Послевоенный мир при кажущейся внешней простоте – «двухполюсности» – на деле оказался не менее сложным, чем полицентрические модели международных отношений прошлых лет. В нем появились совершенно новые факторы, решительно воздействующие на функционирование всего системного комплекса. Прежде всего из латентного фактора в разряд активных перешло национально-освободительное движение. С середины 1950-х гг. оно начало серьезно претендовать на собственную роль в мировой политике, и с этим были вынуждены считаться все основные акторы международных отношений.

Бурный всплеск национально-освободительного движения, его реальная заявка на определенную самостоятельную роль сказалась на состоянии «конфликтного взаимодействия» США и СССР. Его эпицентр начал смещаться на огромные просторы Азии. Именно там в 1950-е – начале 1960-х гг. решался вопрос: сможет ли какая-либо из двух сверхдержав радикально сломать сложившийся баланс сил?

Первоначально центром противостояния двух сверхдержав была Европа, затем оно переместилось на Дальний Восток и в Юго-Восточную Азию. Однако уже в середине 1950-х гг. наиболее конфликтным регионом становится Большой Ближний Восток[1].

Значение этого стратегически важного региона понимали и в США, и в СССР. Однако ключевые акторы системы международных отношений далеко не всегда одинаково воспринимали те крупные изменения, которые охватили эту зону в середине 1950-х гг. Именно в это время в регион начинается активное проникновение СССР, что еще больше осложняло ситуацию.

Новые региональные явления формировали новый статус-кво, не только поставивший под сомнение традиционную модель присутствия в регионе Великобритании, но и открывший «окно возможностей» для лидеров биполярного мира. Образовавшийся «вакуум силы» был постепенно заполнен США и СССР. Сильно ослабевшей в военно-политическом и экономическом отношении Великобритании в новых условиях была на карте Большого Ближнего Востока уготована роль второстепенного игрока. В итоге поступательное усиление США и ослабление Великобритании, повлекшее за собой ее уход как главной политической силы с территории Большого Ближнего Востока, стало закономерным следствием неразрывного процесса глобальной перегруппировки сил в Западном блоке.

Произошедшая 23 июля 1952 г. Египетская революция стала ключевой отправной точкой в истории превращения еще недавно архаичного постколониального Ближнего Востока в один из ключевых и динамичных в конфликтном отношении сегментов стремительно формировавшегося биполярного мира. Произошедшая как сугубо национальное событие в одном из арабских государств Севера Африки, Египетская революция 1952 г. вывела на авансцену истории силы арабского национализма, радикальный потенциал которых вкупе с набиравшим силу антиколониальным движением на территории всего третьего мира вошел во взаимодействие с принципиально новыми «правилами игры», сформированными сверхдержавами США и СССР, и радикально изменил геополитические контуры еще не так давно предсказуемого в конфликтном отношении региона Ближнего Востока.

Официально провозгласив себя новой политической властью, свергнувшей монархию короля Фарука, организация «Свободных офицеров», возглавляемая Гамалем Абдель Насером и Мохаммедом Нагибом, встала на нейтралистские позиции, не ассоциируя себя ни с капиталистическим, ни с коммунистическим миром. Ключевой внешнеполитической задачей новая правящая верхушка Египта обозначила неизбежность прекращения «британского века», а именно вывод войск Великобритании из зоны порта Суэц. Впрочем, антибританские ноты в риторике нового политического руководства Египта на первом этапе преследовали сугубо локальные национальные цели и вовсе не означали приверженности антизападному курсу в целом.

Египетская революция, произошедшая в зоне влияния некогда могущественной Британской империи, стала важным сигналом для Москвы. Появление на карте Ближнего Востока нового политического режима, бросившего вызов Лондону и ставящего под вопрос прямое военно-экономическое присутствие Великобритании в зоне Суэцкого канала, обозначало возникновение в далеком от оперативных возможностей Москвы регионе потенциального союзника, с которым в условиях формирующегося биполярного мира СССР мог вести диалог в противостоянии интересам коллективного Запада. Впрочем, возникший в результате военного переворота режим «Свободных офицеров» осознавал непрочность своих позиций и начал одновременное зондирование почвы в переговорах как с советской, так и с американской сторонами.

Первые контакты советской стороны с новой правящей верхушкой Египта, «Свободными офицерами», состоялись еще в последние месяцы сталинской эпохи. 29 января 1953 г. в ходе беседы с посланником СССР в Египте Семеном Павловичем Козыревым премьер-министр Нагиб сформулировал прямой запрос египетской стороны на поставки вооружений из СССР, что в Москве вызывало очевидную настороженность[2]. В ответной телеграмме МИД СССР в адрес советского посланника в Египте Козырева от 10 февраля 1953 г. значилась директива министра иностранных дел СССР Андрея Януарьевича Вышинского о незаинтересованности Москвы в продаже оружия египетскому правительству. Москва очевидным образом выбирала консервативный сценарий реагирования на новые явления на Арабском Востоке, отдавая в этот период приоритет Европе и Восточной Азии.

Соединенные Штаты, напротив, уже в первой половине 1950-х гг. создают матрицу своего силового влияния на процессы в регионе Большого Ближнего Востока. Пришедшая к власти в январе 1953 г. республиканская администрация во главе с Дуайтом Эйзенхауэром формулирует ряд новых инициатив, которые приводят к заметному обострению международной напряженности. В военно-стратегическом измерении республиканцы дополняют доктрину «сдерживания» логикой потенциального ответного удара, который был органично закреплен в так называемой доктрине массированного возмездия, максимально использовавшей существовавшее на тот момент превосходство США в средствах доставки ядерного оружия. Доктрина была одобрена директивой Совета Национальной Безопасности (СНБ-162/2) в октябре 1953 г.[3] «Мы живем в мире, в котором всегда возможны критические ситуации, и наше выживание может зависеть от нашей способности встретить эти кризисы», – утверждал в январе 1954 г. ключевой архитектор новой внешнеполитической концепции США госсекретарь Джон Фостер Даллес[4].

Силовая составляющая в логике Вашингтона дополнялась совершенствованием блоковой политики, которая по замыслу ее создателей должна была привести к эффективной консолидации разномастных региональных союзников США в той или иной точке мира под единым флагом проамериканской ориентации во внешней политике.

Начиная с 1953 г. государственный секретарь США Даллес, названный современниками «пактоманом», выступал с серией инициатив в области военно-политического блокового строительства в ключевых сегментах биполярного мира, целью которых было противостояние масштабному советскому проникновению в каждой точке планеты. В течение 1953–1954 гг. Даллес предложил две крупные оборонные инициативы – организацию Ближневосточного командования и организацию Северного яруса обороны, в 1955 г. трансформировавшуюся в организацию Багдадского пакта. Обе структуры по замыслу Вашингтона должны были включить в свой состав прозападные государства Большого Ближнего Востока и сформировать систему коллективной безопасности в противостоянии советской угрозе.

Египет, самая густонаселенная страна арабского мира, обладающий стратегически важным положением на стыке североафриканского и восточно-средиземноморского сегментов Ближнего Востока, владеющий крупными портами в акватории как Средиземного, так и Красного моря, мог, как считали стратеги Госдепартамента и Пентагона, стать одним из ключевых союзников США в борьбе за доминирование на Ближнем Востоке.

Вашингтон намеревался подождать укрепления египетского режима в надежде, что новые лидеры проявят большее желание сотрудничать с Западом. Действительно, вопреки лозунгам, ранние контакты «Свободных офицеров» с американской стороной были благоприятными: Нагиб заявил на встрече с официальными представителями США, что желает партнерствовать со странами Запада по плану, предусмотренному моделью Ближневосточного командования в обмен на финансовую и военную помощь с их стороны[5].

14 мая 1953 г. в Каир с рабочим визитом прибывает американская делегация во главе с государственным секретарем. В ходе переговоров с Даллесом Нагиб и Насер отмечают, что «египетский народ обеспокоен и напуган, когда слышит о ближневосточных пактах обороны с участием западных держав. Насер, в свою очередь, заявил, что Египту будет также трудно участвовать в проектах региональной защиты даже после английской эвакуации, так как общественное мнение встретит это как «замаскированную форму новой совместной обороны»[6].

Серьезным фактором, в конечном итоге радикализировавшим внешнеполитическое поведение Египта и вовлекшим его в орбиту влияния СССР, стала победа Насера во внутриполитической борьбе в верхушке нового египетского руководства, которая с момента свершения Египетской революции не прекращалась ни на минуту. 25 февраля 1954 г. председатель Совета революционного командования Египта генерал Нагиб был смещен с поста и арестован. Вся полнота власти сосредоточилась в руках Насера, занявшего пост премьер-министра Египта.

В СССР после смерти Сталина в марте 1953 г. приход к власти группы Маленкова – Кагановича, а затем Хрущёва привел к постепенному обновлению внешнеполитического курса Советского Союза в отношении стран третьего мира. Под влиянием набиравшего силу Движения неприсоединения и роста волны антиколониализма в третьем мире на рубеже 1953–1954 гг. у советского руководства происходит постепенное изменение оптики восприятия национально-освободительных процессов на периферии биполярной системы. Не стал исключением в этом контексте и регион Ближнего Востока.

По сути, в этот же период действия Египта, который искал свое место, бесконечно лавируя и пытаясь получить попеременно помощь и от США, и от СССР для решения ключевой для Египта «суэцкой проблемы», обретают большую осознанность и начинают выглядеть все более антизападными по своему характеру. На региональном уровне Насер набирал все больший вес как панарабистский лидер, националист и нейтралист. Надежда увидеть «нового Ататюрка», которая возлагалась на Насера во властных кабинетах Белого дома, быстро развеялась в течение 1952–1955 гг.[7]

Насер повышает ставки в диалоге с Москвой, обращаясь в июне 1954 г. с запросом о поставках советских вооружений. В ходе беседы с послом СССР в Египте Даниилом Семеновичем Солодом премьер-министр Насер «дал понять, что США предлагают Египту военную помощь, но ставят условия, которые Египет не может принять»[8]. Уже в ходе июльской встречи советский посол Солод заверил премьера Насера, что «советское правительство было бы готово рассмотреть конкретные предложения египетского правительства» по вопросу поставок вооружений»[9].

Прямой запрос на поставку советского вооружения был результатом наметившихся разногласий Вашингтона и Каира в понимании логики создания оборонных союзов с участием ключевых стран региона.

Проект Даллеса по созданию Северного яруса обороны объективно пересматривал существовавший на протяжении второй половины 1940-х – начала 1950-х гг. английский план радиальной обороны вокруг баз в районе Суэцкого канала (так называемое Большое кольцо), замещая его новой северной зоной стратегической обороны. Появившись как альтернатива Суэцкой системе обороны в регионе, план Даллеса ориентировался на региональные государства и тем самым проводил черту размежевания на два лагеря: формально прозападный и египетский (проникнутый духом арабского национализма). Будучи усиленным по воле американской стороны, это размежевание в дальнейшем станет почвой для роста нестабильности в регионе во второй половине 1950-х гг. В подтверждение этому министр иностранных дел Египта Мухаммед Фавзи заявил, что «все эти меры направлены против Египта»[10]. Но точка зрения министра иностранных дел Египта не была выражением коллективного мнения правящей верхушки страны.

Ведя свою дипломатическую игру и используя противоречия в отношениях Вашингтона и Лондона, в марте 1954 г. премьер Насер сделал заявление, в котором подчеркнул, что он «склонен рассматривать новый турецко-пакистанский договор как положительный шаг на пути пресечения коммунистической угрозы в регионе»; вместе с тем Насер считал неактуальным для Египта включение в блок до тех пор, пока не будет решен вопрос о пребывании англичан на территории военных баз в районе Суэца[11]. Согласно англо-египетскому соглашению 1936 г. независимое государство королевство Египет санкционировало возможность размещения на своей территории военного контингента войск Великобритании на срок в 20 лет – до 1956 г. – с возможностью дальнейшей пролонгации военного присутствия в результате переговоров.

Новый план Даллеса, еще не ставший политической реальностью, уже тогда обнажил все старые проблемы региона, к которым постепенно добавились и новые, главной из которой были растущие амбиции Египта на гегемонию в арабском мире.

План создания Северного яруса обороны нес новые элементы и для политики Великобритании в регионе. Во-первых, план Даллеса распространялся на «святая святых» внешнеполитической системы Англии, а именно на Британское Содружество. Испытывая и без того массу сложностей в послевоенных отношениях с бывшими доминионами и колониями, Англия столкнулась с неожиданным сюрпризом со стороны своего союзника по «англоязычному союзу» – США[12].

И действительно, Соединенные Штаты, преследуя цель обороны и успокоения Ближневосточного региона, выбрали решение, которое грозило Великобритании невольным умножением проблем в рамках Британского Содружества, а также замораживанием англо-египетского противоречия по вопросу баз в районе Суэца. Забегая вперед, скажем, что это противоречие так и не было решено, и именно оно стало одной из причин Суэцкого кризиса 1956 г.

Для корректного понимания стратегических замыслов США рассмотрим тысячекилометровый радиус зоны охвата оборонного кольца с центром в районе Суэца – это зона Хартума (Судан), Стамбула (Турция), Басры (Ирак), Бенгази (Ливия), всего Восточного Средиземноморья и части Красного моря, т. е. Ближний Восток в его максимально широкой трактовке. Оборонные кольца, образованные Турцией и Пакистаном в качестве их эпицентров, суммарно покрывают территорию Будапешта, Днепра (Днепропетровска), Харькова, Волгограда (Сталинграда), Баку, Ташкента, Алма-Аты, бассейна р. Дон, р. Донец, р. Днепр, а также территорию Дели и Бомбея. Таким образом, большая часть территории покрытия – это стратегически важные нефтеносные и газоносные провинции СССР; эти же территории рассматривались Объединенным командованием начальников штабов (ОКНШ) США как зона начала советского проникновения на Ближний Восток[13]. Очевидно, логика действий Даллеса в области создания оборонных блоков с участием ближневосточных игроков была сконцентрирована на биполярном противостоянии и создании угрозы Советскому Союзу. Проблема деградации постколониальной системы присутствия Великобритании на Ближнем Востоке вкупе со все меньшей способностью контролировать рост национально-освободительной тенденции в период до событий Суэцкого кризиса 1956 г. не являлись приоритетом для Вашингтона.

Будучи фактическим самоустранением от посредничества в решении англо-египетского спора путем его увязки с идеей построения коллективной оборонной организации, вариант решения проблемы, характерный для периода пребывания в Белом доме администраций Гарри Трумэна и Дуайта Эйзенхауэра, оставлял Великобритании лишь неоколониальные, «силовые» аргументы в борьбе с неуступчивым Насером.

План Даллеса стал отображением усиливавшейся биполярной логики, которую раньше всех смогли уловить сверхдержавы – США и СССР. Основная идея, которой руководствовались США, заключалась в том, что главной целью на данный момент была гарантированная защита региона от возможного коммунистического проникновения. Самым верным и одновременно простым для США решением стало образование блока на основе партнерских отношений с абсолютно лояльными и одновременно антикоммунистическими государствами Ближнего Востока и смежных с ним регионов. Эту точку зрения поддерживали члены комитета по международным делам в сенате Л. Смит (штат Висконсин) и В. Проути (Вермонт)[14].

Даллес посчитал невозможным для США продолжать распутывать «арабский клубок» в то время, когда может состояться советское проникновение в регион, которое в итоге повлияет на мировой баланс сил в противостоянии капиталистической и социалистической систем.

Вторая половина 1955 г. показала, что весь Ближневосточный регион пришел в движение. Причиной тому было усиление внутрирегиональных трений и появление на карте региона принципиально нового игрока – СССР.

Какова была расстановка сил в регионе к середине 1955 г.?

Окончательно оформившаяся 3 ноября 1955 г. организация Багдадского пакта в составе Ирака, Турции, Великобритании, Пакистана и Ирана стала центром притяжения прозападных сил в регионе. Это побудило к активным действиям Египет, начавший проводить курс на построение альтернативной системы безопасности в регионе, противопоставляя себя в региональном масштабе Ираку.

Исходя из тезиса о «внутреннем» арабском фронте противостояния в регионе Насер приложил усилия к формированию союза государств, недовольных политикой создания Багдадского пакта. 2 марта 1955 г. делегации Египта и Сирии подписали договор о неприсоединении к Багдадскому пакту и об учреждении Арабского оборонного и экономического союза, который был дополнен 2 октября 1955 г. договором о военном сотрудничестве[15]. В общих чертах сирийско-египетский пакт и оборонная организация, которая была образована на его базе, по структуре и целям походили на организацию Багдадского пакта[16]. Уже 6 марта к действиям Египта и Сирии присоединилась Саудовская Аравия. Договоры ратифицированы 20 и 27 октября 1955 г. соответственно. 21 апреля был также подписан дополнительный договор о сотрудничестве между Египтом, Саудовской Аравией и Йеменом[17].

Важно понять логику Насера в этом вопросе. В беседе с Генри Буроэйдом, послом США в Египте, Насер говорил, что, по его мнению, Арабский Восток должен быть един для борьбы с общим врагом – Израилем. Однако создание организации Багдадского пакта «внесло сумятицу» в ряды арабов Ближнего Востока, затронув глубинные течения внутриарабского противостояния. По мнению Насера, Багдадский пакт ослабил арабов Ближнего Востока, поэтому тройственное соглашение Египта, Сирии и Саудовской Аравии – это не мера по противопоставлению Ираку, а мера по устрашению Израиля. Другой аргумент Насера заключался в том, что Багдадский пакт концентрировал оборонные усилия на севере, однако юг Ближнего Востока, по мнению Насера, мог также стать зоной советского вторжения[18].

Советский Союз действительно обыгрывал США на треке взаимодействия с Египтом. В июле 1955 г. руководство Египта приглашает советского представителя на празднование третьей годовщины Июльской революции. Москва делегирует туда руководителя Комитета по международным делам Верховного Совета СССР, главного редактора газеты «Правда» Дмитрия Трофимовича Шепилова. Обширный аналитический материал за подписью главы Отдела стран Ближнего и Среднего Востока МИД СССР Г.Т. Зайцева констатировал широкий спектр взаимных интересов СССР и Египта в области реализации проектов развития экономики Египта, привлечения новейших технологий и культурного обмена. Отдельным направлением сотрудничества, которое к середине 1955 г. находилось в зрелом состоянии, был вопрос поставок вооружений в Египет. «Египтянам был дан положительный ответ по этому вопросу, и в настоящее время идут переговоры о продаже Египту чехословацкого вооружения, производимого по нашим лицензиям», – резюмировал Зайцев. Демонстративное присутствие на торжественных мероприятиях в Каире видного представителя партийной элиты говорило о желании двух сторон показать вышедший на качественно новый уровень формат взаимодействия СССР и Египта.

Конкретным событием, убедившим руководство Египта в необходимости наращивания военного потенциала, стали вооруженные столкновения с войсками Израиля на территории подконтрольного Египту сектора Газа в сентябре 1955 г. В ходе боев египетские войска потерпели ряд поражений от вооруженных сил Израиля[19], хорошо укомплектованных французской и американской техникой.

В итоге в сентябре 1955 г. между правительствами Чехословакии и Египта был подписан торговый договор о поставках хлопка из Египта. «Троянский конь» (именно так называли контракт в западной прессе того времени[20]) фактически выступал прикрытием действительных целей контракта.

Договор о поставках оружия из стран социалистического лагеря нарушил монопольное право стран Запада на поставки вооружения в регион. Став следствием недальновидности Вашингтона в отношениях с некоторыми ближневосточными государствами и результатом конкретных шагов Насера, подписание контракта еще более дестабилизировало ситуацию в регионе, открыв путь к его стремительной милитаризации.

Для США это стало существенным ударом по их интересам в регионе. Фактически договор был первой реальной попыткой проникновения СССР на Ближний Восток, и это вызвало в Вашингтоне серьезную озабоченность[21]. Примечательно, что «проникновение» произошло именно на юге Ближнего Востока, а не на севере, где США и Великобритания так тщательно прорабатывали план обороны.

Более того, СССР продемонстрировал гибкий и прагматичный курс в отношении страны, официально являвшейся одним из столпов Движения неприсоединения[22]. Начало поставок оружия из Чехословакии объективно создало материальный базис для радикализации линии Насера в диалоге со странами Запада. Именно этого, судя по протоколам заседаний ЦК КПСС того периода, добивалось руководство СССР[23]. Правдивость этого вывода доказал и ход событий Суэцкого кризиса 1956 г.

В этих условиях курс Вашингтона по отношению к Каиру начинает постепенно ужесточаться. В октябре 1955 г. Даллес готовит доклад для закрытого слушания в Госдепартаменте, в котором излагает свое видение дальнейшей политики США на Ближнем Востоке. В докладе говорилось, что текущая ситуация в регионе требует создания сфер влияния Великобритании и США, дабы более эффективно пресекать попытки советского проникновения. В качестве мер по «усмирению» Египта госсекретарь предложил организовать экономическую блокаду Египта, перекрыв экспортно-импортные каналы с Англией и Суданом[24].

Одновременно с этим в Вашингтоне разрабатывался план конфронтации с Египтом – сирийско-египетский союз рассматривался как направленный откровенно против Багдадского пакта. Предвосхищая дальнейшее расширение сферы влияния Насера, в Госдепартаменте постановили, что усилия США должны быть направлены на удержание Иордании и Ливана в сфере влияния Запада[25].

24 октября 1956 г. военное давление Израиля на западном берегу реки Иордан вынуждает короля Хусейна заключить военный пакт с Египтом и Сирией. Вхождение Иордании в проегипетский лагерь окончательно зафиксировало существование двух противостоящих группировок государств на территории Ближнего Востока. Следует рассматривать события Ближневосточного кризиса 1956–1958 гг. в региональном ракурсе через призму существования внутрирегиональных трений. Именно их наложение на генеральный конфликт биполярного мира превращало его в конфронтацию с широким участием сторон.

Гарантируя большую безопасность страны посредством закупки вооружений у государств Восточного блока в конце 1955 г., Насер решил обеспечить экономический подъем страны. Ключом к этому было давно запланированное строительство Асуанской гидроэлектростанции на Ниле. Стоимость проекта оценивалась в 1,3 млрд долларов, и без внешней финансовой поддержки Египет был неспособен решить эту задачу.

На предварительном этапе Вашингтон выразил желание участвовать в финансировании строительства Асуанской плотины, выделяя, наряду с Великобританией (14 млн долларов) и МБР (200 млн долларов), сумму в 56 млн долларов. Однако затем последовал резкий отказ. Это решение американцы объяснили тем, что египетская экономика слишком слаба, чтобы осуществить такой проект. Реальные причины отказа в финансировании можно усматривать в том, что конгрессмены от южных штатов были резко против финансирования проекта, так как это невольно подорвало бы их позиции на мировом рынке хлопка[26]. Вторым фактором стало дипломатическое признание коммунистического Китая, о котором официальный Каир заявил 16 мая 1956 г. Третья причина – уверенность Вашингтона в том, что в случае одностороннего отказа Вашингтона СССР все равно не станет выступать в качестве кредитора проекта, а это в итоге вынудит Насера вернуться к начальным условиям, однако тогда Вашингтон уже сможет навязать Каиру гораздо более жесткие требования, пользуясь безвыходностью ситуации.

26 июля 1956 г. египетское правительство издало декрет о национализации Суэцкого канала. До национализации Суэцкий канал эксплуатировался Всеобщей компанией Суэцкого морского канала, 41 % акций которой принадлежал Великобритании, а 52 % – Франции. Формально Египет получал прибыль в размере 15 % общего числа доходов. Согласно декрету от 26 июля были заморожены банковские счета, наложен арест на транспортные суда, работники компании автоматически переходили в подчинение египетскому правительству и продолжали исполнение своих обязанностей. В документе регламентировался также процесс выплаты компенсаций сторонам. Заметим, что в документе ничего не говорилось о том, что египетская сторона закрывает Порт-Саид для свободного прохождения судов стран мира[27].

Реакция западных стран не заставила себя ждать. В тот же день правительства Великобритании и Франции объявили акт национализации незаконным. Правительство США присоединилось к ним на следующий день[28].

Столь быструю и резкую реакцию западных стран легко объяснить. Насеру не могли простить «коварство», с которым он объявил о национализации канала именно в тот момент, когда последние отряды английских войск покинули базы в зоне Суэцкого канал согласно англо-египетскому договору октября 1954 г., и нарушил положения договора 1888 г. о свободе пользования каналом[29].

Но гораздо важнее экономический аспект проблемы. Суэцкий канал являлся важнейшей транзитной артерией между Европой и Азией. Англия была главным клиентом компании Суэцкого канала, и в 1955 г. на ее долю пришелся 21 % танкерных тоннажных сборов, 45 % сборов за нетанкерный тоннаж и 28 % чистой вместимости тоннажа зарегистрированных перевозок[30]. В абсолютных цифрах на долю Великобритании приходилось от 9 до 10 млн ф. ст. от общих сборов пошлины (в тот год они равнялись 32,5 млн ф. ст.)[31].

На момент национализации через канал проходило до 1/6 всех торговых судов мира ежедневно. Путь через Суэц позволял кораблям стран Западной Европы, идущим в Индийский океан и страны Юго-Восточной Азии, проходить на 4900 миль меньше, нежели в случае огибания всего Африканского континента, – это экономило время и уменьшало издержки. До 65 % (т. е. 67 млн тонн) нефтяных поставок из района Персидского залива, Красного моря и Адена проходило именно через Суэц. На 1955 г. 85 % энергопотребления Великобритании было обеспечено нефтью Кувейта, шедшей транзитом через Суэцкий канал[32]. Положение усугублялось и тем, что экспортная труба ближневосточной нефти из Ирака, идущая на Запад и пропускавшая 860 тыс. баррелей нефти ежедневно, проходила по территории Сирии. После свержения режима Адиба аш-Шишакли в 1954 г. новое пронасеровское сирийское руководство не раз заявляло о возможности перекрытия экспортной трубы в случае оказания на Египет и его союзников военного давления.

Альтернативным источником экспорта энергоресурсов с Ближнего Востока стала экспортная труба, шедшая в Средиземноморье из Саудовской Аравии. При всей лояльности Западу режима Саудитов размеры ежегодных нефтяных поставок в 325 тыс. баррелей не могли компенсировать объемы, шедшие на Запад из Ирака[33]. Экспортерами нефти были и другие страны Персидского залива. Иран и Кувейт ежедневно отправляли на Запад от 1 млн 300 тыс. до 2 млн баррелей нефти, которые шли танкерным транзитом по Суэцкому каналу. Цифры говорят о том, что проблема энергозависимости стояла остро именно потому, что транспортировочные магистрали становились самой уязвимой стороной Запада в противостоянии с насеризмом[34].

Запад видел выход из сложившейся ситуации в созыве международной конференции и установлении на ней международного контроля над каналом, о чем было заявлено 13 сентября 1956 г.[35] Эта мера была результатом коллегиального решения Великобритании, Франции и США.

Стороны сознательно выбрали такую формулу разрешения кризиса, а не посредничество Совета Безопасности ООН, в составе которого был СССР, обладавший правом вето. В связи с этим премьер-министр Великобритании Энтони Иден писал в мемуарах: «Русские, которые являются и поставщиками оружия, и защитниками Насера, имеют право вето, и я не сомневаюсь, им воспользуются. Они сведут к нулю любые наши начинания в Совете Безопасности»[36].

Уже в ходе обсуждения проблем национализации Суэцкого канала, которая проходила на заседании Палаты общин еще 2 августа 1956 г., Иден заявил, что он «осведомляет палату о том, что намерен рассматривать меры военного характера как средство укрепления позиций Великобритании в зоне Восточного Средиземноморья»[37].

В Вашингтоне понимали, к чему может привести такая позиция Лондона. В связи с этим послу США в Москве Чарлзу Болену поручили посетить Председателя Совета министров СССР Николая Александровича Булганина и передать ему конфиденциальное послание президента Эйзенхауэра. Из текста отчета о визите, состоявшемся 7 августа, можно понять, что президент США «желал выяснить отношение Советского правительства к предложению урегулирования спорного международного вопроса о соблюдении международных договоров». Эйзенхауэр заявлял, что США вступили на путь мирного разрешения конфликта и хотели бы, чтобы СССР тоже приложил усилия в этом направлении и использовал свое влияние. Как подчеркнул Булганин, позиции советской и американской сторон в этом вопросе совпадали[38]. Болен вспоминал в мемуарах, что еще 3 августа в разговоре с госсекретарем США Даллесом последний настоял на том, что «необходимо донести до русских, что для США наиболее приемлемым вариантом разрешения суэцкой дилеммы было бы именно двустороннее сотрудничество с Москвой»[39].

Лондонская конференция по суэцкому вопросу состоялась 16–23 августа 1956 г. В ней приняли участие 22 страны, включая ведущие страны капиталистического мира и СССР; Египет и Греция решили не посылать своих представителей для участия в конференции. Действия Египта, очевидно, были не только направлены на демонстрацию уверенности в выбранном курсе в отношениях со странами Запада, но были скоординированы с Москвой. На заседании ЦК КПСС 5 августа 1956 г. в отношении вопроса о целесообразности участия представителей от СССР в Лондонской конференции по суэцкому вопросу было дано постановление: «Тактически не выгодно не участвовать»[40]. Касательно тона резолюции СССР по рассматриваемому вопросу председатель правительства Булганин высказался о том, что «на совещании надо сыграть роль великой державы. Твердо позицию выдержать, но проводить ее надо гибко, объективно и не оказаться в плену политического задора Насера»[41].

В итоге страны – участницы конференции в финальным коммюнике признавали национализацию канала[42]. Было решено принять «план Даллеса», предполагавший передачу функций управления каналом международному органу, получившему название Ассоциации пользователей Суэцким каналом[43]. (Создание наднационального органа управления каналом было оформлено в результате второй Лондонской конференции, состоявшейся 21 сентября 1956 г.[44], не внесшей принципиальных изменений в ход процесса урегулирования суэцкого вопроса.)

В начале сентября в Каире состоялись переговоры между правительством Египта и «комитетом пяти держав» в составе США, Австралии, Ирана, Швеции и Эфиопии, выразившим мнение 18 стран – участниц Лондонской конференции[45].

Притом что Каир отверг принцип международного управления каналом, египетская сторона тем не менее выразила готовность без ущерба для суверенитета страны достичь соглашения об обеспечении свободного судоходства, разрешить вопрос о его усовершенствовании и о сборах за проход судов[46].

Однако решения, принятые на встрече в Каире, не успокоили английскую прессу; скорее наоборот, – на страницах журнала The Economist начинают появляться аналогии, проводимые между событиями Суэцкого кризиса и событиями Мюнхенского кризиса 1938 г. Действия Насера все чаще начинают сравнивать с действиями Гитлера, а внешнюю политику Великобритании, не стесняясь, называют «политикой умиротворения»[47].

Похожие настроения царили и в правительственных кругах. Несмотря на то что предпосылки к мирному разрешению Суэцкого кризиса несомненно имелись, правительства Великобритании и Франции были изначально решительно настроены на военный метод «усмирения» Насера и ликвидацию его влияния над важнейшей транспортной артерией мира. К этому их прежде всего подталкивала опасность кризиса национальных экономик. Иден упоминал в мемуарах, что «стратегического запаса нефти у Англии хватило бы не более чем на шесть недель, ситуация в других европейских странах была еще хуже»[48].

Логику развития ситуации вокруг канала в Вашингтоне прекрасно понимали. Из опубликованных позднее документов видно, что Соединенные Штаты придерживались более гибкой линии, в том числе надеясь упрочить свое преобладание в арабском мире. Как следует из записи беседы госсекретаря Даллеса с президентом Эйзенхауэром 30 августа, уже после проведения Лондонской конференции госсекретарь заявил, что «престиж Насера» возрос только «временно» и нет резона «применять силу». «Я не вижу никакого выхода из положения, который мог бы быть найден, – подчеркнул Даллес, – если англичане и французы оккупируют канал и часть Египта. Они вызовут лишь усиление враждебного отношения со стороны всего населения Ближнего Востока и большей части Африки. <…> В итоге их экономические позиции станут слабее, а Советский Союз извлечет из этого выгоду и приобретет там господствующее влияние»[49]. В условиях приближающихся выборов президент был склонен согласиться с Даллесом.

Английская и французская стороны высказали глухое недовольство «излишней мягкостью» Вашингтона.

Париж и Тель-Авив тесно сотрудничали друг с другом с 1954 г., когда было заключено англо-египетское соглашение о выводе британских войск из Египта. Израиль, объявивший, что вывод войск делает его территорию уязвимой для египетских атак, старался наладить эффективное сотрудничество с Францией. Последняя, потеряв свои позиции в Ливане и Сирии и испытывая серьезные затруднения в Северной Африке, была настроена далеко не дружественно по отношению к арабским режимам и особенно к Египту[50].

13 октября 1956 г. в Париже прошли секретные переговоры французских и израильских военных представителей. 24 октября на встрече в г. Севре окончательно оформился англо-франко-израильский блок и был проработан план военной операции, получившей название «Мушкетер»[51].

В ночь с 29 на 30 октября в соответствии с разработанным планом войска Израиля начали наступление на территорию Египта. Через несколько часов правительства Англии и Франции направили ультиматум правительствам Израиля и Египта, в котором требовали отвести их войска на 10 миль к востоку и западу от Суэцкого канала. Условия были приняты Израилем и отвергнуты Каиром. Израиль, приняв ультиматум, продолжил наступление на территорию Синайского полуострова; через два дня израильские войска оккупировали весь полуостров и сектор Газа.

Поскольку Египет категорически отверг англо-французский ультиматум, войска этих стран 31 октября начали наносить авиационные удары по позициям египетской армии. После проведенной высадки десанта в городах завязались уличные бои. Войскам Англии и Франции удалось взять под контроль Порт-Саид – ключевой пункт в зоне канала. Ситуация предвещала затяжные бои на протяжении ближайших месяцев.

30 октября вопрос об обстановке в зоне канала был вынесен на обсуждение Совета Безопасности ООН. Англия и Франция, воспользовавшись правом вето, фактически заблокировали принятие любой резолюции, осуждающей их действия. Вместо нее 31 октября была принята резолюция № 3721, предписывавшая собрать чрезвычайную специальную сессию Генеральной Ассамблеи для обсуждения сложившейся ситуации[52].

2 ноября на чрезвычайной специальной сессии Генеральная Ассамблея ООН приняла предложенную США резолюцию, которая предписывала немедленное прекращение огня. Одновременно с этим нажим на Лондон и Париж оказала советская сторона. Иден в мемуарах писал, что в эти дни Председатель Совета министров СССР Булганин неоднократно уведомлял английскую сторону в том, что «СССР не станет самоустраняться, в случае если ситуация примет критическое положение»[53]. 5 ноября советская сторона направила в Лондон, Париж, Вашингтон и Тель-Авив официальные ноты, содержащие угрозу применения силы со стороны СССР, если агрессия не будет прекращена.

Положение начала октября 1956 г. явило миру редкий случай, когда желание двух сверхдержав быстро нейтрализовать конфликт фактически совпадало. Скорее, это была оборотная сторона «биполярной логики».

Тональность официальной ноты для Вашингтона разнилась с текстами, направленными в столицы стран-агрессоров. В обращении к президенту США Эйзенхауэру отмечалось, что развязывание войны против Египта является началом «разбойничьей войны». Чтобы предотвратить происходящее, советское правительство предложило США объединить усилия для принятия мер по пресечению агрессии, вплоть до совместного применения своих вооруженных сил по решению ООН[54].

Советская сторона ограничилась лишь предупреждениями, не прибегнув к широкомасштабной помощи Насеру[55]. Определенную роль в этом сыграло и то, что синхронно с Суэцким кризисом в Венгрии, стране Восточного блока, началось восстание, усмиренное при помощи силы (октябрь – ноябрь 1956 г.). Совпадение по времени двух кризисов фактически ограничило поле действия для СССР. Трудно утверждать наверняка, но динамика кризиса и линия поведения Вашингтона показали, что американская сторона старалась сознательно избежать лобового удара с советскими «специалистами» или с более серьезной советской поддержкой. Такие позиции сверхдержав привели к быстрой локализации кризиса и его скорому разрешению.

Принципиальным моментом в анализе англо-американских отношений является то, что против агрессии в Египте выступил и президент США Эйзенхауэр, заявивший, что «…эти действия стали результатом ошибки… и они вряд ли совместимы с принципами и целями ООН, к которой мы все принадлежим»[56]. В принципе, такую реакцию США могли ожидать и в Лондоне, и в Париже. На консультативных встречах США, Англии и Франции госсекретарь Даллес постоянно подчеркивал, что «не рассматривает военную акцию как возможную меру»[57], но США тем не менее будут всячески содействовать Великобритании и Франции.

Поведение Даллеса в ходе Суэцкого кризиса вновь подтвердило правильность вывода о нем как о «государственном секретаре периода ранней “холодной войны”, не считавшем, в отличие от предыдущего госсекретаря Дина Ачесона, необходимым консультироваться по важным вопросам с союзниками США и в первую очередь с Великобританией»[58].

Обтекаемость формулировок Вашингтона оставляла массу вопросов. Англия и Франция были убеждены, что, будучи союзниками по НАТО, Соединенные Штаты автоматически поддержат военную акцию. Однако в данном случае речь шла о более тонкой игре США. Вашингтон рассматривал НАТО как сугубо европейский военно-политический блок по сдерживанию СССР[59]. На территории Ближнего Востока США руководствовались иной логикой и не собирались рисковать собственными государственными интересами во имя Англии и Франции. Более того, еще в первый день Суэцкого кризиса 27 июля 1956 г. заместитель госсекретаря США Герберт Гувер-мл. заявил на официальном заседании в Белом доме, что США не рассматривают механизм НАТО как недопустимый к использованию, ибо в вопросе имеют интерес несколько европейских держав[60].

Великобритания и Франция были вынуждены формально подчиниться резолюции ООН от 2 ноября. Решение о прекращении огня принято Великобританией 6 ноября, а Францией и Израилем – 7 и 8 ноября соответственно. Согласно выработанному механизму войска Англии и Франции покинули Египет в декабре 1956 г., а войска Израиля – в марте 1957 г. Вдоль согласованной линии перемирия были размещены миротворческие силы ООН[61].

В итоге англо-франко-израильская агрессия не принесла ощутимых результатов ни одной из сторон, которые были вынуждены повиноваться резолюциям ООН и за которыми явственно стояли действия США и СССР.

Неожиданно для Англии и Франции США отошли от политики нейтралитета в ходе кризиса и приложили ряд усилий по противодействию Англии и Франции. Это не вписывалось в представления элит западноевропейских стран о «союзничестве по НАТО»[62].

События в зоне Суэцкого канала спровоцировали внутриполитический кризис Четвертой Французской республики. Они подвели черту под «английским веком» на Ближнем Востоке, что выразилось в стремительной сдаче английских позиций как в военном, так и в экономическом аспекте. Участие Великобритании в тройственной агрессии незамедлительно отразилось на национальном фондовом рынке, поставив курс фунта стерлингов на грань полного обвала[63].

Экономически проблемы, вызванные Суэцким кризисом, внесли изменения в общемировой статус-кво[64].

В результате Суэцкого кризиса Соединенные Штаты укрепили свое влияние в регионе. Это касалось и отношений с Египтом. На встрече с американскими дипломатами в середине декабря 1956 г. Насер заявил, что не ожидал от США действительного сдерживания Израиля в случае нападения на Египет[65]. Но вместе с тем США явственно утратили свободу дипломатического маневра, которую ранее им создавала активная политика Великобритании, чей престиж в регионе теперь был подорван[66].

Безусловно, кризис привел к изменению картины на всей территории Ближнего Востока. Борьба за национализацию Суэцкого канала способствовала подъему освободительного движения в арабских странах. На протяжении 1956 г. независимость обрели Судан, Марокко, Тунис. Начавшаяся в 1954 г. вооруженная борьба алжирского народа вступила в новый этап: в 1956 г. состоялся конгресс Фронта Национального освобождения Алжира. В ноябре того же года началось вооруженное восстание в Ираке против Нури Саида, которое, однако, было жестоко подавлено[67]. Для Ирака, в частности, последствия событий Суэцкого кризиса были чрезвычайно тяжелыми. Ничто не могло более дискредитировать Англию в глазах арабов, чем совместная военная кампания с Израилем. Разразившийся Суэцкий кризис сблизил короля Хусейна с Насером. В Иорданию вступили войска Сирии, Саудовской Аравии и Ирака. Иордания порвала дипломатические отношения с Францией, но не с Англией, объявив, что не намерена использовать находящееся у себя на территории английское оборудование против Египта.

Суэцкий кризис ненадолго солидаризировал антиимпериалистические силы в регионе – панарабистов, националистов, баасистов, коммунистов – в их нелюбви к западным державам[68]. В этом контексте слова Насера, сказанные им в 1955 г., зазвучали по-новому: «То, что произошло в Египте (революция 1952 г. – А. У.) имеет серьезную почву и в Дамаске, Бейруте, Аммане и Багдаде, ведь имя тому, с чем мы боремся, – империализм»[69].

27 ноября 1956 г. по инициативе иорданской стороны был расторгнут англо-иорданский договор 1948 г., что стало прямым следствием политической нестабильности в Иордании и радикализации политической оппозиции. Одновременно внутриарабские противоречия не позволили Великобритании осуществить ввод иракских войск на территорию Иордании, механизмы организации Багдадского пакта были использованы для стабилизации ситуации в стране[70].

Без сомнения, после событий 1956 г. Насер стал одним из самых популярных политических руководителей арабского мира. Даже притом что египетские войска проиграли военную кампанию Израилю и фактически не смогли ничего противопоставить Англии и Франции, визуальный эффект от событий Суэцкого кризиса был совершенно другим. В массовом сознании Насер выглядел героем, выстоявшим под натиском колониальных держав.

После Суэцкого кризиса окончательно оформилась доктрина панарабизма, включавшая три ключевых элемента, переплетенных воедино, и в той исторической атмосфере составивших единый, но одновременно эклектичный идейный сплав, а именно: идея неприсоединения, арабского единства, элементы социалистической идеологии.

Таким образом, события Суэцкого кризиса изменили политический ландшафт Ближнего Востока настолько, что это потребовало от Великобритании и США внесения реальных корректив в свой внешнеполитический курс в регионе.

Итогом «суэцкого фиаско» для Великобритании стало резкое ослабление ее позиций в регионе, в результате чего она была вынуждена публично заявить о постепенном уходе с территорий, расположенных «к Востоку от Суэца», т. е. о начале свертывания своего военно-политического присутствия на Ближнем Востоке в целом и на территории Персидского залива, стран Аравийского полуострова в частности.

В результате Суэцкого кризиса СССР получил широкую поддержку в ряде арабских стран. Египет и Сирия стали прямыми импортерами вооружений из СССР; в Ираке и Ливане к концу 1950-х гг. коммунистические силы заметно укрепились и начали претендовать на реальную роль в политике своих стран.

После Суэцкого кризиса 1956 г. на территории Ближнего Востока были представлены две активные силы: с одной стороны – Египет, с другой – Соединенные Штаты. После осени 1956 г. противоречия в арабском мире между консервативными и панарабистскими силами переросли в острый конфликт. Растущий вызов прозападным режимам региона в лице радикальных сил арабского национализма мог быть уравновешен активной поддержкой Запада, основной действующей силой которого после Суэцкого кризиса стали США.

На фоне угасания британского стратегического потенциала США принимают на себя роль лидера западного мира в ключевых процессах военно-политического модерирования, включая меры антикризисной стабилизации. В этих условиях перед администрацией Эйзенхауэра встала необходимость пересмотра внешнеполитической практики в виде исключительно экономической поддержки своих партнеров, проводившейся Белым домом на Ближнем Востоке с начала 1950-х гг.

Как показал опыт 1960-х гг., проблема баланса антисоветизма и антиимпериализма во внешней политике Запада и Востока, корректности в оценке «новых угроз» стала узловой точкой в осознании политических явлений на периферии биполярной системы.

Многообразие форм и форматов идеологической борьбы конвертировалось в борьбу привлекательных предложений, которые сверхдержавы были готовы предоставить странам стремительно меняющегося третьего мира в обмен на лояльность и принадлежность к одному из противоборствующих лагерей – капиталистическому или социалистическому.

Но в отличие от Европы, где параметры биполярной системы изначально приобрели четкие очертания и не менялись практически вплоть до ее распада, на периферии системы биполярность никогда не приобретала жестких и законченных форм. Одни страны просто не хотели жестко связывать свою судьбу с одним из противоборствующих центров силы. В других в силу внутренней нестабильности нередко происходила смена правящих режимов и внешнеполитической ориентации государств региона. Наконец, третьи пытались «играть на два фронта». Именно эти факторы формировали перманентную нестабильность на периферии биполярной системы и порождали серьезные международные кризисы.

Пришедший в движение в середине 1950-х гг. регион Большого Ближнего Востока и последовавшая за этим череда революций и военных переворотов в ключевых странах макрорегиона потребовали от США и СССР решения комплекса вопросов о значимости и предопределенности идеологического подхода при формировании военно-политических союзов со странами третьего мира и ведении так называемых прокси-войн как эквивалента советско-американского военного противостояния.

Некогда находившийся исключительно в сфере влияния классических колониальных держав – Великобритании и Франции – в 1960-е гг. Большой Ближний Восток превращается в территорию сложного многокомпонентного противостояния двух сверхдержав сразу на нескольких магистральных треках – как на уровне конкуренции идеологий и привлекательности экономических моделей, так и на уровне потенциального военно-политического столкновения. Значение этого стратегически важного региона понимали и в США, и в СССР. Однако ключевые акторы системы международных отношений далеко не всегда симметрично воспринимали те крупные изменения, которые охватили зону Большого Ближнего Востока в 1960-е гг.

