Земляне, граждане Федерации Солнца. Их блудные братья эхайны. Представители древней расы Тахамауков. И даже носители сверхразума – тектоны и астрархи. Все они обсуждают одну и ту же новость: «он возвращается». Галактический Консул Константин Кратов возвращается с Земли в Галактику, где у него остались незавершённые дела.
1.0 – создание файла.
– Он возвращается, – сказал тектон Горный Гребень.
Спустя несколько мгновений, за двадцать световых лет, откликнулся Ночной Ветер:
– Он полагает, что его миссия завершена?
– Нет, – ответил Горный Гребень. – Но он думает, что вышел на финишную прямую.
Ночному Ветру не нужно было объяснять эту сугубо человеческую метафору.
– И что нас ожидает в конце дистанции? – подхватил он игру.
– Мы знаем это, – сказал Горный Гребень.
– Мы предполагаем, – осторожно уточнил Идеальный Смерч. – Знать такое наверняка не может никто.
– И все же мы знаем, – промолвил Ночной Ветер. – Наверное, следовало бы дать ему более трудное задание. И, возможно, не на Земле.
– Нет, – возразил Горный Гребень. – Мы сделали правильно. В любой другой точке Галактики он был бы заезжим гостем. Нигде нам не удалось бы задержать его на такой долгий срок. Только Земля, только родной дом. Это самый надежный якорь. Так или иначе, он позволил нам собраться с мыслями.
– Но теперь он знает почти все, – сказал Ночной Ветер.
– Не знает, – поправил осмотрительный Идеальный Смерч, – а предполагает с большой долей уверенности. Строго говоря, он и не подозревает, что знает практически все. И он еще захочет получить доказательства своей правоты.
– И он их получит, – сказал Ночной Ветер.
– Да, – сказал Горный Гребень. – В конце дистанции.
– Кто-нибудь еще слышит нас? – спросил Ночной Ветер.
– Да, – ответил Колючий Снег Пустых Вершин.
И еще несколько голосов донеслось до них из безумной дали.
– Надвигается неотвратимое, не так ли, – с печальной иронией сказал Ночной Ветер.
– Кое-что мы знали давно, – сказал Горный Гребень. – Кое-что он помог нам понять благодаря своим воспоминаниям. Теперь мозаика почти сложилась, если пренебречь несколькими не подобранными до сей поры фрагментами. И уже отчетливо видна общая картина. Очень скоро всем нам придется делать выбор и принимать решение.
– Вначале выбор придется сделать ему, – сказал Ночной Ветер. – Как только он прочтет «длинное сообщение».
– Как только и если он его прочтет, – заметил Идеальный Смерч. – Нам достоверно известно, что некоторая часть информационного пакета необратимо утрачена…
– …что может привести к тому, что содержание «длинного сообщения» окажется искаженным, – добавил Ночной Ветер. – Недоступным восприятию либо вообще разрушенным. Никто не знает, какая часть потеряна – вполне возможно, та, что содержала ключи к расшифровке.
– В этом случае все, что мы затеяли, окажется напрасным, – сказал Горный Гребень. – Тогда нам придется ждать следующего шанса.
– И мы вздохнем с сожалением, – сказал Ночной Ветер, – к стыду нашему, с притворным. А на самом деле – с облегчением.
– Да, это даст нам еще некоторый запас времени, – согласился Горный Гребень. – Но не снимет заботы с наших плеч.
– Мы будем лицемерно уговаривать свою совесть, что сделали все, что было в тот момент в наших силах.
– Такова двойственность нашего положения. Мы бессильны отвратить неотвратимое, по своему положению мы обязаны всевозможно способствовать его приближению. И в то же время мы каждым атомом своих существ желали бы отдалить этот миг либо остановить процесс вовсе.
– Если только он не догадается, – после затяжной паузы сказал Колючий Снег Пустых Вершин.
– О чем?
– О том, как можно попытаться восполнить лакуну в «длинном сообщении». О том, что у него есть шанс восстановить недостающий фрагмент, и даже с избытком.
– Я бы не рассчитывал на его наивность, – сказал Горный Гребень.
– Жаль, что избранным оказался именно он, – промолвил Ночной Ветер.
– Это абсолютная случайность, – сказал Горный Гребень. – Люди очень динамичны. В этой части Галактики никто так активно не разворачивает экспансию, как они.
– Отчего бы всему было не случиться в другой части Галактики? Например, там, где преобладают рассудительные и неспешные рептилоиды?
– Там наверняка есть свои возмутители спокойствия. И еще неизвестно, с кем пришлось бы иметь дело по ту сторону Ядра!
– Но ведь мы… – сказал Ночной Ветер.
Минула новая, еще более томительная пауза. Наконец Колючий Снег Пустых Вершин сказал:
– Только не надейся, будто кто-нибудь не понял твоей мысли. Так что можешь высказать ее открыто.
– В наших силах остановить его, – промолвил Ночной Ветер.
– Продолжай.
– Просто взять и сделать так, чтобы его не стало.
– Ты хотел сказать – уничтожить? – осведомился Горный Гребень.
– Не обязательно его. Например, уничтожить «длинное сообщение». Сделать его прочтение безнадежным предприятием.
– Продолжай, – снова сказал Колючий Снег Пустых Вершин.
– Мы знаем, что изначально информационный пакет был распределен на четыре сегмента, – сказал Ночной Ветер. – На четыре человеческих головных мозга. Один носитель, как мы знаем, давно утрачен. Достаточно разрушить еще хотя бы один, и это «длинное сообщение» уже вряд ли будет прочтено. – Он помолчал, размышляя. – А если разрушить тот носитель, где содержится его самая большая, критическая часть – вероятность интерпретации послания сведется к нулю. Согласен, это насторожит его, вызовет дополнительные вопросы и увеличит активность. Но истины он никогда уже не узнает, совершенно точно никогда, и со временем успокоится. Не говоря уже о том, что разрушение резервной части «длинного сообщения», о которой он пока даже не подозревает, вообще пройдет для него незамеченным.
– Вместе с ее носителем? – уточнил Горный Гребень.
– Разумеется, – оживленно подтвердил Ночной Ветер.
– Это не в нашей власти. Есть места в Галактике, куда дорога закрыта даже тектонам.
– Не закрыта, а запрещена. Мы всегда можем нарушить запрет.
– Тектоны, – сказал Колючий Снег Пустых Вершин раздумчиво. – «Строители» – так мы называем себя сейчас и таковыми сейчас мы себя сознаем. Кем же мы будем после этого?
– Живыми, – без раздумий ответил Ночной Ветер.
– Он возвращается, – сказала Руточка Скайдре.
– Вот как, – промолвил Григорий Матвеевич Энграф несколько растерянно. Он обратил взгляд к зеленому самосветящемуся небу Сфазиса, поерзал по скамейке и тяжко вздохнул. – Досадно.
– Что-что?! – удивилась Руточка.
– Видишь ли, милая, – промолвил Григорий Матвеевич, задумчиво болтая ложечкой во вместительной белой фарфоровой чашке с черным чаем, – не то чтобы я так уж сильно сомневался, что он вернется. Но надежду, скажем честно, давно уже утратил. Человеку отпущен не так чтобы уж слишком протяженный срок на все вызовы и соблазны судьбы, а Костя добрую четверть жизни угрохал на непростые, заметим, взаимоотношения с Галактикой. В то время как на Земле столько интересных вещей, на которые никакой жизни не достанет!
– От вас ли я слышу?! – воскликнула Руточка, присаживаясь на скамейку напротив.
– Ну, я-то – особый случай, исключение из правил, оные правила только подтверждающее… Собственно говоря, я отчего-то был убежден, что он никогда не вернется, с того самого момента, когда он сообщил мне о своем отбытии.
– И что же? – спросила Руточка и тотчас же нахохлилась. – Уж договаривайте, не чинитесь.
– А то, – сказал Григорий Матвеевич, – что я позволил себе неописуемую дерзость занять его комнату кой-какими своими вещами.
– Дерзость и вправду неописуемая! – объявила Руточка. – Я бы даже назвала это поразительной бесцеремонностью с вашей стороны! Будь я менее разборчива в выражениях, я бы даже назвала это свинством. Вам что, тесно в своем коттедже?!
– Но ведь все это легко можно будет прибрать, – сказал Григорий Матвеевич в замешательстве. – Как только сведения о его приближении подтвердятся…
– Можно подумать, что надвигается какое-то стихийное бедствие, – фыркнула Руточка. – Цунами, тайфун… не знаю, что там еще способно вас запугать… нуль-поток…
– Ничто, – с печалью в голосе сказал Григорий Матвеевич. – Ничто уже не способно меня запугать в этой Галактике. Все, что в ней было страшного, я уже повидал, и не по разу, увы мне. И даже Консула я не страшусь, с его скверными манерами и гнусной привычкой совать нос во все дела.
– Доешьте мясо! – потребовала Руточка.
– Не хочу, – капризно ответил Григорий Матвеевич. – Полкан доест. А я лучше чаю выпью.
– Ну и напрасно. Я сама свинку готовила, по-степному!
– Это-то и настораживает.
– Ходят слухи, – заметила Руточка, привычно пропуская шпильку мимо ушей, – что он стал гораздо более покладистым. Что он чуть ли даже не завел семью!
– Семья – это последнее, что способно сделать человека покладистым, – философски заявил Григорий Матвеевич.
– Ой-ой! – засмеялась Руточка. – Вам-то откуда знать?!
– Так ведь сама посуди, – сказал Григорий Матвеевич, оживляясь. – Возьмем, для примера, меня. Я человек не семейный, и никогда таковым не был. Мне все эти фантазии противопоказаны. Видела ли ты в своей жизни кого-то могущего превзойти меня в чуткости, доброте и такте? Или возьмем ту же тебя…
– Не нужно меня брать, – воспротестовала Руточка. – Я хочу иметь семью, и у меня будет семья. У меня будет пятеро детей – вот вам всем!
– Ну что же, бог в помощь, – проворчал Григорий Матвеевич. – А теперь ступай, займись чем-нибудь полезным. Хотя бы тем же созданием семьи. Пять детей – это не шутка, здесь нужно поторопиться. Да и мне еще многое нужно успеть… а то, не ровен час, и впрямь рухнет на голову этот несносный юнец, и все пойдет прахом, и никто уже не будет в состоянии решать свои проблемы, а, напротив, все только и будут решать исключительно проблемы Консула.
Воспользовавшись всеобщей рассеянностью, к столу неспешно приблизился пожилой пес Полкан и овладел давно остывшим куском свинины по-степному.
– Он возвращается, – сказала янтайрн Авлур Этхоэш Эограпп, первый супердиректор Департамента внешней разведки Светлой Руки Эхайнора. Ее жесткое, обычно надменное лицо, сейчас будто светилось изнутри трудно скрываемой радостью.
– Возвращается? – равнодушно переспросил Нигидмешт Нишортунн, верховный властитель Светлой Руки, не поднимая глаз от какого-то древнего манускрипта, распахнутого на середине, в зеленоватом от времени, едва ли не замшелом переплете из кожи, о происхождении которой не хотелось и задумываться. – Когда? А самое главное – куда? И отчего мне докладывают об этом только теперь?
– Мы не были уверены, – ответила Эограпп. – Но теперь наши источники подтвердили это окончательно. Он впервые за полтора года покинул пределы Маудзариэн…
– Земля! – осадил ее Нишортунн. – Называйте этот мир Землей. Это их мир, и он никогда не будет принадлежать нам – что бы некоторые авантюристы себе ни воображали… Как вы знаете, они называют Эхайнор – Эхайнором, и никак иначе.
– Мой язык не поворачивается… – Эограпп уловила холодное недоумение в обратившихся к ней янтарных глазах властителя и поспешила уточнить: – Я не настолько хорошо владею языком этлауков, как вы, мой господин, и все эти чудовищные фонемы порой неподвластны моему языку.
– И все же постарайтесь освоить трудные фонемы, – строго сказал Нишортунн. – Кто из нас двоих стажировался у цмортенгов, я или вы? – Эограпп недоумевающе приподняла бровь, и он поспешил сделать необходимое уточнение: – Ну, хорошо, допустим, мы оба… но кто из нас двоих ксенолог? И мне не нравится, когда в моем присутствии употребляют термин «этлаук», запомните это. Что вы стоите? Я и без того знаю, что у вас отменный рост, в особенности для женщины…
– Да, мой господин, – сказала Эограпп самым смиренным тоном, на какой только была способна, и неловко умостилась на краешке раритетного кресла, изготовленного, по слухам, из костей одного из последних драконов. «Еще пять лет назад, – подумала она, – гекхайану было безразлично, женщина перед ним или мужчина, главное – чтобы стояли навытяжку и не прекословили. И я не уверена, что такие метаморфозы непременно к лучшему…» – Хотя в последнее время и в свете новых веяний во внешней политике этот термин в значительной степени утратил прежние уничижительные коннотации.
– Однако же придумайте ему замену, наконец, – отрезал Нишортунн и бережно, двумя руками, перевернул страницу. – Исследуйте наиболее распространенные земные языки, благо их там предостаточно, и подберите приемлемый эквивалент, созвучный какому-нибудь термину нашего родного эххэга, несущему позитивную смысловую нагрузку. Проведите кампанию по его пропаганде в средствах массовой информации – не мне вас учить. Чем вы там занимаетесь, в своем Департаменте, с тех пор, как мы отказались от доктрины агрессивной экспансии?.. Кстати, вот что: когда Консул… – Он перехватил изумленное движение бровей собеседницы. «Что ж, мы квиты, моя госпожа!» – Гм… когда четвертый т'гард Лихлэбр ступит на поверхность любого из миров Эхайнора, вы должны быть первой, кто окажется рядом с ним.
– Так велит мой долг, – кротко промолвила Эограпп, опуская глаза. Ее смуглые скулы обострились.
«Поразительно, – подумал Нишортунн. – Вдруг выясняется, что эту злобную стерву, готовую по моему приказу распустить на ленточки самого сильного воина, можно повергнуть в смущение! Чем же подкупил ее этот этлаук? Чем он подкупил всех нас? Чем вообще они нас подкупают?» Он вдруг подумал, что слишком долго, вот уже часов шесть, не меньше, не говорил с возлюбленнейшей из женщин. С женщиной-этлауком по имени Ольга.
– Превосходно, – сказал Нишортунн вслух. – Я даже позволяю вам предпринять все необходимые предварительные шаги. Разберитесь наконец, что он намерен предпринять со своим титулом. Это же не игрушки – титул т'гарда… Надеюсь, он найдет время преподать вам основы человеческой фонетики… и прочих приятных вещей… в своем незабываемом человеческом стиле.
Первый супердиректор Эограпп залилась обильной краской девичьего стыда. Верховный же властитель удовлетворенно ухмыльнулся. Умная, сильная и злая женщина – всегда трудный собеседник. Но сегодня ему удалось благополучно поставить точку в разговоре с этой проклятой ведьмой, не угодив впросак, не сев в лужу и даже сохранив последнее слово за собой. Хотя бы и не без помощи Галактического Консула.
– «Он возвращается»! – поморщился шеф-редактор информационного агентства «Планетариум» Герман Шлыков. – Кто возвращается? Куда?
– Там же все сказано, – смутился ньюсмейкер-стажер Трент Эмбри, которого по причине крайней молодости и связанной с этим прискорбным обстоятельством неопытности в агентстве иначе как Эмбрионом никто и не величал.
– Кто станет вникать в содержание, если его не зацепил заголовок? – пожал плечами Шлыков. – Вот гляди, хэдлайн что надо: «Озма убила супруга!»
– Но ведь Озма никого не убивала, – неуверенно возразил Эмбрион.
– Конечно, не убивала. Окончание фразы «своим новым имиджем» сознательно опущено, а нужный эффект достигнут. Старый прием, но бьющий без промаха… Вот и наш клиент не поверит своим глазам. Он влезет в контент и увидит, что там повсюду разбросаны формулы типа «по неподтвержденным данным», «такой-то дал понять», «как сообщают наши источники в Эхайноре»…
– Но у нас нет источников в Эхайноре! – с отчаянием произнес Эмбрион.
– Это знаешь ты, – сказал Шлыков, – и знаю я. Рядовой потребитель контента этого не знает. Он даже не всегда знает, что это за хрень такая – Эхайнор. Кроме того, не знают наши конкуренты. К примеру, «Трансгалактик» вряд ли поведется на подобную ботву, там старые акулы, вроде меня. А планктон вроде «Ньюсраптора» или «Экстра-Террестриала» непременно поведется, отмобилизует какого-нибудь безумного шляпника, того же Джейсона Тру, который ломанется со всей дури в эхайнские пределы и сам станет новостью… для нас. А затем, в вечернем уже выпуске, мы дадим ньюс-сиквел с поправками, в том смысле, что «Озма бросила супруга».
– Но она никого не бросала, – простонал Эмбрион. – Кого же ей бросать, когда формально она совершенно свободна?!
– Подотрись своими формальностями, – хмыкнул Шлыков. – Умник! Девяносто девять процентов нашей аудитории уверены, что она давно стала наложницей императора Светлой Руки. И они непременно начнут вникать в предлагаемый нами контент. И даже тот один процент всезнаек, якобы разбирающихся в сути вещей, не удержится в стороне. Потому что такие субъекты могут не верить своим глазам, но всегда пребывают в сомнениях по поводу масштабов собственной эрудиции, а больше всего на свете боятся, что пропустили нечто важное. Кроме того, в утреннем выпуске мы дадим…
– Ньюс-сиквел с поправками, – закончил Эмбрион упавшим голосом.
– Ты быстро схватываешь, сынок, – сказал Шлыков. – А тут… «Он возвращается»… О ком, кстати, речь? Надеюсь, это достаточно значимая персона, чтобы привлечь внимание потребителей контента?
– В определенных кругах это имя пользуется безграничным уважением, – встрепенулся Эмбрион.
– Кратов… Кратов… – Выпускающий редактор завел очи к потолку и медленно крутанулся в кресле. – Что-то знакомое. Определенно знакомое. Хм, да ведь мы с ним даже пересекались. Был там какой-то шум из-за некой никому не нужной планетки.
– Сиринга, – подсказал Эмбрион. – Так называется эта планета. Сейчас там работает большая исследовательская миссия, а года через три, если не случится ничего непредвиденного, человечество приступит к ее тотальной колонизации.
– Ну, возможно, – сказал Шлыков небрежным тоном. – Там-то мы и встретились. И что же? Этот твой Кратов… по прозвищу Галактический Колосс…
– Консул! – простонал Эмбрион.
– Допустим… какое бессмысленное и претенциозное прозвище! Что же, он возвращается на Сирингу?
Эмбрион отрицательно помотал головой и всем несолидным своим телом выразил протест.
– Или же он ушел от новой подруги и возвращается к прежней?
Эмбрион повторил свои эволюции.
Шлыков возвысил голос:
– Куда же, черт дери, он возвращается? И, заодно уж, откуда?
– Несколько лет назад, – нерадостно сообщил Эмбрион, – Кратов добровольно оставил свой пост в представительстве Федерации при Галактическом Братстве и вернулся на Землю. Здесь он сочинял мемуары, проявлял беспорядочную активность и разнообразно устраивал личную жизнь.
– То есть фиговничал, – подытожил Шлыков. – Наше агентство сообщало о том, что он воротился на Землю?
– Кажется, нет, – ответил Эмбрион.
– Сообщало ли агентство о том, с кем, где и когда он спит?
– Не думаю.
– У нас есть копия его мемуаров?
– Они не находятся на открытом доступе.
– Открытый, закрытый… кого это трахает… То есть ты хочешь сказать, что этот человек никогда не был героем нашей светской хроники?
– Угу, – сказал Эмбрион, а для себя решил, что его дела плохи, как никогда.
– Чем он тут вообще занимался? – недовольно спросил Шлыков. – Непохоже, чтобы он вот так внезапно взял и ушел на покой… сочинять мемуары. Быть может, у него на Земле была какая-то тайная миссия?
– Угу, – снова сказал Эмбрион. – Его завербовали юфманги. С тем, чтобы он вывел из строя горнодобывающие системы Северной Европы. Во-первых, это позволило бы юфмангам более эффективно продвигать свою продукцию на рынки Федерации. А во-вторых, они рассчитывают вернуться на историческую родину, в горы Тверрфьеллет.
– Где это? – осведомился Шлыков.
– В Норвегии. Я просто так сказал, от балды…
– Вот видишь, как все славно могло бы получиться, – произнес Шлыков наставительно. – Удалось бы растянуть контент выпусков на пять, не меньше. А теперь… момент безнадежно упущен. Новости, как осетрина, должны быть исключительно первой свежести. Хорошо сказано, черт возьми… хотя, подозреваю, не мной. Вот подумай сам: кому интересно знать, что некий господин, Галактический Конус…
– Консул, – машинально пробормотал Эмбрион.
– …о ком наши клиенты ни разу не слыхали до сей поры, вдруг, ни с того ни с сего, куда-то там возвращается?!
– Он возвращается, – сказал Иссуршаркант, канцлер Правящего дома Галактической Империи Тахамауков.
– Куда? – спросил советник Правящего дома Кьейтр Кьейрхида.
– Полагаю, это риторический вопрос.
– Хорошо, – ухмыльнулся советник. – Сформулируем иначе: нас должно это беспокоить?
– Полагаю, что нет, – сказал канцлер.
– Для чего же тогда мы следим за его перемещениями с таким пристальным вниманием?
– Для того, милейший советник, что это входит в ваши обязанности. А с некоторых пор и в мои тоже. Едва только нечто или, как в нашем случае, некто оказывается в опасной близости от Скрытых Миров, как он навсегда попадает в сферу нашего с вами внимания.
– Мне кажется, термин «опасная близость» здесь мало уместен. Насколько мне известно, он даже не подозревает о существовании Скрытых Миров.
– Пока не подозревает… Понимаю, к чему вы клоните. Разумеется, Теанерика до сих пор формально не является Скрытым Миром и даже не относится к владениям Империи. И нам с вами еще предстоит огромная работа по превращению этой области мироздания в нечто не существующее…
– И все же не следует пренебрегать таким благовидным предлогом прояснить актуальную ситуацию вокруг Скрытых Миров, – сказал Кьейтр Кьейрхида.
– Мы оба знаем, – заметил Иссуршаркант, – что общественное мнение очень остро и даже болезненно реагирует на всякое посягательство извне на Скрытые Миры.
– Что ж, прекрасный повод провести инспекцию конфиденциально, – пожал плечами советник.
– Я поставлю в известность самый узкий круг лиц, – пообещал Иссуршаркант. – Лишь тех, кто имеет прямое отношение к надзору за Скрытыми Мирами. И, разумеется, заручусь одобрением Императора. – При этих словах канцлер совершил доведенный до автоматизма жест преклонения в сторону небольшой каменной статуи императора, что скромно стояла в углу помещения. – Хотя это далеко не так просто, как выглядит на словах… А если факт инспекции станет достоянием гласности, общественное мнение будет на нашей стороне.
– Это давно следовало сделать. Одни боги знают, что там происходит на протяжении последних семи, а то и восьми десятков лет.
– С другой стороны, вот и хорошо, что знают только боги.
– Что-то подсказывает мне, – сказал Кьейтр Кьейрхида, – что для этой деликатной миссии моя кандидатура выглядит в ваших глазах наиболее предпочтительной.
– Такая проницательность, советник, делает вам честь, – усмехнулся канцлер. – Кому же, как не вам, патрицию со столь выдающимися личными качествами и нравственными достоинствами, доверить столь щекотливое предприятие?
– Верно ли я вас понял, что особое внимание мне надлежит уделить Скрытому Миру, проходящему в доверительных источниках под кодовым наименованием «Чагранна»?
