну хватит уже, Юки! – Така оглядывается через плечо на открытую дверь. – То есть… У тебя хорошее предчувствие? Или плохое?

Он строит смешную гримасу, но видно, что волнуется.

– Хорошее. Кажется.

– Дедушка?

Юки мотает головой:

– Не знаю.

– Ла-а-а-адно… – Така сдувает лезущие в глаза прядки волос. – А где все вещи?

– Мама сказала, в гостевой комнате. Пойдем глянем?

Но Юки все равно на мгновение застывает, вслушиваясь в тишину, нарушаемую лишь шепотом ветра.

– Ты же знаешь, что призраки могут появляться, потому что что-то не сделали при жизни?

Така кивает.

– Так вот, мне кажется, что дом еще не выполнил свою миссию. Может, это и звучит нелепо…

В гостевой комнате темно. Когда Юки и Така сворачивают жалюзи, стряхивая с них пару мертвых ос и засохших бабочек, лучи солнца выхватывают кучу вещей на татами: несколько больших ящиков с покоробившимися от влаги и местами заплесневевшими книгами по искусству, которые вытащили из грязи; старое зеркало, в которое маленькая Юки любила смотреться, притворяясь, что на нее оттуда глядит Анна; один из слепленных бабушкой горшков, на удивление целый, поблескивающий тонкой белой глазурью. Рядом стоит большая картонная коробка, судя по всему наполненная мелочами, которые спасли от потопа внизу, а потом отмыли. На ней неровным почерком тети Казуко значится: «РАЗНОЕ». Сверху Юки замечает бейсбольный мяч, куклу-дарума[36] с одним закрашенным глазом и старомодный будильник.

А сбоку приткнуты дедушкины кроссовки.

Боже, дедушкины серебристые кроссовки…

«Те самые, которые он купил незадолго до смерти. В них он встречал меня на вокзале», – думает Юки. Сердце глухо стучит, а затылок наливается странной тяжестью, и девушка тянет руку, пытаясь удержать равновесие.

– Ты в порядке?

Така, аккуратно рассматривавший наваленные в коробку вещи, отвлекается от своего занятия.

– Дайдзёбу. Все хорошо.

«Может, таблетку выпить? – размышляет Юки. – Или перетерпеть?»

– Просто удивилась, когда их увидела, – поясняет девушка, указывая на кроссовки. Они будто пропитались присутствием дедушки. Тот носил их всего пару дней, но казалось, что они вот-вот сами пустятся в пляс, как в тот мартовский день четыре года назад, на вокзале.

– Ого, ты только глянь!

Така указывает на одну из огромных книжных стопок. За той притаилась старая бива, принадлежавшая матери дедушки. Юки подходит ближе и поднимает инструмент за каплевидный корпус. Она разглядывает «розетки» в форме полумесяцев и четыре колка, торчащие, будто длинные уши.

Еще одна привычная вещь из детства, все время пылившаяся на высокой полке. Маленькой Юки нравилось представлять, как бива оживет, отрастит руки-ноги, превратившись в биву-бокубоку, и отправится танцевать на Ночной парад духов. Легко было вообразить, особенно в полумраке, что рейка для струн – серьезно поджатые губы, а «розетки» – странные жутковатые глаза. Девушка уверена: она что-то такое рисовала или ей помогал дедушка, когда изобразил для нее свое видение Ночного парада.

Каким-то чудом инструмент пережил и падение, и удары воды и черной грязи-хэдоро[37]. Уцелели даже две из четырех струн, но пара толстеньких ладов куда-то делась, поэтому, когда Юки натягивает и отпускает струну, та лишь металлически жужжит, будто оса, бьющаяся о стенки жестяной банки.

– Может, кто-то ее и починит, – говорит она, опуская руку на один из колков. – Грустно, что на ней так давно никто не играл.

– В мире много грустного. Госпожа Комори постоянно говорит, что мы должны искать и хорошее. Даже сейчас.

Юки смотрит на Таку. Ее кое-что беспокоит – кое-что более важное.

– Где будем спать? Спальные мешки положим в одной комнате? Ну, знаешь…

– Юки, я не буду ночевать один. Ни за что. А наверху приятнее, чем на первом этаже.

Она кивает:

– Конечно. Тогда в моей комнате. Но без… всякого там…

Така смеется:

– В ту ночь у меня дома ты говорила то же самое. Я же приличный юноша! Папа научил меня манерам.

– А как же тот раз, когда ты избил парня? Ну, та история с твоей бывшей.

– Это было до тебя. Сейчас – без всякого там. Ну, если только…

Юки снова аккуратно тянет струну бивы.

– Пойдем вниз, приберемся. Откроем еще окна? Хочу проветрить.

– Юки?

Голос Таки становится мягким. Тон серьезный. Таким он говорит о важных вещах, например об отце.

Девушка сильнее отводит струну, чувствуя, как нарастает напряжение.

– Чего?

– Ты. Мне. Очень. Нравишься, – старательно произносит он по-английски. – Ски да ё[38].

Струна соскальзывает с согнутого пальца Юки, и звонкое дребезжание прорезает тишину.

– Вот момент и испорчен! – смеется Така. – Прости, не хотел тебя смутить. У этой струны такое странное звучание. Слышала легенду о Безухом Хоити? Всегда нужно помнить, кто может слушать. Он сыграл для мертвого императора из клана Тайра и всех его придворных, поэтому чуть не застрял в загробном мире навечно.

Юки кивает.

– В Лидсе в кинотеатре показывали старый фильм про это. Красивая вышла сцена, когда монах расписал лицо Хоити волшебными кандзи, чтобы защитить его от злых духов…

Така морщится:

– Ага, ужасно только, что этот идиот-монах забыл про его уши. А потом духи взяли и отодрали их. Уф!

Юки закусывает губу. Она хочет вернуться к предыдущей теме, сказать: «И ты мне нравишься», но момент упущен. Така сказал: «Ски». Просто лучшим друзьям такое не говорят.

Ведь правда?

Юки и Така устраиваются на крыльце, ведущем из кухни наружу, и обедают бутербродами и онигири. Затем надевают банданы, медицинские маски, перчатки и тщательно выбивают и вытирают пыль на первом этаже. Во время перерыва Така бросает взгляд на счетчик Гейгера и одобрительно поднимает большой палец вверх.

– Разберусь с полками, – говорит парень, указывая на то, что осталось от покосившихся шкафов и ящиков вдоль дальней стены.

– Уверена, тетя уже все там проверила.

– Щепетильность не повредит.

Теперь, когда временные ставни больше не закрывают окна, яркие лучи и морской ветер врываются на первый этаж, а затхлый запах постепенно развеивается. Юки выходит на веранду-энгаву, закрывает глаза и замирает под лучами солнца. На мгновение ей кажется, что прошлое позабылось. Звуки и запахи ранней осени на побережье Фукусимы всплывают из глубин памяти. Но стоит Юки открыть глаза, как реальность волной обрушивается на нее.

Сознание снова возвращается к одной-единственной упрямой мысли: где и как погиб дедушка? Он утонул? А может, стукнулся головой, когда отчаянно пытался выплыть? Был ли он дома или снаружи, совсем рядом с холмом?

Юки смотрит вверх, на поросшую лесом горку. В те первые, охваченные паникой мгновения, когда вода отступила, а Юки вернулась к дому, ей кто-то там привиделся. Был ли это дедушка?

Да какая теперь разница?

Така выходит на веранду, держа перед собой фото:

– Я тут кое-что нашел. Похоже, твой дед, совсем молодой. Оно было на верхних полках, в глубине. Видимо, тетя проглядела. А фото, судя по всему, не один десяток лет.

Юки подходит поближе и рассматривает черно-белое, чуть поеденное плесенью изображение. На нем все еще четко видно молодого Дзиро рядом с огромной статуей Будды где-то на улице. Дедушка пытается казаться модным: волосы зализаны назад, через руку перекинут дождевик. Но глаза мужчины на фото сверкают, выдавая в нем того, кто всегда ходил плавать в Обон просто потому, что по традиции этого делать нельзя.

– Это в Камакуре, – поясняет Юки. – Мы с тетей Казуко пару раз там были. Вау. Вроде в то время дедушка снимался в фильмах про монстров.

– Да ну?

– Это было до того, как он стал успешным мангакой. Тогда дедушка работал дублером в костюме монстра. Рассказывал, что был немного зазнайкой, но потом изменился…

– Да в таком костюме кто угодно поменяется!

– Думаю, все дело в бабушке. Или он просто повзрослел. Еще что-то нашел?

– Увы, нет. Все обшарил. А ящики – по два раза. Только один заклинило. Наверное, разбух от воды. Вообще никак не поддается. Может, подсохнет, тогда и откроем…

Солнце уже привалилось к холму, и тень от горки разрослась, как и всегда, охватив сад и опустевшую студию. С полумраком пришел и прохладный воздух.

– Стемнеет раньше, чем я думала. Пойдем обустроимся на вечер.

Така кивает:

– Заварю рамен из пакетика.

Юки и Така заходят в дом. Вслед за ними внутрь потихоньку проползают тени. Здание окутывает темнота, и огромное пространство между ним и океаном ждет того, что породит пустота.

Така ставит воду кипятиться на маленькую походную плитку. Юки оглядывает комнату и думает, что полутора десятков свечей и накопившегося за день тепла для уюта вполне хватит.

Но в воздухе, в помещении, снаружи или даже в самой Юки (хоть она и не может понять где) висит тревога. Девушка смотрит на Таку, сосредоточенного, как и всегда. Тот помешивает лапшу в кастрюльках. Сама Юки в это время при свечах протирает биву влажной тряпкой, возвращая былую яркость дереву, но внезапно останавливается.

– Така?

– Да?

Она собирается заговорить, но в последний момент передумывает, и слова застревают у нее в горле.

– Как думаешь, тот подсолнух правда дух мальчика, вернувшегося к маме? Ну, в истории Сузуки-сан?

Така поднимает взгляд на девушку:

– Мне кажется, ты собиралась спросить что-то другое.

Юки не может скрыть своего удивления, а он смеется:

– Для парня эмпатия у меня развита хорошо. Куда лучше, чем раньше. Вот, держи. Прости, что так долго.

Така протягивает девушке миску с лапшой. Юки аккуратно откладывает биву. Парень передает ей палочки:

– Тюхай[39] будешь?

Юки сначала хочет сказать, что будет воду, но потом передумывает:

– Только чуть-чуть.

– Как в прошлый раз.

– До того, как начались странности. И до того, как ты увидел там какие-то фигуры…

– Да хватит уже напоминать! Сузуки-сан и так постарался.

Пока Юки и Така едят в тишине, сумерки снаружи сгущаются. Время от времени какой-нибудь зеленый клоп с металлическим стуком приземляется на голый пол, теряет равновесие, потом расправляет крылышки и улетает прочь. В темноте раздается противный писк комара, и Така подвигает спираль от насекомых, чтобы дым окутал их с Юки. Той всегда этот запах нравился: он напоминал ей о ночах в Обон и томительном ожидании душ, которые ненадолго вернутся домой. Жестяная банка с тюхаем холодная, но напиток обжигает горло. И все же Юки не покидает чувство, будто в глотке что-то застряло. Нет, не еда, а звук, слова. Может, даже крик. Что же ей так хочется сказать?

Я здесь! Я вернулась!

Я жива!

Или просто поплакать?

«Может, я должна что-то сказать Таке? – думает она. – Нельзя упускать шанс».

Юки смотрит на Таки. Он уже закончил хлюпать лапшой – как и всегда, быстро расправился с ужином. Така ставит банку с напитком, встает, подходит к биве и аккуратно берет ее:

– Можно?

– А что ты собрался делать?

– Я слышал, такие инструменты нужно постоянно настраивать. Чтобы не испортились.

Така берется за один из больших колков и поворачивает, параллельно пощипывая самую низкую струну. Та рычит, и комнату наполняет потусторонний звук из какого-то другого, древнего, чуждого пространства.

Така улыбается и продолжает крутить колок – звон становится громче и выше, словно мяуканье рассерженной кошки. Потом звук превращается в почти что пение. Колок скрипит, струнодержатель странно щелкает.

– Аккуратно.

– Естественно. Не знаешь, сколько ей лет?

– Она прабабушкина, так что около сотни.

– Значит, скоро оживет! – широко улыбается Така. – Будет как цукумогами. Почему ее не отнесли в место получше?

– Казуко сказала, что место бивы здесь. Тетя помнит, как ее бабушка играла на ней и пела. А потом бабушка Анна попыталась освоить инструмент. Но умерла.

Така возится с телефоном, потом снова дергает за струну, время от времени переводя взгляд с экрана на колок.

– Что ты делаешь?

– Настраиваю.

– А откуда знаешь, что делать?

– Поискал инструкцию. – Така чуть сильнее натягивает струну. – Тут ближе к ре. Думаю, эта струна должна давать такой звук. Теперь другая…

Така начинает налаживать вторую струну. Юки обдает легчайшим вздохом ветра: дым над спиралью качается сначала в одну сторону, потом – в другую. По телу пробегает дрожь. Девушка проскальзывает по твердому деревянном полу чуть ближе к Таке:

– Ты почувствовал?

Тот отвлекается и, глядя на девушку, качает головой:

– Что именно?

– Что-то типа ветерка.

Така долго смотрит на Юки, затем смахивает с ее плеча клопа. Руку после этого не убирает.

– Мы можем вернуться в «Кудзяку». Ничего страшного.

Юки уверенно смотрит ему в глаза:

– Така, я не боюсь. Мне хочется остаться тут. Мне хочется…

Они встречаются взглядами – сердце пару раз нервно вздрагивает, – и, прежде чем Юки успевает понять, как это получилось, они с Такой целуются, и она ощущает тепло его губ. На десять секунд (может, больше). Юки закрывает глаза, растворяясь в поцелуе.

Ей хорошо. У поцелуя привкус рамена с легкой ноткой тюхая.

А потом волшебный момент кончается, и кто-то из них отстраняется.

– Да, – говорит Така, все еще сжимая гриф бивы. – То есть ты же не против, да?

Юки кивает, все еще удивленная таким поворотом событий. Но она рада.

– Не против. Но не уверена, что готова на что-то… – начинает было Юки.

– Нет-нет, конечно, – с готовностью соглашается Така.

Он почти что… сияет, как начищенное дерево бивы. Такой милашка!

– Я… Ты мне нравишься, Така. Ски.

– И ты мне, – говорит он, переходя на английский. – Орэ мо ски да ё[40].

Юки переводит взгляд на биву, поблескивающую двумя уцелевшими струнами в свете свечей.

– Так она… теперь настроена?

– Почти.

Юки кивает:

– Така?

– Да?

– Мне очень понравилось.

Тот снова улыбается до ушей, а потом отводит взгляд.

– Давай закроем дверь и ставни, – по-деловому предлагает Така. – Не будем запускать лишнюю живность. Не хотелось бы в ночи столкнуться с каким-нибудь радиоактивным кабаном.

Юки идет вслед за ним в вечерний холод и темноту, все еще ощущая тепло поцелуя на губах.

Силуэт луны выбрался из океана. Между домом и дамбой никаких фонарей – только сгущающаяся ночь и покачивающиеся на ветру длинные стебли травы. Далеко на юге вспыхивают огни кранов у атомной станции: работы по очистке кипят в любое время суток. Но до Юки и Таки не долетает ни звука. Вокруг царит покой. Девушка оборачивается посмотреть на холм.

Юки на мгновение дает волю воображению и представляет, что там стоит дедушка. Может, рядом с ним Мальчик-волна зажег фонарик, как в ее манге, и снует туда-сюда между деревьями.

– Опять ты за свое, – тихо замечает Така. – Смотришь на что-то, чего я не вижу.

– Просто воображение разыгралось.

Парень вглядывается во мглу:

– Разве твой дедушка не говорил, что в воображении нет ничего простого?

– Ого! Да ты и правда внимательно меня слушаешь, – хихикает Юки, легонько толкая Таку локтем в ребра.

– Уже холодает. Давай устраиваться на ночь.

Юки кивает, еще раз взглянув на холм. Но там ничего нет. И даже ощущение чьего-то присутствия пропало. Девушка разочарованно отворачивается к дому. «Ну и чего я ожидала? – думает Юки. – Что дедушка спустится пожелать мне спокойной ночи?»

И вообще, между ней и Такой только что произошло кое-что не менее важное.

В неровном мерцании пары свечей, освещающем бывшую комнату девушки, Юки и Така в метре друг от друга разворачивают на полу сухие, но затхлые футоны из шкафа-кладовки на площадке второго этажа, а сверху устраивают спальные мешки. Девушка размышляет, стоит ли сказать или сделать что-то еще, но в итоге только смущенно наблюдает, как ее спутник снимает носки и свитер. На мгновение Така замирает.

– Думаю, ночью сильно похолодает. Останусь в джинсах, – решительно заявляет он и заползает в спальный мешок.

Така прав: комнату внезапно окутывает тяжелый холод осенней ночи. Юки, следуя примеру своего спутника, тоже забирается в спальник, натягивая его до самого подбородка.

Така шлепает ладонью по татами, тянет его в сторону Юки.

– Руки у меня так и не согрелись! Только потрогай!

Девушка поворачивается на бок, тянется к Таке, но ничего не выходит.

– Может, я подвинусь? – предлагает он. – Конечно, если ты не против.

– Не против.

Така наполовину выползает из спальника и подвигает его поближе к Юки, потом забирается обратно и снова протягивает ладонь. Она теплая, и лежать вот так, держась за руки, очень приятно. Юки вспоминает, как вечером через год после цунами вернулась в Осому, сбежав из тетиного дома в Токио. Как испугалась, что увидела призрака, а Така протянул ей руку, чтобы доказать, что он обычный живой человек, а не душа, заплутавшая после катастрофы.

Юки сжимает ладонь Таки в своей. Но вдруг резко подкатывается близко к парню, обвивает его рукой и крепко обнимает.

– Все хорошо? – шепчет тот.

– Просто я очень рада, что ты не призрак, – отвечает Юки, легонько целует Таку и откатывается обратно, выдыхая, а потом смотрит на потолок, как делала уже миллион раз до этого. Всю свою жизнь…

– Все поменялось, – шепчет она, – но комната – нет. Так странно.

– Боишься?

– Нет. Все хорошо. Дзэндзэн дайдзёбу[41]. – Юки снимает очки и складывает их рядом с подушкой. – Если честно, меня больше пугает обычная жизнь.

– Я с тобой, – тихо произносит Така. – Что бы ни случилось.

Парень задувает одну из свечей:

– Оставим вторую? Может, тебе и не страшно, но мне не по себе. Чуток.

Воцаряется долгое молчание, которое нарушает только шепот ветра над холмом. Юки вспоминает: во время своих визитов она лежала и слушала, как в доме чем-то шуршит и грохочет дедушка. Иногда он просто насвистывал старенькую мелодию, что-то печатал на древнем компьютере или ходил туда-сюда по энгаве[42].

Девушка напряженно вслушивается в тишину, но улавливает только, как дыхание Таки становится все глубже и размереннее, а дом наполняют привычные звуки ночи.

Юки кажется, что сон ее еще не скоро сморит. Однако она соскальзывает в дрему на удивление быстро, так и не выпустив руку Таки из своей.

Юки обмякает в спальном мешке, и ей снится…

Сначала – вообще ничего.

Ночь тянется, луна поднимается выше над утесом. В саду шумно топчется кабан, втягивая носом воздух, затем разворачивается и бредет обратно в темноту.

Через полчаса на энгаву запрыгивает худой лис и просачивается через щель в заколоченном окне гостиной. Он бодрой трусцой подбирается прямо к плошкам из-под лапши и вылизывает их быстрыми движениями розового языка. В это время, отражаясь от туго натянутых струн бивы, по полу соскальзывает луч лунного света. Ночной гость бросает быстрый испуганный взгляд на инструмент.

Тот выглядит словно маленькое странное создание, кровожадно улыбающееся во тьме, и лис отпрыгивает, а шубка его встает дыбом. Зверь пускается наутек.

В комнате Юки ветерок чуть шевелится – пламя свечи трепещет и гаснет.

В дверях тихо стоят две бледные фигуры, тускло сияющие, будто изнутри.

Дедушка Дзиро с улыбкой смотрит на спящих Юки и Таку. Его спутница – женщина чуть моложе, с темными волосами, рассеченными яркими серебристо-седыми прядями. Она и Дзиро тоже держатся за руки. Оба смотрят друг на друга, потом на спящую молодежь, затем медленно поворачиваются и покидают комнату, плывут по коридору и вниз по лестнице.

На нижней ступеньке их встречает маленький лис. Он нюхает воздух и кружит возле пары, направляющейся в гостиную. Женщина подходит к биве и поднимает ее с пола. Аккуратно касается одной из струн. Дедушка тем временем улыбается и направляется к полкам у стены, чтобы легко открыть верхний ящик. Старик что-то бросает на стопку папок внутри, поворачивается к женщине и улыбается еще шире. А потом идет к ней и к биве…

Дзиро кладет руку спутнице на плечо, и очень, очень медленно пара растворяется в воздухе.

Крошка-лис тоже исчезает: выбирается через щель в ставнях.

Юки выдергивает из сна странный громкий звук. Глухой удар где-то на первом этаже, а затем – крик…

Девушка с колотящимся сердцем резко вскакивает на футоне.

В комнате темно. Отголоски странного звука все еще эхом отдаются в биении сердца Юки. Но от этого сон, от которого она только что очнулась, не стал менее ярким.

– Я их видела! – ахает она. – Видела!

– Кого видела? – шепчет Така. – И что это был за шум? Может, кабан? Сиди тут, Юки, а я схожу проверю.

– Я тоже пойду, – возражает девушка, выпутываясь из спальника. – Я знаю, что это за звук. Я видела Анну! Она взяла биву! Я видела Анну с дедушкой, Така!

– Правда?

– Во сне. Но он казался таким реальным. Они зашли сюда, а потом – на первый этаж. Надо сходить посмотреть.

Юки босиком спешит в полумрак освещенного луной коридора, шлепает вниз по ступенькам, на ходу пытаясь включить фонарик.

– Меня подожди! – окликает ее Така.

Но девушка бежит через прихожую в гостиную.

Яркая вспышка фонарика, как Юки и предполагала, выхватывает из темноты биву: одна из струн на ней порвалась. Девушка спешит к огромному покосившемуся стеллажу, тому самому, у которого стоял дедушка, и под глухой стук сердца тянется к верхнему ящику. Юки несмело тянет его на себя, и тот легко открывается.

Она светит фонариком на стопку запихнутых в ящик черных папок и читает надпись на верхней: «Глава 4. Октябрь 2010 г.».

А на ней лежит пластиковая фигурка озорного каппы-водяного.

Кажется, тот чуть высокомерно разглядывает Юки, вздернув клювастый нос-рот, будто задает немой вопрос.

Така наконец нагоняет девушку и направляет луч фонарика на маленького ёкая, сверкающего зеленым в ярком свете.

– Что случилось?

– Мне приснился дедушка. Он что-то положил в ящик.

Крошка-каппа кажется ей странно знакомым. Юки помнит, как тот прятался где-то на полках, рядышком с пыльной коробкой, в которой покоилась награда Тэдзуки.

– Так странно, – замечает Така. – Это тот самый ящик, который никак не открывался. Его же намертво заклинило.

– У меня все нормально открылось, – тихо возражает Юки.

Мыслями девушка далеко, очень далеко. Пытается нащупать в памяти воспоминание. Когда Юки было лет семь-восемь, дедушка показал ей этого каппу и сказал, что тот многому его научил. Наверное, это и есть та фигурка. А потом дедушка крепко обнял Юки.