«Шок» от череды локальных кризисов 1950-х гг. на Ближнем Востоке, ключевым из которых стал Суэцкий кризис октября 1956 г., спровоцировал процесс ухода Великобритании из зоны к «Востоку от Суэца» и передачи мандата сил коллективного Запада в регионе в руки США. В совокупности с этим фактором появление сил арабского национализма и начало их интеграции с вектором влияния СССР в регионе предопределило характер, динамику кризисных ситуаций в 1960-е и сформировало поведенческие особенности реагирования на них США и СССР.

В условиях разделения мира на два лагеря – социалистический и капиталистический – элиты стран периферии столкнулись с внешнеполитической дилеммой выбора в пользу того или иного блока. И хотя неучастие в военных блоках не означало отсутствия политических предпочтений, само по себе наличие нейтралистского движения, названного Движением неприсоединения, не бросало вызов биполярным устоям международного порядка.

В свою очередь США и СССР были вынуждены найти решение концептуально сложного вопроса об адаптации явлений национально-освободительного движения к комплексу собственных политико-идеологических ценностей «капиталистического Запада» и «социалистического Востока».

Активная экспансия СССР в регион Большого Ближнего Востока в 1960-е гг. формально под лозунгами расширения мирового социалистического лагеря в реальности явилась примером прагматичного подхода к решению внешнеполитических задач и обеспечения конкуренции с США на периферии биполярной системы. Появление СССР в качестве активного игрока в этом регионе не случайно совпало с выходом на внешнеполитическую арену региона сил арабского национализма после событий Египетской революции 1952 г. Соединенные Штаты в свою очередь также стремились вписать в контур своих внешнеполитических построений в регионе как интересы глобального характера, так и обеспечение своего присутствия в рамках модели так называемых особых отношений с Великобританией.

В конце 1950-х – начале 1960-х гг. Советский Союз осуществляет значительную реформу концептуально-политических параметров своей идеологии и постепенно обновляет внешнеполитический курс в отношении стремительно преображающегося третьего мира. Этому способствовали смерть Сталина в марте 1953 г. и приход к власти группы Маленкова – Кагановича, а затем Хрущёва.

Никита Сергеевич Хрущёв и его окружение внимательно присматривались к значительному антизападному потенциалу во многих арабских странах. В отчетном докладе ЦК КПСС XX съезду партии (февраль 1956 г.), сделанном Хрущёвым, содержалось не только разоблачение культа личности Сталина. Авторы доклада впервые уделили большое внимание третьему миру, отмечая, что страны Востока стали принимать активное участие в решении судеб планеты. В докладе подчеркивалось, что «в отличие от довоенного периода, подавляющая часть стран Азии теперь выступает на мировой арене в качестве суверенных государств, отстаивающих свое право на самостоятельную внешнюю политику». «Международные отношения, – говорилось в докладе, – вышли за рамки отношений государств, населенных преимущественно народами белой расы, и начинают приобретать характер подлинно всемирных отношений»[71].

Об этом упоминалось и в резолюции съезда: «силы мира» значительно умножились «в связи с появлением на мировой арене группы миролюбивых государств Европы и Азии, провозгласивших принципами своей внешней политики неучастие в военных блоках». В результате этого создавалась обширная «зона мира», включающая как социалистические, так и несоциалистические «миролюбивые государства Европы и Азии» и «охватывающая больше половины населения земного шара»[72]. Доклад также признавал разнообразие форм перехода к социализму, что объективно соответствовало стадии развития обществ постколониального мира.

Позже, на XXI съезде КПСС (январь – февраль 1959 г.), был сделан новый шаг в оценке третьего мира: большинство колониальных и полуколониальных стран, которые еще не так давно представляли «собой резервы и тылы империализма», перестали быть таковыми. Эти страны «борются против империализма и колониализма за свободу и национальную независимость»[73].

Под влиянием стремительного процесса деколонизации, пиком которой стал 1960 г., названный современниками «годом Африки», советская идеологическая концепция в области внешней политики претерпевает еще более серьезную эволюцию, которая способствует усилению позиций СССР в странах третьего мира.

На волне XX и XXI съездов КПСС в советской академической среде возникла так называемая теория «социалистической ориентации». Она стала важным методологическим инструментом для изменения ключевой идеологической установки – о безальтернативной роли коммунистов как решающей силы в развитии национально-освободительного движения[74]. Согласно сформулированной академическим сообществом и партийными функционерами теории, освободившиеся от колониальной зависимости страны могут на первой ступени идти к социализму путем, не включающим «традиционный» этап диктатуры пролетариата. Главными критериями для стран, вставших на путь некапиталистического развития, становятся внушительные масштабы национализации средств производства, иными словами, огосударствления экономики, а также создание партий или союзов под социалистическими вывесками. Теория «социалистической ориентации» не была эквивалентом «арабского социализма». Признавая возможность некапиталистического развития арабских стран, теория не снимала с повестки концептуальный вопрос о классовой борьбе.

Как подчеркивал академик Евгений Максимович Примаков, главным стимулом для создания теории «социалистической ориентации» было стремление укрепить радикальные режимы на Ближнем Востоке и одновременно убрать из-под прицела местные коммунистические партии. Начиная с 1960-х гг. внутриполитические события в арабских странах все меньше рассматривались через призму противоречий доминирующих националистических режимов с местными компартиями арабских стран.

Такая теоретическая выкладка говорила о прагматичности подхода Москвы к осуществлению политики в регионе, рассматривавшей в качестве возможного проводника политики СССР обладавшие реальной властью националистические режимы[75].

В пользу тактического выбора этой линии говорили и сами лидеры арабского национализма. Так, Насер считал «арабский национализм» несовместимым ни с классовыми подходами, ни с диктатурой пролетариата. Специфическое понимание социализма проистекало именно из того, что «арабский социализм» рассматривался как категория арабского национализма. Как писал основоположник баасизма сирийский социолог и философ Мишель Афляк, «социализм – это инструмент, приспособленный для наших национальных условий и потребностей. Он не может рассматриваться в качестве основной философии или свода нормативных актов. Это только ветвь древа, именуемого национализмом»[76].

На фоне стремительного развития событий на Ближнем Востоке и роста популярности идей арабского национализма США пытаются адекватно ответить в политическом и идейно-концептуальном смысле. Вопреки качественно новой обстановке в регионе элиты США формулируют «архаичный» – силовой по форме и антикоммунистический по содержанию ответ, получивший название «доктрины Эйзенхауэра».

Тем не менее успешная пропагандистская деятельность Москвы во время Суэцкого кризиса не могла не встревожить Государственный департамент и Пентагон. Таким образом, планируемая американская инициатива должна была также стать реакцией на активизацию ближневосточной политики СССР.

Такое поведение американских элит говорило об ужесточении американской политики на Ближнем Востоке и желании закрепиться в этом регионе в качестве самостоятельной державы, а не в рамках возможных коллективных действий стран Багдадского пакта – прозападного военно-политического союза, сформированного в 1955 г. при активной модерации со стороны Великобритании и США в составе Ирака, Ирана, Турции, Пакистана с целью нейтрализации «коммунистической угрозы» в регионе. При антикоммунистической направленности политики американской администрации в данном случае фактор «коммунистической угрозы» выступал, очевидно, как умелый пропагандистский ход.

«Доктрина Эйзенхауэра» стала внешнеполитическим манифестом США не только на Ближнем Востоке, но и на периферии биполярной системы в целом. Таким образом, США сделали еще один шаг по пути расширения и одновременно конкретизации сфер, представлявших жизненно важное значение для их глобальных интересов.

В понимании американских официальных лиц Советский Союз вряд ли хотел завоевать влияние на Ближнем Востоке посредством грубой военной акции или другими военно-политическими методами. Гораздо более вероятно, с их точки зрения, что СССР использует в своих интересах «антизападную ориентацию ультранационалистических элементов»[77].

Многие официальные лица США понимали силу национализма 1950-х гг. и необходимость для Запада приспособить его хотя бы для предотвращения ситуации, когда СССР стал бы представлять собой единственного его благожелателя. Однако это понимание было невозможно поставить на практическую почву. Арабский национализм оказался не столь хорошо изученным явлением и теперь представлял угрозу установленному порядку вещей. Американская элита опасалась, что СССР может использовать эту ситуацию таким образом, что последствия для Запада станут абсолютно непредсказуемы. США должны были подавить националистические волнения, чтобы не дать СССР использовать их в своих интересах. Антисоветизм в этом контексте надо понимать как стремление к сохранению status quo в противовес дестабилизирующим элементам, которыми, по мнению США, были действия СССР и просоветских государств региона[78].

Во второй половине декабря 1956 г. Даллес предоставил президенту Эйзенхауэру меморандум об американской политике в регионе. В нем констатировались три опасные для американских интересов тенденции: серьезное ослабление позиций Великобритании и Франции; усиление советского влияния; рост националистических настроений в арабских странах. Главной задачей в сложившихся условиях госсекретарь считал недопустимость заполнения образовавшегося «вакуума силы» Советским Союзом. Даллес выступал за проведение нового курса американской политики в регионе[79].

По мере проведения внутриведомственных консультаций на высшем уровне американское руководство определялось с подходом к долгосрочной политике на Ближнем и Среднем Востоке. Прежде всего предполагалось, используя американскую военную и экономическую помощь, укреплять социальную опору режимов, которые могли стать проводниками интересов США. При этом особое внимание должно было уделяться двум группам стран: Иордании, Ираку и Саудовской Аравии, с одной стороны, и Ливии, Судану и Тунису – с другой. В то же время Соединенные Штаты должны были продолжать политику экономического и политического давления на Египет с целью прекращения Насером игры на противоречиях США и СССР в своих интересах. Осуществление второго этапа во многом зависело от внешнеполитического курса Египта. Если взгляды египетского президента на международные отношения в мире не претерпят изменений в необходимую для США сторону, американские правящие круги не исключали возможности создания двух военно-политических блоков для изоляции Египта – из стран Северной Африки и государств, в которых правили представители королевских династий Саудитов и Хашимитов[80].

Новая доктрина американской внешней политики была одобрена Эйзенхауэром 20 декабря 1956 г. на заседании Совета национальной безопасности. Будущая резолюция Конгресса должна была состоять из трех разделов. Согласно первому, президенту предоставлялось право оказания экономической помощи по просьбе нуждавшихся в ней стран региона. Для этого следовало создать специальный фонд в 200 млн долларов. После Суэцкого кризиса американское руководство собиралось значительно активизировать свою экономическую деятельность на Ближнем и Среднем Востоке. Второй раздел должен был быть посвящен поддержанию военного баланса сил в регионе, для чего американское правительство оставляло за собой право продажи оружия ближневосточным государствам. И в последней, наиболее принципиальной части речь должна была идти о предоставлении президенту права использовать американские вооруженные силы для борьбы с распространением «международного коммунизма»[81].

Администрация Эйзенхауэра была намерена активно эксплуатировать тезис об угрозе советского проникновения на Ближний и Средний Восток. Ярко выраженная антисоветская направленность предлагаемой доктрины необходима была для того, чтобы увеличить шансы на принятие ее Конгрессом США. Как признавал и сам госсекретарь США Даллес, на Ближнем Востоке не было стран, контролируемых «международным коммунизмом»[82].

Несмотря на отсутствие абсолютной поддержки со стороны лидеров демократического большинства, Эйзенхауэр выступил 5 января 1957 г. перед объединенной сессией обеих палат Конгресса. Описав сложившуюся ситуацию в регионе Ближнего Востока после Суэцкого кризиса, президент США заявил о стремлении «правительства России заполнить “вакуум силы” в регионе». «Принимая во внимание широко известную цель мирового коммунизма, легко понять, – заявил Эйзенхауэр, – что она стремится к господству и на Ближнем Востоке»[83].

На риторическом уровне «доктрина Эйзенхауэра» была призвана оказать «помощь» арабским странам в борьбе против «коммунистической опасности». Для обеспечения американских интересов президент потребовал право использовать вооруженные силы в регионе без согласования с сенатом и обратился к Конгрессу с просьбой ассигновать 200 млн долларов на предстоящий финансовый год для экономической и военной помощи ближневосточным странам: «Действия, которые я предлагаю предпринять, заключаются в следующем. Во-первых, необходимо позволить Соединенным Штатам сотрудничать и оказывать помощь любой стране или группе стран в регионе Среднего Востока в развитии экономического потенциала с целью сохранения независимости. Во-вторых, разрешить президенту реализовать в этом регионе программы военного сотрудничества с любой из стран или группой стран, которая этого пожелает. В-третьих, позволить, чтобы развертывание такого сотрудничества включало в себя использование вооруженных сил Соединенных Штатов для защиты территориальной целостности и политической независимости тех стран, которые попросят такую помощь для противодействия прямой вооруженной агрессии со стороны любого государства, находящегося под контролем мирового коммунизма»[84].

В данной постановке вопроса есть одно принципиальное противоречие. Если сравнить эмоциональные заявления президента Эйзенхауэра с данными ЦРУ, которые Управление направляло президенту, то можно усмотреть явное расхождение[85]. В то время как американский лидер делает основной упор на крайнюю опасность вмешательства социалистических стран, и прежде всего СССР, в ближневосточные дела, военные аналитики предпочитали говорить о маловероятности такого сценария[86]. Такое поведение американских элит указывало на ужесточение американской политики на Ближнем Востоке и желание закрепиться в этом регионе в качестве самостоятельной державы и не в рамках коллективных действий НАТО или стран Багдадского пакта. При антикоммунистической направленности политики американской администрации в данном случае этот фактор выступает скорее как умелый пропагандистский и риторический ход.

Окончательный текст резолюции с поправками, внесенными в сенате, принят палатой представителей 7 марта 1957 г. 350 голосами против 60 (в число последних входили представители произраильского лобби и изоляционисты)[87].

9 марта Эйзенхауэр подписал резолюцию, которая приобрела силу закона. В выступлении на церемонии подписания законопроекта президент США высказал свое удовлетворение решением Конгресса и поблагодарил тех законодателей, которые его поддержали[88].

Хронологически период общей нестабильности на Ближнем Востоке с 1956–1958 гг., в рамках которого могла быть применена «доктрина Эйзенхауэра», можно разделить на этапы: сирийский (события 1957 г., когда давление США было направлено в основном на Сирию как проводника советского влияния в регионе) и иракский (выразившийся в интервенции в Ливане и Иордании, а также последовавшей за этим Иракской революции 1958 г.).

В связи с изменяющейся политической ситуацией менялось и отношение к доктрине среди стран Ближнего Востока. Так, на 1958 г. «доктрина Эйзенхауэра» была официально одобрена Ливаном, Израилем, Турцией, Ираном, Ираком (страны – участницы Багдадского пакта одобрили доктрину на совещании 21 января 1957 г. в Анкаре[89]), Афганистаном, Эфиопией и Ливией. Отклонена – Египтом, Сирией и Йеменом; не определили своего отношения к доктрине Саудовская Аравия, Иордания и Судан.

Отношение арабских стран к «доктрине Эйзенхауэра» – один из самых острых вопросов в истории Ближнего Востока. Приверженность доктрине, по замыслам ее создателей, должна была определяться не столько официальным заявлением страны, сколько развитием событий на Ближнем Востоке. «Доктрина Эйзенхауэра – это отношение, точка зрения, состояние ума», – подчеркивал Даллес[90].

На протяжении 1960-х гг. Ближний Восток и район Аравийского полуострова являлись зоной перманентной нестабильности и пульсирующих локальных конфликтов, формировавших для политики сверхдержав в регионе качественно новые внешнеполитические вызовы.

Сложный характер конфликтов на территории Ближневосточного региона и их крайне высокая динамика развития во многом оказывали воздействие на выстраивание и эволюцию модели «конфликтного взаимодействия» США и СССР, возникновение которого стало важной вехой в процессе изменения биполярной системы и прямым результатом опыта сверхдержав по локализации конфликтов на периферии международной системы в 1960-е гг.

Именно 1960-е гг. характеризовались ростом конфликтного потенциала и возникновением на Большом Ближнем Востоке качественно новых внешнеполитических явлений. Серия локальных конфликтов, произошедших на его территории в 1960-е гг., была прямым отражением процесса встраивания все новых сегментов макрорегиона в биполярную систему международных отношений.

В 1960-е гг. в регионе происходила комплексная перегруппировка сил, повлекшая за собой, с одной стороны, усиление позиций сверхдержав – США и СССР – и раздел сфер влияния, с другой – ослабление мощи, а затем и уход Великобритании как главной политической силы, представлявшей интересы Запада на Ближнем Востоке, в зоне Персидского залива и странах Аравийского полуострова на протяжении первой половины XX века. На региональном уровне эволюция выразилась в формировании новых политико-религиозных течений и появлении региональных доминантов, начавших выступать в роли модератора ключевых процессов. Одновременно с этим продолжалось становление в Ближневосточном регионе локальной подсистемы международных отношений и ее интеграция в биполярный мир.

Импульсным событием, запустившим десятилетие турбулентных процессов в регионе, стал так называемый затяжной Ближневосточный кризис 1956–1958 гг., который вывел на авансцену мировой истории силы арабского национализма, поставившие под вопрос сформированные после окончания Второй мировой войны «правила игры» на Ближнем Востоке, что сделало неизбежным приход в регион в роли новых арбитров и держав-патронов США и СССР.

Помимо адаптирования идеологических установок к политическим реалиям региона к концу 1950-х гг. Советский Союз также значительно расширил свое прямое военно-политическое и экономическое присутствие на Ближнем Востоке.

Основой геополитических построений Москвы в регионе становятся союзные отношения с арабскими националистами, панарабистами и арабскими социалистами, стоявшими во главе Египта, Сирии и Ирака. Москва начинает осуществлять прямые поставки новейших вооружений, оказывать военно-техническую поддержку армиями своих proxy в регионе вначале от лица организации Варшавского договора, в дальнейшем – непосредственно от СССР.

Соглашением, подписанным 20 сентября 1955 г., предусматривалась поставка вооружений и дислокация военных специалистов СССР и Чехословакии в Египет на сумму 250 млн долларов[91]. Таким образом, Египет становится первой из развивающихся стран, получившей советское вооружение в больших объемах, радикально увеличивая свой военный потенциал[92].

В мае 1958 г. происходит поворотное событие в истории советско-египетских отношений, которое формирует траекторию сотрудничества двух стран на десятилетие. С 30 апреля по 16 мая 1958 г. президент Объединенной Арабской Республики (ОАР) Насер совершает двухнедельный визит в СССР, который ознаменовал резкий взлет отношений и расширение сотрудничества в экономической и военной областях двух держав.

С международно-политической точки зрения визит Насера в Москву был важен еще и потому, что в историческом контексте конца 1950-х гг. лидер Египта позиционировал себя также как лидера набиравшего силу Движения неприсоединения. Сближение с одним из полюсов биполярного мира, безусловно, становилось бы политическим шагом и предпосылкой к изменению данной парадигмы.

Как отмечает в своих мемуарах первый заместитель ПГУ КГБ СССР, а в 1954–1960 гг. заместитель резидента КГБ СССР в Египте Вадим Алексеевич Кирпиченко, «перед отъездом Насер долго колебался, так как опасался, что этот визит будет истолкован мировым общественным мнением как решительный отход от Запада и как демонстрация начала союзнических отношений с СССР. Но отказаться от визита он не мог»[93].

В ходе первой встречи Хрущёва и Насера 30 апреля 1958 г. советский лидер заявляет: «Мы полностью разделяем точку зрения относительно трудностей, которые вы испытываете как в части обеспечения независимости ОАР, так и Йемена <…> Колониализм рушится под ударами национально-освободительного движения. Вместе с тем нужно решительно вести борьбу против колониальных стран»[94]. Спустя две недели, 14 мая 1958 г., лидеры двух стран проводят повторные переговоры, в рамках которых формируется конкретная повестка взаимодействия Москвы и Каира на военно-техническом и экономическом треках. Кураторами поставок вооружений с советской стороны становится первый заместитель Председателя Совета министров СССР Анастас Иванович Микоян, с египетской – государственный министр и куратор Службы общей разведки «Мухабарат» Али Сабри. В ходе переговоров Насер формулирует прямой запрос на поставки в ОАР советских новейших вооружений: «Мы хотели бы получить от Советского Союза реактивные бомбардировщики Т-16 дальнего действия и ракеты среднего действия. Дело в том, что после объединения Египта и Сирии, и присоединения к ОАР Йемена у нас значительно удлинились границы и возникли новые обстоятельства»[95]. Египетский лидер акцентировал, что Каир хотел бы получить более современные реактивные истребители, чем МиГ-17[96]. В ответ на эти беспрецедентные требования Хрущёв отвечал: «Если бы вы привезли от нас реактивные бомбардировщики дальнего действия и ракеты, то это не улучшило, а ухудшило бы ваше положение. Это ухудшило бы в известной степени и наше положение. Даллес сказал бы, что Советский Союз подготавливает войну, значит, встречи президента Насера в Москве с руководителями Советского правительства носили военный характер»[97].

Данный эпизод явился ярким примером работы биполярной логики сверхдержав, в рамках которой объем поддержки, оказываемой в адрес своего proxy мог быть соизмерим только с градусом напряжения советско-американского противостояния в любой точке мира. Ограничение объемов поставок новейших образцов вооружений было механизмом регулирования самостоятельности действий союзников в странах третьего мира и преградой на пути бесконтрольного разрастания напряженности на периферии. И СССР, и США негласно соблюдали данное правило даже в отношении своих ключевых союзников.

По итогам встречи лидеров двух стран СССР и ОАР делают совместное заявление о результатах переговоров в связи с пребыванием в СССР президента Насера, которое закрепляет модель сотрудничества двух стран[98].

На фоне чрезвычайно непростых по своему содержанию масштабных переговоров Хрущёва и Насера в Москве египетский президент и лидер Движения неприсоединения делает внешнеполитический выбор в пользу сотрудничества с Советским Союзом. ОАР, ключевая страна лагеря арабских националистов, объединившая в федерацию Египет и Сирию, входит в орбиту влияния Москвы.

Визит Насера способствовал укреплению двусторонних отношений в развитии военно-технического сотрудничества. За период с осени 1956 г. по июнь 1967 г. Египет приобрел у СССР в рамках предоставленной Москвой кредитной линии до 600 боевых и учебных самолетов: бомбардировщики Ту-16 (часть из них была оснащена крылатыми ракетами «воздух – земля» КС-1 с дальностью полета 90 км), Ил-28, истребители МиГ-15, МиГ-17, МиГ-21, истребители-бомбардировщики Су-7, свыше 1 тыс. танков (ИС-3, Т-34-85, Т-54, Т-55, ПТ-76), самоходные установки Су-100, более 700 бронетранспортеров, 30 боевых кораблей (подводных лодок – 13, эсминцев – четыре, противолодочных кораблей – четыре, тральщиков – пять, десантных кораблей – четыре), 17 ракетных и 18 торпедных катеров, а также военно-транспортные самолеты и вертолеты. В начале 1960-х гг. на вооружение стали поступать зенитные ракетные комплексы (ЗРК) С-75. Общий объем советской военной помощи Египту в период 1956–1967 гг. оценивался в 1,5 млрд долларов¹².

Советская военная помощь Египту выходила далеко за рамки предоставления лишь образцов военной техники. По просьбе руководства Египта и в соответствии с подписанными договоренностями была предусмотрена отправка в страну советских инструкторов для обучения египетских военнослужащих. Начиная с 1956 г. в вооруженных силах Египта работали советские военные специалисты. Они оказывали помощь управлениям Генерального штаба, штабам ВВС и ВМС, преподавали в военно-учебных заведениях и находились в некоторых соединениях вооруженных сил Египта[99].

Специфика развития региональных процессов и стремительное изменение политического ландшафта на Ближнем Востоке требовали и от Москвы, и от Вашингтона высокой степени адаптивности внешней политики к новым реалиям региона. В этом отношении линия США в отношении макрорегиона выглядела менее универсальной и гибкой.

В своем идеологическом измерении «доктрина Эйзенхауэра» требовала от региональных элит идейной определенности, что бесспорно было примером откровенной черно-белой биполярной логики. Отношение арабских стран к «доктрине Эйзенхауэра» – один из самых острых вопросов в истории Ближнего Востока. Приверженность доктрине, по замыслам ее создателей, должна была определяться не столько официальным заявлением страны, сколько развитием событий на Ближнем Востоке.

Как показали турбулентные события на Ближнем Востоке, «доктрина Эйзенхауэра» с присущей ей идеологической предопределенностью не соответствовала реалиями конца 1950-х – начала 1960-х гг.

Объединенная Арабская Республика – новое государство, которое появилось на карте Ближнего Востока в феврале 1958 г. Оно образовалась в результате объединения Египта и Сирии на базе идей радикального панарабизма. Лидером ОАР стал президент Египта Насер, который к концу 1950-х гг. превратился в одного из ключевых антагонистов США в борьбе за влияние на третий мир. Создание трансграничного государственного образования в виде ОАР сильно меняло баланс сил в регионе и оказывало давление на американские геополитические построения. Арена конфронтации радикальных и консервативных сил на Ближнем Востоке – Ливан.

Весной 1958 г. в Ливане начинается конституционный кризис, вызванный стремлением ливанского президента Камиля Нимр Шамуна остаться на новый срок. Его действия вызывают протесты политических оппонентов – в мае в стране вспыхнуло восстание, возглавленное бывшими премьер-министрами Рашидом Караме и Абдаллой Яфи, которое переросло в гражданскую войну.

События Ливанского кризиса достигли своего пика в середине июня, когда президент Шамун обращается в Совет Безопасности ООН, обвинив ОАР в поставке оружия мятежникам через территорию Сирии. На фоне эскалации нестабильности 14 июля президент Шамун просит военной помощи у США. Президент Эйзенхауэр отвечает согласием.

В историческом контексте примененная лишь единожды – в ходе Ливанского кризиса 1958 г. – «доктрина Эйзенхауэра» позволила Вашингтону добиться конкретной цели – удержать Ливан от революции и перехода в панарабистский политический лагерь, но вместе с тем не стала универсальным инструментом реагирования на весь комплекс внешнеполитической нестабильности Ближнего Востока конца 1950-х гг. С функциональной точки зрения «доктрина Эйзенхауэра», односторонняя по своей сути, была нацелена на оперативное применение военной силы в кризисной ситуации в интересах поддержания проамериканского баланса сил. Ливанская операция Пентагона стала первым практическим применением «доктрины Эйзенхауэра», провозгласившей право США на вмешательство во внутриполитические дела государств Ближнего Востока в случае возникновения «коммунистической угрозы».

В свете последних событий задуманное Пентагоном начало военной интервенции войск США перешло в практическую плоскость. Однако невольно вставал вопрос о легитимизации этой военной акции. Выходом из положения могло быть обращение президента Шамуна к США об оказании помощи в рамках «доктрины Эйзенхауэра». Эту точку зрения разделял и президент США, придававший акции смысл защиты государственной целостности Ливана[100]. Однако цена ошибки была велика, – из памяти еще не стерлась англо-французская операция 1956 г., обернувшаяся для этих стран неудачей.

Эйзенхауэр был не единственным политиком, размышляющим в таких категориях. Обоснование такой тактики изложил госсекретарь Даллес. Если США предпочтут не прийти на помощь Шамуну, предупреждал Даллес, «это будет означать конец всех прозападных правительств в регионе»[101].

Развитие гражданской войны в Ливане не в пользу правительственных сил поставило американское руководство перед задачей начала активной фазы операции уже в середине июля 1958 г.[102]

Однако в этот момент в историю вмешалось обстоятельство, предвидеть которое не могли ни в Лондоне, ни в Вашингтоне. Фактически непредсказуемое развитие конфликта в Ираке и Иордании спровоцировало США действовать быстро и без оглядки на последствия. Речь в данном случае идет о переплетении двух конфликтов.

14 июля 1958 г., опасаясь за сохранность границы с Сирией, руководство Арабской Федерации[103] отдало приказ о начале переброски военного контингента из Ирака на территорию Иордании, с тем чтобы в случае эскалации конфликта войска Арабской Федерации могли вступить в Ливан в течение нескольких часов[104].

Однако события приняли совершенно неожиданный оборот: предназначенная для марша в Иорданию группировка иракских военных во главе с бригадным генералом Абделем Керимом Касемом подошла к Багдаду и рано утром неожиданно осуществила кровавый военный переворот. В ходе переворота была физически уничтожена вся правящая верхушка дома Хашимитов. Монархия была ликвидирована и провозглашена республика[105].

Революция в Багдаде означала, что политическая картина на Арабском Востоке в одночасье изменилась. Группа офицеров во главе с Касемом, осуществившая переворот, не встретила никакого сопротивления. Уже вечером 14 июля стало понятно, что на политической карте Ближнего Востока возник откровенно антизападный политический режим.

В Вашингтоне об этом узнали через полчаса после начала государственного переворота[106]. Столь неожиданное событие повергло руководство США в шок.

В этот же день новые иракские власти сформировали правительство, в которое вошли сторонники Насера и левые. Премьер-министром стал Касем, министром внутренних дел полковник Абдул Салам Ареф[107]. Кабинет провозгласил курс на сближение с Насером.

Революция в Багдаде означала, что политическая картина на Арабском Востоке резко изменилась. Взаимное дипломатическое признание Ирака и Объединенной Арабской Республики произошло 19 июля, когда стороны подписали Договор о сотрудничестве и обороне. В случае нападения на одну из стран третьей стороной участницы договора обязывались оказать военную помощь[108].

В течение следующих суток новый иракский режим признают СССР и страны Варшавского договора, а также Объединенная Арабская Республика. Реакция со стороны СССР была незамедлительной. 18 июля Президиум ЦК КПСС вынес решение «о признании республики и оказании серьезной политической поддержки новому режиму»[109].

Внезапно произошедшая Иракская революция оказалась неожиданностью и для членов «консервативного лагеря» Ближнего Востока. Отсутствие осязаемых предпосылок к ней невольно свидетельствовало о том, что такой ход событий мог стать универсальным. Уже 14 июля 1958 г. в Анкаре экстренное совещание проводят неарабские члены организации Багдадского пакта – Афганистан, Иран, Пакистан. Руководство пакта выразило готовность участвовать в разрешении ливано-иракского кризиса, однако, опасаясь резкой реакции СССР (Москва начала показательные военные маневры в Туркменском и Закавказском округах[110]), в качестве санкции для действий ожидало реальных шагов от США[111]. В тот же день состоялась консультация госсекретаря США Даллеса с членами сенатского комитета по международным делам. Было очевидно, что время требовало незамедлительных действий. Однако сенатор Джеймс Уильям Фулбрайт отметил, что США «совсем не нужна большая война с СССР». По мнению Фулбрайта, «советский след» в Иракской революции был не столь очевиден, как может показаться на первый взгляд[112].

17 июля Иордания в свою очередь потребовала срочного рассмотрения в Совете Безопасности ООН жалобы о «вмешательстве в ее внутренние дела со стороны ОАР»[113]. В то же время правительство обращается к Великобритании за военной помощью[114]. Согласие официального Лондона откликнуться на просьбу Иордании получает полную поддержку со стороны США. На состоявшихся в течение 17 июля двух совместных встречах кабинета британского премьер-министра Гарольда Макмиллана и администрации Эйзенхауэра стороны провели оперативное совещание по вопросу ливанского и иракского кризисов. Как меру противодействия они определили военное вторжение с целью «успокоения» общей ситуации в Ливане и Иордании. Принципиальным моментом было то, что английская и американская стороны пришли к соглашению о разделении вторжения на два вектора – вторжение США в Ливан и Великобритании – в Иорданию. Демаркация усилий рассматривалась как принципиальное условие сотрудничества сторон в этом вопросе[115].

В течение 17 июля английские части начинают прибывать в Иорданию. Днем на территорию аэропорта Аммана приземляются самолеты с 16-й парашютной бригадой войск Ее Величества (2000 человек) на борту[116].

Официально основным мотивом действий Лондона была защита собственных инвестиций в нефтяной промышленности Ирака[117]. Однако наряду с экономическим аспектом на повестке дня стоял вопрос о возможных волнениях в рядах офицеров – 11 июля посол США в Иордании Райт информировал Вашингтон, что в среде офицерства небедуинского происхождения сильны пронасеристские настроения и симпатии к социалистической партии БААС[118].

Ситуация в Иордании осложнялась и тем, что, только по официальным данным, число беженцев-арабов на территории Иордании достигало 500 тыс. человек из 1,5 млн населения Иордании[119]. Такое пропорциональное соотношение делало в условиях общего ближневосточного кризиса массы беженцев потенциально восприимчивым к насеристской риторике субстратом. В контексте арабо-израильского конфликта Иордания являлась важным звеном региональной политики. Таким образом, нарастание нестабильности еще и в Иордании привело бы Ближний Восток к полному коллапсу.

Страны НАТО выступили с поддержкой действий США и Великобритании[120]. ФРГ и Франция предоставляли базы для переброски американских войск. Впрочем, официальный Париж испытывал определенную досаду: Ливан некогда был зоной французского влияния. Не обладая тем политическим влиянием в Ливане, которое могло бы позволить поучаствовать в урегулировании конфликта, французские политики демонстрировали скорее рефлексивную досаду. Министр иностранных дел Морис Кув де Мюрвиль укоризненно заявил, что «беспорядки» на Ближнем Востоке объясняются отсутствием согласия между западными державами в их политике по отношению к Ближнему Востоку[121].

Высадка войск урегулировала конфликт: был назначен оппозиционный по составу кабинет, а последовавшая за этой мерой контрреволюция во главе с Катаибом свергла Шамуна, восстановив в итоге докризисную формулу религиозно-политического баланса. Новым президентом стал командующий ливанской армией Фуад Шихаб, провозгласивший возвращение к политике нейтралитета во внешнеполитических вопросах[122].

Появление в Ливане американского и английского контингентов вызвало незамедлительную реакцию со стороны СССР. Советский Союз заявил о своей готовности принять меры к обеспечению мира в районе, находящемся в непосредственной близости от советских границ. Впервые о своей позиции Москва сообщила по дипломатическим каналам утром 16 июня, когда заместитель министра иностранных дел Василий Кузнецов уведомил посла США в СССР Льюэллина Томсона, что «ввиду возникновения военной угрозы в районе границ СССР Москва намерена предпринять ряд действенных мер по ее пресечению»[123].

19 июля генеральный секретарь КПСС Хрущёв направил президенту Эйзенхауэру письмо, предлагая немедленные переговоры между СССР, США, Великобританией и Индией в целях «принятия срочных мер для урегулирования начинающегося военного конфликта»[124]. Вашингтон отверг предложение советской стороны, сославшись на авторитет ООН как организации, уполномоченной осуществлять урегулирование международных конфликтов.

В ответном письме от 22 июля президент Эйзенхауэр обращал внимание Хрущёва на тот факт, что своими действиями США не намерены менять сложившийся статус-кво на Ближнем Востоке. Речь шла, добавил президент, о поддержании мира в регионе[125].

Вторую половину июля стороны обменивались взаимными обвинениями в дестабилизации ситуации на Ближнем Востоке. Советская сторона настаивала на рассмотрении ливанского вопроса в ООН, однако не в рамках модели Совета Безопасности, а в составе США, СССР, Франции, Индии. Это предложение получило название «плана Хрущёва»[126]. Он подразумевал рассмотрение проблемы в рамках диалога четырех держав при участии Генерального секретаря ООН. Хотя предложение Москвы не вызвало энтузиазма у Вашингтона[127], стороны продолжили диалог. И Вашингтону, и Москве в тот момент было важно, чтобы «досье Ливана» все же было рассмотрено именно в рамках механизма ООН.

Между тем на внутриполитической сцене Ливана положение сдвинулось с мертвой точки. 31 июля в условиях чрезвычайного положения парламент Ливана проголосовал двумя третями собравшихся за генерала Шихаба, который был избран президентом[128]. В условиях кризиса периода марта – июля Шихаб дистанцировался от политических катаклизмов в стране, что позволило ему сохранить имидж нейтральной фигуры. Таким образом, избрание Шихаба стало компромиссом между интересами Запада и ОАР. Кандидатуру генерала также поддержал и Советский Союз[129].

С 1 по 5 августа Москва и Вашингтон обменялись четырьмя посланиями относительно перспектив рассмотрения ливанского досье в ООН. Хрущёв продолжал настаивать, что вопрос должен рассматриваться согласно «плану Москвы» («плану Хрущёва»). Эйзенхауэр и Даллес не собирались соглашаться с таким разрешением проблемы[130].

В этих условиях 5 августа СССР выступает с инициативой созыва 3-й Чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи ООН для рассмотрения ситуации на Ближнем Востоке. Вашингтон и Лондон восприняли шаг Москвы как попытку вытеснить США из процесса урегулирования кризиса на Ближнем Востоке[131].

6 августа на Сессии американская сторона выдвинула Москве контрпредложение, «план Эйзенхауэра», предполагавший передачу Ливана и Иордании под опеку ООН, создание мирных сил ООН, составление программы по экономической поддержке региона, а также установление режима прекращения гонки вооружений на Ближнем Востоке[132]. В Ассамблее начались слушания, которые продлились 15 дней.

Одновременно наметилась нормализация ситуации вокруг Ирака. Серия встреч Даллеса с членами сенатского комитета по международным отношениям показала, что часть умеренных политиков в Конгрессе требовали от Госдепартамента и Белого дома незамедлительных действий в отношении нового режима в Ираке.

25 июля прошла встреча госсекретаря Джона Фостера Даллеса и его брата, главы ЦРУ, Аллена Даллеса с сенаторами. Основная мысль сенаторов заключалась в том, что «выпадение» Ирака из Багдадского пакта привело к нарушению механизмов безопасности на Ближнем и Среднем Востоке, зоны, которые связывала организация Пакта. На фоне сложной ситуации в Ливане и Иордании Вашингтон не может позволить себе дальнейшую конфронтацию с пронасеристскими силами. Такова была позиция конгрессменов[133].

Через неделю посол США в Ираке У. Галман в беседе с представителем министерства иностранных дел Джумаром на вопрос о перспективах сотрудничества Ирака и стран Багдадского пакта услышал весьма жесткий по форме ответ о том, что «пакт был заключен от имени Ирака по поручению небольшой кучки людей. Пакт никогда не имел широкой поддержки в народе и не получил одобрения народа»[134].

Уже 30 июля во внутренней переписке Белого дома и Государственного департамента президент Эйзенхауэр информировал Даллеса, что им принято политическое решение о признании нового правительства в Ираке[135].

2 августа 1958 г. США и Британия признали новое иракское правительство Касема, а король Иордании Хусейн официально отказался от претензий на главенство в Арабской Федерации, которая просто перестала существовать[136]. Этот шаг США и Великобритании получил полное одобрение стран Багдадского пакта и Саудовской Аравии как «нацеленный на укрепление стабильности в регионе»[137]. Таким образом, Вашингтону в короткие сроки удалось «зафиксировать» постмонархический Ирак в системе международных отношений Ближнего Востока. С этого момента Вашингтон и Лондон начинают проведение нового регионального внешнеполитического курса.

Не найдя общего языка по каналам дипломатической переписки, для скорейшего разрешения ливанской проблемы американская и советская стороны решили провести встречу на уровне глав внешнеполитических ведомств. Заметим, что встреча проходила в двустороннем формате. Это действие на ситуативном уровне отражало поведение администрации Эйзенхауэра и лично Даллеса, предпочитавшего в критических ситуациях англо-британскому единому фронту одностороннюю внешнеполитическую линию[138].

4 августа на заседании Президиума ЦК КПСС Хрущёв сообщил: признав Ирак, западные державы заявили, что «не помышляют организовать поход и нападение на Иракскую республику <…> это было нашей главной целью. Ирак спасли, поэтому войны не будет». «Чтобы сдержать Турцию, Пакистан и Иран, которые могли разгромить революцию, мы провели военные маневры на наших границах с Турцией и Ираном, а также на болгаро-турецкой границе»[139].

4 августа газеты сообщили об окончании военных учений. По словам Хрущёва, «они были успешно завершены, и руководивший ими маршал Гречко был отозван в Москву»[140].

12 августа в Нью-Йорке прошла встреча делегаций СССР и США во главе с главой МИД СССР Андреем Андреевичем Громыко и госсекретарем Даллесом. Не найдя понимания в вопросе о причинах кризиса, стороны перешли к обсуждению перспектив его урегулирования. Даллес внес предложение о переводе Ливана в статус «нейтральной» державы по принципу австрийского прецедента, обосновав свою точку зрения тем, что «Ливан никогда не являлся в полном смысле слова арабской страной»[141]. Громыко заявил, что США и Великобритания должны в самые кротчайшие сроки вывести свои войска из Ливана и Иордании. Американская сторона согласилась с советским заявлением, сказав, что «США сами намерены вывести войска из Ливана, так как задачи поддержания территориальной целостности в стране были выполнены, и на данный момент нет необходимости держать столь значительный контингент на Ближнем Востоке». Однако Даллес подчеркнул, что речь идет лишь о войсках США в Ливане: военная операция сил Ее Величества в Иордании, по его мнению, находилась лишь в компетенции Лондона[142]. Это было принципиальным элементом позиции Вашингтона в вопросе разрешения кризиса 1958 г. В конце встречи Громыко подчеркнул, что «по мнению советской стороны, действия США и Великобритании идут вразрез с принципами ООН»[143]. Такое завершение встречи не сулило скорого разрешения ситуации с «ливанским досье» в ООН.

13 августа первый раз с 1953 г. президент США Эйзенхауэр выступил перед Чрезвычайной Ассамблеей ООН[144]. Сам этот факт являлся экстраординарным шагом американской администрации. Президент США заявил с трибуны ООН, что США намерены в скором времени вывести войска из Ливана. Ситуация в Иордании, по его мнению, хотя и стала прямым следствием событий в Ливане, представляла собой, как выразился Эйзенхауэр, «явление долгосрочной перспективы»[145]. В качестве реальной меры по поддержанию стабильности президент США предложил сформировать специальные войска ООН. В речи президента не было тезисов о «коммунистической угрозе», что в условиях завершения Ливанского кризиса можно было интерпретировать как качественно новый элемент в политике Вашингтона, направленный на создание иных основ для диалога с арабскими странами Ближнего Востока.

21 августа 1958 г. постоянный представитель США в ООН Генри Кэбот Лодж при поддержке представителей Ирака, Иордании, Ливана, Ливии, Марокко, Саудовской Аравии, Судана, Туниса и ОАР выдвинул на рассмотрение в качестве резолюции ООН «план Эйзенхауэра»[146].

Речь шла о кризисных явлениях на территории Ливана и Иордании, угрожающих всему Ближнему Востоку. Резолюция не была одобрена Ассамблеей, прежде всего потому, что в ней не было ни слова о действиях США и Великобритании в ходе кризиса[147].

Рассмотрение вопроса вновь вернулось в Совет Арабской лиги, из которого она поступила в конце июля 1958 г. Отказ принять доктрину, предложенную американской стороной, стал неудачей американской дипломатии. Это было фактическим нарушением плана по «легитимизации» действий США путем рассмотрения одного из аспектов проблемы в СБ ООН по настоянию американской стороны.

В конце октября 1958 г. США вывели свои войска из Ливана. 16 ноября ливанский премьер-министр обратился в СБ ООН с просьбой изъять жалобу Ливана, представленную на рассмотрение 22 мая 1958 г. Одновременно было объявлено, что Ливан устанавливает подчеркнуто дружеские отношения с ОАР, основанные на уважении, оговоренном в пакте Арабской лиги и Уставе ООН[148].

Так завершился Ливанский кризис, и вместе с ним спала волна напряженности на Ближнем Востоке середины – конца 1950-х гг.

Политика США и СССР в 1957–1958 гг. была действием держав в качественно новых политических условиях на Ближнем Востоке. Баланс сил, установленный в регионе после 1956 г., включал в себя новые элементы геополитической игры – ОАР, Арабскую Федерацию, а также продемонстрировал качественно новую и более четкую внешнеполитическую линию США и СССР по утверждению своих интересов в регионе. Применение «доктрины Эйзенхауэра» на практике обернулось фактической неудачей. И не столько неудачей в военном ее аспекте, сколько неудачей по абсолютной шкале – политические издержки в генеральном противостоянии с СССР не оправдывали затраты локальные. «Доктрина Эйзенхауэра» показала себя хотя и действенным, но уязвимым «детищем» дипломатии Даллеса.

Ближневосточный регион также пришел в движение: события 1957–1958 гг. стали временем эскалации внутренних противоречий в Иордании, Сирии, Ливане и отчасти в Ираке. Внутренние волнения, вышедшие (или выведенные) за рамки проблем национального государства, стали предметом вмешательства извне как арабских, так и мировых сил.

Как образно выразился в мемуарах президент Ливана Шамун, «после Ливанского кризиса даже администрации Эйзенхауэра пришлось смириться с тем, что именно Насер стал единственным на тот момент полноценным “собеседником” от лица арабов с внешним миром»[149].

События в Ливане и Ираке 1958 г. подвели черту под англо-американскими начинаниями в строительстве системы региональной безопасности на Ближнем Востоке.

Создание Багдадского пакта породило образование альтернативных бинарных блоков государств – ОАР и Арабской Федерации. «Выпадение» Ирака из Багдадской организации показало, что система была неэффективна и иллюзорна, так как «самым слабым звеном» стала страна, в честь вхождения которой в блок ему и было дано название «Багдадский».

Локальные конфликты 1957–1958 гг. стали еще одним испытанием зарождающегося советско-американского modus vivendi взаимоотношений на периферии биполярной системы, что в долгосрочной перспективе было немаловажно.

События так называемого затяжного ближневосточного кризиса, включившего в себя Суэцкий кризис 1956 г. и последовавшие за ним Ливанский кризис и Иракскую революцию 1958 г., показали, что в биполярном противостоянии сложилась ситуация, когда советская внешнеполитическая мысль стала концептуально превосходить черно-белое идеологизированное видение проблем третьего мира администрацией Эйзенхауэра.