– Особое внимание, – подтвердил канцлер. – И не просто особое, а беспрецедентное. Вы должны воочию убедиться, что Чагранна действительно не существует для всей остальной Галактики. И что даже для подданных Империи за этим словом не кроется никакого реального содержания. Как вскоре, надеюсь, произойдет и с Теанерикой… Поистине, каприз Создателя: как неудачно сложилось, что Теанерика оказалась так близко от Солнца! Как неудачно сложилось, что она оказалась в его поле зрения! Как неудачно все сложилось!
– Восемьдесят парсеков – это изрядное расстояние для земных кораблей, – заметил Кьейтр Кьейрхида.
– Но недостаточно изрядное, как свидетельствуют последние события. Надеюсь, он не имеет намерений сунуться на Теанерику?
– Я не слишком информирован о его намерениях. Впрочем, даже если допустить, что ему придет в голову эта странная идея… как он сможет ее осуществить?
– Не следует недооценивать его прозорливость – у нас были поводы убедиться в его выдающихся способностях делать верные выводы на основе неверной информации. Не стоит недооценивать искусство навигаторов Федерации – что могут имперские корабли, то смогут и корабли людей. Вообще лучше кого-то или что-то переоценить, нежели после кусать локти.
– Позволю себе надеяться, что до нежданного визита на Теанерику дело не дойдет. Мне совсем не нравятся возможные последствия этого события.
Иссуршаркант досадливо стукнул кулаком по подлокотнику кресла:
– Нам вообще следовало бы отказаться от Теанерики, если бы она не была нам так нужна в самом ближайшем будущем! Ведь там уже… все началось?
Кьейтр Кьейрхида молча вздохнул.
– Но оставим Теанерику и вернемся к Чагранне, – продолжил канцлер. – Вы должны лично посетить окрестности Чагранны. Вряд ли вас допустят в ее пределы, здесь даже мои полномочия недостаточны, а Император попросту не пожелает и разговаривать на эту тему. – Очередной жест преклонения. – Но, по крайней мере, вы сумеете оценить состояние и качество защиты.
– Да, я сделаю это, – сказал Кьейтр Кьейрхида. – И незамедлительно. Гм…
– Что вас тревожит, советник? – спросил Иссуршаркант.
– Только одно, – ответил тот. – Что случится, если он задаст кому-либо из компетентных лиц – мне, вам, Императору, – прямой вопрос?
– Не думаю, что до этого дойдет, – сказал канцлер.
– Быть может, нам следовало бы самим поставить его в известность?
– Не следовало, – отрезал Иссуршаркант.
– Но ведь у нас есть не только долг перед Империей, – сказал Кьейтр Кьейрхида. – Но и обязательства перед Галактическим Братством.
– Вы же знаете, советник, – сказал Иссуршаркант, – обязательства – вовсе не то же самое, что обязанности. Разумеется, мы могли бы без ущерба для интересов Империи и собственной чести вступить в диалог с Федерацией планет Солнца касательно «Казуса 125» – если бы не затронуты были Скрытые Миры… Исполняйте свой долг, а о Галактическом Братстве пускай голова болит у меня. А она у меня болит постоянно, уж будьте спокойны.
– Я спокоен, – сказал Кьейтр Кьейрхида, с деланым равнодушием разглядывая собственные пальцы.
«Он возвращается, – подумал астрарх Лунный Ткач, купаясь в межзвездном эфире, покачиваясь в гравитационном прибое, вдалеке от планет и светил. – Вот и славно! Мой братик возвращается! Как хорошо, что я успел выложить перед ним все ключи ко всем дверям!» Он тут же подумал, что, пожалуй, одного ключа все же не хватает. Это ничего: его маленький брат что-нибудь придумает по дороге.
У стюардессы были сиреневые волосы чуть ниже плеч и глаза как два чистых аметиста – в тон волосам. В последнее время, с преданием широкой гласности информации о Великом Разделении, стало модно походить на юффиэй, женщин-юфмангов, двоюродных сестер человечества из Утраченной Ветви… Увы, этим сходство исчерпывалось. Ражей девице в белом форменном комбинезончике с эмблемой компании на рукаве (солнечный диск, переливающийся всеми оттенками желтого, слегка перекрытый зеленовато-голубым земным шаром, в который были впечатаны в форме континентов большие буквы P и S) подлинная юффиэй не доставала бы и до плеча.
– Вы хорошо себя чувствуете? – спросила стюардесса. В ее голосе прозвучала целая гамма чувств, которую точнее всего можно было охарактеризовать как «оптимистическое беспокойство».
– Со мной полный порядок, – сказал Константин Кратов и через силу улыбнулся. – Просто я давно не летал на «челноках».
– Если вам необходим транквилизатор, – продолжала стюардесса, пропуская его слова мимо ушей, – вы найдете набор капсул в настенном шкафчике. «Зеленый луч над морем», создан по древней восточной технологии, рекомендован медицинской комиссией Корпуса Астронавтов и департаментом охраны здоровья компании «Пан-Солар». – Она склонилась над Кратовым, и теперь туманный глобус, отделившись от эмблемы, сам собой парил на некотором отдалении от ее рукава. – Там же находится гипновид со стандартным набором медитативных программ, которые легко заменяются по вашему желанию на музыкальные, развлекательные и спортивные, а также на прямой доступ к информационным ресурсам Земли…
– Я потрясен, – ядовито промолвил Кратов. – Компания «Пан-Солар» – это что-то ошеломительное… Однако же, моя милая, чем вызвана такая трогательная забота о совершенно здоровом мужчине?
Стюардесса прервала поток заученных фраз и с полминуты подыскивала нужные слова, мучительно пытаясь преодолеть внезапный разрыв шаблона.
– Мне не нравится цвет вашего лица, – наконец выговорила она. Кратов изумленно вскинул брови. – То есть… вернее, – быстро поправилась девица, – он не кажется мне слишком здоровым.
«Мне тоже не нравится цвет твоих глаз, – мысленно пробрюзжал Кратов, – я же не кидаюсь к тебе с гигиеническим пакетом наперевес…» Вслух же он спросил:
– Вы давно на внеземной линии?
– Первый месяц, – несколько озадаченно призналась стюардесса. – До этого я работала на планетарных трансконтинентальных линиях нашей компании. Компания «Пан-Солар» – одна из старейших и наиболее уважаемых транспортных компаний Федерации, и для меня это своего рода повышение…
– Причем в буквальном смысле, – неуклюже попытался сострить Кратов. – Это все объясняет. Со мной ничего страшного, это загар. Просто такой загар. Полетайте здесь подольше, и вы встретите еще не одну сотню безукоризненно здоровых парней с зелеными ряшками.
– Надеюсь, – сказала стюардесса без большой уверенности. Изящный пальчик с перламутровым коготком устремился к сенсорной панели напротив лица Кратова. – Если вам понадобится моя помощь, воспользуйтесь этим. Компания «Пан-Солар» в восторге от вашего выбора, ценит ваше внимание и рада заботиться о вас.
Сверкнув дежурной, от уха до уха и на все зубы, улыбкой («Юффиэй никогда так не улыбаются!» – желчно подумал Кратов), она наконец оставила его в покое – с тем, чтобы пролить свою заботу на чрезвычайно пожилую даму в соседнем ряду. «Компания „Пан-Солар“, одна из старейших и наиболее уважаемых транспортных компаний Федерации, рекомендует вам…» – «Спасибо, милочка, я все это знаю без вас и задолго до вас…» Спустя несколько мгновений Кратов обнаружил, что с увлечением строит догадки по поводу того, что понадобилось этой довольно-таки ветхой бабушке на Старой Базе.
С ним-то как раз все было ясно.
На Старой Базе его дожидался ошвартованный у западного шлюза – того же самого! – «Тавискарон», десантно-исследовательский транспорт класса «ламантин-тахион». Весь экипаж во главе с доблестным командором Элмером Э. Татором был уже в сборе, и дело стало только за пассажиром. То бишь за ним, Кратовым, впервые за многие годы оказавшимся в этой ипостаси. Что, собственно, и отнимало у него обычную уверенность и твердость духа. Давненько за ним не приглядывали с таким рвением хорошенькие девушки в форменных комбинезончиках. И, возможно, основанием для их озабоченности насчет цвета его лица был не только зеленовато-бурый «загар тысячи звезд».
Да, бесспорно, он давно не бывал простым пассажиром. (Несмотря на приглашение Татора и реальную возможность размещения на борту «Тавискарона», Чудо-Юдо-Рыба-Кит все же оставался на Земле, на заднем дворе маминого дома, и этим обстоятельством сильно – насколько такое понятие применимо к биотехнам – был огорчен; от расстройства он погрузился в глубочайшее самосозерцание, никаких признаков жизни не обнаруживал, что делало его внешне неотличимым от очень большого, слегка замшелого валуна и даже побуждало службы ландшафтного дизайна делать маме заманчивые предложения по его утилизации.)
И к тому же он двадцать лет не был на Старой Базе.
С того самого дня, как за ним закрылся люк мини-трампа класса «гиппогриф», бортовой индекс «пятьсот-пятьсот», каковой следовал обычным курсом от западного шлюза на галактическую базу «Антарес», но пункта назначения так никогда и не достиг.
Кратов не торопился оставить кресло, дождавшись, пока полтора десятка пассажиров «челнока» сгинули в сумрачном чреве Старой Базы прежде него. Предпоследней салон покинула бабуля – кажется, она тоже слегка дрейфила. И лишь завидя приближающийся выводок стюардесс, из которых лишь одна не старалась изобразить из себя юффиэй (возможно, хотя бы таким образом старалась выделиться среди остальных, впрочем – она была мулаткой с копной тугих угольных кудряшек и выделялась этим вполне), он без большого рвения поднялся, подхватил легкую дорожную сумку и вышел в опустелый уже коридор.
На протяжении двадцати лет он расставался с Землей, чтобы провести какое-то время под чужими солнцами и лунами. Все эти двадцать лет он возвращался на Землю.
И, как обнаружилось, всякий раз делал это через другие ворота…
Впрочем, таких «ворот» хватало.
Взять, к примеру, суперсовременный орбитальный город «Магеллан» с его пятьюстами причалами, сотней телескопических шлюзов и тремя доками. И без единой живой души обслуживающего технического персонала: всем заправляли когитры, оснащенные бесконечным спектром самовоспроизводящихся и самосовершенствующихся эффекторов, и, как обнаружилось к неудовольствию антропоцентристов, неплохо справлялись, притом власть над человечеством захватить не стремились. Своей пестротой, толкотней и постоянной готовностью к рискованным развлечениям «Магеллан» напоминал Кратову стольный град Тритою, что на планете Эльдорадо. По его коридорам-улочкам можно было блуждать неделями и всякий раз находить нечто новое… В один из визитов Кратов набрел на антикварную лавчонку, где его ждал раритетный томик старояпонских поэм. (Упоминания о таковых отсутствовали даже во Всемирном инфобанке! Кратов заподозрил было подделку, искусную имитацию, мастеров на все руки хватало во все времена, но нет – великий Имамура во благовремении подтвердил подлинность и объяснил, как такое стало возможным: то была «кинсё», возбраненная книга, что-то там было связано с запредельной для великой эпохи Хэйан фривольностью стихов, что-то задевало честь императора Сэйва и всех принцев сразу, ввиду чего возымел место высочайший запрет на воспроизведение, – каковой запрет, конечно же, ни к чему не мог привести с большей легкостью, как к возникновению тайных, передаваемых из рук в руки списков, – так что лишь в середине XX века некий Тору Сунадзука по прозвищу Моносавагасии, что означало «горлопан», отважился издать легендарную «кинсё» за свой счет в собственной типографии крайне ограниченным тиражом, но изобильных лавров не снискал – тысячелетней давности утехи юных принцев мало кого уже могли поразить и шокировать, – после чего вскорости разорился и бесследно сгинул в притонах, а накатившая чуть позже эра безбумажных технологий своим крылом сей раритет уже не осенила… Честное слово, вспоминать и рассуждать об этой книговинке Кратов мог, кажется, часами!) Увы, год спустя заветной лавочки Кратов уже не сыскал, а взамен угодил в злачное место, где шумно и разнообразно гуляла бог весть каким ветром сюда занесенная компания туристов-виавов…
Другие ворота: грузопассажирский космопорт «Марко Поло», со стороны поразительно напоминающий каким-то чудом заброшенную в космос средневековую крепость. Сие мрачноватое сооружение особенно облюбовали для себя звездоходы и патрульники. Отсюда он, Кратов, зеленым растерянным юнцом ушел в плоддеры. И сюда же вернулся спустя шесть лет совершенно взрослым, хмурым мужиком, без каких-либо иллюзий на свой счет и на счет всей остальной Галактики. Иллюзии, конечно же, вернулись, да и пасмурное мироощущение рассеялось, но для этого потребовались академические закоулочки Сан-Марино, море хорошего светлого пива, два незавершенных романа с прекраснейшими женщинами и несколько лет работы ксенологом сначала на Лутхеоне, что само по себе было довольно весело, а потом на Охазгеоне, где было безмерно веселее.
Разумеется, если из неких высших соображений требовался самый основательный карантин (что, по счастью, выпадало крайне редко, например – после Сарагонды), тогда приходилось делать остановку на лунной базе «Нил Армстронг». В перерывах между тестами и процедурами Кратов имел возможность обследовать на шарокате близлежащие кратеры в надежде отыскать редкий по красоте камешек или чудом проскользнувший мимо загребущих лап туристов и вольных сталкеров обломок старой ракеты. А если не окажется поблизости сторонних глаз – то и какой-нибудь след мифических селенитов, в которых никто не верил, коих существование представлялось совершенно невозможным, и даже, за давностью лет и набившей оскомину аргументацией, никем всерьез не обсуждалось, но продолжали искать, стыдливо морщась и посмеиваясь над собственной наивностью. А затем, отбыв положенный срок под присмотром бдительных медиков, он садился в простой рейсовый трамп и спустя пять-шесть часов уже бодро вышагивал по зеленой травке в сторону ближайшей стоянки гравитров.
Мелкие станции, лаборатории, маяки вроде каких-нибудь «Полюсов» или «Аргусов», настоящее имя которым – легион, даже не заслуживали упоминания. Что о них говорить? Причалил… поставил транспортное средство на ремонт и обслуживание… плюхнулся в свободный «челнок»… возможно даже, принадлежащий компании «Пан-Солар»… ступил на зеленую травку и забыл. И на кого стремились походить стюардессы той поры, тоже забыл бесповоротно.
С появлением же Рыбы-Кита необходимость в перевалочных пунктах на пороге Земли для Кратова и вовсе отпала. Биотехн был одинаково хорош что в межзвездном эфире, что в газовых оболочках, и повредить озоновому слою своими теплыми лоснящимися боками никак не мог. Так что никаким экологическим контролем не возбранялось перенестись сразу на задний двор маминого дома.
И все же добрых два десятка лет судьба уводила его прочь от Старой Базы.
Кратов стоял в пустом коридоре, рассеянно озираясь. Позади него была чудовищная бронированная дверь западного шлюза, которую, как представлялось, даже не поменяли с той памятной поры. Пространство впереди шагов на сто залито было приглушенным красноватым светом. Дальше все таяло в плотном сумраке. Пол под ногами слегка подрагивал, и, сдавалось, за минувшие годы вибрация стала гораздо ощутимее.
…У этой космической развалины был собственный, ничем неискоренимый запах. Сложная смесь горелого металла, подплавленного архаичного пластика и еще какой-то неясной химии…
Оказывается, он еще помнил запах Старой Базы.
«Хорошо: вот я снова здесь. Скрывается ли в том некий смысл? Что это – завершение какого-то этапа в моей жизни или начало нового цикла? Полагается ли мне с помпой отпраздновать это событие? Или, наоборот, тихонько сесть где-нибудь в уголке, прямо на пол, и поразмыслить над свершившимся?» Он задумчиво поскреб подбородок. «Вот бы залучить сюда Рашиду и Стаса. Тем более что Стас, как мне известно, сильно пошел на поправку… Уж втроем-то мы решили бы, как следует отнестись к тому ошеломляющему обстоятельству, что я снова должен буду отправиться в дальнее путешествие со Старой Базы. Но что во сто крат удивительнее: среди реалий этого путешествия опять фигурируют и „гиппогриф“, бортовой индекс „пятьсот-пятьсот“, и его загадочный груз… И, вполне возможно, мы сделали бы это за столиком в ресторане „Ангел-Эхо“… буде здесь сохранился еще ресторан с таким названием.
Не так чтобы совсем уж к месту… и эту горелую вонь трудно назвать ароматом… но мое душевное состояние подмечено довольно верно. И сейчас я желал бы произнести вслух эти строки или какие-то иные, приличествующие моменту, возвышенные слова».
Едва только он открыл рот, чтобы разрушить наконец тягостную тишину, как за изгибом коридора впереди, нарастая с каждым мгновением, возникло эхо энергичных шагов.
– …задница! – грянуло из полумрака.
Кто-то глумливо загоготал, окончательно сводя на нет величие момента.
Вначале, оживленно переговариваясь на ходу, появилась неразлучная парочка – Белоцветов и Мадон, блондин и брюнет, большой и маленький, веселый и желчный, воплощенные единство и борьба противоположностей – инженеры с «Тавискарона».
Затем неспешно обрисовался огромный, невозмутимый и самодостаточный, как египетский сфинкс, второй навигатор Ян Брандт – его нижняя челюсть совершала размеренные жевательные движения в одном наперед заданном ритме.
Все они уже встречались на Земле, при оформлении фрахта.
Замыкал шествие лично мастер, он же командор, он же первый навигатор, един в трех лицах, блистательный Элмер Э. Татор. Смуглое широкоскулое лицо, как всегда, непроницаемо, черные глаза, как всегда, зорко прищурены, а длинные волосы по-походному сколоты на затылке в пучок.
Вся команда была строго, по-походному облачена в летные костюмы, где главными элементами были форменная серая куртка с эмблемой Корпуса Астронавтов на груди, также темно-синяя фуфайка с дугообразной шитой надписью «Тавискарон» и какой-то смеющейся демонической рожей. Впрочем, второй навигатор Брандт свою куртку нес небрежно перекинутой через мощное, как карниз готического храма, плечо.
– Мы уже начали волноваться, – объявил Татор, протягивая обе руки Кратову навстречу. – Все пассажиры «челнока» давно прошли, а тебя нет и нет.
– Пиво закипает, – прибавил Белоцветов, жизнерадостно скалясь. – Весь день вас ждем. Ведь вы, кажется, любите светлое?
– Я не слишком торопился, – признался Кратов. – Можно считать, оттягивал удовольствие.
– Ну и что за удовольствие застрять, пусть даже на время, в этой старой консервной банке? – удивился Мадон.
– Дело в том, что я не был здесь двадцать лет… – начал было Кратов, но остановился. В конце концов, эти молодые, здоровые парни могли еще и не знать, что такое ностальгия по прошлому. Уж он-то, с высоты своих лет… Впрочем, четыре десятка с хвостиком – срок тоже довольно-таки детский. Взять хотя бы того же Григория Матвеевича Энграфа с его сотней или, не к ночи будь помянут, Дитриха Гросса с его двумя – вот уж кому есть о чем вспоминать и о чем тосковать! И все же, и все же…
Татор пожал плечами.
– Двадцать лет? – переспросил он. – Хм… Это удивительно. Мне кажется, я полжизни провел среди подобной архаики. Разумеется, я утрирую, и вы все это понимаете, – Мадон и Белоцветов как-то уж чересчур слаженно закивали, – но я не слишком удаляюсь от истины. По крайней мере, последние десять рейсов я определенно начинал от западного шлюза. Ты полагаешь, здесь что-то могло сильно измениться?
«Пожалуй, я ни с кем не стану обсуждать свои мысли о цикличности бытия», – подумал Кратов.
– Однако же, Кон-стан-тин, – продолжал Татор, – я не припомню, чтобы с той же частотой посещал иные места на орбите Земли. Возьмем, к примеру, «Магеллан». Там я не бывал лет десять. И что мне там делать? У меня грузовик, а не прогулочная яхта, не так ли? – Инженеры снова закивали, в то время как Брандт, слегка отвернувшись, выдувал из своей жвачки какой-то особенный рогатый пузырь и, казалось, целиком был поглощен этим занятием. – Иное дело «Марко Поло», там всегда рады моему «ламантину», и никто не станет воротить нос от его пробоин и утечек. Мы, звездоходы, вращаемся в своих кругах, если тебе не покажется чересчур выспренной такая фигура речи…
«Ну вот, и ты, Брут, о том же, о кругах», – про себя усмехнулся Кратов.
– Добро пожаловать на борт!
Кратов, не отвечая, помаячил ладонью перед собой. Перепонка люка с легким хлопком растаяла, обнажая шлюзовую камеру корабля. Татор первым вошел внутрь. Лицо его, обычно невозмутимое, было исполнено гордости, словно он предъявлял гостю своего ребенка-вундеркинда. В глазах его читалось: «А?! Каково?! Что я говорил?» Издавая удовлетворенные междометия, Кратов ступил в овальную трубу главного коридора. Коридор был как коридор: звукоизоляционные панели, приборные щитки, несколько дверей, одна из которых оказалась открыта (Татор проворно кинулся вперед и тут же притворил ее, дабы не разрушать гармонию). Однако же Кратов покивал с самым значительным видом, на какой был только способен, в очередной раз одобрительно хмыкнул и зачем-то провел пальцем по ближайшей стене.
– Это и есть знаменитый «ламантин»? – спросил он строгим голосом.
– Да, – произнес Татор, лучась от удовольствия. – Десантно-исследовательский транспорт класса «ламантин-тахион». Четыре грузовых отсека…
– Очень хорошо, – сказал Кратов, – что именно четыре. Не больше и не меньше. Все, как ты и обещал.
– Я назвал его «Тавискарон», – продолжал Татор, – по имени индейского божества холода и мрака. Между тем…
– Да, я вижу, – важно кивнул Кратов. – Здесь тепло, и прекрасное освещение.
За его спиной раздалось трудно сдерживаемое грюканье. Татор тотчас же проворно обернулся и окинул свиту стальным взором, но физиономии инженеров выглядели вполне невинно.
Перед самым входом на командный пост Татор вдруг изменился в лице и сделал такое движение, словно попытался прикрыть Кратова своим телом.
– Кон-стан-тин, – сказал он. – Э-э… гм… позволь, я войду первым.
– Фига с два! – с наслаждением сказал Кратов. – Я хочу видеть, что за ужасные следы преступления ты там скрываешь.
– Это не следы преступления, – мрачно произнес Татор. – Тоже мне проблема – какие-то там россыпи кокаина, пара-тройка трупов, лужа крови в неподобающем месте… это легко устраняется. Но здесь все намного хуже.
На командном посту негромко, но достаточно, чтобы заглушить любые посторонние шумы, звучала музыка – кажется, то была «Феерическая симфония до-диез» Витторио Деллафемина. Третий навигатор Феликс Грин сидел в штурманском кресле, закинув ноги в полосатых носках на панель управления и дирижируя невидимым оркестром при помощи зажатой в руке банки, на которой была нарисована самого беспутного вида корова. К вящему нарушению дресс-кода, он был в клетчатых шортах и белой майке. Грин был настолько поглощен своим непочтенным занятием, что даже не услышал, как открылась дверь.
При виде такого бесчинства Татор, казалось, готов был разрыдаться. От его прославленного индейского хладнодушия не осталось и следа.
– Да что же это такое! – почти застонал он. – Стоит на мгновение отлучиться, и корабль превращается в какой-то растленный портовый бордель! На глазах у генерального фрахтователя!
– Ты преувеличиваешь, Эл, – возразил Кратов. – Сразу видно, что у тебя небогатый опыт по части злачных заведений. Я не встречал еще борделя, где звучала бы музыка маэстро Деллафемина.
– На Тайкуне, в районе Айдзанского космопорта, есть трактир Мамаши Тюрьелль… – начал было Белоцветов, но осекся под испепеляющим взглядом Татора.