«Он меня изменил, – сказал тогда Дзиро. – Открыл мне глаза». Да, все было как-то так.

Юки ощущает его объятия. Она чувствует, что дедушка близко, где-то совсем рядом. Будто присутствие из сна (или это все-таки был не сон?) до сих пор волнует воздух вокруг.

С величайшей осторожностью девушка берет каппу, долго его рассматривает и открывает черную папку. Там ее встречает заметка на полях, выведенная уверенной дедушкиной рукой.

Вверху страницы выделяется надпись: «ГЛАВА 4. ПОТУСТОРОННИЙ УРОК».

Когда Юки поворачивается к Таке, на ее лице сверкает одна из самых ярких улыбок, какие он видел.

– Знаешь что? Думаю, все правда будет хорошо.

Она нежно сжимает фигурку крошечного ёкая в руке.

– По крайней мере пока.

Высоко в горах Северной Японии находится лыжный курорт.

Это особое место, расположившееся в колыбели долины у подножия урчащего вулкана. Там кипящая вода вырывается из-под земли, разливаясь сотнями горячих источников, в которых летом расслабляются уставшие туристы, а зимой оттаивают замерзшие лыжники. А когда холодает, снег укутывает деревья на вершине, превращая их в неуклюжих белых гигантов. Прокатись на фуникулере и полюбуйся на них: на фоне ярко-голубого зимнего неба выглядят эти знаменитые монстры волшебно.

А ночью или в непогоду… Ну, это уже совсем другая история.

Эта история.

Произошло это в середине 1970-х.

Хироси Кобаяси только окончил среднюю школу и работал помощником механика: учился обслуживать городские подъемники и канатные дороги. Экономика процветала, а значит, многие смогли себе позволить потратиться на отдых. Горнолыжные трассы, горячие источники и снежные монстры привлекали туристов отовсюду, а те приносили деньги когда-то бедному региону, сделав лыжный спорт его основным источником дохода. По всему городу проклюнулись отели, стежки новых подъемников связали между собой горные пики, и было крайне важно, чтобы все это работало безупречно. Вершины, в старых легендах слывшие обиталищем горных ведьм и крылатых тэнгу, стали игровой площадкой для всех, кто в тренде. В солнечные зимние деньки модная молодежь фотографировалась на фоне снежных монстров.

На сильного и улыбчивого Хироси заглядывались многие местные девушки. А ведь он был еще и добрым. Настоящая находка! И никто до сих пор такого не захомутал!

Следующий день после шестнадцатилетия Хироси выдался по-февральски снежным и морозным, но парень все равно работал с Сато-сан – главным механиком. Подъемник на синюю трассу заклинило, поэтому в сумерках Хироси и Сато-сан нацепили снегоступы и покинули станцию, шагая по толстому мягкому слою снега. Город у подножия утопал в сугробах, а последние лыжники на дорожках пониже казались не более чем серыми точками, движущимися в пустоте.

А потом все стало белым.

Сато-сан тяжело ступал рядом с Хироси, время от времени поправляя на плече сумку с инструментами. Он никогда не спешил и не волновался, всегда оставался спокойным и надежным. Неограненный алмаз в человеческом обличье, готовившийся к пенсии с таким же настроем, с каким готовился к любым проблемам. Но в этот раз Сато-сан хмурился.

– Никак не пойму, что не так с механизмом. На прошлой же неделе чинили…

– Мы точно не потеряемся? – спросил Хироси, вглядываясь в снег вокруг.

Сато-сан со смехом показал на кресла подъемника над головой, раскачивающиеся от холодного ветра.

– Да и вообще, в прогнозе говорили, что скоро все стихнет.

Так они и пошли дальше. Несмотря на туман и метель, Хироси все же заметил, когда показались первые снежные монстры. Он знал о них всю свою жизнь, но в тот короткий угасающий февральский день даже самые маленькие из них почему-то выглядели больше обычного. Будто стали более грозными. А холод пробрался и под пуховик.

– Минус десять, не меньше. Как думаете, начальник?

– Не меньше.

Вскоре перед Хироси и Сато-сан предстали верхняя площадка подъемника и расположенный рядом с ней домик, в котором и находился неисправный механизм. Казалось, снег подгонял механиков все то время, пока они с трудом открывали дверь. А когда вошли в домик, Сато-сан решительно ее захлопнул и вместе с Хироси приступил к работе, несмотря на то что пальцы почти полностью онемели.

Время от времени шуршала рация, и Сато-сан бурчал указания механикам у подножия. А снег и ветер все не прекращали биться о домик. Передавая начальнику инструменты, Хироси постоянно бросал взгляды в сторону окна: видневшийся оттуда белый квадрат сделался серым, затем сизым, а потом черно-синим.

– Может, лучше спусти…

Хироси не успел договорить: Сато от души треснул по чему-то гаечным ключом, и механизм зажужжал.

– Вот видишь, – просиял мужчина. – Это все упорство. Теперь можно и домой.

Вот только стоило им отойти метров на пятьдесят от домика, как разразилась настоящая буря. Ветер, разбрасывая снег и завывая меж канатов подъемника, с удвоенным усердием принялся сбивать механиков с ног.

И кажется, раздавался еще какой-то шум?

Хироси чуть склонил голову вбок, прислушиваясь. Острый, словно нож, звук – может, настоящий, а может, то был лишь звон в замерзших ушах. Парень потряс головой и вместе с Сато-сан заковылял вперед. Так прошло пять минут.

Буря лишь усиливалась.

– Черт побери, – наконец буркнул начальник. – Пойдем назад в дом, переждем…

Но они уже умудрились потеряться. Хироси поднял голову и не увидел болтающихся на ветру кресел подъемника.

– Не волнуйся. Можем тут спуститься! – успокоил Сато-сан, перекрикивая ветер. – Скоро выберемся…

Механики продолжили плестись, но гора почему-то шла не вверх, а вниз, и через десять минут Сато-сан резко затормозил.

– Прости, Хироси-кун. Чутка заплутали. – Мужчина завозился с рацией, ненадолго снял перчатку, чтобы проверить батарею, и покачал головой. – Вот дрянь. Кажется, разрядилась.

Сато-сан огляделся:

– Через минутку увидим что-нибудь знакомое.

Хироси и Сато-сан с трудом пробирались в пасть снежной мглы, но тут внезапно, будто по волшебству, буря на миг затихла, и сквозь полумрак угрожающе проступила огромная белая фигура. Хироси ахнул и только потом понял, что это непогода сотворила первого снежного монстра. Перед механиками появлялись все новые и новые монстры – настоящая армия, маршировавшая со склона навстречу заплутавшим путникам, которую вскоре снова поглотили ночь и буря.

– Черт, да мы совсем не туда забрели, – пробормотал Сато-сан.

Хироси ждал решения начальника. Тот всегда поступал правильно, но теперь из глубин души парня упрямо поднимался животный страх. А еще, кажется, опять раздался тот странный пронзительный звук, верхней нотой вплетающийся в вой ветра… Хироси прислушался.

Сато-сан хлопнул Хироси по плечу:

– Слышишь, что говорю? В ту сторону – горный приют. Пойдем.

Механики лихорадочно пробирались через густой снег еще минут десять, пока перед ними не предстала небольшая хижина – даже меньше, чем домик у подъемника. Дверь заледенела, но Сато-сан ее пнул. Испытав колоссальное облегчение, Хироси и Сато-сан попали внутрь и там и заперлись: отгородились от кусачего ветра.

– Никчемный прогноз погоды, – проворчал Сато-сан, возясь с масляной лампой. – Ну и дубак. Лучше устроимся рядом, Хироси-кун. Мы справимся. Да и обморожение нам ни к чему. Достань-ка из той коробки спасательные одеяла…

Ночь вокруг хижины сгущалась, но от холода Хироси утратил чувство времени, и все как-то затуманилось…

Такого завывания ветра, как сейчас, парень прежде не слышал. Визг бури просачивался сквозь щели в дереве, хижина тряслась и тряслась, будто вот-вот развалится. Даже после того, как Хироси закрыл уши руками в перчатках, звук не стал менее оглушительным.

Парень подумал о снежных монстрах в самом сердце бури, качавшихся, будто огры. Ему вспомнились легенды о местных обитателях – горной ведьме и суровых тэнгу, которые охраняют скалистые вершины, а смехом своим способны вызвать лавину.

«Ни к чему сейчас о таком думать», – решил Хироси и попытался представить, как дома разливается тепло от печки. Почему-то от этого стало еще холоднее. А потом снова раздался тот звук – во-о-о-о-о-ой, во-о-о-о-ой, – острый как бритва, животный, будто что-то свирепое кружит вокруг их убежища.

Хироси толкнул Сато-сан локтем:

– Может, попробуем добежать до дома?

– В пятьдесят четвертом было хуже. Ничего, пережил. Посплю-ка…

Мигающую лампу окружал ореол слабого света, и в его сиянии дрожь стен казалась еще сильнее. Однако, несмотря ни на что, присутствие Сато-сан обнадежило Хироси настолько, что он забылся беспокойным сном, в котором ему привиделась буря, превратившаяся в бушующее море, а его самого в компании двух детей бросало на крошечной деревянной лодке по огромным, словно горы, волнам. Потом Хироси стало тепло и уютно. Он устроился у ярко пылающего очага, по рукам и ногам разлился жар…

Бах!

Бах! Бах!

Хироси резко проснулся.

Кажется, кто-то стучал в дверь? Может, спасатели? Но во сне он так окоченел, что, как ни силился, не мог выдавить из себя ни звука. «Обморожение, – испуганно подумал Хироси. – Я же ни ног ни рук не чувствую!» В дверь снова принялись долбить – еще громче.

Титаническим усилием Хироси повернул голову в сторону Сато-сан.

– Босс, тут кто-то… – еле выговорил парень, но, видимо, снова провалился в сон, потому что его поглотила чернота.

Следующим, что Хироси помнил, была распахнувшаяся дверь и залившее хижину странное голубое мерцание.

Над Сато-сан склонилась самая красивая и вместе с тем самая ужасающая женщина, какую Хироси когда-либо видел. Ее снежно-белые длинные волосы спадали с плеч, а по кимоно струился синий узор, обвивая высокую стройную фигуру. Едва красавица повернулась к Хироси настолько, что можно было разглядеть ее лицо, все мысли покинули парня. Такой белой кожи он еще никогда не видел. Глаза незнакомки сверкали, а огромные бездонные зрачки смотрели прямо на Хироси. Завороженный парень наблюдал, как красавица прикладывает палец к темным губам, медленно поворачивается обратно к Сато-сан, все еще не пробудившемуся от странной дремы, и склоняется над ним, будто собираясь поцеловать. Вот только вместо этого она надула губы, дыхнула, и из ее рта вылетело облачко серебристо-белого тумана, окутавшее лицо и грудь мужчины. Когда красавица отстранилась, глаза Хироси распахнулись от удивления: Сато покрыл толстый слой инея. Веки, усы, щеки, волосы – все было усыпано кристаллами льда.

Женщина повернулась к Хироси и поплыла к нему сквозь темноту – ближе, ближе…

Парня одолел то ли страх, то ли холод, и перед глазами опять потемнело. Но, оказавшись на самой грани этой пустоты, Хироси услышал (наяву или во сне), как незнакомка шепчет ему на ухо:

– И тебя бы уби-и-и-ить, Хироси-и-и-и… Но не могу. Ты так мо-о-о-о-о-лод, очень молод. Тебя ждет прекрасная жизнь, так что на этот раз оставлю тебя в живых, хоть ты меня и видел. Если расскажешь хоть одной живой душе о том, что сегодня случилось, я вернусь и все у тебя отберу. Все и всех. Понял?..

Больше парень ничего не видел и не слышал. Только чувствовал странное тепло, какое бывает при смертельно сильном обморожении.

Когда спасатели нашли Хироси и Сато-сан на следующее утро, парень все еще был жив, но серьезно переохладился. Он с трудом открыл глаза, пробормотал что-то о женщине и снова потерял сознание.

А бедный Сато-сан закоченел насмерть. В медицинском заключении причиной гибели указали сердечный приступ. Вероятно, от резкого перепада температур.

Хироси быстро восстановился, но о событиях того вечера, кроме того, как он вместе с Сато-сан зашел в домик, ничего вспомнить не мог. Все твердили, что ему повезло выжить, что буря всех застала врасплох, что не стоит себя винить. В конце концов, сказала мать Хироси, выяснилось же, что Сато-сан не предупредил начальство о проблемах с сердцем…

Однако сам парень все равно тяготился размышлениями, а не мог ли он как-то помочь. Хироси преследовал сон о тех последних мгновениях. Ему тогда привиделось что-то прекрасное и одновременно жуткое.

По весне монстры растаяли. Время продолжило свой ход.

Лишь изредка, холодными вечерами, на Хироси накатывало странное ощущение, стоило ему взглянуть на гору. Воспоминание об ужасающей красавице стерла гипотермия.

Хироси до сих пор с тоской думал о Сато-сан, а в остальном с ним все было в порядке. Парень возмужал: с каждой неделей работы его грудь и руки становились крепче. Местные девушки флиртовали с ним, и у него даже случилась парочка свиданий, но никто его так особо и не привлек.

В восемнадцатую зиму своей жизни Хироси повстречал Ханну.

Она была высокой немкой с собранными в конский хвост длинными светлыми волосами, а уголки ее губ всегда оставались чуть приподняты в улыбке. Ханна пару лет учила японский в университете, но отчислилась во время стажировки, вместо этого приехав поработать в горячий сезон: утром она была занята в ресторане одного из отелей, а днем – в центре для туристов. Девушка нравилась всем, даже Хироси мгновенно влюбился в нее по уши и начал придумывать поводы заглянуть к ней на работу.

– А, опять ты, – с улыбкой говорила Ханна. – Сколько же у тебя вопросов…

К большому неудовольствию местных девушек, Ханна быстро ответила парню взаимностью. Весной эти двое уже встречались. Немка осталась на курорте – теперь влюбленная парочка проводила все свободное время вместе, прогуливаясь за ручку по горным тропкам по пути к дому Хироси.

И мать парня, и даже его нелюдимый отец тепло приняли девушку сына.

– Кажется, я знаю тебя вечность, – вздохнул Хироси одним летним вечером. – Ну или мы будто когда-то давно встречались.

– Понимаю, – сказала Ханна. – Но нет. В Японию я приехала только в прошлом году.

Девушка повернулась к Хироси. В вечернем свете ее бледная кожа казалась безупречной. Ханна потянула за резинку и тряхнула головой, позволив волосам рассыпаться по плечам. Последние лучи солнца, подрагивая, пробивались сквозь сосновую сень над парой, и всего на мгновение Хироси проняла странная дрожь. Будто земля качнулась, едва заметно, но ощутимо сместившись под ногами.

– Ханна, ты никогда не говоришь о родных.

Та покачала головой:

– Когда-то они были мне дороги, но это не самая приятная история. Потому я и здесь.

– Но я даже не знаю, как правильно произносить твою фамилию…

– Шнеештурм, – тихо ответила Ханна.

– Сне-стор-мо, – повторил Хироси. – А что она значит?

– Ничего. – Девушка приложила палец к его губам. – Совсем ничего. Просто фамилия.

Пока Хироси не заговаривал о семье Ханны, она всегда оставалась веселой и доброй. Все вокруг твердили, что эти двое созданы друг для друга, и были правы: вскоре пара начала планировать свадьбу. Через год влюбленные поженились, оставшись жить в доме родителей Хироси, пока не подкопят на свой.

Никто из родственников Ханны на торжество не приехал, но девушка получила от них в подарок серебряную утварь. Девушка мельком прочитала поздравительную открытку и швырнула ее прямо в очаг – тогда Хироси в первый и последний раз увидел, как по лицу возлюбленной пробежала мрачная тень. Когда парень попытался обсудить произошедшее, Ханна впервые не на шутку разозлилась, глаза ее гневно засверкали.

– Думаю, они ничего такого не имели…

– Чушь! – оборвала Ханна. – Некоторые вещи мы либо принимаем, либо забываем. Я решила забыть.

Ее голос стал тише:

– Я счастлива с тобой. Разве этого не достаточно?

– Прости меня, – произнес Хироси, взяв возлюбленную за руку.

– А обещания… – тихо продолжила Ханна. – Мы ведь должны сдерживать обещания?

– Конечно, – недоуменно ответил парень. – Ты о брачном обете?

– Не только. Всегда нужно держать слово.

Хироси, все еще не понимая, что происходит, кивнул:

– Я держу.

Одним снежным вечером Хироси и Ханна отправились в соседний город посмотреть кино. Парень, одолживший машину родителей, аккуратно рулил к долине у подножия по запорошенным дорогам. В новом кинотеатре в Ямагате показывали подборку классических фильмов, в том числе посвященных известным легендам о призраках.

Сходить туда их убедила коллега Ханны – Нодзоми. Та стала хорошей подругой молодых супругов, а поскольку она была чуть старше их обоих и уже успела поработать и попутешествовать по всей Японии, они к ней прислушивались. Всегда создавалось впечатление, что Нодзоми знает, как все устроено, что ей известен какой-то секрет, который она вот-вот расскажет…

– Поверьте, фильм отличный. Музыка и цветовая гамма просто восхитительны! – ахала она. – Называется «Кайдан». Обязательно сходите. Такой правдоподобный!

Хироси сомневался. Ему больше приглянулся новый фильм Спилберга. Однако Ханна воодушевилась, и спорить с ней, когда она на что-то настроилась, парень просто не мог.

Картина и правда оказалась великолепной: яркие кадры, поразительное небо, пугающая музыка, от которой по телу бежали мурашки. «А отопление в кинотеатре работает?» – задумался Хироси. В помещении стало как-то холодно.

И ему, и Ханне первый сюжет вполне понравился: это была история о самурае, который оставляет свою первую жену – неплохую, но небогатую женщину – ради брака с благородной состоятельной дамой. Та оказывается отвратительной, и, конечно, самурай, сокрушаясь из-за своей глупости, в конце концов бросает ее и отправляется в долгий путь домой. Когда он туда добирается, то с удивлением обнаруживает, что старый дом не просто выглядит заброшенным, а даже местами обрушился. К счастью, там самурая терпеливо дожидается его первая супруга. Они радостно вспоминают прошлое, а потом засыпают рядом, но… Музыка взвизгивает – главный герой просыпается и видит, что рядом с ним лежит скелет его давным-давно умершей жены. Ее длинные черные волосы оживают и пытаются задушить самурая.

Ханна рассмеялась, положила голову Хироси на плечо, и ее длинный светлый хвост растянулся на шее парня.

– Вот видишь, лучше не изменять и не сомневаться.

Она взяла его за руку, переплетая свои и его пальцы.

– Ну да, пожалуй, – прошептал немного напуганный Хироси.

Однако настоящие странности начались во время следующей части фильма. На фоне гор развернулась история молодого человека, отправившегося в зимний лес нарубить дров.

В компании старшего товарища.

Оба мужчины попали в метель.

И им пришлось укрываться в маленьком домике…

Хироси нервно заерзал. Парню и так было не по себе от резкой музыки и огромного оранжевого солнца перед началом пурги, напомнившего ему гигантский, налитый кровью глаз.

Хироси крепче сжал руку Ханны. Происходящее до жути напоминало события той ночи, когда они с Сато-сан стали пленниками обрушившейся на горы бури.

Ладонь Ханны оказалась ледяной – намного холоднее, чем обычно, и Хироси внезапно захотелось уйти. Но его молодая супруга увлеченно смотрела фильм, и на ее лице плясали бело-голубые отблески набиравшей силу бури с экрана.

Хироси пробрала дрожь.

– Ханна, я…

– Тсс… Та-а-а-ак интересно, – прервала она супруга.

На экране дверь с грохотом распахнулась. На пороге показалась прекрасная и в то же время ужасающая женщина. Ее длинные черные волосы развевались на штормовом ветру, а заледеневшее лицо и посиневшие губы светились. Незнакомка склонилась над стариком, и того окутало белое облачко ее дыхания.

Воспоминание наконец вспыхнуло в памяти Хироси. Сон (или то был вовсе не сон?) о том, что случилось в горах: о пугающей женщине, которая зашла в хижину и дохнула на Сато-сан…

Хироси подскочил с места. Сидевший позади мужчина шикнул на парня, чтобы тот не мешал. Хироси посмотрел на Ханну, и кровь его застыла в жилах: казалось, что в то мгновение сцена на экране и воспоминание о трагедии в горах наложились друг на друга. Ханна, Юки-онна и незнакомка сливались в один образ.

Хироси осел в кресле, лихорадочно пытаясь найти разумное объяснение происходящему. «Это просто совпадение, – рассуждал он. – Или травма от потрясения снова проявляется. Или дежавю».

Но, но, но…

Воспоминания все всплывали в его сознании, и следующую часть фильма Хироси смотрел, затаив дыхание. А там Юки-онна пощадила главного героя, прошипев, чтобы тот никому не смел рассказывать о том, что увидел. Иначе потеряет все, чем дорожит.

И даже этот момент выглядел каким-то знакомым, разве нет? Главный герой фильма через год-другой встретился с красавицей, у которой было самое что ни на есть «зимнее» имя – Юки[43]. Он женился на ней, и у них родились три прекрасные дочери.

Хироси с трудом заставил себя смотреть на экран дальше. Там одним тихим вечером главный герой взглянул на свою красавицу-жену в свете ламп. Он призадумался и сказал:

– Знаешь, увидел тебя в таком освещении и вспомнил, что когда-то случилось со мной ночью в горах. Тогда я встретил женщину…

Но договорить он не успел: его супруга с пронзительным визгом взметнулась со своего места, будто призрак.

– Идиот! – закричала она. – Я же просила никому не говорить о той ночи. За такое мне бы стоило убить и тебя, и наших замечательных детей, но рука не поднимается. Так что я просто уйду, и больше ты меня не увидишь.

Женщина выбежала из дома и растворилась в метели.

Пораженный Хироси больше не мог переварить ни единого кадра. Только запомнил лицо музыканта, игравшего на биве, с ног до головы покрытого кандзи-оберегами, да какие-то обрывки из глупой истории о лице призрака в чайной чашке.

Хироси долго молча сидел в машине.

– Ханна?

– Да?

– Ты знала эту историю?

– В первый раз ее вижу, – покачала головой та. – Но она потрясающая, Нодзоми была права. Тому дураку-мужу надо было держать язык за зубами.

Ханна спокойно встретилась с Хироси взглядом, и по ее лицу опять скользнул зловещий отблеск – может, то сверкали огни кинотеатра. Теперь она выглядела серьезной.

– Мне жаль, если из-за фильма ты вспомнил, что тебе пришлось пережить. Твоя мама мне немного об этом рассказывала.

– Я… Кажется, в ту ночь я что-то увидел, – ощутив, как пересохло во рту, неуверенно начал Хироси. – Что-то очень странное.

Ханна отвела взгляд. Затем медленно поднесла палец к губам мужа.

– Хироси, милый, послушай хорошенько. Иногда жуткие события лучше оставить в прошлом. Пусть растают… Если слишком часто о них говорить, породишь историю, из лап которой не выбраться. Понимаешь? Отпусти те воспоминания. Иначе они будут преследовать тебя вечно.

Хироси посмотрел на супругу, полный отчаянного желания рассказать о буре, которую всколыхнул в нем фильм. Открыл рот… и закрыл.

– Просто продолжим держать обещания, – тихо произнесла Ханна, – и все будет хорошо.

Сердце Хироси бешено колотилось. Иногда он не знал, правильно ли понимает, что Ханна пытается сказать ему на японском.

– Мне… в ту ночь мне приснилось что-то странное.

Ханна снова посмотрела на мужа, а тот – на нее. В салоне старенькой «тойоты» стало холоднее.