Аналитики ЦРУ публикуют в декабре 1958 г. закрытый доклад, который дает крайне пессимистичную оценку перспективам внешнеполитического курса США на Ближнем Востоке. Авторы доклада говорили о преимуществах нового «дипломатического стиля» Москвы, который де-факто отказывался от идеологической предопределенности: «За вторую половину 1950-х гг. СССР выработал гораздо более гибкий механизм реагирования на новые явления международной жизни. Сегодня для СССР на карте мира нет “темных зон”. В этом смысле после 1955 г. (начало поставок вооружений членами Организации Варшавского Договора в регион) Ближний Восток стал для Советского Союза зоной “особого внимания”»[150]. Именно в этом регионе Москве представляется шанс реализовать один из своих внешнеполитических приоритетов – укрепление линии разрыва в некоммунистическом мире, конечной целью которого должна была стать дискредитация США и стран Запада в глазах третьего мира[151]. Наряду с безусловным укреплением военной мощи, подчеркивалось в докладе, СССР намерен и впредь делать акцент на идеологической сфере международных отношений. Расчет на поддержку формально некоммунистических, но антизападных националистических режимов в период 1955–1960 гг. в борьбе с Западом показал свою безусловную эффективность[152].

Москва действительно начинает системно рассматривать череду революций в странах Ближнего Востока с точки зрения появления важных преимуществ СССР в биполярном противостоянии с США. В Москве понимали, что жизнеспособность новых антизападных режимов в условиях биполярного мира полностью зависела от готовности Москвы оказать им помощь.

Москва была намерена оберегать плацдарм своего внешнеполитического влияния на Ближнем Востоке, сформированный за 1956–1958 гг. В условиях высокой динамики событий в регионе молодые революционные антизападные арабские режимы нуждались в поддержке и защите со стороны Москвы.

В августе 1958 г. на заседании Президиума ЦК КПСС Хрущёв обратил особое внимание на события на Ближнем Востоке: «Разгром Ирака – это нанесение удара по нашей политике с точки зрения престижа нашей страны. Разгром Ирака – это тогда и разгром Египта и Сирии, это бы отбросило национально-освободительное движение арабского мира. Это главное <…> Нельзя исключать, что иракское правительство боится коммунистов, не может их игнорировать и по внутренним, и по внешним соображениям»[153].

К началу 1960-х гг. сверхдержавы выходят на новый виток противостояния на территории Ближнего Востока, когда регион превращается в арену борьбы США и СССР за доминирование над ОАР и Иракской Республикой. Египетские и иракские руководители в свою очередь обладали амбициями и возможностями для того, чтобы стать политическими лидерами всего Арабского Востока. Отношения двух ярких лидеров – Насера и Касема – помимо борьбы амбиций выражались и во взаимных подозрениях – генерал Касем был убежден, что за подготовкой курдских волнений на севере Ирака осенью 1958 г. стоял Насер. Руководство Египта в свою очередь считало, что революционный Ирак пытался использовать Сирию с целью подрыва единства ОАР.

На фоне усиления трений между ОАР и Ираком в декабре 1958 г. по секретным каналам связи Насер передает США сигнал о своем желании «задавить любые коммунистические нотки революционного режима Касема». Информация из Каира только усиливает фантомные страхи Вашингтона касательно «коммунистической» ориентации режима Касема в Ираке. Внешнеполитическая команда Эйзенхауэра принимает «соломоново решение» – в долгосрочных интересах США наиболее выгодным исходом было бы решение иракской проблемы руками египтян.

Сверхдержавам было важно поставить все точки над i в отношении усложняющейся ситуации вокруг Ирака.

В середине января 1959 г. в Вашингтон с неофициальным визитом прибывает советская делегация во главе с членом Президиума секретарем ЦК КПСС Микояном. В ходе двусторонних переговоров был затронут вопрос о положении революционного Ирака в регионе[154]. В ответ на обеспокоенность Даллеса перспективой постановки Ирака под контроль СССР Микоян ответил: «На момент событий лета 1958 г. на территории Ирака не было ни одного советского человека, и мы не знали, что могут произойти эти события»[155]. Одновременно с этим Микоян не скрывал, что Москва сделала серьезную ставку на новый иракский режим.

Иракская революция 1958 г. явилась результатом внутреннего кризиса монархической верхушки, а пришедшая к власти в результате военного переворота «хунта» не только не являлась коммунистической, но и просто не имела никакой политической программы кроме следования базовым установкам арабского национализма.

Ситуация складывалась неожиданная: желая пресечь любые попытки Касема усилить позиции Ирака в регионе, Насер начал дипломатические заигрывания с Вашингтоном. 23 декабря на срочное совещание собирается Совет Национальной Безопасности (СНБ) США. Располагая информацией о намерениях Насера «задавить любые коммунистические нотки революционного режима Касема», американская сторона предпринимает попытку смоделировать возможные сценарии развития событий вокруг Ирака. В новой ситуации в Вашингтоне всерьез рассматривали перспективы сотрудничества с режимом Насера, дабы «удержать Ирак от скатывания к коммунизму»[156]. Вместе с тем американские аналитики говорили и о ряде проблем. Во-первых, если выгоды от тактического сближения с Египтом выглядели очевидными, было неясно, как такой шаг повлияет на долгосрочные интересы США на Ближнем Востоке и в зоне Персидского залива. Во-вторых, американская сторона опасалась, что в случае оказания давления на режим Касема могут не только последовать репрессии в отношении проегипетских сил внутри Ирака, но и возможен окончательный переход Ирака в советский лагерь[157].

23 декабря в Белом доме при участии президента Эйзенхауэра, вице-президента Ричарда Никсона, главы ЦРУ Аллена Даллеса, исполняющего обязанности госсекретаря США Кристиана Гертера[158] проходит заседание СНБ, на котором американское руководство попыталось выработать свою стратегию в отношении решения «иракской проблемы». Речь шла не только о сильном влиянии на Касема иракских коммунистов и Москвы, что было, безусловно, важным фактором[159]. Американское руководство признавало необходимость тактического сближения с Насером. Однако наиболее благоприятным вариантом для долгосрочных интересов США в регионе оно считало необходимость не только решить иракскую проблему руками египтян, но «просто столкнуть Насера и Касема лбами»[160].

В сложившейся обстановке американскому руководству было чрезвычайно важно понять истинные намерения Москвы в отношении Ирака.

Утром 16 января в стенах Государственного департамента состоялась закрытая встреча, где наряду с общими проблемами советско-американских отношений был затронут вопрос о положении революционного Ирака в регионе[161]. Представлявший американскую сторону госсекретарь Даллес[162] выразил обеспокоенность Вашингтона по поводу действий СССР в регионе в целом и революции в Ираке в июле 1958 г. в частности[163]. Он заявил: «Мы с беспокойством смотрим на то, что в некоторых местах Ближнего Востока, например в Ираке, устанавливает свой контроль национальный коммунизм. <…> Американское правительство, в свою очередь, хочет надеяться, что Советский Союз не намерен установить свой контроль над Ираком. Вообще положение на Среднем Востоке очень запутанное»[164].

Глава советской делегации Микоян утверждал, что спецслужбы стран Багдадского пакта располагают достоверными сведениями о том, что никакого вмешательства советской стороны в события 14 июля 1958 г. в Ираке не было, и это исключительно воплощение воли иракского народа[165].Однако Микоян не скрывал ставку Москвы на новый иракский режим: «Мы со своей стороны рады, конечно, что в Ираке произошли эти события. Они подорвали Багдадский пакт. Речь идет не о том, что мы поддерживаем коммунистов в Ираке. Мы поддерживаем правительство Касема». Эти высказывания Микояна лишний раз показывали, что Москва взяла линию на прагматический подход в диалоге с арабскими странами. В конечном итоге стороны не нашли понимания. Однако сам факт открытого обсуждения проблем Ближнего Востока Микояном и Даллесом явно показывал значимость этого региона для обеих сверхдержав.

В начале марта 1959 г. отношения между Ираком и ОАР действительно резко обострились. В публичном поле основной импульс критики исходил от официального Каира, обвинившего Ирак в распространении в регионе коммунизма и прямого советского влияния. Насер был готов пойти на «изменение иракской ситуации» даже в том случае, если это грозило ему еще большим ухудшением отношений с Москвой.

Это прекрасно понимали и на Смоленской площади. 24 марта 1959 г. советский посол в ОАР Сергей Александрович Виноградов направляет в МИД СССР строго секретную телеграмму, в которой подробно рассказывает о стремительном ухудшении отношений между Насером и Касемом. Как писал советский посол, «пресса ОАР продолжает пропагандистскую кампанию против Ирака об опасности коммунизма и по поводу вмешательства СССР во внутренние дела арабских стран»[166].

Стремительно ухудшались и отношения Москвы и Каира. В феврале и апреле 1959 г. первый секретарь ЦК КПСС Хрущёв направляет на имя президента ОАР Насера два пространных письма, в которых всячески убеждает арабского лидера не «пороть горячку» и не портить отношения с Москвой. Так, 19 февраля Хрущёв пишет: «Известные события последнего времени породили в правительстве ОАР беспокойство насчет перспектив развития отношений между нашими странами. <…> Различия в идеологической области существовали между нами и ранее. Тем не менее наши страны могли успешно сотрудничать. Если же реально посмотреть на нынешнее положение вещей, то нетрудно увидеть, что враги дружественных отношений между СССР и ОАР пытаются теперь спекулировать на идеологических расхождениях»[167]. К апрелю тон письма советского лидера изменился – от вкрадчивого сожаления Хрущёв перешел к прямым упрекам Насеру, которого он называл «человеком экспансивным и горячим»: «Я хочу откровенно сказать Вам, что нас весьма огорчает тот факт, что между Иракской Республикой и ОАР стали складываться такие отношения, которые не способствуют укреплению солидарности между арабскими странами». Но основным противоречием, о котором говорил Хрущёв, было отношение Москвы к режиму генерала Касема: «Мы считали возможным не допустить интервенции против Иракской республики другими средствами, не прибегая к средствам войны. И эти наши прогнозы, как доказали следующие события, полностью оправдались. <…> Дальнейшие события в Ираке подтвердили то, о чем я Вам говорил тогда. Когда Вы проявили нетерпимость в отношении Иракской Республики и ее правительства, это привело не к сплочению единства арабских стран, а наоборот, – к разъединению усилий арабских стран в их борьбе за свою независимость»[168].

На фоне серьезного охлаждения советско-египетских отношений американская сторона опасалась, что Москва полностью сосредоточится на своем взаимодействии с Багдадом, и в этой ситуации советское влияние в Ираке окрепнет настолько, что СССР будет готов пойти на открытую конфронтацию с западными странами, если те захотят вернуть свое воздействие на Ирак силовым способом[169].

Укрепление просоветской линии Касема, по мнению аналитиков ЦРУ, могло поставить под угрозу не только интересы США в Ираке, что было и так очевидно, но и создать серьезные проблемы для всех стратегических построений США в регионе Ближнего Востока и Персидского залива в целом. Речь шла прежде всего о возникновении угрозы сопредельным с Ираком странам – союзницам США: Саудовской Аравии, Иордании, Кувейту. Усиление позиций Касема в регионе потенциально таило в себе и возможность пересмотра зон контроля над нефтедобычей в районе Персидского залива, в первую очередь в Кувейте, где практически все концессии находились в совместном пользовании англо-американских картелей.

Июльская революция в Ираке также ставила крест и на попытках США и Великобритании сформировать в начале-середине 1950-х гг. целостную систему региональной безопасности, получившую название организация Багдадского пакта. Система прекратила существование 14 июля 1958 г. в результате событий Иракской революции, приведшей к смене политического режима и выходу из военно-политического блока ключевого участника – иракской Хашимитской монархии, страны, призванной стабилизировать рост арабского национализма в регионе.

24 марта 1959 г. Ирак официально объявил о выходе из организации Багдадского пакта[170]. Это событие институционально закрепило перерождение Багдадского пакта в новую организацию. Совет организации Багдадского пакта, перемещенный из Багдада в Анкару, 21 августа 1959 г. переименовал организацию в СЕНТО (Организация Центрального договора)[171].

В измерении проблемы обеспечения региональной военно-политической безопасности распад Багдадского пакта зафиксировал неудачу в реализации стратегии администрации Эйзенхауэра по созданию глобальной цепи региональных военно-политических блоков в составе НАТО, Багдадского пакта, СЕАТО (Организация договора Юго-Восточной Азии), АНЗЮС (Тихоокеанский пакт безопасности), призванных, с одной стороны, изолировать СССР от каких-либо агрессивных действий в ключевых макрорегионах мира, а с другой – «упорядочить» явления национально-освободительного движения в регионе Ближнего Востока.

Потеряв «арабскую составляющую» в своей структуре, СЕНТО продолжил выполнять функцию защитного «буфера» на пути СССР в регион Ближнего Востока, но уже никаким образом не был способен влиять на военно-политические процессы на территории Арабского Востока и выполнять функции обеспечения региональной безопасности.

Ограниченность возможностей СЕНТО по сдерживанию сил арабского национализма и начавшегося проникновения СССР в регион Ближнего Востока в Вашингтоне понимали. По мнению аналитиков Объединенного комитета начальников штабов, в условиях 1960 г. СЕНТО не решала и не могла решить задач непосредственно на Ближнем Востоке, а была организацией, призванной обеспечить стабильность внутри региональных стран – участниц блока, и, опираясь на лояльность режимов в этих странах, могла организовать «санитарный кордон» перед попытками Советского Союза укрепить свои позиции в ближневосточном регионе»[172].

Концептуальная слабость организации Багдадского пакта не давала ей перспектив по превращению в полноценную военно-политическую организацию по образцу региональных блоков НАТО, СЕАТО и АНЗЮС. СЕНТО не получил соответствующей военной системы, планирования, механизмов координации действий.

Ключевым итогом событий «затяжного» ближневосточного кризиса 1956–1958 гг. в военно-стратегическом измерении стала неудача применительно к реалиям Ближнего Востока политики «пактомании» Даллеса, реализованной республиканской администрацией Эйзенхауэра в регионе в течение 1953–1961 гг.

Совокупность ранее не существовавших факторов формирует в регионе новую военно-стратегическую реальность. Сложившаяся система региональной безопасности не смогла стать эффективной, что в условиях давления серии локальных конфликтов 1956–1958 гг. привело в конечном итоге к осыпанию многолетних геополитических построений в регионе и формированию в начале 1960-х гг. нового баланса сил.

Основным элементом военно-стратегических построений становится «пояс безопасности» из консервативных режимов Саудовской Аравии, Иордании и Ирана, с которыми США именно в 1960-е гг. систематизируют отношения. Предполагалось, используя американскую военную и экономическую помощь, укреплять социальную опору режимов, которые могли стать проводниками интересов США в регионе.

Одновременно с этим по итогам затяжного ближневосточного кризиса 1956–1958 гг. в регионе формируется несколько новых факторов дестабилизации политического процесса – принципиально новых по своей природе антизападных режимов, начинающих претендовать на роль региональных лидеров и пошедших по пути укрепления отношений с Советским Союзом.

К началу 1960 г. стало очевидно, что администрация Эйзенхауэра столкнулась не только с локальными проблемами на периферии, но и обозначился кризис в подходах к проблемам региона в целом. В правящих кругах США нарастали реформистские настроения: в Белом доме и Госдепартаменте усиливались настроения в пользу выработки более действенных и разносторонних методов отстаивания американских интересов в любой точке мира, в том числе в зоне Ближнего Востока и Персидского залива.

Ведущее место среди вариантов активизации политики США на периферии занял в тот момент проект заместителя госсекретаря по экономическим проблемам Кларенса Диллона. Согласно этому плану США должны были переместить основной акцент своих действий на внешней арене – с активных военно-политических шагов на экономическую сферу. «Соединенные Штаты, – писал американский обозреватель Шульцбургер, – ныне приняли советский вызов, направленный на эпоху конкурентного сосуществования, во время которой все больше будет делаться акцент на экономическое соревнование за завоевание идеологической привязанности развивающихся районов»[173].

В начале марта 1960 г. в Госдепартаменте создается рабочая группа по Ираку, задача которой – выработка четкой внешнеполитической линии США в отношении ситуации в Ираке. 18 марта глава Рабочей группы Эван Вилсон констатировал, что «в текущих условиях вялой нестабильности Вашингтону следует придерживаться в отношении Ирака политики дружбы и невмешательства». «Неясность позиции Касема, реальных возможностей коммунистических сил и националистов на фоне кризиса иракской экономики оставляет возможным скорую смену власти в Ираке, что дает Соединенным Штатам возможность занять выжидательную позицию»[174], – заключал эксперт Госдепартамента.

18 марта 1960 г. рабочая группа по Ираку представляет президенту Эйзенхауэру обширный доклад, в котором излагался анализ развития ситуации в Иракской Республике за полтора года, прошедшие с момента революции 1958 г. Главный вывод доклада заключался в наличии в Ираке двух тенденций – быстрого ослабления позиций генерала Касема и стремительного укрепления Компартии Ирака[175].

Реальный баланс политических сил внутри Ирака по-прежнему оставался загадкой для Вашингтона. На фоне сообщений о стремительном росте коммунистического влияния на Касема 7 апреля в Вашингтон приходит информации о серии казней в Багдаде членов Компартии Ирака. По мнению аналитиков СНБ, такой шаг генерала Касема свидетельствовал о том, что чаша весов в выборе опоры режима внезапно качнулась в пользу армии, где значительная часть офицерства придерживалась откровенно антикоммунистических взглядов[176].

В этих условиях Москва предпринимает решительные меры по изменению ситуации в верхушке Ирака. Формальным поводом стало проведение в столице иракского государства советской промышленной выставки. По решению Президиума ЦК для ее открытия в Багдад был направлен главный кремлевский «переговорщик» Микоян.

Вопрос об этой поездке обсуждался советским руководством с начала марта, а 4 апреля по договоренности с иракской стороной одновременно в Москве и Багдаде было опубликовано официальное сообщение о предстоящем визите.

Важно рассказать о некоторых подробностях его подготовки, а главное, о процессе выработки переговорных позиций Москвы, которые советская делегация должна была озвучить в ходе беседы с Касемом.

Так, в первых числах апреля 1960 г. в проектах указаний к предстоящей поездке уже значились ключевые позиции советской стороны, а именно попытка заменить Насера Касемом в роли главного внешнеполитического партнера СССР в регионе.

«Неправильно, как нам кажется, не видеть никакой разницы между силами реакции и Касемом, между планами реакции и действиями Касема, в частности, недооценивать сам факт допущения им деятельности политических партий, включая компартию. Важно суметь вовремя обнаружить возможности, которые создаются его политикой “балансирования”», – говорилось в документе[177].

Отдельное внимание уделялось необходимости «объяснить» генералу Касему причины заметного охлаждения в отношениях Москвы и Каира исключительностью тех обстоятельств, которые привели к этой размолвке.

«КПСС всегда была на стороне своих единомышленников в тех случаях, когда коммунистов загоняли в подполье, например в период пребывания Нури Саида у власти в Ираке, в настоящее время в ОАР. <…> КПСС не скрывает своего отношения к гонениям на коммунистов. Мы знакомили Вас с посланиями Н.С. Хрущёва президенту Насеру. Он посадил в тюрьмы египетских коммунистов, с которыми, кстати, КПСС не имела никаких контактов и о существовании которых мы узнали от самого Насера», – подчеркивали авторы документа[178].

Но при всей откровенности советской стороны в адрес Насера генерал Касем тоже не выглядел в глазах Москвы «благожелателем коммунистов». Спустя два года, прошедших с момента свершения Июльской революции 1958 г., работа Коммунистической партии Ирака легализована не была. В ходе подготовки визита Микояна в Багдад в ЦК параллельно готовились документы, адресованные «представителям руководства друзей», т. е. иракским коммунистам.

Так, на имя советского посла в Ираке пришли указания провести переговоры с представителями иракских коммунистов и объяснить им взгляд Москвы на проблему политических преследований, которые начал Касем: «Мы постараемся использовать имеющиеся возможности, чтобы выполнить ваши пожелания относительно разъяснения Касему наших взглядов на поддержку национальной независимости в Ираке»[179].

В записке заведующего Отделом по связям с иностранными компартиями Международного отдела ЦК КПСС Б.Н. Пономарева от 4 апреля 1960 г. говорилось: «Мы имеем в виду использовать поездку тов. Микояна в Ирак для того, чтобы обсудить с Касемом отношения с вашей партией, и для того, чтобы создать условия для ее легальной деятельности»[180].

В этих же документах содержится и главный посыл, который Москва направляла генералу Касему: «По правде говоря, Насер своей политикой подавления демократических сил Сирии и Египта, своими антикоммунистическими выступлениями очень много проиграл и проигрывает в глазах международного общественного мнения. <…> Будем надеяться, что жизнь и горький опыт научат его правильному пониманию общественных процессов, и он поймет, какие выгоды можно иметь, если смело и искренне дружить со странами социалистического лагеря»[181].

8 апреля 1960 г. в Багдад с официальным недельным визитом прилетает Председатель Президиума Верховного Совета Микоян. В ходе переговоров он предлагал иракской стороне программу долгосрочного экономического сотрудничества[182]. В условиях политической нестабильности в Ираке эта инициатива выглядела как «покупка» лояльности Багдада.

Речь шла о расширении объемов советской экономической помощи, но главное – о заморозке проекта по сооружению на сирийской части ОАР советскими специалистами ГЭС на реке Евфрат (мощностью в 100 тыс. кВт и орошением земель площадью 100 тыс. га). В условиях, когда СССР всеми силами хотел привлечь Касема в орбиту своей политики, этот шаг выглядел как серьезный политический жест. Москва недвусмысленно намекала генералу Касему, что потенциально готова отказаться от дружбы с Насером и ОАР[183]. Расчет Москвы в дипломатической игре с арабскими националистами был построен на использовании фактора негласного внутрирегионального соперничества за право быть основным центром арабского антиколониального движения.

Но с началом переговоров обозначились серьезные расхождения в позициях Москвы и Багдада. По словам академика Примакова, возникла «нелицеприятная публичная полемика». 14 апреля 1960 г. в ходе одной из дискуссий с генералом Касемом Микоян заявил: «Мы всегда поддерживали и поддерживаем независимую Иракскую Республику и высоко ценим политику позитивного нейтралитета, которую она проводит. Насер хотел объединить арабские страны, он завлек Сирию, но поступил с ней очень плохо. Совершенно запутавшись, он решил объявить войну коммунизму, но это еще больше подорвет его авторитет. Насер хотел сделать с Иракской Республикой то же самое, что и с Сирией. Если вы, – сказал Микоян, обращаясь к Касему, – хорошо и правильно, на демократической основе поведете дело, это будет иметь большое значение для всего Ближнего Востока. Народы будут сравнивать вас с Насером, и это сравнение будет не в пользу Насера»[184].

Слова Микояна свидетельствовали о дилемме, которая существовала в тот период у советского руководства. Волнения в иракском Киркуке в 1959 г. отозвались также и массовыми арестами коммунистов в египетской и сирийской части ОАР, где на членов компартии были повешены ярлыки «агентов советского влияния». Это не могло не остаться незамеченным в Москве, что вкупе со свободолюбивым стилем Насера привело к временному охлаждению советско-египетских отношений в конце 1950-х гг.

В продолжение разговора Касем заявил, что «после революции много нашлось героев», что каждая партия «говорит, что она делала революцию». Что касается коммунистов, то, по уверению Касема, они «получили от революции больше, чем кто-либо другой», а теперь «после каждого заговора стремятся использовать обстановку в своих интересах». «Мы разрушили Багдадский пакт, освободили от англичан Хаббанию и Шайбу, освободили нашу валюту, начали проводить аграрную реформу. У нас свободная пресса…»[185]

Касем, по сути, прозрачно намекал Микояну, что только он является стороной переговоров и единственной политической силой революционного Ирака, с которой Москва потенциально могла построить новый альянс и расширить зону своего влияния на карте Ближнего Востока.

На повестке переговоров сторон по сути обсуждался ключевой вопрос – о базе нового союза СССР и Ирака. Стороны могли бы выбрать внеидеологическую базу взаимодействия и «закрыть глаза» на проблему подавления коммунистических сил в стране и ликвидацию любой политической альтернативы режиму Касема в обмен на формирование советско-иракского союза.

На фоне безусловно союзнической публичной риторики Москвы и Каира визит Микояна еще в один центр арабского национализма Багдад вызвал явную обеспокоенность в Вашингтоне. По данным американской стороны, к экономическому пакету прилагалось и военное досье о поставках в Ирак советских истребителей МиГ-19. «Советы обыграли нас в Ираке», – сообщал из Багдада посол Джерниган[186].

На открывшейся 15-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке между американской и иракской делегацией прошли переговоры, в ходе которых стороны обменялись мнениями о перспективах американо-иракских отношений. Представлявший МИД Ирака министр Джавад высказал надежду на возможность изменения негативного имиджа США в глазах рядовых иракцев. «К тому же, – добавил он, – у руководства Ирака уже не осталось иллюзий относительно причин резкой активизации интереса советской стороны. Теперь мы знаем, что такое советский дипломатический стиль»[187].

Смелые высказывания Джавада не были расценены в Вашингтоне как серьезная критика действий СССР. Отсутствие прямых директив из Вашингтона дало повод думать, что республиканская администрация утрачивала вкус к «борьбе за Ирак».

На внутриполитической сцене США давление на республиканскую администрацию со стороны демократов продолжало усиливаться. Еще в ходе борьбы за пост кандидата в президенты от Демократической партии сенатор Джон Кеннеди уделял большое внимание вопросам внешней политики.

Выступая 15 июля 1960 г. в Лос-Анджелесе на конвенте Демократической партии уже в статусе кандидата в президенты от демократов, Кеннеди заявил: «Мир стал другим. Баланс сил в мире меняется, и мы не сможем идти старым путем. Коммунистическое влияние уже проникло в Азию и уже укрепилось на Ближнем Востоке. Наши друзья превратились в нейтральных игроков, а некоторые из них скатились к прямой враждебности»[188].

Высказывания кандидата от демократов не были простой предвыборной риторикой. Сам факт, что Кеннеди уделил внимание проблемам Ближнего Востока в речи, адресованной, прежде всего, внутренней аудитории, говорил о многом: пересмотр ближневосточной политики США в случае прихода в Белый дом администрации Кеннеди должен был стать одной из основ для активизации общей линии США на мировой арене. Эта логика, названная чуть позже доктриной «новых рубежей», нашла отображение в Платформе Демократической партии, опубликованной 11 июля 1960 г.[189]

За несколько дней до проведения президентских выборов в США ЦРУ предоставило руководству страны перспективный доклад, в котором излагались рекомендации к внешнеполитическим действиям в отношении Ирака. Во вступлении говорилось, что «содержание доклада описывает возможную стратегию США на 1961–1962 гг.». Эти аналитические материалы можно считать сжатым описанием того внешнеполитического «наследия», которое администрация Эйзенхауэра оставляла своим преемникам.

По мнению аналитиков ЦРУ, правящий в Ираке режим находился в тупике – в течение года генерал Касем будет смещен со своего поста, вероятнее всего, в результате военного переворота, во главе которого будет стоять группа офицеров-националистов[190].

Приняв чрезвычайно жесткие меры в ходе подавления антиправительственного восстания курдов в Киркуке (июль 1959 г.), генерал Касем фактически лишил себя возможности найти общий язык с какой-либо другой политической силой Ирака, кроме как с компартией. Политическая и экономическая помощь со стороны Советского Союза полностью лишила Касема пространства для какого-либо политического маневра. Осознав сложность своего положения, генерал Касем заметно снизил градус критики в адрес США.

На внешнем фронте режим Касема стоял на грани изоляции в отношениях с региональными игроками как из националистического, так и из консервативного лагеря. Отношения с насеровским Египтом прошли полный цикл: от чрезвычайно позитивных до состояния холодной войны; консервативная Иордания продолжала рассматривать перспективы монархической реставрации в Ираке дома Хашимитов. В этих условиях молчаливую поддержку ей оказывали Иран, Саудовская Аравия и Ливан[191].

Вашингтон не собирался идти на конфронтацию с Багдадом. Анализируя заявления иракской стороны, сделанные министром иностранных дел Ирака в октябре 1960 г. в ходе американо-иракских переговоров в Нью-Йорке, специалисты Госдепартамента видели потенциальную возможность для улучшения американо-иракских отношений, прежде всего за счет предоставления американской стороной прямой экономической и гуманитарной помощи Ираку, если Багдад того пожелает[192]. Фактически речь шла о смещении акцента в отношениях с Ираком с позиций «грубой силы» на позиции «силы мягкой».

Такая постановка вопроса была знаком «новых веяний», проникших в экспертную среду сотрудников Госдепартамента. Но по-настоящему эти идеи вышли на авансцену американской внешней политики уже с приходом в Белый дом демократической администрации Джона Кеннеди.

В этих условиях «иракская проблема» и перспективы налаживания отношений с режимом Касема представлялись в Соединенных Штатах в несколько ином свете. С начала 1960-х гг. США начинают выстраивать в регионе Ближнего Востока и зоны Персидского залива качественно новые собственные политические и экономические приоритеты. Прежде всего это касалось проблемы преобразования фактически распавшейся организации Багдадского пакта.

Анализируя действия администрации Эйзенхауэра на Ближнем Востоке в 1950-е гг., можно прийти к нескольким выводам. Суэцкий кризис 1956 г. и последовавшие за ним турбулентные события Ливанского кризиса и Иракской революции 1958 г. стали важной вехой в истории региона Ближнего Востока и зоны Персидского залива. Оказавшись «незапланированным фактором» для правящих кругов Вашингтона, эти события поставили перед руководством США ряд вопросов – от концептуальных до конкретно политических, – и от успешности их решения зависел не только политический ландшафт всего региона, но и расклад сил между США и СССР на периферии биполярной системы.

Встретив в лице насеровского Египта, а затем и касемовского Ирака примеры качественно новых по сути угроз и вызовов, республиканская администрация столкнулась с очевидными трудностями в выработке четкой линии в отношении новых радикальных режимов. Сложное сочетание внутриполитических проблем, усиление влияния панарабистских настроений, а также начало активного сотрудничества правительств Насера и Касема с Москвой оставляли администрации Эйзенхауэра мало пространства для политического маневра. Усугубляло ситуацию отсутствие у американских дипломатов четкого видения природы режимов Насера и Касема, что в итоге привело к некорректным выводам относительно перспектив сотрудничества или конфронтации с Египтом и Ираком.

Спустя два года после революции 1958 г., не добившись заметных успехов в отношении режимов Насера и Касема, республиканская администрация решила самоустраниться от разрешения проблемы. Не найдя эффективного подхода к решению тактических задач на Ближнем Востоке и в зоне Персидского залива, Вашингтон сделал выбор в пользу поддержания своих традиционных региональных партнеров, так называемого «консервативного лагеря» – Ирана, Иордании, Саудовской Аравии, с одной стороны, и Израиля – с другой. При динамичности развития политических процессов на Ближнем Востоке и в зоне Персидского залива, усилении позиций сил арабского национализма и Советского Союза опора на страны «консервативного лагеря» гарантировала США спокойствие «тыла» в борьбе с СССР за регион.

Советский Союз, напротив, в течение 1950-х гг. показал феноменальный прогресс в обеспечении стратегических интересов в некогда недоступном для влияния Москвы регионе Ближнего Востока. После событий Суэцкого кризиса 1956 г. регион Ближнего Востока перестает быть для Советского Союза terra incognita. Формирование и укрепление отношений с новым революционным египетским режимом во главе с Насером, провозгласившим эклектичную политическую программу арабского национализма, создает первый форпост советского влияния в регионе. Готовность политического руководства СССР закрыть глаза на объективно некоммунистическую природу режима Насера и доктрины насеризма дает Москве гибкость в развитии диалога с новыми радикальными арабскими режимами Египта, Сирии и Ирака, что кардинально меняет картину военно-политических построений, делая Ближний Восток в одночасье новой зоной биполярного противостояния.

Разумная дипломатическая линия Москвы в отношении новых ключевых игроков региона – насеровского Египта и касемовского Ирака – позволила СССР за вторую половину 1950-х гг. значительно нарастить фундамент своего военно-политического влияния в регионе. Использование антизападной природы радикальных арабских режимов вкупе с щедрым кредитованием и оказанием военно-технической помощи молодым арабским республикам, выбравшим в качестве пути развития «социалистическую модель», давало Москве дополнительные козыри в развитии диалога с ключевыми акторами Ближнего Востока 1950-х гг. – арабскими националистами.

Откровенный прагматизм в отношении новых политических явлений на Ближнем Востоке позволил СССР усилить эрозию модели постколониального присутствия Великобритании в регионе, оказать давление на США еще в одном сегменте периферии образующегося биполярного мира и сформировать свой внешнеполитический инструментарий работы на Большом Ближнем Востоке. На рубеже 1950–1960-х гг. макрорегион встал на порог новых еще более турбулентных событий, влияние которых было крайне важным для биполярной системы международных отношений в целом.

Послевоенный биполярный мир при кажущейся внешней простоте оказался не менее сложным, чем полицентрические модели международных отношений предыдущих эпох. Проявились новые факторы, серьезно воздействующие на функционирование всей глобальной системы и значительно повлиявшие на внешнеполитическую стратегию и идеологию двух сверхдержав – США и СССР.

«Дух конфронтации», являвшийся выражением сути мировой политики начала 1960-х гг. с присущим ему преобладанием силовых и квазисиловых методов разрешения локальных кризисов, подпитывался «черно-белой логикой» элит США и СССР и формировал глобальный мир, в котором международный актор мог быть либо «капиталистическим», либо «социалистическим» по своей идеологической ориентации. В течение 1960-х гг. сверхдержавы ожидали от своих союзников и proxy однозначного выбора доминирующей идеологии и разделения всего комплекса своих ценностей. В этих условиях одной из ключевых областей противостояния двух мировых лидеров становится борьба за привлекательность политико-экономической модели, реализуемой СССР или США, а также усовершенствование международно-политических инструментов повышения престижа каждой из сверхдержав.

Именно на территории региона Большого Ближнего Востока процесс адаптации биполярной системы к новым реалиям 1960-х гг. проявился чрезвычайно фактурно. Политические события именно в этом регионе показали, насколько многокомпонентными в реальности были международные отношения и насколько гибким должен был быть внешнеполитический и идеологический инструментарий Москвы и Вашингтона для обеспечения эффективности своей внешней политики в этом конкретном сегменте периферии биполярной системы. Политика сверхдержав в отношении арабских стран и ряда магистральных внутрирегиональных проблем, ключевой из которых – временно отошедший на второй план в начале – первой половине 1960-х гг. арабо-израильский конфликт, стала отражением опыта приспособления глобальных установок США и СССР к политической реальности турбулентного региона.

По мере эволюции биполярной системы под воздействием ряда макрофакторов заметно менялись некогда непоколебимые представления США и СССР о предопределенности идеологического подхода и роли идеологии в реализации своих государственных интересов на международной арене.

Прежде всего из латентного фактора в разряд активных в начале 1960-х гг. перешло национально-освободительное движение, реальная заявка которого на определенную самостоятельную роль в мировой политике сказалась на состоянии «конфликтного взаимодействия» США и стран Запада, с одной стороны, и СССР – с другой. Эпицентр фронтального биполярного противостояния начал смещаться на огромные просторы периферии международной системы. Именно там в 1960-е гг. стали решаться ключевые геополитические вопросы: сможет ли какая-либо из двух сверхдержав радикально изменить сложившийся баланс сил и каковы пределы идеологического подхода к решению внешнеполитических задач в условиях стремительно меняющегося биполярного мира.

Специфика развития региональных процессов и стремительное изменение политического ландшафта на Ближнем Востоке требовали и от Москвы реализации модели синхронного взаимодействия с другими лидерами арабского национализма, в том числе с бросавшими Насеру вызов в борьбе за пальму политического первенства в лагере арабских националистов.

События «затяжного» ближневосточного кризиса 1956–1958 гг. продемонстрировали, насколько важна гибкость внешнеполитического курса сверхдержав в стремительно меняющихся условиях Ближнего Востока рубежа 1950–1960-х гг.

Сложный процесс выработки внешнеполитических решений в отношении новых националистических режимов в Египте и Ираке, а также связанных с этим локальных кризисов обнажал ключевой методологический вопрос – насколько выбравшие СССР в качестве полюса притяжения режимы Египта, Сирии, Ирака исповедовали социалистическую модель ведения экономики и следовали коммунистической концепции в идеологической и социально-политической сферах?

Де-факто ни Насер, ни Касем, ни верхушка сирийской партии БААС не исповедовали ни коммунистическую, ни социалистическую идеологию. Но антизападный вектор развития, провозглашенный в Каире и Багдаде, в условиях биполярного противостояния толкал их в объятия СССР. Стремление Москвы сформировать прочный плацдарм в стратегически важном сегменте периферии биполярной системы – на Ближнем Востоке – в этих специфических условиях фактически упразднял идеологическую предопределенность, ставя realpolitik на первое место.

Укрепление отношений с тремя ключевыми арабскими странами позволяло Москве сформировать пояс своего военно-политического присутствия в стратегически важных точках Ближнего Востока, что давало возможность нейтрализации англо-американского военного присутствия на данной территории. Таким образом, благодаря советской помощи вооруженные силы Египта, Сирии и Ирака были радикально модернизированы, что в целом укладывалось в общий тренд на милитаризацию Ближнего Востока.

На фоне активизации советской внешней политики в регионе США были вынуждены вписывать в свой внешнеполитический аппарат новые политические явления и вызовы, которые поставили под удар стабильность, создававшуюся в течение всех 1950-х гг. Концептуальные решения, предложенные республиканской администрацией Эйзенхауэра, не принесли результатов. Вместе с тем объективное ускорение турбулентности политических процессов по всей периферии биполярной системы оставляло Вашингтону мало времени на раздумья.

Задачу модернизации внешней политики США взяла на себя пришедшая к власти в январе 1961 г. демократическая администрация во главе с Джоном Кеннеди. Ее основной задачей на Большом Ближнем Востоке стало поддержание любых разночтений в диалоге Москвы и Каира, Москвы и Багдада и использование политических амбиций лидеров Египта и Ирака с целью подрыва их отношений с СССР и столкновения друг с другом.

В 1961–1963 гг. Соединенные Штаты пытаются развивать более гибкий, отличный от прежнего, основывавшегося на принципе двуединой опоры на Израиль и классические монархии Аравийского полуострова, курс. Администрация Кеннеди стремится «навести мосты» в отношениях с Насером.

Уже на стадии формирования предвыборной платформы Демократической партии 1960 г. наметилось отступление от ряда идеологических стереотипов прежних лет. Прежде всего, демократы стали отходить от упрощенных представлений о биполярном характере международных отношений. Большое внимание уделялось проблемам третьего мира, который рассматривался как самостоятельный сегмент системы международных отношений. Составители платформы явно стремились расположить к себе страны этого региона. «Некоммунистические государства Азии, Африки и Латинской Америки, мы намерены развивать с вами сотрудничество, основанное на взаимном уважении и взаимном учете интересов», – говорилось в этом документе[193].

Победа Кеннеди на выборах 1960 г. поставила США на порог значительных перемен во внешней политике. Новому руководству Белого дома предстояло сформулировать новую версию внешнеполитического курса страны, который, при сохранении прежних стратегических установок, предлагал бы иной инструментарий их воплощения в жизнь.

Размыв биполярного видения мира требовал переосмысления методов реагирования на процессы, происходившие в сфере международных отношений. В качестве важнейшего средства реализации своих программно-целевых установок архитекторы новой внешнеполитической доктрины предлагали глобальный реформизм. С его помощью они надеялись создать надежный бастион против дальнейшего распространения советского влияния в мире. Усложнился и взгляд на роль силовых методов в реализации внешнеполитических установок США. Хотя военный фактор по значимости оставался в арсенале американской внешней политики на первом месте, он уже не абсолютизировался до такой степени, как это было в 1950-х гг. Команда Кеннеди ставила задачу повышения гибкости военно-стратегических доктрин, совершенствования новейших систем вооружения, повышения их мобильности. Именно с технологическим рывком в процессе разработки таких систем США стали связывать свои надежды на победу в историческом противоборстве с «советской империей».

Кеннеди и его люди, предлагая смелые концепции для внешней политики, безусловно, мыслили категориями холодной войны, в которой антикоммунизм и ядерное сдерживание были двумя опорными столпами для Запада, но, бесспорно, осознавали необходимость внесения корректировок. Концепция «тотальной войны», на которой выросло прежнее поколение политиков и военных, в новых условиях вела бы к полному взаимному уничтожению конфликтующих сторон и, следовательно, не могла быть использована в практической плоскости.

США требовалось найти механизмы, которые позволили бы избежать «непреднамеренного столкновения» с СССР. Окружение Кеннеди видело выход в том, чтобы повысить управляемость конфликтов. В рамках этого тренда в военно-стратегической сфере на первый план выходит новая стратегическая концепция, получившая название доктрины «гибкого реагирования».

Новые внешнеполитические установки нашли отражение в Партийной платформе Демократической партии, опубликованной 11 июля 1960 г. Значительное внимание уделялось в ней и проблемам стран третьего мира, или развивающихся стран: «Развивающиеся страны мира переживают революцию надежд, и нам надо понять чаяния этих народов и те ценности, во имя которых они меняют свою жизнь». Основным способом работы со странами третьего мира демократы видели программы помощи. Как говорили авторы документа, «это не способ купить дружбу, а попытка дать этим народам возможность самим сделать выбор. Настолько, насколько стратегическая логика позволит нам, мы заменим танки тракторами, бомбардировщики бульдозерами, а военных гражданскими специалистами»[194].

Выступая в декабре 1961 г. на съезде Национальной ассоциации промышленников, президент Кеннеди заявил: «Существует одна сфера, в которой инициатива может быть и была нашей – сфера стратегического значения, в которой мы обладаем способностью к еще большим усилиям – это сфера экономической политики». Кеннеди бросал вызов СССР в экономической сфере и ставил под сомнение способность Москвы поддерживать своих идеологических союзников в странах третьего мира и на социально-экономическом уровне.

Победа Кеннеди на выборах 1960 г. подвела черту под восьмилетней «эрой Эйзенхауэра». Как писал американский еженедельник Time, «победа Кеннеди – это звонок идейным наследникам Эйзенхауэра, которым явно не хватает смелости, чтобы повести нацию через тернии проблемных 60-х гг.»[195].

В своей речи при вступлении на пост президента Кеннеди делает упор на тему мира и прогресса, призывая не только к более тесному единению США с их союзниками по НАТО и соседями по Западному полушарию, но и к созданию «великого, всемирного союза севера и юга, востока и запада», который смог бы «создать более плодотворную жизнь для всего человечества». Специально обращаясь к тем странам, которые «могут стать нашими противниками», Кеннеди предложил им «заново начать поиски мира, прежде чем темные силы разрушения, выпущенные на волю наукой, поглотят все человечество в результате преднамеренного или случайно возникшего самоуничтожения… Не будем никогда вступать в переговоры из-за страха, – говорил новый президент, – но и не будем никогда страшиться переговоров. Пусть обе стороны выясняют, по каким проблемам мы сходимся, а не обостряют проблемы, по которым мы расходимся»[196].

Через два дня выдержки из выступления президента были опубликованы в газете «Правда»[197]. Как минимум это свидетельствовало о том, что в Москве очень внимательно следили за высказываниями нового лидера США. В словах Кеннеди прослеживалось желание выработать новый, более реалистичный подход к международным явлениям, не занимая жестких и бесповоротных позиций[198].

Основополагающие принципы своей внешнеполитической концепции Кеннеди озвучивает через несколько дней после своей инаугурации – 30 января 1961 г. в обращении «О положении в стране». Новое видение внешней политики США базировалось на трех основных принципах: упрочение военной мощи США, укрепление экономических возможностей США, усовершенствование политических и дипломатических средств[199]. Озвученная Кеннеди внешнеполитическая концепция получила название доктрины «Новых рубежей».

Вскоре после прихода в Белый дом президент четко обозначил отход новой администрации от ближневосточной политики Эйзенхауэра. «Сегодня арабский мир – это серьезная, независимая и от русских, и от Запада сила. Найти общий язык с силами панарабизма, перевести наши отношения на язык экономики – вот текущая цель Соединенных Штатов», – заявил Кеннеди [200]. Как он подчеркивал в работе «Стратегия мира», «волна революционного национализма неизбежно сметет старый колониальный порядок, и пока Соединенные Штаты будут ждать, как им ужиться с этим, Советский Союз выиграет “холодную войну”»[201].

Решением этой концептуальной проблемы стали так называемые программы помощи, направленные на модернизацию экономик стран третьего мира, а также на то, чтобы переманить нейтралистов из лагеря симпатизирующих СССР в американский лагерь и убедить их в преимуществах американской модели развития[202].

Конкретным содержанием американская внешнеполитическая стратегия на периферии стала наполняться после выхода 13 февраля 1961 г. статьи профессора экономики Массачусетского технологического университета и заместителя советника президента по национальной безопасности в новой администрации демократов Уолта Ростоу «Новое видение в мировой политике США», опубликованной в журнале US News and World Report.

Главная мысль статьи заключалась в призыве к «асимметричному ответу», который США должны противопоставить вызовам на международной арене: «Основная зона советской угрозы – это “третий мир”, где ее потенциальный масштаб даже невозможно измерить, ведь ее потенциал скрыт». Задача, подчеркивал Ростоу, «упредить скатывание “третьего мира” к коммунизму или политическим формам, близким к нему, и убедить эти страны остаться нейтральными»[203]. Как резюмировал видный американский историк Артур Шлезингер-мл., «администрация Кеннеди перестала рассматривать национализм в качестве греха»[204].

Идея о том, что холодную войну можно выиграть именно в третьем мире, озвучивалась американским экспертным сообществом уже несколько лет. Идеи Ростоу были квинтэссенцией того, о чем говорили в мозговых трестах США последние пять лет.

На академическом уровне теоретические аспекты курса «новых рубежей» изложены в его работе «Стадии экономического роста». Основа работы – так называемая теория переходного периода, согласно которой «разрушение традиционного общества и замена его той или иной формой современного общества напрямую зависят от понимания связи между модернизацией и военной силой»[205].