– Или возьмем Эльдорадо, – подхватил Мадон, вовремя не уловивший тревожных флюидов. – Но не Тритою, местечко довольно благопристойное и консервативное, по тамошним, разумеется, меркам, а, скажем, Линзлааб, что на подветренном побережье Южной Нирритии…
– Ха! – блаженно выдохнул Брандт, от которого, в общем-то, никто и не ждал никакой реакции.
Татор тихонько зарычал.
Феликс Грин уже не сидел, а стоял навытяжку, набычившись и глядя на носки своей обуви. Теперь он был обут в домашние шлепанцы с помпонами.
– Вольно, Третий, – негромко сказал Кратов.
Грин и ухом не повел в его сторону. Невысокий, плотный, с круглой, коротко стриженной башкой, он выглядел нашкодившим сорванцом, который готов был покорно принять любую кару, но отнюдь не собирался раскаиваться в содеянном.
– Одежда не по форме… – трагическим голосом перечислял Татор. – Музыка на командном посту… эти безобразные тапочки… Я представляю себе, что будет твориться на борту моего корабля к концу рейса.
– Эл, дружище, – сказал Кратов. – Если уж мы взялись вспоминать прошлое, то известный тебе Джед Торонуолу никогда не носил летной формы, всему предпочитая полосатые панталоны, причем самые просторные, какие только найдутся в данном секторе пространства, и еще вязаный свитер, подарок его бабушки Нелл. Точно такой же она, помнится, дарила и тебе, не понимаю, почему ты его не носишь… А вот однажды я путешествовал на трансгале «Сфазис-Ригл Центаурус», и вышла из строя система охлаждения, так что все пассажиры ходили в купальных костюмах, и команда, уж поверь мне, от них не отставала. Особенно симпатично выглядели стюардессы.
– На «Тавискароне» нет стюардесс! – процедил Татор сквозь зубы.
– Ну вот, начинается! – разочарованно протянул Кратов. – Как же это – нет стюардесс?! Кого прикажете мне щипать за попки?.. – Белоцветов открыл было рот, но от подсказки благоразумно удержался. – Весь круиз, можно считать, бесповоротно испорчен. Что же, небось и один гальюн на всю команду?!
– Во всех каютах есть и свой санузел, и душ, – сказал Татор озадаченно. – Не понимаю, к чему ты клонишь.
– Я не клоню, – возразил Кратов. – Я повторяю, как попугай, одно и то же. Не нужно мне, старому звездоходу и почетному плоддеру, всякой парадной показухи. И гальюны я видывал разные: не только один на всю команду, а и вообще ни одного на целую планету. Плевать я хотел на уставы, и… что там еще делают в подобных случаях?.. и чихать тоже. Видывал, соблюдал и нарушал, со всем моим почтением. Если верхняя пуговица твоей рубашки окажется расстегнута, в обморок я не упаду.
Белоцветов и Мадон, не сговариваясь, дернулись руками в направлении своих верхних пуговиц. Разумеется, все было безнадежно расстегнуто. Брандт же после краткого раздумья внимательно исследовал взглядом собственные брюки спереди.
– Ты напрасно вступаешься, Кон-стан-тин, – укоризненно сказал Татор, у которого все, как и всегда, было в безупречном порядке. – Ты слишком добр и снисходителен. Есть у тебя такое странное качество. Но ты просто не знаешь, с чем имеешь дело.
– Наверное, ты хотел сказать – «с кем»? – спросил Кратов.
– Отнюдь нет, – покачал головой Татор. – Именно «с чем». Речь не идет о персоналиях. Речь идет о явлении…
– Ну, не знаю, – промолвил Кратов. – Вот если вы не доставите меня туда, куда мне надо, или доставите не вовремя, или я не найду здесь светлого пива, когда захочу, вот тогда уж я и сам, пожалуй, возьмусь за пистолет.
– Порядок, – горько произнес Татор, – на то и порядок, что он порядок.
Белоцветов не сдержался-таки и прыснул за его спиной.
– Мысль изрядная, – сказал Кратов. – К логике не подкопаешься. А бардак, следовательно, оттого бардак, что уж чем-чем, а порядком его не назовешь.
– Ужасно, – как видно, совсем отчаявшись, сказал Татор. – Третий, доложите, в конце концов, о состоянии программы полета.
Феликс Грин шумно выдохнул.
– Ну вот! – закричал Мадон негодующе. – Я так и знал! Вы посмотрите на этого пройдоху! Он опять не дышал!
– То есть как это? – осведомился Кратов. – И, если уж на то пошло, зачем?!
– Да он всегда так! – гневно продолжал Мадон. – Его равняют и строят почем зря, а он встанет по стойке «смирно», задержит дыхание и отключится!
– Каков нынче рекорд? – деловито осведомился Белоцветов.
– Восемь минут, – сообщил Грин, радостно улыбаясь. – Но это было вчера, когда Три-Же решил, что я сбондил его кристаллик с «Морайа Майнз». А сегодня – так, пустяковая тренировочка, три с половиной минуты…
– Какой я тебе Три-Же?! – кипел Мадон. – Никакой я тебе не это самое!.. А записи мои, как только я захочу посмотреть что-нибудь старинное и душевное, непременно исчезают и отыскиваются уже у тебя, и это даже не праздное наблюдение, а какой-то гадский закон природы!
– Так вы и есть Галактический Консул? – спросил Грин с живым интересом.
– Друзья обычно зовут меня по имени, – уклончиво сказал Кратов.
– Для меня это большая честь, – слегка задохнувшись, объявил Грин. – Я всю жизнь мечтал, еще в школе навигаторов… И еще вас искал один человек.
– Он представился? – спросил Кратов.
– Нет, – сказал Грин. – Он ничего не объяснял, лишь спросил вас и удалился.
– Тогда понятно, – сказал Кратов, который ни черта не понимал.
– Собственно, это была женщина, – заметил Грин.
– А ты говорил – человек… – протянул Мадон.
– Ну вот, и стюардессы подоспели, – вставил Белоцветов.
– Надеюсь, вы не позволили ей подняться на борт «Тавискарона»? – озабоченно спросил Татор.
– Ни в коем случае, – быстро ответил Феликс Грин, даже не моргнув. – Это было бы беспрецедентным нарушением регламента… Умопомрачительно красивая, – прибавил он. – Я таких никогда не видел.
– А не было ли с нею подруги? – быстро спросил Белоцветов. – Я имею в виду – которая не интересовалась бы доктором Кратовым, а спрашивала, нет ли, мол, здесь еще и неженатых навигаторов?
– Обычная земная женщина, – сказал Мадон пренебрежительно. – Две руки, две ноги. Какой-нибудь там макияж. Много ли надо, чтобы произвести впечатление на простого парня с Титанума?
– У нас на Титануме есть женщины, – слегка насупившись, заявил Грин. – И, между прочим, я женат.
– Обезьянник! – прочувствованно объявил Татор. – Точнее, слоновник! Причем рассчитанный не на одного слона, а на целую семейку, включая бабушку, дедушку и дюжину слонят! На этом корабле кто-нибудь слушает мои слова? И кто-нибудь еще помнит о том, что именно я буду делить вознаграждение?
Мадон издал странный звук, словно кто-то внезапно закрыл пробкой сток в ванне. Белоцветов скорчил страдальческую гримасу, но тоже промолчал. Брандт, за все время не проронивший ни единого слова, так же молча выдул очередной пузырь.
– Состояние программы полета следующее, – безмятежно объявил Грин. – Программа будет полностью отлажена и подготовлена к вводу через два часа… э-э… пятнадцать минут. Мы тронемся в путь по Кельтской Ветке.
– По чему? – озадаченно переспросил Мадон.
– Это специфический жаргон навигаторов, – пояснил Белоцветов. – Условное обозначение направления. Не обращай внимания.
– Курс на промежуточный финиш Авалон проложен, – продолжал Грин. – Курс на промежуточный финиш Тетра намечен, но, возможно, по прибытии на Авалон потребует корректировки. Курс на шаровое скопление Восемью Восемь…
– Как-как?! – вскричал Кратов.
– Специфический жаргон раздолбаев, – произнес Мадон ядовито.
– Я имел в виду – шаровое скопление Триакот… липла… дипло… – слегка потерялся Грин.
– Триаконта-Дипластерия, – раздельно прошипел Татор.
– …пластер… стерия… – с отчаянием в голосе проговорил Грин, – э-э… м-м-м… будет уточнен по прибытии на Тетру. С самим маршрутом проблем не предвидится. Иное дело – собственно маневры внутри шарового скопления Три-сс… дип-ласс…
– Кто выдумал эту белиберду? – негромко, в сторону, спросил Кратов.
– Корпус Астронавтов, – сквозь зубы ответил Татор. – Нужно же было как-то поименовать этот астрономический объект. Это по-древнегречески.
– Понятно, – сказал Кратов. – У нас в Корпусе прямо-таки рассадник эллинистов. Цветник.
– Осмелюсь предположить, – сказал Грин, бегая глазами, – что, едва только мы приблизимся к первому внешнему радиусу скопления на расстояние финишного броска, все предварительные наметки сразу же накроются корытом…
– Чем-чем? – переспросил Татор.
– Корытом, – оживленно пояснил Белоцветов. – Старухиным, из сказки великого русского поэта Пушкина о рыбаке и рыбке.
– Да уж, наверное, – сказал Мадон раздумчиво.
Феликс Грин щелкнул пальцами, и над панелью управления возникла объемная карта звездного неба.
– Вот мы, – сказал Грин, указывая пальцем на крохотный лохматый комочек нежно-цыплячьего цвета. – А вот Авалон, – палец плавно переместился чуть выше и в сторону, остановившись на аккуратном красном с легкой желтизной шарике. – Разумеется, не сам Авалон, а его светило. Красный гигант, чуть поменьше Солнца, зато чуть похолоднее, расстояние семь и две десятых парсека. Обитатели Авалона именуют его Эмрис, но это неофициальное название. В этих пяти октантах, – палец очертил дугу, – ожидается прохождение нуль-потока Психованный Тедди, отслеживаемого автоматами Службы Галактической Безопасности на всем его пути от Зоны X до Темного Царства. Но нам он не угрожает – гравитационный бриз Авалона отбросит его в смежные октанты. Кометная связка Матрикс 2306 прямо сейчас следует ниже нашей трассы и окажет на экзометрию небольшое давление, но мы все это учли в своих расчетах. Астрархов поблизости нет, гравитационный фон в норме. Пожалуй, на этом и все…
– Ну-ну, – проворчал Татор, хотя выглядел гораздо более ублаготворенным, чем несколько минут назад.
– И музыка вполне к месту, – ввернул Кратов. – Кто бы мог подумать, что «Феерическая симфония» так удачно сочетается с стереокурсографией! А что, друг Феликс, вы не пробовали прокладывать курс под «Куплеты Зямы Апельсинчика» из мюзикла «Новый Эксодус, или Ша, Моисей, уже никто никуда не идет»?
Брандт внезапно рассмеялся и подавился жвачкой.
Какое-то время все в растерянности смотрели, как он, налившись дурной кровью, беспорядочно пускает переливчатые пузыри практически изо всех естественных отверстий.
Наконец Татор медленно отвел руку и от души врезал Брандту между лопаток.
Никто не собирался задерживаться на Старой Базе дольше, чем того требовали обстоятельства. Теперь, когда весь личный состав «Тавискарона» прибыл на борт, оставалось лишь завершить предстартовые процедуры и спокойно отбыть в пункт назначения. В пределы шарового скопления Триаконта-Дипластерия через промежуточные финиши Авалон и Тетра.
Кратову сразу дали понять, что он лишний, путается под ногами и отвлекает своим присутствием от различных важных дел. Впрочем, статус генерального фрахтователя предоставлял определенные преимущества, и этими преимуществами Кратов какое-то время беззастенчиво пользовался.
Так, он постоял над душой мастера Элмера Э. Татора, который, болезненно гримасничая и временами шипя подобно потревоженной гремучей змее, заполнял на командном посту объемные таблицы, большие, красивые и чрезвычайно заумные. Процесс Кратову безумно нравился, и он с радостью принял бы в нем живое участие, кабы понимал хотя бы что-нибудь. В какой-то момент он утратил самообладание и начал издавать одобрительные междометия, за что был немедленно наказан. «Кон-стан-тин, я все понимаю, ты здесь главный, но не мог бы ты?..»
С командного поста Кратов переместился в грузовой отсек, единственный из четырех занятый полезным грузом. Здесь хозяйничали инженеры – Белоцветов и Мадон.
Первого инженера Мадона звали Жан-Жак-Жюстен, так что желающим обратиться к нему предлагалась небывалая свобода выбора. Белоцветов, например, называл его просто и бесхитростно: Жак, а также, в зависимости от настроения, экспериментировал с комбинациями. Второй навигатор Ян Брандт в те уникальные моменты, когда вообще отверзал уста, произносил нечто вроде «Э-э… м-м-м…», после чего, изнемогши, снова и надолго замолкал. Бортовой медик Роман Мурашов употреблял, правда – за глаза, прозвище «Три-жэ», а уж за ним повадились и простосердечные натуры, вроде Феликса Грина. К слову, Мурашов и мастера-то величал «Два-эл», но делал это столь почтительно, что никому и в голову бы не пришло считать это уничижением… Второй же инженер Белоцветов звался Александром, но полным именем его именовал лишь тот же насмешник Мурашов, а чаще: «Батюшка Александр Христофорович». Остальные же предпочитали что-нибудь покороче: Алекс, Шурик, Санти… Человек он был легкий, даже легкомысленный, но с неожиданными наклонностями вдруг вворачивать в свою речь пространные цитаты из классики. Мадон, напротив, был сумрачен, зануден и обожал посетовать на судьбу. Белоцветов в минуты досуга читал старинную прозу, заливаясь внезапным восторженным смехом, а Мадон изучал технические документы и руководства, находя усладу в нестыковках и несообразностях. Не имея никакого сходства ни внешне, ни в темпераментах, во всем остальном Мадон и Белоцветов вели себя, словно идентичные близнецы. Так, Мурашова они откровенно побаивались, над Татором исподтишка уважительно трунили, к Брандту относились «по делам его», то есть как к самодвижущейся детали интерьера, с Грином дружили, держа его на небольшой дистанции, чему тот и сам нисколько не противился. Друг в друге же души не чаяли, величали друг друга «мальчик мой» и «отец мой» и только тем были и заняты, что один другого ели поедом.
В грузовом отсеке их деятельность носила по преимуществу механический характер: поднять одно, переместить туда, освободившееся место занять другим, после чего уделить внимание третьему и четвертому. Груз предназначался к доставке на Авалон в качестве попутного. Что там хранилось в синих, красных и ядовито-желтых с черными полосами контейнерах, Кратов не знал и справедливо полагал, что незачем ему забивать этим голову. Все упомянутые операции исполнялись не голыми руками, а при посредстве сервомехов, каких Кратову в своей практике встречать еще не доводилось. Прежние модели, даже будучи снабжены избыточным количеством манипуляторов, сохраняли отчетливо антропоморфный облик, словно бы их создатели так и не смогли преодолеть голос природы, хотя на самом деле объяснения были иные, вполне рациональные, вот только Кратов за долгие годы успел их позабыть. Эти же видом своим сходны были с десятиметровыми многоножками, с одинаковой легкостью передвигались по полу, по стенам и порой для оптимизации маршрута совершали пугающие пробежки по потолку прямо над головами людей. Кратову они сразу же напомнили астрарха по имени Лунный Ткач, и он поспешил уточнить свое предположение. Белоцветов радостно сообщил, что сервомехи ведут себя прилично, в управлении комфортны, хотя иной раз вдруг проявляют свою очевидно внеземную природу самым неожиданным образом, ни с того ни с сего зависают, словно бы где-то там внутри, на уровне спинного мозга, или что там у них за орган заведует базовой моторикой, сопоставляют полученные от оператора команды с собственным категорическим императивом, не противоречит ли он их подспудным негуманоидным нравственным нормам, как то: допустимо ли принимать конечностями верхней части тела прямоугольные контейнеры по пятницам после захода главного светила; что считать упомянутой верхней частью в зависимости от дифферента грузовой палубы относительно плоскости эклиптики; что надлежит считать прямыми углами в зависимости от того, пребывает ли грузовой отсек и сами сервомехи в субсвете, то бишь в декартовой системе координат, либо же в экзометрии, к которой более применимы соглашения неевклидова пространства с нулевым числом измерений… Покуда Кратов, хмурясь от напряжения, пытался следовать этому внезапному потоку сознания, Мадон, иронически ухмыляясь, вскарабкался на холку случившемуся поблизости сервомеху и вскрыл потайной лючок между сочленений блестящего белого с радужным отливом панциря.
– Вот! – объявил он торжествующе. – Изволите видеть: завод по производству вспомогательных механизмов малой и средней энергонасыщенности, город Кострома!
– Кто тебе сказал, что город Кострома находится в пределах Федерации? – сощурился Белоцветов, несколько огорченный неудавшимся розыгрышем. – Ты когда-нибудь слыхал о существовании населенного пункта с подобным названием на Земле или какой-либо другой человеческой планете?
– Санти, мальчик мой, – сказал Мадон, отпуская сервомеха на волю хлопком по загривку. – У меня была девушка из Костромы. Совершенно земная девушка, я проверял. Она мне многое рассказала об этом городе и связанных с ним поверьях русского народа…
– Это она сделала тебя женоненавистником? – кротко осведомился Белоцветов.
– Я не женоненавистник, – возразил Мадон. – Я простой инженер. Когда принципы действия интеллектронной системы мне не до конца ясны, я обращаюсь с ней с повышенной осторожностью и, если есть возможность, вообще обхожу стороной…
Слегка заскучав, Кратов направился в ангар, где навигаторы Брандт и Грин проверяли состояние транспортных средств – двух тяжелых всезащитных платформ типа «архелон» (металлокерамическая броня, изолирующие поля, собственные энергетические компеллеры, полная неограниченная автономность, то есть хоть в открытый космос, хоть в жерло вулкана, хоть на дно Марианского желоба) и двух яйцевидных гравикуттеров для перемещений по воздуху или даже в безвоздушном пространстве, хотя последнее категорически не рекомендовалось. Брандт по своему обычаю молчал либо издавал междометия нейтральной эмоциональной окраски. Если бы не короткая светлая стрижка и полное отсутствие растительности на пухлощекой румяной физиономии, он мог бы сойти за новомодное издание Чубакки,[2] тем более что рост, стать и экономная манера общения вполне соответствовали необходимым параметрам. Зато Феликс Грин говорил за двоих, делал это непрестанно и в несколько раздражающей манере: слегка замедленно, тщательно артикулируя и не делая пауз в переходах между темами.
– Однажды на такой черепахе я падал с высоты в двадцать миль, – вещал Грин. Его большая круглая голова находилась чуть ниже уровня плеча Брандта, а на ногах имели место все те же убийственные тапочки с помпонами. Поскольку он не вмешивался в процедуру проверки, то можно было предположить, что его присутствие носило сугубо развлекательный характер. – Это было на Энтарде, над плоскогорьем Шиштаниди. Ну, так вышло, не спрашивай, почему.
– Уху-мм… – отвечал Брандт, быстро, хотя и одним пальцем, вводя бесконечной длины кодовые комбинации на выносном пульте ближайшей платформы.
– Я даже успел пожалеть, что в «архелонах» не предусмотрен вертикальный гравигенный привод, только горизонтальный. Так, чтобы свечой в небеса, не получится, хотя, согласись, что не помешало бы. Тогда незачем было бы нам тащить с собой эти два куттера, от которых толку все едино ни на грош. Свечой в небеса для куттера – милое дело, но за все приходится расплачиваться. Защита по минимуму, выживаемость смешная, герметизация условная, да что я тебе рассказываю. Грош – это такая монета, довольно мелкая, только не путай с медалями, потому что медалями награждали за разного рода заслуги и подвиги, а монетами, в том числе и грошами, расплачивались в тех случаях, когда простого «спасибо» бывало недостаточно. Ты можешь себе представить ситуацию, когда нельзя ограничиться устным «спасибо»?
– Х-хы-м-м…
– Вот и я в затруднении. Впрочем, если бы ты спас мне жизнь, наверное, возникла бы именно такая ситуация, и я с радостью повесил бы на тебя медаль. А монеты мы с тобой пустили бы на выпивку в придорожном трактире. Раньше при дорогах всегда были питейные заведения. Сейчас они называются кафе и рестораны. И за выпивку принято было платить монетами, а не так чтобы явиться с пустыми руками, взгромоздиться за стол и выстучать себе из меню пива в том количестве и такого сорта, какого только душа пожелает. А знаешь, о чем я думал, когда падал в платформе без гравигенного привода с громадной высоты на каменистую твердь?
– М-м-м?
– О кружечке холодного темного пива. Напоследок. В кабине было жарко, как в аду, и я подумал, что защита «архелона» не выдержала трения в газовой оболочке и сдохла от перегрева. А потом сообразил, что можно включить систему кондиционирования, и мне сразу стало комфортно падать. Архелон, чтобы ты знал, это не какой-нибудь древнегреческий герой, а гигантская ископаемая черепаха. Может быть, даже хищная. Хотя, должен тебе заметить, наша машина намного крупнее реально существовавших архелонов, не говоря уже о панцире, которому не грозит никакая акула мелового периода. Иное дело Отец Всех Черепах, о котором ты наверняка слыхал, как всякий образованный человек с широким спектром интересов…
– Хм-м-м…
– Собственно, за этим эффектным названием скрывается вполне реальная живая тварь, обитающая в пелагических зонах неподалеку от Суматры, то есть там, где Индийский океан соседствует с Тихим… – Тут Грин обнаружил, что у него появился еще один благодарный слушатель. – А, господин Консул! Очень хорошо, что вы зашли. У меня для вас есть информация сугубо доверительного свойства.
– Вот как! – поразился Кратов, а Брандт не оборачиваясь, одним затылком, изобразил заинтригованное внимание.
Феликс Грин приблизился к Кратову вплотную и, привстав на цыпочки в своих чудовищных тапках, сообщил сценическим шепотом:
– Вас снова искали.
– Да я, в общем, и не скрываюсь, – проворчал Кратов. – Что, все та же экзотическая дама?
– Да, – сказал Грин уже в полный голос.
– И она, конечно же, вновь не рискнула представиться?
– Да, – повторил Грин еще громче. – Я посоветовал ей воспользоваться браслетом и назначить вам встречу. Мне было сказано, что браслетом никак нельзя.
– Все такая же красивая? – спросил Кратов, слегка потерявшись.
– Умопомрачительно! – с удовольствием подтвердил Грин. – Вот коллега не даст соврать.
Брандт не удержался от комментария:
– М-м-м-да…
«Я полагал, что все мои женщины остались на Земле, – подумал Кратов. – Кто же эта таинственная дама? И почему она ищет меня здесь, на Старой Базе, да еще ведет себя, словно театральная заговорщица? Может быть, это кто-нибудь из звездоходов? Например, шальной нуль-поток занес в сей уголок мироздания Ленку Климову, железного командора Звездного Патруля. Однако же умопомрачительно красивой я бы ее не назвал. Да и ходят какие-то темные, бездоказательные слухи о странном развитии ее карьеры… Или Оленька Лескина – хотя Феликс наверняка бы нашел более выразительные эпитеты для девушки, которой он не достает до плеча еще более, чем Брандту… Или кто-то из моего прошлого, о котором я почему-то счел за благо позабыть. Что ж, я знаю одно: меня упорно ищет некая женщина. Умопомрачительно красивая. Впрочем, как все мои женщины, что остались на Земле. Или в моем прошлом… Эта женщина терпеть не может видеобраслетов и старается избегать постороннего общества. И она точно знает, что врожденное любопытство не позволит мне ни секунды лишней усидеть на месте, едва только я почувствую в происходящем какую-то загадку. Так чего же я здесь торчу?!»
Старая База трепетала под ногами.