– Когда я была студенткой, – наконец нарушила молчание Ханна, – меня заинтересовала котодама – идея о том, что у слов есть дух, сила. Есть же поверье, что, если говоришь о хорошем, оно с тобой и произойдет. Скажешь что-то плохое – накличешь беду… Поэтому в определенных обстоятельствах кое о чем упоминать не стоит.

Прошла еще одна долгая минута. Будто в машине шел немой диалог, участникам которого хватало лишь взгляда, чтобы понять друг друга.

Догадываешься, что я хочу сказать?

Да. Молчи.

Но я никак не могу отделаться от мыслей об этом.

Будь очень осторожен, Хироси…

Неоновые огни кинотеатра, мигнув, погасли. Лицо Ханны больше не излучало потустороннего сияния, а сама она снова внезапно стала простой немецкой девушкой, которую Хироси так сильно любил. Он протянул руку и коснулся щеки жены.

– Я замерзла, – сказала Ханна. – Заводи. Поехали домой обниматься.

В ее голосе звучали привычные игривые нотки.

– История про биву была очень интересная, правда же? Не повезло музыканту: вот не забыл бы тот монах нарисовать кандзи ему и на ушах, так не оторвали бы их духи! Ой, жуть!

Хироси улыбнулся, поцеловал жену и повернул ключ в замке зажигания.

Однако, как Хироси ни пытался, у него не получалось отделаться от ощущения, что истории слишком уж похожи. Он не мог избавиться от навязчивого страха, что каким-то образом умудрился жениться на настоящей Снежной женщине. Да нет, это просто бред, убеждал себя парень, а потом все равно тайком от Ханны искал разные версии истории о Юки-онне.

«Ханна теплая, из плоти и крови. Просто в памяти у меня что-то перепуталось, и теперь разум проецирует травму на реальность», – мысленно твердил Хироси. В конце концов, доктор говорил ему, что переохлаждение и обезвоживание могли спровоцировать временное помутнение сознания. Но сомнения все равно неустанно его преследовали.

Однажды Хироси изучал древние легенды в библиотеке префектуры и зачем-то решил поискать что-нибудь о семье Ханны. Находился он на другом конце света, да и Интернета тогда не было, поэтому найти удалось сущие крупицы. В книге об истории современной Германии не оказалось ничего, а вот в словаре Хироси наткнулся на перевод фамилии супруги.

Выяснилось, что «Шнеештурм» по-немецки – «метель».

Хироси долго сидел за столом в библиотеке и смотрел в пустоту.

Вот бы рассказать все Ханне. Она просто рассмеялась бы, и ничего плохого не случилось бы! Тогда они обо всем забыли бы как о чепухе, которой его догадки, конечно, и были.

С другой стороны, если существовал хоть крохотный шанс, что опасения Хироси обоснованны, он рисковал потерять Ханну навсегда.

Потихоньку Хироси привык к точившему его червячку сомнений и научился заглушать его голос. Теперь старые страхи пробуждались, только когда ночью за окном выла вьюга.

Накануне прощальных посиделок Нодзоми разразился сильный буран. Та сблизилась с Ханной и Хироси, поэтому супруги расстроились, узнав, что подруга переезжает.

Поздним вечером Хироси неожиданно захотелось выйти на веранду у фойе отеля, в котором проходила вечеринка. Сверху нависали холодные горы, темные тучи развеивались, одна за другой на небе появлялись звезды. Парень смотрел в темноту, терзаемый неотступной тревогой о Ханне. От переживаний голова шла кругом.

Кто-то за его спиной открыл дверь – из-за нее вырвалось громкое диско и снова стихло. Дверь захлопнулась, а у перил рядом с Хироси оказалась Нодзоми.

– Ты что здесь делаешь? Ханна тебя везде обыскалась.

– Вышел подышать. – Он посмотрел на подругу. – Мы будем сильно по тебе скучать. Почему ты собралась именно в Англию? Она же так далеко.

Нодзоми рассмеялась:

– Такая у меня работа. Постоянно куда-нибудь отправляют. Сначала на север, в Тоно, потом – в Камакуру, затем – в Камаиси и сюда, а дальше – куда-нибудь еще. Мне нравится быть в движении.

Хироси нахмурился:

– Отправляют? А кто отправляет?

Нодзоми приложила палец к губам:

– Секрет. Особая организация…

Всегда было сложно понять, шутит ли Нодзоми. Девушка слегка прищурилась, и Хироси пристально всмотрелся в ее лицо, пытаясь понять настроение подруги.

– Так ты у нас что-то типа секретного агента?

Глаза Нодзоми сверкнули.

– Цыц, никому не говори! – С крыши отеля свалился сугроб, полетев на темную автостоянку. – Вижу, тебя что-то беспокоит. Можешь поделиться со мной.

Хироси бросил взгляд за спину. Ханна танцевала в одиночестве, и ее светлые волосы извивались вместе с хозяйкой, окруженной мигающими огнями.

– Нодзоми, ты как будто всегда можешь найти нужные слова. Можно… можно тебе кое-что рассказать? Тайну.

– Конечно.

– Но это очень глупо прозвучит. Ты только никому не говори. Даже Ханне.

Нодзоми с опаской на него посмотрела:

– Я ведь и ее подруга тоже, не забывай. Ты же не завел роман на стороне?

– Нет! Просто глупые переживания. Обещай не смеяться.

Груз волнений сделался настолько неподъемным, что у Хироси на глаза навернулись слезы. Нодзоми положила руку ему на плечо, улыбнулась в своей обычной манере, и родинка на ее щеке чуть приподнялась.

– Да ладно, Хироси, может, ты чуток перебрал? Пойдем прогуляемся.

Они шли по заснеженным темным улочкам курорта. Хироси в спешке вывалил всю историю, начиная с ночи в горах и заканчивая поездкой в кино, а Нодзоми выслушала и не засмеялась. Она остановилась рядом с общественными банями, ярко освещенными фонарями, и, подняв голову, посмотрела в сторону гор.

– Все будет хорошо, – тихо сказала Нодзоми.

– Ну, то есть… Чушь же какая-то. Ханна не может быть Юки-онной! Это бред. Но что, если это правда? Я же все испорчу. А я так ее люблю.

Нодзоми понимающе улыбнулась:

– Не важно, Юки-онна она или нет. Я знаю, что Ханна тебя любит, Хироси. Никуда она не уйдет.

– Может, не стоило тебе все это выкладывать… – встревоженно пробормотал Хироси.

– Сделанного не воротишь. Держу пари, завтра с тобой все будет в порядке. И послезавтра, и послепослезавтра.

– Ага, – кивнул Хироси. – Мне уже лучше просто оттого, что выговорился.

Он посмотрел на отель:

– Ну что, вернемся?

– И вообще, – улыбнулась Нодзоми, – даже если Ханна и правда Юки-онна, может, ей просто надоело быть Снежной женщиной и она решила покончить с жизнью в холоде? Хочешь, покажу карточный фокус?

Они вернулись на вечеринку. Ханна крепко обняла Хироси. Вместе они подняли еще один тост за Нодзоми, и…

…и ничего страшного не случилось.

Прошел день, неделя, месяц. Хироси постепенно расслабился и стал понемногу забывать о той истории.

Одним зимним утром, где-то через год после вечеринки, пара получила открытку от Нодзоми. На картинке были изображены безмятежные зеленые холмы, а на обратной стороне подруга написала им весточку из деревушки в Центральном Уэльсе.

Хироси внимательно прочитал ее, не выходя из гэнкана. Потом показал открытку Ханне.

Ханна улыбнулась:

– Она рассказала мне о вашей прогулке той ночью. Ну, во время прощальной вечеринки.

Хироси вздрогнул от удивления:

– Да?

– Угу.

Сердце глухо загрохотало в груди Хироси. Как гром в горах.

– И?

Ханна смерила его долгим пристальным взглядом. А потом мягко положила ладонь мужа себе на живот:

– Давай напишем ей о прибавлении в нашем семействе…

Давным-давно, мукаси-мукаси, жила-была девочка по имени Каори. Родилась она в маленькой деревеньке на северо-восточном побережье Японии. Да там, по счастью, и выросла, в отдалении от больших городов, которые к концу Второй мировой войны оказались разрушены. Токио сгорел дотла, а Хиросима и Нагасаки сгинули в волне белого жара и огромных вздымающихся радиоактивных облаках.

Даже местный порт в Камаиси обстреляли с корабля. Но трехлетняя Каори играла в безопасности на улочках крохотной деревни или на берегу, где зачарованно слушала бесконечный шум прибоя. Она была слишком маленькой, чтобы понимать, что значит капитуляция, о которой по радио говорит император; чтобы догадываться, что представляет собой американская оккупация. Даже сосущая пустота в животе просто сделалась для Каори частью нормальной жизни. А к семилетию девочки самое страшное уже было позади: началось восстановление.

Из армии семье Каори передали костяшку мизинца – все, что осталось от отца девочки. Кость со всеми почестями поместили в семейное захоронение на небольшом кладбище, расположенном на пригорке около деревни. Каждый Обон Каори с мамой мыли могилу под пение хигураси в душном мареве. Девочка и женщина зажигали благовония и оставляли угощения и для предков, и для отца Каори, а ее мать говорила с его надгробием. Маленькая и худенькая Каори смотрела на парадное фото папы на семейном алтаре и представляла, как тот – может, до сих пор в военной форме и с сумкой связиста на плече – возвращается из страны, где погиб.

Вспомнить отца девочка не могла, поэтому ее воображение разгоралось, как пожар летом. Иногда папа представлялся ей добрым и спокойным, иногда злым из-за того, что умер, а иной раз превращался в обтянутый кожей скелет, как на фотографиях, которые она видела в газетах. Иногда во сне отец судорожно стучал по радиотелеграфу, отбивая что-то азбукой Морзе, и с мольбой смотрел Каори в глаза, почему-то не в силах вымолвить ни слова. Выглядел папа печальным, отчаявшимся, и каждый раз девочка просыпалась с ноющей болью в груди.

Об этих снах она никому не рассказывала. Каори только слушала, как мама что-то бормочет над могилой отца, а сама переводила взгляд на океан или горы…

– Мама, а где находится мир иной?

Та вздохнула:

– Понятия не имею. Может, в Бирме.

– А можно мне туда?

– В Бирму? Нет.

– Я имела в виду, в аноё. Мир иной. Повидаться с папой.

Мать девочки повернулась и крепко сжала Каори в объятиях:

– Не говори глупостей. Вообще никогда такое не говори. – Когда женщина отстранилась от Каори, все еще сжимая плечи дочери, в ее глазах стоял страх. – Они тебя услышат.

– Кто?

– Духи.

Может, Каори и не застала ужасы войны, но это не значило, что она ничего не знала об опасностях этого мира. Когда девочка играла на берегу и рвала цветы дикого шиповника, то понимала: с тех пор как страшное цунами унесло множество жизней, едва ли прошло двадцать лет. Мать неустанно напоминала ей об осторожности, добавляя:

– Если вдруг будешь на берегу и почувствуешь, что земля дрожит, беги со всех ног к горной тропинке. Поняла?

Хрупкое тельце Каори напрягалось, и она кивала. Затем девочка стряхивала с себя это чувство и спешила на берег – смотреть на волны и трепещущие на ветру вьюнки.

В школе у Каори было не очень много друзей. Хотя она играла в обычные игры и пела обычные песни, все равно часто оставалась одна и после занятий отправлялась на долгие прогулки. Эти прогулки уводили Каори в сторону от берега – к узкой дорожке, обвивавшей кладбище. Большинство могил выглядели ухоженными, а таблички с именами висели ровно. Но в дальней части погоста, в нескольких рядах от могил ее родных, у ограды жались позабытые, покрытые мхом камни. На некоторых надписей было совсем не разобрать, а на других угадывалось полустертое и едва заметное изображение Будды.

Насколько Каори могла судить, к ним никто никогда не подходил. Девочка грустила от одной только мысли о том, что никто не мыл эти надгробия, не оставлял еду для усопших и не заходил подумать о несчастных душах тех, кто там покоится. Однажды, когда ее мать, казалось, еще глубже погрузилась в раздумья перед семейным захоронением, девочка забрела в дальний угол кладбища и села на теплые камни сбоку от забытых могил. Сквозь тропинку пробивались очаровательные цветы синеглазки. Каори сорвала парочку и аккуратно пристроила их на ближайшем, самом маленьком надгробии. Затем сложила руки в молитве.

– Каори! Ты что творишь?! А ну кыш оттуда!

Голос матери хлыстом рассек воздух, и перепуганная Каори поспешила вернуться к семейной могиле.

– Не суйся туда, – горячо зашептала мама. – Это же муэмботокэ[44]. Никто больше не беспокоится об этих душах, поэтому они вечно голодны. Привяжутся к тебе… а потом кто знает, что случится.

Мать притянула Каори к себе и прошептала ей в макушку:

– Ты так мне дорога. После смерти твоего папы только ты у меня и осталась.

– Но почему за ними никто не присматривает?

– Потому что у них не осталось тут родных.

– Но я могу…

– Пусть этим занимаются монахи. А ты не смей. Или тебя заберут.

Летняя жара нахлынула и прошла. Впервые после окончания войны на Обон устроили небольшой фестиваль с танцами и угощениями. Усопшие вернулись навестить родных с приходом теплых ветров, а к концу праздника прощальные костры проводили покойных обратно. Каори попыталась представить, как ее отец отплывает в мир иной, все еще отстукивая послания на радиотелеграфе. Но у нее не получилось. Почему-то папа казался недосягаемым. Не важно, был ли он в Бирме или аноё, никаких сигналов он Каори не подавал. Вскоре начали петь хигураси, знаменуя, что дни становятся короче.

Приближалась осень, а Каори почему-то никак не могла перестать думать о могилах муэмботокэ. Ночами она представляла, как в темноте одиноко возвышаются надгробия. По пути в школу, делая вид, что слушает других детей, девочка невольно обращалась взглядом к кладбищенской стене, туда, где в тени горбились покосившиеся плиты.

Однажды в сентябре, возвращаясь с занятий, Каори заметила, что по обеим сторонам дороги, ведущей к кладбищу, расцвели ярко-красные ликорисы. Девочка остановилась и огляделась. Ни души. Каори посмотрела на вершину пригорка с небольшим кладбищем, – казалось, шепот ветра позвал ее туда.

– Приходи, приходи поговорить, Каори… Приходи помянуть нас-с-с-с…

Девочка быстро нарвала цветов. Их длинные лепестки трепетали в ее руках, как языки пламени. Может, еще взять? Каори пересчитала цветы и добавила в букет еще штук шесть, а потом, убедившись, что никто ее не видит, под нервный стук-стук-стук сердца прошмыгнула на кладбище через калитку и направилась к заброшенным могилам в его дальней части.

Сквозь высокие заросли бамбука вздох ветра прошелестел и стих. Где-то в километре от кладбища ему ответило море: «Ш-ш-ш-ш, ш-ш-ш-ш, ш-ш-ш…»

Каори аккуратно положила по цветку на каждую из плит – красные лепестки ярко горели на фоне темных замшелых камней, оживляя угрюмый сумрак, – и дышать стало легче, а сердце наполнила радость от хорошо сделанной работы. Но внезапно девочка поняла, что взяла мало ликорисов. Четыре низкие маленькие могилы остались без подношений. Каори до смерти боялась, что мать ее застукает, однако все равно хотела все сделать правильно, поэтому добежала до зарослей ликорисов, сорвала четыре цветка и устремилась обратно. Закончив, она сделала шаг назад и сложила руки в молитве. Выглядел уголок красиво – больше не казался унылым и заброшенным. Он излучал… тепло.

Каори осмотрелась. На остальных могилах, ниже по склону, стояли цветы в вазах, где-то – бутылка-другая саке. И теперь казалось, что и муэмботокэ стали частью кладбища. Совсем не забытые…

Весь следующий месяц девочка повторяла то же самое каждую неделю. Приносила покинутым душам цветы, а затем осторожно спешила прочь. Однако дальше – больше. Каори придумывала поводы попрощаться с друзьями, когда они вместе шли домой из школы, резко поворачивала назад и прокрадывалась на кладбище, где набирала воду из крана у ворот и выливала ее на каждое надгробие. А как-то поздним осенним вечером она утащила из дому связку благовоний и зажгла несколько палочек, наблюдая, как дым змеится в воздухе. Девочка слишком задержалась, уже стемнело. Как и во время каждого визита на кладбище, на обратном пути она подошла к семейному захоронению, поклонилась могиле отца и поспешила вернуться в тепло родного дома. Дым за ее спиной огибал переставшие быть заброшенными надгробия, извивался, складываясь в воздухе в разные фигуры.

Осень окрасила пригорок багрянцем, и ликорисы почти отцвели.

Одним воскресным утром Каори привычным маршрутом отправилась к муэмботокэ. Она убрала засохшие цветы, взяла щетку, намочила ее водой из крана у ограды и принялась чистить надгробия у тропинки. Шурх-шурх-шурх – шуршание щетки не только радовало ухо, но и заглушало звук приближающихся по гравиевой дорожке шагов. Поэтому Каори чуть не подпрыгнула, когда прямо за ее спиной раздался низкий голос:

– Так вот кто за этим стоит!

Девочка резко развернулась и увидела, что на нее грозно смотрит пожилой монах.

– Простите, я…

Тот поднял ладонь вверх, и его лицо озарилось улыбкой.

– Не волнуйся, дитя, местные тебе благодарны.

– Пожалуйста, не говорите маме. – Каори смахнула прядки с лица. – Я просто подумала, что им одиноко. Я сделала что-то плохое?

Монах покачал головой:

– Говорят, что, когда ликорисы распускаются тут, в ином мире у них зеленеют листья. А когда бутоны раскрываются там, мы видим только листву. Все связано, понимаешь? Этот мир и тот, живые и мертвые. Мы ведь называем такие души муэмботокэ. Души, у которых никого нет в нашем мире. Но ты это исправила! Вот думаю, есть ли у тебя дар…

– Дар?

– Умение видеть иной мир. Говорят, он передается через поколение, а я слышал, что у твоей бабушки он был… Ты кого-нибудь из них… видела?

«Из них» было сказано так серьезно, что Каори пробрала дрожь.

– Никогда, – покачала головой девочка.

– Никогда не говори «никогда», – напутствовал монах, почесывая гладко обритую голову. – Я не против, что ты этим занимаешься, но будь осторожнее. Некоторые из местных очень впечатлительны и суеверны. И не оставайся тут затемно. Относись к этому серьезно. Договорились?

Каори энергично закивала:

– Хаи![45]

– Я позабочусь об этих душах зимой, а ты будешь помогать весной и летом, ладно?

– Как думаете, они знают?

– Кто? Селяне?

– Нет. Покойники.

– А ты как думаешь?

Каори прикусила губу:

– Мм, думаю, да. Знают, когда я приношу им цветы.

– Вот тебе и ответ. А теперь беги домой. Объявляли штормовое предупреждение.

Со следующей весны, как Каори и договорилась с монахом, девочка приглядывала за муэмботокэ. Как только растаял снег, она приносила на могилы розовые белокопытники, позже, летом – кандык с сиренево-черными лепестками, а когда наступала пора цветения – анемоны и шиповник. Потом – снова синеглазку и ликорисы.

Каори не видела никаких призраков. Она вообще не видела никого, кроме монаха. И ее тоже никто не видел. Казалось, что каждый раз, когда она приходила на кладбище, кто-то оберегал ее от глаз односельчан. И каждый раз, уходя, Каори уважительно кланялась могиле отца.

Но и его она не видела.

Несколько лет девочка прилежно собирала ликорисы и другие цветы и относила их на могилы, но со временем обязанность позабылась. Каори пошла в среднюю школу, завела новых друзей и стала задумываться о будущем.

Прошло десять лет.

Наступил май 1960-го. Каори исполнилось семнадцать. Теперь она, лучащаяся энергией и здоровьем, работала в отеле с горячими источниками, обосновавшемся на берегу залива недалеко от деревни. Построенное в конце прошлого века главное здание расположилось между двумя скалистыми мысами. Из его окон открывался вид на море, а от пляжа фойе отделяли только дорога и рядок сосен. Каменная лестница в холле вела в довоенную пристройку у торца здания. Она пока пустовала: после войны гостей приезжало маловато, поэтому нужды в ней не было.

Япония восстанавливалась. Жилось тяжело, но хорошо. Каори нравился один парень, с которым она, робея, ходила по воскресеньям в кино и на дискотеку, а еще у нее появилась парочка друзей на работе. Но все равно иногда девушка держалась особняком от всего мира, будто сторонний наблюдатель.

Каори почти перестала думать об отце. Однако, проходя мимо кладбища, иногда вспоминала о том, как присматривала за могилами. Время от времени она проскальзывала сквозь ворота, поднималась по тропинке, складывала цветок-дугой на заброшенные надгробия и рассказывала душам усопших о Дзиро – ее не то чтобы парне, или о том, как упорно работает. Почему-то ей казалось, что они, одинокие души, слушают ее куда внимательнее матери. И, честно говоря, лучше, чем Дзиро, который только и грезил о том, как бы отправиться на юг в Токио и стать богатым и знаменитым художником.

Каори совсем забыла о монахе и о том, что тот говорил о ее даре.

В отель приехала поработать ее двоюродная сестра Нодзоми. Ее родня, семья сестры матери Каори, считалась чудаковатой. «Диковатые они», – как-то неодобрительно сказала мама.

Нодзоми и правда оказалась озорной. Она показывала карточные фокусы (удавались они не всегда), но, каким бы ни был исход, всегда смеялась. А еще разыгрывала своих коллег.

Каори нравилась и сестра, и то, как весело с ней стало в отеле.

– Мы с тобой одного поля ягоды, – подмигивая, говорила Нодзоми.

– Разве?

Нодзоми смеялась:

– Зуб даю. Давай тяни карту! – и раскладывала веером старинную колоду с изображением обакэ, чтобы узнать, выберет сестра про́клятый зонтик, морского монаха[46] или тэнгу.

Каждый день Каори вставала в четыре утра и ехала на велосипеде на работу: мыть в холодной воде килограммы риса на завтрак постояльцам, отчего руки ее постоянно краснели и воспалялись. Но девушке нравились ее обязанности, и она подходила к ним так же ответственно, как и когда-то к заботе об усопших.

Утро двадцать третьего мая выдалось ясным и погожим: на небе была всего пара полуразмытых облаков. Пока Каори ехала на работу, над океаном забрезжил рассвет, а бледные волны вреза́лись в горизонт.

Солнце еще не взошло, но первые розовые лучи уже подсветили нижнюю кромку облаков. Быстро крутя педали, девушка наслаждалась свежим воздухом. Она всегда первой приходила на кухню и начинала приготовления. Каори нравилась тишина, царившая в помещении, пока еще не пришли коллеги. Девушка давно поняла, что больше всего любит рассветы и закаты – пограничное время, которое одним словом и не опишешь.

В половине пятого солнце вынырнуло из океана, обдав легким теплом кожу на шее Каори. Девушка как раз припарковала велосипед у главного корпуса. Где-то сверху раздалось постукивание, будто ремонтник забивал гвоздь. Не слишком ли для этого рано?

Девушка прищурилась, стараясь разглядеть источник звука, и услышала, как кто-то ее зовет. То был протяжный, будто песня, женский голос:

– Као-о-о-ори-и-и-и.

Девушка нахмурилась и попыталась понять, откуда ее окликнули. Может, это Нодзоми, задумавшая очередной розыгрыш, изменила голос? Она как раз сегодня должна была работать на стойке администратора. Но не могла же она прийти настолько загодя?

– Као-о-о-ори-и-и-и! Иди сюда!