В Москве на теоретические выкладки Ростоу смотрели с других позиций: «Главное назначение теории Ростоу заключается в том, чтобы направить развитие слаборазвитых стран по пути недопущения в них революционных социалистических движений и победы левых радикальных групп <…> и направления этих стран в сторону совместимых форм, особенно в сфере политики», – говорили аналитики из КГБ СССР[206]. И в этих словах было много правды.

В отличие от «пактомана» Даллеса, делавшего акцент на создании цепи оборонных проамериканских организаций по всему миру, окружение Кеннеди (Честер Боулс, Артур Шлезингер) считало необходимым сосредоточить усилия не на «обороне свободного мира», а на «удержании мира в хозяйственной системе капитализма»; не на поддержке старого капитализма, а на замене его неоколониальными методами, не на опоре на открыто реакционные, авторитарные режимы, а на расширение социальной базы для построения Pax Americana. Речь шла о стремлении осуществить «перехват» революционных движений, удержания их в рамках преобразований, приемлемых для США.

«Дилемма, стоящая перед Кеннеди в каждом районе “третьего мира”, – писал один из его ближайших помощников Теодор Соренсен, – была, по сути, одна и та же: как разъединить русских с освободительным движением и предотвратить захват коммунистами власти, не вызывая большого советско-американского столкновения?»[207]

Таким образом, новая дипломатия Кеннеди состояла в том, чтобы вести избирательную борьбу с силами национально-освободительного движения в третьем мире. Но, конечно, речь не шла о том, чтобы установить равноправные отношения со странами третьего мира. Скорее Соединенные Штаты теперь были вынуждены считаться с интересами и позицией многих этих стран в каждой конкретной ситуации. Но на фоне «открытого» дипломатического стиля США оставляли за собой полную свободу действия в любом районе мира, где подвергались опасности государственные интересы США. Их защита продолжала оставаться основой всей внешней политики Вашингтона[208].

Дифференцированный подход к политическим явлениям, продемонстрированный командой Кеннеди в 1961–1963 гг., привел к заметной активизации США на Ближнем Востоке и в зоне Персидского залива. С принятием доктрины «новых рубежей» заметно расширялся арсенал методов отстаивания американских интересов в третьем мире. Он стал включать в себя как широкий набор средств силового характера, так и обширный реформистский компонент, чего не предусматривала «доктрина Эйзенхауэра».

Команда Кеннеди получила в наследство от периода работы республиканской администрации Эйзенхауэра ряд горячих точек на карте Ближнего Востока, который к началу 1960-х гг. стал одним из самых взрывоопасных сегментов периферии. Главная проблема заключалась в том, что в регионе появилась влиятельная сила в лице радикального арабского национализма, настроенная резко антизападно и, соответственно, антиамерикански. Под его ударами в конце 1950-х гг. рухнул ряд консервативных арабских режимов. Во времена Эйзенхауэра все эти события объясняли «кознями Москвы». У Насера и СССР, безусловно, имелись совпадающие интересы, но цели двух стран на международной арене были далеко не идентичны.

Стиль работы и риторика новой администрации США были в известной степени противоположностью дипломатии Эйзенхауэра – Даллеса, «новые рубежи» готовили Москве в третьем мире ряд качественно новых вызовов[209].

С принятием доктрины «новых рубежей» расширялся и диапазон военных методов отстаивания американских интересов в третьем мире. Так, сформированная республиканцами прежде всего как военная доктрина для противодействия советской угрозе, доктрина «массированного возмездия» в последние годы работы администрации Эйзенхауэра лишила американскую внешнюю политику возможности эффективно отстаивать свои интересы в третьем мире. Попыткой пересмотреть такое положение была ближневосточная «доктрина Эйзенхауэра», но, как показали события лета 1958 г. на Ближнем Востоке, она не стала оптимальным ответом на вызовы Ближневосточного региона.

Кеннеди придавал исключительно большое значение экономическим вопросам. По мнению главы Белого дома, добившись высоких темпов экономического роста, США смогут решить весь комплекс внутри- и внешнеполитических задач, стоящих перед страной. Эффективная экономика была ключом к повышению качества жизни, а это являлось залогом успеха в соревновании двух систем ценностей: капиталистической и социалистической. Наконец, именно экономика приобрела важнейшее значение для выработки внешнеполитического курса США в отношении периферии биполярной системы в целом и региона Ближнего Востока в частности.

Повышение темпов противоборства США и СССР на периферии системы способствовало выработке «правил игр» и эволюции биполярной системы в целом. Для политики СССР на Ближнем Востоке это обернулось, прежде всего, попыткой США отдалить от Москвы ее главного партнера в регионе – насеровский Египет. Расчет Вашингтона был прост: предложить Насеру «дружбу» именно в тот момент, когда между Москвой и Каиром накопился ряд взаимных претензий, касавшихся путей развития ОАР, объемов военной и финансовой помощи, гонений на египетских коммунистов, а также желания Насера быть полностью самостоятельным игроком на международной арене.

Именно в это время во внутриведомственной переписке МИД СССР в адрес Насера можно встретить достаточно негативные высказывания, которые отражали явное похолодание в отношениях между Москвой и Каиром. В записке, составленной сотрудниками отдела стран Ближнего Востока от 12 октября 1961 г., говорилось: «У Насера было другое мнение относительно того, как должен функционировать союз Египта и Сирии»[210]. «Вместо того чтобы прислушаться к предупреждениям (из Москвы. – А. У.), Насер и египетский правящий класс объявили беспрецедентную войну коммунистическим партиям. С начала 1959 г. в Египте и Сирии был установлен режим политического террора»[211].

В Москве влияние доктрины «новых рубежей» на общую атмосферу международной политики почувствовали уже очень скоро. Так, в обширной 26-страничной докладной записке в ЦК председатель КГБ Владимир Ефимович Семичастный писал: «В 1961 г. в прессе США были почти совершенно прекращены обвинения в прокоммунистических симпатиях лидеров Египта. В непосредственном окружении глав правительства этой страны американцы ведут целеустремленную работу по склонению их в сторону проамериканской ориентации»[212]. По сути, речь шла о том, что для обеспечения эффективности в продвижении своих государственных интересов на Ближнем Востоке администрация Кеннеди отказывалась от идеологической составляющей в попытках найти общий язык к арабскими националистами во главе с Насером.

На фоне беспрецедентного смягчения критики в адрес Насера в середине ноября 1961 г. Вашингтон формулирует свои конкретные предложения Каиру. Проект предоставления финансовой помощи, осуществленной в рамках программы «Продовольствие во имя мира» (Food for Peace или Public Law 480)[213], который США намеревались осуществить при поддержке Международного банка реконструкции и развития (МБРР), был направлен на стимулирование экономики Египта в рамках пятилетнего плана ее развития[214]. Он подразумевал поддержку в развитии ядерной энергетики, строительство тяжелой промышленности, а также снабжение зерном.

Фактически это должно было стать главной переговорной позицией администрации Кеннеди в диалоге с Насером. «Арабо-израильский конфликт, – как заявляли стороны, – с повестки дня они на время убирали в холодильник»[215]. С приходом Кеннеди в Белый дом помощь США развивающимся странам возросла с 1,4 при Эйзенхауэре до 2 млрд долларов в год[216].

Озвученные по конфиденциальным каналам предложения Насеру стали своего рода «революцией» для внешнеполитического курса США. Отход от логики «даллесовской дипломатии» на Ближнем Востоке 1950-х гг. – попытка отказаться от идеологии в разговоре с региональными силами – без сомнения, гораздо больше соответствовал реалиям 1960-х гг., но и затрагивал сложившуюся за эти годы у США систему обязательств и партнерских отношений в регионе.

И если вызревавшая в глубине администрации Кеннеди модель сотрудничества с националистами де-факто отодвигала идеологическую составляющую в отношениях с «националистическим» или даже «социалистическим» режимом Насера на второй план, то перспектива «мириться с коммунистами» под своим боком для консервативных режимов Аравийского полуострова (главных союзников США в регионе) была абсолютно неприемлема.

Именно это расхождение в интерпретации явлений холодной войны между США и их союзниками – Великобританией и классическими арабскими монархиями Саудовской Аравии и Иордании – стало настоящим «камнем преткновения» для администрации Кеннеди на Ближнем Востоке в 1961–1963 гг.

Расчет в действиях Вашингтона выглядел прагматичным и своевременным. Взаимные претензии Москвы и Каира дополнились и разногласиями Москвы с режимом генерала Касема. Причиной разлада стала репрессивная политика Касема по отношению к иракским коммунистам. Москва не хотела и не могла молчать. В советской прессе все чаще появлялись откровенно антикасемовские публикации.

11 июня 1961 г. на имя Хрущёва поступает письмо от А.Р. Шабиби, председателя Иракского союза адвокатов. Содержание письма отражало реальное положение вещей в отношениях Москвы и Багдада к лету 1961 г. Автор писал: «В последнее время советские пропагандистские органы выступили с нападками на Иракскую Республику и ОАР в целях поддержки некоторых граждан в их приверженности коммунизму. Иракские адвокаты считают, что нападки на любое арабское государство с целью поддержки незначительной группы коммунистов надуманны и не соответствуют интересам народов. Пусть будет ясно, что враждебная позиция против любого из арабских правительств рассматривается как враждебная позиция в отношении всей арабской нации. Мы убеждены, что истинная демократия отнюдь не означает свободы для агентов, совершающих такие преступления против арабской родины. Почему вы разрешаете себе вмешиваться в дела других и в то же время запрещаете это другим?»[217]

Насера в «объятья Вашингтона» подтолкнули события осени 1961 г. Неожиданный распад ОАР, вызванный сентябрьской революцией в Сирии, повлек ослабление позиций Насера. 28 сентября 1961 г. офицеры сирийской армии захватили власть в Дамаске, арестовали и выслали из Сирии представителя Насера маршала Амера и объявили о выходе Сирии из ОАР. К власти в стране ненадолго (вплоть до так называемой Революции 8 марта 1963 г.) пришел Маамун аль-Кузбари, который начал дистанцирование от насеровского Египта. Утрата влияния в Сирии и начавшаяся вскоре после этого размолвка с Йеменом открывали перед Каиром безрадостную перспективу. В этих условиях осенью 1961 г. на Ближнем Востоке в целом и зоне Аравийского полуострова в частности начинается новый виток перегруппировки сил.

Именно на противоречиях Москвы и Каира решила сыграть администрация Кеннеди при формировании новых рубежей в ближневосточной политике США. «Сегодня арабский мир – это серьезная, независимая от русских и от Запада сила. Найти общий язык с силами панарабизма, перевести наши отношения на язык экономики – вот текущая цель Соединенных Штатов», – подчеркивал президент[218].

Разработку и воплощение новой концепции курировал Совет национальной безопасности и Государственный департамент. Итогом этой деятельности стала концепция «сбалансированного подхода США к проблемам Ближнего Востока», делавшая акцент на стимулировании любых разногласий, возникающих в диалоге Москвы с Насером и Касемом, а также на использовании политических амбиций лидеров Египта и Ирака с целью подрыва их влияния в арабском мире. Уже в первые месяцы работы администрации Кеннеди посольства США в Каире и Багдаде резко активизировали переговоры с руководством арабских стран. Вашингтон готовил программу финансовой помощи Египту и Ираку.

«Заигрывание» администрации Кеннеди с арабскими националистами завершилось в 1962 г. после того, как в Йемене, небольшой арабской стране, расположенной на юге Аравийского полуострова, произошла революция.

В начале сентября 1962 г. влиятельный американский еженедельник US News and World report написал: «Сегодняшнее относительное спокойствие на Ближнем Востоке обманчиво. Регион является потенциально самым взрывоопасным на мировой политической карте. И американцам надо быть готовым, что однажды утром, проснувшись, они станут свидетелями масштабного кризиса в регионе, где США имеют национальные интересы»[219]. При всей тенденциозности газетного стиля всего через месяц после выхода журнала в свет Ближневосточный регион потрясет очередной локальный кризис – гражданская война в Йемене, заметно изменившая облик и баланс сил на Ближнем Востоке и в зоне Персидского залива 1960-х гг.[220]

18 сентября 1962 г. после долгой болезни умирает официальный глава Йемена имам Ахмад. На трон должен был взойти наследник – принц аль-Бадр, но ситуация стала развиваться по непредсказуемому сценарию. Ночью 26 сентября 1962 г. группа офицеров йеменской армии во главе с бригадным генералом Абдаллой ас-Салялем свергает власть только что взошедшего на престол имама Муххамада аль-Бадра, и в стране провозглашается республика.

Согласно первому заявлению группы революционеров, «страна была избавлена от злейшего врага всех людей, жестокой диктатуры имама»[221]. Вскоре после революции от лица военного командования была опубликована новая конституция Йеменской Арабской Республики, которая провозглашала достижение основных целей арабского национализма, отмену расовой дискриминации, достижение социального равенства»[222]. Президентом, премьер-министром и главнокомандующим стал Абдалла ас-Саляль.

Дипломатическое признание Йеменской Арабской Республики со стороны ОАР, СССР и стран Варшавского договора последовало 29 сентября[223]. Председатель Совмина СССР Хрущёв заявлял, что «приветствует право народа на самоопределение и напоминает, что вплоть до захвата Англией в XIX веке Аден и Йемен представляли собой единую территорию»[224]. В официальных документах МИД СССР говорилось: «Москва, руководствуясь принципом самоопределения народов, признавала ЙАР»[225]. Логика действий Советского Союза была продиктована желанием восстановить отношения с Насером, заметно испортившиеся после Иракской революции 1958 г. «Флирт» Москвы с непредсказуемым генералом Касемом грозил окончательной утратой партнерских отношений с куда более стабильным режимом президента Насера[226]. Революция в Йемене давала Советскому Союзу шанс на завоевание позиций на юге Аравийского полуострова.

И если США и Великобритания заняли выжидательную позицию, то монархические режимы – Саудовская Аравия и Иордания – сразу же заявили о своем полном неприятии нового правительства Йемена. Еще 29 августа Саудовская Аравия и Иордания объявляют о создании объединенного военного командования, призванного выработать единую линию во внешней политике и военных вопросах[227]. Теперь этот союз получал «новое звучание», а именно – борьба с революционным режимом в Йемене. Опасаясь, что волнения перехлестнут через границу, 1 октября 1962 г. Саудовская Аравия заявляет о поддержке йеменского имама в борьбе за восстановление монархии. В этот же день, по сообщению британской The Times, по просьбе республиканских сил в Йемен начали прибывать первые отряды египетских войск: в порт Ходейда вошло семь египетских кораблей и произошла высадка десанта[228]. Так в Йемене фактически началась гражданская война.

1 октября посольство США в Каире направляет в Вашингтон телеграмму, в которой излагает обстоятельства беседы посла США Дж. Бэдоу с председателем Национального собрания ОАР Анваром Садатом. По мнению Садата, США так и не сумели выработать свою собственную позицию в отношении Йеменской революции, а пошли на поводу у Великобритании[229]. Бэдоу подчеркнул, что США действуют в соответствии со своими стратегическими интересами на Ближнем Востоке – спокойствие в зоне Персидского залива, включая независимость Кувейта от Ирака, защита английских позиций в регионе.

Йеменский конфликт спровоцировал кризис в отношениях США и Саудовской Аравии. В такой обстановке саудовский принц Фейсал срочно прилетает 4 октября 1962 г. в США. Цель его визита, как подчеркивал член Совета национальной безопасности Роберт Комер, «найти язык с американской администрацией». Вторая важная причина экстренного визита Фейсала – ситуация в Йемене. Революция в соседнем с Саудовской Аравией государстве обнажила опасения Саудитов в отношении насеризма. Принц намеревался просить у США поддержки в совместных англо-саудовских действиях в отношении йеменских революционеров[230].

Главная проблема для американской внешней политики в регионе в целом и в диалоге с Фейсалом в частности заключалась в том, чтобы разъяснить Саудитам реальный замысел «заигрывания» с Насером. Ведь стратегическая цель США заключалась в стремлении «переманить» Насера на свою сторону от Советов и усилить влияние на египетского лидера в случае возникновения каких-либо кризисных ситуаций.

Не менее важно было также не оттолкнуть от США Саудитов, а именно продолжить сотрудничество с ними в военной сфере. С этой целью американская сторона намеревалась предоставить им кредит в размере 13,5 млн долларов, подписать контракт на продажу новейшего сверхзвукового истребителя Northrop F-5A, а также продолжить военную подготовку саудовцев[231].

В тот же день проходят новые переговоры президента США Кеннеди с принцем Фейсалом, на которых лидеры стран прежде всего обсуждали события в Йемене. Кеннеди заявил, что «интерес СССР и ОАР в развитии событий по такому сценарию, очевиден. Особенно если брать в расчет незамедлительное признание ими нового режима полковника Саляля». Кеннеди подчеркнул, что американская сторона осознает всю тяжесть положения, в котором оказалась Саудовская Аравия, но резюмировал, что «поддержка режиму Насера со стороны США сводилась исключительно к продовольственной помощи»[232].

Американо-саудовские переговоры на высшем уровне лишний раз продемонстрировали сложность положения США в диалоге с региональными партнерами. Попытавшись найти общий язык с Насером и националистами, США все равно были вынуждены ставить во главу угла традиционные для себя партнерские отношения. Сложный по своему содержанию конфликт в Йемене лишь обнажил невозможность найти действительно прочную основу для взаимоотношений с националистами. На горизонте американской внешней политики вставала сложная дилемма: либо выбор в пользу прочного союза с предсказуемым режимом Саудовской Аравии, либо – с Насером, который в любой момент мог вновь повернуться к СССР.

Сугубо внутренний конфликт, как это часто бывало в биполярную эпоху, быстро интернационализировался. О поддержке свергнутого йеменского имама немедленно заявила Саудовская Аравия, считавшая, что события в Йемене – результат происков агентуры Насера. Новые власти Йемена практически сразу обращаются за военно-политической помощью к ОАР, вскоре после чего в Йемене высаживается египетский экспедиционный корпус. В свою очередь, Саудовская Аравия обращается за военной помощью к США, восприняв Йеменскую революцию как угрозу своим интересам в регионе.

Администрация Кеннеди оказалась перед непростым выбором – удовлетворить просьбу Королевства Саудовская Аравия (КСА) в сложившихся условиях значило поставить крест на перспективах сближения с Египтом, отказ от оказания военно-технической помощи КСА привел бы к дезорганизации системы устоявшихся отношений США с региональными партнерами. Йемен стремительно превращается в новый форпост советского влияния на юге Аравийского полуострова. Саудовская Аравия стала оказывать давление на США в области прямого вовлечения в конфликт, что было исключено для Вашингтона на фоне недавних событий Карибского кризиса.

С момента начала формирования в сентябре 1962 г. йеменского конфликта и последовавшей за этим гражданской войной на юге Аравийского полуострова США оказывали меры военной поддержки Саудовской Аравии. Еще в самом начале конфликта – 16 ноября 1962 г. – над Эр-Риядом, Джиддой и Дахраном ВВС США устроили демонстративные полеты истребителей. По мере разрастания конфликта в январе 1963 г. Саудовская Аравия объявляет о всеобщей мобилизации. Официальный Эр-Рияд открыто заявляет, что мобилизация направлена против республиканского правительства Йемена. КСА официально обращается к США за военной помощью. Официальный Вашингтон отправляет в начале января 1963 г. в Саудовскую Аравию контингент сил ВМС и ВВС. Вашингтон оказывает Эр-Рияду помощь в создании системы ПВО вдоль границы с Йеменом. Программа помощи осуществлялась в рамках операции Hard Surface[233] (середина 1963 г. – январь 1964 г.), что в дальнейшей перспективе привело к масштабированию военных поставок США в КСА.

Вместе с тем на уровне ведомственной переписки акция оказания военной помощи со стороны США в адрес Саудовской Аравии оценивалась весьма сдержанно и преследовала главную цель – максимально оперативную локализацию конфликта на юге Аравии и недопущение его дальнейшего разрастания. Как подчеркивал в своем меморандуме от 28 февраля 1963 г. исполнительный секретарь Совета нацбезопасности У. Брубек в адрес помощника по национальной безопасности МакДж. Банди, «расширение военной помощи может рассматриваться в увязке с прекращением поддержки йеменских монархистов со стороны Саудовской Аравии»[234].

Начавшаяся в 1962 г. эскалация конфликта в Йемене и переход войны в затяжную фазу к осени 1963 г. показали нежизнеспособность попыток США найти общий язык с Насером и реализовать надидеологический подход к внешней политике в регионе. США выбирают путь поддержки КСА, своего союзника, в рамках стремительно развивающегося конфликта в Йемене.

В итоге администрация Кеннеди предпочитает вернуться к двуединой ближневосточной политике с опорой на прозападные классические монархические режимы Аравийского полуострова и Персидского залива. Фактически это подвело черту под двухлетним «новым курсом» США на Ближнем Востоке.

При Кеннеди и далее в годы работы администрации Линдона Джонсона структурируется процесс превращения Израиля в главного стратегического партнера США в Ближневосточном регионе. США помогли Израилю создать наиболее сильные и боеспособные вооруженные силы на Ближнем Востоке, что стало оказывать самое серьезное воздействие на общую ситуацию в регионе.

Именно администрация Кеннеди формулирует модель «игры на двух досках», совмещая в рамках ближневосточного вектора своей внешней политики партнерство с Саудовской Аравией, страны – духовного лидера всех мусульман мира и одного из ключевых идеологов борьбы с израильским экспансионизмом, и одновременно развивать стратегическое партнерство с Израилем – страной, являвшейся одним из главных раздражителей для всего арабского мира.

Конфликт двух противоборствующих лагерей – йеменских монархистов и республиканцев сам по себе не нес критического потенциала для регионального баланса сил. Но противоборствуя насеровской ОАР и монархическим режимам Саудовской Аравии и Иордании, он послужил толчком к началу глубокого «обновления» региона.

Для США война в Йемене стала «тревожным звонком», потребовавшим четко определить шкалу приоритетов в своей региональной политике. Двухлетний «медовый месяц» в отношениях с режимом Насера к 1963 г. исчерпал себя. Налаживание долгосрочных отношений с Насером на практике оказалось принципиально невозможным.

Осенью 1963 г. Соединенные Штаты возвращаются к традиционному для себя курсу опоры на классические монархические режимы Саудовской Аравии и Иордании, с одной стороны, и неарабского союзника на Ближнем Востоке – Израиль – с другой[235].

Начиная с весны 1963 г. во внешней политике правительства США стали отчетливо проявляться новые акценты. Как образно писал в конце ноября 1963 г. американский еженедельник US News and World Report, «сдерживание» как политика считается безрезультатным. «Устрашение» остается основной военной политикой. «Отбрасывание», однако, ликвидируется даже как потенциальная цель. «Равновесие мира» необходимо смягчить «балансом ужаса», если сдержанность должна быть проявлена, а риск катастрофы уменьшен. Соединенные Штаты обязаны признать необходимость в двойной политике сотрудничества и конфликта как значительном улучшении по сравнению с абсолютным конфликтом»[236].

Внешнеполитическое наследие работы администрации Кеннеди формирует основу для перезагрузки отношений США с региональными партнерами – Израилем и Королевством Саудовская Аравия, которое происходит на фоне прихода к власти двух новых лидеров – премьер-министра Леви Эшколя и короля Фейсала ибн Абдул-Азиз Аль Сауда. Оба лидера, имевшие и ранее непосредственное отношение к процессу принятия ключевых решений, придя к власти в роли первых лиц государств, предложили новый взгляд на внешнюю политику в регионе Большого Ближнего Востока, в которой «внешнеполитический треугольник» Вашингтон – Иерусалим – Эр-Рияд приобретает качественно новое значение.

К концу 1963 – середине 1964 г. матрицу своего военно-политического присутствия определяет и Советский Союз. Место ключевого союзника и страны – проводника советского влияния в регионе занимает именно насеровский Египет, а не радикальный касемовский Ирак, где спустя пять лет после революции 1958 г. вновь меняется правящая верхушка.

8 февраля 1963 г. в Ираке происходит военный переворот или так называемая революция Рамадана, в результате которой была ликвидирована правящая военная верхушка во главе с генералом Касемом. К власти приходит партия БААС, президентом становится полковник Абдель-Салам Ареф. Лидеры переворота и его сторонники рассматривали свержение Касема под традиционным для Ближнего Востока углом зрения «корректирующий путь революции». Новое политическое руководство Ирака исповедует баасистскую версию арабского социализма, что вскоре приводит к заметному охлаждению отношений с СССР.

Военный переворот в Ираке произошел при содействии Центрального разведывательного управления, которое использовало внутривластное напряжение и собственную резидентуру в верхушке Ирака для поддержки сил баасистов и осуществление прихода в власти гораздо более умеренных, чем генерал Касем, политиков. Как вспоминал спустя 50 лет после событий февраля 1963 г. глава Департамента Ближнего Востока ЦРУ Джеймс Критчфилд, в период с 1960 по 1968 г. курировавший работу американской разведки в Ираке, «мы не организовали этот переворот… <…> хотя мы его очень хорошо прикрывали»[237].

Падение режима генерала Касема лишало Москву важного радикального союзника в игре против США в регионе. В конфиденциальных беседах Хрущёв не скрывал своего разочарования по поводу событий в Ираке. В своей фундаментальной монографии А.А. Фурсенко и Т. Нафтали приводят детали беседы Хрущёва с египетским маршалом Хакимом Амером: «Баасисты позаимствовали свои методы у Гитлера, – позже говорил Хрущёв членам посетившей СССР военной делегации из Египта. – В Ираке они преследуют не только коммунистов и других прогрессивных деятелей, – добавил он, – но даже арабских националистов и защитников мира». Вспоминая, чем руководствовались в СССР, поддерживая свергнутый режим Касема, Хрущёв сокрушался: «Мы надеялись, что революция будет развиваться в прогрессивном направлении»[238].

Советская и иракская стороны продолжили сотрудничество, но события февраля в Ираке стали новым аргументом в пользу еще большего укрепления отношений с насеровским Египтом как ключевым полюсом притяжения советской внешней политики в регионе Ближнего Востока.

К середине 1960-х гг. Москва окончательно сформулировала в отношении Насера прагматический подход, воспринимая ОАР не только как главного союзника СССР в регионе, но и как проводника советской внешней политики – вопреки очевидным идеологическим различиям в трактовке доктрины коммунизма и понимании ключевых установок арабского национализма. Это хорошо осознавала советская правящая верхушка. «У нас нет причин быть противниками арабского единства», – подчеркивал Хрущёв на заседании Политбюро 26 мая 1964 г.[239]

На фоне нестабильности в Ираке и Сирии, которые ненадолго стали альтернативными центрами притяжения политики СССР на Ближнем Востоке, Москва была крайне заинтересована в упрочении своих отношений с Каиром не только в военном, но и экономическом измерении.

Важнейшие решения советского руководства были приняты в ходе многодневного визита в ОАР первого секретаря ЦК КПСС Хрущёва (9–25 мая 1964 г.)[240]. В частности, египетский долг СССР по личному решению Хрущёва был сокращен на 50 % (2,5 млрд долларов США). «Дружба кредитами не покупается», – резюмировал в своем докладе перед членами Политбюро Первый секретарь[241].

Официальная часть визита была посвящена приему работ первого этапа строительства Асуанской ГЭС, реализацией проекта которой занимались советские инженеры и строители Технопромэкспорта. Церемония, состоявшаяся 15 мая 1964 г., де-факто стала неформальным саммитом лидеров просоветского арабского лагеря – помимо президента ОАР Насера присутствовали также президент Йемена Ас-Саляль, президент Ирака Ареф, президент Алжира Ахмед бен Белла.

Как вспоминал позднее в своих мемуарах Хрущёв, саммит лидеров обозначил очевидные линии противоречий в понимании идеологических аспектов государственного управления, в понимании социалистической доктрины и репрессивных действий арабских лидеров в адрес национальных коммунистических партий Египта и Ирака[242].

Тем не менее майский визит Хрущёва в ОАР фактически стал венцом внешнеполитического курса, который лидеры СССР и Египет совместно выстраивали, начиная с событий Суэцкого кризиса 1956 г.

Кульминацией официальной программы становится вручение Хрущёвым Насеру ордена Ленина и присуждение египетскому лидеру звания Героя Советского Союза. Египетская сторона награждает советского лидера высшей государственной наградой ОАР – орденом Нила.

Выступая на церемонии, лидер ОАР Насер заявил: «Асуанская плотина – это памятник нашей победы над всеми врагами, над всеми трудностями. Империализм сделал все, чтобы не допустить возведения Асуанской плотины, имеющей неизмеримое практическое и моральное значение для нашего народа. Однако египетский народ доказал, что его воля сильнее всех врагов <…> Советский Союз вместе с нами оказал сопротивление интервентам. Не ограничиваясь этим, он протянул нам руку помощи в деле строительства первой и второй очереди высотной плотины, предоставив нам займы и направив к нам своих специалистов»[243]. Обращаясь к советскому лидеру Хрущёву, Насер заявил: «Вы перебросили мост дружбы с народами Арабского Востока и Африки. Вы утвердили идею солидарности между подлинными революциями, совершенными во имя лучшей жизни для народных масс».

В ответном слове Хрущёв отметил, что «на Западе любят рекламировать свою экономическую помощь развивающимся странам чуть ли не как главное доказательство изменения хищнической природы империализма и колониализма. Однако если внимательно приглядеться, то станет явно, что эта помощь – лишь новый способ, пользуясь которым империалисты продолжают выкачивать из этих стран громадные богатства»[244].

Многодневный визит советского лидера в ОАР, очевидно, был призван продемонстрировать США и проамериканским союзникам фундаментальный характер интересов СССР в регионе и готовность Москвы осуществлять силовой сценарий защиты собственных интересов, а также намерение модерировать процесс в контексте тлеющего арабо-израильского конфликта. Эта поездка в известной степени стала пиком активной наступательной дипломатии Хрущёва на Ближнем Востоке и публично зафиксировала важнейшие для Советского Союза достижения в продвижении внешнеполитических интересов в одном из ключевых сегментов биполярного мира. В течение 1956–1964 гг. СССР смог добиться бесспорных успехов в формировании фундамента своего присутствия в регионе, создав пояс из союзных режимов в странах арабского национализма – Египте, Сирии, Ираке и Йемене. Гибкий внешнеполитический курс Москвы в отношении новых идеологических явлений региона Ближнего Востока вкупе с мощным антиколониальным и антизападным трендом в элитах региона позволил СССР на протяжении многих лет концептуально переигрывать своего ключевого геополитического противника – Соединенные Штаты – в Ближневосточном регионе в конце 1950-х – середине 1960-х гг.

Впрочем, по ряду фундаментальных причин ситуация в регионе Ближнего Востока была столь турбулентной и взрывоопасной, что не позволяла ни одной из сверхдержав говорить о необратимом стратегическом доминировании. Биполярная логика конкурентного взаимодействия сверхдержав подразумевала постоянное оказание давления на своего геополитического конкурента и сети его proxy в регионе, что ярко продемонстрировали события второй половины – конца 1960-х гг.

Заметное укрепление позиций СССР в регионе к середине 1960-х гг. заставило Соединенные Штаты систематизировать свою внешнеполитическую стратегию на Ближнем Востоке и зоне Аравийского полуострова, а также привело к консолидации проамериканского лагеря. Комбинирование элементов преемственности от администрации Эйзенхауэра к администрации Кеннеди вкупе с новаторскими идеями демократов в период 1961–1963 гг. позволило Вашингтону протестировать жизнеспособность своих тактических и стратегических подходов к исключительно турбулентному региону Ближнего Востока. По итогам, к середине 1960-х гг. США делают однозначный выбор в пользу так называемой двуединой ближневосточной стратегии с опорой на консервативные монархии Саудовской Аравии и Иордании, с одной стороны, и на Израиль – с другой.

Происходит и смена эпох в высшем руководстве двух сверхдержав – США и СССР, что оказало принципиальное влияние на внешнеполитический стиль Москвы и Вашингтона. Трагическая гибель Джона Кеннеди в ноябре 1963 г. выдвигает на пост лидера США вице-президента Линдона Джонсона. В октябре 1964 г. решением Пленума ЦК КПСС постов Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета министров СССР лишается Хрущёв. Власть на долгие годы получает тандем Леонида Ильича Брежнева и Алексея Николаевича Косыгина.

К середине 1960-х гг. в регионе Большого Ближнего Востока заканчивается крупный этап перегруппировки сил, начавшийся еще в конце 1950-х гг. с событий «затяжного» кризиса 1956–1958 гг., спровоцировавшего радикальное изменение всего политического ландшафта региона. Начиная с середины 1960-х гг. в регионе активизируются конфликтные тенденции и происходит заметная милитаризация Ближнего Востока, который постепенно начинает подготовку к новому витку противостояния по линии арабо-израильского конфликта – Шестидневной войне 1967 г.

К середине 1960-х годов Ближний Восток становится регионом, который в значительной степени адаптировался к глобальным правилам биполярного противостояния двух сверхдержав – США и СССР.

На фоне чрезвычайно турбулентных событий конца 1950-х – начала 1960-х гг., когда в регионе происходило радикальное изменение всего политического и силового баланса, середина 1960-х гг. для Ближнего Востока характеризовалась тактической паузой в борьбе сверхдержав и их proxy. Вместе с тем даже на фоне отсутствия (вплоть до событий Шестидневной войны 1967 г.) открытых силовых столкновений между ключевыми антагонистами в регионе шел процесс глубинной эволюции и нового перерождения чрезвычайно самобытного в идейно-политическом и крайне взрывоопасного в военном отношении сегмента периферии международных отношений.

Именно в середине 1960-х гг. на авансцену региональной политики впервые в качестве идейно-политического течения выходит исламизм, сильно потеснивший арабский национализм в качестве доминирующей идеологии общеарабского единства. На фоне изменений в общественно-политической жизни Ближнего Востока в середине 1960-х гг. в регионе возрастает динамика милитаризации противоборствующих лагерей, усиливается гонка вооружений среди проамериканских и просоветских государств-сателлитов, что закономерно привело регион в конечном итоге к новой арабо-израильской войне, получившей название Шестидневной.

На стратегическом уровне происходит качественное изменение баланса сил в регионе – процесс конфликтного взаимодействия США и СССР в ходе череды кризисов конца 1950-х – начала 1960-х гг. приводит в конечном итоге к выработке сверхдержавами «правил игры», а фактически – паттернов взаимодействия на территории макрорегиона. На фоне окончательного ослабления позиций и ухода Великобритании «к Востоку от Суэца» происходит переход зоны Ближнего Востока, Аравийского полуострова и Персидского залива к дихотомии – биполярному противостоянию США и СССР, в котором силовой потенциал каждой из сверхдержав проецируется на группировку своих региональных партнеров и проводников интересов в регионе.

К середине 1960-х гг. рельефно обозначаются контуры советского военно-политического и экономического присутствия в регионе, основой которого становятся союзнические отношения с арабскими националистами и панарабистами, стоящими во главе Египта, Сирии, Ирака и Йемена. Дуга американского влияния в регионе формируется из консервативных монархических режимов Иордании, Саудовской Аравии и Ирана, а также отдельного полюса силы – Государства Израиль.

Ключевыми тенденциями в жизни региона становятся консолидация лагеря арабских националистов во главе с лидером ОАР Насером и постепенное формирование альтернативы «насеровской модели» в виде исламского возрождения, ключевым драйвером которого становится Саудовская Аравия. Параллельно с непрекращающимся противостоянием арабских националистов и консерваторов происходит значительная милитаризация региона и нарастание напряженности по линии перманентного арабо-израильского конфликта.

Процесс дальнейшей адаптации Ближнего Востока к эволюции биполярной системы совпадает с изменением в середине 1960-х гг. имен первых лиц, лидеров двух сверхдержав. На смену, без сомнения, ярким персонам – президенту США Кеннеди и первому секретарю ЦК КПСС Хрущёву приходят политики с иным властным темпераментом, что также повлияло на динамику и стилистику силового взаимодействия США и СССР в рамках непрекращавшейся холодной войны.

Гибель Дж. Кеннеди 22 ноября 1963 г. привела на пост лидера США вице-президента Линдона Бейнса Джонсона, который, согласно конституционным нормам, приступил к исполнению обязанностей президента. Анализируя внешнеполитический опыт администрации Джонсона, историки уделяют преимущественно внимание военной кампании США во Вьетнаме и эскалации военной напряженности в регионе Юго-Восточной Азии. При этом стоит отметить, что именно внешнеполитическая линия администрации Джонсона на территории Ближнего Востока заложила стратегические направления ближневосточной политики нескольких администраций США на многие десятилетия вперед.

Стремительное развитие событий, связанных с убийством Кеннеди, вынудило Джонсона – без сомнения чрезвычайно опытного политического игрока, лидера Демократической партии в сенате начиная с 1954 г. – окунуться в незнакомый мир международной политики. Современник Джонсона американский журналист-международник Филипп Гейелин очень точно охарактеризовал в 1966 г. внешнеполитический опыт Джонсона на посту Президента США: «Джонсон был королем реки, но чужаком в открытом море»[245].

С приходом на пост президента США Джонсона состав управленческой команды внешнеполитического блока Белого дома не претерпел значимых изменений. Так, ключевые посты – министра обороны, государственного секретаря, советника президента по национальной безопасности – сохранились за Р. Макнамарой, Д. Раском и МакДж. Банди соответственно.

Вместе с тем приход Джонсона к власти хотя и обозначил ряд новых акцентов во внешней политике Вашингтона в целом и в ближневосточном курсе США в частности, все они тем не менее базировались на «внешнеполитическом наследии» администрации Кеннеди. В оценке проблем третьего мира, и в том числе Большого Ближнего Востока, Джонсон продемонстрировал в значительной степени преемственность. В первые месяцы работы на посту президента Джонсон был последователем доктрины «новых рубежей», выработанной при президенте Кеннеди. «Бедность, голод, болезни и неграмотность – вот та благодатная почва, на которой кормится международный коммунизм», – рассуждал Джонсон[246].

Смена руководства в США совпала с тихой сменой власти в СССР. 14 октября 1964 г. решением Пленума ЦК КПСС Хрущёв был освобожден от должности первого секретаря ЦК КПСС и с формулировкой «по состоянию здоровья» выведен из состава Президиума ЦК[247]. 15 октября указом Президиума Верховного Совета СССР он был также освобожден и от должности Председателя Совета министров СССР.

Приход к власти дуумвирата – Брежнева на посту генерального секретаря ЦК КПСС и Косыгина на посту Председателя Совета министров СССР – означал смену вех в партийной и номенклатурной иерархии Советского Союза.

Безусловно, обладавшие разными характерами и прошедшие разный путь в партийно-хозяйственной элите СССР, Брежнев и Косыгин оба были политиками другого поколения, государственными деятелями с качественно другой властной психологией, «людьми статус-кво», не идущими на обострение конфликта и не поддерживающими аппаратные «экспромты», свойственные стилю Хрущёва. Как писала 16 октября лондонская The Times, «Брежнев – политик из постреволюционного поколения советских технократов, склонный скорее к либеральной политике, как во внутренних, так и во внешних вопросах»[248].

«Падение Хрущёва» находилось, в свою очередь, в фокусе пристального внимания Белого дома. 16 октября 1964 г. президент Джонсон проводит совещание по вопросам национальной безопасности, ключевой темой которого становится смена руководства в СССР[249]. Государственный секретарь Дин Раск и посол США в СССР Льюэллин Томпсон высказали мнение, что Вашингтону не стоит беспокоиться из-за перемен в советском руководстве. Более того, по мнению высших чиновников, «они вполне могут повлечь за собой ослабление напряженности в холодной войне. «В конце концов, – аргументировал Раск, – именно действия Хрущёва привели к Берлинскому и к Кубинскому ракетному кризису в 1962 году»[250].

Стоит отметить, что Брежнев и Косыгин органично вписывались в процесс стабилизации биполярной системы. Именно приход к власти в 1964 г. их тандема закрепил тенденцию в выработке Соединенными Штатами и Советским Союзом предсказуемой модели глобального сосуществования и в дипломатическом, и в военном, и в экономическом отношении вплоть до конца 1970-х гг.

Если глобальные игроки – США и СССР – к середине 1960-х гг. в значительной степени определили модус своего взаимодействия на периферии системы международных отношений в целом и на Большом Ближнем Востоке в частности, то среди главных акторов этой подсистемы конфликтный потенциал продолжал постепенно накапливаться. Четкой модели взаимодействия стороны так и не выработали, что неизбежно грозило возникновением новых кризисов.

К середине 1960-х гг. на территории региона Ближнего Востока сформировалось два кластера кризисных явлений, каждый из которых обладал значительным деструктивным потенциалом и был способен радикально дестабилизировать военно-политическую обстановку в относительно спокойном в этот период времени регионе. Две дуги региональной напряженности формировались тлеющим арабо-израильским конфликтом, а также непрекращающимся силовым противостоянием просоветского лагеря арабских националистов с прозападным лагерем консервативных монархий. Комплексное сочетание потенциалов двух конфликтов, а также влияние биполярного противостояния двух сверхдержав – США и СССР – кратно усиливали вероятность стремительной дестабилизации региона Большого Ближнего Востока.

Задача дальнейшего укрепления своих позиций в стратегически важном в военном отношении и чрезвычайно богатом ресурсами регионе Большого Ближнего Востока требовала от США и СССР решительных действий по развитию внешнеполитических стратегий в регионе.

Окончание недолгого «политического эксперимента» 1961–1963 гг. по налаживанию отношений с арабскими националистами во главе с Насером и возврат США к так называемой двуединой ближневосточной политике с опорой на консервативные монархические режимы арабского мира и Израиля были намечены еще при Кеннеди. На пороге 1963–1964 гг., и в особенности после победы Джонсона на президентских выборах ноября 1964 г., команда Белого дома обозначает новые акценты в своей внешнеполитической и военной стратегии.

Одним из ключевых двигателей новой внешнеполитической и военной доктрины США выступает министр обороны в администрациях Кеннеди – Джонсона Роберт Макнамара. Глава Пентагона позднее описывал в своей монографии концепцию особого внимания США к проблемам третьего мира и формулировал типологию конфликтов[251]. В частности, Макнамара разделял страны третьего мира, находящиеся под «двойной угрозой»: извне, от соседних стран, входящих в советский блок, и изнутри, от внутренних сторонников Кремля. Макнамара формулирует модель реагирования Вашингтона на потенциальные локальные конфликты и кризисы на периферии, она заключается в оказании системной военно-технической поддержки своим proxy и прямого или косвенного присутствия сил США в разных точках планеты[252].

Администрации Джонсона было суждено «зацементировать» основы внешней политики США на Ближнем Востоке на период второй половины 1960-х – начала 1970-х гг. Именно тогда США окончательно делают выбор в пользу реализма, отказываясь от идеологических установок в выборе региональных союзников, сочетая в своих построениях союзнические отношения от лица «свободного демократического мира» как с квазифеодальными исламскими монархиями Аравийского полуострова, Персидского залива, так и с Израилем, исповедовавшим в 1960-е гг. плановый характер национальной экономики, явно контрастировавший с американскими идеями о безальтернативности рыночной модели.

Неудачный эксперимент администрации Кеннеди по налаживанию связей с лидером арабских националистов Насером и ОАР, предпринятый Вашингтоном в 1961–1963 гг., в значительном смысле предопределил действия команды Джонсона в отношении своих ключевых союзников на Ближнем Востоке – Израиля и консервативных монархий Саудовской Аравии, Иордании и Ирана. Выбор Вашингтона в пользу «двуединой модели» реализации своих внешнеполитических приоритетов в регионе способствовал в широкой перспективе эскалации напряженности внутри «геополитического треугольника» США – Израиль – консервативные монархии Ближнего Востока, что играло на руку Советскому Союзу и усиливало политические позиции Москвы в регионе.

Именно в годы работы администрации Джонсона Пентагон формирует программу параллельного военно-технического сотрудничества США с ключевыми участниками арабо-израильского противостояния, что на деле привело к кратному наращиванию военных поставок США в страны региона. Вашингтон рассматривал данное решение в контексте необходимости соблюдения баланса интересов консервативных монархий и Израиля.

Качественное изменение баланса сил в регионе, а именно переход зоны Аравийского полуострова и Персидского залива к структуре биполярного противостояния США и СССР, и военно-политическое давление сил арабского национализма на классические монархии Иордании и Саудовской Аравии – все это ставило перед американским руководством новый концептуальный вопрос о радикальном укреплении отношений с альтернативным региональным партнером, «вторым полюсом», лояльным Вашингтону и готовым сформировать новую военно-политическую базу для обеспечения баланса интересов и стабильного присутствия США в регионе. Этим полюсом становится Израиль.

Уже вскоре после прихода на пост президента Джонсона в ближневосточном курсе США стала проявляться гораздо рельефнее, чем раньше, тенденция к откровенной поддержке Израиля, что привело к окончательному формированию американо-израильского военно-политического союза[253]. Так, по мнению видного специалиста по внешней политике США Д. Нэффа, «Линдону Джонсону было суждено стать самым произраильски и антиарабски настроенным президентом США с момента возникновения этого ближневосточного государства»[254].

Проводниками произральской линии на уровне государственного аппарата становятся вице-президент Хьюберт Хамфри, представитель США в ООН Артур Голдберг, советник по вопросам национальной безопасности Уолт Ростоу[255] и его родной брат, Юджин Ростоу, занимавший пост заместителя государственного секретаря по политическим вопросам. Поддержку им оказывали председатель Верховного суда Абе Фортас и фандрайзеры Демократической партии Абе Файнберг и Артур Крим[256].

Придя в Белый дом в качестве президента, Джонсон четко сформулировал свою позицию в отношении дальнейшего развития американо-израильских отношений. Уже в начале 1964 г. на встрече с премьер-министром Израиля Леви Эшколем Джонсон заявил: «…тесные и дружественные отношения между двумя правительствами должны сохраниться»[257]. В стратегическом плане Джонсон определял Израиль как второй Южный Вьетнам – авангард конфронтации с «силами радикализма и агрессии, коренящимися в мировом коммунизме»[258].