Он шел безликими, закованными в старинную броню коридорами, пребывая в совершенной и радостной уверенности, что заблудился. В тот давний визит у него не было возможности как следует осмотреться и все досконально изучить. Что же было говорить о нынешнем, когда все прежние слабые ориентиры, о которых он еще мог как-то помнить, были стерты? Изменились все надписи, все указатели и транспаранты, изменился даже сам стиль начертания. Добавились пиктограммы галактической системы обозначений – для всех, кто так или иначе воспринимал видимую часть электромагнитного спектра. Возможно, присутствовали и невидимые одороглифы, они же, если по-циничному, «собачьи метки», – для иных посетителей, кто предпочитал обоняние в качестве основной системы восприятия (хотя на памяти Кратова лишь однажды Землю почтили своим присутствием утонченные фрипты, похожие на скатанную в клубки радугу, лишенные зрения и слуха, обитавшие в своем удивительном, замкнутом и труднодоступном для посторонних парфюмерическом пространстве; сделали они это из чистого любопытства, визитом остались недовольны – Земля показалась им чересчур смердящим мирком, – и на Старую Базу по пути, разумеется, не заворачивали).
Коридоры были пустынны. По всей видимости, его занесло в рабочую зону Базы, где живые души не слонялись, отирая углы, а проводили время перед пультами и экранами за наглухо задраенными от непрошеных гостей дверьми. Несколько раз Кратову приходилось уступать дорогу тяжелым транспортерам, нагруженным самого устрашающего вида контейнерами. Для чего могли сгодиться такие емкости из пористого металла, перехваченные для верности керамическими ребрами, покрытые изморозью и тревожно мигающие индикаторами состояния содержимого? Например, для перевозки свежезаготовленных джиннов. Или драконов, свежеоглоушенных доблестными рыцарями… Не успев додумать до конца эту мысль, Кратов вынужден был вжаться в стену, чтобы пропустить слаженно маршировавшую когорту рыцарей, словно бы явившихся из его воображения, сияющих металлическими доспехами, разве что без турнирных копий наперевес. Впрочем, по пристальном рассмотрении те оказались роботами-андроидами. Чудо-латники топали невесть куда сами по себе, и единственным сопровождающим их живым существом была крохотная лохматая дворняжка. Кратов ее внимания не привлек, как ни старался: единственным, чего он был удостоен, стала дежурная отмашка куцым хвостиком.
Кое-где его вынудили изменить маршрут. Торчали указатели с надписями «Проход закрыт» и пиктограммами запрета. Когда он все же попытался запретами пренебречь, то уперся в невидимое, но совершенно непреодолимое изолирующее поле. «И в самом деле, чего мне там делать?» Кратов потоптался немного, пытаясь хоть что-то рассмотреть в плотной и даже слегка клубящейся темноте. Ему даже померещилось движение, привиделись странные разлапистые фигуры… Он так и остался в неведении, что это было – сектор для приема особо капризных инопланетян или просто ремонтные работы. «Вот раньше, в мое-то время, здесь повсюду можно было ходить», – брюзгливо подумал Кратов, сворачивая в соседний коридор.
Иногда попадались и люди. Они выглядели слишком занятыми, чтобы Кратов отважился вступить с ними в разговоры. Он и сам плохо переносил, когда его отвлекали от дела какие-нибудь шалберники… Те в свою очередь оглядывались на Кратова. Им тоже представлялось удивительным появление здесь досужего туриста.
Один из них спросил прямо, довольно-таки строгим тоном:
– Вы что, потерялись, уважаемый?
– Потерялся, – охотно согласился Кратов. – Но вскорости непременно найдусь.
Однако же пора было возвращаться.
Никто не подстерегал его за поворотом, не бросалась на шею с возгласами: «Вот ты где! А я уж тебя обыскалась!» таинственная незнакомка. Это казалось странным и столь нарочитой странностью даже немного раздражало. Поэтому самым разумным в такой ситуации было пустить все на самотек и дать событиям развиваться своим чередом.
Кратов остановился посреди коридора, который, конечно же, был пуст и гулок. «Достаточно, – сказал он себе. – Я проделал немалый путь, отдал дань воспоминаниям, убедился, что все течет и изменяется, и старина Гераклит[3] был прав. Меняется даже Старая База, этот оплот технического консерватизма и косности. Кто-то сильно постарался, чтобы я не нашел здесь ничего знакомого, исполать ему. Может быть, это и к лучшему. Но на сегодня хватит слоняться по кругам своим».
Он повернулся и пошагал в обратном, как ему представлялось, направлении. Но поскольку заблудился уже довольно давно и основательно, то вместо ожидаемых шлюзов оказался где-то на окраине все той же рабочей зоны.
Когда он совсем уж было собрался воспользоваться браслетом и воззвать к Татору за помощью, то внезапно обнаружил, что уже бывал здесь.
Причем бывал не сегодня, а те самые двадцать лет назад.
В то время не было здесь никакой рабочей зоны. А жили в этих местах веселые и беззаботные курсанты-навигаторы, которым предстоял рутинный перелет на галактическую базу «Антарес», то есть обычное практическое занятие по курсу космонавигации. И с каждым шагом Кратов находил все новые знаки того, что достиг цели своих кружений по монотонным интерьерам древнего орбитального комплекса.
Попущением первостроителей на этом участке коридора броневые плиты наползали одна на другую, образуя ребристый выступ. «Пригибайся, – строго сказал Стас Ертаулов. – Долдон несчастный, башку отобьешь, и зачем мне тогда второй навигатор без башки?» До выступа было не меньше полуметра, голове практически ничто не угрожало, и все же Кратов послушно пригнулся… В десятке шагов тускло горел, помаргивая, светильник в форме Сатурна, опоясанный таким же сложносоставным кольцом и такой же пыльный. «Это в нашу честь! – обрадовался Стас, выпятив грудь с эмблемой училища, голубым Сатурном на фоне черно-звездного неба. – Нас ценят и уважают, а это добрый знак!» Привстав на цыпочки, Кратов сумел разглядеть выбитую сбоку на цоколе цифру «2065», вероятно, дату изготовления, да и по всему было видать, что светильнику столько же лет, сколько и самой Старой Базе. Он и тогда видел эту цифру, но не стал разочаровывать Стаса… Еще один поворот, и должна была явиться их с Ертауловым каюта.
Разумеется, никакой каюты не сохранилось и в помине. После какого-то знаменательного события – например, столкновения с потерявшим управление грузовиком, – здесь состоялся капитальный ремонт. Глухие стены заново обшиты, ни единой двери на протяжении почти ста шагов. А затем появились не двери даже, а лабазные ворота, и что могло скрываться за ними, оставалось загадкой… Попереминавшись с ноги на ногу, обескураженный Кратов двинулся в ту сторону, где во время оно заседала медицинская Комиссия во главе со зловещим старцем Дитрихом Гроссом, выдавшая им билеты в самое долгое странствие.
Не было уже там залитого пронзительным сиянием помещения с «Железной девой» посередине, а имел место бар, о чем недвусмысленно извещала надпись при входе. Из приоткрытых дверей доносилась приглушенная музыка – аккордеон и акустическая гитара, а в коридор падало размытое пятно красновато-желтого света. Кратов был вынужден отступить: навстречу выкатилась группа юнцов в новенькой летной форме с непривычными глазу нашивками. Против ожидания, юнцы вели себя тихо и даже почтительно, переговаривались вполголоса и резких движений не совершали. Причина столь необычного их поведения стала ясна сразу же. Последней явилась уже знакомая по перелету с Земли дряхлая бабушка, ведомая едва ли не под руки. Завидев Кратова, она величественно кивнула ему, после чего заворковала что-то на ухо сложившемуся перед ней едва ли не втрое смазливому курсантику.
Не зная, что и подумать, Кратов переступил порог бара, хотя мгновение назад о том и не помышлял.
– Прохладительного? Горячительного? Пива? – раскатисто вопросил бармен.
Бармен производил впечатление. Он напоминал собой гориллу, которая толком не освоила бритвенные принадлежности. Брутальная физиономия побита была бурой вьющейся шерстью. Из-под белого чепца, что полностью закрывал собою небогатый лоб, выбивались жесткие космы, наползавшие на маленькие черные глазки. Шерсть проступала даже на приплюснутом широком носу. Мохнатые лапы пестрели разноцветной татуировкой. Можно было лишь гадать, как сей дивовидный субъект умещался за стойкой со своим необъятным пузом в необъятном же синем комбинезоне.
При виде его Кратов вспомнил вначале Джеда Торонуолу, потом поэтически настроенного шамана Бубба с планеты Церус I, потом гориллу по имени Отец Тук из Лондонского зоопарка, прибавил к этому ряду нескольких знакомых эхайнов и мельком подумал, отчего бы это ему так везет на знакомства с волосатыми громилами. Да, конечно, вряд ли у кого повернулся бы язык назвать его самого низкорослым и худощавым (разве что у тех же эхайнов), но все это слишком уж походило на божий промысел. Словно небеса вдруг задались целью постоянно указывать ему, что даже на самого большого карася есть соответственная, хотя, быть может, и не слишком крупная щука.
– Можете закрыть рот, – позволил бармен. – Я не в претензии: по первости все реагируют на меня одинаково.
– Кто эта пожилая леди? – невпопад спросил Кратов, понемногу приходя в себя.
– Понятия не имею, – ответил бармен. – Впервые в жизни видел, чтобы старуха могла так долго держать в узде целую стаю жеребят… Но отчего же вам любопытна эта карга и нелюбопытен такой самобытный тип, как я? Отчего вы хотя бы не спросите, как мое имя?
– А как ваше имя? – учтиво осведомился Кратов.
– Мое имя, – сообщил бармен, приосанившись, – Хельмут Дикий Вепрь. И это действительно имя, а не кличка. Хотя вряд ли кому-то доводилось встречать домашнего вепря, эпитет «Дикий» уместен – для вящей убедительности… Закажите выпивку, и я открою вам свой самый заветный секрет.
– Если я выпью еще немного, то и сам его разгадаю, – проворчал Кратов. – Впрочем… Кружку «Улифантсфонтейна».
– Да у вас есть стиль! – молвил Хельмут с одобрением.
Кратов умостился возле стойки и молча отхлебнул пива. Бармен с надеждой следил за каждым его глотком. Ему не терпелось продолжить беседу.
На счастье, дверь бара широко распахнулась, и энергично вошел новый посетитель, мужчина неброской внешности, невысокого роста и неопределенного возраста – от сорока до восьмидесяти. Короткие черные с проседью волосы топорщились на макушке и на висках, лицо казалось чересчур бескровным. То есть никаких следов не только «загара тысячи звезд», но и обычного для вновь прибывших с Земли смуглого оттенка кожи. Летная форма хотя и не выглядела чужеродной, но все же висела на нем, как на вешалке. «Вот и еще одна потерянная душа», – подумал Кратов и ошибся.
– Привет, Хельмут, – весело сказал вошедший.
– Га-а-а! – радостно зарычал тот. – Док Тиссандье в натуральную величину! Давненько вас не было! А я уж думал, что вы улетели!
– Я и улетал, – сказал человек, называемый «доком Тиссандье». – Только не на Землю, а на Луну. Давно там не бывал…
– Унылое местечко эта ваша Луна, – сочувственно произнес Хельмут. – У нас и то веселее. Бывал я и на базе «Армстронг», и на базе «Шепард»… Очень обидно сознавать, что ты торчишь на поверхности небесного тела и не можешь даже облегчиться у ближайшего камня без риска начисто отморозить штуцер.
– Я постоянно помнил об этом. И потому не пил там столько пива, сколько здесь.
– Как всегда? – выжидательно спросил Хельмут, накачивая в литровую кружку темной, густой, даже вязкой на вид жидкости.
– Как всегда, – кивнул Тиссандье.
Он покосился в сторону Кратова.
– Привет, – сказал он радостно. – Я вас знаю!
Кратов молча отсалютовал своей кружкой. Ему не хотелось затевать разговор на ксенологические темы. «Дайте мне спокойно допить свое пиво, – подумал он, – и я убреду восвояси. Есть еще кое-что, чего я здесь не видел…»
– Мы встречались в 142 году, на «Протее», – продолжал Тиссандье. – Вы играли в маджиквест с ящерами, а на кону была планета Сиринга.
– Это я, конечно, помню, – сказал Кратов. Забыть такое было непросто. Что ему оставалось, как не признать неоспоримый факт? Но вот этого типчика он положительно не припоминал.
– А меня наверняка позабыли, – проницательно сказал Тиссандье. – На близкое знакомство, увы, рассчитывать не приходилось. Если учесть, что виделись мы секунд тридцать…
Кратов хмыкнул. За время великого стояния над Сирингой он перевидался со всем персоналом стационара «Протей», даже с самыми неприметными его обитателями, несчетное количество раз. Вряд ли кто-то, даже обладавший такой тусклой внешностью, мог укрыться от его глаз.
– Я там не работал, – пояснил Тиссандье. – Я туда прилетел позднее. Собственно говоря, это я прибрал Сирингу к рукам.
Похоже, все вставало на свои места.
– «Луч XII»? – осторожно предположил Кратов.
– Точно. Второй пилот десантного катера Гастон Тиссандье, к вашим услугам. Говоря фигурально, моя рука лежала на штурвале, когда мы высаживались на Берег Русалок. С вами мы пересеклись на торжественном приеме по поводу открытия постоянной миссии Федерации на Сиринге. Вы произнесли пространный и довольно бессодержательный спич, после чего пожали руку командору Гримальди, нежно и чувственно поцеловали Олесю Морозову и сгинули.
– Лгать не буду, не помню, – сознался Кратов. – Вас было довольно много, все одного роста и на одно лицо…
– Поспите-ка с наше в морозильных камерах! – хохотнул Тиссандье. – Ничего нет удивительного, что вы среди толпы заиндевелых предков выделили командора, за его усы, и Олесю, за ее русую косу.
– Отчего же Хельмут называет вас «док»? – удивился Кратов. – На доктора вы мало похожи.
– Ну, во-первых, моя вторая специальность – радиоастрофизик. Правильнее даже сказать – первая, потому что докторскую степень я получил в две тысячи девяностом, а экзамен на вождение тяжелых космических аппаратов сдал в две тысячи девяносто пятом.
– Это сколько же вам лет получается? – осторожно спросил Хельмут.
– Много, дружище, – усмехнулся Тиссандье. – Пятьдесят шесть как одна монетка… – Блестящие глазенки бармена под чепцом сползлись в кучку, и Тиссандье поспешно объяснил: – Монета – это такой металлический кругляшок, старинный материальный эквивалент трудовых затрат. Допустим, одна монета равна одному энекту. Вообразите, что я даю вам одну монету и вроде как жертвую один энект со своего счета.
– За какие это коврижки вы вдруг презентуете мне собственный энект?! – окончательно растерялся бармен.
– Например, за пиво, – веселясь, промолвил Кратов.
– Это пойло не стоит одного энекта, – презрительно заметил Хельмут. – И никакой жестяной кругляшок не может стоить одного энекта.
– Первобытный вы человек, Хельмут, – вздохнул Тиссандье. – Одно слово, что Дикий Вепрь. О чем с вами толковать…
– Кстати, он прав, – сказал Кратов, и Хельмут горделиво подбоченился. – Энекты – это не деньги в классическом смысле. Это не всеобщий эквивалент ценности товаров. Товарно-денежные отношения умерли вместе с социальными формациями. Энекты – это, если угодно, неуклюжая попытка общества оценить ваши перед ним заслуги в вещественной форме, например – в терминах всеобщей теории энергии. Чем всеобщая теория энергии хуже теории прибавочной стоимости? Считайте, что энекты – это много-много маленьких медалек на вашу широкую грудь. А награды раздавать негоже, наипаче за пиво в баре. Почитайте-ка Адама Людвига и Дженни Обрист или, чтобы уж совсем доступно, Роберта Локкена.
– Да ну вас, Кратов! – воскликнул Тиссандье. – Только я решил, что начал понимать ваше общественное устройство, как вы меня снова запутали.
– Как, вы сказали, ваша фамилия? – переспросил Хельмут. – Кратов? Вас тут давеча заходили-спрашивали.
– Разумеется, женщина? – фыркнул тот. – Умопомрачительной красоты?
– Вы знали, знали! – гоготнул Хельмут. – Насчет красоты мнения могут быть разные, но дама впечатляющих статей, едва ли не с меня ростом… («Кто бы это мог быть?» – призадумался Кратов.) Я сказал ей, что не продам ни бита информации, пока она не выпьет в моем баре хотя бы молочный коктейль. Похоже, от такого ультиматума ей сделалось только дурно.
– И она, конечно же, уклонилась от возможности вызвать меня по браслету, – иронически уточнил Кратов.
– Ну да. Вы и это знали! Но откуда?
– Поветрие нынче такое, – сказал Кратов. – Не произносить по браслету мое имя… Хотя бы опишите мне это чудо.
– Не силен я в физиогномике, – сообщил Хельмут. – В общем, эта дама… – В задумчивости он произвел ковшеобразными своими лапами в воздухе плавное движение, словно обозначал некие внушительные объемы. – Вот как-то так…
Кратов был не на шутку озадачен. Среди своих знакомых женщин он не числил обладательниц ничего похожего. Разве что Оленька Лескина со стационара «Кракен»… Но что могла потерять Оленька на Старой Базе?! «Curiouser and curiouser,[4] – подумал он. – Какие-то интриги и загадки. И где – на Старой Базе! А ведь я всего лишь спокойно, без приключений, собирался отправиться к черту на рога…» Дабы не затягивать паузу, он обратился к Тиссандье:
– Что же занесло вас в этот летающий музей инженерной мысли? Поиски понимания?
– А вас? – пожал плечами Тиссандье. – Я хочу сказать, что это одинаково странное место для пребывания таких людей, как вы и я. Вы – специалист по общению с внеземным разумом… простите мне этот архаичный термин, сейчас он, кажется, вышел из употребления.
– Еще бы, – сказал Кратов. – Люди, всю жизнь прожившие вне Земли, на Титануме или той же Магии, могут его не понять. Мы говорим «Чужой Разум», когда речь идет о нечеловеческом разуме вообще… кстати, он действительно чужой, иначе организован и оперирует иными системами понятий, так что этот термин буквален… и «Единый Разум Галактики», когда имеем в виду пангалактическую культуру.
– Тоже не бог весть что, – усмехнулся Тиссандье. – Я имел в виду, что вам, как знатоку… гм… Чужого Разума, не место на Старой Базе, где швартуется каботажный космический флот человечества. Эта бухта мелковата для вас. Мне же, апохронику, самое место на Земле, в заповеднике для слоновых черепах или, там, других каких-нибудь реликтов.
– Э… м-м-м… – заволновался Хельмут и сразу сделался похож на буриданова осла, которому вдруг подкинули третью охапку сена.
– Апохроник – это, друг мой Вепрь, не болезнь, – поспешил успокоить его Тиссандье. – Это констатация факта. Я пережил свою эпоху на два с лишним века. Я выбился из собственного времени. Мне пятьдесят шесть лет…
– …как одна копеечка, – ввернул Кратов.
– …но живу я спустя двести девяносто, кажется, лет после того, как явился на свет божий. Таких людей, как я, в ученых кругах называют «апохрониками».
– Я этого, кстати, тоже не знал, – заметил Кратов. – Но, наверное, вскорости догадался бы.
– Вот видите, и я чем-то обогатил ваш лексикон. А «копеечка», полагаю, какая-то мелкая русская монетка?
– Точно, un kopeck! – с удовольствием промолвил Кратов.
– Для ксенолога вы недурно владеете французским, – похвалил Тиссандье.
– Еще бы, – ухмыльнулся Кратов. – Одна из моих жен – француженка.
– Одна из… – начал было Тиссандье слегка озадаченно. – Впрочем, это ваша проблема, chanceux.[5]
Они гулко чокнулись кружками.
Хельмут, зарычав, удалился в противоположный конец бара, где с остервенением принялся возить извлеченным из кармана комбинезона полотенцем по стойке. Если в его голове и помещались какие-то мозги, то сейчас они, по всей видимости, кипели и пузырились. Впрочем, его видимая ярость и гроша ломаного не стоила: было совершенно очевидно, что ничего он так не желал, как дальнейшего участия в этой странной беседе.
– Мне как натуральному апохронику, – продолжал Тиссандье, – вроде бы подобает вести оседлый образ жизни в каком-нибудь не тронутом ветрами перемен местечке вроде старой Женевы, сибирской глуши или техасской прерии. Оттуда я мог бы совершать краткие вылазки в окружающий меня дивный новый мир и удивляться произошедшим в мое отсутствие метаморфозам. Прогресс науки, свобода нравов и простота отношений… та же polygamie… на каждом шагу инопланетяне, какие-то странные синтетические люди… впрочем, мы в своих меланхолических прорицаниях вообще ожидали встретить в собственном будущем этакую Империю киборгов, но, на счастье, сильно преувеличили экспансию нанотехнологий… Да, а окружающие вроде вас изнывали бы от заботы обо мне, испытывая по отношению к несчастному апохронику сложные чувства. Я был бы для ВВС неиссякаемым источником умиления и одновременно сарказма.
– Чепуха, – возразил Кратов. – Кто вам наговорил такой ерунды?
– Ну, мы же не знали, что наши мрачные прогнозы окажутся полной ерундой, как в случае с тотальной киборгизацией. Например, я опасался, что ко мне станут относиться как к экспонату Тауматеки. Волшебное, должен заметить, местечко эта ваша Тауматека! Не вылезал бы оттуда… Мы все опасались. Некоторые опасаются до сих пор. Не каждому достанет решимости нырнуть с десятиметровой вышки в бассейн, даже не зная, что туда налито – вода, пиво или серная кислота.
– А то и вовсе ничего, – подал голос из своего угла Хельмут.
– И что же там оказалось, в бассейне? – спросил Кратов.
– Ну, в основном все же пиво, – серьезно ответил Тиссандье. – Я нашел работу по душе. Живу по преимуществу здесь, на Старой Базе. Прыгаю кузнечиком по Солнечной системе, от Меркурия, который со времени моего отлета почти не изменился, хотя и сильно выгорел, до Морры, о приятном присутствии которой в числе других планет мы в ту пору даже и не подозревали.
– «Морра» – это жаргон, – поправил Кратов. – Официально четырнадцатая планета называется Мормолика. И, насколько мне известно, после Беренса и Бартенева там вот уже лет сто никто не высаживался.
– Про Морру это так, для красного словца… На Земле я бываю редко, такими же напрыгами. Что меня поразило сильнее всего, так это стремительность, с какой я привык к вашему миру. Поразило, озадачило и слегка испугало.
– Неужели? – удивился Кратов.
– Видите ли, коллега… Изменилось не так уж и много. А то, что изменилось, или то, что было для меня совершенно новым, оказалось очень понятным и разумно устроенным. То есть спустя короткое время я уже и представить не мог, как раньше обходился, например, без гравитра и постоянно нуждался, например, в кредитной карточке. У меня… да и не только у меня, впрочем… создалось впечатление, будто в какой-то момент, пока нас не было, человечество вдруг остановилось на месте. Словно решило нас подождать… В своем развитии человеческая цивилизация не унеслась в недосягаемую даль, как можно было бы предположить, а осталась неизменной, хотя и чуточку другой, этого не отнять. Словно из нее чудесным образом, почти искусственно, убрали все прежние недостатки. Ну, может быть, добавили новых, которых я пока что не приметил… Как это вам удалось? И, главное, почему?
– А вы почитайте историю, – посоветовал Кратов. – Первая техногенная катастрофа, вторая техногенная катастрофа… все это, кажется, приключилось за время вашего отсутствия.
– Я читал, – поморщился Тиссандье. – Эти ваши катастрофы, вопреки грозным своим названиям, в наше время не пробились бы даже на вторые полосы газет.