Нет, это никак не походило на игривый тон ее сестры. Говорил кто-то старше и… печальнее?

Каори посмотрела на темные окна пристройки и заметила там какое-то движение. Нечто белое мелькнуло за стеклом на втором этаже и исчезло. Странно. По коже побежали мурашки. Каори отмахнулась от этого ощущения и, приложив руку ко рту рупором, негромко, но отчетливо спросила:

– Нодзоми, это ты?

Ответа не последовало – лишь море вздохнуло да во́роны засуетились в сосновых кронах. В одном из окон снова что-то мелькнуло, только теперь на первом этаже, а в следующее мгновение за стеклянной дверью показалась женщина в светлом кимоно и поманила Каори к себе.

Может, это кто-то из работников отеля начал прибираться в пристройке перед летним наплывом туристов? Каори ничего такого не слышала, но, опять же, ее вечно ни о чем не предупреждали…

Женщина постучала по стеклу в двери – тук-тук-тук – и снова поманила Каори. В этот раз чуть более нетерпеливо:

– Каори! Ну же!

Может, кто-то поранился или заболел ночью? В отелях нужно быть готовым ко всему. Пока поработаешь, много на что насмотришься в номерах, покинутых постояльцами.

Каори осознала, что все еще сжимает руль. Она выпустила его, уронив велосипед, и поспешила по каменной лестнице в пристройку.

– Быстрее!

Голос раздался снова. Незнакомка повернулась и исчезла в темноте лобби. Каори взбежала по лестнице на террасу перед пристройкой. Обычно та оставалась заперта, но сейчас дверь была нараспашку. Девушка ринулась вперед, в затхлую прохладу заброшенного здания. До этого Каори заходила сюда всего раз – помогала выносить запасные раскладные столики в столовую. В тот день с верхних этажей не доносилось ни звука. Но сейчас запыхавшаяся девушка слышала над собой нечто похожее на бормотание и шуршание тихих шагов по деревянной лестнице где-то за пределами зрения.

Это что, пианино играет?

– Каори! Поднимайся!

В здании что-то… поменялось. По коже побежали мурашки, и Каори захлестнуло желание броситься прочь. Однако что-то в этом загадочном голосе – может, его тепло и то, каким знакомым он казался, – ее успокоило. Девушка сначала медленно, а затем быстрее стала взбираться по лестнице. Чем выше Каори поднималась, тем громче становились голоса и отчетливее звучала фортепианная мелодия, покачивающаяся в гомоне, будто лодка на волнах. Источником звука оказался длинный актовый зал на втором этаже, где обычно хранили запасные столы. Кажется, дверь в комнату открылась: разговоры и музыка внезапно сделались громче.

Каори притормозила на лестнице. Было в происходящем что-то очень странное, необычное. Может, даже опасное.

Однако девушке хотелось выяснить, что случилось. Поэтому она набрала воздуха в грудь и, быстро преодолев последние несколько ступенек, свернула за угол, а там… увидела, что актовый зал залит светом. Не только лучами солнца, но и каким-то ослепительным сиянием, будто от десятков ламп. В помещении собралось человек двадцать-тридцать: кто-то сидел на стульях в западном стиле, кто-то стоял и смотрел в окно на океан. Пианино в дальнем углу, обычно, словно призрак, таившееся под пыльным покрывалом, было открыто, и из-под пальцев невидимого музыканта лилась сплетавшаяся с беседой мелодия.

В дверном проеме, обрамленная ярким сиянием, стояла незнакомка в светлом кимоно – женщина средних лет с добрым лицом.

– Заходи, – тихо сказала она. – Мы рады, что наконец-то встретились с тобой, Каори.

Будто очарованная, та зашла в зал. В тот же миг пианино стихло, а все мужчины и женщины разом замолчали и повернулись к девушке – выжидающие, задумчивые, серьезные. Некоторые были одеты в старый вариант кимоно, которые выдавали в отеле, другие – в верхнюю одежду. И вся одежда выглядела ну очень странно…

Вот мужчина стоял навытяжку. Солдатская форма на нем, кажется, была в ходу лет шестьдесят назад, во время Русско-японской войны. В одной руке он держал фуражку, а второй оглаживал колючие напомаженные усы. Незнакомец внушительной комплекции в крайне торжественном кимоно повернулся посмотреть в окно, и Каори увидела его прическу: самурайский пучок тёнмагэ[47], будто во времена эпохи Эдо! Рядом с воином стоял моряк, а еще – запутавшийся в сетях рыбак, сжимавший в ладони поплавок из синего стекла.

В наступившей тишине сердце Каори билось громко. Она пораженно обвела комнату взглядом, и у нее перехватило дыхание. Везде – на каждом столе и каждой полке – лежали охапки алых ликорисов, сияя на странном ярком свету.

Тело Каори пронзила дрожь.

– Только не это, – прошептала она. – Нет… Я умерла, да?

Женщина в кимоно подошла к ней ближе:

– Нет-нет, ты жива. Мы пришли тебя отблагодарить.

– От… отблагодарить? – промямлила Каори.

Все в зале закивали. Солдат вышел вперед и поклонился девушке:

– За то, что подумала о нас.

Каори замотала головой, широко открыв рот, но не смогла произнести ни слова.

Женщина кивнула в направлении деревни Каори:

– Мы благодарны за все те дни, когда ты о нас заботилась. Когда приходила навещать.

Теперь в ушах Каори отдавалось не только гулкое биение сердца, но и другой звук – нервное постукивание.

– Я с-спятила, – пробормотала она.

– Мы просто хотели сказать тебе спасибо, – настаивала дама в кимоно. – Вот потому я… мы и здесь. Чтобы тебя спасти.

– Спасти?

– От цунами.

– Цунами? – тихо проговорила Каори и посмотрела в окно на океан. – Но ведь не было никакого землетрясения…

– Было, – возразила ее собеседница, смахивая с бледного лица прядь волос. – На другом краю света, далеко-далеко. А теперь цунами спешит к нам. Предупреди служащих отеля и постояльцев. Отведи их в безопасное место.

– Бред какой-то, – прошептала Каори, но машинально глянула в окно, всматриваясь в просвет между кронами сосен.

– Понаблюдай за океаном, – посоветовала женщина.

Залив и правда выглядел странно: волны ударялись о берег гораздо раньше, обнажая камни и водоросли там, где обычно плавали туристы.

– Быстрее, – поторопил солдат. – В холле есть этот… как его… телефон. Позвони администратору. Скажи, что нужно эвакуироваться. Поторопись!

Но Каори уже и так бежала по лестнице, перескакивая через ступеньки. Внизу она схватила холодную черную трубку и резко шлепнула по кнопке, чтобы установить соединение. Едва услышав привычное: «Доброе утро! Вы позвонили в отель „Хосэки“!» – Каори выпалила:

– Цунами, Нодзоми! Будет цунами! Отправляйтесь в эвакуационный пункт! Выводи всех!

– Точно?

– Море отступило! Эвакуируй всех!

– Я чувствовала, что что-то не так. Сделаю…

В трубке воцарилась тишина. Каори вновь направилась к лестнице, на ходу пытаясь посмотреть на второй этаж и выкрикивая:

– Готово! Готово!

Но ответа не последовало, а в воздухе повисла тяжелая тишина. Взлетев по ступенькам, Каори добежала до входа в приемную, но обнаружила там лишь холодную пустующую комнату. Ни души вокруг. Ни ликорисов, ни аромата кофе – только льющийся в окна яркий свет да пианино, снова спрятавшееся под покрывалом в дальнем углу.

Девушка уставилась в пустоту, пытаясь понять, что же только что произошло, а потом снова глянула на залив. До Каори уже долетали крики со стороны парковки и звуки торопливых шагов по эвакуационному маршруту на холм. Вот только откуда продолжало раздаваться настойчивое тук-тук-тук? Откуда-то сверху и сбоку?

Кто-то звал Каори, но теперь – снаружи. Поспешив к окну, девушка увидела, как Нодзоми с коллегами и туристами выходят из отеля, смотрят на море, бегут, поднимаются к пункту сбора по ступенькам рядом с пристройкой. Где-то минуту она наблюдала и размышляла, что и ей бы надо спуститься в холл, а потом – к месту эвакуации, но покидать комнату почему-то не хотелось. Как будто тут еще сохранилось чье-то присутствие.

А тук-тук-тук-тук-тук становилось все громче и громче. Теперь стало понятно, что звук шел сверху. Никаких признаков надвигающейся волны пока видно не было, но, может, лучше обезопаситься и забраться повыше? Каори еще раз глянула в окно и ступила на темную лестницу, ведомая загадочным стуком. На третьем этаже он стал ощутимо громче. Следуя за сигналом по затхлому коридору, девушка пришла к номеру 354. Теперь к стуку добавился электронный писк, который тоже исходил из-за двери. Внезапно Каори поняла, что это: морзянка, а точнее, японский код Вабун[48]. Тот самый звук, который она слышала, когда ей снился отец.

Каори шумно выдохнула через рот и постучала.

Звук резко смолк.

Девушка долго прислушивалась, затем решительно распахнула дверь, уверенная, что за ней ее ждет отец, склонившийся над радиотелеграфом. Что наконец увидит папу.

Но ярко освещенная комната была пуста. Из-за открытых занавесок виднелся залив, а в спертом воздухе витал легкий запах табака.

Внезапно со стороны холма донеслись звуки паники – Каори подбежала к окну и увидела, как вода поднимается, до краев наполняя бухту, словно одна быстрая нарастающая волна. В следующий миг поток хлынул на дорогу и стоянку, а потом цунами давило уже на первый этаж главного корпуса. Машины, урны, мусор с пляжа, рыболовное снаряжение – все покачивалось на плаву и ударялось друг о друга. Такой звук Каори слышала впервые. Вода подобралась к нижним этажам пристройки, резво поднимаясь и заливая лестницу у входа. Снизу раздался звук бьющихся оконных стекол, а вслед за ним зарычал ворвавшийся внутрь океан.

Онемев, Каори наблюдала за происходящим, неуверенно раздумывая, стоит ли забираться выше, раз гневный поток добрался до нижних этажей.

Но что-то, а точнее, кто-то нашептал ей, что в этой комнате она в безопасности, – голос этот доносился откуда-то издалека. Девушка скорее ощущала его сердцем, чем слышала ушами. И правда, когда волна яростно ударилась о пристройку, вода поднялась всего до второго этажа.

Цунами нахлынуло тремя волнами, которые отступили где-то через сорок минут. Из заброшенного номера 354 Каори наблюдала, как океан начал отступать, потом пробралась через усыпанную обломками лестницу и отправилась на поиски Нодзоми и всех остальных – смеяться, говорить, плакать, трястись и дрожать.

В отеле «Хосэки» не погиб никто, но по всему побережью Японии цунами, возникшее после вчерашнего землетрясения в Чили, унесло жизни 140 человек. Позже, наводя порядок, Каори трудилась не покладая рук, а об увиденном никому не рассказала. В конце концов, кто бы ей поверил? Она и сама с трудом верила в случившееся.

Муэмботокэ? Сигнал от покойного отца?

Каори попыталась найти старика-монаха, который помогал ей присматривать за могилами, но никто не знал, куда тот делся…

Шло время.

Каори с Дзиро расстались, и тот отправился на юг. Смешливой Нодзоми тоже надоело сидеть на одном месте, и она поехала искать работу в Камакуру.

Иногда по пути домой к стареющей матери Каори попадались незнакомцы, останавливавшиеся, когда она проезжала мимо на велосипеде, и подрагивающий свет его фары на мгновение выхватывал их силуэты. Тогда девушка призадумывалась, не может ли кто-то из них оказаться муэмботокэ.

Когда дочь Каори достигла того возраста, в котором можно слушать подобные истории, она все ей рассказала. Та не сразу поверила матери, но позже последовала ее совету и отправилась помолиться в храм: у нее никак не получалось завести детей. А когда в 2002-м у Каори родилась старшая внучка, той тоже нашептали ту самую семейную легенду.

– У женщин в нашей семье есть дар, – приговаривала бабушка. – Они видят иной мир. Иногда получается не сразу. Я рассказывала о чилийском цунами? Говорят, такие способности передаются через поколение…

Однако ее внучка, тоже Каори (пусть все и звали ее Кей-тян), была подростком, поэтому только скептически улыбалась и говорила:

– Да, бабуль, конечно. Ты сто раз рассказывала.

– А есть еще история о моем дядюшке в Аомори. О его жене и ее потерявшемся брате. Мальчике, которого украли тэнгу…

– Конечно, бабуль. Расскажи об этом Сакуре, – кивнула Кей-тян в сторону младшей сестры, сидевшей в соседней комнате. – Может, она избранная.

С этими словами Кей-тян подхватила скейт и отправилась кататься под осенним солнцем.

Каори посмотрела на несущуюся по дорожке внучку: вокруг пламенели ликорисы.

И улыбнулась.

Дата: 1 ноября эры Рэйва

От: Нода Кандзабуро, глава юридического отдела Общества защиты ёкаев

Кому: члены председательства подразделения Тоно, технический отдел ОЗЁ

Копия: Отдел по связям с людьми, Нодзоми Уэда

Тема: Отчет о Ночном параде

Уважаемые коллеги!

Примите мои поздравления! Во многих отношениях парад прошел крайне удачно и стал одним из самых масштабных за последние годы. Мы получили огромное удовольствие от вашего гогота, глазопученья, шатания, волосо- и щупальцераспускания, а также вашего чудовищного веселья! Аудиозапись великолепной какофонии в исполнении инструментов-цукумогами, в том числе известной бивы-бокубоку, скоро станет доступна на «Жутифай» и других стриминговых платформах. Мы также выпустим лимитированное издание сингла на виниле. Это небольшой, но важный источник дохода. Мы были рады, что к нашему шествию присоединились новые ёкаи, сделавшие мероприятие ярче, например гаджеты-цукумогами. Прекрасная работа по всем фронтам, подразделение Тоно! Видео с лучшими моментами уже выложены на «ЁТуб».

К сожалению, не обошлось без юридических и иных издержек.

В окрестностях Тоно, недалеко от нашей особой остановки у Пруда капп, несколько человек заметили парад. Конечно, хорошо, что мы продолжаем будоражить сокровенные уголки людского сознания и мельком демонстрировать им разнообразие существующих созданий, но в данном случае контакт продлился слишком долго, а также был чрезмерно явным и недопустимо оскорбительным. Да, Кутисакэ-онна и тануки, я говорю о вас!

К счастью, команда зачистки вовремя обнаружила пострадавших, предоставила консультацию и с помощью гипноза ввела их в состояние под названием «Наверное, приснилось». Наш Отдел по связям с людьми свяжется с ёкаями, раскрывшими слишком много информации, и предложит пройти курсы постоянного личностного роста. Мы пригласили нашего бывшего эксперта по контактам с людьми Нодзоми Уэду, несмотря на то что она уже на пенсии, чтобы та провела серию обучающих семинаров в Дзао Онсэн. Мы продолжаем активные поиски нового кандидата на ее должность.

Хотелось бы подчеркнуть, что ОЗЁ не может позволить себе дополнительные затраты на компенсации, поэтому нам следует соблюдать осторожность, таинственность и загадочность.

Другое срочное дело, требующее нашего особого внимания, – встреча с кроликом по имени Тиэ (фамилия неизвестна) и ее спутниками: туристом-англичанином (имя пока неизвестно) и мальчиком Акирой, по нашим данным – участником операции «Камикакуси» в районе 1920 года. Судя по всему, все трое направляются на север. Кроме того, они располагают весьма полной информацией, так как смогли попасть на Ночной парад. Участие иностранца может стать для нас проблемой: на его телефон были сделаны многочисленные фото шествия, а это требует вмешательства. Нельзя, чтобы из-за наличия фотодоказательств все любители ёкаев ринулись в Тоно. Я проконсультируюсь с техническим отделом, как удалить снимки. Возможно, получим доступ к телефону и сотрем изображения под видом системного обновления. Прошу свидетелей составить отчет о том, прикасался ли кто-то к Тиэ, иностранцу или мальчику. Если такой контакт произошел, потребуется применить особые заклинания. Я связался с кроликом Роси из Дайтёдзи, чтобы узнать, сможет ли он помочь при необходимости.

Личное замечание: следующие несколько дней меня не будет на рабочем месте. Мне очень нужен отдых, поэтому прошу обращаться ко мне только в крайнем случае.

С уважением,

Нода

В тот мартовский четверг на севере Японии шел дождь. На деревьях у букинистической лавки, в которой подрабатывала Сакура, первые бутоны вишен готовились взорваться цветами. Однако они робели: ливень и холодный воздух заставляли их сжиматься в плотные шарики.

Сакура прибирала стопку старых кинобуклетов у входа в магазин, наслаждаясь тишиной и скользящими по витрине каплями дождя, которая выходила на улицу Инудзака. Из дальней части лавки раздавалось бормотание старика, частенько сюда захаживавшего: тот копался в разделе с артбуками. Кроме него, больше никого в лавке не было. Но это Сакуре и нравилось. Непыльная спокойная подработка, чтобы за два года до выпуска подкопить на путешествие. Сакуре хотелось выбраться отсюда, побыть вдали от города, в котором прошла вся ее жизнь, от дурака, который ее бросил, пожить всласть, познакомиться с новыми, другими людьми. Тут, в Мориоке, встретить кого-нибудь интересного просто невозможно. Все вписывались в какую-нибудь категорию, особенно здесь, в книжном: старики, как тот, который сейчас искал сокровище, нужное одному ему; вечные студенты, которые сами не знают, что им нужно; девушки, которые хотят блеснуть интеллектом.

Где-то существовала настоящая жизнь, и Сакура была уверена, что однажды она ее найдет. Не просто жизнь, а Жизнь.

В то утро девушка остановилась у синтоистского храма напротив замкового парка, закинула несколько монет в коробку для пожертвований, позвонила в колокол и громко хлопнула в ладоши.

– Пусть что-нибудь произойдет, – прошептала она, пока колокол вибрировал у нее над головой, и сложила руки в молитве. Затем Сакура снова поклонилась и поспешила прочь по дорожке вдоль огромных деревьев, бросавших тень на крутой вал в углу парка.

Теперь, натянув зеленый фартук продавца, она тасовала буклеты к фильмам и вдыхала их знакомый запах, а скукожившиеся бутоны качались снаружи под напором ветра и дождя.

Завсегдатай подошел к кассе, вытирая мутные от старости глаза, молча расплатился и пошаркал прочь. Как и всегда, за ним тянулся легкий шлейф масла для готовки – его неизменный спутник. Как и всегда, колокольчик на двери выдал две ноты – «пин-пон», – и наступила тишина. Сакура взяла баллончик с освежителем и попыталась избавиться от затхлого запаха.

Где-то в районе трех тридцати она увидела парня.

Он неподвижно стоял, держа в руке прозрачный зонт, и смотрел на витрину лавки «Книги с душой». Сакура с боссом расставили там подборку изданий о знаменитом режиссере Куросаве: биографии, киножурналы, а посередине – два альбома с его раскадровками, яркими мазками отражающиеся в каплях дождя на стекле. Парень, которому было не больше двадцати, застыл на минуту, завороженно разглядывая верхний ряд витрины. Одет незнакомец был в темно-серую куртку, волосы спрятал под старомодную черную кепку, а на шею аккуратно повязал темно-оранжевый шарф. «А это точно оранжевый? – рассеянно подумала Сакура. – Нет, скорее теплый коричневый».

Но привлекло ее внимание не это, а лицо незнакомца: оно выглядело таким безмятежным, словно у парня в распоряжении была целая вечность. Большинство прохожих поспешили бы спрятаться от дождя или полезли бы что-то полистать в телефоне (особенно те, что помоложе), но незнакомец просто не торопясь разглядывал витрину. Обычно так наблюдаешь за приготовлением еды, когда есть еще не слишком хочется, а мастерство повара не вызывает сомнений. С терпеливым ожиданием.

А может, его все-таки интересовали книги? Сакура перестала вертеть в правой руке щеточку для пыли и снова глянула на незнакомца. Нет, он же смотрел на нее, да? Не так, чтобы ей стало некомфортно, а спокойно, изучающе. Сакура еще немного попритворялась, будто смахивает пыль, и краем глаза заметила, что парень зашевелился: встряхнул и закрыл зонт, сунул его в подставку-автомат, обернувшую его в специальный пакет. И вот теперь незнакомец переступил порог.

– Ирассяймасэ! – по привычке поприветствовала Сакура.

Парень кивнул. Лицо у него было приятное, с крупным носом, который незнакомец потирал, оглядываясь вокруг. Внешность по-хулигански красивая – шарф с ней прекрасно сочетался. Странно было видеть кого-то настолько молодого… как бы точнее выразиться… настолько в гармонии с собой. Парень решительно подошел к буклетам и принялся спокойно и сосредоточенно их перебирать. У Сакуры с трудом получилось расслышать, что тот тихонько бормочет:

– Так, этот есть. О, интересно… Про этот забыл. А тут у нас что?..

Странно, что такой молодой парень уже что-то бубнит себе под нос. Обычно так делают люди постарше. Сакура постаралась сосредоточиться и продолжить упаковывать дорогие издания, но взгляд почему-то сам собой соскальзывал с обертки и возвращался к незнакомцу.

И по какой-то дурацкой причине ее сердце забилось чуточку быстрее. «Да он, наверное, чудак, – подумала девушка. – Помни о правилах, Сакура! Никакой романтической чепухи до университета».

Девушка переключила внимание на упаковку книги о фотографии, а в следующее мгновение парень бесшумно подошел к прилавку. Положив стопку буклетов на стеклянную столешницу, незнакомец улыбнулся:

– Вот эти посчитайте, пожалуйста.

– Конечно.

Сакура снова взяла себя в руки и начала упаковывать каждый буклет.

– Ой, не надо. Я хочу сразу их прочитать. Но если можно, положите в пластиковый пакет. – Юноша повел носом. – Дождь еще не скоро закончится.

Девушка кивнула и аккуратно отправила старые буклеты в фирменный пакет. Все были о картинах пятидесятых, шестидесятых и ранних семидесятых. Рассказывалось в них о классике от мировых режиссеров, но попадались и комедии, и странные более современные фильмы вроде «Такси-призрака». «А он старомодный, – подумала Сакура. – Вот к какому типу он относится. Этот из тех, кто уже родился стариком».

Девушка посмотрела на незнакомца:

– По прогнозу обещали, что к четырем дождь стихнет.

Парень помотал головой:

– Я бы сказал, что часа на два они ошиблись. А вот вечером распогодится… Спасибо.

Он забрал сдачу, ухватился длинными тонкими пальцами за ручку пакета, повернулся и вышел. Сакура наблюдала, как незнакомец вытаскивает зонт из полиэтиленовой обертки, раскрывает его, отходит от козырька над книжным, не спеша направляется к робким вишневым деревьям и исчезает из виду.

Только тут она поняла, что забыла записать покупки в учетную книгу. Сакура закрыла глаза, пытаясь вспомнить выбор незнакомца, но вместо этого перед ее мысленным взором всплывали только карие глаза парня, его длинные пальцы и манера двигаться.

«Жаль, что он странненький, – подумала она. – Ну и ладно».

Через два часа Сакура опустила гремящие рольставни на витрину «Книг с душой» и только тогда осознала, что дождь и правда закончился. Под бледным солнечным светом по улице Инудзака расползлись длинные тени.

Незнакомец появился вновь через неделю.

После череды теплых ясных дней опять шел дождь. Бутоны вишни уже чуть приоткрылись, а вот незнакомец, как и в прошлый раз, стоял напротив витрины и изучал ее. Сакура надеялась еще на одну встречу, но, когда парень зашел в лавку, ощутила укол тревоги. Неужели это была она, Жизнь? Или незнакомец – очередной чудак, какие часто захаживают в «Книги с душой»?