Помимо дипломатического диалога США активизировали экономическую и военную поддержку. В течение 1964–1966 гг. Вашингтон заметно расширил объем экономической помощи в адрес Израиля – с 40 до 130 млн долларов[259].

Но ключевым треком партнерства двух стран стали поставки американских вооружений в Израиль. Как подчеркивает Джонатан Колман, один из ключевых британских специалистов по проблемам внешней политики администрации Джонсона, «именно в годы работы Джонсона сотрудничество в области вооружений стало прямым отражением возросшей важности отношений Вашингтона и Тель-Авива»[260].

На протяжении первого послевоенного десятилетия США осуществляли поставки оборонительных вооружений в Израиль[261]. К середине – второй половине 1960-х гг. вместе с укреплением межарабского единства и усилением антиизраильской риторики в публичных высказываниях арабских лидеров необходимость защиты национальных интересов Израиля потребовала от Тель-Авива решительных действий и начала активного диалога с администрацией Джонсона о поставках наступательных вооружений.

Впрочем, решение о расширении военного сотрудничества США и Израиля не было для администрации Джонсона легким, так как напрямую влияло на изменение баланса сил внутри Ближневосточного региона. Ключевые члены команды Белого дома понимали, что расширение военного сотрудничества с Израилем неминуемо подстегнет гонку вооружений и подорвет хрупкий баланс сил в измерении арабо-израильского противостояния. Как подчеркивал в одной из конфиденциальных бесед в январе 1964 г. МакДж. Банди, «при условии поставок новых вооружений США будет тяжело сохранить свое текущее положение в регионе»[262].

На фоне активной внутренней дискуссии среди ключевых представителей внешнеполитической команды Белого дома и ЦРУ в первой половине 1964 г. Израиль по дипломатическим каналам направляет в Вашингтон прямой запрос о помощи в модернизации своих бронетанковых войск, которые в условиях локальных конфликтов и региональных войн на Ближнем Востоке стали ключевой силой наземных операций.

В одной из бесед с Джонсоном заместитель советника президента США по национальной безопасности Роберт Комер прямо утверждал, что в период с 1948 по 1961 г. США избегали масштабных прямых поставок вооружений в Израиль, компенсируя их поставками из Европы[263].

Ситуация радикально изменилась зимой 1964 г., когда США стали крупнейшим поставщиком вооружений Израилю. Это был первый вклад США в создание качественного военного превосходства израильского государства над иными региональными игроками, который объективно способствовал стимулированию гонки вооружений в регионе и окончательно сформировал военно-политический союз США и Израиля[264].

В начале 1960-х гг. Израиль заключил с ФРГ, союзником США по НАТО, сделку на покупку 150 танков Patton М48. Ввиду сильного дипломатического давления со стороны арабских держав ФРГ осуществила поставку только 40 единиц бронетехники. В январе 1964 г. США подтвердили выполнение контракта о поставке 110 танков, а также дополнительной поставке еще 100 танков Patton М48.

Высшие чиновники Государственного департамента и Совета национальной безопасности активно выступали против продажи танков Израилю, утверждая, что этот шаг сведет к нулю все усилия администрации Кеннеди, направленные на выстраивание отношений с арабскими государствами.

28 мая 1964 г. Комер направил Джонсону меморандум, в котором прямо писал: «Если мы настолько открыто встанем на сторону Израиля, то арабы пойдут на союз с Москвой, Израиль потеряет столько же, сколько и мы. Наша тактика дает арабам возможность не отклоняться от Запада. Это просто здравый смысл»[265].

Наметившаяся в середине 1960-х гг. активизация арабо-израильского противостояния объективно способствовала консолидации арабского единства на принципах противостояния Израилю и в значительной степени снижала градус противоречия между панарабистами во главе с Насером и монархическими режимами Аравийского полуострова.

13–16 января 1964 г. в Каире прошел Каирский саммит Лиги арабских государств (ЛАГ), который стал важным событием, зафиксировавшим принципы единого подхода арабских государств к ключевым вопросам арабо-израильского противостояния. На саммите утвердили политический манифест, способствовавший новой эскалации арабо-израильского конфликта, выразившегося в Шестидневной войне. На Каирской конференции был представлен весь спектр арабской политики середины 1960-х гг.: от ультраконсервативного режима Саудовской Аравии до националистов и арабских социалистов Египта и Сирии. По инициативе ОАР на Каирском саммите арабские страны пришли к согласию одобрить единые принципы противостояния империализму и «агрессивной политике Израиля», разрешив тем самым все внутриарабские противоречия между политическими лагерями.

Ключевые региональные акторы незамедлительно ощутили политическую активизацию на Ближнем Востоке зимой 1964 г. и новые тенденции в действиях администрации Джонсона. Об этом сообщили политической команде президента США по линии американских спецслужб.

14 февраля 1964 г. глава аппарата СНБ Комер, ссылаясь на информацию оперативного источника в регионе, направил в адрес специального помощника президента по национальной безопасности Макджорджа Банди меморандум. «Во многом ввиду сложившихся обстоятельств – гибели Джона Кеннеди – в регионе отчетливо ощущают, что Линдон Джонсон произраильски настроен и намерен пересмотреть трехлетний опыт администрации Кеннеди», – писал Комер[266]. Как резюмировал в своем письме глава аппарата СНБ, «под руководством Джона Кеннеди мы упорно работали над выстраиванием перспективной политической линии на Ближнем Востоке. Эта тактика сработала в Йемене, Ираке, Сирии. Мы не можем бездействовать, ведь иначе это может создать для нас проблемы в регионе».

6 апреля 1964 г. за подписью директора ЦРУ Ричарда Хелмса вышел закрытый доклад о ключевых политических тенденциях в арабском мире. Магистральный тренд в жизни региона, по мнению аналитиков ЦРУ, заключался в том, что «арабо-израильская гонка вооружений <…> в перспективе приведет к росту напряженности и локальному региональному конфликту». На глубинном уровне, – продолжали авторы доклада, – на отношения Запада и арабских государств влияет фактор «империализма» и поддержки в адрес Израиля со стороны западных держав[267].

По сути, речь шла о проблеме сохранения преемственности во внешнеполитическом курсе США на Ближнем Востоке «от Кеннеди к Джонсону». Политическая команда Белого дома столкнулась с качественно иным политическим и личным отношением администрации Джонсона к американо-израильским отношениям.

В ноябре 1964 г. в США проходят президентские выборы, которые не могли не дать дополнительный импульс к корректировке установок внешнеполитической программы. Победу в выборах со значительным преимуществом над своим соперником – республиканцем Барри Голдуотером – одержал Линдон Джонсон[268].

Проведя избирательную кампанию 1964 г. под лозунгами укрепления мира, обещаний «не посылать американских парней во Вьетнам», Джонсон фактически сразу же после выборов начал все более откровенно проводить силовую политику и позиционировать себя «слугой большого флота, а также большой армии, больших военно-воздушных сил, слугой большого корпуса морской пехоты»[269]. 6 мая 1965 г. The New York Times писала: «Путь Джонсона ведет к значительному изменению в использовании американской силы. Доктрина Джонсона – это применение доктрины Монро не только в Западном полушарии, но и в других странах света»[270].

Внутриполитическая программа администрации Джонсона, получившая название «Великое общество», модифицировала и внешнеполитическую риторику Вашингтона. «Проекция великого общества на международную сцену является миссионерством в теории и крестовым походом на практике. США пытались остановить распространение коммунизма в мировом масштабе силой оружия под воздействием доктрины, которая утверждает временное верховенство американской военной мощи», – анализировал внешнеполитические установки администрации Джонсона основоположник школы политического реализма Ганс Моргентау[271].

Приход Джонсона на пост уже в качестве избранного президента США в январе 1965 г. ознаменовался значительной активизацией внешней политики на периферии биполярной системы и противостоянием «советской угрозе» в ключевых регионах мира[272]. 2 марта 1965 г. США провели масштабные бомбардировки Северного Вьетнама. В Юго-Восточной Азии началась полномасштабная война. Уже к июлю 1965 г. администрация Джонсона и профильные аналитические службы поняли, что столкнулись с синхронным ростом нестабильности сразу в двух регионах мира – Юго-Восточной Азии и Ближнем Востоке.

В начале марта США совершают шаг, который в значительной степени повлиял на ускорение темпов подготовки региона Ближнего Востока к новой арабо-израильской войне. 10 марта 1965 г. стороны подписали американо-израильское соглашение, в соответствии с которым США взяли на себя обязательства поставить Израилю расширенный объем вооружений, включая нереализованную до конца сделку с ФРГ. Таким образом, накануне событий 1967 г. на вооружении ЦАХАЛ стояли танки американского производства Sherman М50 и М51, Patton М48, британские танки Centurion A-41, французские танки АМХ13, американские штурмовики Douglas Skyhawk А-4 и бомбардировщики Фантом F-4B.

Активные действия США по укреплению военной мощи Израиля, регионального партнера Вашингтона, подпитывали процесс биполярного противостояния с СССР.

15 июля 1965 г. ЦРУ направил в адрес Государственного департамента, Министерства обороны и Совета по национальной безопасности США системный доклад по стратегии СССР и Китая на территории Северной Америки, Ближнего Востока и Юго-Восточной Азии[273]. Аналитики ЦРУ подчеркивали, что «за последние десять лет Советский Союз значительно укоренился на территории региона. <…> Успех Москвы во многом продиктован умелым вовлечением в процесс государственного строительства, использованием националистических и антиколониальных настроений». В документе ЦРУ также подчеркивалось, что Москва нарастила экономическую помощь странам региона – до 16 государств региона из 23. Армии шести стран региона стали потребителями советского вооружения[274].

Именно на нейтрализацию советского влияния в регионе была в конечном итоге нацелена стратегия работы Вашингтона. Укрепление отношений с Израилем обеспечивало администрации Джонсона большую предсказуемость развития событий в контексте тлеющего арабо-израильского конфликта, но одновременно с этим усложняло диалог с радикальным арабским миром и арабскими националистами в особенности. Израильский вектор ближневосточной политики администрации Джонсона уравновешивался за счет качественно нового диалога с консервативными монархиями Саудовской Аравии и Иордании, в тандеме которых с наступлением середины 1960-х гг. Королевство Саудовская Аравия начинает занимать доминирующую роль стратегического партнера Вашингтона на Ближнем Востоке и альтернативы просоветскому режиму Насера во внутриарабском измерении.

К середине 1960-х гг. КСА формулирует серьезнейшую заявку на идейно-духовное лидерство среди всех арабских стран Ближнего Востока. Важно отметить, что логика Эр-Рияда не подчинялась сугубо тактической задаче противодействия арабским националистам – речь шла о духовном арабском возрождении, в котором Саудовская Аравия, хранительница мусульманских святынь Мекки и Медины, должна была занять центральное положение.

На авансцену региональной политики выходит качественно новый фактор – исламизм, который во многом определил динамику внешнеполитических процессов на Ближнем Востоке на многие десятилетия вперед. Реализация плана «исламской мобилизации», как ее точно охарактеризовал видный американский специалист по американо-саудовским отношениям Брюс Ридел, связана с именем короля Саудовской Аравии Фейсала. «Фейсал намеревался использовать ислам как практическую силу для укрепления внешнеполитических позиций Саудовской Аравии и создания альтернативы для обеспечения защиты региона от националистов во главе с Насером», – резюмирует Ридел[275].

Именно королю Фейсалу была уготована миссия превратить Саудовскую Аравию в активного игрока на карте Ближнего Востока. 2 ноября 1964 г. в результате дворцового переворота король Сауд отрекся от власти, решением королевской семьи власть перешла к наследному принцу Фейсалу, который был провозглашен королем КСА. Король Фейсал консолидировал власть в своих руках – объединил посты короля и премьер-министра, сосредоточив реальную исполнительную власть[276].

Королю Фейсалу было суждено столкнуться с ключевой угрозой КСА – вспыхнувшим еще в 1962 г. йеменским конфликтом на юге Аравийского полуострова, который потребовал от монарха качественно новых шагов в укреплении национальной безопасности. Для США стремительно интернационализировавшаяся гражданская война в Йемене стала «тревожным звонком», потребовавшим четко определить шкалу приоритетов в своей региональной политике. Конфликт двух противоборствующих лагерей – йеменских монархистов и республиканцев – сам по себе не нес критического потенциала для регионального баланса сил. Но, превратившись в противоборство насеровского ОАР и монархического режима Саудовской Аравии, послужил толчком к началу глубокого «обновления» региона. Конфликт двух полюсов арабского мира парадоксальным образом вредил единству действий этих же стран в контексте арабо-израильского противостояния.

23 декабря 1964 г. президент Насер выступил с крайне резкой по тональности речью, в которой дал свой внешнеполитический ответ на угрозы ОАР: всем, кто не желает смириться с действиями ОАР, египетский лидер предлагал «испить воды Средиземного моря и воды Красного моря»[277].

По мере укрепления собственных позиций и расширения внешнеполитического фокуса ОАР в регионе Насер приобрел доминирующую роль среди арабских лидеров в вопросе о путях разрешения арабо-израильского конфликта. По инициативе Насера, в рамках политики патернализма, решением Лиги арабских государств в 1964 г. в Палестине была образована Организация освобождения Палестины (ООП). Созданная с целью обеспечения «законных прав арабского населения Палестины» организация де-факто создавала механизм контроля боевых формирований из числа палестинских политических радикалов[278].

Египет продолжает быть ключевым полюсом советского влияния на Ближнем Востоке. Стратегический характер отношений Москвы и Каира не претерпел изменений и после смещения со всех постов Хрущёва в октябре 1964 г. Москва была намерена сохранить преемственность во внешней политике в отношении ОАР. На фоне активизации внешнеполитических процессов и роста нестабильности на Ближнем Востоке 27 августа – 1 сентября 1965 г. Насер посещает Советский Союз с официальным визитом.

Насер стремился установить личные связи и найти общий язык с новым руководством СССР во главе с Брежневым. Помимо «перезагрузки» отношений с ОАР и Насером, Москва предприняла попытки расширить периметр своего влияния в регионе Ближнего Востока за счет расширения экспорта вооружений. К середине 1960-х гг. именно направление военно-технического сотрудничества становится самым динамичным треком в отношениях СССР и ОАР. Советское вооружение поставлялось в рамках кредитной линии, открытой Москвой еще в начале 1960-х гг. На фоне непрекращающейся войны в Йемене и масштабных военных расходов национальный долг ОАР достиг астрономических масштабов. По итогам неформальных переговоров в резиденции ЦК в Завидово, куда советское руководство пригласило Насера, Москва принимает решение о списании египетского долга в размере 500 млн долларов[279]. Выступая в Кремле на встрече с членами Политбюро, Насер заявил: «Сейчас народ ОАР понимает, что его поддержка национально-освободительного движения на оккупированном юге Аравийского полуострова бесит те силы, которые стремятся сохранить свое господство в этом районе»[280]. Заявление египетского лидера было не только явной угрозой в адрес Эр-Рияда в контексте противостояния ОАР с Саудовской Аравией в Йемене, но и явилось проекцией силы Насера в измерении арабо-израильского конфликта.

В целом, по данным видного российского востоковеда В.П. Юрченко, за период с 1956 до июня 1967 г. Египет приобрел у СССР до 600 боевых и учебных самолетов: бомбардировщики (Ту-16, Ил-28), истребители (МиГ-15, МиГ-17, МиГ-21), истребители-бомбардировщики (Су-7), свыше 1 тыс. танков (ИС-3, Т-34-85, Т-54, Т-55, ПТ-76), самоходные установки (Су-100), более 700 бронетранспортеров, 30 боевых кораблей (подводных лодок – 13, эсминцев – 4, противолодочных кораблей – 13). В начале 1960-х гг. на вооружение стали поступать зенитные ракетные комплексы С-75. Общий объем советской военной помощи Египту в период 1956–1967 гг. оценивался в 1,5 млрд долларов[281].

Активная работа Москвы с ОАР в вопросе поставок вооружений формировала предпосылки для расширения экспорта вооружений на Ближний Восток в целом, включая даже консервативные монархии.

Именно в годы работы администрации Джонсона (1963–1968) происходит окончательное формирование стратегического союза Соединенных Штатов и Саудовской Аравии, когда КСА становится для США как важным экономическим партнером, так и ключевым военным союзником из числа арабских стран. В контексте глобального геополитического противостояния с СССР, укрепляя диалог с Саудовской Аравией, Соединенные Штаты формируют нишу ключевого противовеса силам арабского национализма и советского влияния в регионе Ближнего Востока.

Именно йеменский трек становится одним из магистральных направлений в рамках стремительного сближения интересов США и КСА в области обеспечения безопасности на территории Ближнего Востока и зоны Персидского залива в период работы администрации Джонсона.

Тенденция на интенсификацию диалога Вашингтона и Эр-Рияда по ключевым проблемам политической жизни Ближнего Востока возникает в январе 1964 г., когда руководство США и Саудовской Аравии обмениваются письмами, «закрепившими формат откровенного обмена мнениями» между сторонами с намерением сохранить степень доверительности, которая существовала в диалоге Кеннеди и наследного принца Фейсала[282].

По сути, путем активизации диалога с Саудовской Аравией Вашингтон пытался не только укрепить отношения с ключевым консервативным игроком на карте Ближнего Востока и сдержать давление насеристов на юге Аравийского полуострова, но фактически экспортировать американскую модель военно-технического оснащения войск Саудовской Аравии, обеспечив зависимость от комплектующих и систем обучения.

Весной 1965 г. США и Саудовская Аравия заканчивают процесс структурирования контракта на поставку вооружений[283]. На фоне начала советских поставок сверхзвуковых фронтовых истребителей третьего поколения МиГ-21 войскам ОАР Министерство обороны КСА усиливает давление в адрес США. К концу марта 1965 г. США формулируют свое предложение в рамках Air Defense Survey, а именно поставки вооружений в адрес КСА: самолетов Northrop F-5 и Lockheed F-104. Хотя программа не подразумевала предоставление саудовской стороне новейших ракет Sparrow класса «воздух – воздух», которыми могли комплектоваться истребители, планировавшиеся поставки новейших типов сверхзвуковой авиации в адрес КСА сильно «повышали ставки» в региональной гонке вооружений. Поставка 20 единиц Northrop F-5 подразумевала запуск программы шестимесячной подготовки пилотов ВВС КСА инструкторами из США[284]. Вторым важным элементом создания воздушно-наземной системы Саудовской Аравии должны были стать новейшие зенитные ракетные комплексы средней дальности MIM-23 Hawk.

24 апреля в письме королю Фейсалу президент США Джонсон писал: «…мы безмерно заинтересованы в стабильности и безопасности Саудовской Аравии, испытываем искреннее желание содействовать вам в создании оборонных построений»[285].

«Двуединая модель» внешней политики администрации Джонсона в регионе требовала от Вашингтона развития гибких отношений не только в дипломатическом измерении, но и при синхронном осуществлении поставок вооружений как Израилю, так и консервативным арабским монархиям Иордании и Саудовской Аравии. На фоне поставок бронетанковой техники израильской стороне Вашингтон реализует программу военных поставок в Иорданию.

В 1965 г. США отправили в Иорданию партию из 100 танков Patton и 20 самолетов Starfighter F-104. Поставка вооружений была важна не только в контексте соблюдения баланса сил в арабо-израильском противостоянии. Вашингтон намеревался предотвратить расширение присутствия Москвы на рынке вооружений Ближнего Востока.

Синхронная поставка новейших легких истребителей-штурмовиков Skyhawk А-4 Иордании и Израилю была обусловлена стремлением США противодействовать оказанию СССР в 1965 г. помощи ОАР и одновременно уравновесить баланс в гонке вооружений на территории Ближнего Востока[286].

Но если в случае с Иорданией рост поставок вооружений рассматривался Вашингтоном в контексте арабо-израильского конфликта, то в случае с КСА рост экспорта вооружений явился прямым отражением логики холодной войны. Как 16 июня 1965 г. докладывал Джонсону заместитель советника по национальной безопасности Комер, «переговоры по теме военных поставок с Саудовской Аравией сильно отличаются от сделки с Иорданией. Здесь нет фактора сдерживания Советов, здесь нет фактора угрозы Израилю – Саудовская Аравия расположена вдали. <…> Желание Саудовской Аравии создать современную систему воздушной обороны продиктовано наличием угрозы от Насера в Йемене, а не фактором Израиля. Размер общего пакета сделки может варьироваться от 110 до 210 млн долларов на срок в несколько лет»[287].

Летом 1965 г. фокус внимания Насера смещается с йеменского направления в зону арабо-израильского конфликта, что связывало руки ОАР в отношении активных действий на юге Аравийского полуострова. Не оправдались и расчеты египетского руководства по дестабилизации внутриполитической обстановки в Саудовской Аравии. Напротив, активный курс короля Фейсала на проведение реформ государственного аппарата вкупе с увеличением добычи нефти и ростом налоговых отчислений от экспорта углеводородов способствовал укреплению положения КСА на территории Ближнего Востока и Персидского залива.

24 августа 1965 г. в Джидде президент ОАР Насер и король КСА Фейсал подписали первое соглашение, направленное на урегулирование йеменского конфликта[288]. Оно отражало новый баланс сил, который складывался в регионе ко второй половине 1960-х гг. Активный политик, король Саудовской Аравии Фейсал, стал тяготиться «антинасеровским грузом», упавшим на его плечи. Насер, подчеркивает в своей работе академик Примаков, «приходил к пониманию, что он может увязнуть в Йемене, а это связывало бы его руки как в самом Египте, так и за его пределами, и что самое главное – ослабило бы способность к сопротивлению в случае конфликта с Израилем»[289].

Как отмечал в своем докладе Джонсону заместитель советника по национальной безопасности Комер, «США стали ключевым сторонником Израиля в регионе, не утратив нашего влияния на арабские страны региона»[290]. В этой же записке он сформулировал цель, которую преследовали Соединенные Штаты, осуществляя поставки вооружений одновременно консервативным монархиям Ближнего Востока и Израилю: «Разумная модель поставок в регион и сохранение сдерживающего баланса на Ближнем Востоке могут стать действенным сдерживающим средством амбиций Израиля в развитии национальной ядерной программы»[291].

«Ядерный фактор» уже в середине 1960-х гг. de facto становится определяющим для военно-политического измерения жизни региона. Запущенная в 1957 г. национальная программа в области ядерной физики вкупе с созданным в 1964 г. в Израиле ядерным исследовательским центром в Димоне сформировали базу для развития ядерной программы. Говоря в марте 1964 г. с послом Израиля в США Эшколом, Джонсон выразил разочарование по поводу отсутствия уверений президента Насера о «мирном характере» работы реактора в Димоне[292]. К концу 1966 г. атомный проект Израиля РАФАЭЛЬ был завершен. Как подчеркивает в своей работе видный британский историк Колман, в 1966 г. израильтяне провели испытания ядерного оружия и к моменту начала арабо-израильской войны 1967 г. имели в арсенале до трех ядерных боеголовок[293].

21 февраля в Вашингтон с секретной миссией прибывает брат короля Фейсала и министр обороны КСА, принц Султан. На встрече с президентом Джонсоном представитель дома Саудитов заявил, что «Аравийский полуостров еще никогда ранее не ощущал такую близость коммунистического присутствия, и именно конфликт в Йемене создал угрозу, поставив Насера на службу для решения коммунистических задач в регионе»[294].

На фоне состоявшихся в Вашингтоне секретных американо-саудовских переговоров в феврале 1966 г. монархисты возобновляют военные операции на территории Йемена, положив таким образом конец мирному процессу, начатому благодаря соглашению в Джидде. Стратегическая инициатива оказалась в руках монархистов, которые провели ряд успешных операций против египетских войск и сил республиканцев, зажав их в треугольнике Сана – Таиз – Ходейда[295]. 1 мая 1966 г. Насер озвучил намерение ОАР оккупировать крупные приграничные районы на территории юго-запада Саудовской Аравии – города Наджран и Джизан, которые выполняли функцию опорных баз ВС КСА в ходе конфликта. По сути, гражданская война в Йемене полномасштабно возобновилась, обнажив идеологическое противостояние ОАР и КСА.

Спустя несколько дней после публичных воинственных заявлений Насера 10 мая 1966 г. в Египет с восьмидневным визитом прибывает делегация во главе с председателем Совета министров СССР Косыгиным. Как писала в те дни газета «Правда», «визит советской правительственной делегации в ОАР – событие номер один в жизни Ближнего Востока»[296]. Встреча руководства двух стран была, без сомнения, призвана продемонстрировать поддержку Москвы в адрес Египта на фоне обострения ситуации в регионе.

Вместе с тем в середине 1960-х гг. насеровский Египет – не единственный полюс политического притяжения СССР в регионе. Имея сложный опыт работы с неуступчивым националистом Насером, Москва стремилась (как это было в конце 1950-х гг. в случае с касемовским Ираком) диверсифицировать свои стратегические построения в регионе и не довольствоваться Египтом как единственным внешнеполитическим партнером на Ближнем Востоке.

В 1950–1960-е гг. внутреннее социально-политическое развитие Сирии – другой важной для СССР страны региона – настраивало ее как против Израиля, так и против Запада, создавая основу для расширения сотрудничества с СССР. Сирийская баасистская версия арабского национализма и социализма открывала сторонам возможность установить диалог и взаимопонимание с советским руководством, а стратегическое положение делало страну нужным и важным партнером СССР.

Переворот 23 февраля 1966 г., упразднивший власть арабских националистов и группы сирийских насеристов, привел к власти коалицию главы левобаасистской фракции премьер-министра Нуреддина Мустафы аль-Атасси и силового крыла в лице начальника Генерального штаба Салаха Джадида и министра обороны Хафеза Асада. Новый политический переворот в Сирии лишь ускорил сближение с СССР и интенсифицировал политический диалог[297].

Советский Союз пошел на расширение военного сотрудничества с Дамаском и оказывал Сирии крупномасштабную экономическую помощь. В декабре 1966 г. правительства СССР и Сирии подписали соглашение о строительстве в Сирии при поддержке СССР плотины на реке Евфрат, которую сразу окрестили «сирийским Асуаном»[298].

Синхронный диалог с двумя полюсами арабского национализма – Египтом и Сирией – требовал от Москвы серьезного баланса во внешнеполитических взглядах в диалоге с Каиром и Дамаском. К середине 1960-х гг. единство интересов в треугольнике Москва – Каир – Дамаск начало превалировать и завершилось подписанием в декабре 1966 г. союзного договора между Египтом и Сирией.

На фоне внешнеполитических маневров Москвы команда Белого дома оказывается к концу 1966 г. в крайне сложном положении. К декабрю 1966 г. «вьетнамский фактор» превращается в источник эрозии для всего внешнеполитического курса Джонсона. Разрастание военного конфликта во Вьетнаме вкупе с ухудшающейся ситуацией в экономике стали ключевыми темами критики со стороны Республиканской партии. «Новая экономика, – писал видный республиканец и будущий кандидат в президенты США на выборах 1968 г. Ричард Никсон, – обернулась старой экономикой – войной и инфляцией»[299].

Внутриполитическая дискуссия в истеблишменте США вместе с заметным ростом антивоенных настроений в обществе, порожденных кровопролитной войной во Вьетнаме, по сути, исключала активное участие США в любом ином локальном конфликте на периферии биполярной системы.

В июне 1966 г. ключевые участники внешнеполитической команды Белого дома провели анализ «промежуточных» итогов работы администрации Джонсона на территории Ближнего Востока за 1964–1966 гг. Документ можно охарактеризовать как «квинтэссенцию» стратегического взгляда США на политику в Ближневосточном регионе середины 1960-х гг.

Главный вопрос, который ставил в документе эксперт СНБ Гарольд Сондерс, – «стали ли за 1964–1966 гг. позиции США на Ближнем Востоке прочнее или подверглись эрозии?» «Вопреки серии локальных споров, – писал автор документа, – нам удалось сохранить рабочие отношения со всеми сторонами на удовлетворительном уровне. <…> Нести воду сразу на двух плечах иногда выглядит аморальным, однако всегда является сложной задачей. Но для такой державы, как США, обладающей сложной системой конфликтующих между собой интересов, сложившаяся ситуация, по сути, не оставляет иного выбора. Альтернативой такому подходу может стать только один путь – принести в жертву половину своих интересов и позволить СССР забрать себе утраченное нами»[300].

В ситуации обострения конфликта на юге Аравийского полуострова в Вашингтоне проходила подготовка к встрече лидеров США и Саудовской Аравии в рамках назначенного на июнь 1966 г. государственного визита короля КСА Фейсала в Вашингтон, основными темами которого должны были стать сотрудничество в военно-технической и экономической сферах.

Менее чем за месяц до визита, 26 мая, в рамках подготовки повестки переговоров двух лидеров ЦРУ формирует закрытый документ, в котором содержится оценка текущего военно-технического сотрудничества с Саудовской Аравией. За период с 1957 по 1965 г., писали авторы документа, США оказали военную помощь Саудовской Аравии в размере 119,3 млн долларов (для сравнения: сторонняя помощь в адрес КСА за период 1954–1965 гг. оценивалась экспертами ЦРУ в 24,1 млн долларов)[301].

Финальные акценты позиции Вашингтона по ключевым вопросам предстоящего визита короля Фейсала были отражены в меморандуме специального помощника президента Уолта Ростоу, который он направляет Джонсону 18 июня 1966 г. за три дня до визита саудовского монарха. «Король, – утверждал Ростоу, – находится в плену мифов о мотивах нашей деятельности на Ближнем Востоке. Он до сих пор не уверовал, что Насер не является инструментом нашего влияния в регионе, либо же он крайне подозрительно смотрит на влияние сионистов в Вашингтоне»[302]. «Король приехал в Вашингтон, – писал Ростоу, – чтобы получить заверение в том, что мы “не позволим Насеру проглотить Саудовскую Аравию”». В этом же документе с тезисами президента США Джонсона к встрече с главой КСА упоминалась ключевая информация, касающаяся нефтяных интересов США в регионе: «Размер крупнейших частных инвестиций США на территории Саудовской Аравии, который осуществлен Арабско-американской нефтяной компанией (АРАМКО), равен 1,2 млрд долларов»[303].

Встреча глав США и Саудовской Аравии – Джонсона и короля Фейсала – состоялась 21 июня 1966 г. в Вашингтоне в рамках официального десятидневного визита главы КСА в США. В этот же день газета The New York Times напишет: «Встреча одного из последних на планете Земля абсолютных монархов и президента из Техаса производила яркий контраст как культурный, так и на уровне персоналий»[304]. Но встреча столь разных политиков – лидера «свободного мира» Джонсона и короля сверхконсервативной исламистской монархии Фейсала – была нацелена на максимальный публичный и содержательный эффект от формировавшегося стратегического союза США и КСА.

В рамках переговоров Джонсон прямо заявил, что «США в курсе тактики, амбиций и пропагандистских построений Насера». Президент резюмировал: «У меня тоже есть проблемы с этим парнем». Подводя итоги встречи, он заявил: «Пока я занимаю кресло президента, я не дам коммунистам сожрать вашу страну». Такое утверждение не могло не радовать короля Саудовской Аравии, и на публику главы двух государств вышли, источая полную гармонию[305].

Ключевым результатом встречи президента Джонсона и короля Фейсала стало формирование внешнеполитической оси Вашингтон – Эр-Рияд, которая определила тактику действий США в регионе на последующие десятилетия. Укрепление экономических связей двух государств в области топливно-энергетического комплекса, расширение военного сотрудничества[306] и толерантное отношение Вашингтона к растущей силе исламизма как альтернативы арабскому национализму сформировали modus operandi США в регионе.

Академик Примаков подчеркивает, что «особое внимание использованию исламского фактора в борьбе против арабского национализма США уделяли при президенте Линдоне Джонсоне. Если кто-либо из американского истеблишмента даже заикался о близорукости такой политики, его немедленно осаживали»[307].

20 мая 1966 г. за подписью главы Госдепа США Дина Раска во все ключевые дипломатические миссии США за рубежом была направлена телеграмма, в которой сформировалась позиция США по отношению к исламскому единству[308]. Ключевой месседж послания, направленного по закрытым каналам, заключался в простой мысли – США никогда не поддерживали и не препятствовали формированию Исламского единства[309].

В целом нельзя не признать, что в отношении политических явлений на Ближнем Востоке администрация Джонсона демонстрировала большую рациональность в оценке региональных явлений, отказываясь от тотального объяснения роста региональной напряженности за счет влияния Москвы. Конфликтный потенциал действительно стал приобретать все более сложное содержание, в котором воедино переплетались элементы глобального биполярного противостояния, внутрирегиональных политических и этноконфессиональных конфликтов. Ключевой зоной накопления напряженности на территории Ближнего Востока стал тлеющий арабо-израильский конфликт.

Менее чем за год до новой эскалации, выразившейся в Шестидневной войне, 23 февраля 1966 г. в одной из ключевых стран арабской коалиции – Сирии – происходит переворот под руководством Салаха Джадида и Хафеза Асада. Партия арабского социалистического возрождения (БААС) сохранила власть, и социалистический курс развития Сирии остался в целом неизменным. На уровне внутриарабского единства февральский переворот в Сирии привел к разделению партии БААС на «сирийское» и «иракское» региональные отделения. После того как в феврале 1966 г. власть в БААС перешла к сирийским лидерам, иракские баасисты выразили протест против единоличных действий коллег и отказались подчиняться их решениям. Заметно более радикальный новый сирийский режим Джадида – Асада укрепил линию сотрудничества с Москвой, что вызывало крайне негативную реакцию Израиля.

Накануне Шестидневной войны сверхдержавы – США и СССР – оказались в непростой ситуации. Курс на планомерную поддержку своих proxy как со стороны СССР, так и со стороны США оставлял двум сверхдержавам мало шансов дистанцироваться от эскалации арабо-израильского конфликта, которая стала очевидна весной – летом 1967 г.

И если СССР воплощал в регионе более «целостный» курс поддержки лагеря арабских националистов, то для США выбранная тактика игры на «двух досках» потенциально грозила серьезными сложностями в пиковый этап разрастания кризиса.

Давал знать о себе и «вьетнамский» фактор. Турбулентные события на внешнеполитической арене в целом и война в Индокитае в частности сильно били по рейтингу администрации Джонсона. Если в момент прихода на пост президента в 1963 г. уровень его поддержки составлял 80 %, то к лету 1966 г. опустился ниже 50 %[310].

Вашингтон столкнулся со сложной дилеммой в реализации своей политики на Ближнем Востоке – сохранение баланса интересов в рамках двуединой политики в регионе с опорой как на консервативные монархические режимы Саудовской Аравии и Иордании, так и на Израиль в условиях набиравшей обороты эскалации арабо-израильского конфликта весной – летом 1967 г. Сохранение «коридора возможностей» в диалоге с Саудовской Аравией на фоне стремительного обострения ситуации было непростой задачей для Вашингтона.

Стратегическую ценность использования саудовской территории для военных построений США было сложно переоценить – к 1967 г. королевство стало важной транзитной зоной для ВВС США. К 1966 г. объем экспорта американских товаров в КСА составлял 138,7 млн долларов, импорт равнялся 95 млн долларов. Объем корпоративных инвестиций Arabian American Oil Company (ARAMCO) составлял 1,2 млрд долларов. Саудовская Аравия и княжества Персидского залива обеспечивали до 60 % всех топливных потребностей вооруженных сил США во Вьетнаме и на Дальнем Востоке[311].

Развивалось и военно-техническое сотрудничество США и КСА. Объем законтрактованных продаж ракет-перехватчиков типа Hawk для системы ПВО КСА, производства американского военно-промышленного холдинга Raytheon составлял 121,5 млн долларов. В мае 1966 г. министры обороны США и КСА Макнамара и принц Султан подписали Mobility Modernization Agreement на сумму 120 млн долларов. Инженерные войска США осуществляли работы по созданию инфраструктуры военных объектов для ВС КСА на сумму 140 млн долларов.

Йеменский конфликт в условиях 1966–1967 гг. являлся также сдерживающим фактором в вопросе свободы маневра Египта на треке арабо-израильского противостояния. Восемь элитных бригад Египта были задействованы в гражданской войне в Йемене, где они сражались на стороне республиканцев против роялистов. Весной 1967 г. израильско-египетские отношения были относительно спокойными.

Шестидневной войне предшествовали приграничные конфликты по поводу водных ресурсов (ноябрь 1964 г. – май 1967 г.), получившие в историографии название «Война за воду»[312].

Радикальная эскалация насилия началась во второй половине 1966 г., когда ВВС Израиля уничтожили землеройное оборудование, расположенное на расстоянии 22 км от границы, что окончательно расстроило арабский план лишить Израиль пресной воды[313]. «Обратный отсчет» на пути к новой арабо-израильской войне наступил 13 ноября 1966 г., когда вооруженные силы Иордании совершили рейд на территорию западного берега реки Иордан и вторглись на территорию поселения Эс-Саму.

Вашингтон опасался непредсказуемого развития событий на западном берегу реки Иордан. По мнению специального помощника президента Ростоу, в случае отсутствия поддержки со стороны США Иордания могла обратиться за военной помощью к ОАР и дать Насеру уникальную возможность высадить вооруженные силы ОАР, а вместе с ними и советских военных советников в центр разгорающегося арабо-израильского конфликта[314].

Вместе с тем не менее приоритетной для Насера и арабских националистов задачей была дестабилизация консервативных монархических режимов. Как подчеркивает Дж. Бовен, «проблемы иорданского короля Хусейна не могли не радовать радикальные националистические режимы Египта и Сирии. Со стороны Каира и Дамаска военная помощь в адрес Иордании так и не последовала»[315]. Напротив, в ноябре 1966 г. ОАР и Сирия подписали соглашение о совместной обороне, означавшее создание нового военного союза двух националистических режимов на Ближнем Востоке.

Военная напряженность на сирийско-израильской границе заметно усилилась в апреле 1967 г., когда в результате приграничных столкновений израильская сторона сбила шесть истребителей МИГ-21 сирийских ВВС.

В начале мая 1967 г. египетское правительство в рамках оказания военной помощи Сирии обращается в ООН с просьбой убрать с территории Синайского полуострова и линии перемирия миротворческий контингент. Вскоре международный контингент ООН был выведен. Это давало возможность Египту напрямую угрожать границам Израиля.

В своем выступлении в кнессете 22 мая 1967 г. премьер-министр Израиля Эшколь возложил на Сирию ответственность за 113 инцидентов в период с мая 1965 г. по май 1967 г. Он обвинил Сирию в обстрелах (включая артиллерийские) израильских фермеров и населенных пунктов, не вызванных какой-либо военной необходимостью. По результатам действий Сирии с июня 1966 г. Израилем было подано 34 протеста в СБ ООН.

23 мая ОАР закрыл для израильских судов залив Акаба, блокируя тем самым вход в израильский порт Эйлат через Тиранский пролив. Израиль лишался единственного выхода в Красное море. Как подчеркивали американские дипломаты, этот шаг, направленный на оказание давления на экономику Израиля, «готовил израильтян к войне»[316].

В ответ на действия Каира израильское правительство обратилось в Совет Безопасности ООН с жалобой на агрессивные действия ОАР и нарушение свободы судоходства по международным морским путям.

В тот же день, 23 мая 1967 г., в Каир прибыл Генеральный секретарь ООН У Тан, в ходе его встречи с президентом ОАР Насером удалось достигнуть договоренности о замораживании спора на три недели, до 6 июня, когда предполагалось начать переговоры об урегулировании конфликта при посредничестве ООН.

На этом фоне региональные игроки продолжали планомерную подготовку к военному конфликту. 30 мая Египет и Иордания объявили о создании оборонного союза. По мнению аналитиков ЦРУ, «имея среди всех сценариев развития событий возможность сесть за стол переговоров, Насер, очевидно под давлением Москвы, выбрал рискованный сценарий военной конфронтации с Израилем»[317].

В дни Шестидневной войны президент Джонсон и команда советников Белого дома находились перед сложной дилеммой: как наиболее эффективно умиротворить арабские державы и Израиль, чтобы при этом не допустить разрастания регионального конфликта и обострения биполярного противостояния с Советским Союзом, который стоял за спиной активных участников Шестидневной войны – ОАР и Сирии.

Военное командование США, по сути, прямо настаивало на дистанцировании США от военной фазы конфликта на Ближнем Востоке. В докладе Министерства обороны подчеркивалось: «…в ситуации вовлечения США в конфликт органы ООН будут парализованы, оказавшись разделенными между полюсами силы двух сверхдержав»[318]. Как писал позднее в своей автобиографии Джонсон, «эскалация любой войны рисковала вовлечь в войны СССР и США, а также союзников по НАТО»[319].

22 мая 1967 г. президент Джонсон направляет на имя Председателя Совета министров СССР Косыгина письмо, в котором призывает советскую сторону оказать влияние на своих региональных союзников и предотвратить эскалацию насилия. «Усиливающиеся действия в отношении Израиля со стороны элементов, базирующихся в Сирии, и соответствующая реакция на это как в Израиле, так и в арабском мире подвели район вплотную к большому насилию. Ваши и наши связи со странами этого региона могли бы вовлечь нас в трудности, к которым, я уверен, никто из нас не стремится», – писал президент Джонсон[320].

23 мая, в день перекрытия залива Акаба, президент Джонсон, выступая по телевидению, публично высказал опасения по поводу «воинственных действий» и «поспешного вывода контингента ООН из сектора Газа и Синайского полуострова». По мнению Соединенных Штатов, залив Акаба являлся зоной международных вод, а блокада израильского флота – незаконным актом и прямой угрозой делу мира в регионе[321]. В этот же день, 23 мая 1967 г., президент Джонсон одобрил секретный пакет мер военной и экономической помощи Израилю. Программа включала в себя продажу 100 бронетранспортеров, а также запасных частей для танков и военных самолетов[322].

25–26 мая в Вашингтоне в ситуации уже почти неизбежной эскалации военного конфликта на Ближнем Востоке прошла встреча с министром иностранных дел Израиля Абба Эбаном. Израильский дипломат прямо заявил, что чем дольше залив Акаба будет перекрыт, тем ближе станет Израиль к началу военных действий. Джонсон ответил, что израильская сторона, по его мнению, не должна быть инициатором этого: «Израиль не останется один до тех пор, пока сам этого не захочет»[323].

В сложившихся обстоятельствах выработать оптимальную позицию Вашингтону мешало отсутствие единства в оценках подхода к арабо-израильской проблеме внешнеполитической команды Белого дома и специалистов Государственного департамента США. Посол США в Сирии Хью Смит незадолго до Шестидневной войны в одном из писем в Вашингтон 1 июня 1967 г. так описал ситуацию: «На чаше весов, с одной стороны, мы имеем в качестве нежизнеспособного союзника Израиль, союзнические узы с которым для США носят, в первую очередь, эмоциональный характер, а на другой чаше весов – широкий диапазон интересов стратегического, политического, экономического характера в арабских странах»[324].

Тем не менее в конце мая в восточную часть Средиземного моря была переброшена основная часть Шестого флота ВМФ США (50 кораблей, включая авианосцы с 200 самолетами). Группировка включала суда глубокой радиоэлектронной разведки, способные осуществлять комплексный мониторинг ситуации в восточном секторе Средиземноморья, включая зону дислокации группировок сил стран арабской коалиции и Израиля, а также советского военного присутствия.

5 июня 1967 г. Израиль начал военную операцию против коалиции арабских государств – Египта, Сирии, Иордании. В 8 утра израильские ВВС нанесли авиаудар по военным аэродромам Каира в дельте Нила, уничтожив 80 % военной авиации ОАР на земле. Фактически ликвидированными были ВВС Иордании, Сирии и Ирака.

Переход арабо-израильского конфликта в активную военную фазу обнажил позицию США в вопросе поддержки одной из сторон конфликта. Как писал эксперт СНБ Сондерс в одном из своих писем в адрес госсекретаря США Раска, «к моменту начала конфликта Вашингтон обнаружил себя всецело на израильской стороне в вопросе об открытии Тиранского пролива. Даже в вопросе ведения войны с арабами мы сделали выбор не в пользу лагеря конструктивных арабских государств и Израиля, а в пользу израильского лагеря и против всех арабов одновременно»[325].

В критических для арабских держав условиях председатель Правительства СССР Косыгин направляет на имя президента Джонсона первое письмо, вошедшее в историю Шестидневной войны как «переписка Косыгин – Джонсон» по горячей линии Москва – Вашингтон, созданной в качестве канала экстренной связи лидеров двух сверхдержав по результатам Карибского кризиса 1962 г.

Механизм включенности сверхдержав в урегулирование ситуации на Ближнем Востоке, по сути, в режиме онлайн в течение 5–10 июня 1967 г. стал демонстрацией желания и СССР, и США максимально быстро погасить пламя войны среди своих ближневосточных proxy и не допустить собственного участия в прямом военном столкновении.

Глава советского правительства Косыгин писал в адрес президента Джонсона: «…обязанностью всех великих держав является обеспечение незамедлительного прекращения военного конфликта <…> Советское правительство будет действовать в этом направлении и надеется, что правительство США окажет соответствующее влияние на правительство Израиля»[326].

Стремительное развитие ситуации в зоне соприкосновения арабо-израильских сторон требовало от сверхдержав оперативных действий в выработке решения в отношении масштабной войны на Ближнем Востоке и защиты интересов своих proxy.

Спустя тридцать минут после получения сообщения советской стороны 5 июня президент Джонсон направляет премьер-министру Косыгину ответное сообщение, в котором приветствует призыв СССР в адрес всех великих держав в максимально быстрые сроки прекратить военные действия и начать процесс урегулирования: «Я уже лично обратился ко всем правительствам в соответствующем районе, и вы можете быть уверены, что мы приложим все свое влияние, чтобы положить конец военным действиям»[327].

В этот же день, 5 июня 1967 г., советник по вопросам национальной безопасности Ростоу направляет Джонсону меморандум, в котором пишет: «Наша работа с русскими по закрытым каналам не должна сводиться только к переговорам о прекращении огня, поскольку сам факт прекращения огня не решит основных проблем израильтян до тех пор, пока они не захватят вражеские территории и не выведут из строя большинство египетских самолетов и танков, чтобы быть до конца уверенными в своих позициях»[328].