– Тогда поговорите с живыми историками. Никто вам не откажет… Уверяю, вам нарисуют весьма экспрессивные картины возникших в ту пору перед человечеством вызовов и угроз. Может быть, именно эти обстоятельства и породили на свет некий глобальный инстинкт самосохранения, отсутствие которого так мешало человечеству. То есть иногда тормозило, а иногда и подстрекало к самоубийственным решениям.
– Да, да, я помню, – саркастически промолвил Тиссандье. – Наука и религия заключили пакт о ненападении. Учреждена была Академия Человека. Странная, кстати, организация. Без реальных рычагов управления человеческим Сообществом. И в то же время авторитет ее неоспорим, а к рекомендациям все отчего-то внимательно и благоговейно прислушиваются.
– Это потому, – пояснил Кратов значительным голосом, для весомости воздев указательный палец, – что рекомендации сии разумны и направлены на достижение всеобщего блага. Выспренно звучит, не так ли?
– Еще и как! – подтвердил Тиссандье.
– Но когда-то же у человечества должно было появиться разумное управление! Не все же время ему массово сходить с ума и пожирать себя изнутри. Хотя для этого понадобилось несколько раз кряду его как следует напугать.
Тиссандье задумчиво припал к своей кружке.
– А еще, – объявил он вне всякой связи с прежней темой, – некоторые ваши новомодные словечки меня сильно раздражают!
– Это какие? – полюбопытствовал Кратов.
– Ну, эти самые… гравитр, когитр…
– Странно, – сказал Кратов. – Слова как слова.
– Все правильно: в вашей артикуляции они звучат естественно. Все же несколько веков минуло… Но у меня и у всех нас, апохроников, язык за зубы заплетается. Тр… гр… хр… А возьмем вашу письменность!
– Возьмем, – с удовольствием сказал Кратов. – Чем вам на сей раз не угодила наша письменность?
– Я не понимаю этой дурацкой системы интонационных ударений, – признался Тиссандье. – То есть я сердцем чувствую, что таким образом вы можете посредством пера и бумаги… хотя у вас и бумаги-то нормальной уже нет… да и перья какие-то странные… передать не только смысл, но и интонацию, а через это опять-таки смысл той же прямой речи. Но умом охватить никак не получается.
– Ничего нового здесь нет, – сказал Кратов добродушно. – Однажды человечество решило творчески обобщить накопленный опыт и реформировать письменность. При этом решено было не ограничиваться одними лишь большими языковыми системами вроде латиницы или, там, кириллицы, а бросить неравнодушный взгляд на альтернативные языковые системы, как японская или вьетнамская… Кстати, реформа все еще идет. И, между прочим, никто не запрещает вам вовсе обходиться без интонационных ударений. В конце концов, берете обычный мемограф и диктуете ему, а он уж сам расставит все как надо.
– Что тут непонятного? – бухтел Хельмут, задумчиво возюкая пальцем по стойке бара перед собой. – Пишем: «пошел ты»… вот так и так… будто бы задумчиво глядим тебе вслед и отмечаем тот безотрадный факт, что мол, только что ты был здесь, и вот тебя уже нет с нами, и мы опечалены. Или, наоборот, пишем: «пошел ты»… так, так и так… и сразу ясно, что это не ты пошел, а мы тебя куда-то и зачем-то отправляем. А добавить еще пару собачек, и понятно становится, что мы тебя не просто отправляем, а довольно-таки далеко…
– А как вы разговариваете! – всплеснул руками Тиссандье.
– Что здесь-то вам неладно?! – засмеялся Кратов.
– Дело не в том, ладно или нет. Вы разговариваете иначе. Я долго не мог понять, в чем тут дело, почему ваша речь кажется мне похожей на непрерывную и достаточно заунывную песенку. А потом пообщался с одной умной дамой и все понял.
– Очень любопытно, – сказал Кратов. – Должно быть, ее песенка показалась вам не в пример более бравурной!
– Оказывается, вы говорите не только на выдохе, но и на вдохе.
– Ну да, – подтвердил Кратов, непроизвольно прислушавшись к самому себе. В полном соответствии с историей о сороконожке, вздумавшей анализировать движение собственных лапок, он тотчас же слегка задохнулся. – Что же, прикажете всякий раз молча ждать, пока легкие наполнятся воздухом?
– А вот я так не умею! – воскликнул Тиссандье с огорчением. – Если я попытаюсь говорить на вдохе, то у меня получится что-то вроде жалкого всхлипа. А у вас это выглядит… довольно музыкально.
– Стало быть, помимо сложностей с произношением и письмом – полная адаптация? – уточнил Кратов.
– Ну, не совсем… Скажем, я еще не привык к отсутствию в вашем мире расовых проблем. Я даже пробовал экспериментировать! Как-то, не скрою, в сердцах сказал одному очень черному негру что-то вроде: «Ну до чего же ты темный!» И он не обиделся, не пошел бить витрины и переворачивать автомобили…
– Это еще зачем? – с подозрением спросил Хельмут, подплывая поближе.
– Так было принято в мое время, – усмехнулся Тиссандье.
– Странное было времечко, – заметил Хельмут раздумчиво.
– Что же сделал этот черный-пречерный негр? – весело спросил Кратов.
– Он озабоченно посмотрелся в зеркало: «Где, где темный?.. Испачкался?! А, это такая шутка, ну и шутник вы, док…» А знали бы вы, что я сказал Хельмуту при первом знакомстве!
– Да, знали бы вы! – загоготал бармен.
– Я увидел его и в ужасе закричал: «Вызовите полицию, горилла на свободе!»
– Вначале ему пришлось долго объяснять посетителям, что такое «полиция», – покатывался Хельмут, возложив страховидную десницу на хрупкое плечо дока Тиссандье. Сквозь тугую шерсть виднелась многоцветная надпись готическим шрифтом: «Бананы – зеленая смерть». – Потом посетители, со своей стороны, объяснили ему, что гориллы не живут на орбитальных станциях. Хотя, казалось бы, отчего им там и не жить?.. А уж под самый конец, когда он заказал выпивку, чтобы очухаться, я объяснил ему, кто я такой есть на самом деле.
– Еще меня очень раздражает отсутствие политики, – продолжал Тиссандье. – Как же так: шестнадцать миллиардов человек – и ни одной партии! Ни одного выразителя интересов какой-нибудь социальной группы. И даже ни одной социальной группы, нуждающейся в защите своих интересов. Какие-то невнятные, дилетантские общественные движения вроде «метарасистов» или «новых пуритан», которые сами путаются в своих программах… Куда, к примеру, исчезли борцы за права женщин?!
– Они победили, – кротко сказал Кратов, – и, насладившись победой, вымерли. Так часто случается с победителями. Слава богу, сами женщины остались и вовсю пользуются плодами этой победы.
– А сексуальные меньшинства?
– Это еще что такое? – насторожился Хельмут.
– Это когда естественные отверстия в организме, природой предназначенные для одной цели… – начал Тиссандье.
– Жопа, что ли? – усомнился Хельмут.
– …употребляются для цели совершенно иной.
– Ага, – сказал понимающе Хельмут. – Теперь знаю, о ком вы говорите, встречал. Та еще нежить… И как же они чудили в ваше время?
– Очень разнообразно. К примеру, объявляется, что это хорошо, не в пример лучше и гораздо изысканнее, нежели просто мужчина и женщина. Коль скоро это безусловно хорошо, то нельзя это порицать, осмеивать или лечить. А напротив, надлежит это пропагандировать, приумножать и делать предметом особой гордости. Во всяком случае, в мое время за права сексуальных меньшинств боролись. Активно и самозабвенно.
– Они проиграли, – благодушно сообщил Кратов. – Все решили, что мужчина и женщина – это замечательно.
Хельмут озадаченно высморкался в платок.
– Я тоже думаю, что проиграли, – сказал он. – Недавно я был в Праге. Там на улицах полно детишек. Вряд ли они появились на свет из пробирок.
– И не только в Праге, – подтвердил Кратов. – На самом деле, вы не совсем правы, док. Политика в нашем обществе существует, наравне с сексуальными меньшинствами… Послушайте, – вдруг встрепенулся он, – уж не морочите ли вы мне голову? Ведь вы достаточно давно вернулись, чтобы кто-нибудь неглупый вам все уже растолковал!
– Если и морочу, то самую малость, – признал Тиссандье. – Конечно, мне уже излагали основы вашего общественного устройства, и не раз. И всякий раз – по-другому. Считайте, что я коллекционирую мнения.
– Вы уверены, что мое мнение вас и впрямь интересует?
– Абсолютно!
Кратов помолчал.
– А мнение Хельмута вы уже поместили в свою коллекцию? – спросил он осторожно.
– А как же! – вскричал Тиссандье. – Точка зрения за номером пятьсот семьдесят пять: «Все эти ваши заморочки – дерьмо!»
Хельмут заржал.
– Ладно, – сказал Кратов. – Учтите только, что вы спрашиваете мнение не у специалиста, и не в момент его интеллектуального подъема… Борьба социальных интересов, несомненно, никуда не исчезла. Интересы земных экологов, так же несомненно, не совпадают с интересами технологов-терраформистов. И тем и другим не нравится отвлечение значительных ресурсов на освоение Галактики.
– Это не социальные интересы, – деликатно поправил Тиссандье, – а скорее корпоративные, цеховые.
– Ну, в случае с Землей я всегда путаюсь… Так вот: возможно, изменились сами интересы. Наверняка изменилась технология борьбы. Между прочим, я могу сравнивать: я бывал в мирах, где активно используется та модель, о которой вы сожалеете.
– Ни боже упаси! – замахал руками Тиссандье. – Чтобы я сожалел об этих сволочах?! Я ведь тоже могу сравнивать! Возьмем, к примеру, вашего директора Департамента глобальных экономических программ, госпожу Мари-Люс де Шарасс, и того же, нашей эпохи, президента Европейского Союза мсье Бертрана Бонифасси, Господь да упокоит его прах. Степень общественного влияния у них примерно сопоставима. Но если первая – само очарование во плоти, не говоря уже об уровне интеллекта, то последний, когда мы улетали, отплевывался от очередной комиссии по импичменту за казнокрадство, разврат в служебных апартаментах, многократную ложь под присягой, измену, заговор и едва ли не убийство второй степени. И, как мы узнали из анналов по возвращении, таки отплевался… Посему считайте, что я просто выразил легкое недоумение.
– Я тоже подумал, что вы шутите, – сказал Кратов. – Допустим, кто-то высказывает свои взгляды публично. Кто-то намерен обрести сторонников и тем самым повлиять на развитие общества. Ну, что же, милости просим! В этом случае наш «кто-то» пропагандирует исключительно свои взгляды, доказывает их разумность и высшую полезность. При этом он вовсе не занимается пропагандой своей персоны и претензиями на высшее понимание истины. С какой стати? Если в его суждениях есть рациональное зерно, они наверняка будут приняты и одобрены. И уж тогда воплощением новой доктрины в жизнь займутся специалисты-практики, а не популяризаторы. То есть нашего героя никто не отпихнет локтем и не посягнет на его приоритет. Хорошо, если он и сам окажется неплохим практиком и сможет доказать свою правоту не одним только словом, но и делом – хотя такое бывает нечасто. Нашему герою многие будут благодарны… какое-то время. Молоденькие девушки будут носить у сердца его портретики, юнцы-гимназисты – добровольно посвящать ему сочинения. Незнакомые мужики в барах будут уважительно говорить ему: «Привет, я тебя знаю. Хочу с тобой выпить темного пива. Ты знаешь, кое в чем я с тобой не согласен…» Кто-нибудь напишет хронику «Великое Измещение: как это было на самом деле». И… этим ограничится.
– Иными словами, в президенты парня не выберут? – спросил Тиссандье.
– И в цари тоже, – кивнул Кратов. – За неимением таковых. Хотя я припоминаю, что одно время имела хождение красивая идея учреждения поста Императора Федерации. А вернее сказать, Императрицы.
– Озма, конечно же, – мечтательно заведя глазки, протянул Хельмут.
– Что же помешало? – спросил Тиссандье с интересом.
– Формалистика, док, – сказал Кратов. – У Федерации не может быть Императрицы. Тогда уж следовало бы переименовать ее в Империю, а эта идея уже не всем пришлась бы по нраву. Теоретически у Федерации может быть, например, президент. Но этот титул обязывает к более активному вмешательству в дела управления, это символ грубой исполнительной власти, а не божественной, дарованной небесами. В России, с которой меня многое связывает, царей называли «помазанник божий». Могли ли вы сказать то же самое о каком-либо президенте своего времени?
– Смешно даже предполагать такое, – фыркнул Тиссандье. – Хотя некоторые из этих скотов были бы не прочь породниться с небесами. И провести билль о таком родстве через загодя прикормленный сенат.
– Озма, чью власть над собой безоговорочно признавали практически все…
– И признают по сю пору! – вскричал Хельмут, требовательно воздев толстый, как сарделька, палец.
– …не могла быть президентом. Какой из нее президент? – Кратов улыбнулся, взгляд его затуманился воспоминаниями. – Она даже не знает названий всех планет Федерации. Она едва говорит на интерлинге…
– Так вы знакомы, – не то спросил, не то уточнил Хельмут.
– Встречались, – сдержанно сказал Кратов. – Примерно вот как сейчас с вами.
Хельмут осторожно потрогал его за руку (в новом ракурсе на его конечности можно было прочесть граффити следующего содержания: «Оставь свой хвост на пальме!»).
– Хотя бы так, – проворчал он. – Прикоснуться к подлинной святости…
– Озма не могла быть президентом, – продолжал Кратов, пряча смущение. – Она могла быть лишь символом единства нации. Но пока всерьез озаботившиеся этой темой чудаки думали да рядили, как разрешить коллизию, она стала подругой правителя Светлых Эхайнов, и настоящая, без дураков, галактическая империя сама упала ей на ладошку. А понятие «нация» наполнилось новым смыслом, стало еще шире и… м-м-м… размытее.
– Джейсон Тру… – сказал Хельмут, – слыхали о таком?.. – Кратов неопределенно пожал плечами. – Так вот, это брехло как-то написало, что Озма своим сочетанием с Нишортунном обязана-де проискам федеральных спецслужб, которые таким способом замирили почти четверть наших галактических недругов. И что-де ключевую роль в этой операции сыграл некий двойной агент по кличке Конунг, действовавший под личиной ксенолога. Я полагаю, брехня. А вы как думаете?
– Конечно, брехня, – сказал Кратов уверенно. – Брехло брешет – такова его социальная роль. Откуда у Федерации спецслужбы? И главное, зачем?
Он сразу вспомнил вольную планету Эльдорадо и Эрика Носова – «бога войны» из Департамента оборонных проектов. С некоторыми допущениями означенный Департамент вполне мог сойти за спецслужбу. А сам Эрик всегда вызывал у Кратова труднообъяснимую смесь чувств, от симпатии до полного отторжения.
– Без спецслужб нельзя, – прозорливо заметил Тиссандье. – А если, не дай бог, случится агрессия зеленых человечков?
Некоторое время он и Кратов внимательно следили за Хельмутом. Последний сосредоточенно разглядывал собственный кулак размером с добрый кокосовый орех. На тыльной стороне кулака были вытатуированы во всех натуралистических подробностях три зеленых человечка – папа, мама и ребеночек. Выглядели они довольно мирно.
– Вообразите себе, – промолвил наконец Кратов. – Прилетают зеленые человечки на Старую Базу. С агрессивными, заметьте, намерениями. Заходят в ближайший бар. А там, за стойкой, сами видите что…
– М-да… – протянул Тиссандье. – Хельмут, вы в каком звании состоите?
– В гуманистическом, – буркнул тот. – Умеете же вы, док, так расставить обычные слова, что они делаются вовсе непонятными.
– Наверное, уже не секрет, – сказал Кратов, – что несколько лет назад Земля стояла перед лицом вполне реальной агрессии.
– Пока Озма не погрозила пальчиком Нишортунну, – ввернул Хельмут.
– Но это были не человечки, – продолжал Кратов, – а огромные мужики. И не зеленые, а скорее оранжевые.
– Я слыхал об эхайнах, – покивал Тиссандье.
– А я так даже и видал, – сказал Кратов. – С Хельмутом им все едино не тягаться.
– А вы сами-то в каком звании, сударь? – спросил у него Тиссандье. – Такое ощущение, что вы всегда говорите правду, и только правду, но не всю правду. И вообще стараетесь больше молчать, изображая искреннее внимание и тем самым провоцируя собеседника на излишнюю болтливость.
– Я ничего не изображаю, – пожал плечами Кратов. – просто любознательный.
– Они любознательные, – бухтел себе под нос Хельмут. – А кто я такой, им, стало быть, знать вовсе даже и неинтересно…
– Да я уж и так знаю, – сказал Кратов.
– Что значит «и так знаю»?! – насупился Хельмут.
– Шут с ними, со спецслужбами, – сказал Тиссандье. – Как и политика, это не та реалия моего времени, о которой я стану проливать слезы. Но во что вы превратили религию?!
– В то, чем она и была изначально: в убежище для смятенных духом, – пояснил Кратов.
– Я застал еще время, когда священников принудительно включали в состав дальних экспедиций, порой вместо неверующих навигаторов и ученых, – сообщил Тиссандье. – Нам просто повезло. Православный священник ограничился тем, что освятил наш «Луч XII». Раввин отказался лететь по туманным соображениям ортодоксального характера: какая-то проблема с субботой. Мусульман в экипаже не было вовсе. А католикам было не до нас: выбирали нового Папу. Наш командор Гримальди, глубоко и искренне верующий человек… хотя и последний, кого можно назвать «смятенным духом»… помнится, сильно переживал, что не узнает, кого выбрали. Недавно мы с ним побывали в Ватикане, имели аудиенцию у Петра-Павла III. Очень приятный молодой человек, лет эдак восьмидесяти, большой любитель астрономии, ценитель хорошего коньяка. Встретил нас в джинсах и кепочке, на площадке для гольфа. Гримальди был просто убит: он решил, что все то время, пока он отсутствовал, выбирали неправильных Пап.
Тиссандье бросил взгляд на старинные часы со стрелками, что висели на стене прямо над головой Хельмута.
– Заболтался я с вами, – промолвил он озабоченно. – А мне еще кой-какие вещи собирать, вечером – на Марс…
– Так что это значит: «и так знаю»? – грозно спросил Хельмут у Кратова. – Откуда вы можете знать?
– Вепрь, не морочьте голову занятым людям, – сказал Тиссандье, быстро допивая свое пиво. – Всякому ясно, что вы и есть самая натуральная горилла, продукт эксперимента по «ураганной эволюции».
Хельмут загоготал, широко разевая пасть с ослепительно-белыми и совершенно нечеловеческими клыками.
– Я слыхал об этом эксперименте, – сказал Кратов. – Но не знал, что уже есть серьезные результаты.
– Можете их даже потрогать, – усмехнулся Тиссандье. – Черт возьми, я все рассказал о себе и даже не удосужился спросить, а что вы-то тут делаете!
– Ну, так уж, видно, в другой раз, – сказал Кратов, пожимая ему руку.
– Одно могу сказать: вы мне нравитесь, – сообщил Тиссандье. – Не конкретно «вы»… хотя и вы мне вполне симпатичны… и даже Хельмут… Все вы. – Он сделал широкий объемлющий жест. – Вы такие же, как и мы, но все же чуточку иные. Очень открытые, даже слишком… иногда это пугает. И удивительно мало лжете! Надеюсь, не потому, что вы научились это делать с большим искусством…
Когда дверь бара закрылась, Кратов внимательно посмотрел на Хельмута и сказал:
– К вопросу о том, что мы-де мало лжем… Про гориллу было придумано неплохо.
– А вы, значит, не купились, – с грустью во взгляде заметил тот.
– Конечно нет. Туристам и апохроникам извинительно незнание реального положения дел в науке. Мне такое не подобает. Вам что-нибудь говорит имя Сидящий Бык?
– Говорит, – покивал Хельмут. Из его голоса сразу куда-то пропала наигранная хрипота. – Мы даже работали вместе над одним проектом. Но я – не человек-2. Если угодно, я – следующая ступенька, человек-3. Хотя сами мы, сугубо для внутреннего употребления, предпочитаем термин «голем». Вы, верно, поняли это, когда я ляпнул про Прагу?.. Люди-2 стремились ни в чем не отличаться от прототипа. И очень страдали от того, что их редко за оный принимали. Доведение человеческих достоинств до абсурда и полное отсутствие человеческих же недостатков все-таки сильно бросается в глаза… Мы, големы, не стремимся походить на прототип. Нам больше нравится его пародировать или подшучивать над его предрассудками. Как видите, с нами гораздо проще ужиться.
– Вне всякого сомнения, – согласился Кратов. – Это был сильный ход со стороны доктора Морлока и его команды.
– Ну, если доктор Морлок и причастен к нашему появлению, то весьма опосредованно, – сказал Хельмут. – На самом деле нас придумали люди-2. Тот же, к примеру, Сидящий Бык.
– Вот теперь вы меня по-настоящему поразили, – сказал Кратов. – С вас еще пиво. И подскажите наконец, как мне выбраться отсюда.
Пассажирский лифт неспешно увлекал Кратова на смотровую палубу. Стенки кабинки были прозрачны, но смотреть было особо не на что. Если верить Хельмуту, почему-то именно со смотровой палубы было проще всего добраться до шлюзов.
Кратов чувствовал себя усталым и разочарованным. Непонятно, чего он ожидал от этой встречи со Старой Базой, но совершенно точно этого он здесь не нашел. Ему хотелось перекинуться парой слов с Татором, а затем добраться до своей каюты и провести остаток времени до отлета, не покидая постели.
На одной из пассажирских палуб кабинка плавно сбросила ход. Двери раздвинулись, впуская еще одного пассажира, после чего подъем продолжился.
Загадочный тип в черных очках и чересчур новенькой летной форме стоял, прижавшись лбом к прохладной стенке. В сторону Кратова он даже не смотрел.
– С вами все в порядке? – участливо спросил Кратов.
– Я сделал глупость, – процедил незнакомец сквозь зубы. – Не нужно мне было тащиться на такую высоту.
– Пожалуй, – согласился Кратов. – Орбитальные поселения бывают кое-кому противопоказаны. Хотя я впервые вижу пилота, которого укачивает… Есть неплохой способ обмануть собственное естество. Проглотить пару пилюль какого-нибудь транквилизатора и постараться уснуть. Во сне организм примет окончательное решение: быть вам звездоходом или не быть. Такое помогает… иногда.
– Я сожрал полфунта разноцветных таблеток, – объявил незнакомец сварливо. – Ни черта не помогает. От транквилизаторов у меня уже склеиваются глаза, и я сделался безучастен, как зомби. Вам доводилось встречать зомби с воздушной болезнью? Эта современная медицина – сплошное знахарство…
– Есть еще один способ, – продолжал Кратов, изнывая от собственного фарисейства, – хотя и весьма рискованный. Тут палка о двух концах… Я знаю неплохой бар на четвертой палубе. Вернее, узнал о нем примерно час тому назад. Там заправляет страховидный субъект по имени Хельмут. Если в его заведении принять внутрь два литра темного пива без закуски, вас, полагаю, будет тошнить уже по другому поводу. Древние советовали лечить подобное подобным… Но для этого вам придется прокатиться на лифте в обратном направлении.
Незнакомец мучительно закашлялся, прижимая к лицу большой зеленый платок. Лицо и платок гармонировали.
– Мне нужно поговорить с вами, – наконец сказал незнакомец.
– Так вы не пилот, – проницательно заметил Кратов.
Незнакомец скривил жалкую физиономию.
– Вам доводилось встречать зомби-пилотов? – спросил он ядовито. – Вижу, вы ни черта не смыслите в зомби… Я впервые отрываюсь от земной поверхности далее, чем на двадцать тысяч метров. Только не подумайте, что я – Антей! – фыркнул он. – Я журналист.
Он медленно стащил очки с лица и неверным движением засунул в нагрудный карман куртки. Его тусклые глаза покраснели и слезились.