– Ирассяймасэ! – поприветствовала Сакура парня, не глядя.

– А у вас появилось что-нибудь новенькое? – Девушка вздрогнула от неожиданности. Незнакомец снова неслышно подобрался к прилавку и теперь улыбался Сакуре. – В прошлый раз я просмотрел стопки, поэтому, может, подскажете, не привезли ли что-то еще?

– Вроде привезли. Босс с женой вчера вывозили книги из чьего-то дома.

– О, хорошо. Я очень люблю старые фильмы. Вроде тех, которые идут в «Галактике» на другом конце улицы.

Сакура нахмурилась:

– Я думала, кинотеатр уже много лет не работает.

– Там еще показывают некоторые фильмы. Не люблю я современные кинотеатры с кучей залов. А какие фильмы нравятся тебе?

Сакура уставилась на собеседника, обескураженная его внезапной прямотой.

– Ну… Знаешь, я больше люблю аниме. Недавно в сотый раз посмотрела «Шепот сердца»! А еще мы с мамой каждый год смотрим «Титаник».

– Неплохо, – кивнул парень. – Ну, у всех свои вкусы.

Он повернулся обратно к книгам.

Сакура прикусила губу, размышляя, стоит ли продолжить беседу.

Да, стоит.

– Я тебя до этого здесь не видела. Ну, до того, как ты заходил в прошлый раз.

– А я только переехал. Из Мацусимы. Можно сказать, цунами смыло.

– Ох, ужас какой! Мне так жаль…

Парень помотал головой.

– Да нет, все в порядке. Все равно пора было сменить обстановку. О, класс! – провозгласил он, повернувшись, и замахал в воздухе буклетом. – Годы этот искал!

Незнакомец подошел к прилавку и благоговейно положил находку на стойку:

– «Дом с кошкой-призраком»! На этом сегодня и закончим.

Сакура скептически осмотрела броскую обложку. Скелет, какое-то жуткое создание и пара глаз, выглядывающих из кандзи к слову «кот».

Парень улыбнулся:

– Такой закрученный сюжет: мстительная бакэнэко на фоне причесок и костюмов из пятидесятых. Вот это находка! Нацукаси!

– Пакет понадобится?

– Да, пожалуйста. Может, попробуешь?

– Что именно?

– Посмотреть какие-нибудь старые фильмы.

– У всех свои вкусы, разве нет?

Незнакомец рассмеялся, потом глянул на улицу:

– Бутоны почти распустились. Первые раскроются послезавтра утром. До встречи.

Сакура снова наблюдала, как парень шагает по улице и исчезает за углом. «Такая уверенность – без заносчивости – привлекательна», – мелькнула мысль. А вот его выбор фильмов… И кажется, пахло от него странновато. Древесно-кедровый аромат лосьона после бритья был сильным, но в воздухе все равно витала какая-то затхлость. Может, незнакомцу стоило почаще мыться?

Через два дня, когда утренние лучи солнца танцевали в кроне вишни, Сакура неожиданно поняла, что первые бутоны и правда распустились.

За следующие несколько недель парень приходил еще трижды. С каждым разом он болтал с Сакурой чуть дольше, и каждый раз девушка смотрела незнакомцу вслед даже после того, как тот пропадал из виду. Только в последние пару встреч, глядя на отражение свежих вишневых листьев на глади луж, она поняла, что тот всегда заглядывал лишь в дождливые дни. А еще почему-то его визиты совпадали со сменами Сакуры. Так, значит, он за ней следил?

Девушка наблюдала, как незнакомец по обыкновению методично перебирает книги. Он был даже подозрительно хорош. Может, ей попался какой-то одержимый сталкер? Вроде того, с которым столкнулась ее подруга Мику в прошлом году.

Было в незнакомце что-то странное… Но странность эта совсем не отталкивала.

В этот раз, когда парень подошел к прилавку, девушка замялась, а затем посмотрела покупателю в глаза:

– Давно не виделись, любитель оранжевого.

– Оранжевого?

– Я про шарф. Ты всегда его носишь?

– Типа того, – улыбнулся парень. – Как сегодня дела?

Сакура вдохнула и почувствовала все тот же запах лосьона после бритья и отголосок какой-то более резкой и глубокой нотки. Кажется, землистой.

– Прости, знаю, может, звучит грубо, но… Ну… ты всегда приходишь только в дождливую погоду.

Он рассмеялся:

– В другие дни я занят.

– Работаешь?

– Ага. День и ночь. А вот так я расслабляюсь. – Парень ткнул пальцем в буклет к «Тени воина» Куросавы, лежащий на прилавке. – Рад, что и твои смены выпадают на дождливые дни.

Сакура нервно потеребила завязки фартука:

– А кем ты работаешь? Если, конечно, не секрет.

– Ой. – Парень неопределенно махнул рукой в воздухе. – Я завязал с карьеризмом. Теперь занимаюсь тем, что подвернется. Ловлю момент, если понимаешь, о чем я. – Его темные глаза сверкнули. – Потому мне они и нравятся. – Парень постучал пальцем по буклету. – В них жизнь кажется чуть интереснее и масштабнее.

– Этого я и хочу. Масштаба, – вздохнула Сакура. – Хочу побывать в других местах.

– Ну, не знаю. – Он посмотрел на нее. – Мне здесь начинает нравиться.

– В Мориоке?

– Здесь.

В магазине повисла такая тишина, что Сакура задумалась, а не слышит ли ее собеседник, как за мшисто-зеленым передником с логотипом «Книг с душой» трепещет ее сердце.

– Слушай, – произнес парень, взяв в руки пакет, – в следующий вторник в «Галактике» будет особый вечер. Показывают «Сказки туманной луны после дождя». Видела?

Сакура помотала головой.

– Один из самых красивых фильмов в истории. О призраках. Не хочешь сходить вместе?

– Э-э, да, конечно… Да, с удовольствием.

– Если ты не занята.

– Ой, дзэндзэн. Совсем не занята, – заверила Сакура, возможно, слишком рьяно.

Вообще, она собиралась погулять с Мику, но это могло и подождать.

– Прекрасно. Встречу тебя после работы.

Сакура нахмурилась:

– А откуда ты знаешь, что у меня в тот день смена?

Парень рассмеялся и посмотрел ей за плечо:

– Расписание. Вон, висит на двери служебного помещения. У меня хорошее зрение, Сакура-сан. Когда я в чем-то заинтересован.

– Я даже не знаю, как тебя зовут.

– Аки. Просто Аки. До вторника.

За прилавком Сакура неловко переступила с ноги на ногу:

– Кстати, можешь сказать, сколько тебе лет?

– Восемнадцать, – ответил Аки. – Девятнадцать.

– Как можно не знать свой возраст?

– Ой, это же просто числа. Кажется, что мне уже вечность девятнадцать! – Он широко улыбнулся, развернулся и выскользнул через дверь. Только тогда Сакура поняла, что, когда Аки вышел, колокольчик над порогом не зазвонил. Она посмотрела, как парень повернул за угол, и подошла к двери.

«Пин-пон!» – раздалось привычное звяканье.

Позже босс Сакуры пришел подсчитать выручку и заглянул в книгу учета:

– Что-то много брошюр стали покупать.

– Это новый покупатель. Чуток чудной.

– В плохом или хорошем смысле?

– В хорошем. Вроде.

– Ну, я не против чудаков, лишь бы платили, – произнес босс, потирая щетинистый подбородок.

Сакура склонила голову набок и хотела что-то сказать, но неожиданно передумала.

– Кажется, колокольчик сломался. Не всегда срабатывает. А я помню, вы хотите, чтобы его было слышно. Ну, после того воришки.

– Хм… – Мужчина долго с прищуром смотрел на девушку сквозь очки, затем отправился возиться с механизмом.

Волнение перед свиданием чуть подпортили сомнения.

Он бросил старшую школу? Или это его «занимаюсь тем, что подвернется» намекало, что он ввязался во что-то не слишком законное? Но на типичного якудза он не походил… А эта улыбка! В общем, чужак Сакуре нравился. Хотя интуиция подсказывала, что о свидании никому говорить не стоит, даже Мику. И уж конечно, не стоит рассказывать маме, которая после предательства отца из принципа не доверяла ни одному мужчине.

Во вторник Сакура накрасилась чуть старательнее обычного и, прежде чем выйти на работу, переоделась один, нет, два раза. Ей хотелось выглядеть хорошо, но не так, словно она слишком уж старается понравиться. Выбор пал на черную водолазку по фигуре и светло-серую летящую юбку. Сакура старалась убедить себя, что это свидание ни к чему не обязывает. Но… но… оно казалось довольно важным.

Выходя из дому, девушка поймала на себе озорную улыбку младшего брата, уткнувшегося в завтрак.

– Ого-о-о, идешь на свиданку после работы? А мама в курсе?

– А ну помолчи, – вскинула подбородок Сакура. – А не то я выдам ей все твои секретики.

Брат показал ей язык:

– Куда идете?

– В старый кинотеатр «Галактика». Тот, который нравился Кей-тян.

– Да ну? А его не собирались сносить?

– Сразу видно, что ты не в теме.

В то утро солнце светило ярко, но после полудня небо затянуло облаками, и пошел дождь. Завсегдатай, тот самый, от которого вечно пахло маслом или жареным тофу, заглянул, покопался в книгах и ничего не купил. Но, что странно, проходя мимо прилавка, посмотрел Сакуре прямо в глаза и даже будто улыбнулся, когда направился к выходу под звон дверного колокольчика. Будто и он и она задумали какую-то шалость. Вот только Сакура понятия не имела, на что мужчина намекает. Типичный одзисан.

«Ну же, Аки, давай», – мысленно подгоняла парня Сакура, рассеянно брызгая освежителем воздуха после визита посетителя.

За пятнадцать минут до закрытия Аки был тут как тут – появился у прилавка еще до того, как девушка успела расслышать переливы колокольчика. Парень излучал спокойствие и уверенность. На его шее красовался все тот же шарф.

– Буду готова через двадцать минут, – сказала Сакура, стараясь произвести впечатление. – Босс обещал, что придет и закроет.

Аки кивнул:

– Хорошо, тогда подожду снаружи. – Тут он нахмурился. – А чем это пахнет? Жареным тофу?

– Я побрызгала освежителем, но…

– А я люблю жареное тофу, – радостно улыбнулся Аки и отправился на улицу – ждать под зонтиком.

Прогулка до «Галактики» под мелкой моросью расслабила Сакуру. Аки казался парнем приятным, старался держать зонт над ней и бодро рассказывал о Мацусиме и своем прошлом доме около небольшого островка Осима.

– А цунами там правда было настолько ужасным? – спросила Сакура.

– Оно оказалось настоящим потрясением, – вздохнул Аки. – Но и до этого пора было что-то менять. У меня есть родные в Фукусиме: тетя и замечательный племянник. Они многое сделали, чтобы помочь людям после катастрофы. Просто я родился рядом с этими местами и решил вернуться к корням. Побыть какое-то время вдали от моря.

Луна над девушкой и парнем проплывала через прорехи в дождевых тучах. Сакура посмотрела на небо, а потом обнаружила, что Аки держит ее за руку.

– Ты не против? – уточнил он.

– Нет.

Ладонь его была гладкой. В сумерках пара обогнула храм, у которого два лиса-стража бледно сияли в свете фонарей. Через дорогу темнел вал замкового парка, а возвышающиеся на насыпи сосны отбрасывали вниз глубокие тени.

– Видишь? – тихо проговорил Аки, слега сжав руку Сакуры. – Все светится. В «Галактике».

И правда: Сакура посмотрела вперед и увидела, как на крыше старого кинотеатра огни складываются в слово «Галактика», а с улицы в сияющее фойе заходит пара человек.

– А о чем фильм? Название знакомое…

– Увидишь. Самурай, призраки, Белая змея. Красота!

Внутри все выглядело куда приличнее, чем Сакура ожидала. Красный ковер в фойе был чуть потрепанным, но это лишь напоминало о всех тех людях, которые переступали через порог и сидели в свете сияющего экрана, переносясь из серых будней Мориоки в другие миры.

Аки настоял, что сам купит билеты, и вытащил из бумажника несколько мятых купюр. Когда он повернулся к фуд-корту, Сакура заметила, что из кошелька у ее спутника выпала какая-то бумажка, и наклонилась ее поднять.

Это оказалась визитка-мэйси, на которой жирным шрифтом значилось: «Аки Инудзака», а ниже – «Представитель ОЗЁ в префектуре Иватэ». Под надписью значились адрес в Мориоке и номер телефона. Но вот что удивительно: фамилия спутника Сакуры совпала с названием улицы, где та работала. А что за ОЗЁ? Звучало официально, да и куда более серьезно, чем казалось из описания Аки. «Ладно, спрошу об этом позже», – подумала Сакура, заткнув визитку за манжету рукава.

А потом совсем о ней забыла.

Фильм занял все ее мысли. Он был полон жутких и странных сцен, а еще – завораживающих туманных пейзажей в дождливые лунные ночи. Все как и обещал Аки. Лодка прошелестела сквозь камыши на озере и столкнулась с другой, ограбленной пиратами. А может, призраками-фунаюрэй? Преданного мужа очаровала Белая змея, превратившаяся в прекрасную женщину. Мужчина украл отрубленную голову, чтобы заслужить уважение лорда-самурая. Смешно, трогательно, поразительно, загадочно.

Постепенно все растворилось. Пылинки танцевали в серебряных лучах кинопрожектора, волшебство фильма очаровывало Сакуру, а «Галактика» окутывала своей атмосферой.

И все это время Аки держал Сакуру за руку.

Было хорошо. Вот она – Жизнь.

В какой-то момент Аки наклонился к Сакуре. Та уловила легкий аромат лосьона после бритья – намек на кедр и землю – и подумала, что, может, ее спутник хочет сблизиться еще сильнее. Но вместо этого до нее донесся шепот:

– Мне стало гораздо лучше. Просто потому, что мы смотрим кино вместе. Спасибо тебе большое.

– Давай поскорее увидимся снова, – так же тихо ответила девушка.

Аки сжал ее руку:

– Было бы неплохо. Но мне надо уехать на время.

Сакура взглянула на него:

– Как? Надолго?

– Встречаться часто я не могу, – прошелестел он. – Давай просто наслаждаться моментом.

Девушка кивнула и устроилась поудобнее в старом кресле. Но почему-то (может, потому, что держаться за руки с Аки было приятно, а может, из-за тепла в зале) голова ее стала клониться – раз-другой… Сакура выскользнула из реальности в мир снов, где сцены с экрана смешались с событиями в книжном, а затем оказалась на небольшом острове в Мацусиме, сообщавшемся с большой землей с помощью красного арочного моста. Потом кто-то раз за разом окликал ее по имени, и она чувствовала лишь запах свежей земли и…

Сакура резко проснулась. На мгновение она не смогла вспомнить, где находится. А, точно. На свидании. В кино. С Аки.

Тот выпустил ее руку из своей. Разлепив глаза и с трудом вынырнув из цепкой хватки сна, Сакура с тревогой осознала, что осталась одна.

Вся «Галактика» затихла и опустела, почти погрузилась в кромешную тьму, если не считать узкой полоски света, тянущейся из окошка прожекторной выше. Настороженная и обескураженная, Сакура неловко включила фонарик на телефоне и обвела им зал:

– Аки-сан, Аки-сан! Где ты? Аки?!

Толстый слой пыли и паутины покрывал сложенные кресла во всем зале, а вокруг не было ни намека на присутствие Аки или других зрителей. Некоторые сиденья в первых рядах отодрали, а экран оказался порезанным и заляпанным.

Сердце Сакуры бешено колотилось где-то в самом верху грудной клетки.

– Эй! Аки? Это не смешно…

Черт, да что вообще произошло? Сакура встала. Ноги не слушались. Отчасти из-за холода, отчасти из-за страха. И гнева.

Да как он посмел ее бросить – просто встать и уйти?

Так, значит, он тоже принадлежал к определенному типажу: к тем, кто водит за нос своих партнеров или бросает их, когда надоест… или… или…

Спотыкаясь, Сакура брела по проходу, водя фонариком по старым постерам в рамках, проводам и кабелям, свисающим со стен.

Нет, ситуация была слишком странной и на обычный розыгрыш никак не походила. Заторопившись, Сакура неловко пробралась сквозь заброшенное фойе и толкнула потемневшие двери.

Заклинило! Или заперто?

И что теперь? Звонить маме? «Да, мам, я пошла на свидание с каким-то чудилой, оказалась взаперти в заброшенном кинотеатре и…»

Девушка отчаянно налегла на дверь раз, другой, третий, потом навалилась на нее всем своим весом. Петли скрипнули, образовался проход шириной сантиметров двадцать, и каким-то чудом, зацепившись юбкой, Сакура протиснулась в него и оказалась на улице. Сердце ее стучало быстро, а лоб покрылся испариной.

– Аки? Ты где? – окликнула девушка.

Ну должно же быть хоть какое-то объяснение. Сакура посмотрела на фасад, стараясь не замечать, что выглядит старое здание жутко заброшенным. Знак «Галактика» померк, одной буквы «а» недоставало.

Сакура ничего не понимала.

Черт.

Она будто до сих пор ощущала, как держится с Аки за руку. Будто чувствовала его присутствие поблизости. Сакура повела носом: воздух пах мокрым асфальтом. А может, витали в нем и нотки кедра и земли.

Сделав глубокий вдох, девушка повернулась и, оглядев улицу, быстро зашагала домой. На повороте у темного паркового вала Сакура заметила, что каменные лисы около входа в храм сияют ярче обычного. И словно смотрят на нее.

Девушка встретилась с ними взглядом: ах вот в чем дело! Тучи развеялись, и теперь луна отражалась от острых звериных носов. Сакура прибавила шаг, мечтая оказаться дома поскорее, даже если и придется выслушать мамины нотации. Время от времени она улавливала краем глаза какое-то движение, но, стоило повернуться, все пропадало.

Уже гораздо позже, когда Сакура переодевалась перед сном, у нее из рукава выпала визитка. Девушка подумала, не позвонить ли по номеру на ней, но потом отрицательно покачала головой.

– Ни за что.

Он должен извиниться. Объясниться. Сакура подождет. Если Аки больше с ней не свяжется, ну… его проблемы. Он же наверняка снова объявится в книжном, такой уж это тип.

Но Аки не приходил.

Дни складывались в недели, май сменился июнем, а парень как сквозь землю провалился.

И пока шли дожди, каждый день Сакура смотрела на дверь в ожидании загадочного знакомого. Ей казалось, что, если они поговорят, она сможет понять, что же произошло.

Сакура убедила себя, что это был просто странный сон наяву. До того момента, как она вошла в кинотеатр, все казалось настоящим, а вот потом подергивалось дымкой грез. И на улице, когда она держалась с Аки за руки, все было реальным.

Но почему он ее бросил? Почему перестал приходить? Аки что-то говорил об отъезде, но она тогда засыпала.

Черт побери! И к какому же типажу теперь его относить?

Иногда девушка крутила в руках визитку. Она даже загуглила имя Аки и название ОЗЁ, но ничего не нашла.

Потребовалось четыре долгие недели, прежде чем терпение Сакуры иссякло. И вот одним четверговым днем она решила позвонить по номеру на визитке. Когда девушка набирала его и ждала гудка, сердце ее колотилось. А потом из динамика раздался голос робота: «К сожалению, сейчас абонент не может подойти к телефону. Голосовые сообщения не принимаются».

Сакура скривила губы. «У тебя был шанс, любитель оранжевых шарфов! Не идешь ко мне сам – так я тебя найду!»

Как только босс пришел закрывать магазин, девушка решительно вышла на улицу, следуя по маршруту в гугл-картах. Ярко-красная точка была совсем близко, если точнее – рядом с «Галактикой».

Ноги сами несли Сакуру, движимую надеждой, что Аки окажется там. Она все ему выскажет, а потом получит хоть какое-то объяснение (если таковое вообще есть).

Сакура, высоко подняв голову, шла все быстрее и быстрее…

Внезапно она остановилась и перепроверила, куда ее завел навигатор. Девушка стояла прямо у храма напротив парка. В дневном свете лисы казались серыми, а не серебристыми, и их глаза смотрели в пустоту. Вдруг дальше по улице раздался грохот, который заставил Сакуру высоко подпрыгнуть. Повернувшись, девушка увидела, что огромный зеленый экскаватор вцепился ковшом в фасад «Галактики». Кинотеатр и правда сносили…

На девушку нахлынула тоска, на ее глаза навернулись слезы. Когда-то это место было прекрасным – как те мгновения, которые они с Аки там провели. Если они все же реальны…

Поморгав, чтобы отогнать слезы, Сакура снова уставилась в экран. Приблизила карту. Да, красная точка определенно указывала сюда, и дом должен находиться здесь. Нет, погодите! Нужное место – на другой стороне улицы.

Но там были только окраина парка да земляной вал, над которым возвышались сосны и кедры-великаны.

Окончательно растерявшись, Сакура посмотрела через дорогу и заметила по другую сторону ограды небольшую, но отчетливо выделяющуюся нору, укрытую корнями деревьев и кустами камелий. Ковш экскаватора с громыханием отколол еще кусок фасада «Галактики», и в следующий миг девушка уже спешила на другую сторону улицы, прямо к воротам парка, внутрь и вдоль ограды, каждым шагом выбивая из земли запах сырости и опавших листьев камелии.

Сакура стояла в тени и смотрела на нору. Та будто сама притягивала к себе взгляд: у входа в нее кто-то все расчистил, а рядом виднелась парочка отчетливых отпечатков лап.

Сакура присела у логова и, затаив дыхание, заглянула внутрь. «Я схожу с ума», – подумала она, но внезапно у нее родилась безумная идея. Пришлось наклониться ниже, и тогда на глаза Сакуре попалось что-то яркое и скомканное. Сгорая от нетерпения, она практически заползла внутрь. Окруженная запахом земли, Сакура засунула руку глубоко в нору и достала из ее черной пасти… именно его! Буклет к фильму! А потом и второй, и третий, ярко сияющие на солнце: «Такси-призрак», «Тень воина» Куросавы, да и вообще все покупки Аки, какие она помнила. Все до единой! Оказался в норе и «Дом с кошкой-призраком».

Да нет! Ну нет же!

Сакура опустилась на колени и, тяжело дыша, принялась листать буклеты. По коже у нее побежали мурашки.

Боже… Да, Аки тоже можно приписать к определенному типу. Особенному.

К тем, кто любит старые фильмы.

К тем, от кого пахнет землей и кедрами, потому что они всегда его окружают.

К тем, кто ловит любой момент и в чьем присутствии не звенит дверной колокольчик.

К тем, кто может по волшебству оживить пустовавший годами кинотеатр.

Сакура просунула руку еще глубже в нору, нащупала внутри что-то мягкое и, вытащив находку, увидела оранжевый шарф.

Нет. Язык не поворачивался называть его оранжевым, ржавым, медным или каким-то еще.

Потому что он был… был… цвета лисьей шкуры.

Удивленно моргая, веря и не веря в происходящее, Сакура склонилась в поклоне к норе. Она аккуратно свернула все буклеты и по одному протолкнула их назад в глубины логова, затем осторожно сложила туда же и шарф.

– Господин Лис, – прошептала Сакура. – Спасибо, что пригласили на свидание. Завтра я принесу вам еще буклетов.

В этот момент до нее долетел глухой гул храмового колокола.

Девушка глянула через плечо, подсознательно ожидая увидеть Аки. Но, увы, это звонил старик-завсегдатай. Обрамленный красными тории, он стоял на тротуаре и смотрел прямо на Сакуру. На несколько долгих секунд он встретился с девушкой взглядом, а потом низко поклонился. В руках старик держал темную соусницу, а в ней, кажется, плавали два кусочка жареного тофу.