Без сомнения, внутри администрации были те, кто видел плюсы в упреждающем ударе со стороны Израиля. В частности, экспертный блок СНБ по вопросам Ближнего Востока во главе с Сондерсом писал в адрес Ростоу: «У нас нет права далее ограничивать Эшколя, в то время как его враг только усиливается. Следует признать, что нам не удалось удержать ситуацию и нужно позволить сражению произойти»[329].

На фоне публичных заявлений о недопустимости конфликта на Ближнем Востоке профильные секретные службы США провели анализ военных и тактических потенциалов участников военного столкновения. Так, директор ЦРУ Хелмс считал, что «Израиль одержит военную победу в течение нескольких дней»[330]. Однако другим ключевым вопросом для Вашингтона оставалась потенциальная реакция Москвы на начало боевых действий и атаку на арабских союзников СССР.

Вместе с тем военная фаза конфликта только разрасталась. Война шла одновременно на трех фронтах: египетском, иорданском, сирийском. На первом Израиль вышел к Суэцкому каналу, заняв весь Синай. На втором оккупировал весь западный берег реки Иордан вдоль границ с Иорданией. Остановившись на рубеже Суэцкого канала и реки Иордан, силы Израиля продолжили наступление на третьем – сирийском – фронте. На фоне эскалации ситуации в Сирии проходили регулярные консультации в Совете Безопасности ООН, которые тем не менее не приводили к локализации войны.

Колман, один из ведущих специалистов по вопросам внешней политики администрации Джонсона, образно назвал тактику действий Белого дома в течение 5–10 июня «предвзятым невмешательством»[331]. Сценарий конфликта действительно стал развиваться согласно той модели, которую накануне военной эскалации описывали аналитики ЦРУ: уничтожив потенциал египетских ВВС, израильские войска получили контроль над сектором Газа и Синайским полуостровом. В равной степени США не продемонстрировали в ООН в рамках работы по прекращению огня в зоне конфликта какого-либо давления на Израиль в части быстрого освобождения захваченных в результате атаки территорий.

6 июня председатель Совмина СССР Косыгин направляет на имя президента Джонсона второе письмо, в нем он констатировал дальнейшую эскалацию на Ближнем Востоке: «Советское правительство убеждено, что решительное требование немедленного прекращения огня и отвода войск за линию перемирия отвечало бы интересам восстановления мира. Выражаем надежду, что правительство Соединенных Штатов Америки поддержит заявленное требование в Совете Безопасности»[332].

В критических для себя условиях арабские государства впервые применили «нефтяное оружие». Нефтяное эмбарго 1967 г., ставшее асимметричным ответом арабских государств на военную агрессию Израиля, преследовало цель оказать экономическое давление на США и Великобританию, которые, по мнению политических элит арабских стран, однозначно встали на сторону Израиля[333].

6 июня 1967 г. Саудовская Аравия, Ирак, Ливия, Бахрейн, Катар, ОАЭ приостановили экспорт нефти в США и Великобританию. 7 июня 1967 г. Насер объявил о разрыве дипломатических отношений с США и Великобританией, обвинив Вашингтон и Лондон в агрессии против Египта. Действия египетского лидера были обусловлены спецификой израильской военной операции «Мокед» – атаки израильских ВВС синхронизировались с военными учениями Шестого флота США и британских ВВС, дислоцированных на Кипре. Ударная группировка ВВС Израиля атаковала египетские аэродромы в дельте Нила из зоны проведения американо-британских учений, что на радарах египетских ПВО выглядело как атака под прямым прикрытием сил США и Великобритании.

В ответном сообщении в адрес Косыгина Джонсон просил советского лидера оказать воздействие на Насера, публичные заявления которого, по мнению американского президента, были нацелены на то, чтобы сделать США участником конфликта. «Я знаю, что вы не несете ответственности за Каир. Но вы должны знать, что мы были поражены тем, что Каир всего несколько часов назад заявил, что авианосная авиация США участвовала в атаках на Египет. <…> Поскольку вы знаете, где находятся наши авианосцы, я надеюсь, что вы поможете Каиру правильно решить этот вопрос и поможете нам устранить подобное ненужное воспаление», – писал президент Джонсон[334].

В условиях глобального биполярного конфликта руководство США было озабочено реакцией СССР, которая последует как ответная мера на атаку против региональных партнеров Москвы – ОАР, Сирии, Ирака. На фоне разрастающегося военного конфликта на Ближнем Востоке сверхдержавы были намерены не допустить его масштабирования, выработав оптимальный для себя modus vivendi.

Кратное повышение ставок сторонами в ходе стремительно развивающихся боевых действий на арабо-израильском фронте требовало скорейших действий в рамках Совета Безопасности ООН. Вечером 6 июня премьер-министр Косыгин и президент Джонсон вновь обмениваются сообщениями, в которых заверяют противоположную сторону о готовности положительно проголосовать за проект резолюции о прекращении огня[335].

Вопреки действиям США и СССР в СБ ООН по урегулированию конфликта израильская сторона не прекращает ведение боевых действий и 7 июня продолжает наступление на арабские позиции. На фоне отказа Израиля выполнять резолюции ООН о прекращении огня СССР заявил о готовности оказать помощь Египту и Сирии. В Средиземное море была введена Пятая оперативная эскадра ВМФ СССР, что стало актом открытой демонстрации политической поддержки стран арабского лагеря. Москва явно показывала, что готова вмешаться в конфликт на стороне арабских стран в случае, если до 10 июня наступление израильских сил на Дамаск не будет прекращено. В заявлении Советского правительства правительству Израиля 7 июня 1967 г. говорилось: «Советское правительство со всей определенностью предостерегало правительство Израиля против осуществления политики агрессии и авантюр. Если сейчас израильское правительство немедленно не выполнит общего требования государств о безотлагательном прекращении огня, которое выражено в резолюции Совета Безопасности, Советский Союз пересмотрит свое отношение к Израилю и примет решение, касающееся дальнейшего поддержания дипломатических отношений с Израилем, который своими действиями противопоставляет себя всем миролюбивым государствам»[336].

Действия Израиля ставили Вашингтон в чрезвычайно сложное положение. Оценка сложившейся ситуации президентом Джонсоном, которую он высказал членам Совета национальной безопасности 7 июня в разгар Шестидневной войны, демонстрировала утрату иллюзий: «Важно, чтобы все понимали – мы не выступаем за агрессию. Очень печально, что конфликт произошел. Мы полагали, что нам дали обещания, но они быстро растворились»[337]. Уже позже Джонсон заявит, «что Эшколь дал ему твердое обещание и впоследствии его не сдержал»[338].

Как писал 3 июня, за два дня до начала войны, глава Госдепартамента США Раск, «не стоит думать, что США способны приказать Израилю отказаться от борьбы за то, что государство считает своими жизненными интересами»[339]. По сути, Израиль вел игру в своих национальных интересах, лавируя в системе американских внешнеполитических построений на Ближнем Востоке. Однако по мере активизации конфликтного сценария и подготовки сторон к началу военных действий превосходство Израиля по сравнению с альянсом арабских стран начало снижаться день за днем. Экономический потенциал страны подрывали как блокада залива Акаба, так и серьезные финансовые расходы, связанные с мобилизацией.

8 июня происходит беспрецедентное событие. Официально по причине ошибки наведения израильскими ВВС и торпедными катерами был нанесен удар по кораблю радиоэлектронной разведки ВМС США Liberty, который находился в водах Средиземного моря в 24 км к северу от побережья Синайского полуострова и проводил мониторинг ситуации в интересах США. В результате удара погибли десятки американских военнослужащих. Об этом советского премьера Косыгина информировал президент Джонсон[340].

8 июня (спустя 2 дня после публикации резолюции СБ ООН о прекращении огня) советская сторона заявила: «Израиль оккупировал значительную часть территории арабских государств – ОАР и Иордании, в то время как основной целью Резолюции ООН было не только прекращение огня, но и вывод израильских войск с линии огня»[341]. СССР выступил с резким осуждением действий Израиля и 10 июня 1967 г. разорвал с ним дипломатические отношения[342].

10 июня в результате беспрецедентного давления со стороны США и СССР на своих союзников в регионе и работы на уровне СБ ООН боевые действия в зоне соприкосновения сторон были прекращены. В письме от 10 июня 1967 г. Джонсон написал Косыгину следующее: «Военные действия на Ближнем Востоке завершаются. Надеюсь, что наши усилия в предстоящие дни будут направлены на достижение прочного мира во всем мире»[343].

Прекращение огня, впрочем, не означало ясных перспектив в части послевоенного урегулирования. С 17 июня по 21 июля 1967 г. в Нью-Йорке проходит 5-я чрезвычайная Генеральная Ассамблея ООН, созванная по предложению СССР, в рамках которой ни один из трех проектов генеральной резолюции по поводу арабо-израильского конфликта не был принят. 4 и 14 июля Ассамблея приняла лишь три резолюции по защите гражданского населения и статусу Иерусалима.

Для арабских государств итоги Шестидневной войны были катастрофическими. Израиль осуществил огромные территориальные приобретения: у Египта были отторгнуты весь Синайский полуостров и сектор Газа, у Иордании – Восточный Иерусалим и территория западного берега реки Иордан, у Сирии – Голанские высоты. Поражение в Шестидневной войне сильно подорвало военный потенциал арабских государств. Сирия, Египет, Иордания потеряли до 30 % своих ВВС и бронетанковых войск. Желание региональных держав реализовать свои военно-стратегические планы без одобрения со стороны стран-патронов обернулось для Насера и арабских государств полным поражением и серьезным ударом по политическому авторитету.

В результате Насер утратил позиции безусловного политического лидера сторонников арабского мира и в контексте внутрирегионального противостояния с консервативными странами перестал быть основной угрозой интересам КСА в арабском мире. В фокусе внимания исламистов и короля Фейсала в качестве основного врага теперь находился Израиль.

Ирония исторической ситуации, как верно отметил видный американский специалист по американо-саудовским отношениям Ридел, «заключалась еще и в том, что разгрому Насера в результате Шестидневной войны способствовали действия короля Саудовской Аравии Фейсала на йеменском направлении»[344]. Значительная часть отборных войск вооруженных сил Египта еще находилась на территории Йемена в момент, когда в мае 1967 г. началась эскалация арабо-израильского конфликта. По данным ЦРУ, у Израиля было подавляющее военное превосходство над арабскими державами, и «трясина» йеменского конфликта, в которой увяз Насер, лишь усугубляла ситуацию[345].

«Сверка часов» после столь интенсивного конфликта, которым стала Шестидневная война, была необходима и сверхдержавам – США и СССР. 23–25 июня 1967 г. в Глассборо (штат Нью-Джерси, США) состоялся советско-американский саммит, который стал первой встречей руководства США и СССР после событий Шестидневной войны.

Встреча президента США Джонсона и председателя Совета министров СССР Косыгина проходила в контексте диалога сторон на треке создания Договора о нераспространении ядерного оружия. Хотя саммит носил неформальный характер, он стал важным событием в диалоге Москвы и Вашингтона по урегулированию ситуации на Ближнем Востоке. Как вспоминает в своих мемуарах посол СССР в США Анатолий Федорович Добрынин, «именно на ближневосточной проблеме Косыгин делал особый упор. <…> Косыгин осуждал Израиль, настаивал на скорейшем выводе его войск, но признавал его право на независимое существование»[346]. Слова главы советского правительства можно было интерпретировать как готовность Москвы способствовать смягчению позиции ОАР.

Стороны достигли договоренности о регулярном обмене данными мониторинга линий соприкосновения арабо-израильских участников конфликта, что в среднесрочной перспективе способствовало снижению градуса напряженности в регионе. Саммит в Глассборо открыл дорогу долгому и сложному процессу урегулирования конфликта.

На Хартумском саммите стран Лиги арабских государств (29 августа – 1 сентября 1967 г.) лидер монархического лагеря король Фейсал и лидер арабских националистов – президент Насер приняли Хартумскую резолюцию «трех нет» (The Three No’s Resolution): «нет миру с Израилем, нет признанию Израиля, нет переговорам с Израилем». Резолюция показала миру единство всех арабских государств в противостоянии с Израилем. Они также огласили консолидированное мнение – отменить эмбарго и возобновить экспорт нефти в США и Великобританию. Более того, как говорилось в итоговых документах саммита, «богатые арабские нефтяные державы брали на себя обязательства оказать прямую финансовую помощь государствам, потерпевшим поражение в войне с целью восстановления их вооруженных сил»[347].

По условиям соглашения Кувейт, Саудовская Аравия и Ливия обещали представить ОАР и Иордании как странам, наиболее пострадавшим от военного поражения, нанесенного им Израилем, ежегодную финансовую помощь в размере 135 млн ф. ст., из которых 95 млн предназначались Египту и 40 млн – Иордании. Кувейт выделял поддержку в размере 55 млн ф. ст., Саудовская Аравия – 50 млн ф. ст., Ливия – 30 млн. ф. ст.[348]

В числе ключевых решений Хартумской конференции было и окончательное урегулирование конфликта в Йемене. 31 августа 1967 г. президент ОАР Насер и саудовский король Фейсал подписали Соглашение о мирном урегулировании войны в Йемене. В соглашении предусматривался вывод всех войск ОАР с территории Йемена в течение трехмесячного срока, КСА прекращала оказание военной помощи йеменским монархистам[349].

Действия двух ключевых proxy-держав – просоветского ОАР и проамериканского королевства Саудовская Аравия – укладывались в магистральную логику процесса урегулирования ситуации на Ближнем Востоке, модераторами которого выступали США и СССР. Накануне заседания Совета Безопасности ООН советская и американская стороны обмениваются посланиями, в которых излагают свое видение дальнейшего развития событий в регионе. 19 ноября 1967 г. председатель Совета министров СССР Косыгин направляет президенту Джонсону письмо, в котором недвусмысленно заявляет о поддержке СССР своих союзников в регионе: «Советский Союз исходит далее из того, что Ближний Восток играет и будет играть большую роль в системе мирового хозяйства и в международной жизни <…> Мы убеждены, что предложения и решения по ближневосточному вопросу должны прежде всего основываться на должном уважении этого вклада арабских государств, независимо от существующих там политических систем»[350].

22 ноября 1967 г. Совет Безопасности ООН принял Резолюцию 242, которая требовала от Израиля вывода вооруженных сил с территорий, оккупированных во время конфликта, немедленный отказ от всех агрессивных деклараций и всякого состояния войны, признание суверенитета, территориальной целостности и политической независимости всех государств региона. ООН призывала признать права каждого из этих государств жить в мире, имея безопасные и признанные границы, не подвергаясь угрозам и насилию[351]. Однако эта резолюция не была выполнена – в зоне арабо-израильского противостояния начался новый этап нарастания конфликта, выразившийся в так называемой войне на истощение между Египтом и Израилем в 1967–1970 гг.

Шестидневная война 1967 г. стала одним из ключевых локальных конфликтов на Ближнем Востоке 1960-х гг., который проверил на прочность поведенческую модель сверхдержав США и СССР в контексте глобального биполярного противостояния двух систем и на десятилетия вперед сформировал узел региональных военно-политических противоречий. Справедливо отметил в своих мемуарах Добрынин, прослуживший более 20 лет послом СССР в США: «В результате арабо-израильской войны 1967 г. Ближний Восток с этого момента становится одним из самых взрывоопасных районов мира и постоянным раздражителем в советско-американских отношениях»[352].

Колоссальные политические амбиции арабских стран во главе с ОАР, идея военного реванша, овладевшая политическими элитами арабских стран после Шестидневной войны, и политическая линия Израиля на агрессивную защиту своих государственных интересов втягивали весь регион в серьезный военно-политический конфликт. Это ставило перед США и СССР существенный концептуальный вопрос о поддержке и невмешательстве в военное противостояние на стороне своего регионального союзника – Израиля и ОАР соответственно. Оказание военной и финансово-промышленной помощи союзникам в регионе вкупе с отказом от прямого военного участия в пылающем арабо-израильском конфликте стало еще одной характерной чертой modus vivendi сверхдержав на территории Большого Ближнего Востока во второй половине 1960-х гг.

Поражение Египта и Сирии привело к активизации военного присутствия Советского Союза в регионе. ВМФ СССР получил возможность использовать в качестве военно-морских баз сразу три крупных порта в Средиземном море: египетские порты Саид и Александрию, сирийский порт Латакию. США, в свою очередь, радикально нарастили объемы военной помощи Израилю и консервативным режимам Ближнего Востока.

Биполярная логика в действиях США и СССР, желание избежать лобового столкновения сверхдержав позволили Вашингтону и Москве остаться в период Шестидневной войны формально вне непосредственного участия в военном конфликте. Вместе с тем, пережив турбулентные события, Вашингтон и Москва не были намерены отказываться от решения задачи обеспечить свои внешнеполитические интересы в регионе. Шестидневная война 1967 г. спровоцировала новую волну милитаризации на Ближнем Востоке. Стремление Вашингтона и Москвы укрепить позиции своих proxy в регионе объективно способствовало увеличению поставок новейших вооружений в регион и усилению конфликтного потенциала.

Помимо радикальных военно-политических последствий Шестидневная война оказала серьезное воздействие на идеологическое измерение международной жизни Ближнего Востока.

Военно-политическое фиаско арабской коалиции во главе с Насером в ходе Шестидневной войны 1967 г. лишь усилило убежденность советских элит в невозможности восприятия насеровского Египта как единственного полюса притяжения советской внешней политики в регионе Ближнего Востока. Падение популярности идей арабского национализма к концу 1960-х гг. придавало египетскому лидеру имидж в определенном смысле одиозного политика, упустившего шанс сплотить региональных игроков на базе идей радикального арабского национализма[353]. Поражение арабских националистов – основных проводников советского влияния в регионе Ближнего Востока – хотя и стало по сути «миной замедленного действия», но в краткосрочной перспективе не ударяло радикально по позициям Москвы в регионе.

Однако куда более проблематичными итоги Шестидневной войны 1967 г. оказались для СССР в идеологическом и концептуальном отношении. Конфликт в известной степени «обнулил» успехи Советского Союза на Ближнем Востоке конца 1950-х – начала 1960-х гг. Именно Шестидневная война показала ограничения внешнеполитической концепции, реализованной Москвой в регионе. Сложности в диалоге с Насером, в рамках которого proxy-государство системно стремилось играть самостоятельную роль в региональной политике, значительно ограничивали функции контроля младшего партнера со стороны Москвы и в конечном итоге усложняли стратегический диалог СССР и США, стимулируя конфликтность в регионе.

Выступала ли Москва прямым бенефициаром кризисных явлений 1960-х гг. в стратегическом отношении? В известной степени да. Постепенное усиление влияния СССР в регионе Ближнего Востока, отправной точкой которого был Суэцкий кризис 1956 г., и последовавшая за этим череда турбулентных политических событий привели к радикальному усилению позиций Москвы в 1960-е гг., ставшие «золотым десятилетием» внешней политики СССР на Ближнем Востоке. Опыт реализации политики СССР в одном из ключевых сегментов периферии биполярной системы стал важнейшей вехой в адаптации государственной идеологии и внешнеполитического аппарата к реалиям региона.

Иначе выглядели итоги 1960-х гг. на Ближнем Востоке для США. Война 1967 г. создала на Ближнем Востоке принципиально новую ситуацию. Израиль оккупировал не только египетские и сирийские территории, но также и значительную часть Иордании, страну – союзника США. Определенные симпатии к Египту, Сирии, Иордании в рамках арабского единства проявляли, в том числе, и консервативные монархии. Фактически на Ближнем Востоке произошел беспрецедентный рост антиамериканских настроений. Военная победа Израиля в кампании против Египта и Сирии не компенсировала США внешнеполитические издержки в отношениях со своими ключевыми арабскими союзниками в лице Саудовской Аравии и Иордании.

Как пишет авторитетный американский историк Уоррен Коэн, «по итогам пятилетней работы администрации Линдона Джонсона американские интересы на Ближнем Востоке находились в большей опасности, чем положение, в котором они были в ноябре 1963 года. Советское влияние в регионе усиливалось по мере того, как после окончания Шестидневной войны Москва начала масштабные вливания в модернизацию армий радикальных арабских режимов в Египте, Сирии и Ираке»[354].

Поддержка Израиля со стороны США в ходе Шестидневной войны чрезвычайно осложнила диалог Вашингтона даже с самыми лояльными консервативными монархиями Ближнего Востока, к числу которых, без сомнения, относилась Саудовская Аравия. Вашингтону потребовалось много усилий, чтобы найти баланс в отношениях с ней на фоне событий Шестидневной войны. Основой стали два фактора – расширение программы военно-технического сотрудничества и поставок вооружений, а также взаимные интересы в области нефтяного бизнеса.

Для Вашингтона, не скрывавшего союзнический характер отношений с Израилем, итоги Шестидневной войны означали первостепенную необходимость восстановления динамики и глубины отношений со своими ключевыми союзниками в арабском мире и формирования нового политического ландшафта, где некогда лидирующие позиции арабских националистов во главе с Насером были сильно деформированы. В условиях нового статус-кво Вашингтон делает ставку на Саудовскую Аравию.

Процесс пересмотра стратегии и усложнения внешнеполитических действий США в регионе, который начался при администрации Джонсона, продолжился после победы 5 ноября 1968 г. на президентских выборах кандидата от Республиканской партии Ричарда Никсона. Новая внешнеполитическая команда Белого дома поставит в центр своего внимания работу с новыми региональными тенденциями, к которым, без сомнения, относится исламизм, и запустит процесс формирования новой агрессивной стратегии США на Ближнем Востоке 1970-х гг. Ключевой целью нового внешнеполитического курса администрации Никсона на Ближнем Востоке станет переформатирование политического ландшафта региона и вытеснение из него СССР.

1970-е гг. вошли в историю как период разрядки в отношениях СССР и США. Вместе с тем эта фаза в отношениях США и СССР не означала прекращения холодной войны – основные события обновленной версии магистрального противостояния были перенесены на различные сегменты периферии биполярного мира, среди которых регион Ближнего Востока являлся одним из самых динамичных в конфликтном отношении секторов. Сами сверхдержавы, пережившие опыт конфликтов и кризисов 1960-х гг., тщательно избегали любых действий, способных втянуть их в прямое участие в периферийных столкновениях своих союзников.

На фоне укрепления глобальной тенденции к разрядке советско-американских отношений в конце 1960-х – начале 1970-х гг. на территории Ближнего Востока заканчивается сложный процесс перегруппировки сил. В этих условиях важный с геополитической точки зрения и исключительно богатый нефтяными запасами регион Большого Ближнего Востока становится для сверхдержав одним из приоритетных по своему военно-стратегическому и экономическому значению, что кратно повышало ставки в реализации внешнеполитического курса в этом регионе[355].

Каков был силовой баланс военно-политического присутствия США и СССР в регионе к началу 1970-х гг.?

Соединенные Штаты окончательно формулируют концепцию двуединой ближневосточной политики, нашедшую выражение в так называемой стратегии опоры на два столпа и подразумевающую укрепление обороноспособности «консервативных режимов» Саудовской Аравии, Иордании и Ирана, с одной стороны, и сохранение стратегического союза США с государством Израиль – с другой. США завершили формирование модели своего постоянного военного присутствия в регионе – в Восточном Средиземноморье базировались корабли Шестого американского флота; американские военные базы были расположены на территории Турции, страны – члена НАТО. На западе Евразии располагался граничащий непосредственно с зоной Каспийского региона и советских республик Средней Азии проамерикански ориентированный Иран. Военные специалисты США присутствовали на территории Саудовской Аравии и Иордании.

По итогам Шестидневной войны 1967 г. США окончательно закрепляют стратегический союз с Израилем, который превращается к началу 1970-х гг. в сильнейшее в военном отношении государство региона. США продолжают курс на осуществление военно-технической помощи и прямых поставок новейших образцов вооружений в адрес своих региональных союзников – Израиля и арабских консервативных монархических держав. В совокупности американская стратегия в регионе была направлена на расшатывание системы военно-политических союзов Москвы и радикальных арабских режимов, нацелена на вытеснение СССР из региона Большого Ближнего Востока.

К началу 1970-х гг. Советский Союз, в свою очередь, также окончательно обозначил свое прямое военно-политическое и экономическое присутствие в регионе Ближнего Востока. Основой геополитических построений Москвы были союзные отношения с арабскими националистами, панарабистами и арабскими социалистами, стоявшими во главе Египта, Сирии, Ирака и Йемена (НДРЙ). Москва осуществляла прямые поставки вооружений, оказывала активную военно-техническую поддержку армиям своих proxy в регионе. Советские военные специалисты были расквартированы в Египте, Сирии и Йемене. В 1967 г. ВМФ СССР получил возможность входа в средиземноморские порты Египта и Сирии, обладал исключительным правом использования военных аэродромов. Начиная с 1968 г. на территории Египта были дислоцированы советские дивизионы ПВО, эскадрильи ВВС. С 1971 г. постоянное советские военно-морское присутствие в Индийском океане велось силами Тихоокеанского флота ВМФ СССР, на базе которого в 1970-е гг. была создана 8-я «Индийская» оперативная эскадра кораблей ВМФ, предназначавшаяся для решения боевых задач в зоне Индийского океана и Персидского залива.

Шестидневная война 1967 г., радикально изменившая баланс сил в регионе, в очередной раз поставила перед США и СССР концептуальный вопрос о границах разумности в поддержке своих союзников в условиях разрядки международных отношений. Одновременно с этим именно тлеющий арабо-израильский конфликт и перспективы его урегулирования таили в себе ценный потенциал радикального изменения баланса сил, фундаментального укрепления позиций сверхдержав в регионе и возможность стать бенефициаром данного процесса для последующего наращивания успеха на стратегическом уровне.

Несмотря на очевидный факт поддержки Советским Союзом и США различных сторон в Шестидневной войне 1967 г. правительства обеих сверхдержав стремились не допустить перерастания арабо-израильского противостояния в глобальное столкновение и, главное, не допустить непосредственного втягивания своих стран в военное противоборство.

К началу 1970-х гг. динамика накопления регионального конфликтного потенциала на Ближнем Востоке получает новые импульсы. Ключевые предпосылки новой фазы турбулентности в регионе заключались, на наш взгляд, в следующем.

Во-первых, после Шестидневной войны, в которой союзники СССР потерпели тяжелое поражение, региональный баланс явно изменился в пользу прозападных сил, что позволяло Вашингтону надеяться на дальнейшее ослабление, а в идеале и на вытеснение СССР из этого стратегически важного региона.

Во-вторых, к началу 1970-х гг. отчетливо проявилась тенденция к росту спроса на нефть, что, естественно, резко повышало значение региона, в котором сосредоточены основные разведанные запасы нефти. К 1971 г. процентная доля стран ОПЕК, доминирующее положение в которой занимали государства Ближнего Востока и Африки, в общемировом объеме добычи составляла 47 % (или 22,8 мбд)[356]. К 1971 г. в ОПЕК входили: Ирак, Иран, Кувейт, Саудовская Аравия, Венесуэла, Катар, Индонезия, Ливия, ОАЭ, Алжир, Нигерия.

В-третьих, в условиях, когда США очевидно проиграли борьбу за Индокитай, им критически важно было продемонстрировать свою конкурентоспособность в борьбе с СССР за контроль над периферией системы международных отношений. Ближний Восток идеально подходил на эту роль.

В-четвертых, на увеличении внимания к этому региону решительно настаивали влиятельные лоббисты нефтяного бизнеса и транснациональных банковских структур.

«Вьетнамский эпизод» в истории международных отношений и внешней политики США наглядно показал, что теоретические расчеты и реальность в построениях даже сверхдержавы, втянувшей себя в тяжелейший, дорогостоящий конфликт, нередко не совпадали[357]. Колоссальные издержки вьетнамской войны заставили американский истеблишмент серьезно задуматься над корректировкой своей внешнеполитической стратегии и прежде всего о модусе взаимоотношений с СССР в странах третьего мира в целом и на Ближнем Востоке в частности.

Политическая элита США понимала, что даже богатая Америка не может брать на себя ничем не ограниченные международные обязательства, которые «она не в состоянии осуществить с каким-либо шансом на успех», отмечал в 1969 г. крупнейший американский специалист в области истории и теории международных отношений Ганс Моргентау[358].

В начале 1970-х гг. США формулируют новую стратегическую задачу расширения своего присутствия в регионе Ближнего Востока. Наступление на периферии системы международных отношений позволяло Вашингтону, не нарушая наметившуюся и крайне необходимую США тенденцию к стабилизации советско-американского конфликта, постепенно размывать влияние Москвы в третьем мире. Ближний Восток по многим параметрам очень хорошо подходил в качестве сцены, на которой начинала разыгрываться эта многоактная пьеса.

Если в СССР руководство политической линией начиная с 1964 г. бессменно осуществлялось тандемом генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева и председателя Совмина СССР Косыгина, то в США в 1968 г. происходит смена правящей администрации. На президентских выборах побеждают республиканцы во главе с Никсоном, который заметно меняет внешнеполитическую риторику Вашингтона.

Придя в Белый дом, Никсон провозглашает начало новой эпохи международных отношений, «в которой люди хотят мира, а лидеры мира не желают войны»[359]. Квинтэссенцией новой стратегии во внешней политике США стала так называемая «доктрина Никсона», которую президент США озвучил 25 июля 1969 г.[360]

На фоне озвучивания магистральных трендов своей внешней политики республиканская администрация начала корректировку ближневосточного курса. Она должна была осуществить решительный пересмотр внешнеполитических приемов США на мировой арене и изменить оптику восприятия проявлений холодной войны на периферии международной системы.

Генри Киссинджер, советник по национальной безопасности в первый срок президентства Никсона, так интерпретировал активные действия новой администрации: «Проявление американского бессилия в одной части света, например в Азии или Африке, неизбежно подорвало бы доверие к нам в других регионах мира, таких, как Ближний Восток»[361].

Безусловно, администрация Никсона не предполагала стратегическую переориентацию и отказ от ранее намеченных целей, но в ближневосточную политику США были внесены новые акценты. В определенной степени это были идеи, которые воплотить в жизнь попыталась еще администрация Кеннеди в 1961–1963 гг. Новым элементом в подходе республиканцев стал пересмотр отношений с радикальными арабскими режимами и попытка их «перепрограммирования», игры на противоречиях с Советским Союзом и использование психологических слабостей арабских лидеров.

Корректировка курса США на Ближнем Востоке произошла потому, что администрация Никсона в первую очередь была сфокусирована на положении в Юго-Восточной Азии. На фоне тяжелейшей ситуации, в которой оказались США во Вьетнаме, новая администрация намеревалась снизить накал напряженности на Ближнем Востоке и, более того, по словам Киссинджера, использовать Ближний Восток как рычаг решения проблем во Вьетнаме в контексте «сделки с Советским Союзом»[362].

Как писал в октябре 1969 г. в адрес президента Никсона Киссинджер, речь шла о необходимости обновить положение США в мире путем серьезных внешнеполитических шагов и инициатив США на трех направлениях – Вьетнам, Берлин и Ближний Восток[363]. По оценке Киссинджера, именно Ближний Восток представлял собой одну из зон наибольшей уязвимости для внешнеполитических интересов США, «где Москва старается расширить свои возможности в воздушном, наземном и морском измерении для трансграничных интервенций, ликвидации американского влияния и усиления своего интереса в регионе, где ставки стоят риска»[364].

Применительно к реалиям Ближнего Востока Киссинджер в своих мемуарах определял цели ближневосточной политики США предельно ясно: «…было необходимо уменьшить масштабы советской политики на Ближнем Востоке»[365]. Предпосылки к изменению баланса сил Киссинджер видел в однополюсности советской политики: «Чем дальше продолжалось тупиковое состояние, тем становилось все очевиднее, что Советскому Союзу не удалось дать то, что хотели арабы. Время шло, и его арабские клевреты вынуждены были прийти к выводу о том, что дружба с Советским Союзом не является ключом для реализации их целей»[366].

СССР на этом фоне был намерен вести свою игру на карте Ближневосточного региона. В Москве хорошо понимали фатальные последствия Шестидневной войны 1967 г., которые сильно влияли на динамику отношений СССР с арабскими странами Ближнего Востока, оценивали силовой и идеологический потенциал самих арабских держав как региональных доминантов.

В умах руководства СССР шел свой процесс эволюции представлений о внешней политике. Советская элита традиционно не выносила на публичное обсуждение вопросы международных отношений, тем не менее на XXIV съезде КПСС (март – апрель 1971 г.) были озвучены идеи, в определенной мере созвучные тем, которые обсуждались в США. В фокусе внимания стратегов советской внешней политики также находилась периферия биполярной системы. В отчетном докладе ЦК КПСС отмечалось, что партия последовательно проводила курс на укрепление мировой социалистической системы, способствовала сплочению международного коммунистического движения на марксистско-ленинской основе. СССР помогал арабским государствам противостоять агрессии Израиля[367]. Симптоматично, что одной из ключевых зон геополитического противостояния в докладе был обозначен именно Ближний Восток и проблема арабо-израильского урегулирования.

Как пишет в своих мемуарах академик Примаков, работавший в те годы по линии обеспечения профильных отделов ЦК информацией по вопросам внешней политики, в июле 1971 г. на имя генерального секретаря Брежнева была направлена аналитическая записка, которая кратко характеризовала баланс сил в вопросе арабо-израильского урегулирования: «Центробежные силы, разделяющие арабский мир на нынешнем этапе, оказались значительнее центростремительных сил, ведущих к арабскому единству»[368]. В документе также говорилось о большей широте маневра, которую США могли позволить себе на Ближнем Востоке, исповедуя стратегию «игры на двух досках»: «Вашингтон имеет определенные возможности для маневрирования еще и потому, что проводит активную политику в отношении двух сторон, вовлеченных в ближневосточный конфликт»[369].

Как на фоне действий США в регионе выглядел модус отношений СССР и Египта, ключевого союзника Москвы в регионе Ближнего Востока на протяжении уже без малого 20 лет?

Насеровский Египет, потерпевший сокрушительное поражение от Израиля в ходе Шестидневной войны 1967 г., ощутимо подорвал свои амбиции лидера единого арабского фронта. Параллельно с этим на внутриарабском контуре Египет фактически перестает представлять собой главного оппонента для Саудовской Аравии и монархических режимов Персидского залива и угрозу как альтернативный полюс притяжения внутри арабского мира, а также эпицентр экспорта идей панарабизма. Прямая военная угроза для национальной безопасности Саудовской Аравии, выражавшаяся в военном йеменском конфликте, вспыхнувшем еще в 1962 г., и эскалация насилия на юге Аравийского полуострова к началу 1970-х гг. локализуются[370]. Снижается и влияние насеризма как доминирующей региональной политической идеологии в значительном числе стран Ближнего Востока.

Пережив «шок» Шестидневной войны 1967 г., Насер тем не менее продолжает оставаться лидером арабского фронта в арабо-израильском противостоянии. В феврале 1968 г. президент Египта начинает так называемую «Войну на истощение» с Израилем с целью отвоевать захваченные им земли. Египет переходит к активной финансовой поддержке Движения за национальное освобождение Палестины (ФАТХ) во главе с Ясиром Арафатом, который постепенно занимает лидирующее положение в «палестинском вопросе». В ноябре 1969 г. Ливан предоставляет боевой ячейке ФАТХ право на использование территории своей страны для ведения боевых действий с Израилем. В результате на карте Ближнего Востока появился новый внегосударственный игрок – Организация освобождения Палестины (ООП), действия которого оказывают весьма серьезное влияние на динамику развития арабо-израильского конфликта, понижая степень контролируемости хода его развития для сверхдержав.

В свою очередь, Насер продолжал видеть Советский Союз безальтернативным полюсом, способным оказать поддержку Египту в случае эскалации силового сценария. В июле 1970 г. Насер объявил, что «благодаря помощи СССР египетские вооруженные силы достигли такой высокой степени готовности, которой ни друзья, ни враги еще три года назад предположить не могли»[371].

Система влияния СССР в регионе Ближнего Востока в конце 1960-х – начале 1970-х гг. укрепляется благодаря революциям в двух ключевых странах макрорегиона – Ираке и Ливии.

17 июля 1968 г. в Ираке происходит новый переворот, получивший в историографии название «революция 17 июля», в результате которого к власти приходят лидеры Иракского регионального отделения Арабской социалистической партии БААС. Новый президент Ирака Ахмед Хасан аль-Бакр заявил, что «революция 17 июля – прямое продолжение революции 14 июля 1958 года», и это вновь создавало предпосылки для сближения Москвы и Багдада, отношения которых ощутимо охладели после революции 1963 г.

Новое политическое руководство Ирака берет под суверенный контроль нефтегазовый сектор государства. В июне 1972 г. руководство Ирака принимает решение о национализации Iraqi Petroleum Company (IPC), которое по важности было сопоставимо с решением Египта о национализации Суэцкого канала[372]. Советский Союз оказывает Ираку материально-техническую помощь, формируя в Северной Румейле кластер национальной нефтедобывающей промышленности Ирака[373].

1 сентября 1969 г. в Королевстве Ливия происходит революция аль-Фатех, осуществленная организацией «Свободные офицеры юнионисты-социалисты». Революционная группа свергает монархию и провозглашает республиканский режим – Социалистическую Народную Ливийскую Арабскую Джамахирию во главе с полковником Муаммаром Каддафи. В историографии принято типологизировать ливийский режим Каддафи как «девиантную модель» поведения на мировой арене[374]. Сложная природа режима Каддафи не позволяла вписать Великую Джамахирию в биполярную систему противостояния СССР и США[375].

Вопреки объявленной Каддафи триаде ливийской революции – «свобода – единство – социализм» Вашингтон выбирает путь диалога с новым режимом Каддафи[376]. Для США было важным, что Ливия являлась одним из ключевых членов ОПЕК и занимала видное место на нефтяной карте Ближнего Востока. К 1965 г., всего через шесть лет после открытия первых крупных месторождений, Ливия находилась на шестом месте среди экспортеров нефти, не входящих в советскую орбиту; на ее долю приходилось 10 % всего мирового экспорта. К 1969 г. страна экспортировала равный с Саудовской Аравией объем нефти[377].

21 июля 1970 г. принимается закон «О возвращении ливийскому народу узурпированной собственности», после чего в Ливии начинается процесс национализации нефтяной промышленности[378]. На фоне угасания отношений Москвы и Каира, обозначившегося после кончины Насера в сентябре 1970 г., происходит заметное сближение Ливии и СССР, формирующее полюс противостояния активизации внешней политики США в Ближневосточном регионе.

В отличие от СССР, который строил свое присутствие в регионе исключительно на отношениях с радикальными панарабистами, США реализовывали двуединую модель, которая в перспективе 1970-х гг. дала Вашингтону стратегическое преимущество в контексте урегулирования арабо-израильского конфликта. «Никто не мог добиться мира без нас. Только мы, а не Советский Союз, могли оказать воздействие на Израиль», – констатировал в своих мемуарах Киссинджер[379].

Исходя из этой предпосылки Вашингтон фокусируется на диалоге с Египтом как доминирующей силе арабского лагеря и проводнике советского влияния на Ближнем Востоке. Добиться этой цели Вашингтон планировал путем активизации серии переговоров о мирном процессе на Ближнем Востоке, модератором которых, по замыслу Киссинджера, должны были стать именно США.

В своих мемуарах видный советский дипломат, занимавший впоследствии должность заведующего Международным отделом ЦК КПСС и секретаря ЦК КПСС, Валентин Михайлович Фалин так описывал логику агрессивной дипломатической активности Вашингтона на ближневосточном направлении: «Соединенные Штаты следовали двумя дополняющими друг друга путями: они блокировали любой шаг арабов, который проистекал бы из советской военной поддержки или мог бы повлечь за собой возникновение советской военной угрозы; а также брали в свои руки мирный процесс, как только разочарование из-за тупиковой ситуации заставляло ведущих арабских лидеров отвернуться от Советского Союза и поворачиваться к Соединенным Штатам»[380].

Первый ход в игре Вашингтона не заставил себя долго ждать. В декабре 1969 г. в рамках мероприятий сессии Генеральной Ассамблеи ООН госсекретарь США Уильям Роджерс анонсировал план урегулирования, получивший название «план Роджерса», который явно контрастировал с магистральной моделью урегулирования четырех постоянных членов СБ ООН (США, СССР, Великобритания, Франция). Он предусматривал проведение прямых переговоров между Израилем и ОАР, а также Иорданией при условии вывода израильских войск только с части оккупированной арабской территории[381].

«План Роджерса» был отклонен Израилем, ООП и большинством стран арабского мира, за исключением Иордании. Тем не менее попытка США сформулировать новую модель примирения стала первой серьезной заявкой на роль главного модератора в регионе. Вашингтон провозглашал желание и способность вести диалог как с арабами, так и Израилем, как с арабскими националистами, так и консервативными режимами Ближнего Востока, Аравийского полуострова и Персидского залива. Конечным бенефициаром данной инициативы на глобальном уровне становились Соединенные Штаты, которые преследовали ключевую стратегическую цель – разрушение военно-политических построений СССР в регионе Ближнего Востока.

Помимо вектора на активную работу по арабо-израильскому треку в начале 1970-х гг. Вашингтон радикально укрепляет отношения с альтернативным насеровскому Египту полюсом политического влияния в арабском мире – консервативной монархией Саудовской Аравии.

В начале 1970-х гг. на авансцену региональной политики выходит качественно новый фактор – исламизм, который во многом определил динамику внешнеполитических процессов на Ближнем Востоке на многие десятилетия вперед и, как показали события 1970-х гг., радикально изменил политическую жизнь некогда светских обществ Египта и Ирана. Но если в части социумов региона политический исламизм пришел лишь к концу десятилетия, то для Саудовской Аравии, союзника США в регионе, реализация «исламской мобилизации» стала основой государственного строительства уже в середине – конце 1960-х гг. и была неразрывно связана с фигурой саудовского короля Фейсала.

Ислам стал рассматриваться саудовским руководством как ресурс по укреплению внешнеполитических позиций Саудовской Аравии и созданию альтернативы для обеспечения защиты региона от националистов и влияния Советского Союза. Процесс выработки политики США и анализ «исламского фактора» как качественно нового явления в политической жизни Ближнего Востока оказался в фокусе внимания Вашингтона. Именно в 1970-е гг. окончательно формируется внешнеполитический союз США и Саудовской Аравии, в основе которого лежит сотрудничество в военной и экономической сферах.

Сложность двуединой ближневосточной политики США объективно заключалась в необходимости перманентного балансирования между двумя полюсами – арабскими государствами и Израилем. На уровне публичной риторики официальный Вашингтон поддерживал сбалансированный подход к проблеме ближневосточного урегулирования. На практике США не оказывали давления на Израиль в вопросе необходимости вывода войск с оккупированных территорий.

В марте 1969 г. правительство Израиля возглавляет Голда Меир, которая берет курс на силовой сценарий дальнейшего решения арабо-израильского конфликта и начинает подготовку к реализации концепции «Великого Израиля», подразумевавшей новые территориальные захваты.

В сентябре 1969 г. по итогам официального визита премьер-министра Израиля в Вашингтон (25–26 сентября 1969 г.) и достигнутых в рамках встречи с президентом Никсоном договоренностей США осуществляют передачу Израилю современных сверхзвуковых истребителей F-4 Phantom на общую сумму 90 млн долларов, что сильно меняло баланс сил в регионе и позволяло израильским ВВС захватить превосходство в воздухе[382].

Демонстративное дружелюбие в общении лидеров США и Израиля на фоне напряженности в Ближневосточном регионе запускает внутри американского истеблишмента и экспертного сообщества дискуссию о необходимости соблюдения баланса в развитии диалога США как с Израилем, так и с консервативными режимами Ближнего Востока, а также возможном пересмотре отношений США с арабскими националистами. «Мир на Ближнем Востоке нужен всему миру. <…> Но это должен быть настоящий мир, соблюдение которого было бы ценно для всех сторон», – заявил в рамках официальной церемонии встречи с Меир президент Никсон[383].

Именно при администрации Никсона США начинают демонстрировать на территории Ближнего Востока «толерантную» по отношению к радикальным просоветским лидерам политику, инкорпорируя новые режимы в свои геоэкономические построения в одном из ключевых регионов мира. Идеологическая составляющая в оценке политических событий окончательно отходит на второй план, открывая дорогу откровенному прагматизму в выборе союзников.

В контексте ближневосточных процессов администрация Никсона была намерена максимально эффективно использовать для себя «мирный» фактор разрядки в отношениях с СССР и начать работу с арабскими радикалами в нужном для себя русле.

17 сентября 1969 г. аппарат государственного секретаря Роджерса направляет в посольство США в Москве доклад, в фокусе внимания которого находится анализ основ внешнеполитического присутствия СССР на Ближнем Востоке: «Советская политика в регионе базируется на двух факторах – упрочнении положения радикальных режимов и максимальном избегании конфронтации с США»[384]. Аналитики Государственного департамента считали, что в стратегическом плане «Кремль не приемлет нестабильность на Ближнем Востоке»[385]. Новый тип угрозы в регионе для политики СССР представлял рост влияния военизированных группировок федаинов из Организации освобождения Палестины, которые являлись внесистемной силой. Управление этими группировками было вне власти Москвы.

Речь шла о поиске и поддержке в регионе сил обновления среди арабских националистов, формировании условий для регионального консенсуса и подготовки почвы для нового раунда противоборства с СССР в этом сегменте биполярной системы. На фоне обсуждения параметров возможного урегулирования арабо-израильского конфликта обе сверхдержавы повышали ставки, осуществляя милитаризацию региона, передавая новейшие вооружения своим союзникам – Египту и Израилю.

17 марта 1970 г. в Египет поступает большая партия оружия – новейшие советские зенитные системы «земля – воздух» С-125 «Нева» (экспортный вариант «Печора»), а также контингент из 1500 советских военных. Шаг Москвы по укреплению ПВО Египта заметно менял силовой баланс, снижая способность Израиля вести военные действия в зоне соприкосновения. Попытки Израиля активизировать войну в воздухе привели к значительным потерям израильских ВВС.