Лифт наконец дотащился до смотровой палубы. Чудной тип вышел, а вернее сказать – выпал первым. Зажмурившись, он вихляющей походкой направился к ближайшей стене и привычно уперся в нее лбом.
– Забавно, – сказал Кратов, следуя за ним в некотором отдалении. – Куда бы я ни попал, весь день только и разговору, что о масс-медиа!
– Вам что-нибудь говорит имя Джейсон Тру? – спросил незнакомец.
– Не так чтобы совсем ничего, – усмехнулся Кратов.
– Джейсон Тру – это я, – сумрачно сказал незнакомец. – И я прибыл сюда, чтобы перехватить вас, прежде чем вы улетите к черту на кулички и окажетесь в полной для меня недосягаемости. Ведь вы – Кратов?
На женщину умопомрачительной красоты этот субъект явно не тянул.
– Только не врите, что почувствовали мое присутствие телепатически, – строго сказал Кратов.
– От таблеток я ничего не способен чувствовать, – проворчал Джейсон Тру, – кроме тошноты, от которой они должны были меня излечить. Конечно, я побывал у этого вашего Хельмута. Не сказать, чтобы сильно его растрогал, но перспектива заполучить свежего покойника у себя в заведении обрадовала его еще меньше… Хельмут обещал, что сообщит мне, если вы объявитесь, и непременно направит вас на смотровую палубу, дабы я смог вас там перехватить.
– Ага, – сказал Кратов задумчиво. – То-то предложенный маршрут показался мне не самым оптимальным.
– Журналист с космической болезнью – это профессиональная непригодность, – сказал Джейсон Тру унылым голосом. – Прямо сейчас я пытаюсь свалить на вас свою работу.
– Не получится, – заметил Кратов убежденно.
– Теоретически я могу последовать за вами куда-нибудь на Сфазис, – продолжал Джейсон Тру не слушая. – Но, изволите видеть, не как пассажир, а скорее как груз. Меня надлежало бы заморозить, как бройлера, и доставить в ваш адрес упакованным и перевязанным ленточкой. И еще не факт, что меня не укачает на этом вашем Сфазисе…
Он наконец открыл глаза и вдруг шарахнулся от стены, словно ошпаренный.
– Черт дери! – простонал он. – Какому идиоту пришло в голову делать прозрачные стены?! Это что там такое – Земля?
– Вы на смотровой палубе, – напомнил Кратов. – Все специально устроено таким образом, чтобы туристы могли воочию убедиться в глубине и бесконечности мироздания. Стены, натурально, прозрачные. И вы сейчас действительно стоите спиной к Аравийскому полуострову.
– Ну его к дьяволу, – выдавил Джейсон Тру, утираясь. – Меня от одной мысли о такой высоте выворачивает, как голотурию…
– Послушайте, – сказал Кратов. – У меня нет никакого желания вспоминать для вас всякие скандальные подробности межрасовых контактов.
– От вас ничего такого и не требуется. Скандальные подробности обычно сочиняю я сам. Это я умею куда лучше вас, как бы вы ни кичились своей «Версией X».
– Никто и не кичится! – смутился Кратов.
– Бросьте, – вяло сказал Джейсон Тру. – Там было несколько по-настоящему удачных строчек. На вашем месте я добавил бы чуть соли и перца… описание сексуального акта между Видящим Внутрь и Мерцателем…
– Мерцальником, – машинально поправил Кратов. – Что за бред! Вы когда-нибудь имели сексуальный акт с облаком табачного дыма?
– Имел, – осклабился Джейсон Тру. – Дым, конечно, был не совсем табачный, но выглядел весьма возбуждающе… – Его глаза вдруг закатились. – Прекратите, Кратов! – просипел он. – Меня мутит при одной мысли о плотских удовольствиях… Вот что: сядьте и молчите, а я скоренько изложу вам суть предмета и ближайшим вечерним «челноком» отправлюсь восвояси, отлеживаться в шезлонге на морском берегу. Нет, к черту волны! Запрусь в своем бунгало, опущу все жалюзи…
– Стало быть, рассказывать будете вы? – уточнил Кратов.
– Надеюсь, что сделаю это прежде, чем окончательно загнусь.
– И это не будут спекуляции на тему двойного агента Конунга?
– Оставьте, Кратов! – взмолился Джейсон Тру. – Еще одна ваша острота, и я наблюю прямо на этот чистый пол.
– А если так? – спросил тот, усаживаясь в одно из кресел:
Джейсон Тру остался на ногах, очевидно, рассчитывая этим хоть как-то облегчить свое положение.
– Ваши знаменитые японские штучки, – сказал он мрачно. – Чтобы сбить собеседника с толку. Меня предупреждали… Не спрашивайте, как ко мне попала эта информация. Я попросту не вспомню. В мой архив стекается столько сплетен, что за источниками и не уследишь. Вначале, как бы из небытия, возник факт первый: Ирина Павловна Сафарова, семидесяти пяти лет, садовод-селекционер, внезапно оставила любимое занятие и третьего дня, то бишь в субботу, рейсовым трансгалом отбыла на планету Амрита.
– Насколько мне известно, Амрита – прекрасное место для отдыха, – хмыкнул Кратов. – С каких пор вы начали отслеживать маршруты взрослых женщин?
– Не перебивайте, – сказал Джейсон Тру. – Мне и без вашей иронии плохо… Разумеется, мне нет дела до фантазий почтенной леди. Хотя фамилия сразу породила в моем мозгу довольно пространный ассоциативный ряд.
Кратов пожал плечами. Его мозг блаженно дремал в пивных парах.
– Руководствуясь скорее инстинктом, нежели здравым смыслом, я какое-то время посвятил целенаправленным поискам в своей базе данных, – продолжал Джейсон Тру, – и вскоре выудил из нее факт второй, еще более занимательный. Есть в Галактике такая малоизвестная планетка Гранд-Лисс: население пятьдесят тысяч живых душ, космопорт и грузовой терминал…
– Знаю, – терпеливо сказал Кратов.
– Недавно – а точнее, двенадцать дней назад – на Гранд-Лисс поступил заказ на бытовую аппаратуру, опять-таки с Амриты. Заказчик назвался Виктором Сафаровым… – Джейсон Тру вдруг нахмурился. – Чего это я перед вами распинаюсь? Вам что, совсем ничего не говорит это имя – Виктор Сафаров?!
– Абсолютно ничего.
– Я так и думал, – горестно вздохнул Джейсон Тру. – Слишком оторвались вы от общечеловеческого информационного пространства… Ладно, оставляю это вам в качестве морковки.
– Какой морковки?!
– Такой, знаете, которой кот в сапогах приманивал кроликов в свой мешок.
– Насколько мне известно, в первоисточнике у мсье Перро фигурировали отруби и заячья капуста, – поправил Кратов.
– Поразительно, – с желчью в голосе заметил Джейсон Тру. – Какого-то жалкого Перро вы читали, а мною, стало быть, погнушались… В свое время я писал о «деле Сафарова». Надо вам знать, что я никогда не искажаю фактов до неузнаваемости и, уж разумеется, до их полной противоположности. Это вопрос профессиональной этики, хотя найдутся злопыхатели, которые откажут мне в приверженности человеческим и божеским законам. Так вот, я кинулся проверять оба факта, а в особенности второй, и установил следующее. Около двух месяцев тому назад – точную дату выяснить не представляется возможным, ибо речь идет об Амрите! – на упомянутой Амрите действительно зарегистрировался на предмет постоянного проживания человек по имени Виктор Сафаров. На мою удачу, там считается хорошим тоном регистрироваться… Откуда он прибыл, я определить не смог. Потому что на Амрите считается дурным тоном задавать лишние вопросы.
– На Земле это также не принято, – вставил Кратов.
– Но круг вопросов, какие значатся лишними, на Амрите значительно шире, – развел руками Джейсон Тру.
– Все же я не понимаю…
– От вас и не требуется полного понимания немедленно, – сварливо проговорил Джейсон Тру. – Особенно в свете того обстоятельства, что вы даже не знаете, кто такой Виктор Сафаров! Вот схрумкаете мою морковку и сразу многое уясните. И мою профессиональную озабоченность, и ваш потенциальный интерес… Да я и не прошу вас о понимании. Еще не хватало! Оставьте анализ фактов и выводы профессионалам вроде меня. Поработайте хотя бы разок простым поставщиком информации!
– Хорошо, – сказал Кратов. – Занятно. Есть некоторый флер достоверности, чтобы придать выдумке видимость правды. Чувствуется, что вы пролистали пару рекламных проспектов из серии «Амрита – жемчужина галактического туризма», что даже заглянули в популярный справочник «Обитаемые миры Федерации», раздел «Ассоциированные поселения»…
– Вот вы ерничаете, – заметил Джейсон Тру, – а ведь это первое правило подачи фальсифицированной информации. Но дело в том, что я ничего не выдумал. И вы легко можете проверить ключевые факты.
– Полагаете, мне больше нечем заняться?
– Полагаю, нечем. Ведь вы числитесь на «Тавискароне» всего лишь пассажиром.
– Неплохая осведомленность!
– Свой хлеб едим не зря… Вам знакомы еще две фамилии – Урбанович и Ветковский?
– А должны?
Джейсон Тру саркастически прищурился.
– Хм… как вы сказали давеча – забавно, – заметил он. – Между прочим, это ваши коллеги, ксенологи.
– В ближайших моих планах нет никаких актуальных ксенологических проектов, – тщательно подбирая слова, заявил Кратов.
– И тем не менее подозреваю, эти двое будут много и энергично путаться у вас под ногами… Как-нибудь поинтересуйтесь их профессиональными специализациями. Не первыми, о которых они обычно говорят во всеуслышание, а именно вторыми.
– Что вы имеете в виду? – настороженно спросил Кратов.
– Ни черта особенного. Просто спросите, а дальше уж как у вас получится. Так и так они меня в настоящий момент не интересуют… Вот мой личный код, – Джейсон Тру сунул ему в руку пластиковую карточку. – И не тревожьте меня затем только, чтобы уточнить какие-то детали или сообщить о своем согласии заняться «делом Сафарова». Я сказал практически все, что знаю. А ваше согласие меня не интересует вовсе.
– Зачем же тогда мне ваш личный код?
– Мне важен результат. Вы используете мой личный код и свяжетесь со мной, когда для вас все станет ясно, как божий день. И вы все мне расскажете.
– И тогда…
– И тогда я превращу эту историю в пародию на самое себя. Я так ее подам, что никому и в голову не придет, будто за очередной брехней Джейсона Тру стоят вполне объективные факты.
– Зачем это вам?
– Это вопрос моей репутации, – пожал плечами тот. – И потом, вполне может статься, что это больше нужно вам, чем мне.
– Не понимаю, – с сомнением покачал головой Кратов, – с чего вы решили, будто я вдруг изменю свои планы и кинусь на Амриту. Во-первых, я там уже бывал, и мне там не понравилось. Амрита – последнее место, куда бы я хотел попасть в обозримом будущем, даже отдыха ради. Во-вторых, у меня есть другие, более неотложные и важные дела, нежели проверка ваших домыслов.
– Никуда вы не денетесь, – Джейсон Тру состроил сардоническую гримасу. – Амрита лежит на Кельтской Ветке. А еще вы любопытный, как сиамская кошка.
«Виктор Сафаров, – мысленно повторил Кратов. – Ксенологи Урбанович и Ветковский. Джейсон Тру. Вот те фамилии, которые я забуду немедленно, потому что лечу в шаровое скопление Триаконта-Дипластерия и не желаю ни на что отвлекаться от цели своего путешествия. Мне никакого дела нет до разнообразных ребусов и шарад, которых, я уверен, в Галактике чертова прорва. Но тратить на них свою жизнь я буду в другой раз».
Не без труда и помощи благорасположенных окружающих найдя западный шлюз, Кратов поднялся на борт «Тавискарона» и застал весь экипаж в ангаре. Мастер Элмер Э. Татор сидел на раскладном стульчике, выжидательно подбоченясь, и с напряженным выражением лица внимал трелям стоявшего перед ним третьего навигатора Грина, словно бы из последних сил стремясь ухватиться за ускользавший от него смысл речей. Инженеры в самых вольготных позах подпирали стену за спиной мастера и откровенно веселились. Присутствовал даже загадочный медик Мурашов, и по его виду сложно было сказать, дремлет ли он стоя или же медитирует под размеренную и непрерывную, словно полноводье, речь третьего навигатора. Что же касалось Брандта, то он за прошедшее время, казалось, даже не поменял позы и все так же отрешенно тыкал пальцем в сенсорную панель выносного пульта.
– Как сейчас помню, – вещал Феликс Грин. – Всего-то и требовалось, что проложить маршрут из пункта А в пункт Б, хотя, разумеется, каждый из пунктов носил собственное имя, а именно: пункт А в реальности именовался Агадундыдун, пункт же Б, соответственно, назывался Базанчаа. Можно было бы предположить, что это топонимы из языка аборигенов, но на самом деле в экипаже картографической миссии преобладали парни из Монголии и Тувы, и уж они ничего не упустили, чтобы поквитаться с коллегами за бесчисленные чуждые их языку и уху Тинтагели, Камелоты и Авалоны. Справедливости ради нужно заметить, что в составе миссии была одна девушка-ирландка, звали ее не то Мэри, не то Мойя, а может быть и так и эдак, с кельтами подобное сплошь и рядом. Но и она в конце концов поддалась общему настрою, и если кто-то взглянет на ту часть карты, где порезвилась наша Мойя-Мэри, то повстречает там очень интересные географические объекты – Этыныйн, Хыхыги и даже Ынбуанын…
– Подождите, Феликс, – вмешался Татор, слегка уже обалдевший от услышанного. – Как назывался этот мир и в какой связи все сказанное находится…
– В том-то и дело, мастер! – возликовал Грин. – В том и мистификация! Мир этот называется вполне пристойно, то есть в традициях федеральной галактической ономастики – Далия…
– Это какая же Далия? – осведомился Белоцветов, которому показалось, что в этом бенефисе он слишком долго замещал своей персоной массовку. – Точнее, которая из?..
– Далия Тру, – с готовностью пояснил Грин, демонстрируя полную готовность к переходу от монолога к дискуссии.
– Ridicule,[7] – сказал Мурашов. – Чего только не услышишь под вечными звездами! Отчего же именно «Тру»?
– На сей счет существуют самые разнообразные домыслы, – сообщил Белоцветов.
– И все они принадлежат тебе, – ввернул Мадон.
– А кому же еще-то? – пожал плечами Белоцветов. – Кому другому может быть интересна галактическая ономастика? Уж не тебе ли, отец мой?
«Например, мне, – подумал Кратов. И тут же спросил себя: – Почему я не скажу этого вслух?»
– Например, мне, – немедленно сказал Мурашов, не открывая глаз.
– Мне тоже, – сдержанно промолвил Татор. – Не скажу, что это профессиональный интерес. Но у меня прямо сейчас рождаются любопытные домыслы на сей счет. Но вначале я с удовольствием выслушаю ваши, а затем рассчитываю, что мне наконец объяснят, в каком соответствии…
– Домысел первый, – продолжал Белоцветов. – «Тру» – от английского true, что означает «истинный». То есть речь здесь идет о планете, имя «Далия» которой принадлежит по праву, и это Далия-истинная. Стало быть, мы можем предположить, что где-то в Галактике наверняка существует Далия False, Далия-ложная – планета, названная Далией совершенно не по заслугам…
– Бред, – сказал Мадон брюзгливо. – Не существует никакой Далии False!
– Я тоже так думаю, – кивнул Грин. – Хотя ручаться бы не стал. Каких только миров, с какими только странными именами не существует! Вот я бы охотнее предположил, что это какая-то фамилия. И много ли вам встречалось людей по имени Далия?!
– Ха! – иронически воскликнул Белоцветов. – Причем три раза «ха»! Это-то как раз не диковина! У меня была девушка, которую звали именно Далия.
– Далия Тру? – поморщился Мадон.
– Вовсе нет, – сказал Белоцветов. – Хотя… сейчас уже трудно поручиться… но все же, как мне помнится, фамилия у нее была намного длиннее.
– Далия Суависсима, – отозвался из своего угла Кратов.
Все обратили к нему свои взоры, словно посреди честной компании вдруг сконденсировался из ночных теней и шорохов незлобивый и почтенный призрак, и даже Брандт на мгновение отвлекся от своего занятия.
– О! – сказал Татор и воздел к потолку указательный палец. – На языке вертелось.
– Да, действительно, – нехотя промолвил Мадон. – Одна из отдаленнейших звездных систем, права на которую безусловно принадлежат Федерации.
– Далия Суависсима, – со вкусом повторил Мурашов, – Далия Восхитительная… И как сильно она отдалена от Земли?
– Очень сильно, – уверил его Мадон. – Я могу назвать порядок цифр, но в голове они все едино не поместятся. Это по ту сторону Галактического Ядра.
– И как же это нас угораздило? – усмехнулся Мурашов.
– Страйдерский бросок на дальность, – пояснил Татор. – Испытание новой техники. Экзометральный проход сквозь Ядро, на успех какого никто не рассчитывал. Такая была многоцелевая миссия. А выполнила ее, причем с немыслимым блеском, команда Длинного Эна.
– А, так это было давно, – сказал Белоцветов. – Еще до моего рождения.
– Кто таков этот Длинный Эн? – спросил Кратов недовольно. – Я уже лет двадцать мучаюсь этим вопросом, и никто мне не желает объяснить…
– Ну как же, – изумился Татор. – Это легендарная личность, причем из твоего круга, ты просто обязан знать, Кон-стан-тин.
Кратов попытался было добиться уточнений, но дискуссия возобновилась с прежним жаром и момент был упущен. «Ничего, – подумал он. – Теперь-то уж я не отстану. Хотя бы одной тайной из моего прошлого станет меньше, пусть даже и такой незначительной».
– …А три раза «ха» потому, – продолжал Белоцветов, – что я был знаком еще и с одной сочинительницей гламурных историй, которую тоже, вы не поверите, звали Далия!
– И она тоже была твоя девушка? – осведомился Грин.
– Наши отношения характеризовались исключительным целомудрием и романтикой, – уклончиво произнес Белоцветов.
– Ха! – внезапно отреагировал Брандт. – Ха-ха! – Затем после небольшой паузы добавил: – Ха.
– «Вот уже четверть часа графиня сердилась и негодовала, но вдруг расхохоталась как сумасшедшая!»[8] – не замедлил отреагировать Белоцветов.
– И я подумал то же самое, – сказал Татор.
– Волокита, – злобно сказал Мадон. – Донжуан. Аматор.
Белоцветов приосанился.
– Разве скроешь все свои достоинства от пристрастных взглядов! – сказал он горделиво.
– Хорошо же, – сказал Грин. – А много ли вам встречалось людей по фамилии Тру?
– Признаюсь, немного, – улыбнулся Белоцветов. – Двое-трое, не больше.
– И самый известный из них – Джейсон Тру, – прибавил Мадон.
– Как же мне в голову сразу не пришло! – воскликнул Татор. – Кто же не знает Джейсона Тру?!
«Например, я, – мысленно промолвил Кратов. – И знать не желаю. Во всяком случае, намерен забыть как можно скорее».
– Например, я, – тут же откликнулся Мурашов.
Кратов рассмеялся. Тоже мысленно. Вовне это обнаружилось в виде слабой усмешки. Он покосился в сторону Мурашова, но тот снова прикинулся изваянием Будды в натуральную величину.
– Как же так, док? – поразился Мадон. – Вон даже у Консула с этим именем связаны какие-то смутные ассоциации, хотя уж он-то, как никто другой, далек от грубых реалий земного информационного пространства. Гляньте, как ухмыляется!
– Он тоже не знает, – сказал Мурашов. – И ухмылка эта совсем по иному поводу… Что же это за диковинный фрукт – Джейсон Тру?
– Ассоциативный ряд выглядит примерно так, – с кислой физиономией промолвил Мадон. – Барон Мюнхгаузен. Тартарен из Тараскона. Панург. Несколько личностей потусклее… какой-нибудь там Эрих фон Деникен… бла-бла-бла… и, наконец, Джейсон Тру.
– Откуда, собственно, и берет свое начало домысел первый нашего Алекса, – подхватил Грин. – Жаль, что первый и единственный. Никто в современной журналистике не носит свою фамилию более незаслуженно, чем означенный Джейсон Тру. И, напротив, никто более него не заслуживает фамилии False!
– Наверняка это псевдоним, – уверенно заметил Белоцветов. – А брехун, конечно, уникальный. Самозабвенный!
– Все журналисты таковы, – сказал Мадон. – Как вы считаете, Консул?
– Отчего же, – проговорил Кратов осторожно. – Я встречал нескольких живых журналистов. Они производили впечатление вполне вменяемых людей.
– Кто же говорит, что они и в поведении должны быть клиническими идиотами! – фыркнул Мадон. – Остроумные, веселые, непосредственные личности, с кругозором, с начатками эрудиции… Странности начинаются, когда они приступают к исполнению своих профессиональных обязанностей.
– Может быть, это своеобразный «синдром вседозволенности», – предположил Белоцветов. – Эйфория в предвкушении редкой возможности довести свои… гм… домыслы до сведения огромной, совершенно незнакомой, обезличенной аудитории.
– Добавьте сюда ощущение безнаказанности, – проворчал Татор. – Никто не отловит в темном углу, не возьмет за лацкан, не назовет брехуном в глаза. А теперь вот что: не сходя с места и не растекаясь мыслию по древу объясните мне, каким образом от обсуждения программы полета мы вдруг перекинулись на какого-то сомнительного борзописца?!
Белоцветов, внезапно воодушевившись, стал пересказывать последний опус упомянутого Джейсона Тру, который, по его словам, назывался «Аллигаторы – предки человека?» (каковое название вполне объясняло, например, древнюю арабскую ламентацию «О люди, порожденья крокодилов!» и по всей видимости, от нее и происходило). Мадон выглядел недовольным – но он всегда выглядел так, словно его лишили любимой игрушки. Мурашов молчал, время от времени сдерживая зевоту. Он казался усталым и невыспавшимся; вдобавок ему было скучно. Разумеется, он знал, кто такой Джейсон Тру, и читал про аллигаторов. Просто ему из каких-то неочевидных соображений захотелось выступить в роли глашатая невысказанных мыслей Кратова.
«Это невыносимо, – подумал Кратов, внимательно изучая носки своих ботинок. – Всего-то мне и нужно, что слетать с одной планеты на другую и забрать груз. Будь то коробка, которую в состоянии поднять и унести один человек, я бы обернулся за сутки. Взнуздал Чудо-Юдо, и все дела. Мог ли я подумать, что обычная транспортная операция отнимет столько времени, привлечет к себе внимание стольких людей и вызовет такие побочные эффекты! Положительно я давно не вращался в земных кругах. Самое разумное – это извиниться перед Татором, возместить убытки и на все плюнуть. Поручить дело специалистам. Найти в административных органах Федерации нужный отдел, описать им ситуацию, и пускай у них головы болят, а не у меня… Черт подери, почему я этого не сделаю?! Почему я торчу здесь, посреди этого корабля раздолбаев, и загодя поеживаюсь в предвкушении ежедневной трепотни в кают-компании?! Чем еще заниматься свободным от вахты матросам, как не травить байки… покуда корабль болтается в экзометрии, неощутимо падая из пункта А в пункт Б? Из Агадундыдуна в Базанчаа…»
Он поднял взгляд и обнаружил прямо перед собой бесхитростную физиономию третьего навигатора Грина.
– Опять приходила? – спросил Кратов печально.
– Как вы угадали? – поразился Грин.
– И опять сгинула без следа?
– Не думаю, – сказал Грин, лучась блаженством. – Я передал этой фантастической женщине ключ от вашей каюты.
– У меня есть каюта? – осторожно уточнил Кратов.