Мужчина повернулся и оставил подношение у храма. Сакуре в тот момент показалось, что где-то в глубине норы зашуршала бумага.

Молодой человек пришел ко мне где-то через пару месяцев после цунами. Точнее, его отчаявшаяся девушка привезла возлюбленного в наш храм в Курихаре.

Ночь была спокойной, лишь где-то вдалеке над темным океаном раздавались раскаты грома. Взволнованный молодой человек стоял в гэнкане, постоянно потирая руки. Когда гость посмотрел на меня, показалось, будто он видит за моей спиной что-то другое, доступное только ему.

И это что-то, очевидно, до ужаса его пугало.

– Д-доб-брый в-ве-вечер, – промямлил он. – П-про-простите з-за беспокойство, но…

– Он совсем плох, каннуси[49], – перебила его девушка, быстро смахивая слезы и размазывая подводку. – Говорит и делает ужасные вещи. Он сам не свой.

Она была испугана не меньше его. А может, даже больше.

– Проходите, – спокойно ответил я. – Посмотрим, что можно сделать.

Вдалеке над морем снова зарычала гроза.

По долгу службы я часто вижу страх. Разумеется, в мире много жутких вещей, как в той известной поговорке: землетрясение, гром, пожар и так далее. Поэтому я пытаюсь помочь людям расслабиться и перевести дух, понять, что, если хватит смелости посмотреть страху прямо в глаза, тот потихоньку начнет таять под вашим взглядом, а потом, если не сдаваться и получить поддержку, в конце концов ваш личный кошмар превратится в соломенное пугало. В простого намахагэ, топающего по снегу, чтобы припугнуть детишек.

Но даже мне, бывалому священнику, ужас, который испытывал мой гость, показался невероятным. Пока парень переминался с ноги на ногу, будто стоял на раскаленных углях, его девушка, наблюдавшая за ним со смесью тревоги и нежности, посмотрела сначала на него, а потом на меня.

Гостья наклонилась и горячо зашептала:

– Он сказал, что хочет убить мою маму.

– Это не я, – настаивал ее спутник. – Это он. Кента.

Я оглядел парня с головы до ног. Лет восемнадцать, не больше, стройный, с напряженными плечами. Совсем не твердо стоит на земле. Будто в любой момент может оторваться от пола и улететь под крышу.

– Ладно, мы справимся, – произнес я, стараясь, чтобы голос звучал одновременно достаточно спокойно и энергично.

Но сам я ощущал усталость.

С тех пор как 11 марта произошло цунами, множество раненых душ искало утешения у меня и моего коллеги. Они шли днем и ночью, потерявшие близких, потрясенные – люди, жизнь которых круто изменилась в один ужасающий миг. Им требовались сочувствие, объяснения, надежда. Но временами ситуация казалась тупиковой. Понимаете, у нас сначала даже не было топлива для крематория. И что вообще говорить тому, у кого стихия навсегда вырвала из рук ребенка или погубила всех родных? Сакура в ту весну распустилась и отцвела, как обычно, и лишь это событие осталось привычным.

Молодой человек посмотрел на меня так, будто отчаянно хотел что-то сказать, но затем отвел взгляд.

Девушка понизила голос:

– Внутри его злой дух, каннуси… Моя соседка говорила, что вы, ну… их изгоняете.

– Мы такое делали, – подтвердил я. – Много раз.

Внезапно из горла ее бойфренда вырвался странный звук. Парень резко вскинул голову и так зло вперился в меня взглядом, что у меня шерсть встала дыбом. Глаза гостя сильно изменились, словно на меня смотрело нечто другое. И вот глубокий и холодный голос, совсем не такой, как тот, что я слышал до этого, прорычал:

– Эй, ты! Ты на что уставился, тупой старикашка?

Я выдержал паузу, глядя ему прямо в глаза, прочистил горло и строго произнес:

– На тебя. Кто ты?

– Ха! – Он отвел от меня яростный взгляд. – Зря тратишь время, зайцеухий!

Очевидно, дух, кем бы он ни был, мог видеть мой настоящий облик, несмотря на то что я превратился в человека, чтобы принять гостей. (Хотя мои уши вечно творят что хотят.)

Девушка, снова готовая расплакаться, замотала головой:

– Мне так жаль. Но говорят, что вы очень мудрый священник. Прошу, помогите Харуто.

– Пойдемте в храмовую комнату. Там все и обсудим, – пригласил я.

Когда мы разложили подушки на татами и уселись на них, злоба, искажавшая лицо парня, исчезла, и я понял, что он снова стал Харуто. Пока.

Тот перевел взгляд с меня на статую Будды, а потом на большую картину, изображающую медиума около Осорэямы.

– Тут проходили похороны моей бабушки, – пробормотал Харуто. – Мне казалось, в храме другой священник.

– Мы делим обязанности. Я несу службу по ночам.

Повисла долгая пауза. Издалека до меня долетали звуки поезда. Где-то над нами легчайший ветерок шевелил сосны на холме, а в комнату влетел мотылек, который безумно долбился о перегородку сёдзи.

– Рассказывайте, – негромко попросил я.

– Мне страшно об этом говорить, – признался Харуто так тихо, что даже мои уши с трудом уловили его слова. – Если произнести вслух, то все становится еще более настоящим. А потом до меня доберется он.

Я глубоко вдохнул:

– Кто?

– Дух, каннуси. Он заставляет меня говорить и совершать страшные вещи. Это не я. Это дух, это его гнев. Он монстр.

– В нашем распоряжении вся ночь, – сказал я. – Давайте во всем разберемся.

– Это как кошмарный сон, но наяву.

– Рассказывайте.

Я обратился в слух и стал ждать.

Где-то далеко-далеко гроза все еще бушевала над океаном. Мотылек танцевал у нас над головой, устремляясь к свечному блику на лице Будды.

– Я познакомился с ним в начальной школе, – прошептал Харуто, – когда мы были маленькими…

– С кем познакомились?

– С Кентой. – Молодой человек заерзал на подушке. – Мы были лучшими друзьями, представляете? Играли на холме, возвышающемся над городом. Устроили там укрытие и придумывали в нем истории. Потом вместе оказались в футбольной команде. Оба наших отца погибли, когда мы были детьми: мой – во время несчастного случая на рыбалке, а Кента остался без папы в пять лет. Самоубийство. – Он вздохнул. – Думаю, мы сблизились на этой почве, потому и стали как братья, ведь нам нравились одни и те же телешоу, а в средней школе – одни и те же девушки. У нас были непростые отношения с матерями. Моя вечно все контролирует, а его, напротив, вообще ничего вокруг не замечает. Ну, знаете, из таких, которых больше интересуют дневные сериалы, выпивка, все такое. В начальной и средней школе мы с Кентой были вдвоем против всего мира. Как-то в лесу мы даже поклялись на крови всегда вставать друг за друга горой, что бы ни случилось.

Девушка Харуто придвинулась поближе, положила свою ладонь на его. Парень закрыл глаза, погружаясь в прошлое.

– Когда мы чуть повзрослели, то полюбили брать в прокате кассеты с японскими ужастиками и смотреть их, потягивая пиво, украденное у мамы Кенты. Друг постарше одолжил нам пиратку американского сериала «Твин Пикс», набиравшего тогда сумасшедшую популярность, и мы с Кентой тоже на какое-то время стали им одержимы. Пейзажи там были похожи на те, среди которых мы росли, понимаете? Сосновые леса и туман, много открытых пространств. В сериале рассказывалось о злом духе, который овладевал людьми и убивал, о поисках преступника. Мы притворялись, что попали в «Твин Пикс», повторяли известные фразы, слушали саундтрек. Очень зловещий.

Не открывая глаз, Харуто поежился:

– Но мне это, если честно, не нравилось. Я притворялся, чтобы и дальше дружить с Кентой, но сериал меня пугал. Когда хороший персонаж подошел к зеркалу и увидел, что оттуда ему улыбается злой дух с длинными волосами, меня пробрало до костей. Я неделями не мог смотреться в зеркало…

Снаружи бриз затих. Сначала по капле, а потом все чаще по крыше храма застучал дождь.

– Почему не мог смотреться?

– Потому что боялся увидеть его, убийцу.

Я особо не интересуюсь, что там идет у людей по телевизору, и, признаться, не знал, что это за сериал. Но чувство, исходящее от Харуто, было мне знакомо. Я подавил дрожь.

– Продолжайте.

– Так вот… Кента любил тот сериал. Он стал отращивать волосы, как у убийцы, – в общем, был одержим тем миром. У него начались проблемы в школе, он прогуливал уроки. Появилось в нем что-то… не знаю… темное, что ли. Он говорил страшные вещи. – Харуто простонал. – И мы с ним проказничали, да. Воровали из магазинов и задирали детей помладше. Но это ни шло ни в какое сравнение: его мать становилась все… э-э… хуже и хуже, а он говорил, что хочет… убить ее… И когда я смотрел на Кенту, он казался вполне серьезным. Я не знал, что делать…

– Должно быть, тяжело наблюдать, как с другом такое происходит.

Харуто кивнул:

– Я очень волновался за Кенту, но общаться с ним становилось все неприятнее. Когда мы перешли в старшие классы, то постепенно стали проводить все меньше времени вместе. Если он приходил на занятия, то проплывал мимо меня в коридоре, словно погруженный в свой собственный мир. Иногда Кента передавал мне записки, вкладывал их мне в ладонь и шептал: «Что бы ни случилось, Харуто-кун, я тебя всегда найду. Помни, мы связаны».

– А что было в записках?

– Всякая жуть. Например, «Скоро я это сделаю» или «Никто меня не остановит, у меня внутри горит пламя». И на всех был тот самый символ из сериала.

В комнате воцарилась тишина. Я подождал, давая Харуто время взять себя в руки. Мотылек порхнул к свече и отпрянул в тень.

– А что дальше, Харуто?

– Дальше… дальше в нашем районе произошла серия поджогов. Пострадали лишь мусорки и пара гаражей, но я знал, кто за этим стоял. Рядом с местом пожара на тротуаре мелом были начерчены символы, те самые, из «Твин Пикс», и так я понял, что тут замешан Кента. А в школе, если он вообще там появлялся, все его пугались: слишком странный у него был взгляд. Это все так печально, каннуси. Он ведь не всегда таким был. Случившееся – моя вина. Нужно было что-то сделать…

– А что именно случилось?

Харуто снова неловко заерзал. Его голос стал таким тихим, что почти слился со стуком дождя по черепице. Я наклонился к парню, чтобы лучше слышать, и краем глаза заметил, что в дальнем углу комнаты, под потолком, мотылек запутался в паутине.

«Такова жизнь», – подумал я. Череда моментов. Барабанящий дождь, молодой человек, изливающий душу, борьба мотылька, не знающего, что происходит вокруг. Тишина затягивалась. Я даже расслышал, как по веранде снаружи ползет улитка.

– Продолжайте, Харуто, – мягко подбодрил я, наклонился даже ближе, вслушиваясь в разрозненные обрывки истории.

– В школе случился пожар… начался за сценой в актовом зале в день выпускного. Двое учеников получили ожоги, еще человек шесть надышались дыма и угодили в больницу… – Харуто шумно выдохнул через рот. – Я увидел, как Кента убегает через черный ход, заметил все тот же символ на площадке рядом и… не знал, что делать. Вернулся домой, спать не мог… А на следующий день, пусть мы и поклялись на крови, отправился к директору и все рассказал. Приехала полиция, попыталась поймать Кенту на улице, но тот побежал к себе.

– И что он сделал?

Харуто начал чуть покачиваться, сжимая пальцами колени. Он сдавленно и неглубоко задышал, затем тряхнул головой под нарастающий сверху грохот дождя.

– Кто-то сказал, он напал на прохожую на улице, потому что она была похожа на его мать. Бросился с ножом. Та женщина чуть не умерла. Кенту поймали, отправили на лечение. И я боялся, каннуси, боялся, что он придет за мной и отомстит за то, что я его сдал. Если я оставался дома один, то постоянно смотрел в окно, пытаясь придумать, что сделаю, если Кента объявится…

– А он объявился?

– Нет. Его лечили от помешательства, давали ему лекарства, проводили консультации и все такое. В больнице закрытого типа.

– А потом?

– Где-то через год до меня дошли слухи, что Кента пошел на поправку и его выпустили. Я не знал, что делать: найти его или ждать, пока он сам выйдет на связь.

Харуто простонал и снова закрыл глаза.

– Я выпустился из старших классов. А потом случилось цунами. Я был рядом с портом в Кесеннуме, развозил заказы по работе. Оставил посылку для кафе в доках примерно в четырнадцать тридцать, направился в Рикудзентакату[50] и у причала внезапно заметил его. Кенту.

Руки Харуто тряслись. Девушка парня снова наклонилась к нему и накрыла его ладонь своей.

– Не забывайте дышать, – напомнил я, но ощущал, что вот он, кризис: поначалу он ужасает, но потом обычно приносит облегчение. Он предвестник того, что сейчас вы посмотрите в глаза своему ряженому-намахагэ и убедитесь, что это просто кто-то из односельчан нацепил жуткую маску.

– Я увидел его, – выдохнул Харуто. – А он увидел меня, поднял руку и ткнул пальцем в мою сторону, типа не знаю, вроде как сказал: «Вот сейчас я до тебя доберусь» или что-то такое. Я слегка запаниковал, поддал газу. Все смотрел в зеркало заднего вида, но Кента просто стоял и глядел мне вслед, а пальцем провожал мой фургон. Я заехал на пригорок над портом и свернул под навес у заправки. Сидел там со включенным двигателем и думал, стоит ли возвращаться. Ну, вдруг с ним все было в порядке, ведь выглядел он нормально, понимаете? Может, он просто так со мной поздоровался? Но я струсил и никак не мог решиться… И вдруг земля жутко затряслась. Люди и машины хлынули из порта, и на мгновение я подумал, что надо съехать вниз и попытаться подобрать Кенту… Но по холму поднималось столько народу, и все паниковали, и я просто не мог ни на что решиться… а потом… обрушилось цунами, и оно было ужасным. Все в дыму и огне, повсюду рев и вой. Все в щепки. Я выжил, в отличие от многих. Оказалось, Кенту погубила волна. Его тело нашли несколько дней спустя в десяти километрах от порта.

– А потом?

– Потом началось…

Голос Харуто дрогнул, и парень с громким стоном повалился в сторону. Его девушка посмотрела на меня с отчаянием:

– Это какой-то ужас, каннуси. Через несколько ночей его начали мучить жуткие кошмары. Он просыпался, крича, что убийца уже близко, включал повсюду свет, сидел и трясся. Или говорил, что Кента тут, снаружи, пришел с ним разобраться…

Внезапно из тела Харуто вырвался крик настолько гневный и резкий, что я буквально подпрыгнул на месте.

– Будьте прокляты, будьте вы все прокляты! – зарычал голос, полный боли и отчаяния. Парень вскочил на ноги. – Черт вас подери, прикончу! Всех вас прикончу! Заберу с собой, заберу с собой!

Его голос был настолько переполнен эмоциями, что казался нечеловеческим, а глаза смотрели так, словно перед ним стоял монстр.

Смотрели с ужасом.

Возлюбленная Харуто попыталась удержать парня, но тот отшвырнул ее, и девушка отлетела на татами.

Я глубоко вздохнул. Такое за последний месяц я уже видел с десяток раз, и, хоть каждый раз зрелище и потрясало меня до глубины души, я знал, что, если дышать размеренно и стоять ровно, со мной все будет в порядке. Просто нельзя показывать ни капли страха. Что бы ни овладело юношей передо мной, оно питалось страхом. А если я не буду бояться, оно исчерпает свои силы.

– Что вы хотите, Кента-сан? – громко спросил я.

– Убить тех, кто жив, – прогремел голос. – Убью тебя, а потом – Харуто.

Он поднял руки, словно собирался нападать.

Я не сдвинулся с места:

– И как это поможет сделать мир лучше?

– Плевать я хотел на мир! Миру же было плевать на меня!

– Ну, мне не плевать! – изо всех сил крикнул я, так чтобы звук шел из самого живота. – А теперь садитесь, расскажите, где вы находитесь и куда хотите попасть.

К моему облегчению, направление энергии в теле Харуто изменилось. Он помялся, присел и простонал все тем же странным глубоким голосом:

– Тут очень темно. Темно и холодно.

– Тогда надо искать свет, – предложил я. – Найдите лучик и идите к нему. Я буду ждать вас там.

Я махнул рукой, подзывая девушку сесть рядом с Харуто и взять его левую ладонь. Сам схватил правую и начал читать сутру, направляющую заблудшие души.

– Не вижу, – буркнул голос.

Харуто так сильно сжимал наши руки, что костяшки его пальцев побелели. Его подруга ахнула, но хватку не ослабила. Смелая.

– Ищите, ищите, и увидите, – сказал я и продолжил сутру.

Внезапно тело Харуто содрогнулось, свет в комнате мигнул, а в следующий миг ослепительная вспышка грозы озарила холм за храмом.

– Я хочу уйти, – пробормотал голос. – Хочу покоя.

– Харуто не был виноват, – размеренно произнес я. – Отпусти его – и сможешь ощутить покой. Теперь видишь свет?

Ответа не последовало, но Харуто медленно кивнул и поднял взгляд на золотую статую Будды за моей спиной. Снаружи снова сверкнула молния, и порыв ветра врезался в старое здание так, что заскрипели бревна. А в последовавшем раскате грома мои длинные уши разобрали слова того самого голоса. Теперь, когда гнев отступил, он звучал гораздо мягче: «Я вижу. Иду, иду…» Харуто снова застонал, попытался встать и кулем рухнул на пол, будто мертвый.

Девушка вопросительно на меня посмотрела.

– Это нормально, – заверил я. – Теперь все будет хорошо. Поверьте. Я принесу одеяло, чтобы он поспал. А для нас с вами заварю чая. Но сначала надо спасти мотылька вон там…

– Было так страшно, – призналась девушка, попивая зеленый чай, пока Харуто спал. – Он швырнул в мою мать стакан и обругал ее последними словами. И этот голос… Это не Харуто. В него правда вселился дух? Я о том, что… поверить не могу, но меня происходящее до смерти напугало.

Я пожал плечами, склонил голову набок. Всегда так делаю, когда не знаю, что сказать.

– Без понятия, – тихо признался я. – Но для Харуто это было реальностью. Теперь он почувствует себя освобожденным. Настоящее или нет, дух или последствия травмы – не важно. Главное, что мы победили.

– Он не вернется?

Я покачал головой:

– Нет. Я уверен. И вам нужно верить. Тогда со временем поверит и Харуто.

Я чувствовал, что гостья смотрит на мои уши. Как уже говорил, я стараюсь представать в человечьем обличье, но им все неймется. Со стороны они кажутся просто чуть длиннее обычных человеческих ушей, но, когда перенапряжешься, как сейчас, контролировать их сложно.

Внезапно мы услышали плач Харуто: сначала тихий, затем все более громкий, как дождь, барабанящий по крыше храма, – такой, что сотрясалось все тело. Своим настоящим голосом он сквозь всхлипы выдавил:

– Прости, я правда старался. Прости.

– Все хорошо, – произнес я. – Мы знаем. Приходите в себя.

– Прости, – снова выдохнул Харуто и открыл глаза. – Каннуси, я его видел! Видел! С ним все было хорошо. А когда он пошел прочь, его окружало невероятное сияние! Кента дошел до моста, того, что у Осорэямы, по которому духи уходят в иной мир. А за мостом – озеро. И яркий свет.

Парень тяжело вздохнул:

– А потом я увидел, как мы играем на холме, – так мы делали в детстве. Мы были детьми, и все с нами было хорошо. Но ощущалось так, словно это происходит в настоящем…

Он серьезно на меня посмотрел:

– Каннуси, куда мы отправляемся после смерти? Как вы думаете, где Кента сейчас?

Я на минутку призадумался.

– Полагаю, там, где бы вы хотели, чтобы он оказался. В конце концов, все мы, по сути, истории, которые рассказываем. Так ведь?

Юноша посмотрел вверх, словно пытался взглянуть на океан сквозь крышу и дождь:

– Хочу, чтобы он был там, на холме, счастливый. Как мне и привиделось. Как было раньше.

– Значит, он там и есть. – Я похлопал Харуто по плечу. – Вы хороший друг. Смогли проводить Кенту туда, где он и должен быть. Давайте выпьем чая. А потом прочитаем «Сутру сердца»[51]. Помните, пустота есть форма, а форма есть пустота[52]. Ничто не вечно, и все меняется: вы, я, эта чашка, мотылек, которого я освободил, Кента-сан, вселенная.

«И уши тоже», – мысленно добавил я.

Дождь стих. Около четырех утра, когда первые лучи солнца скользнули по холмам, я убедился, что с Харуто и его девушкой все в порядке, и проводил их до гэнкана. Воздух был холодным, но утро обещало выдаться прекрасным. Я наблюдал, как их маленькая машина поворачивает прочь от ворот, и набрал полную грудь чистого летнего воздуха. Затем пошел в комнату и по пути глянул в зеркало в коридоре. Сомнений не оставалось: уши рвались вернуть себе первозданную форму. «Мы такие, какие есть», – пробормотал я и сбросил с себя иллюзию человечности.

Тело, стоило ему принять привычный облик, расслабилось. Я глубоко вдохнул и изучил свое отражение: кажется, седины прибавилось?

Мордочка моя скорчилась.

Все меняется.

Я стоял на веранде под навесом и любовался утренним розово-оранжевым светом на кронах сосен. Высоко над ними пролетал самолет, пассажиры которого и не подозревали, что на них смотрит кролик-монах. Да, пора проверить почту: я ведь даже не взглянул на письмо от ОЗЁ с пометкой «СРОЧНО».

Но я все равно задержался на веранде, наблюдая, как холм окрашивается разными цветами, и слушая голос солнечного утра. А когда глянул вниз, заметил, как свет отражается от склизкого улиточного следа, тянущегося по отполированному деревянному полу энгавы.

Ну а потом пошел заварить себе кофе.

Я вернулся в Северную Японию, чтобы найти истории о призраках и ёкаях.

Для этого преодолел долгий путь из Токио к Осорэяме, собирая легенды и байки. Я добавил их к рассказам, которые раньше слышал сам, и к уже знакомым мне классическим мифам. Затем попытался передать их так правдиво, как мог, чтобы не нарушить тонкую волшебную грань между этим миром и иным.

Но последняя история самая что ни на есть реальная.

Она произошла почти пятнадцать лет назад со мной, Джулианом. Конечно, полвека, проведенные в глубинах моей памяти, могли сделать свое дело и извратить ее, стереть детали. Да и, полагаю, ум писателя неосознанно добавил рассказу лоска. Поэтому вот вам мой совет: всегда относитесь к мэтрам пера с легким подозрением.

Давайте назовем эту историю в некотором роде правдивой. Историей о встрече с могущественным существом.

Это произошло погожим вечером в начале сентября 1977 года. Как обычно, мы проводили остаток летних каникул в доме-фургоне на холмах Центрального Уэльса, чуть выше деревни Девилс-Бридж.

Мне это место всегда казалось волшебным. Все здесь пропиталось магией, особой энергией: воздух и круглые холмы, леса вокруг, пылающие всеми красками, беспокойные реки и водопады, высекающие себе путь сквозь ландшафт. В низине у туристского лагеря раскинулось глубокое лесистое ущелье, а точнее – стык двух ущелий: там река Майнч резко бросается вниз навстречу Иствайт, их потоки соединяются и вместе стремятся к морю. Здесь можно посмотреть на водопады, подняться по крутым мшистым тропинкам, спуститься в темные зеленые глубины, а потом снова выбраться на дневной свет.