Ситуация серьезно изменяется в связи со скоропостижной смертью в сентябре 1970 г. египетского лидера и ключевой фигуры арабского национализма Гамаля Абдель Насера. Президентом Египта становится Мухаммед Анвар ас-Садат, начавший постепенный пересмотр союзнических связей с СССР. Смена руководства в Египте стала глубинным сдвигом в истории Ближнего Востока начала 1970-х гг.[386]

Являвшийся ключевым союзником СССР в регионе Большого Ближнего Востока с середины 1950-х гг., Египет во главе с Садатом начинает в начале 1970-х дистанцироваться от влияния Москвы и предпринимать первые шаги в сторону выстраивания отношений с Вашингтоном. Одной из глубинных причин назревавшего разлада советско-египетских отношений являлось желание Каира получать новые транши де-факто невозвратных советских кредитов для поддержания стабильности национальной экономики, которые Москва не была готова предоставлять бесконечно.

Новая египетская верхушка во главе с Анваром Садатом начинает зондировать возможность улучшения отношений с США и получения американской экономической помощи. Согласно данным посла СССР в ОАР Владимира Михайловича Виноградова, уже в конце 1970 г. стороны впервые обмениваются информацией о возможном пересмотре отношений Каира и Вашингтона, которую в общении с советской стороной стал себе позволять новый глава Египта[387].

В январе 1971 г. на Ближний Восток прибыл специальный представитель Генерального секретаря ООН Гуннар Ярринг, который передал сторонам арабо-израильского конфликта план первичных мероприятий по реализации резолюции СБ ООН № 242, получивший название «меморандум Ярринга». Документ был одобрен Египтом и Иорданией, не был отвергнут Сирией, но Израиль согласился одобрить его лишь при условии принятия дополнительных требований. В итоге миссия Ярринга потерпела неудачу. Становилось очевидно, что ООН не способна обеспечить решение задачи на условиях, приемлемых для всех сторон.

4 февраля 1971 г. Садат анонсирует решение о расширении масштабов прекращения огня, высказывая идею промежуточного соглашения – частичный уход Израиля из зоны Суэцкого канала, который бы возобновлял свою работу и способствовал выполнению резолюции СБ ООН № 242. Садат рассматривал «эти шаги в феврале 1971 г. как начало долгого, трудного и необычного пути к миру»[388].

7 марта 1971 г. египетское правительство заявило, что не считает себя связанным соглашением о перемирии с Израилем, то есть де-юре состояние войны между двумя странами было восстановлено, хотя боевые действия не возобновились. На фоне этих событий Садат призывает Египет готовиться к «тотальному противостоянию израильскому агрессору».

13–15 мая 1971 г. в Египте происходит так называемая Майская исправительная революция, в ходе которой Садат санкционирует аресты видных арабских националистов из окружения Насера. В 1971 г. Объединенная Арабская Республика (ОАР) была переименована в Арабскую Республику Египет (АРЕ). Эти события окончательно зафиксировали разрыв с политической эпохой Насера[389]. Майская революция интерпретировались Вашингтоном как прямой знак готовности Садата к активации двустороннего диалога с США и началу охлаждения отношений с Москвой.

В мае 1971 г. в Каир для проведения переговоров с Садатом прибывает государственный секретарь США Роджерс. Накануне визита главы внешнеполитического ведомства США, 1 мая, Садат заявил, что «будет благодарен США за усилие в области мирного урегулирования, если оно будет подлинным и искренним»[390]. Такого рода публичное высказывание радикально контрастировало с традицией двух десятилетий правления Насера в Египте.

Визит воспринимается как исторический – глава внешнеполитического ведомства становится первым американским высокопоставленным чиновником, посещающим Каир, начиная с Египетской революции 1952 г.[391] В ходе визита стороны обсуждают возможную модель осуществления мирного процесса и взаимодействия ОАР и США.

Впрочем, начав переговоры с Вашингтоном, египетский лидер не выходил и из орбиты влияния Москвы. На фоне майских событий в Египте и переговоров президента Садата с госсекретарем Роджерсом 27 мая 1971 г. в Каире председатель Президиума Верховного Совета СССР, член Политбюро ЦК КПСС Николай Викторович Подгорный и президент ОАР Садат подписывают Договор о дружбе с СССР сроком на 15 лет. Спустя годы в своей автобиографии Садат трактовал Соглашение «как некую подачку, смягчающую мазь для Советов после того, как он подверг чистке и посадке в тюрьмы все высшие просоветские элементы в египетской политике»[392].

22 июля египетская сторона принимает предложение о прекращении огня. Вместе с тем осуществляется оперативная переброска 14 ракетных площадок на расстояние 50 км в сторону Суэцкого канала, а также трех площадок на расстояние от 10 до 20 км.

Достижение результата в области прекращения огня в зоне арабо-израильского противостояния выглядело как «победа консенсуса двух сверхдержав», вместе с тем фактически с этого момента стратегическая инициатива в регионе начинает постепенно переходить в руки США.

В августе 1971 г. заместитель советника по национальной безопасности и член СНБ Ричард Кеннеди пишет в адрес советника по национальной безопасности Киссинджера: «Первый раз в течение более чем за десятилетие события вынуждают Советы занять оборонительную позицию – действия Садата против просоветских элит нанесли ощутимый ущерб интересам Москвы»[393]. Как резюмировал в мемуарах Киссинджер, «прекращение огня на Ближнем Востоке представляется огромным триумфом, первым неопровержимым достижением администрации Никсона во внешней политике»[394].

3 октября 1971 г. Садат приезжает в Москву. Как писала в эти дни газета The New York Times, «визит в Москву <…> может оказаться решающим для будущего советско‐египетских отношений и египетской стратегии в отношении Израиля. Есть четкие признаки того, что президент Садат и генерал Садек намерены противостоять советским лидерам с требованием “смириться или замолчать” в отношении наступательных вооружений, чтобы создать реальную угрозу нападения Египта на израильские оккупационные силы на Синайском полуострове»[395].

Авторы статьи ставили под сомнение дееспособность союза Москвы и Каира: «В этом контексте визит в Москву, который состоится на следующей неделе, как ожидается, станет первым испытанием статьи 8 Договора о дружбе и сотрудничестве, подписанного 27 мая. Хотя советская военная помощь Египту была существенной, Москва отказалась от поставок наступательного оружия. Не менее важным для президента Садата <…> является уверенность в твердой решимости Советского Союза противостоять любому вмешательству Соединенных Штатов»[396]. «Москва остыла, – резюмировал автор статьи. Египетские комментаторы откровенно признали, что “темная туча” накрыла советско‐арабские отношения в результате свержения и ареста просоветски настроенных чиновников в Египте в мае прошлого года»[397].

Откровенность источника в дипломатических кругах, с которым работали авторы The New York Times, была симптоматичной и явно свидетельствовала о готовности новой правящей верхушки ОАР дистанцироваться от СССР и идти на сближение с США. 9 октября 1971 г. стороны проводят переговоры на уровне руководителей внешнеполитических ведомств – главы Госдепа Роджерса и министра иностранных дел Махмуда Риада: «Эти переговоры оставляют дверь открытой. Мы надеемся, что они подарят мир региону»[398]. Каир продолжал публично демонстрировать намерение договариваться с США в вопросе урегулирования, отодвигая на второй план модель многосторонних соглашений.

На фоне заметного охлаждения отношений с новым руководством Египта Советский Союз укрепляет связи с альтернативным центром арабского лагеря – Иракской Арабской Республикой. 9 апреля 1972 г. в Багдаде председатель Совета министров СССР Косыгин и президент Ирака Аль-Бакр подписывают Договор о дружбе[399].

Как писала The New York Times, «господин Косыгин присутствовал на церемонии, посвященной началу добычи на финансируемом советским союзом нефтяном месторождении Северная Румейла, которое иракское правительство отобрало у Западного консорциума, эксплуатирующего основные нефтяные месторождения страны»[400]. Вскоре после подписания лидерами СССР и Ирака в страну начинаются поставки советских вооружений.

Череда сложных дипломатических маневров ведет к тому, что чаша весов постепенно склоняется в пользу силового сценария и обострения военного противостояния в контексте арабо-израильского конфликта. По мере стремительной эскалации насилия по линии противостояния двух сторон Израиль обращается за прямой военной помощью к США, а арабские державы – к СССР.

2 декабря 1971 г. премьер-министр Израиля Меир совершает визит в Вашингтон[401]. Как пишет в своих мемуарах Киссинджер, «оба лидера пришли к взаимопониманию по решающим вопросам стратегии и тактики – поиск путей к широкому урегулированию предполагалось на время приостановить. Вместе этого нужно было вновь приложить усилия, направленные на заключение временного соглашения с Египтом»[402].

Стороны договорились об изменении стратегии переговорного процесса: вместо курса на поиски путей всеобъемлющего урегулирования при посредничестве постоянных членов СБ ООН будут вестись попытки заключения соглашения Израиля и Египта. Стремясь побудить египетское руководство пойти на сепаратные прямые переговоры, Израиль заявил о готовности начать бомбардировки Асуанской плотины, что могло иметь катастрофические последствия.

Главную ставку в регионе Ближнего Востока США делали именно на Израиль, предсказуемого и стабильного партнера. Вашингтон целенаправленно укреплял вооруженные силы этой страны, стремясь к тому, чтобы в случае нового военного столкновения со своими соседями при любом раскладе сил в регионе Израиль обладал бы безусловным преимуществом в количестве, а главное, в качестве своего военного потенциала. В январе 1972 г. США объявляют о том, что готовы сотрудничать с Израилем в создании военной промышленности и обеспечить его военное превосходство над всеми арабскими странами.

В стратегии взаимоотношений США с арабским миром администрация Никсона ставила перед собой двоякую задачу. Во-первых, Вашингтон старался изыскать средства для того, чтобы расширить плацдарм взаимодействия с умеренно-консервативными государствами региона и включить в него не только военно-политическую, но и экономическую составляющую. Во-вторых, США резко интенсифицировали деятельность по расколу антиизраильского фронта арабских стран и изоляции его наиболее радикальных участников. В этом контексте особое значение приобретала работа с Египтом.

На первых порах Садат считал частичное соглашение возможным шагом к дальнейшим договоренностям Израиля с другими арабскими странами и с палестинцами. Но уже на рубеже 1971–1972 гг. Садат де-факто отказался от жесткой привязки идеи египетско-израильского частичного соглашения к всеобъемлющему урегулированию ближневосточного конфликта.

Тем не менее еще в начале 1972 г. Садат ведет диалог с Москвой и в феврале посещает СССР. Переговоры сторон проходили в откровенно напряженной атмосфере. Садат просил у советской стороны передовые вооружения, а также советскую дипломатическую и военную поддержку, включая сотрудничество в военно-промышленной области, что позволяло Египту производить собственное вооружение. Москва не была готова идти на такие шаги[403]. Вместе с тем, не желая отталкивать партнера, СССР дает обещание Садату до конца 1972 г. поставить в страну 100 истребителей МиГ, 20 сверхзвуковых бомбардировщиков Ту-22, 200 танков Т-62[404].

Милитаризация стран Ближнего Востока не теряла темпов, и регион готовился к грядущей войне арабских держав и Израиля. Еще в декабре 1971 г. США подписывают меморандум, в соответствии с которым Вашингтон начинает оказывать долговременную военную помощь Иерусалиму[405]. В январе 1972 г. США объявили о том, что готовы сотрудничать с Израилем в создании военной промышленности и обеспечить военное превосходство над всеми арабскими странами.

Вашингтон реализует стратегию одновременной игры на двух досках. На фоне продолжающейся деградации советско-египетских отношений 5 апреля 1972 г. США и Египет запускают работу секретного канала связи на уровне руководства двух стран в обход профильных внешнеполитических ведомств США и Египта, который в двух столицах рассматривали как «предпосылку к формированию серьезной дискуссии по обновлению подходов к ближневосточному урегулированию»[406].

По сути, речь шла о том, что на фоне двусторонних и четырехсторонних публичных действий в области попыток коллективного обеспечения безопасности в зоне арабо-израильского конфликта в апреле 1972 г. США начинают индивидуальные действия по собственному сценарию, целью которого было разъединение СССР и Египта.

Дипломатическая игра Вашингтона на Ближнем Востоке, безусловно, была органической частью большой глобальной стратегии по реализации плана разрядки с Советским Союзом и синхронной перегруппировки своих сил сразу в нескольких секторах биполярного мира. 17 мая 1972 г. в меморандуме на имя президента Никсона советник по национальной безопасности Киссинджер писал: «…мы не пойдем ни на какие уступки Советам на территории Ближнего Востока до тех пор, пока не увидим ответственного поведения на территории Юго-Восточной Азии»[407]. Так Киссинджер формулировал свое видение тактики действий накануне исторического Московского саммита Брежнева и Никсона, на котором стороны были намерены подписать ключевые документы в области стратегических вооружений – об ограничении систем противоракетной обороны (ПРО) и стратегических наступательных вооружений (ОСВ-1).

Помимо ключевой тематики саммит глав двух сверхдержав позволил сторонам «сверить часы» по широкому кругу политических вопросов, включая регион Ближнего Востока. Примечательно, что вопрос арабо-израильского урегулирования не был приоритетным в повестке взаимодействия сверхдержав в контексте разрядки. Несмотря на запуск отдельных инициатив Роджерсом, а также обсуждения по «тайному каналу» проблемы Ближнего Востока в рамках подготовки исторического визита Никсона в СССР в 1972 г., на Московском саммите были согласованы лишь 10 пунктов «Общих рабочих принципов решения конфликта на Ближнем Востоке», которые так и остались тайной для публики.

Президент Никсон прямо заявил советской стороне, что «Ближний Восток не является такой острой проблемой, каковой является сейчас Вьетнам, однако в перспективе эта проблема может стать значительно серьезнее». Никсон также заметил, что вокруг конфликта накипело слишком много страстей, и высказал мнение, что «никакое публичное выступление не в силах его разрешить – добиться урегулирования можно, только если две сверхдержавы окажут влияние в конфиденциальном порядке»[408].

Но именно в отсутствии единого способа взаимодействия сторон по данному вопросу и состояла ключевая проблема. Более того, можно констатировать, что к лету 1972 г. на фоне примиренческой риторики в контексте разрядки две сверхдержавы начали реализацию своих политических интересов в регионе.

Желая сбалансировать два взаимоисключающих друг друга вектора – курс на урегулирование арабо-израильского конфликта и курс на поддержку Израиля, Вашингтон делал ставку на решение этого принципиального противоречия путем совершения частичных, сепаратных шагов в данном направлении.

Шкала приоритетов, обозначенная руководством сверхдержав на высшем уровне, не могла не вызвать разочарования у региональных акторов. Как пишет в своей автобиографии президент Садат, Египет, для которого результаты Московского саммита стали ударом, и Саудовская Аравия достигли консенсуса в отношении силового сценария в арабо-израильском противостоянии[409]. Оценка, высказанная президентом Египта, прямо свидетельствует о «запрограммированности» роста конфликтного потенциала в регионе, который вопреки видению сверхдержав неизбежно рано или поздно привел бы к новой арабо-израильской войне.

На фоне активизации диалога с Египтом и Израилем администрация Никсона сверяет часы в отношениях со стратегическим партнером США на Ближнем Востоке – Королевством Саудовская Аравия. 27 мая 1971 г. с визитом в США прилетает король Фейсал[410]. Стороны обсуждают двустороннее сотрудничество и модель урегулирования арабо-израильского конфликта, реализация которого не могла быть осуществлена без участия КСА как одного из ключевых полюсов силы внутри арабской коалиции[411].

Вместе с тем решительные шаги исходили в тот момент со стороны Египта. Вскоре за открытием секретного канала связи с Вашингтоном последовал откровенно антисоветский демарш президента ОАР Садата – прекращение миссии советских военных советников в Египте. 17 июля 1972 г. вопреки существующему между Москвой и Каиром Договору о дружбе и сотрудничестве Садат высылает из Египта контингент советских военных специалистов, а также отказывается от использования новейших систем ПВО советского производства, поставленных в 1970 г. еще при Насере. Советские специалисты находились в стране в соответствии с Соглашением от октября 1968 г., на основе которого СССР оказывал помощь Египту в реорганизации вооруженных сил. Президент Садат де-факто шел на нарушение Соглашения в одностороннем порядке.

Разыгрывание дипломатического пасьянса с США, желание наладить политический диалог с Вашингтоном рассматривалось Садатом и египетской верхушкой также как возможность помешать политическим планам Меир по созданию «Великого Израиля».

27 июля 1972 г. Анвар Садат выступает с публичной критикой в адрес Советского Союза, которая выглядела как прямое давление на Москву в вопросе арабо-израильского противостояния.

Желание Садата любыми способами получить еще большие объемы финансовой и военно-политической поддержки от Москвы для решения своих региональных задач было примером прямого давления младшего партнера, proxy, на своего патрона – сверхдержаву. Действия Садата, как ни парадоксально, заставляли сверхдержаву маневрировать в условиях разрядки международной напряженности, где на кону стоял модус взаимодействия СССР и США. С точки зрения логики взаимодействия США и СССР в рамках модели разрядки шкала приоритетов сверхдержав не всегда учитывала, а зачастую игнорировала амбиции партнеров в отдельных сегментах биполярной системы. Цель сохранения баланса сил и максимального предотвращения эскалации насилия в рамках локальных конфликтов – ключевой тренд во взаимодействии США и СССР в первой половине 1970-х гг.

Как резюмировал в своих мемуарах Киссинджер, «Советский Союз дорого заплатил в Египте и на всем Ближнем Востоке за то, что фактически охладел к Ближнему Востоку на встрече в верхах. Несомненно, мощь Израиля стала главным сдерживающим фактором. Кремль также учел тот факт, что война была чревата риском прямой конфронтации с США. Советские руководители, нуждавшиеся в американском зерне и нашей поддержке в деле ратификации германских договоров, не могли позволить себе вызвать кризис в таком чувствительном районе. Но как раз именно в такой форме, как предполагалось, и должна была работать стратегия разрядки, представляя как риски, так и стимулы для поощрения советской сдержанности»[412].

Осложнив отношения с Москвой, Садат не только лишился прямой военной поддержки со стороны СССР, что было важно в условиях крайне динамичных арабо-израильских войн, но и оказался в чрезвычайно уязвимом положении и был вынужден играть уже по чужим правилам, когда попадал в зависимое от инициатив США и Израиля положение.

Британская The Times писала 1 августа 1972 г.: «Вывод советских военных специалистов направлен на то, чтобы поощрить изменение политики Запада на Ближнем Востоке. Садат полагает, что удаление русских откроет ему путь для политики выбора и предоставит свободу действий в маневрах с Западом»[413].

Зимой 1972 г. новая вспышка нестабильности затронула юг Аравийского полуострова. Урегулированный в 1967 г., как следствие Шестидневной войны, локальный конфликт ОАР и Саудовской Аравии вспыхнул вновь в модифицированной форме.

Начиная с конца 1960-х гг. Народная Демократическая Республика Йемен находилась в зоне влияния СССР. В 1968–1969 гг. стороны подписали серию соглашений об экономическом, научно-техническом, культурном сотрудничестве. Советский Союз, по сути, начал создавать с нуля инфраструктуру НДРЙ, включая дорожные магистрали и объекты энергетики[414]. В декабре 1971 г. на фоне эскалации насилия и начала третьей индо-пакистанской войны в зону Аравийского моря входит 8-я оперативная эскадра ВМФ СССР. По согласованию с правительством НДРЙ постоянным портом базирования эскадры становится остров Сокорта[415].

«Политическое отрезвление» лидера Египта Садата наступает к концу 1972 г., когда в правящих кругах возобладало понимание выгодности восстановления отношений с СССР и стало очевидно, что начало прямого диалога с Вашингтоном по вопросу принципов урегулирования арабо-израильского конфликта не обеспечивает Египту автоматическое решение военно-экономических вопросов.

В октябре 1972 г. Москву посещает премьер-министр Азиз Мухаммед Сидки, в январе и июне 1973 г. – советник президента по вопросам национальной безопасности Хафез Исмаил, в феврале – военный министр Ахмед Исмаил Али, в мае – министр иностранных дел Мухаммед Зайят.

На фоне формирования новых стратегических построений на Ближнем Востоке администрация Никсона подписывает 27 января 1973 г. Соглашение о прекращении войны во Вьетнаме. Намечавшаяся стабилизация обстановки в Юго-Восточной Азии позволяет Вашингтону сконцентрировать свое внимание на регионе Ближнего Востока.

В том же январе 1973 г. Вашингтон и Каир инициируют переговоры о возможности и параметрах заключения сепаратного мира Египта с Израилем[416]. Важнейшая дипломатическая линия, предложенная Вашингтоном, тем не менее не была способна остановить лавинообразную эскалацию конфликта на Ближнем Востоке. К лету 1973 г. ситуация в регионе перешла в турбулентную фазу, становилось очевидно, что скоро начнется новая арабо-израильская война.

Лидер Египта Садат вел как открытые, так и конфиденциальные переговоры о принципах мирного урегулирования в регионе в течение 1970–1973 гг. Он видел ключевой путь разрешения проблемы в новой войне, в результате которой примирение будет осуществляться на международном уровне и при лидирующей роли сверхдержав. США и Саудовская Аравия всячески стимулировали эту логику египетского лидера, давая сигналы о плодотворности такой стратегии.

Впрочем, Садат был не единственным полюсом арабской коалиции, который консолидировал свои силы на пороге предстоящего столкновения. Теряя Египет как ключевого союзника на Ближнем Востоке, Москва выбирает новым центром притяжения своих усилий в регионе Сирийскую Арабскую Республику. После смерти Насера Сирия начинает занимать ключевое положение во внешнеполитических построениях СССР в регионе Ближнего Востока.

3 мая 1973 г. президент Сирии Асад посетил с однодневным визитом Москву. Переговоры на высшем уровне активизировали советско-сирийские отношения в военно-технической сфере. Москва начинает поставлять в Сирию зенитные ракетные комплексы «Квадрат», боевые самолеты, танки Т-62. В результате за первое полугодие 1973 г. советские военные поставки составили в эквиваленте 185 млн долларов – более чем в 10 раз превышая сумму, выделенную на весь 1972 г. В 1973 г. по настоятельным просьбам президента Асада численность советского контингента в Сирии увеличивалась за счет регулярных частей Советской армии с целью оказания прямой военной помощи Вооруженным силам Сирии.

В западной историографии направление советских военных контингентов на Ближний Восток, в частности в Сирию, рассматривается как эпизод борьбы за влияние в стратегически важном регионе между СССР и США, обусловленной противостоянием в холодной войне[417].

Забегая вперед, скажем, что арабо-израильская война Судного дня (октябрь 1973 г.), ставшая еще одним раундом прямого военного противостояния арабских государств и Израиля, фактурно продемонстрировала преломление биполярной логики противостояния США и СССР в период разрядки международной напряженности и шкалу приоритетов двух сверхдержав при принятии решения о вовлечении в конфликт. Оказывая системную поддержку своим союзникам, Москва и Вашингтон при этом стремятся избежать лобового столкновения.

Начавшись как классический локальный конфликт, эта война не только стала проверкой политики разрядки, но и переросла в качественно новый по своему содержанию экономический конфликт с глобальными последствиями. Будучи инициированным региональными игроками, через восемь дней после своего начала конфликт перерос в классическую «войну по доверию», став дуэлью американского и советского оружия[418]. И опять сверхдержавы – США и СССР – выступили арбитрами урегулирования военной фазы конфликта, начав в режиме реального времени переговорный процесс.

Осенью 1973 г. ситуация в регионе обостряется до предела. В сентябре 1973 г. израильское правительство в развитие своей наступательной линии обнародовало план освоения захваченных территорий и строительства на них поселений, что вызвало незамедлительную бурную реакцию со стороны лидеров арабской коалиции. Ближний Восток вновь находится на пороге военного конфликта.

6 октября 1973 г. одновременным наступлением сирийских и египетских армий на позиции израильтян началась четвертая арабо-израильская война, вошедшая в историю как Октябрьская война, или война Судного дня, – названная по отмечавшемуся в тот день еврейскому празднику Йом Кипур.

Египетские силы смогли форсировать Суэцкий канал, высадившись на восточный берег, и начали теснить израильские войска вглубь Синайского полуострова. Правительство Израиля обратилось за помощью к США, арабские страны – к СССР. На фоне эскалации противостояния обе сверхдержавы предприняли попытки транквилизации своих proxy, участников конфликта. Но ни Египет, ни Израиль не были готовы к замораживанию конфликта, насилие в зоне которого лишь разрасталось.

7 октября Москва высказала свой взгляд на способы возможного урегулирования конфликта – Кремль настаивал на необходимости выведения войск Израиля за линию 5 июня 1967 г., то есть на фактическом «откате» на позиции сторон на момент начала предыдущей, Шестидневной войны[419]. Важно подчеркнуть, что требования соответствовали резолюции СБ ООН № 242, принятой по итогам конфликта 1967 г. Но для Израиля эти условия являлись неприемлемыми и как следствие нереалистичными в разрешении конфликта.

12 октября премьер-министр Израиля Голда Меир заявила президенту США Никсону, что поскольку Израиль находится под экзистенциальной угрозой, он «не остановится ни перед чем ради победы». В словах лидера Израиля звучал намек на возможность применения тактического ядерного оружия, которым предположительно располагал Израиль начиная с середины 1960-х гг.

На фоне давления со стороны израильской верхушки Вашингтон идет на предоставление новой партии вооружений Израилю. К середине октября 1973 г. ЦАХАЛ возвращает себе стратегическую инициативу и переходит в контрнаступление[420].

Войска Израиля окружили группировку египетских войск в составе Третьей армии на Синайском полуострове и, обойдя ее, снова вышли к Суэцкому каналу, затем форсировали его и, выйдя на западный берег канала, приступили к подготовке броска на Каир. Аналогичным образом развивалась обстановка на сирийском фронте, где израильские войска стали прорываться к Дамаску, захвату которого помешала только переброска на помощь Сирии крупных соединений армии Ирака. Израильское наступление было приостановлено, но угроза захвата Дамаска сохранялась. Существовала и опасность полного уничтожения окруженной на Синайском полуострове египетской армии.

В этих критических условиях Садат обращается за помощью к Москве. 17 октября 1973 г. с тайной миссией в Каир прибывает председатель Совета министров Косыгин. Как писала в эти дни The New York Times, «вовлечение в переговорный процесс советского официального лица первого эшелона явно указывает на то, что идет обсуждение гораздо более значимых вопросов, чем просто прекращение огня, как это было в 1967 году»[421].

В рамках этой встречи стороны достигают соглашения об увеличении советской военной помощи Египту. Косыгин убеждает Садата согласиться на немедленное прекращение огня в зоне конфликта, обещает при содействии ООН склонить Израиль к остановке наступления. Как резюмировала та же The New York Times, «впервые с начала последних боевых действий советские средства массовой информации признали, что Москва совершает новые военные поставки арабским странам, а также ведет переговоры о прекращении огня»[422].

На фоне очевидных военных неудач арабской коалиции на фронте 17 октября 1973 г. страны – экспортеры нефти, входящие в Организацию стран – экспортеров нефти (ОПЕК) и одновременно объединенные в особую группу – Организацию арабских стран – экспортеров нефти (ОАПЕК)[423], принимают решение о сокращении и последующем прекращении поставок нефти в страны, оказывающие политическую, экономическую и военную поддержку Израилю. В историю эти события войдут как «нефтяной шок» 1973 г. Эти действия привели к стремительному повышению цены на 17 % до уровня 3,65 доллара за баррель (среднегодовая цена барреля в 1973 г. поднялась до 12 долларов)[424].

В «черный список» ОПЕК попали США, Япония, ведущие западноевропейские страны, т. е. практически все наиболее развитые индустриальные державы западного мира. Мера ОПЕК ударила по их экономике, вызвала острейший энергетический кризис, ставший самым серьезным со времен великого экономического кризиса 1929 г. Мир был навсегда лишен «дешевой нефти».

В политическом измерении арабские государства требовали от «недружественных стран» изменить политику в отношении событий войны Судного дня и предпринять политические шаги в поддержку «дела арабских народов». Действия арабских стран – членов ОПЕК стали первым случаем применения «нефтяного оружия» в международно-политических целях и имели результат – Франция, ФРГ, Япония высказались в поддержку решений ООН по ближневосточному конфликту и заявили о поддержке борьбы арабских народов за территории, оккупированные Израилем по итогам Шестидневной войны 1967 г.

Но давление арабских стран на глобальном экономическом и политическом контуре не привело к моментальному эффекту в военном измерении. Израильские войска продолжали давление на фронте, стремясь к тотальному военному поражению войск арабской коалиции.

В итоге масштабная эскалация на фронте продолжалась, механизм действия стран ОПЕК переводит локальный конфликт в глобальный и экономический. На этом фоне 20 октября 1973 г. решение по урегулированию ситуации выходит на уровень сверхдержав – США и СССР.

В ходе экстренного визита в Москву госсекретаря Киссинджера 21–23 октября 1973 г. стороны согласовали проект резолюции № 338, одобренный СБ ООН. Документ предусматривал прекращение огня в течение 12 часов на занимаемых к тому моменту позициях и немедленное начало переговоров между сторонами под «соответствующей эгидой»[425].

Но вопреки логике сверхдержав региональные игроки – арабские страны и Израиль – продолжили боевые действия, обвиняя друг друга в несоблюдении договоренностей о прекращении огня. На одной из закрытых встреч с послом Великобритании в США Роулендом Барингом Киссинджер назвал их «маньяками»[426].

Ход развития войны Судного дня ярко продемонстрировал специфику развития биполярных процессов на периферии системы и хрупкость политики разрядки. Разрастающийся локальный арабо-израильский конфликт «повысил ставки» в действиях США и СССР. Тем не менее на фоне решения ООН вооруженные действия в зоне соприкосновения сторон не прекратились. Войска Израиля продолжали представлять угрозу для окруженной на территории Синайского полуострова 3-й армии Египта.

Ситуация в зоне локального конфликта окончательно перешла на уровень взаимодействия двух сверхдержав. 23 октября генеральный секретарь Брежнев направляет в адрес президента Никсона жесткое сообщение, в котором открыто указывает, что «бездействие США приведет к краху разрядки. Слишком многое поставлено на карту – не только на Ближнем Востоке, но и в наших отношениях»[427].

В критический момент Вашингтон отреагировал на слова Москвы. В тот же день Никсон ответил, что США «берут на себя ответственность за то, чтобы полностью прекратить военные действия со стороны Израиля». Президент США резюмировал: «Мы с вами достигли исторического урегулирования и не позволим, чтобы оно было взорвано»[428].

В этих условиях Садат обращается за дипломатической помощью к Вашингтону, понимая, что только США способны оказать давление на Израиль с целью незамедлительного прекращения огня. Администрация Никсона, используя секретные каналы, оказывает давление на кабинет Меир. Это приводит к снижению интенсификации боевых действий, но не к прекращению войны. 24 октября СБ ООН принимает еще одну резолюцию – № 339, которая также была проигнорирована Израилем[429].

24 октября 1973 г. стал пиковым днем конфликта и одним из самых жарких дней холодной войны. Москва отправляет в Вашингтон резкую телеграмму советского лидера Брежнева, в которой он выражает готовность пойти на односторонние действия, чтобы добиться от Израиля соблюдения условий прекращения огня: «Мы столкнемся с необходимостью рассмотреть вопрос о принятии требующихся мер в одностороннем порядке»[430]. Ответ президента Никсона был не менее резок: США приведут в состояние повышенной боевой готовности свои войска, базирующиеся в Европе.

Желая оказать давление на израильскую сторону, Советский Союз переводит в состояние боевой готовности ВВС. Садат выступает с инициативой разместить на Ближнем Востоке воинские контингенты СССР и США. Советский Союз выражает согласие с предложением и озвучивает готовность реализовать план даже в одностороннем порядке.

Действия сверхдержав в ходе конфликта свидетельствовали не только о желании как можно быстрее локализовать военный конфликт, но ярко показывали, что в условиях разрядки ценность стратегического диалога Москвы и Вашингтона превалировала в шкале приоритетов над ценой поддержки тех или иных proxy на периферии биполярной системы.

25 октября 1973 г. боевые действия были прекращены. СБ ООН принял решение о размещении вдоль линии прекращения огня миротворческого контингента. В ноябре 1973 г. на Ближний Восток с посреднической миссией пребывает государственный секретарь США Киссинджер. В ходе многократных «челночных визитов» между Израилем и столицами арабских государств он добился согласия правительств воюющих сторон принять меры по ослаблению региональной напряженности. Как замечает посол СССР в США Добрынин, «цель этой игры вскоре стала ясна: помочь Израилю, а также убедить арабов, что только США смогли приостановить победное наступление Израиля, а значит, только США могут стать естественным единоличным спонсором необходимых арабо-израильских переговоров»[431].

В декабре 1973 г. в Женеве под эгидой ООН открылась международная конференция по ближневосточному урегулированию. В качестве сопредседателей выступали СССР и США. По итогам конференции были приняты принципиальные договоренности о разъединении войск воюющих сторон.

Итоги Октябрьской войны 1973 г. стали важной вехой в развитии международных процессов на Ближнем Востоке 1970-х гг. – локальный по своей сути, но с высокой динамикой и масштабом военных действий конфликт не перерос в военный кризис «первого уровня» с участием сверхдержав. Фактор разрядки в отношениях СССР и США оказал свое влияние и обеспечил стабилизацию положения в регионе. Принуждение к миру обеих противоборствующих сторон – арабской коалиции и Израиля – было обеспечено именно усилиями и давлением двух сверхдержав.

Важно сказать, что Октябрьская война 1973 г. стала и проверкой политики разрядки на искренность и реальность мотивов действий. Кризис доверия, который проявился в пиковые дни войны, сформировал точку эрозии в отношениях Москвы и Вашингтона, которая стала лишь усиливаться ко второй половине 1970-х гг.

США вышли из Октябрьской войны 1973 г. в известной степени бенефициаром. «Челночная дипломатия» и миротворческие усилия Киссинджера действительно сильно повлияли на имидж США в глазах региональных элит. Фактически именно благодаря двуединой ближневосточной политике конфликт удалось локализовать, что позволяло Соединенным Штатам получить ощутимые политические дивиденды.

Как подчеркивает академик Примаков, «линия против обострения ситуации на Ближнем Востоке для США диктовалась и тем, что в Белом доме понимали – существует корреляция между перерастанием конфликта в кризисную стадию, как было, например, во время Октябрьской войны 1973 года, и отдалением от США даже тех арабских государств, которые находились в сфере американского влияния. Среди них – страны Аравийского полуострова, то есть основные источники снабжения нефтью США и их союзников по холодной войне»[432].

Вашингтон использовал Октябрьскую войну 1973 г. на Ближнем Востоке не только для консолидации своих позиций в капиталистическом мире, но и для резкого антисоветского зигзага в собственной внешней политике в регионе. Правительство США «сознательно драматизировало события, чтобы создать впечатление о решимости президента в критической ситуации», – пишет ведущий специалист по политике администрации Никсона, номинант Пулитцеровской премии Роберт Даллек[433].

Октябрьская война 1973 г. явилась новым рубежом для усиления американского военного присутствия и в Индийском океане наряду с увеличением численности и тоннаже-суток пребывания военных кораблей США в водах, омывающих берега Юго-Западной Азии, Аравийского полуострова и Африки. Пентагон приступил к разработке и осуществлению планов превращения в постоянную военно-морскую и воздушную базу США остров Диего-Гарсия[434]. Также США заключили соглашение с султанатом Омана о создании на некогда британской военной базе на острове Масира в Аравийском море своей базы ВМФ.

Но международно-политические и военно-стратегические итоги войны Судного дня были далеко не единственными. Ход развития военно-политического конфликта, войны Судного дня, породил дополнительный фон, который оказал влияние на всю мировую экономическую систему. В глобальном измерении эффект «нефтяного шока» был по-настоящему масштабен.

Действия арабских стран – членов ОПЕК фактически спровоцировали всемирный экономический спад, погрузив крупнейшие экономики мира в депрессивное состояние. Рост цен с 2–3 долларов за баррель в 1972 г. привел к уровню 13–14 долларов за баррель в 1974 г. «Эра дешевой нефти» подошла к концу, что привело к структурным изменениям в экономике развитых стран, выразившимся в увеличении доли наукоемких технологий и ограничении зависимости от импортируемых углеводородов[435].

Арабская коалиция стран – членов ОПЕК продолжила ценовое давление на мировой нефтяной рынок. 4 декабря в Алжире проходит саммит ОПЕК, в рамках которого стороны приняли секретную резолюцию о поощрении дальнейшего использования «нефтяного оружия», принимая во внимание «значимость экономического фактора в борьбе против врага и необходимость использовать все оружие, имеющееся в распоряжении арабского народа»[436].

Применение «нефтяного оружия» в октябре 1973 г. способствовало также важным изменениям на уровне регионального и внутриарабского баланса сил. Примечательна в этом отношении роль Саудовской Аравии, члена ОПЕК и одного из ключевых драйверов арабского лагеря в контексте противостояния с Израилем. Благодаря своей активной позиции в контексте «нефтяного шока» Саудовская Аравия качественно повышает свой авторитет в арабском мире.

Речь действительно шла о смене регионального доминанта. Как резюмировал глава Центра ближневосточных исследований Гарвардского университета Н. Сафран, «уход Насера с арабской сцены придал саудовскому королю Фейсалу уверенность в том, что он сможет сам контролировать “нефтяную атаку” от начала до конца и что ее политические трофеи не будут похищены»[437].

Как писал в своих мемуарах президент Египта Садат, именно Саудовская Аравия, ставшая к началу 1970-х гг. одним из главных мировых нефтепроизводителей, была намерена применить нефтяное эмбарго. Садат вспоминал, что саудовский король Фейсал попросил не останавливать боевые действия через несколько дней после их начала, чтобы продемонстрировать человечеству «сплоченный воедино арабский мир»: «Фейсал был героем нефтяной войны. Нефть есть душа западной цивилизации. И он прекрасно знал, что арабы в силах сокрушить эту душу»[438].

По сути, «шоковый» сценарий развития событий войны Судного дня в долгосрочной перспективе делал нефтяное королевство, Саудовскую Аравию, ключевым актором на мировом нефтяном рынке и закреплял статус особого партнера США в регионе Большого Ближнего Востока.

Еще в 1972 г. Киссинджер озвучивает президенту Никсону слова министра нефти и минеральных ресурсов КСА шейха Ямани о том, что «отношения Саудовской Аравии и развитых стран должны стать улицей с двусторонним движением, политическим и экономическим»[439]. События октября 1973 г. обеспечили Саудовской Аравии привилегию «двустороннего движения» с США на многие годы вперед. Окончательно статус специальных отношений США и КСА был закреплен по итогам визита Никсона в Джидду в июне 1974 г.

Война Судного дня 1973 г. открыла новую страницу в истории Ближнего Востока и борьбы сверхдержав на территории региона. Администрация Никсона сформулировала свою модель ближневосточного урегулирования, став модератором этого процесса.

Во-первых, даже на фоне кризисных событий 1973 г. США смогли быстро амортизировать влияние роста цен на мировом нефтяном рынке, найдя новые механизмы, позволяющие оказывать воздействие на поведение нефтедобывающих стран.

Во-вторых, США смогли внести раскол в блок стран – экспортеров нефти. Если радикальные члены ОПЕК, Ливия и Ирак, были намерены максимально использовать «нефтяное оружие» против Запада, то лояльные США Саудовская Аравия и Иран фактически игнорировали применение механизмов ценового давления. Позиция консервативных монархий Персидского залива, являвшихся крупнейшими производителями нефти, фактически определяли позицию ОПЕК.

В-третьих, США предприняли усилия по созданию международных механизмов для осуществления скоординированного курса в сфере энергетической политики. В феврале 1974 г. на конференции в Вашингтоне прошла встреча стран – потребителей нефти, на которой была создана специальная структура – Международное энергетическое агентство, в его состав вошли представители 13 стран. Администрация республиканцев эффективно решила проблему «нефтедолларов». Резкий скачок цен на углеводороды привел к колоссальному увеличению прибылей стран – экспортеров нефти, которые начали осуществлять инвестирование через ведущие западные банковские структуры. Фактически, осуществляя колоссальные вложения в инвестиционно-банковскую систему США, консервативные монархии Аравийского полуострова и Персидского залива укрепляли политико-экономические связи с Западом, что, без сомнения, влияло на динамику и характер международных процессов в регионе Ближнего Востока.

В-четвертых, администрация Никсона смогла взять инициативу по ближневосточному урегулированию в свои руки, став модератором этого процесса. Вместо плана всеобъемлющего урегулирования ближневосточного конфликта, за которое на начальном этапе выступали обе сверхдержавы, Киссинджер сумел склонить арабскую сторону к двусторонним переговорам с Израилем о разъединении войск. Фактически США смогли «нейтрализовать» Египет как ключевую антиизраильскую силу в коалиции.

В феврале 1974 г. США и Египет восстанавливают дипломатические отношения, что открывает дорогу к активным действиям Вашингтона в рамках Женевской мирной конференции по ближневосточному урегулированию, начавшей работу еще в ноябре 1973 г.[440]

Участниками конференции стали главы дипломатических ведомств трех стран – участниц конфликта: Израиля, Египта, Иордании. В качестве представителя стороны-спонсора выступил Генеральный секретарь ООН Курт Вальдхайм, сопредседателями конференции стали представители двух сверхдержав – министр иностранных дел СССР Громыко и госсекретарь США Г. Киссинджер.

5 июня 1974 г. Громыко и Киссинджер подписывают в Женеве итоговые документы, определявшие порядок и время разъединения сирийских и израильских войск, а также вывода израильских войск с части оккупированной ими сирийской территории. Документы предусматривали освобождение территории общей площадью 663 кв. км, захваченной Израилем в 1967 г. Подписание Женевских документов стало историческим событием – фактом первых многосторонних контактов сторон арабо-израильского конфликта при поддержке США и СССР[441]. Женевский формат должен был продолжить свою работу в части выработки дальнейших договоренностей сторон по урегулированию в регионе.

На фоне советско-американских переговоров по теме мирного урегулирования арабо-израильского конфликта президент США Никсон совершает «миротворческое турне» по Ближнему Востоку, осуществляя 12–18 июня 1974 г. краткосрочные визиты в Египет, Саудовскую Аравию, Сирию, Израиль и Иорданию[442]. Как писала в те дни газета The New York Times, «президент Садат определенно настроен упрочить свои отношения с США и намерен воспользоваться визитом президента Никсона для достижения цели. Политика египетского лидера была основана на убеждении, что Соединенные Штаты в одиночку способны содействовать установлению мира с Израилем, готовы также предоставить финансовые и технологические ресурсы для восстановления истощенной египетской экономики»[443]. Визит Никсона в Египет закреплял вектор на развитие двусторонних отношений этих держав в новых условиях.

Усилия всех участников Женевской конференции были нацелены на заключение второго египетско-израильского соглашения о разъединении войск, подписание которого состоялось в ноябре 1974 г. Согласно условиям договора, израильские войска были отведены от Суэцкого канала вглубь Синайского полуострова, что позволило возобновить судоходство по каналу. Становилось очевидно, что Египет во главе с Садатом де-факто отказывается от дальнейшей борьбы против Израиля.

Первая половина 1970-х гг. в истории внешней политики США и СССР на территории Ближнего Востока стала во многом уникальным периодом противостояния и сотрудничества двух сверхдержав в критические для региона моменты. Стремительные перемены, которые охватили регион и компактно уложились в период от Шестидневной войны 1967 г. до войны Судного дня 1973 г. радикально изменили политический ландшафт крупного сегмента биполярной системы, выведя на авансцену новейшей истории принципиально новые явления идейно-политического характера, к которым, без сомнения, можно отнести исламизм, а также закрепили роль углеводородов и контроля экспортно-импортных потоков энергоносителей в экономике индустриального и постиндустриального общества, ярчайшей демонстраций чего стал энергетический кризис 1973 г.

Внешнеполитический опыт СССР и США в условиях разрядки международной напряженности первой половины 1970-х гг. применительно к региону Ближнего Востока имел разный характер. Руководствуясь на конкретном временном отрезке безусловными рациональными соображениями в части сохранения баланса сил биполярной системы, и США, и СССР формировали свою внешнеполитическую стратегию исходя из задачи вытеснения своего vis-à-vis из региона и расширения сферы влияния. Динамичный внешнеполитический курс Вашингтона, сформулированный командой республиканцев во главе с Никсоном, начал приносить Вашингтону очевидные политические дивиденды, которые шаг за шагом стали приводить к постепенному отрыву США от своего конкурента СССР в гонке за доминирование в регионе Ближнего Востока.

Внешнеполитическая активность республиканской администрации США в зоне Ближнего Востока и безусловный прорыв на египетском треке лета 1974 г. не смогли изменить контекст внутриполитической борьбы, в эпицентре которого в результате Уотергейтского скандала оказался президент Никсон. 9 августа 1974 г. он уходит с поста президента США, его место занимает вице-президент Джеральд Форд.

Рост консервативных настроений в американской элите, давление на администрацию Форда как со стороны Демократической партии, так и правого крыла Республиканской партии де-факто блокировали возможности для продолжения реализации внешнеполитической линии первой половины 1970-х гг. и ставили под вопрос перспективы политики разрядки мировой напряженности как таковой.

На первый план внешнеполитической риторики вновь вернулись «силовые» ноты. Ключевым элементом новых глобальных планов Пентагона по сдерживанию СССР, озвученных в марте 1974 г. министром обороны США Джеймсом Шлезингером, становятся точечные удары по вражеским военным объектам – поражение командных пунктов и узлов связи противника с помощью ракет средней и малой дальности при одновременном обеспечении живучести американского потенциала второго удара, который должен был оставить возможность для урегулирования путем переговоров[444]. В практической плоскости принятие Вашингтоном «доктрины Шлезингера» означало запуск нового этапа гонки вооружений и рост военных расходов[445].