– За всеми нами зарезервированы каюты на Старой Базе, – пояснил Грин. – Хотя мы предпочитаем не покидать борт «Тавискарона», где у каждого также есть собственный уголок, в особенности перед стартом. Полагаю, эта загадочная особа находится в вашей каюте и ждет условного стука. Вот такого, – и Феликс Грин выстучал костяшками пальцев по собственной ладони музыкальную фразу из «Болеро» Равеля.
– Что же вы мне раньше не сказали? – выдохнул Кратов.
– Виноват, – сказал Грин с детской улыбкой. – Меня отвлекли.
Кратов переступил порог, дождался, пока разгорится неяркий теплый свет, и осмотрелся. Спустя мгновение он понял, что никакой интуиции не хватило бы предугадать подобное рандеву.
Кресло с высокой спинкой бесшумно развернулось в его сторону. Женщина, устроившаяся в кресле в весьма неудобной позе, глядела на него прямо и жестко глазами цвета темного янтаря. Затем медленно выпрямилась во весь свой огромный рост, едва не уперевшись головой в невысокие своды. Она была облачена в простое черное платье с серебристым пояском, смуглые сильные руки обнажены, седые короткие волосы гладко зачесаны назад и перехвачены кольцом из белого металла. «Умопомрачительно красивая», – вспомнил Кратов слова третьего навигатора Грина. Судя по всему, у симпатяги Феликса были своеобразные представления о прекрасном.
– Т'гард Лихлэбр, – промолвила седовласая великанша, слегка склонив голову.
– Янтайрн, – сказал Кратов. – Что привело вас сюда?
– Мой господин, Справедливый и Беспорочный гекхайан Нигидмешт Нишортунн, был настолько добр, что счел возможным поручить мне одну деликатную миссию, – сказала Авлур Этхоэш Эограпп, первый супердиректор Департамента внешней разведки Светлой Руки Эхайнора. – С целью разрешить наконец ко всеобщему удовольствию затянувшуюся коллизию, связанную с обретенным вами титулом. Смею вас заверить, яннарр т'гард, что никто и в мыслях не держит в какой-то даже самой безобидной форме оспаривать или ставить под сомнение правомерность вашего обладания таковым. Как известно, он стал вашим в результате Суда справедливости и силы и впоследствии утвержден был Верховной комиссией по Статуту справедливости…
– В чем же состоит коллизия? – спросил Кратов.
– Всем также известно, что вы ведете образ жизни, сопряженный с повседневным риском. И хотя последние несколько месяцев вы благоразумно провели в одном из безопаснейших мест Галактики – я имею в виду метрополию вашей Федерации, – до нас дошли сведения, что теперь вы возымели намерение отправиться в дальнее путешествие, где никто не сможет гарантировать вашего благополучия.
– Не стоит преувеличивать мою неосмотрительность, янтайрн, – смущенно сказал Кратов.
– И все же вы не станете отрицать вероятность того, что ваш путь в материальном мире будет грубо и внезапно прерван против вашего желания.
– Благодарю за доброе напутствие! – засмеялся Кратов. – Но, разумеется, не стану. Такая вероятность действительно существует.
– Если это случится… чего никто искренне не желал бы… ваш титул без промедления должен быть возложен на одного из ваших потомков, в чьих жилах течет кровь четвертого т'гарда Лихлэбра.
– Одного из потомков – сказано чересчур сильно, янтайрн.
– Увы, мой господин. Ведь у вас скоро появится дочь, не так ли?
– Совершенная правда, янтайрн.
– Но по законам Светлой Руки, титульные привилегии не наследуются отпрысками женского пола – только сам титул.
– И с этим не поспоришь.
– Здесь и возникает упомянутая коллизия. В случае не называемого вслух события ваш титул в полном объеме внезапно окажется невостребованным и латентным. Что совершенно неприемлемо ни для дома Лихлэбр, который по нелепому стечению обстоятельств окончательно утрачивает всякий присмотр, ни для Верховной комиссии по Статуту справедливости, которая всемерно блюдет преемственность аристократических родов Светлой Руки, ни для господина моего гекхайана. Надеюсь, вы понимаете всю остроту ситуации, вы… не-эхайн?
– Понимаю, – сказал Кратов, с трудом сохраняя серьезный вид. – Мы, этлауки, всегда были сообразительны.
– Нужно вам знать, яннарр, – сказала Эограпп, потупив взор, – что термин «этлаук» негласно запрещен к употреблению в пределах Светлой Руки как недопустимо оскорбительный для объектов, им обозначаемых, и субъектов, таковой произносящих. Каковой запрет распространяется и на вас как на т'гарда и лицо, приближенное к гекхайану.
– Хорошо, – сказал Кратов. – Вы только что ознакомили меня с означенным запретом, и я намерен его неукоснительно соблюдать… Но у меня могут быть и сыновья.
– Ни для кого не секрет, – усмехнулась Эограпп, – что вы отнюдь не склонны принимать близко к сердцу заботы дома Лихлэбр с тем радением, какого они заслуживают. По отношению к обязанностям, налагаемым на вас вашим титулом, вы, говоря земным языком, хреновничаете.
– Я понимаю, – смутился Кратов, – и по возвращении постараюсь исправить положение вещей к лучшему. Здесь мне и вправду нечем гордиться.
– А скажите прямо, яннарр: намерены ли вы со всем усердием способствовать тому, чтобы кто-то из ваших земных потомков навсегда связал свою судьбу с Эхайнором?
Кратов помолчал.
– Не уверен, – сказал он.
– О да, – сказала Эограпп с великолепной иронией. – У вас нет обычая склонять собственных детей к выбору жизненной стези. Вы можете лишь осторожно, ненавязчиво советовать. И вероятность того, что ваш сын отважится сменить разнообразие и благополучие Федерации на мрачную неустроенность Эхайнора, еще меньше той, что ваш титул вдруг окажется латентным.
– Я уже жалею, что начистил пятак Кьеллому Лгоумаа, – сказал Кратов в сторону.
– Пятак?! А, такой арготизм… В каком-то смысле это действительно была ваша ошибка. Хотя последствия ее оказались удивительно благотворны для последующей цепочки событий. – Она глядела ему прямо в глаза. – Но сейчас я здесь исключительно для того, чтобы свести те немногие негативные следствия вашего промаха к позволительному минимуму.
До Кратова наконец стало доходить, что она имеет ввиду.
– Вы пришли, чтобы… – пробормотал он и замолчал.
– Да, – сказала великанша. – У меня две дочери от разных мужчин. Но теперь у меня должен быть сын.
– Откуда вам знать?
– Я прошла обследование у лучших медиков и генетиков Эхайнора. Они дали заключение, что результатом союза человека и эхайна будет здоровое потомство, а состояние моей репродуктивной функции в настоящий момент с более чем девяностопроцентной вероятностью приведет к рождению мальчика. – Эограпп вдруг заговорила необычно торопливо, что совсем не походило на нее. И хотя слова ее были все так же официальны и суконны, интонация сделалась совершенно женской. – Ваш сын будет эхайном по рождению и воспитанию, и он унаследует ваш титул. Разумеется, вы будете допущены к участию в его воспитании в той мере, какую сочтете для себя приемлемой. Но он будет настоящим эхайном, и я посвящу ему всю жизнь. Я хорошая мать. У вашего сына не будет врагов. («Живых врагов», – подумал Кратов.) Вы не пожалеете о своем решении… Вы не смеете отказать Эхайнору!
– Янтайрн, – сказал Кратов. – Госпожа моя Авлур. Я понимаю, что вами движет долг. Но ведь вы не питаете ко мне никаких чувств, кроме священной ненависти…
– О да! – с горячностью согласилась Эограпп, – я ненавижу вас, как женщина-эхайн может ненавидеть мужчину-человека. Вы даже представить не можете, как я вас ненавижу. Моя ненависть так велика, что я согласна быть ковром для ваших ступней, когда утром вы подниметесь со своего ложа… Вы не смеете отказать мне!
– Да, светлая янтайрн, – сказал Кратов. – Кто я такой, чтобы противостоять вашей ненависти?
Темный и тяжелый зверь возник из ничего – словно клубок ночного мрака вдруг уплотнился до осязаемости и зажил собственной недоброй жизнью. Только что его здесь не было, и вот он уже есть и ступает по застланному ковром полу пружиняще бесшумно и в то же время ощутимо тяжко, ставя лапы по-кошачьи след в след. Массивная голова опущена ниже плеч, холодно-зеленые глаза посверкивают из глубоко утопленных в бугристом черепе глазниц, влажная пасть приотверста, и в рассеянном лунном свете отчетливо видны белые, с неясной желтизной, клыки. Тварь похожа на волка и на кошку одновременно, такие сейчас не водятся, а если и водились, то в те времена, когда человеку не дано было сохранять воспоминания о встрече с ними в рисунке или запечатленном слове. Откуда она взялась в комнате, зачем пришла?.. Пошевелиться и оказать сопротивление не было ни мужества, ни сил. Оставалось просто лежать, подтянув покрывало к самому подбородку, и ждать. Безвольно и оледенело. Вдруг зверь просто осмотрится и уйдет? Вдруг он травоядный… с такими-то клычищами? Но зверь вовсе не собирается уходить. Он поводит взором по углам спальни, издает негромкое рычание где-то на границе с инфразвуком – что храбрости никому не добавляет, а, напротив, отзывается постыдным томлением где-то в области желудка, – а затем с неожиданной легкостью вспрыгивает на постель. Он уже совсем близко, настолько близко, что можно ощутить смрад, сочащийся между слюнявых клыков из самой его утробы. И это ужасное, невыносимое для слуха рычание накатывает, будто волна медленного прибоя, делая всякую мысль о сопротивлении решительно безнадежной…
Кратов проснулся. Содрал с лица душное покрывало. Провел по влажному лицу ладонью. Что это за влага? Пот или слезы? Вот только этого ему сейчас недоставало… В горле першило. Похоже, он кричал во сне.
Конфузливо огляделся, с трудом соображая, где это нынче угораздило его пробудиться, да еще от такого позорного кошмара. Слава богу, он был в спальне один, и, слава богу, это была уже не каюта «Тавискарона», с ее замечательной акустикой. (Мадон – Белоцветову: «Вот что, дружок, если ты еще раз позволишь себе неслыханную наглость посреди ночи распевать про своих чертовых уток с гусями, которым не сидится дома, в особенности если учесть все убожество твоих вокальных данных, о котором я не устаю повторять с самого первого дня нашего знакомства…» Татор – Белоцветову же: «Как сейчас помню, еще месяц назад я кое-кому… из соображений ложно понимаемой деликатности не станем указывать пальцем… отдавал распоряжение озаботиться усилением звукоизоляции помещений, если не грузовых – что не менее важно, черт подери! – то хотя бы жилых…» Белоцветов – всему миру сразу: «Вы что, смерти моей хотите? И почему всегда я, всегда я, будто я единственный инженер на этом несчастном судне!..» Белоцветов – Мадону, после того, как за командором закрывается дверь: «Ты помнишь, чтобы он мне говорил о звукоизоляции? Лично я – нет». Мадон: «Лично я – помню. Поскольку он говорил это не тебе, а мне». Белоцветов – Мадону, после того, как за тем закрывается дверь: «Что же ты, сукин кот…») Это был одноместный номер в отеле «Камелот», на планете Авалон… и было бы странно и ненатурально, зовись отель как-то иначе… номер далеко не самый фешенебельный, но что не изымешь из числа его достоинств, так это звукоизоляцию.
«Просто уточнить: на кой бес мне наблюдать этот кошмар? Зачем этот дурацкий зверь вперся в мой сон? И что это за сны такие, со зверями? Если кто-то полагает, что мне доставляют удовольствие подобные визиты в мой собственный сон, то пускай поскорее оценит всю глубину своего заблуждения и раскается. Не хочу я никаких зверей. Я хочу простых и наивных приключений со счастливым концом. И желательно с красивыми женщинами. Ну, на худой конец, с красивыми животными, предпочтительно семейства кошачьих…» Кратов досадливо поморщился. Зловещий зверь бесспорно принадлежал к семейству кошачьих. Может быть, и была в нем своеобразная брутальная красота, но эстетическому чувству Кратова она была недоступна. Какая-то гадская древняя кошка. С какими-то гадскими клыками размером с добрый турецкий кинжал. И с совершенно неясными намерениями, тоже, очевидно, гадскими. Да чего уж тут неясного? Голодная кошка, явилась в рассуждении чего бы пожрать, а тут на постели – такой шикарный бифштекс…
«Нет. Не желаю быть бифштексом в собственном сне».
Кратов встал, подошел к затемненному окну и наугад потыкал в сенсоры на подоконнике. С третьей попытки окно просветлело. Судя по небольшому количеству людей и техники у стен отеля, имело место быть ранее утро. Или поздний вечер.
На Авалоне никогда не бывало безупречно темной ночи в общечеловеческом понимании. Всегда – сумерки. А потом, мало-помалу, ясный день. Всему причиной был Эмрис – здешнее светило, невообразимых размеров газовый пузырь, с большой натяжкой и с большими спорами отнесенный земными астрономами к семейству «красных сверхгигантов», спектрально никак не красный, а скорее цвета бордо, весьма, судя по всему, старый и весьма прохладный. То есть буквально, во всех смыслах. Эмрис не утруждал себя излишним обогревом нескольких планет, но в то же время и не озаботился их заблаговременным поглощением в свои бездонные недра, каковой поступок с его стороны был бы вполне объясним и предсказуем. Создавалось впечатление, что по причине более чем преклонного возраста и более чем солидных габаритов он вообще не обращал внимания на своих невольных спутников. Как человеку несвойственно задумываться о микробах, что, может быть, роятся и кружатся вокруг него по своим микробьим орбитам. И, не исключено, населенные собственными микробами. Эмрис был настолько велик, что почти никогда не заходил целиком: его бордовый хребет торчал из-за горизонта даже ночью, превращая это время суток в немудреные сумерки между вечером и утром…
Кратов посмотрел на настенные часы. Двенадцать тридцать местного. Все-таки, значит, утро.
«Под утро мне приснился зверь. Он хотел мною закусить. Этот неприятный сон трудно отнести к разряду вещих. Уж я-то знаю, как выглядят вещие сны! И все же – что меня могло так встревожить наяву, осесть в подсознании, чтобы затем обернуться темным клыкастым чудовищем возле моей постели?.. Кстати: неприятно это сознавать, но во сне я валялся без сил и без воли не на каком-то абстрактном ложе в местечке под названием Нетинебудет, а на узкой жестковатой постели в одноместном номере отеля „Камелот“, что на планете Авалон».
Кратов почти заставил себя встать под душ: биологические циклы организма были безнадежно сбиты и вряд ли имели шанс прийти в норму до отлета, в номере было прохладно, а вода в душе была откровенно холодная еще вчера. Словом, ничего так не хотелось, как снова залезть под покрывало и уткнуться носом в подушку. Но там, во сне, его подстерегал зверь, и намерения его были вполне определенны.
Продрогший и злой, но окончательно избавившийся от власти кошмара, Кратов оделся, накинул куртку-анорак и вышел в холл. Шаги его тонули в некогда роскошном, а теперь вытоптанном до блиноподобного состояния покрытии.
В воздухе рассеян был запах планеты. Все миры имеют свой особый запах, и для человеческого носа они пахнут однообразно, знакомо. Такова специфика человеческого восприятия, вне Земли вычленяющего из всего спектра впечатлений самое главное, определяющее и уникальное. Для человека только Земля имеет тысячи и тысячи ароматов, все прочие миры – не в счет… Запах Авалона был тяжелым, волглым и гнилостным. Гниль была явно болотной. Будь планета обитаема, аборигены поражались бы ограниченности чутья пришельцев-землян, неспособных отличить все оттенки амбре западного полушария от разнообразия фимиамов восточного. Но аборигенов не было и в помине, а пришельцы были явно не в состоянии оценить всех прелестей местного букета, обозначая его во всем спектре емким термином «вонь». Воздухоочистители отеля работали вовсю, и тут уж ничего нельзя было поделать.
На утонченные натуры из числа вновь прибывших миазмы Авалона оказывали убийственное воздействие. Тот же Мадон темнел лицом, исходил пятнами, подносил к лицу носовой платочек и в конце концов под пустячным предлогом и вовсе убрался на «Тавискарон», где заперся в своей каюте. «Изрядный вонизм…» – неодобрительно промолвил Белоцветов и этим ограничился. «Мы не должны осуждать промысел божий», – сказал Татор без большой уверенности. Что же до Кратова, то он в своей практике нюхивал и не такое, и Авалон был далеко не самым серьезным испытанием для его носа. И то обстоятельство, что газовая оболочка планеты, не самая благоприятная для дыхания, в условиях отсутствия выбора оказывалась достаточно приемлемой для выживания, было для него самым смягчающим. Кратов видел своими глазами: большая часть встреченных им авалонцев носила дыхательные маски, а примерно треть прекрасно обходилась без них. Это означало, что здесь можно работать в достаточно комфортных условиях, а в экстремальной ситуации – эффективно выживать.
В холле под худосочной пониклой пальмой его дожидался инженер Белоцветов, только что сменившийся с вахты и потому наименее занятый из команды «Тавискарона», в компании постояльцев отеля из числа местной ксенологической миссии.
– О, доктор Кратов, – вяловато приветствовал его ксенолог Лев Ветковский. – Вам тоже не спится?
– Отчего же, спится, – сказал Кратов. – Только сны здесь какие-то странные.
– Согласен, – поддакнул Белоцветов. – Но не ждите, что я поведаю всем, что мне приснилось.
– Хотите кофе? – спросил Ветковский.
– Не откажусь… смотря что здесь называется кофе.
Ветковский подал ему дымящуюся чашку.
– Вот это, – сказал он. – Жидкость, имеющая цвет кофе, вкус кофе и запах кофе. Из чего они ее производят, вам знать вовсе ни к чему.
– Сейчас, доктор Кратов, самое время выслушать одну из ваших историй, – оживился Марк Урбанович, тоже ксенолог. – Из тех, что начинаются словами: «А вот в звездной системе такой-то»…
– С удовольствием бы послушал, – сказал Белоцветов. – Что-нибудь, для разнообразия, действительно правдивое, имевшее место в реальности. А то надоели уж ваши побасенки-побрехушки про семибатюшных семичленов с планеты Семиглавов. Такое чувство, что вся ваша работа и состоит в том, чтобы дурить друг дружку. И окружающих заодно.
– Не стану я ничего рассказывать, – сказал Кратов. – Для разнообразия. Ведь кто-то должен больше молчать, чем говорить.
– Для этого у нас есть Брандт, – ухмыльнулся Белоцветов. – Никто не умеет молчать так прилежно и самозабвенно, как он.
– А давайте поговорим об этом мирке, – предложил Ветковский.
– Давайте, – согласился Кратов.
Некоторое время все выжидательно молчали, ожидая, что он начнет первым. И напрасно. «Ну-ну, – думал Кратов не без злорадства. – Раз уж вы решили путаться у меня под ногами, так и выкручивайтесь сами. Много и энергично. А я посмотрю, что у вас получится».
– Впечатляющее вступление, – наконец не выдержал Урбанович. – Позволено ли будет и мне ввернуть? Например, о том, что именно мне здесь не нравится.
– Так уж сразу, с места в карьер! – поразился Белоцветов.
– Итак, что мне здесь не нравится? – продолжал Урбанович. – А вот что: ничего мне здесь не нравится.
– Ну-у, какая банальщина! – разочарованно протянул Ветковский. – Даже такой благодарный слушатель, как я, был заранее готов услышать что-то в этом духе. А ты застань меня врасплох, порази полетом мысли и размахом фантазии, и я тебе за это выражу свою искреннюю и, что особенно важно, безграничную признательность.
– Я существо толерантное и адаптивное, – сообщил Белоцветов. – Мои запросы не столь причудливы. «Непомерные притязания – вот источник наших горестей, и счастье жизни мы познаем лишь тогда, когда он иссякает».[9]
– Ого! – воскликнул Урбанович.
– Изрядно, – поддержал его Ветковский.
Белоцветов привстал и скромно раскланялся.
– Единственное, от чего я не в восторге, – сказал он, – так от того, что мы здесь застряли.
– Я тоже, – ввернул Кратов.
– Хотя это как раз поправимо, – заметил Белоцветов. – Сегодня мы тут, а завтра, глядишь, уже за двадцать парсеков отсюда. И уже ничто не станет напоминать о пережитых испытаниях наших органов чувств.
– Ну, не знаю, – усомнился Ветковский. – Такие запахи не скоро выветрятся. Мнится мне, весь ваш корабль, насквозь провонял…
– Позволю себе не согласиться, – сказал Белоцветов. – Во-первых, «Тавискарон» – корабль достаточно бывалый и давно уже обзавелся собственным запахом, который на многих действует так же разяще, как и то, что мы вдыхаем полной грудью вот уже вторые сутки кряду. Клин, как известно, надлежит вышибать клином…
– Что же «во-вторых»? – заинтересованно спросил Урбанович.
– Да я уж и забыл, – рассмеялся Белоцветов. – Ведь что важно? Избавиться от груза. Почему это важно? Потому что мы добросовестные перевозчики. И нам нужно поддерживать свое реноме, чтобы рассчитывать на новые заказы в дальнейшем, когда завершится этот анабиоз…
– Анабасис, – снисходительно поправил Ветковский.
– Ну да, я помню, – сказал Белоцветов. – У меня для запоминания новых интересных слов обычно используются животные ассоциации.
Ветковский благодарно захохотал, а Урбанович осведомился:
– Наверное, Алекс, вы хотели сказать – «животные инстинкты»?
– Я хотел сказать – ассоциации, – заявил Белоцветов. – Уж эти-то слова я давно не путаю. Да и как можно запоминать посредством инстинктов?
– Очень даже свободно, – сказал Ветковский. – Поверьте, многие только так и поступают!
– Чтобы расширить свой, скажем прямо, небогатый лексикон, – продолжал Белоцветов, – мне всего-то и нужно, что мысленно связать новое слово с каким-нибудь животным – с птичкой, рыбкой, ящеркой, чье имя, во-первых, мне хорошо известно, а во-вторых, созвучно термину, который я пытаюсь поместить в сокровищницу своей памяти.
– Недурно, – сказал Кратов. – И что же, срабатывает?
– Еще как! – воскликнул Белоцветов. – Но здесь возникла загвоздочка. Есть такая двоякодышащая рыба-ползун. Иначе ее называют «анабас»…
– Ход вашей мысли понятен, – нетерпеливо проговорил Урбанович. – Однокоренные слова, то-се… В чем же загвоздочка?
– Для начала мне нужно запомнить название рыбы, – кротко сказал Белоцветов.
Ветковский снова заржал. Кратов же открыл было рот, чтобы произнести: «Однажды на планете Гаштареоргур…», и с громадным трудом удержался.
– Вставши рано поутру… – начал Белоцветов, глядя на Кратова.
– …повстречал я кенгуру! – радостно подхватил Ветковский.
– А если быть точным, то мастера, – сказал Белоцветов с непроницаемым лицом.
– И что же кенгу… э-эм-м-м… мастер? – полюбопытствовал Кратов.
– Мастер сообщил мне, что уже связался с заказчиком эмбрионов, но тому потребуется некоторое время, чтобы сюда прибыть.
– Еще как минимум сутки, – вздохнул Кратов. – Разве нельзя просто все выгрузить и поручить заботам какого-нибудь местного ответственного лица?
– Должно быть, нельзя, – пожал плечами Белоцветов. – Эмбрионы – тонкая материя, не доверишь кому ни попадя. И опять-таки реноме.
Он выглядел смущенным, словно лично был повинен в нерадивости грузополучателя. Ксенологи же взирали на Кратова с нехорошим познавательным интересом.
– Я бы не сдержался, – сказал Ветковский, – и возопил к небесам. Дескать, не было бабе хлопот, так купила порося… дескать, кто же тот генеральный фрахтователь, что дозволил принять на борт этот чертов попутный груз…
– Генеральный фрахтователь безмолвствует, – объявил Кратов, прихлебывая кофе. – Его терпение безгранично. Но не бесконечно.