Чуть выше по течению, перед водопадом, Майнч бурлит и кипит в огромном котловане, который прозвали Чашей Дьявола. Там все… по-настоящему впечатляет. Узкое ущелье, рев реки, постоянный сумрак.

Каждое лето я смотрел с наблюдательной площадки на пенящиеся бурные воды, ощущая, как дрожит под ногами земля, и представлял, что сотворит со мной стихия, если упаду. Над моей головой один над другим возвышались три моста: первый – средневековый, из камня, второй, чуть выше его – восемнадцатого века, а над ним – последний, железный, по которому пролегает узкая дорожка, – времен Викторианской эпохи. Вот такие три попытки преодолеть пропасть над неукротимым потоком. Все в этом месте меня завораживало и пугало, особенно после того, как я узнал легенду, стоящую за его английским названием. (У валлийцев это просто Понтарфинч – «мост через Майнч», но англичане, очевидно, предпочитали заманивать туристов куда более выразительными словами.) А все потому, что, по легенде, сам дьявол построил самый первый мост над бурной рекой и в качестве награды за свои труды потребовал душу того, кто первым его перейдет… Да только его перехитрила умная старушка с собакой!

Воображение легко рисовало, как дьявол до сих пор выжидает под старыми замшелыми мостами над чашей бурлящей реки, чтобы отомстить.

В туристском лагере я катался на велосипеде, не держась за руль, играл с братом в футбол ранними сентябрьскими утрами и ходил к склону холма покупать газировку и карточки для игры в «Козырную карту»[53].

Два или три лета подряд за прилавком в магазине стояла молодая японка. Понятия не имею, как она оказалась тут в середине 1970-х, но меня это не слишком удивило, ведь у папы в центре образования для взрослых я видел много японских студентов. Кассирша всегда выглядела спокойной и со всеми здоровалась с какой-то многозначительной улыбкой. Но когда я протягивал женщине карманные деньги, чтобы купить банку шенди[54], японка внимательно смотрела на меня, лицо ее становилось серьезным, и она начинала что-то нравоучительно шептать мне на своем родном языке.

Мне всегда было сложно встречаться с ней взглядом. Во-первых, я был жутко робким, а во-вторых, ее глаза слегка косили в разных направлениях, будто рассматривали два предмета одновременно. Когда я смущенно отводил взгляд, она тихо добавляла на английском:

– Только будь осторожен, хорошо?

Говорила японка таким тоном, что я сразу понимал: она просит меня смотреть в оба. Затем она поворачивалась и широко улыбалась следующему покупателю:

– Здравствуйте! Чем могу помочь?

Несмотря на стеснительность, рядом с ней я ощущал себя спокойно. Закончив с покупками, я, заинтригованный, старался задержаться подольше: притворялся, что листаю книжки с головоломками «Я шпион»[55], а сам наблюдал, как японка общается с другими посетителями. Она больше ни с кем не пыталась заговорить на родном языке и ни на кого так серьезно не смотрела.

В день, когда произошла эта история (а то был последний день каникул), я наблюдал, как японка достает из кармана небольшую колоду карт, умело их тасует и веером раскладывает на прилавке, развлекая себя какой-то игрой. Внезапно, оторвавшись от своего занятия, женщина встретилась со мной взглядом, но я тут же отвернулся, быстро бросил через плечо: «Спасибо!» – и вышел из магазина.

– Будь осторожен! – услышал я.

Я вернулся на вершину холма к нашему домику, по пути пытаясь растрясти шенди так, чтобы выветрился лимонад, а потом побрел дальше, в царство лесов и ручьев.

Над верхней площадкой лагеря вздымалась пара холмов, по бокам поросших дубками, а на макушке – кустами папоротника, которые трепал ветер и палило солнце. Я всегда выбирал левую тропинку: с нее открывался прекрасный вид на местность. Оттуда можно было разглядеть глубины ущелья, послушать, как пыхтит поднимающийся из Аберистуита паровоз, а потом развернуться и пройти по самому хребту двугорбого холма.

Я бесцельно шел туда, погруженный в свои мысли, словно хотел остановить время, чтобы не возвращаться в школу – мир, который меня ужасал. «Вот бы остаться тут, на вершине, – подумал я, – избежать неотвратимо надвигающихся гулких коридоров и страха», – и погрузился в мечты, представляя, как безмятежные холмы превращаются в горы Тибета или Японии. Воображал, что построю себе хижину и укроюсь здесь навсегда, стану изучать медитацию, а может, научусь левитировать или летать.

Мрачное карканье во́ронов эхом разлеталось над холмами, отражаясь от стволов деревьев в лесу ниже. Шло время.

Как-то так получилось, что я словно впал в транс и задержался здесь дольше, чем собирался. Только оторвав взгляд с заката на западе, я понял, что уже сильно стемнело. Ущелье Майнч превратилось в черную бездну, а просторная долина за ним наполнилась тенями. Холодный ветер задул над холмом, раскачивая папоротники, и меня проняла дрожь. Все мои чувства внезапно обострились.

Я что-то заметил.

Некто (или нечто?) был на склоне холма. Я не мог ни сказать, кто это, ни увидеть его, но ощущал его присутствие столь же явно, как и землю под ногами.

Где-то сзади, чуть сверху, раздалось карканье ворона – словно скрежет камней в горле, – и я резко обернулся, но не увидел никого, кроме парочки лохматых овец на выпасе. На западе солнце завалилось за облака, окрасившиеся в цвета свежего ушиба, а когда я снова опустил взгляд, заметил, что леса внизу почернели.

Я затаил дыхание.

Меня не покидало отчетливое ощущение, что из-за деревьев, чуть ниже и слева от вершины, за мной кто-то наблюдает. И кажется, там, среди кривых стволов, что-то двигалось. Может, это отец или брат меня ищет? Ведь было уже поздно.

Обычно родители, привыкшие к моим «исследовательским походам», не волновались, но, кто знает, может, наступил совсем глубокий вечер? Или это фермер шел сквозь лес? Сам я этого маршрута избегал, но по крутой тропинке можно было быстрее дойти до лагеря.

Да, там, слева, определенно что-то шевельнулось, а потом блеснул красный огонек. Тревожная настороженность переросла в страх. Нужно было возвращаться в домик, к теплу и свету. И поскорее.

Я решил пойти напрямик, через лес. Так добираться быстрее. Сгущающаяся мгла меня не пугала – я знал обратный путь как свои пять пальцев.

Обычно ступал я уверенно, но сейчас, в угасающем свете, летя на всех парах вниз к лесу, постоянно спотыкался о невидимые кочки и корни. У опушки я замялся, огляделся и с бешено колотящимся сердцем прислушался, а потом, цепляясь за узловатые стволы, чтобы не заносило, бросился вперед – только подошвы кроссовок замелькали.

Прямо над ухом снова раздалось карканье ворона.

Или гогот? Может, фермер потешался над моим паническим бегством с холма? Меня всегда пугала перспектива стать объектом чьих-то насмешек.

Вот теперь я затормозил, вцепившись рукой в поросшее мхом дерево, затаил дыхание и начал вслушиваться, вслушиваться, вслушиваться…

Ничего. Кроме моего прерывистого дыхания и бешеного стука сердца – ни звука, только безмолвные деревья и растянувшийся между ними сумрак. Но стоило шевельнуться, краем глаза я заметил, что слева что-то задвигалось.

Машинально повернув голову, я увидел его.

Где-то шагах в пятидесяти застыл мужчина. Он смотрел на меня, сжимая в руке длинную палку. В глазах пульсировало – так сильно я старался вглядеться во мглу вокруг. Да, там стоял высокий мужчина в каком-то развевающемся плаще, а потом… незнакомец поднял посох и со стуком опустил его на землю, да так, что я ощутил, как она завибрировала под ногами. Через мгновение ветер донес до меня перезвон колокольчиков, а за ним – все тот же смех. От странного звука, одновременно и птичьего, и человечьего, загудело в ушах. Хар-р-рк, хар-р-рк…

Пока глаза привыкали к темноте, я лихорадочно соображал. Очевидно, то был не папа и не кто-то из туристов. Мужчина не походил и на крепкого валлийского фермера, который владел этим участком. Передо мной застыл высокий старик. Если сначала черты его лица скрывали тени, то теперь он приподнял голову, и оно словно осветилось сиянием прожекторов на сцене, а я смог его рассмотреть.

Кожа у незнакомца была ярко-красная.

Такая кричаще-алая, что будто сверкала в темноте. Настолько яркая, что даже стволы и листья окрасило отсветом. На фоне белых волос и неопрятной бороды лицо старика казалось еще краснее. Тот смотрел на меня, вздернув лохматые брови, словно задавал немой вопрос. Затем незнакомец снова поднял посох, замер и ударил по земле опять – зазвенели колокольчики. Испуганный и изумленный, я наблюдал, как он смотрит на небо сквозь кроны деревьев, указывая посохом вверх. Когда старик повернулся, мне в глаза бросился его длинный нос. Тот был намного длиннее всех человеческих носов, которые я когда-либо видел.

Старик посмотрел мне прямо в глаза, и от страха все мои мысли разбежались. «Это же дьявол, – подумал я. – Вернулся, чтобы лично отомстить людям».

Я попытался пошевелиться, но безуспешно: не получалось даже оторвать взгляд от завораживающих глаз старика. Как будто они задавали вопрос или манили последовать за ним.

Мы можем улететь. Тебе не придется возвращаться…

Не знаю, сколько это продлилось.

Может, всего секунду, но ощущение было такое, словно прошло несколько минут. С каждым мгновением темнота вокруг яркого лица старика становилась все гуще.

– Пойдем со мной, – шептал голос у меня в голове. – Все тревоги исчезнут. Сможем летать куда захочешь.

Внезапно снизу раздался пронзительный свист, и чары спали. Я смог отвести взгляд, потом – контролировать тело, а в следующий момент уже снова бежал, продираясь сквозь кусты папоротника. Я отчаянно хотел проверить, не преследует ли меня краснолицый старик, но слишком боялся обернуться.

Запинаясь и спотыкаясь, я добрался до кромки леса, с трудом перевалился через сломанный забор, цепляясь за колючую проволоку, и припустил через верхнее поле, врезавшись прямиком в темный силуэт, высившийся во мраке.

Кажется, я испуганно пискнул, потому что меня остановили и схватили за плечи.

– Все в порядке? – прозвучал знакомый голос.

От ужаса я далеко не сразу понял, что передо мной кассирша-японка из магазина. Рядом одна из пастушьих собак с энтузиазмом сопела, обнюхивая все вокруг, а потом повела носом по ветру, будто учуяла лису или зайца. Женщина что-то пробормотала себе под нос на японском и посмотрела в сторону леса:

– Все хорошо, не волнуйся.

Не волноваться? Как будто я не встретился только что с самим дьяволом! В голове роились образы иллюстраций из книг да воспоминания о дьяволе-марионетке, который в детстве жутко меня пугал.

– Я видел… – пропыхтел я. – Кажется, я видел…

Но эта спокойная молодая женщина сделала нечто странное. Она крепко прижала палец к моим губам.

– Не произноси вслух! О таком не говорят. – Японка подняла брови. – Понял?

Я, хоть и не понял, кивнул.

– Тсс… Не называй его по имени.

Она медленно убрала палец.

Теперь собака не умолкала, беспокойно лая в сторону леса, будто что-то там заметила. Японка свистнула. Колли повернулась и потрусила к хозяйке, впрочем все еще время от времени оборачиваясь, чтобы тявкнуть через плечо. Моя собеседница посмотрела на меня, расплылась в привычной улыбке и склонила голову набок. Как и прежде, легкий прищур, один глаз смотрит на меня, другой – разглядывает что-то в стороне.

– Все в порядке.

– Кажется, я что-то видел. – Мой взгляд вернулся к темному лесу. – Или просто почудилось.

Японка покачала головой:

– Пожалуйста, запомни. Некоторые видят слишком мало, и в этом-то и беда, нэ?[56] Такие люди встречаются мне постоянно. А некоторые видят слишком много, и это тоже может стать бедой. Важно найти баланс. Барансу, нэ?[57]

Сердце все еще колотилось, да и сам я был обескуражен и только что услышанным, и пережитым в лесу.

Лицо собеседницы разглядеть получалось плохо.

– Я не понимаю, о чем вы. Простите.

– По сути, никто не понимает ни этого, – она указала на свою голову, – ни этого. – Японка постучала по груди там, где находится сердце. – Или, – она кивнула в сторону темного леса, – вон того!

По пыльному полю пробежал луч фонарика, и в следующий миг до меня донесся голос отца:

– О! Думал, присоединюсь к вам.

Моя собеседница повернулась поздороваться с ним:

– Мы просто говорили о балансе. И воображении.

Папа улыбнулся:

– Да-а-а… Мир воображения – мир вечности!

На лице женщины отразилось недоумение.

– Уильям Блейк, – пояснил отец. – Он в этом кое-что понимал.

Больше я ничего не помню ни об этом вечере, ни о том, что мне снилось той ночью. Просто провал в памяти. Наверное, я ел горячий томатный суп и напряженно пытался подготовиться к началу учебного года. Или старался забыть, что со мной случилось.

Но следующее утро мне запомнилось хорошо.

Когда папа привязывал наши велосипеды к багажнику на крыше старенького «ситроена», к нам по дорожке подошла та самая японка. Она поздоровалась с моей мамой, а потом повернулась ко мне:

– Пожалуйста, приезжай и в следующем году.

Я, онемев, кивнул.

Тогда моя собеседница заговорила тише:

– Знаешь, когда ты вернешься в школу, часть тебя останется тут, наверху. Но думаю, это неплохо? – Она кивнула в сторону двугорбого холма, увенчанного диким папоротником и окруженного облаками и вороньим гарканьем. – Не бойся. И не волнуйся о том, что увидел.

– Это был дьявол? – прошептал я.

– Нет, – заговорщицки тихо ответила она. – Это мог быть кое-кто из моей страны.

Японка рассмеялась:

– Они частенько следуют за мной. Не сказать, что хорошие, но и не плохие. Зато точно могущественные. Наверное, пытались помочь.

Женщина вытащила колоду карт из кармана джинсов:

– Хочешь, покажу фокус?

Я недоуменно кивнул, глядя, как она умело раскладывает карты веером. По размеру они уступали игральным, а на лицевой стороне у них были яркие картинки со странными существами: чудной одноногий зонтик с огромным глазом, темное лысое чудовище, вздымающееся из моря, женщина с длинной змееподобной шеей. Под лучами валлийского солнца эти иллюстрации казались кричащими, пугающими.

– Видишь? Все они разные. Это очень старые карты. Особенные. – Японка собрала колоду, перетасовала ее и снова разложила ее веером, но уже рубашкой вверх. – А теперь выбери одну.

Я несмело протянул руку и вытащил карту:

– Посмотреть на нее?

– Да, только мне не показывай.

Я перевернул карту и ахнул. На меня уставилось суровое краснокожее лицо с огромным носом, обрамленное развевающимися белыми волосами и бородой. Не такое ли я видел на холме? Я посмотрел на собеседницу широко раскрытыми глазами в надежде услышать объяснение.

Но та только спокойно улыбнулась:

– А теперь верни ее в любое место в колоде.

Я послушался, и женщина снова перетасовала карты. Она посмотрела на два горба возвышающегося над нами холма.

– Понимаешь, они могут летать. Преодолевать огромные расстояния. Такие могущественные создания всегда добираются до вершины колоды. – С этими словами она шлепнула рукой по верхней карте и перевернула ее.

И вот он появился передо мной снова, краснолицый, сияющий в свете солнца.

Собеседница протянула мне карту.

– Омиягэ[58], – пояснила японка. – Оставь себе на память. Может, и другие соберешь.

Затем она улыбнулась, кивнула моим родителям и неторопливо зашагала прочь.

– Что там такое? – поинтересовался брат, пытаясь разглядеть карту, которую я сунул себе в карман.

– Наверное, из сувенирной лавки, – предположил я.

– Не видел там таких.

Отец тоже подошел посмотреть.

– Похоже, японская, – заключил он. – И старая. Повезло тебе. Пойдемте сфотографируемся перед отъездом.

Во время долгой обратной дороги я то и дело украдкой посматривал на красное лицо на карте, встревоженный тем, насколько оно было похоже на то, что я увидел на холме. Очевидно, японка знала, с чем я столкнулся, и поэтому подсунула его мне. Но значило ли это, что все произошло на самом деле? Или у меня просто от тревоги разыгралось воображение? Еще одна загадка, требующая пошевелить мозгами.

А затем мне пришлось задержать дыхание и с головой нырнуть во все ужасы учебы в средних классах – настолько всепоглощающие, что встреча на холме сама собой отошла на второй план.

Понятия не имею, что в итоге случилось с картой. Может, я, напуганный и заинтригованный грозным красным лицом, сунул ее в книгу, которую читал тогда, а потом подарок затерялся во время переезда или уборки.

На следующий год мы снова приехали отдыхать туда же, но японки там не оказалось. Краснолицего старика я тоже больше никогда не встречал, и вскоре воспоминания о том странном предзакатном происшествии около Чертова моста осели на дне памяти.

Но долгие годы я и правда ощущал себя так, словно часть меня навсегда осталась там, на холме.

Меня не покидало чувство, что в моем теле теперь обитает лишь часть меня. И так и прошел через школу, университет, смерть отца, а потом, беспокойный и околдованный, ступил во взрослый мир. Будто часть меня, с глазами, полными неба, облаков и далеких морей, так и ждала на вершине.

И только когда я вернулся из исследовательской поездки к Осорэяме и мы с Тиэ обсуждали книгу в «Зуме», она рассказала мне о японских ютуберах, которые взволнованно делились историями из детства: один из них увидел далеко на холме краснолицего тэнгу и услышал его смех. Бабушка мальчика тогда настаивала, что нельзя никому говорить о случившемся, иначе ёкай вернется и заберет его.

Тиэ скинула мне ссылку. Я открыл видео, и ослепительно-красной вспышкой в моем разуме ожили воспоминания обо всем, что случилось на уэльском холме сорок с лишним лет назад: об угасающем свете раннего осеннего вечера, о восторге и ужасе, о красном лице создания, с которым я столкнулся, о смехе и о серьезном выражении лица молодой японки, прошептавшей:

– Молчи! Не произноси вслух!

Говорят же, что тэнгу могут долететь до Луны. Так что уж до Центрального Уэльса они должны добираться без проблем.

Ничего не понимаю…

Как-то я спросил маму, помнит ли она японку, которая показала мне карточный фокус.

Мама кивнула:

– Очень дружелюбная.

– А ты не помнишь ее имя?

Мама покачала головой:

– Вроде бы начиналось с «Н». Ты же знаешь, я не сильна в языках.

– Может, Нодзоми?

– Да, звучит похоже. Я посмотрю в прошлых дневниках. Да и на чердаке есть фото из отпуска.

Позже я открывал старые бумажные пакеты с фотографиями, где на популярной в 1970-е выцветшей пленке «Фудзифильм» навсегда отпечатались лагерь и домики, темные глубокие ущелья, мы с братом, молодые и белобрысые, и мой папа, еще энергичный и полный жизни.

И на одном изображении нашлось то, что я и искал: мама, я и брат выстроились, приобнявшись, вдоль старого «ситроена»-универсала, к крыше которого уже прикрепили велосипеды. Все мы чуть щурились на яркий утренний свет, а сбоку от нас можно было увидеть, как стоит спиной к камере японка с именем, похожим на Нодзоми.

А над всем этим раскинулись холмы, окрашенные в сотни оттенков ржавого и зеленого, и бесконечное небо.

Я посмотрел на нас, молодых. Уже не было ни того, кто делал снимок, ни моего брата, ни отца. Мы с мамой постарели, и все изменилось самым непредсказуемым образом. Глубоко вдохнув, я подумал о любви.

А когда выдохнул, мой взгляд скользнул по размытым очертаниям холма и мне вспомнилось, каково это – находиться там. Ожил каждый запах, каждый цвет, каждый вздох ветра, каждый страх и каждая надежда. Как будто они все еще были со мной.

Часть меня, понял я, и правда долго, очень долго стояла там, глядя на сверкающую гладь океана.

Можно сказать, унесенная духами.

Кей-тян выходит из такси на углу однополосной дороги у склона и оглядывается на океан. Сейчас октябрь 2021 года, по Японии снова разрешили путешествовать, поэтому она отправилась из Токио на север, чтобы кое-что сделать. Сначала, спустя два долгих года, Кей-тян съездила в Мориоку повидаться с мамой и Сакурой, потом села на поезд на восток, а оттуда – в такси и устремилась сюда, в окрестности Камаиси. Тут родилась и работала бабушка. Все приключившиеся с ней странности произошли здесь.

И здесь же, оказывается, и стоит телефонная будка!

Такие совпадения слишком хороши, чтобы их игнорировать.

– Подождете меня? – спрашивает она у таксиста средних лет, в медицинской маске.

Тот кивает:

– Не спешите. Я часто привожу сюда людей.

– И что, в сад можно просто зайти?

– Этого хозяин и хочет. Он поставил телефон, чтобы говорить с двоюродным братом после того, как тот умер. А после цунами люди стали приходить сюда пообщаться с близкими. Хозяин с женой не против посетителей. Идите вперед, и сразу все увидите.

– Спасибо.

Морской бриз играет осветленными волосами Кей-тян. Та на секунду замирает.

– Не бойтесь. Я сам им пользовался. Говорил с братом несколько раз. В день, когда он умер.

Мужчина кивает и на мгновение смотрит на океан внизу. Там маленькая лодка качается на частых волнах.

– Мне очень жаль.

– Ничего не поделать. Сёганай нэ[59], – спокойно произносит таксист. Но Кей-тян замечает, что руки его крепче сжимают руль. В последнее время она стала внимательнее к таким деталям. Мужчина снова смотрит на нее. – Скажите, вы тоже кого-то потеряли во время цунами? Если не секрет, конечно.

– Нет, она ушла из жизни в прошлом году.

– Не спешите. Просто позвоните в колокольчик, а потом поговорите.

Девушка поднимается по небольшой подъездной дорожке. Перед ней предстает безмятежный сад, а посреди него – белая телефонная будка, прямо как в документальном фильме «Эн-эйч-кей», который она смотрела онлайн. Каменная дорожка ведет через металлическую арку к старомодному аппарату, расположившемуся посреди клумб. Его называют телефоном ветра. Окруженный зеленью, он словно излучает тихую мощь.

Кей-тян осматривается, затем устремляется вперед, как всегда, когда разгоняется, готовясь вскочить на скейт, и тянет за веревочку колокольчика. Звонок чистой нотой прорезает морской воздух и затихает. Только пчелы продолжают жужжать в еще не увядших цветах. Когда Кей-тян приближается к телефону, сердце ее начинает стучать быстрее, а сама она открывает будку и заходит в небольшое теплое помещение.

Дверь захлопывается, и наступает полная тишина. Стеклянные стены отрезают Кей-тян от ветра и звуков снаружи. Будто защищают.

Девушка набирает в грудь воздуха.

Перед ней, теперь совсем близко, на полочке примостился тяжелый черный телефон. Его провод, ни к чему не подключенный, свернулся в аккуратные колечки, а рядом с аппаратом расположилась толстая тетрадь с надписью «Гостевая книга № 7». Кей-тян на мгновение медлит, собираясь с духом, а потом открывает ее и переворачивает страницы, усеянные десятками записей, рядом с которыми на полях значатся имена и даты – все сделаны разным почерком.