На ближневосточном направлении Соединенные Штаты, увлеченные дипломатической игрой с Садатом, внешне снижают интенсивность отношений с Израилем. Форд еще в большей степени, чем Никсон, делал акцент на укрепление американской позиции в отношении Египта. В результате с марта по июнь 1975 г. было приостановлено заключение новых контрактов на поставку вооружений в Израиль.

Весной 1975 г. происходит чрезвычайное событие, которое приводит к еще большему укреплению отношений США с Саудовской Аравией. 25 марта 1975 г. в результате совершенного на него покушения погибает король Саудовской Аравии Фейсал. Преемником короля Фейсала становится его единокровный брат Халид[446].

К середине апреля 1975 г. стороны формулируют обновленные параметры сотрудничества Вашингтона и новых лидеров Саудовской Аравии – короля Халида и наследного принца Фахда. 16 апреля директор ЦРУ Уильям Колби направляет на имя специального помощника по национальной безопасности Киссинджера меморандум, в котором констатирует успех в «перезапуске» отношений с домом Саудов и усилении интеграции на структурном уровне. «Принц Фахд подтвердил приверженность дружбе и союзу с США, – писал Колби. – Фахд подчеркнул, что в рамках реализации пятилетнего Плана развития Саудовской Аравии ключевая роль будет отведена американским промышленным, инфраструктурным, технологическим и энергетическими компаниям»[447]. По сути, глава ЦРУ констатировал «зеленый свет» появлению крупного американского бизнеса и корпораций в Саудовской Аравии в обмен на поступательный поток саудовских нефтедолларов, инвестируемых в экономику США.

На фоне действий США и СССР по урегулированию ситуации в регионе часть стран антиизраильской коалиции начинает процесс политической консолидации в новых условиях. В начале 1975 г. руководство Сирии, Иордании, Ливана и ООП формулирует так называемый план Северного фронта, призванный объединить арабские державы, готовые продолжать борьбу с Израилем. Первый юридический акт был заключен в марте 1975 г., когда Сирия и ООП заключают соглашение об объединении военно-политического руководства. В июне этого же года в Аммане главы Сирии и Иордании подписывают документ о создании сирийско-иорданской конфедерации, подразумевающей интеграцию на уровне ряда исполнительных органов и создание единого командования вооруженными силами.

Женевский процесс, предложенный СССР и США, давал свои плоды в области общего урегулирования в регионе в условиях окончания войны Судного дня. Вместе с тем сам фактор арабо-израильского противостояния не был ликвидирован и в середине 1970-х гг. начал принимать новые формы.

Слабым звеном нового регионального военно-политического объединения оказался Ливан, на территории которого весной 1975 г. начинается фактическая гражданская война между христианами-маронитами и мусульманами, которые, находясь на территории Ливана, поддерживали действия вооруженного крыла ООП, осуществлявшего атаки на Израиль. В этих условиях обе стороны формируют боевые отряды, столкновения которых начинаются в апреле 1975 г. и проходят с перевесом мусульман. На помощь христианскому крылу приходит Израиль, поставляющий вооружение и боевую технику. Ливан погружается в хаос гражданской войны, в нее втягиваются уже третьи страны. В декабре 1975 г. президент Сирии Асад принимает решение направить в Ливан группировку сирийских войск с целью нейтрализовать конфликт и разъединить стороны противостояния. По своей сути политический кризис в Ливане весны 1975 г. стал органическим продолжением неоднородности позиции арабских держав в вопросе противостояния с Израилем.

В стратегическом отношении Ливанский кризис 1975–1976 гг. имел и еще одно измерение. Начало военной кампании вооруженных сил Сирии в апреле 1976 г. было синхронизировано с датами визита председателя Совета министров СССР Косыгина в Сирию. Согласно данным академика Примакова, военная операция Сирии, ближайшего союзника СССР на Ближнем Востоке, не была согласована с Москвой. Присутствие одного из ключевых руководителей Советского Союза в Сирии в момент начала прямой военной операции фактически легализовывал действия Дамаска и придавал им оттенок одобренной СССР акции[448]. Вопреки негативной оценке действий Сирии СССР в конечном итоге постфактум поддержал ввод войск в Ливан, оценив данный шаг как меру по стабилизации положения в стране и по линии арабо-израильского конфликта в целом[449]. 1–4 июня 1976 г. в рамках нового визита председателя Совмина СССР Косыгина в Сирию стороны подписали совместное коммюнике, а также ряд соглашений в торгово-экономической сфере[450]. Трехдневный официальный визит Косыгина очевидно демонстрировал вектор Москвы на системное укрепление отношений с Сирией во главе с Асадом.

Вместе с тем Ливанский кризис 1975–1976 гг. стал примером атипичного проявления напряженности в зоне арабо-израильского противостояния, которое было чревато эскалацией насилия как в отношении Израиля, так и внутри самого арабского лагеря. Гражданская война в Ливане весны – осени 1975 г. явилась прологом к внутриарабской изоляции Египта во главе с Садатом, спровоцировавшим своими сепаратными действиями рост агрессивных выступлений боевого крыла ООП в отношении Израиля и непризнания юридических актов, которые Египет подписывал якобы от лица всей арабской коалиции.

Осенью 1975 г. Египет подписывает Синайские соглашения, предусматривающие возвращение Египту оккупированной Израилем части Синайского полуострова в обмен на обязательство не предпринимать военные действия против Иерусалима. Египет окончательно делает свой выбор и берет курс на сближение с США. 1 сентября 1975 г. Египет и Израиль заключили второе соглашение об отводе израильских войск, переходе к египтянам части двух перевалов, Митла и Гиди, и расширении буферной зоны ООН[451].

Внешне крайне позитивная динамика событий по ближневосточному урегулированию, совпавшая с работой Форда на посту президента США, была также отмечена и укреплением внутри американского истеблишмента тренда на ожесточение политики в отношении Москвы и выход на первый план нового поколения «ястребов», намеренных оказывать давление на СССР в любой точке мира.

От Никсона Форд унаследовал команду «тяжеловесов» в области вопросов безопасности и внешней политики, которая исповедовала свое видение и стратегию решения международных проблем. 4 ноября 1975 г. происходит событие, получившее в историографии название «хэллоуинская резня» (Halloween Massacre), а именно смена пяти высших чиновников в администрации и спецслужбах, приведшая на первые роли целую плеяду политиков-республиканцев, определивших контуры стратегии США в последние десятилетия холодной войны. Занимавший сразу два поста – государственного секретаря и советника по национальной безопасности – Генри Киссинджер сохраняет за собой только пост главы Госдепа. Советником назначается Брент Скоукрофт. Главой директора ЦРУ, сменяя Колби, назначается Джордж Буш. На пост главы Пентагона вместо Джеймса Шлезингера приходит Дональд Рамсфельд. Главой аппарата Белого дома становится Дик Чейни[452].

На фоне попыток администрации Форда концептуально освежить внешнюю политику Вашингтона в Соединенных Штатах запустился электоральный цикл – близились президентские выборы 1976 г., на которых Демократическая партия США после восьми лет правления республиканцев была намерена победить. Одним из ключевых направлений критики администрации Никсона – Форда стала именно внешняя политика.

Как писал в своей программной автобиографической работе губернатор Джорджии и кандидат на пост президента США Джимми Картер, «трагедия Камбоджи и Вьетнама, потрясение, замешательство и позор, связанные с Уотергейтом, и смятение по поводу экономических бед в нашей стране вызвали беспрецедентные сомнения и переоценку ценностей в нашем народе»[453]. Внешнеполитический блок предвыборной платформы демократов, получивший название «Договор с народом», нивелировал концепцию разрядки как приоритетное направление сотрудничества с СССР.

В фокусе внимания предвыборного штаба Картера была и энергетическая безопасность США. Прямой критике подвергались методы работы администрации Никсона – Форда на Ближнем Востоке в экономической плоскости. 27 сентября 1976 г. ключевой советник по вопросам внешней политики в предвыборном штабе Картера и глава Института по вопросам коммунизма Колумбийского университета Збигнев Бжезинский направляет на имя кандидата в президенты Картера меморандум, в котором прямо критикует политику внешнеполитического блока во главе с Киссинджером: «Вы должны максимально четко обозначить ключевую мысль – республиканцы на Ближнем Востоке не сделали ничего, чтобы решить энергетическую проблему. США продолжают быть столь же уязвимы перед лицом нефтяного кризиса, что только усугубляет ситуацию»[454]. «По причине бездеятельности Никсона – Форда, – продолжал Бжезинский, – в перспективе рост зависимости Запада от нефтяных поставок из зоны Ближнего Востока и Персидского залива мог составить 27 миллионов баррелей в день в 1976 году до 37 мбд в 1985 году»[455]. Фактически штаб Картера призывал к скорейшей активизации политики США в зоне Аравийского полуострова и Персидского залива.

20 января 1977 г. президентом США становится Джимми Картер. И если новый президент для Москвы и даже для вашингтонской элиты выглядел «темной лошадкой», то состав его команды недвусмысленно говорил о том, какой будет политическая повестка его администрации. Новая команда Белого дома в значительной степени формируется из членов так называемой Трехсторонней комиссии по исследованию проблем взаимоотношений США, Японии и Западной Европы, неформального совета интеллектуалов, работа которого была направлена на активизацию наступательной модели внешней политики США и консолидацию усилий ключевых центров «свободного мира»[456].

Основной идеей команды Картера стала необходимость корректировки границ восприятия концепции разрядки в отношениях СССР и США, а именно: дальнейшее продвижение разрядки возможно лишь при условии выполнения СССР обязательств по соблюдению прав человека, зафиксированных в Заключительном акте СБСЕ. Внимание Джимми Картера к гуманитарным вопросам, большой акцент на «паблисити» и морализаторство в отношении вопросов внутренней политики СССР действительно делали хрупкой основу дальнейшего стратегического диалога двух сверхдержав. Тенденция к «соперничеству» постепенно начинала преобладать над тенденцией к «сотрудничеству».

Но как бы ни критиковали демократы политику республиканской администрации Никсона – Форда, новая администрация опиралась на достижения своих предшественников.

В 1968–1976 гг. Вашингтон подготовил почву, чтобы изолировать СССР от участия в ближневосточном урегулировании, направить процесс в выгодное для себя русло и в итоге радикально изменить баланс сил в регионе Большого Ближнего Востока. Новая администрация США во главе с Картером намеревалась завершить процесс сепаратных переговоров Египта и Израиля и придать многолетним усилиям законченную правовую форму.

В формировании основ внешнеполитической стратегии администрации Картера с самого начала лидирующую роль занимает не Государственный департамент, а советник президента по вопросам национальной безопасности Бжезинский, именно он формулирует концептуальные подходы к новому курсу Вашингтона.

Еще за несколько месяцев до выборов 1976 г. Бжезинский направил в адрес Трехсторонней комиссии меморандум, в котором обозначил основные направления будущего внешнеполитического наступления США и место Ближнего Востока в их геополитических построениях[457]. Бжезинский вел речь именно о наступлении США на позиции СССР на международной арене. Советник по национальной безопасности предлагал активизировать усилия США в таких сферах, как борьба за придание разрядке нужного США звучания, за наращивание американской мощи и, наконец, укрепление позиций в третьем мире.

26 января 1977 г., спустя несколько дней после инаугурации, президент Картер направляет в адрес генерального секретаря Брежнева письмо, в котором помимо прочего говорит, что «США будут и далее работать над установлением мирного урегулирования на Ближнем Востоке»[458].

В апреле 1977 г. Бжезинский подает на рассмотрение президенту Картеру меморандум, озаглавленный «Четырехлетние цели внешней политики», где критикует «модель внешней политики республиканцев, как основанную на гибком балансе сил и маневрировании», на место которой должна прийти «иная внешняя политика, основанная на формировании структур – политика конструктивного глобального вовлечения»[459].

Активизация внешней политики США на периферии биполярной системы была особенно заметна на ближневосточном направлении. Как писала 2 сентября 1977 г. The Washington Post, президент Картер дал специальное указание о подготовке к «малым войнам» в районе Ближнего и Среднего Востока: «В директиве Картера говорится, что высокомобильные части армии и морской пехоты должны обладать способностью наносить быстрые удары в отдаленных районах. Официальные лица администрации в качестве одного из примеров таких районов приводят вспышку напряженности в Персидском заливе»[460].

Нужно сразу отметить, что к началу 1978 г. США выделили три дивизии (морская пехота и сухопутные войска) и несколько авиационных частей для переброски и развертывания на Ближнем и Среднем Востоке[461]. Иными словами, еще задолго до событий в Афганистане и Иране администрация Картера приступила к созданию «корпуса быстрого реагирования», что стало основой для потенциальной военной активности США в регионе.

Дипломатические шаги новой администрации вместе с тем были призваны публично продемонстрировать приверженность мирному процессу на Ближнем Востоке. В первые месяцы работы администрация шла на сотрудничество с СССР по вопросам созыва Женевской конференции и выработки отдельных принципов этого процесса. В результате было опубликовано советско-американское Заявление по Ближнему Востоку от 1 октября 1977 г., созданное переговорной группой Громыко – Вэнса (Сайрус Вэнс – с 1977 г. государственный секретарь США в администрации Картера), целью которого была дальнейшая работа по созыву международной Конференции, посвященной всеобъемлющему ближневосточному урегулированию[462]. «Это был наиболее близкий по духу сотрудничества между СССР и США документ по ближневосточным делам за все последние годы», – характеризовал документ посол СССР в США Добрынин[463].

Действительно, это достижение в диалоге с Вашингтоном давало Москве надежду на дальнейшее развитие тенденции на многостороннее урегулирование на Ближнем Востоке. Но, как показали дальнейшие события, первые публичные шаги администрации Картера на ближневосточном направлении не получили системного развития.

Напротив, в контексте работы на территории Большого Ближнего Востока администрация Картера была намерена развивать успехи первой половины 1970-х гг. и осуществить изоляцию СССР от плана ближневосточного урегулирования путем переформатирования политического ландшафта региона и окончательного смещения СССР с роли геополитического модератора. В практической плоскости США взяли курс на достижение ближневосточного урегулирования в формате сепаратной сделки Египта и Израиля.

Осенью 1977 г. в интервью американскому телеканалу CBS президент Египта Садат заявляет, что готов к более конструктивному мирному диалогу, включая даже государственный визит в Израиль[464]. Это заявление стало публичным импульсом к новому витку переговоров. Премьер-министр Израиля Менахем Бегин, традиционно сторонник твердой линии, заявил, что был бы рад наладить отношения, и пригласил Садата посетить Израиль с официальным визитом[465].

На фоне недовольства значительной части арабской коалиции глава Египта, вступивший при посредничестве США в египетско-израильские переговоры о комплексном урегулировании, совершает в ноябре 1977 г. визит в Иерусалим[466]. В ходе визита Садат и премьер-министр Бегин добиваются принципиальной договоренности о мирном урегулировании. Египет фактически выходит из борьбы с Израилем. Проведение сепаратных египетско-израильских переговоров на столь высоком уровне стало безусловным успехом американской дипломатии[467].

Фактически администрация Картера в одностороннем порядке отказалась от достигнутой в октябре 1977 г. принципиальной советско-американской договоренности по Ближнему Востоку и стала активно поддерживать линию на сепаратные египетско-израильские переговоры. Такие действия означали попытку удовлетворить территориальные притязания Израиля, обойти ключевые вопросы общего урегулирования в регионе и «устранить» из процесса Советский Союз, что в конечном итоге привело к заключению Кэмп-Дэвидских соглашений.

В одной из конфиденциальных бесед госсекретарь США Вэнс так объяснял послу СССР в США Добрынину логику действий Садата: «Визит Садата в Иерусалим был воспринят как нелегкое для египетского президента в глазах не только израильтян, но и всех арабов признание очевидного факта, что Египет, основное арабское государство, вынужден просить мира у Израиля. Именно готовность Садата к такому унижению произвела колоссальное впечатление в Израиле и в еврейских кругах США и привела к тому, что общественное мнение в Израиле, и в США круто повернулось в сторону Садата, в пользу скорейшего мира с Египтом»[468].

В определенной степени откровенность комментария Вэнса свидетельствовала о том, что США сделали свой политический выбор в вопросе урегулирования на Ближнем Востоке. На фоне дипломатической игры Вашингтона Москва отстаивает безальтернативность подхода о созыве международной конференции для решения вопроса урегулирования.

Визит Садата в Иерусалим в свою очередь радикализировал арабский лагерь. 5 декабря 1977 г. по инициативе лидера Ливии Каддафи в Триполи собралось совещание арабских стран, которые выступали против любого мирного урегулирования с Израилем. На нем принимается решение о создании Фронта стойкости и противодействия, основной задачей которого провозглашалась борьба за устранение Садата как «предателя интересов арабской нации»[469].

На фоне действий лидеров арабских стран – участниц антиизраильской коалиции США формулируют финальную инициативу, которая окончательно демонтирует фронт арабского единства в противостоянии с Израилем и лишает СССР роли активного игрока в процессе ближневосточного мирного урегулирования. В историю она войдет как Кэмп-Дэвидские соглашения.

В 1978 г. президент Картер приглашает Садата и Бегина на саммит в Кэмп-Дэвид, чтобы обсудить с ними возможность подписания окончательного мирного договора. «Велосипедная дипломатия» Картера, как окрестила формат происходящего наблюдавшая за ходом переговоров американская пресса – лидеры трех стран действительно совершали велосипедные прогулки по резиденции американского президента Кэмп-Дэвид, – дала свои плоды[470].

Переговоры проходили с 5 по 17 сентября и закончились подписанием важнейших для новейшей истории Ближнего Востока документов. 17 сентября 1978 г. Садат, Бегин и Картер подписывают «Принципы для подписания мирного договора между Египтом и Израилем» и «Принципы мира на Ближнем Востоке»[471]. Картер выступал в качестве гаранта, что служило юридическим обоснованием ключевой роли США в дальнейшем мирном процессе.

26 марта 1979 г. Бегин и Садат подписали в Вашингтоне египетско-израильский мирный договор, положивший конец войне между двумя государствами и установивший между ними дипломатические и экономические отношения[472]. Соглашение символизировало окончательный выход Каира и из общего фронта борьбы арабских стран с Израилем, и из сферы влияния СССР.

По условиям договора Израиль возвращал Египту территорию Синайского полуострова и признавал «законные права палестинского народа на создание собственного государства». Было также достигнуто обоюдное принципиальное согласие на предоставление автономии жителям контролируемых Израилем территорий до окончательного решения вопроса об их будущем политическом статусе. Соглашения в Кэмп-Дэвиде легализовывали статус собственных вооруженных отрядов Движения за национальное освобождение Палестины (ФАТХ).

2–5 ноября 1978 г. вскоре после подписания Кэмп-Дэвидских соглашений в Багдаде на сессии совета Лиги арабских государств (ЛАГ), проходившей без участия Египта, было принято решение об объявлении стране бойкота ввиду подписания мирного договора с Израилем. Подавляющее большинство государств – членов ЛАГ разорвало с Египтом дипломатические отношения[473]. Таким образом, арабский мир выступил против самого большого арабского государства, претендовавшего на роль лидера. Как резюмирует в своих мемуарах Примаков, «урегулирование палестинского вопроса оказалось отложенным на десятилетия. Более того, после подписания Кэмп-Дэвидского договора над Организацией освобождения Палестины (ООП) нависла реальная опасность потерять свое влияние в секторе Газа»[474].

Кэмп-Дэвидские соглашения и египетско-израильский мирный договор изменили природу одного из осевых конфликтов Ближнего Востока – арабо-израильского. Отказ Египта, обладавшего наиболее многочисленной армией среди арабских стран, от участия в военных действиях против Израиля, сделал невозможным повторную большую войну, когда против еврейского государства выступали сразу несколько арабских держав. В то же время отсутствие в Кэмп-Дэвидских соглашениях эффективных рецептов решения палестинской проблемы де-факто означало продолжение конфликта между Израилем, ООП и арабским миром в целом. Примаков констатирует: «Египет, отойдя на большую дистанцию от своей первоначальной позиции, фактически перешел на израильскую платформу или остановился где-то вблизи от нее»[475].

В результате подписания Кэмп-Дэвидских соглашений США становятся действительным бенефициаром в борьбе с СССР за влияние на Арабский Восток и закрепляют за США статус миротворца и модератора внешнеполитических процессов на территории Ближнего Востока.

В 1979 г. Садат принимает решение об отказе Египта от советских стандартов и переходе египетской армии на вооружения американского производства, что явилось важнейшим поворотом в отношениях с Москвой. Спустя 23 года после событий Суэцкого кризиса 1956 г. Египет окончательно ушел из советской орбиты влияния. Уход из жизни Насера в 1970 г. и последовавшее за этим охлаждение советско-египетских отношений привели Москву к утрате реальных рычагов влияния на ситуацию в арабском мире. Ощутимый разрыв между уровнем политических контактов и реальным положением в двустороннем экономическом сотрудничестве также не давал надежды на развитие. Отсутствие успехов в выстраивании альтернативной Египту и консервативным режимам КСА и Иордании модели опоры в арабском мире привели СССР к концу 1970-х гг. в крайне непростое положение в регионе Ближнего Востока.

Смена региональной парадигмы, связанная с угасанием идеологии радикального арабского национализма вместе с тенденцией развития исламизма, повышения значимости углеводородных доходов после «нефтяного шока» 1973 г. и роли консервативных нефтяных монархий Персидского залива и зоны Аравийского полуострова, происходила на фоне заметного укрепления внешнеполитических позиций США в регионе.

3 января 1978 г. президент Картер совершает государственный визит в Саудовскую Аравию, где проводит в Эр-Рияде встречи с королем Халидом и принцем Фахдом[476]. Так описывала американского союзника в регионе The Washington Post: «Саудовская Аравия сегодня – это смесь модерна и традиций, Запада и Востока, механического и духовного»[477]. Но яркий контраст в общественных устоях и моральных нормах социумов США и КСА не мешал Вашингтону укреплять военно-экономический союз с ключевым государством Аравийского полуострова. «Независимо от того, что мы думаем о гражданских правах или правах женщин в Саудовской Аравии, мы нуждаемся в ее нефти, инвестициях и ее дипломатическом и экономическом сотрудничестве. Нам может быть обидно выступать в роли ведущего торговца оружием в мире, но мы будем с готовностью продавать его повсюду, чтобы завоевать друзей и политическое влияние», – резюмировала газета The New York Times[478].

Именно в середине – конце 1970-х гг. США смогли предложить региону привлекательную политико-экономическую программу сотрудничества, лишенную строгих идеологических требований в адрес как действующих, так и потенциальных союзников.

Стабильные поступления от нефтяного экспорта вместе с военными поставками США создавали фундамент для модернизации архаичных консервативных социумов, сочетавших в себе феодальные принципы и амбиции быть современными державами образца третьей четверти XX века. «Американская модель» экспортного капитализма становится ролевой моделью для беспрецедентно богатых углеводородами держав Аравийского полуострова и зоны Персидского залива.

Триада внешней политики Вашингтона, выразившаяся в цементировании американо-саудовского военно-политического союза, поддержке прочности стратегического альянса США и Израиля, создании партнерского союза США и Египта, радикально изменила баланс сил в советско-американском противостоянии на Большом Ближнем Востоке. Лишившись регионального партнера в лице Египта, Москва потеряла базу для оказания серьезного военно-политического влияния на международные процессы в регионе.

Стоит отметить, что на пороге 1978–1979 гг. США заметно интенсифицируют действия в области наращивания собственного силового присутствия в секторе Аравийского полуострова и Персидского залива. 19 февраля 1979 г. министр обороны США Гарольд Браун докладывает президенту Картеру о планах формирования ВС США постоянного и «повышенного военно-морского присутствия в Аравийском море и северо-западной части Индийского океана», дальнейшей милитаризации острова Диего-Гарсия, вовлечения «в более регулярные совместные военные консультации и планируемые маневры» региональных прозападных правительств в качестве одного из шагов к втягиванию их в военные мероприятия США и другие меры по «проекции американской силы в регионе, где решимость США поставлена под вопрос»[479].

На фоне урегулирования арабо-израильской напряженности новой точкой нестабильности на карте Ближнего Востока в 1978 г. становится шахский Иран, который с середины 1950-х гг. являлся одним из основных союзников США и ключевым полюсом американских военно-политических построений в регионе – организации Багдадского пакта, позднее трансформировавшейся в СЕНТО. Граничащий непосредственно с территорией советских республик Средней Азии, Иран предоставлял территорию для размещения американских систем радиолокационного слежения за южным сектором СССР.

Именно позиция Ирана наряду с Саудовской Аравией – наиболее лояльных США стран – членов ОПЕК – позволила максимально смягчить негативный экономический эффект от «нефтяного шока» 1973 г. Наряду с Израилем и Саудовской Аравией Иран являлся одним из ключевых реципиентов военной и военно-технической помощи со стороны США (к середине 1970-х гг. объем поставок составлял 5–6 млрд долларов в год). На фоне арабских консервативных монархий Аравийского полуострова и Персидского залива шахский Иран реализовал «вестернизированную» светскую версию исламского общества, что выставляло авторитарный режим шаха Мохаммеда Реза Пехлеви «прогрессивным» в глазах Вашингтона.

С 1975 г., когда в Иране был установлен авторитарный однопартийный режим и все иные политические силы были запрещены, в обществе явно назревало недовольство. Нарастающий политический кризис совпал с иной фундаментальной тенденцией, а именно социокультурными противоречиями между традиционалистским исламским большинством и светской вестернизированной верхушкой общества. Главой шариатского полюса и духовным лидером недовольных являлся политический и религиозный деятель Сейид Рухолла Мусави Хомейни, находившийся начиная с 1964 г. в изгнании.

К осени 1977 г. протестные настроения в Иране обострились и значительно окрепли в первой половине 1978 г. В январе 1979 г. стихийные антишахские выступления в Тегеране переросли в восстание. Стремительно развивающийся процесс парализовал армию и органы безопасности. В этих условиях 16 января страну спешно покидает шах Мохаммед Реза Пехлеви. Власть переходит в руки оппозиции.

1 февраля 1979 г. рейсом из Парижа в Иран возвращается аятолла Хомейни, который начинает построение ортодоксальной шариатской теократической формы правления. 30–31 марта в Иране проходит референдум о замене монархии в пользу исламского правительства. 1 апреля 1979 г. официально провозглашена Исламская Республика Иран (ИРИ). Решение поддерживают 98 % населения страны. Этот акт венчает события Иранской революции 1979 г. и является стартом радикального перерождения Ирана из светского вестернизированного союзника США в радикальный антизападный теократический режим. «Полицейского Залива больше нет» – так описывал ситуацию в феврале 1979 г. The Economist[480].

Исламская Республика Иран стала первым государством, выдвинувшим лозунг «экспорта исламской революции» в качестве одного из ключевых императивов своей внешней политики. Это положение было официально закреплено в виде обязательства «защиты всех мусульман» в ст. 152 Конституции ИРИ[481].

Радикальное обострение исламского фактора стало вызовом для сверхдержав. Религиозно-политическое движение Хомейни, выступая под лозунгом «не Запад, не Восток, а ислам», стремилось нанести удар одновременно «по большому и малому Сатане» – по позициям США и СССР на Большом Ближнем Востоке[482]. Вместе с тем степень угрозы «экспорта исламской революции» для СССР, непосредственно граничившего с ИРИ, и США была, без сомнения, неравной.

Еще с середины 1978 г. США начали системно зондировать потенциальные возможности стимулирования социальных конфликтов вдоль границ СССР с целью «втянуть СССР в исламские дела, чтобы иметь возможность спровоцировать на выступление мусульманские народы Советского Союза и других государств»[483]. Отводя угрозу «исламской революции» от своих союзников в регионе, США стремились канализировать и направить ее против СССР, фактически проводя стратегию «двойного сдерживания».

Анализ деструктивного потенциала «исламского фактора» для стратегических построений США в регионе Большого Ближнего Востока находился в центре внимания администрации Картера.

1 февраля 1979 г. проходит заседание Межведомственной политической комиссии в составе высших функционеров администрации Белого дома, Госдепа, Пентагона, ЦРУ, Объединенного командования начальников штабов, Совета национальной безопасности. «Падение режима шаха в Иране привело к исчезновению ключевого члена системы американской безопасности в регионе», – прямо заявлял министр обороны Гарольд Браун. Отсутствие важного регионального игрока ставило под удар менее влиятельные проамериканские режимы в регионе. «США никак не отреагировали на эти события и главное, что наши региональные союзники понимают, что немного мы и собирались сделать в этой связи», – резюмировал советник по национальной безопасности Бжезинский[484]. Помимо «иранской угрозы» участники совещания констатировали рост качественно новой тенденции внутри арабского лагеря – недовольство значительной части арабских государств Кэмп-Дэвидскими соглашениями. По мнению главы ЦРУ, адмирала Стэнсфилда Тернера, «будет трудно уговорить Садата отказаться от убеждения, что именно он является полисменом Ближнего Востока, но дальнейшая поддержка его в этом убеждении таит массу опасностей. Игнорирование им объективно существующих внутригосударственных проблем приведет к тому же, что произошло в Иране». Как подчеркивал Роберт Боуи, заместитель главы ЦРУ, «саудиты видят в решениях Кэмп-Дэвида угрозу своей собственной безопасности».

Нужно подчеркнуть, что еще в конце 1978 г. администрация Картера разрабатывает план сосредоточения в районе Персидского залива крупных соединений ВМФ США и начинает реализацию данного плана. Одновременно Вашингтон значительно усиливает давление на консервативные арабские монархии – Саудовскую Аравию и Иорданию – с целью отказаться от саботирования Кэмп-Дэвидских соглашений.

В начале февраля 1979 г. ближневосточное турне совершает министр обороны США Браун. Комментируя ключевые цели, он заявил, что «потребует от арабских государств приглушить их заботу о местных делах, включая отношения с Израилем, и сконцентрироваться вместо этого на региональном сотрудничестве, чтобы предотвратить нестабильность и растущее советское вмешательство»[485].

В 1979 г. на юге Аравийского полуострова с новой силой вспыхивает очередной приграничный конфликт между Южным и Северным Йеменом. Руководствуясь целью обеспечения безопасности своего ключевого союзника в регионе – Саудовской Аравии – Вашингтон направил к берегам Аравийского полуострова корабли ВМФ, включая авианосец Constellation. Решение Картера послать американский флот в Аравийское море, по заявлению официальных лиц США, явилось «поворотным моментом в использовании его администрацией военной силы»[486].

Исламская революция в Иране помимо политического аспекта имела также крайне сильное влияние на экономическую ситуацию в мире. Новые власти Ирана, второй по объемам производства нефти страны – члена ОПЕК после Саудовской Аравии, полностью остановили поставки нефти и инициировали создание Национальной иранской нефтяной компании, поставившей под контроль добычу и экспорт на мировой рынок. К концу 1978 г. нефтедобыча в Иране, составлявшая 5,5–6 мбд (4,5 из которых шли на экспорт), упала до нуля. Это привело к скачку нефтяных цен на рынке наличного товара в Европе на 10–20 %. К декабрю 1979 г. цена за баррель составила 24 доллара, в мае 1980 г. – 28 долларов, а уже в декабре 1980 г. по итогам Балийского саммита стран – членов ОПЕК – 32 доллара за баррель саудовской нефти и 36 долларов для всех остальных членов ОПЕК[487].

Спровоцированный событиями Иранской революции января 1979 г. международный нефтяной рынок был охвачен паникой «нефтяного голода», которую позднее охарактеризовали как «второй нефтяной шок». Ценовое давление со стороны потребителей, ставшее ключевым элементом и стимулировавшим дальнейший рост цен, потребовало от Саудовской Аравии решительных действий по стабилизации цен за счет увеличения производства. Тем не менее за 1979–1980 гг. рост цен на нефть на мировом рынке составил рекордные 300 %.

Окончательно антиамериканский тренд в политике Ирана побеждает, когда в ответ на выдачу беглому шаху Пехлеви статуса политического беженца 4 ноября 1979 г. в Тегеране происходит захват здания посольства США и начало двухлетнего удержания в заложниках всего состава дипмиссии. В ответ на действия иранских властей 7 апреля 1980 г. США разрывают дипломатические отношения с ИРИ. Исполнительным указом № 12170, подписанным президентом Картером, против Тегерана вводятся экономические санкции – запрет на импорт иранской нефти и замораживание иранских активов в размере 12 млрд долларов, которые находятся на счетах американских банков[488].

Качественно новое явление на карте Ближнего Востока и Персидского залива стало концептуальным вызовом для США и СССР. Возникновение радикального режима на южных границах Советского Союза грозило Москве появлением «дуги нестабильности», способной затронуть смежные страны макрорегиона, находившиеся в советской орбите влияния.

Особые опасения Москвы вызывала военная активность США в зоне Персидского залива, в частности ввод ВМФ США в воды Персидского залива. В зоне внимания Москвы в этой связи находились два государства региона – Иран и Афганистан.

Как показало время, именно Афганистан стал ключевой точкой конфликтной напряженности в регионе и страной, на территории которой уже в середине 1980-х гг. фактически развернулась proxy-война двух сверхдержав – СССР и США. Но еще в середине 1970-х гг. Афганистан был частью советского лагеря стран третьего мира, где усилиями Москвы реализовывалось военно-техническое и экономическое сотрудничество.

Начиная с 17 июля 1973 г., когда в Афганистане в результате революции была провозглашена республика, Москва поддерживала тесные связи с Кабулом. Советский Союз начал оказывать техническую и экономическую помощь центральноазиатской стране.

Однако к концу 1970-х гг. новый лидер Афганистана Мухаммед Дауд стал демонстрировать попытки выйти из-под советской внешнеполитической опеки. Глава Афганистана взял курс на сближение с шахским Ираном и монархическими княжествами Персидского залива. Последние формировали один из полюсов влияния США в регионе. Москва и Кабул вошли в фазу взаимного недоверия. Ситуация усугублялась ростом напряжения внутри самого Афганистана, где традиционная родовая структура общества и наличие властных амбиций у различных национальных группировок (на территории страны проживают более 20 различных этносов) не способствовали достижению общегосударственного консенсуса.

Как отмечает видный французский политолог-востоковед Жиль Кепель, «превратив джихад в Афганистане в главную задачу воинствующего исламизма 1980-х годов, саудовские власти защищали великого американского союзника <…> подставляя вместо него Советский Союз в качестве козла отпущения» и «давая альтернативу иранской революции»[489].

27 апреля 1978 г. в результате военного переворота Дауд и часть его сторонников были ликвидированы. К власти пришли активисты народно-демократической партии Афганистана (НДПА) во главе с генеральным секретарем партии Нур Мохаммедом Тараки, ставшим главой Революционного совета в провозглашенной Демократической Республике Афганистан (ДРА).

С приходом к власти Тараки советско-афганские связи укрепились – была заключена серия двусторонних торгово-экономических договоров на общую сумму 104 млн долларов. Страны развивали сотрудничество в области культуры и образования. В июне 1978 г. заключено соглашение о поставках советских вооружений в Афганистан на сумму 250 млн долларов.

5 декабря 1978 г. в Москве Брежнев и Тараки подписывают Договор о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве сроком на 20 лет, что юридически закрепляет де-факто союзнические отношения СССР и Афганистана. Параметры договора подразумевали сотрудничество и в военной сфере[490].

На фоне усилий по укреплению отношений с официальным Кабулом Москва ощущала все большую угрозу своим интересам в Афганистане со стороны Ирана. В марте 1979 г. Политбюро ЦК КПСС пришлось констатировать, что ИРИ превратилась в одну из основных баз подготовки вооруженных отрядов исламистов и плацдарм для совершения диверсий против СССР и его сателлита ДРА[491].

Помимо внешней угрозы со стороны ИРИ о себе давала знать и внутриполитическая напряженность. Безусловная военно-политическая поддержка Москвы не могла полностью ликвидировать фракционный раскол внутри НДПА, обозначенный по национальному признаку, где фракция «Хальк» состояла преимущественно из пуштунов, а фракция «Парчам» – из таджиков. В результате межфракционной борьбы к власти в сентябре 1979 г. приходит пуштунская группировка халькистов во главе с Хафизуллой Амином.

Социально-экономические реформы по «советскому» образцу, запущенные в Афганистане в середине 1970-х гг., не принесли результата, что вместе с политическими противоречиями национальных общин и очевидным исламистским влиянием соседнего Ирана поставило Афганистан на грань гражданской войны. Центральное правительство в Кабуле теряло власть над всеми провинциями страны. К концу 1979 г. антиправительственная оппозиция, выступавшая под традиционалистскими исламскими лозунгами, уже контролировала 18 из 26 провинций Афганистана. Власть просоветского светского правительства в Кабуле была под угрозой. В Москве усиливался страх образования «вакуума силы», который мог быть заполнен проамериканским влиянием.

Стоит отметить, что именно в контексте влияния «исламского фактора», ассоциировавшегося в первую очередь с ИРИ, формировалось отношение советского руководства к проблеме Афганистана. Согласно опубликованным документам о решении по вводу войск, советское руководство «на протяжении почти двух лет» отказывало афганскому режиму в неоднократных просьбах об оказании военной поддержки[492]. О том, что вопрос о вводе войск был связан с переменами, имевшими место в Иране, говорит одновременная активизация деятельности спецкомиссии Политбюро по Афганистану и Ирану[493].

На фоне стремительно ухудшающейся обстановки решением Политбюро ЦК КПСС от 12 декабря 1979 г. № П176/125 «К положению в Афганистане» 27 декабря 1979 г. СССР вводит в Афганистан ограниченный контингент советских войск. В результате штурма дворца Амина лидер Афганистана был ликвидирован. Главой государства становится Бабрак Кармаль, который прибывает из Москвы.

Смену власти и ввод советских войск в Афганистан осуждают США, Китай и страны Западной Европы. Действиями Москвы недовольны также главы коммунистических партий ведущих западноевропейских стран[494]. Но ключевым последствием первого этапа войны в Афганистане стало окончательное ухудшение отношений двух сверхдержав. Рост нестабильности в регионе Ближнего Востока и Персидского залива поставил перед администрацией Картера концептуальный вопрос о модели реагирования и перспективах увеличения военной группировки в регионе.

Как справедливо отмечает посол СССР в Соединенных Штатах Добрынин, «советская акция, вызвавшая протесты во всем мире, предоставила правым силам США хороший политический предлог для нового крупного витка гонки вооружений и дальнейших атак на политику разрядки»[495].

В середине декабря 1979 г. министр обороны США Браун объявил, что в связи с «волнениями в Иране и Афганистане» США «должны обдумать заново природу своего присутствия во всем этом районе» и, в частности, добиться права «временного» использования американскими вооруженными силами построенных Вашингтоном в Саудовской Аравии военных объектов[496].

Фиаско, которое администрация Картера потерпела в ситуации захвата в заложники американских дипломатов в Тегеране, а также стремительно увеличивающееся военное присутствие СССР в Афганистане вызвали нескрываемое раздражение американского истеблишмента и усилили позиции сторонников жесткой линии. «Ястребы» требовали демонтировать политику разрядки как на магистральном уровне в контексте договора об ограничении стратегических вооружений (ОСВ-2), так и на уровне реализации политики на территории стран третьего мира. Картер озвучил намерение США поставить военное оборудование Пакистану для того, чтобы «он смог защитить свою самостоятельность и национальную угрозу с севера».

3 января 1980 г. советник по национальной безопасности Бжезинский направляет на имя президента Картера обширный меморандум, который был полон алармизма и рассматривал «афганский вопрос» как часть большого плана советской экспансии в Азии: «Мы обязаны сформулировать масштабные стратегические построения до того момента, когда Советы начнут расширять свое влияние из Афганистана на территорию Ирана и Пакистана»[497]. США должны предпринять меры, чтобы убедить Египет, Саудовскую Аравию и другие государства региона в готовности США отстаивать свои интересы и реализовать видимое военное присутствие в регионе[498]. Меморандум Бжезинского на аналитическом уровне фиксировал текущее видение Вашингтоном ситуации в регионе, а также коррелировал с публичными акциями Белого дома.

2 января 1980 г. офис советника по национальной безопасности Бжезинского формулирует перечень рестрикций военно-дипломатического и экономического характера, который Вашингтон был намерен в одностороннем порядке наложить на СССР, о чем Бжезинский информирует вице-президента Уолтера Мондейла, государственного секретаря Вэнса и министра обороны Брауна[499]. На следующий день, 3 января 1980 г., президент Картер направляет обращение в Сенат с просьбой снять с ратификации подписанный в Вене договор ОСВ-2, а также законсервировать все экономические и культурные программы обмена между США и СССР[500].

США приложили максимальные усилия, чтобы использовать фактор начала советской кампании в Афганистане для дискредитации политики СССР в третьем мире и перехвата у Москвы инициативы на периферии биполярной системы. Именно события в Афганистане 1979 г. помогли американскому истеблишменту сделать важный шаг на пути преодоления «вьетнамского синдрома», отбросить «комплекс вины» за Вьетнам и начать фронтальное наступление на позиции СССР. По сути, десятилетие политики разрядки подошло к концу. Отношения двух сверхдержав вновь переходили в фазу нескрываемой конфронтации.

13 января генеральный секретарь Брежнев на страницах газеты «Правда» подвергает резкой критике выступление Картера, делая ключевой акцент на решении американского президента отложить ратификацию договора ОСВ-2 и критике со стороны Картера в адрес СССР по «афганскому» вопросу: «На чужие земли мы не заримся, к чужим богатствам мы не рвемся. Это колонизаторов тянет на запах нефти. Попросту фарисейскими выглядят попытки разглагольствовать о “советской угрозе миру” и выступать в качестве блюстителей международной морали со стороны тех, в чьем послужном списке “грязная война” против Вьетнама…»[501]

По сути лидеры СССР и США публично отстранились от модели разрядки, выбрав новую версию конфронтации, которая уже в течение ближайшего месяца обрела вполне конкретную форму.

23 января 1980 г. в рамках ежегодного послания Конгрессу «О положении страны» президент США озвучивает «доктрину Картера», сформулировавшую новую американскую модель безопасности. Персидский залив, выпавший после победы исламской революции в Иране из орбиты внешнеполитического влияния США и попавший в зону риска в связи с началом советской военной кампании в Афганистане, становится зоной особого внимания по военно-стратегическим и экономическим причинам: «Советский Союз предпринимает попытку консолидации своих стратегических позиций и как следствие это будет представлять опасность нефти Ближнего Востока»[502]. Картер публично заявил, что США готовы «использовать все средства, включая военную силу, в случае попыток какой-либо внешней силы обеспечить себе контроль над районом Персидского залива»[503]. Президент США провозглашал регион Персидского залива зоной национальных интересов Соединенных Штатов.

«Доктрина Картера» окончательно ставила крест на политике разрядки в отношениях двух сверхдержав и кратно увеличивала значимость силовой компоненты в процессе реализации внешней политики США. Американский истеблишмент вырабатывает консенсус в вопросе дальнейшего управления своей внешней политикой в условиях вновь повышающихся темпов холодной войны, который сводился к очевидной мысли – усиление давления на Москву и ее союзников в условиях, когда экономический организм Советского Союза начал стагнировать. «В Москве были убеждены, – пишет посол СССР в США Добрынин, – что афганские события служили лишь удобным предлогом для Вашингтона, чтобы возобновить масштабную гонку вооружений, усилить американские позиции в Персидском заливе и на Ближнем Востоке, начать общее антисоветское наступление»[504].

Именно в конце 1970-х – начале 1980-х на авансцену мировой экономики вышел всемирный «кризис задолженности», жертвами которого стали, прежде всего, страны Африки. К началу 1980-х гг. сумма долгов стран третьего мира достигла 750 млрд долларов. В условиях замедления темпов экономического роста Советский Союз был не в состоянии по образцу 1960–1970-х гг. рефинансировать, а иными словами, списать долги. США начинают экономическую экспансию и перехватывают инициативу, возвращая в свой контур некогда советских союзников. Эти шаги способствуют заметному укреплению позиций США в третьем мире.

Курс на усиление консервативных настроений в истеблишменте США лишь усилился по мере приближения президентских выборов 1980 г. «Консервативная волна», на гребне которой к выборам ноября 1980 г. пришел кандидат от Республиканской партии Рональд Рейган, сметала на своем пути остаточные элементы политики разрядки.

По итогам выборов в январе 1981 г. Рейган становится сороковым президентом США, это символ победы правоконсервативных сил. Приход республиканской администрации к власти зафиксировал тенденцию по активизации холодной войны во всех ключевых сегментах биполярной системы.

На пороге новых радикальных перемен стоял и регион Ближнего Востока, который лишь на время получил локализацию арабо-израильского конфликта. Помимо миротворческого решения Кэмп-Дэвидские соглашения заложили «мину замедленного действия» под режим Садата в Египте. Значительно усилившее позиции после ликвидации в Египте идейного наследия Насера и арабского национализма в целом крыло исламских фундаменталистов во главе с «Братьями-мусульманами» не признало Кэмп-Дэвидские мирные договоренности[505].

6 октября 1981 г. на параде по случаю годовщины Октябрьской войны 1973 г. президент Садат был убит[506]. Приход к власти нового лидера – Хосни Мубарака – открыл новую страницу в отношениях Египта со сверхдержавами.

Эволюционировал и политический режим другой ключевой страны Ближневосточного региона – Ирака, который также стал выходить из внешнеполитической орбиты Москвы. К концу 1970-х гг. иракское правительство взяло курс на тотальную баасизацию всех органов власти. В мае 1978 г. в Ираке развернулась антикоммунистическая кампания – были арестованы все представители Коммунистической партии Ирака в Народном патриотическом фронте, запрещены все ее печатные издания. Более 30 коммунистов были казнены. 17 июля 1979 г. главой государства стал Саддам Хусейн. С этого момента Ирак постоянно дистанцировался от СССР. На горизонте начали прорисовываться контуры ирано-иракской войны, начавшейся в сентябре 1980 г.