Слова, места, фразы слетают с листов. Голоса, вдавленные в страницы чернилами и карандашом, одни – твердо, другие – неуверенно. Фрагменты воспоминаний, надежда и горечь утраты: «Мне так жаль… как ты?.. У тебя родился внук… Цветы все такие же красивые… Брат… Со мной все хорошо… Собака по тебе скучает… С любовью, Юки… Передавай привет папе…»

Кей-тян закрывает тетрадь. Ее не покидает неприятное ощущение, что она подсмотрела через плечо писавшим, а ведь не это цель ее визита. Ей уже давно пора позвонить.

Так давно, что она опоздала. Очень сильно опоздала.

С другой стороны, Кей-тян вспоминает об арендованной квартире, о странной встрече на холме в прошлом году и думает: а кто знает наверняка? Кто вообще хоть что-то знает?..

Кей-тян поднимает трубку и слушает.

Ничего. Или, может, что-то едва различимое? Будто шепоток. Но это может быть и шуршание волос о трубку, и отголосок ветра в кронах деревьях, и море.

Ладно. Была не была.

Девушка вставляет палец в диск с выемкой для цифры «ноль», тянет его на себя, отпускает, позволяя диску с урчанием вернуться на место. Затем проделывает то же с единицей, девяткой и другими цифрами бабушкиного старого номера. Дальше идут тройка, пятерка, потом – четверка. Когда диск в последний раз встает в исходное положение, Кей-тян сглатывает и прислушивается.

Сначала она ничего не улавливает и уже собирается произнести заготовленные слова, как вдруг перед ней будто приоткрывается дверца в пустоту, и девушка слышит что-то другое. Пространство, заполненное тишиной, как когда прикладываешь ухо к трубе. Кей-тян чувствует связь… и слова льются из нее рекой:

– Ало? Бабуля? Это я, Кей-тян… Прости, что так давно не звонила. Я хотела, но попала в передрягу, а потом была занята… А потом… потом мама сказала, что ты в больнице. А потом ты так быстро умерла… Прости… Прости, что не успела. Из-за папы и всей этой истории было столько проблем… А потом начался ковид и все остальное. И мама сказала, что мне все равно не дадут тебя увидеть… Мне так жаль. Я надеюсь… Надеюсь, тебе было… ну… то есть… я надеюсь, что сейчас с тобой все хорошо…

Кей-тян молчит, слушая тишину и нежное шебуршание, которое может быть и шумом моря, и даже ее собственным дыханием.

– В общем… В общем, я хотела сказать тебе вот что: произошло кое-что поразительное. В съемной квартире я видела двух мальчиков, и они оказались призраками или чем-то в этом роде. И случилась еще одна странная штука, о которой я хотела рассказать, а потом спросить про тот случай в твоем детстве. Ну, помнишь историю про муэмботокэ и цветы для призраков? Я хотела, чтобы ты рассказала мне ее как можно подробнее, а я бы внимательно послушала. Прости, что была такой дурочкой…

Кей-тян поворачивается глянуть на океан.

– Знаешь, бабуль, я рада, что меня назвали в честь тебя… Еще я хотела спросить тебя про дядю, который женился на девушке в Аомори, и про семейное поверье о ее брате, которого вроде как похитили тэнгу. Мама такого не помнит. Я вдруг поняла, что мне надо об этом знать… Я хотела снова с тобой поговорить.

Слезы уже льются, и Кей-тян утирает их тыльной стороной ладони.

– Прости меня, бабуль. Надеюсь, у тебя все хорошо. Я тебя люблю.

Сквозь пелену слез девушка снова смотрит на океан – всепоглощающий голубой свет.

– Я решила устроиться на работу. Особенную работу. Не знаю, может, я спятила. Но звучит интересно, да и у меня все хорошо. Просто хотела с тобой поделиться.

Кей-тян снова прислушивается, ждет и думает, а не пригрезился ли ей едва-едва уловимый звук в трубке. Почти что вздох.

– Люблю тебя, бабуль.

Она ждет еще несколько долгих секунд, но больше ничего не слышит. И с приятным щелчком кладет трубку на рычаг. Потом Кей-тян смотрит на океан, достает бумажный платочек и промокает слезы.

Где-то глубоко в ее душе все встало на свои места.

Сделав еще один вдох, Кей-тян достает из сумочки визитку, которая лежала там с тех пор, как произошла та странная история с квартирой.

«Нода Кандзабуро, – написано на картоне. – Юридический отдел ОЗЁ».

– Давайте попробуем, – говорит Кей-тян всем, кто может ее сейчас слышать, а затем лезет в карман за мобильным.

И спокойно набирает номер с визитки.

Привет, это снова я, Луна. Та самая кошка-призрак.

Я вернулась.

Вернулась в мой любимый Токио, в мой любимый район – Синдзюку. И там и гуляю, как самая обычная уличная кошка. Не будешь всматриваться – не заметишь.

Но мы с тобой уже знакомы, и ты знаешь, что обычного во мне мало. Я кошка, прожившая две сотни лет. Кошка с упрямым характером. Кошка, танцевавшая в лучах солнца под истории Торакити, когда владелица только открыла свой первый бар в Канде.

О-о-ох, хорошее выдалось путешествие: по побережью, через Сендай и в дикие просторы Тоно – подышала свежим воздухом да и повеселилась неплохо! Приятно было посмотреть на мир, а пройтись с парадом – вообще класс, но все же куда приятнее сновать по северу родного города в сгущающихся сумерках. Я какое-то время наблюдала за девушкой по имени Кей-тян. Та тренировалась на скейте, катаясь по холмам, возвышающимся над рекой Канда. Она тоже вернулась из поездки на север и теперь ждет, когда с ней свяжутся. А еще в этот раз она и правда меня заметила и даже помахала. Все у нее будет хорошо.

И вот сейчас и я тут, снова в центре событий.

Думаю, я все же городская кошка. Обычная бакэнэко – любительница шнырять по садам и паркам, нежиться дома, задорно танцевать и шалить.

Я думала, что никогда не привыкну к обшарпанным улицам в Голден Гай, но теперь этот уголок города мне нравится. Владелица выбрала его после того, как ее заведение сгорело во второй раз. Власти грозятся все тут снести, но, по-моему, городу нужно такое местечко. Самое то для чужаков и аутсайдеров. Сюда можно сбежать от помешанного на деньгах современного мира.

Интересно, Тиэ с тем иностранцем уже вернулись? Давай-ка заглянем в бар, посмотрим, удалось ли владелице узнать что-то от других призраков. Акира этот оказался отважным мальцом: спас людей во время парада. Хорошо придумал, как использовать мобильный. Я-то сама их терпеть не могу. Идешь себе по переулку, никого не трогаешь, а тебе навстречу – идиот, который как завороженный пялится в экран. Не видит ни сколько всего интересного пропустил, ни в кого врезался. Вчера кто-то прошелся по моему хвосту, когда я спала в свете луны. Уф…

Вот мы и добрались до «Кафе призраков». Забавно: его всегда сложновато найти, если не знаешь, что именно искать. Ого, только посмотри, тут сегодня аншлаг! Собрались все мало-мальски важные призраки. Пойдем внутрь!

Гляди, Тиэ-сан уже вернулась! Вот она, как обычно, рисует вместе с Хара-сан. А вон за ними, в тени, устроился кудан. Интересно, какие пророчества он таинственно расскажет сегодня? Не знаю, почему он всегда наводит тень на плетень, но, наверное, без этого исчезнет ощущение волшебства.

Смотри, тот несчастный юрист – господин Нода. Никогда не видела тружеников упорнее его. Но учти, сама я в жизни ни дня не проработала (даже ни одной мышки не поймала), так что в таких делах не эксперт. Хорошо, что у него с собой сочный огурчик: они всегда поднимают каппам настроение!

И куда же без старика Торакити? Он тут частый гость! Даже Окику выбралась из колодца, чтобы поболтать с… ничего себе, это что, Юки-онна рядом с ней? Пойдем-ка подслушаем, о чем они говорят, а то я не всех тут знаю. Я могу к ним подластиться, чтобы почесали мне спинку, и буду держать ушки на макушке, даже когда все расслабятся. Сложно быть призраком или ёкаем, понимаешь, ведь приходится соответствовать образу, постоянно оставаться величественным, пугающим или и вовсе – ужасом, летящим на крыльях ночи. Воплощать все то, что человеческий разум не в силах понять. Это тебе не просто там взять появиться, помахать руками и крикнуть: «Бу!»

Ой, посмотри сюда! Слава богу, вернулся. Вот и наш иностранец… Уснул за столиком в углу – пушкой не разбудишь, – как и все люди, добиравшиеся от Осорэямы ночным автобусом. Все веселье пропускает!

Ладно, давай послушаем, что они обсуждают… Ох да, за ушком почеши. Нет, не тут… Да-да, здесь, ух, хорошо, хорррошо, хоррррррошо-о-о-о-о…

Мяу-мряу, мяу-мря-а-а-а-ау…

Здесь собраны некоторые слова и выражения на японском, а еще – названия ёкаев! Все слова, не вошедшие в словарик, переведены или пояснены в тексте.

Немного о произношении: японские слоги называются мора. Они всегда оканчиваются на гласную или звук «н». Когда произносишь слово, дели его на слоги: «аноё» превращается в «а-но-ё», «обакэ» – в «о-ба-кэ», «гэнкан» – в «гэ-н-кан».

В японском языке пять гласных звуков: [а], [и], [у], [э], [о]. Они могут быть краткими и долгими. [А] произносится как в слове [сад], [и] – как в слове [тир], [у] звучит как нечто среднее между [у] и [ы], [э] произносится как в слове [эти], а [о] никогда не превращается в [а] и всегда звучит отчетливо.

Я признателен множеству людей.

Во-первых, сердечно благодарю бесконечно талантливую мангаку Тиэ Куцуваду за ее вклад, а также нашего издателя Беллу Пирсон за пламенную веру в наш гибрид манги и романа. Спасибо вам обеим за дружбу и поддержку в непростые для нас всех времена. Работа над этой книгой помогла исцелить мою душу, и теперь я навеки ваш должник.

Всем моим друзьям и знакомым в Тохоку, кто отвечал на вопросы, помогал, вселял надежду и относился ко мне с добротой, – 心から、ありがとうご、ざいました![61]

Благодарю Томоко Кобояси, весь персонал рёкана Футабая, ставшего для меня вторым домом, Казуто Сугиту и Карин Таиру из города Одака префектуры Фукусима. А еще спасибо Хираоке-кун за то, что дал мне шанс почувствовать себя моделью (это на шестом десятке)! Все эти пять лет вы меня вдохновляли, и скоро я вернусь к вам снова.

Спасибо каннуси Тайо Канэте из Курихары в префектуре Мияги – любителю джаза, основателю терапевтического кафе, а иногда даже экзорцисту – за его неиссякаемую мудрость, тонкое чувство юмора и готовность поделиться личными наблюдениями о травме, повлеченной событиями марта 2011 года, и восстановлении после нее.

А еще севернее – искренне обнимаю удивительную Акико Ивасаки, которая не только пережила цунами, но и помогла другим встать на ноги. Акико-сан, спасибо вам за поддержку, интерес, а еще за то, что отвезли меня к телефону ветра и дали возможность самому связаться с иным миром. Благодарю Хироаки Ябэ, Дайскэ Симидзу, Риэ Сано и всех, кто к ним присоединялся, за вдохновляющие и полезные беседы.

Спасибо и доктору наук Нанасэ Сирота из Англии – моей дорогой подруге, учителю японского и читателю-консультанту. Нанасэ-сан, я рад, что мы познакомились благодаря работе над «Девочкой-цунами». И конечно, очень признателен доктору Бриджит Стэгер за то, что представила меня вам! Ну, раз уж мы заговорили о знакомствах: спасибо Эмме Вьечели. Именно она представила меня Тиэ-сан.

Я бесконечно признателен Марте Стивенс за то, что она снова дала мне возможность провести несколько недель в ее прекрасном доме в Пиренеях и сосредоточиться на работе над книгой. Низкий поклон моему упорному литературному агенту Кристи Маклейн и моему дорогому другу и опоре Тамсину Розвеллу за неустанную веру в меня и помощь советом.

Искренняя благодарность моим друзьям и родным, вы поддерживали меня в самые сложные времена! Крепко обнимаю Гаса Андер-Хамильтона, Пенни Льюис, Ли Моргана, Фло Булл и свою сестру Элли (спасибо за советы, любовь и юмор!). Крис и Карен Шерман – мерси бьен за колоссальную помощь. И конечно же, я крайне признателен всем библиотекарям, преподавателям и студентам, которые с теплотой принимают меня на разных мероприятиях. Я очень это ценю.

От всего сердца благодарю свою маму, к которой испытываю только искреннее восхищение и уважение. Я очень люблю моих сыновей Джо и Уилла и горжусь ими. Спасибо, Джо, за то, что ведешь со мной глубокие философские беседы, а тебе, Уилл, – за создание кролика Роси. Без вашего чувства юмора я бы не выжил.

И конечно, я благодарен своей замечательной жене Изабель. Она была моей спутницей на многих интересных и сложных этапах этого пути, как реального, так и фигурального. Без тебя я бы не справился.

Последние два года выдались для меня очень тяжелыми, но работа над этим проектом позволила мне их пережить. Я многим обязана и этой книге, и людям, которые помогли ее создать.

Сначала я бы хотела поблагодарить именно тех, кто работал над «Токийским кафе призраков». Я очень признательна им за поддержку. Знаю, многие из них переживали совсем непростые времена, поэтому благодарность моя безгранична.

Первым из коллег я бы хотела сказать спасибо лучшему соавтору и моему замечательному другу Джулиану Седжвику за его творческий подход, доброту и терпение. Джулиан, ты переплюнул Уильяма Шекспира и стал лучшим напарником! Благодарю тебя от всего сердца.

Спасибо Белле Пирсон – самому замечательному издателю на свете! Я очень ценю ее неустанную поддержку и терпение. Ее теплые, добрые и полные понимания слова всегда помогают мне преодолеть творческий кризис.

Кажется, я много раз исподволь испытывала ваше терпение. Белла и Джулиан, спасибо, что не бросили меня!

Помимо коллег я очень благодарна друзьям, которые всегда поддерживают и веселят меня, в особенности моей соседке Инко, спокойной и полной оптимизма. Даже когда я жутко нервничаю, посмеюсь с ней – и усталость отступает.

И конечно, спасибо моим родителям, семье и нашему коту в Японии.

Я ценю, что ради меня мама всегда остается сильной, и восхищаюсь ее спокойствием. Спасибо моему брату Масаки за то, что вместо меня он взял на себя роль послушного ребенка и остается невозмутимым даже перед лицом трудностей. Тете и дяде спасибо за веселый нрав и веру в меня. А нашему коту Коре – за выдержку и милоту. Он помог нашей семье уже тем, что он у нас есть.

И наконец, спасибо моему папе за любовь, поддержку и то, как он вдохновлял меня всю мою жизнь. Я верю, что он наблюдал за работой над этой книгой, и надеюсь, он мной гордился.

Папа, мне очень тебя не хватает. Без тебя меня бы никогда не было.

Джулиан Седжвик – автор многочисленных книг для детей и подростков, всю жизнь увлекающийся культурами восточноазиатских стран.

Перед тем как осуществить свою детскую мечту и стать писателем, он преподавал в Кембридже основы китайской культуры и философии, работал в книготорговле, редактировал и создавал сценарии фильмов и телепередач, попробовал себя в роли массажиста дзен-шиацу.

Его первая книга в трилогии «Тайны „Мистериума“» была опубликована в 2013 году и получила награду Rotherham Children’s Book Award. С тех пор его произведения, в том числе «Адский круиз Орфея Черного» (Voyages in the Underworld of Orpheus Black) в соавторстве с его братом Маркусом и «Девочка-цунами», ставшая лауреатом медали Карнеги, неоднократно попадали в шорт-листы различных премий.

Джулиан с женой живут неподалеку от города Или в графстве Кембриджшир. У них два взрослых сына. Джулиан до сих пор не только пишет книги, но и работает психотерапевтом. Все свободное время он старается посвящать рисованию и изучению японского, а еще ждет, когда снова похолодает и можно будет покататься на коньках по замерзшим болотам.

www.juliansedgwick.co.uk

Тиэ Куцувада – японская мангака и иллюстратор, проживающая в Великобритании. Ее стиль рисования отличается нежностью и эмоциональностью, а сюжеты трогают душу. Тиэ создает и сценарии, и рисунки. Среди известных работ: «Король крохотного сада» (King of a Miniature Garden) в The Mammoth Book of Best New Manga II, а также «Лунный свет» (Moonlight) в The Mammoth Book of Best New Manga III, попавшие в шорт-лист конкурса Manga Jiman, проводимого посольством Японии. Тиэ иллюстрировала классические произведения – «Как вам это понравится» Шекспира и «Книгу пяти колец» Мусаси Миямото, а также сотрудничала с разными писателями. Раз в два месяца она публиковалась в иллюстрированной колонке Mondo Manga японского еженедельного журнала Mainichi Shūkan. Тиэ также участвовала в создании самоучителей по рисованию, например «Рисуем мангу за 10 шагов» (10 Step Drawing Manga).

Тиэ участвует во многих британских и иностранных событиях, посвященных манге, а также проводит мастер-классы в школах, библиотеках и музеях, в том числе в Британском музее, Британской библиотеке, музее Wellcome Collection и культурном центре Барбикан. Кроме того, она работала над проектами для BBC, Channel 4, CNN и Wagamama.

chitangarden.wix.com/chiekutsuwada

ПОСВЯЩАЕТСЯ СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ

Райкрофта Элпорта Фостера

Такафуми Куцувады

Дэвида Пирсона

Маркуса Седжвика

Здесь и далее значение слов, набранных капителью, смотрите в словаре на с. 425.

Окику – кукла, в которую, по легенде, вселился дух маленькой умершей девочки. Эта история стала культурным феноменом Японии.

Белая змея – монстр из китайских легенд. Девушка-демон по имени Бай Нан, способная превращаться в змею.

Снежная женщина (Юки-онна) – женщина-ёкай, которая появляется снежными ночами или посреди метели. Ее описывают как совершенно белую, будто изо льда, красавицу.

Черные корабли – название, которое получили европейские и американские суда, прибывавшие в Японию между XVIII и XIX веком. Здесь: американские корабли, причалившие к берегу страны 14 июля 1853 года.

Футон – традиционный японский невысокий хлопковый матрас, который расстилают на ночь, чтобы спать на полу. Утром его, как правило, убирают.

Флипы – трюки, при которых доска скейтбордиста крутится в воздухе горизонтально (как шашлык на шампуре).

«Лайн» (англ. Line) – корейский мессенджер, очень популярный в Японии. Запрещен на территории России.

Подвеска – треугольное крепление, соединяющее между собой пару колес и скейтборд.

Морис Равель – французский композитор, пианист. Один из самых известных представителей импрессионизма в музыке.

Слайды – трюки, выполняя которые скейтер скользит по поверхности любыми частями скейта, за исключением креплений колес.

Убраться – упасть, выполняя трюк.

Дека – доска, составляющая основу скейтборда.

Васэда – один из двух самых престижных университетов Японии.

Кисимодзин – буддийская богиня – покровительница детей и семьи.

Мориока – японский город в двух с половиной часах езды от Токио. Известен своим старым замком.

Комбини – сокращенное от англ. «convenience store» – «удобный магазин». В Японии – небольшие универсальные супермаркеты в шаговой доступности от дома.

Премия имени Осаму Тэдзуки – ежегодная награда, присуждаемая с 1971 года начинающим мангакам, сделавшим вклад в развитие искусства комикса. Названа в честь знаменитого мангаки Осаму Тэдзуки.

Татами – тростниковые маты, набитые рисовой соломой (раньше) или синтетической ватой (сейчас), которыми в Японии выстилают полы домов.

Обон – японский трехдневный праздник поминовения усопших. Считается, что в это время души умерших возвращаются в мир живых повидать родных.

Канасибари – явление, когда ёкай кидзимуна усаживается на грудь человека, который спит в ночное время, отчего тот становится не в состоянии ни двигаться, ни дышать.

Бенто – японское название для однопорционной упакованной еды. Обычно коробка с крышкой, в которой лежат рис, рыба или мясо, а также сырые или маринованные овощи.

Кацусика Хокусай (1760–1849) – японский художник, иллюстратор, гравер периода Эдо.

Плавающий мир (или укиё) – изначально термин, который в буддизме означал «мир печали», но в эпоху Эдо с расцветом искусств был переосмыслен и стал символизировать мир наслаждений и любви.

Онигири – традиционное японское блюдо из пресного риса, слепленного в виде треугольника или шара.

Асакусадэра (или Сэнсо-дзи) – самый старый буддийский храм в Токио, основанный в 628 году.

Ки – в японских традиционных учениях – духовная энергия человека.

Минамото-но Ёсицунэ (1159–1189) – японский полководец, вошедший в историю страны как идеал самурая.

Конвейерный ресторан суши (кайтэн-дзуси, суши-карусель) – заведение, где посетители сидят около ленточного конвейера, по которому непрерывно движутся тарелки с суши, и забирают понравившиеся.

«Эн-эйч-кей» (NHK) – японская государственно-общественная центральная телерадиокомпания.

Дзасики-вараси – ёкай, по поведению похожий на домового из славянской мифологии.

Фурин – одиночный округлый стеклянный или глиняный колокольчик с прикрепленным к язычку листом бумаги, на котором иногда пишут стихотворный текст. Обычно японцы подвешивают их у окон или под карнизом.

Солью обсыпают человека, чтобы отпугнуть от него призраков или злых духов.

Ты мне нравишься (яп.).

Хорошо (яп.).

Дарума – японская традиционная кукла-неваляшка.

Хэдоро – жижа, жидкая грязь (яп.).

Ты мне нравишься (яп.). Это выражение используется для признаний в любви и симпатии.

Тюхай – слабоалкогольный напиток из Японии. Его получают, добавляя дистиллированный спирт в безалкогольные напитки.

Ты тоже мне очень нравишься (яп.).

Все-все хорошо (яп.).

Энгава – открытая галерея или веранда, огибающая с двух или трех сторон традиционный японский дом.

Юки – снег (яп.).

Муэмботокэ – усопшие, у которых не осталось живых родственников или родственников, способных навестить их могилу.

Да! (яп.)

Морской монах (умибодзу) – дух, который, по поверьям японцев, обитает в океане и опрокидывает судно любого, кто посмеет с ним заговорить. По другой версии – ёкаи, огромные монахи-утопленники, ставшие жертвами кораблекрушений.

Тёнмагэ – традиционная японская прическа, которую привыкли ассоциировать с самураями и периодом Эдо. Макушка головы выбривается, а оставшиеся волосы собираются в пучок.

Вабун – японский телефонный алфавит. Используется для передачи иероглифов с помощью телеграфа. Применяется военными.

Каннуси – священник в синтоизме.

Рикудзентаката – город на северо-востоке Японии.

«Сутра сердца» – священный буддийский текст. В нем излагаются идеи совершенной мудрости. Считается одним из самых коротких.

Цитата из «Сутры сердца».

«Козырная карта» (англ. Top Trumps) – серия карточных игр, вышедшая в 1978 году в Великобритании, особенно популярная среди мальчиков.

Шенди – английский слабоалкогольный напиток. Как правило, пиво, смешанное с лимонадом.

«Я шпион» (англ. I-Spy) – популярная британская серия книг с головоломками.

Ведь правда? (яп.)

Баланс, понимаешь? (яп.)

Омиягэ – сувенир из путешествия. Этим же словом японцы называют традицию привозить подарки из других стран.

Такова жизнь (яп.).

Период Сэнгоку – период в японской истории со второй половины XV до начала XVII века.

Благодарю от всего сердца! (яп.)