– О! – воскликнул Белоцветов. – Сверхчеловечески прекрасные слова, радостный зов на вершины высочайшего зрения…[10]
– А вы знаете, сколько часов в местных сутках? – осведомился Урбанович. – Тридцать два! Да еще по сто двадцать восемь минут каждый!
– Шестнадцатеричная арифметика, – веско заметил Ветковский.
– То-то я смотрю, утро у них затянулось, – сказал Кратов.
– «Остров Плодов, который еще именуют Счастливым», – с иронией произнес Урбанович.
Ветковский иронии не оценил и воодушевленно подхватил:
– Если следовать местным традициям, то сто двадцать восемь, – уточнил Урбанович.
– Удивили! – фыркнул Белоцветов. – Моему прадеду уже сто сорок пять, а живет он, если хотите знать, ни на каком не Авалоне, а на Таймыре, где ни злаков, ни плодов, разве что в теплицах, и уж, разумеется, не воняет так, как здесь…
– Слушайте дальше, – сказал Ветковский и с подъемом продолжил:
– Ну уж увольте, – проворчал подошедший Мадон. – Чтобы женщина мной управляла?!
Все обратили к нему сочувственные взоры. Мадон выглядел неважно. Лицо его, и без того обычно тонкое и худое, приобрело нездоровую заостренность черт, а естественный бронзово-зеленоватый загар сильно поблек.
– Уж не хочешь ли ты сказать, Жак, – прищурился Белоцветов, – будто та девица, что я видел подле тебя в порту Труа-Ривьер, позволяет тебе собой командовать?
– Я хочу только сказать, – возвысил голос Мадон, – что женщинам не следует занимать сколько-нибудь значительные административные посты. Они сразу делаются отвратительными мегерами, и это я знаю точно.
– Это какая-то ошибка, Жак, – мягко возразил Кратов. – Я встречал множество женщин, которым ответственные посты вовсе не мешали сохранять полное очарование.
– И наверняка они употребляли свое пресловутое очарование затем, чтобы чего-то от вас добиться, – проворчал Мадон. – А не добившись, сей же час избавлялись от него, как от ставшего ненужным делового костюма.
– Не понимаю, чем вам так насолили женщины, – пожал плечами Кратов.
– Для того у них имелись возможности, – уклончиво сказал Мадон. – И ни одна не была упущена.
– Что, тоже не спится? – спросил Белоцветов.
– Огромный корабль, – сказал Мадон. – Гулкий. Практически начисто лишенный звукоизоляции. – Белоцветов покраснел. – Совершенно пустой.
– Ну уж и пустой, – возразил Белоцветов. – А эмбрионы?
– Ни одной живой души на борту, – продолжал Мадон. – Одни эмбрионы, и те неизвестно чьи.
– Не преувеличивай, – сказал Белоцветов. – Прекрасно известно, чьи эмбрионы. Я уж наизусть выучил: получатель груза – доктор Ксавьер Монтойя, Авалонский филиал Института агрохимерогенеза, сектор пикноморфоза…
– Я имел в виду – неведомо, что за твари из них должны вылупиться, когда наступит пора, – сказал Мадон. – Все эти термины – агрохимерогенез, пикноморфоз… согласитесь, звучат весьма зловеще.
– Ну, не знаю, – сказал Кратов с сомнением. – По-моему, речь идет о каких-то биотехнах, преобразующих здешние хляби в нечто плотное и пригодное для возделывания.
– Глупая затея, – возразил Мадон. – Тратить столько сил и здоровья, не говоря уже о материальных ресурсах, чтобы обратить никому не нужные поля жидкого дерьма в жалкое подобие аргентинских пашен! Неужели всем этим людям нечем – и, самое главное, негде! – заняться?!
– Да ведь все очень просто, – сказал Кратов. – Есть люди, которым неинтересно сидеть там, где тепло, сухо, приятно пахнет, а кругом бегают сервомехи, которые рыхлят почву, на корню выжирают всякий сорняк, а в свободную минуту разносят среди зрителей холодное пиво. По какой-то причине им интересно быть здесь, жить здесь и работать здесь. А заодно и придавать этому не самому симпатичному местечку некоторую видимость комфорта.
– Опять же Башня, – промолвил Урбанович так, чтобы услышал Кратов.
– Вы оптимист, Консул, – с горечью заметил Мадон. – Вам по должности полагается. Человек, искренне верящий в идеи пангалактической культуры, не может не видеть во всем одно лишь доброе и светлое. А я, горемычный пессимист и, хуже того, мизантроп, по вашей воле оказался между молотом и наковальней. То бишь между смрадной планетой и пустой железной коробкой, битком набитой зародышами каких-то химер.
– Мизантроп, который сознает себя мизантропом, не безнадежен, – заявил Ветковский.
– Либо кокетничает, – присовокупил Урбанович. – Такой специальный кокетливый мизантроп.
– Мог бы мне сказать, – пожал плечами Белоцветов. – Я, так уж и быть, остался бы на «Тавискароне». Хотя ошвартоваться на новой для тебя планете и не переночевать в местном отеле – это немного неестественно.
– Я знаю, что для тебя естественно, а что нет, – сказал Мадон. – Но одно из немногих достоинств этого мира – отсутствие видимого присутствия женщин…
– Прекрасно сказано, клянусь честью! – снова рассмеялся Ветковский. – Отсутствие присутствия! Непременно вверну в одной из своих презентаций.
– На самом деле, я видел здесь вполне живую женщину, – сказал Урбанович. – Она сопровождала вашего мастера в направлении офиса администрации. Это было два часа назад.
Белоцветов встрепенулся и молодцевато развернул плечи, а Мадон скорбно спросил:
– И, конечно же, с тех пор никто его больше не встречал?
– Откровенно говоря, нет, – кивнул Урбанович. – Но, коль скоро вас волнует безопасность командора, в некотором отдалении за ним следовали господа Брандт и Грин. И, коли уж на то пошло, дама была достаточно пожилая.
– Не станет же эта пожилая дама есть троих звездоходов сразу, – серьезно заметил Белоцветов.
«Меня окружает какой-то кошмар, – подумал Кратов. – Я видел кошмар во сне, а проснувшись, обнаружил, что один кошмар попросту сменился другим. Я сижу на чужой планете в компании немыслимых раздолбаев и слушаю их бессвязные беседы ни о чем. Чем темный зверь хуже того же Белоцветова? И от того, и от другого, кажется, нет спасения. Стоило ли лететь за парсеки и парсеки от Земли, чтобы подвергнуться таким истязаниям мыслей и чувств? Разумеется, никто не ожидал, что мир, словно бы в насмешку и надругательство названный Авалоном, хотя бы в небольшой степени будет соответствовать собственному имени. Сплошь и рядом в Галактике имена планетам даются не за достоинства, а вопреки изъянам. Самая жуткая планета, на которой я побывал, называлась, между прочим, Тенерита, что в переводе с магиотского означает „нежность“. Ничего, хотя бы отдаленно претендовавшего на эпитет „нежный“, там не было и быть не могло, потому что каждые полчаса все взрывалось, извергало потоки лавы и гейзеры черной кипящей жижи, и оказался я там потому лишь, что нужно было эвакуировать каких-то сумасбродов-кладоискателей, купившихся на имя, а на стационаре „Кархародон“ в ту пору сложился непредвиденный и жуткий дефицит драйверов. И более прелестных девушек, чем на планете Тартар, я в жизни не встречал: все как на подбор крупные, сильные, с длинными мускулистыми ногами, с улыбками от уха до уха, все без изъятий с высшим ксенологическим образованием, и все, так и стоит перед глазами, обожали купаться нагишом в прозрачнейших и чистейших местных озерах… К чему мне снился зверь? К чему судьба занесла меня на Авалон? Какой в том смысл?.. А может быть, и нет никакого смысла, и бесполезно его доискиваться, а все дело в том, что я подсознательно, втайне от самого себя, всеми силами удлиняю свой путь, пытаясь отсрочить неминуемую развязку чрезмерно затянувшейся истории о рациогене и экзометральных зверях. Я даже могу предполагать, чем все закончится. И мне вовсе не нравится такое завершение моего… гм… анабазиса, но неприятная особенность высшей драматургии заключается в том, что там детально расписаны не только все роли, но и финал. Так что мои жалкие попытки столкнуть строго расписанный сценарий в импровизацию и хеппенинг обречены на провал. И как бы еще режиссер не осерчал на лицедея, несущего отсебятину…»
Голос Белоцветова отвлек его от тягостных размышлений и вернул к реальности:
– …Я тоже слышал про Авалонскую Башню. Но поначалу путал с Вавилонской. А затем предполагал, что это какое-то природное образование, пока не повстречал вас.
– Собственно, с Башни все и началось, – объяснил Урбанович. – Это уж потом, много позже здесь обосновался ваш клиент, доктор Монтойя, со своими агрохимерами, когда ко всеобщему удивлению обнаружилось, что здешние ландшафты сулят некие дивные открытия в области терраформ-технологий и прикладного почвоведения. Это к вопросу о жидком дерьме… Поначалу имел место небольшой ксенологический форпост с десятком энтузиастов, которым никто не верил, от которых никто ничего не ждал, как оно, впрочем, и случилось.
– Странно, что я ничего не слышал, – сказал Кратов. – Ни о какой Башне.
– И вправду странно, – усмехнулся Ветковский. – Вам не кажется, Консул, что вы выпали из профессионального дискурса?
– Перестань, Лев, – поморщился Урбанович. – Доктор Кратов не обязан знать обо всем. Никто не обязан знать обо всем, даже тектоны. Хотя они-то как раз изо всех сил стараются ничего не упустить из виду… Вот здесь сидят три весьма приличных и уважаемых ксенолога. И пусть теперь поднимут руки те, кто слыхал, к примеру, об Эрандекском криптополисе.
Кратов с охотой поднял руку.
– Я ответственный специалист, – объявил Ветковский. – Если о чем и не слыхал, то не стану и притворяться.
– А о трансмантийных катакомбах Онатаршохана? – спросил Урбанович.
Кратов повторил свой жест. К удивлению ксенологов, к нему присоединился Мадон.
– Я работал на стационаре «Сирано де Бержерак», когда были найдены катакомбы, – пояснил тот в ответ на недоумевающие взгляды. – А потом трижды высаживался на Онатаршохане вместе с Арланом Бреннаном. Неприятное местечко, доложу я вам. Постоянный мороз по коже. Кажется, что все, кто там умер тысячи лет назад, на самом деле вовсе не умерли, а лишь дремлют и с неудовольствием поглядывают на непрошеных гостей из своих гробниц.
– Ну, допустим, – сказал Урбанович немного растерянно. – Я только хотел доказать, что никто не может быть всеведущим. Кроме Всевышнего, разумеется, который, во-первых, не только всеведущ, но столь же всемогущ, как и всепрощающ. А во-вторых, сам все это в этом мире и устроил.
– Так что там за Башня? – спросил Кратов.
Белоцветов же отреагировал в своей обычной манере:
– Вообразите себе эту гнусноватую планету с высоты птичьего полета, – сказал Урбанович. – То есть куда ни кинь взгляд, одни бескрайние болота, зеленовато-бурая гладь, полускрытая тяжелыми влажными испарениями… какие-то самого гадкого вида пузыри лопаются… смрад, естественно… и вдруг – она. Башня. Эдакий нежданный ландшафтный всплеск на полторы мили в высоту и один бог ведает на сколько в глубину. Да не просто башня, а изящное архитектурное строение в не присущем ни одной известной культуре стиле, да не из ординарного грубого камня, а из слоновой кости!
– Так уж и слоновой, – усомнился Мадон.
– Разумеется, нет, – ответил Урбанович. – Откуда на Авалоне слоны? Здесь одни сапрофиты и сапрофаги, причем не обнаружено ни единого живого организма, превышающего по размерам детский башмачок. Просто этот образ был первым, какой пришел в голову первооткрывателям при виде Башни.
– Они сами придумали эту странную метафору? – с интересом спросил Белоцветов.
– Разумеется, нет, – сказал Ветковский. – Откуда у ксенологов образное мышление? Посмотрите хотя бы на нас с Марком или вот на Консула… Кажется, Сент-Бёв.
«Еще один тупик на моем пути», – подумал Кратов. Кое-что об этой парочке он уже выяснил. Несмотря на то, что Ветковский был ксеносоциологом, то есть занимался сравнительным исследованием общественного устройства внеземных культур, а Урбанович изучал языковые системы вокального типа и по этой причине считался ксенолингвистом, создавалось впечатление, что оба владеют информацией, простирающейся далеко за пределы их профессиональных интересов. Темными крыльями вздымались за их спинами какие-то неясные тени неких широко не афишируемых спецопераций, странным образом связанных с мрачноватой организацией под названием «Департамент оборонных проектов», и не только они… В свете этих сомнительных аллюзий возникал резонный вопрос: что эти люди потеряли на скучной планете с бедной биосферой, где по указанной причине нет ни общества как такового, ни языковых систем, ничего, что бы имело касательство к самому понятию цивилизации.
– Башня есть, – сказал Белоцветов прямо и бесхитростно. – А хозяев нет? И вы торчите в этом смердеже, чтобы их отыскать и вернуть забытую вещицу?
– Мы не торчим, – возразил Урбанович. – Это полевые ксенологи торчат, и довольно давно. Мы присоединились примерно декаду тому назад. Речь идет, разумеется, о местной декаде, что эквивалентно четырем земным неделям.
– И каковы результаты? – спросил Кратов.
– Никаких, – сказал Ветковский. – Дело в том, что Башня никого не впускает.
– А вы пробовали постучать? – осведомился Мадон.
Ветковский захохотал, а Урбанович, болезненно кривясь, сказал:
– Мы… а точнее, они испробовали все неразрушающие способы получить информацию об устройстве Башни. Загвоздка в том, что материал, из которого она сложена… мнимая слоновая кость… представляется чрезвычайно прочным и одновременно хрупким. Эти данные получены при помощи квантового сканирования. Прорезать в нем отверстие означает вызвать разрушение неопределенного фрагмента всей структуры, а то и обрушение. Чего, по понятным причинам, мы допустить никак не можем.
– Хорошо, – сказал Мадон. – Сканирование. Тогда вы, по крайней мере, имеете представление, что находится внутри.
– Ни малейшего, – сказал Ветковский, моментально сделавшись серьезным. – Помехи… возможно даже, энергетические поля высокой насыщенности.
– И чего тогда они здесь торчат, эти ваши ксенологи? – удивился Белоцветов. – Только время теряют.
– А что им остается? – пожал плечами Урбанович.
– Домой вернуться, – желчно сказал Мадон. – В семью.
– К новым обещающим свершениям, – подхватил Белоцветов.
Ветковский ограничился саркастическим хмыканьем, а Урбанович пояснил:
– Ксенология – это такая научная дисциплина, которая желает ясности во всяком вопросе, который перед нею поставлен.
– И чем она отличается, к примеру, от математики? – спросил Белоцветов.
– О, это богатый вопрос, требующий развернутого ответа! – сказал Ветковский. – Может быть, коллега Кратов сочтет возможным?..
– Как всякая научная дисциплина, – сказал Кратов, – ксенология использует математический аппарат quantum satis. Как всякая научная дисциплина, ксенология не может утверждать, что имеет дело исключительно с точными, однозначно определяемыми параметрами изучаемого предмета. Как всякая научная дисциплина, ксенология подразделяется на изрядное число специализированных направлений. Упомянутые уже три ксенолога принадлежат к трем различным направлениям. Бывает и хуже, когда ксенологов трое, а направлений пять, а то и все шесть, я сталкивался с такими ситуациями…
– Вы уклонились от ответа, Консул, – сказал Белоцветов укоризненно. – И только всё запутали еще сильнее, чем было.
– Алекс, друг мой, – сказал Кратов ласково. – Ничем ксенология от математики не отличается. Только предметом исследования. И то не всегда.
Ветковский в очередной раз закатился благодарным смехом.
– Консул, – произнес он проникновенно, – неужели вы побываете на Авалоне и упустите возможность повидать Башню?
Кратов не успел ответить, что именно эту возможность упустить он намерен с большой охотой. С музыкальным перезвоном растворились прозрачные двери отеля «Камелот», и на пороге возник Элмер Э. Татор. Он был облачен в легкий скафандр модели «Арамис» с дыхательной маской и просторный плащ из тонкого пластика ярко-желтого цвета. Плащ и сапоги были заляпаны тяжелой бурой слизью, которая медленно сползала на пол и тотчас же им впитывалась без следа.
– Всем доброе утро, – сказал Татор звенящим от негодования голосом. – Доктор Ксавьер Монтойя, черти бы его полоскали, так и не сможет выбраться из своего болота, но нисколько не возражает, если мы доставим ему груз самостоятельно. Очень мило с его стороны… – Он помолчал, уставясь в пространство, вздохнул и продолжил уже спокойнее: – Во всяком случае, столь изящное логистическое решение позволит нам поскорее убраться с этой прекрасной во всех смыслах планеты. Есть желающие совершить спонтанную экскурсию по просторам Авалона?
– Есть, – одновременно отозвались Кратов и Белоцветов.
– Лучше пристрелите меня, – проворчал Мадон. – Найду занятие на борту корабля. Оглушу себя транквилизатором и постараюсь уснуть. Не смейте меня будить до отлета! И кто-нибудь видел Мурашова со вчерашнего вечера?
– Я видел, – сказал Татор, но развивать тему не стал.
– Тогда уж и нас прихватите, – попросил Урбанович. – Дела наши в поселке завершены, а от хозяйства Монтойи до форпоста ксенологов мы доберемся сами.
– Жду всех через десять минут на причале, – объявил Татор.
Гравиплан, огромная платформа с двумя палубами, пассажирской и грузовой, опустилась на посадочную площадку, грязно-белый диск с красными концентрическими окружностями посреди сплошного грязно-бурого болота, в клочьях тумана, по ощущениям такого же грязного. Здесь все казалось неприятно грязным, жирным и липким, отчего сразу же, едва сделав первый шаг, нестерпимо хотелось в душ. Визитеры сошли на твердую поверхность, которая не выглядела достаточно надежной. Доктор Ксавьер Монтойя встречал их у трапа. Он был тщательно, со знанием дела, упакован в непременный желтый плащ. Капюшон однако же был небрежно откинут, дыхательная маска на бледном бородатом лице отсутствовала.
– Очень рад, – с пылкостью говорил доктор Монтойя, всем поочередно пожимая руки. – Очень… Вы нас чрезвычайно выручили. Практически вы нас спасли.
За его спиной безмолвными истуканами сгрудились приземистые сервомехи, когда-то синие и чистенькие, а теперь размалеванные на манер амазонских дикарей и, что греха таить, грязноватые. Сервомехи были традиционных моделей, человекообразные. «Вы ж мои дорогие!» – с нежностью сказал Белоцветов и сразу же увел всю дикую орду на разгрузку гравиплана.
– Пойдемте, – сказал доктор Монтойя. – Я покажу вам Авалон.
Они покинули белую площадку и в полном безмолвии ступили на изящный, словно бы сплетенный из стеклянистых лиан и на вид совершенно ненадежный мостик. В просветах переплетений, в нескольких футах под ногами хищно чавкала, хлюпала и пузырилась мерзкая трупная жижа. Доктор Монтойя едва ли не вприпрыжку возглавлял шествие. Туманная занавесь внезапно рассеялась, и по ту сторону мостика обнаружилась твердь – черная, рыхлая, но после болотных ландшафтов показавшаяся всем отрадой для взоров и чувств. Твердь простиралась необозримо, ее края таяли в тумане, от нее исходили едва различимые токи теплого воздуха.
– Что это? – на всякий случай осведомился Татор.
– Земля, – сказал доктор Монтойя и засмеялся. – Строго говоря, это почва. Аналог земного гумуса. Слой плодородной органики, пригодный для разведения высших растений. Хотя до этого еще далеко. Бедная микрофлора, отсутствие микрофауны… дождевые черви, увы, не прижились, но мы над этим работаем.
– Но оно к чему-нибудь крепится? – спросил Феликс Грин, осторожно пробуя землю носком ботинка.
Брандт молча отодвинул его, первым спрыгнул с мостика и сразу же увяз по щиколотки. Теперь он стоял и озадаченно разглядывал свою обувь, поочередно вытаскивая конечности из черного месива.
– Строго говоря, с некоторых пор это остров, – пояснил доктор Монтойя. – Он действительно крепится к литосфере планеты. Мы называем его Авалон, потому что в этом мире наконец появилось место, заслуживающее такого имени. Если вам интересно, – сказал он, обращаясь персонально к Брандту, – тропинка начинается вот здесь, а все остальное, строго говоря, образует пашню.
Брандт буркнул под нос что-то невразумительное и неспешно переместился в указанном направлении, как будто невидимые кнехты передвинули осадную башню поближе к крепостной стене.
– Здесь можно дышать, – сказал Монтойя. – Если, разумеется, отойти подальше от трясины. То, что окружает наш остров, мы называем Морасс.
– Что это значит? – спросил Кратов, с облегчением снимая маску. Воздух и вправду был намного более приспособлен для дыхания. Он казался горячим и слегка отдавал гниющими водорослями. После адской смеси в пределах космодрома это был сущий пустяк.
– Всего лишь трясина на одном из земных языков, – пожал плечами доктор Монтойя. – Кажется, на английском. А как еще ее называть?
– Вы что же, обитаете здесь в одиночестве? – недоверчиво спросил Грин.
Мимо них, проворно семеня короткими ножками, проносились сервомехи, навьюченные знакомыми уже синими, красными и желто-полосатыми контейнерами, и растворялись в седом мареве.
– Следуйте за мной, – сказал доктор Монтойя, ухмыляясь в бороду.
Кратов немного отстал и, поравнявшись с ксенологами-неразлучниками, вполголоса о чем-то спорившими, осведомился:
– Вам совсем неинтересно?
– Консул, друг мой, – сказал Ветковский. – Мы здесь все видели-перевидели тысячу раз, и поверьте: с начала местного года ничего нового. Вы же знаете, как происходит терраформинг.
– Медленно и неотвратимо, – добавил Урбанович. – И то и другое – очень.
– Сейчас мы прогуляемся с вами по острову, – продолжал Ветковский, – а затем прыгнем в свободный куттер и переместимся на ксенологический форпост.
– Поближе к Авалонской Башне, – сказал Урбанович. – Не путать с Вавилонской…
По мере продвижения вглубь острова туман делался все прозрачнее, невнятные тени обретали объем и очертания, пока не превратились в компактное скопление невысоких построек самых простых форм, частью прямоугольных, частью цилиндрических. Над одним из зданий Кратов рассмотрел ажурный эмиттер «сепульки» – сигнал-пульсатора простейшей модели. Стены построек были выкрашены в белый цвет и помечены недоступными стороннему пониманию знаками.
– Собственно говоря, перед вами Авалон-Сити, – сказал доктор Монтойя, обводя постройки широким жестом. – Когда-нибудь здесь будет столица этого мира. А до той поры это научный поселок, откуда мы управляем терраформингом. Мы – это Авалонский филиал Института агрохимерогенеза. Я имею честь руководить сектором пикноморфоза. Если вам действительно интересно или весть о вашем прибытии разнесется по всему острову, очень скоро здесь объявятся сотрудники других секторов и захотят поделиться своими успехами.
– Пикноморфоз – это, кажется… – начал Татор неуверенно.
– Строго говоря, уплотнение, – опередил его Монтойя. – На самом деле, наши маленькие слуги старательно перерабатывают органическую суспензию Морасса в то, что вы видите, в гумус. Термины, разумеется, заимствованы из земного почвоведения. Совершенно для удобства понимания. Должен вам заметить, что нет более спокойного и благодарного занятия, чем терраформинг. Абсолютная гармония с собой и окружающей природой. Никто не набрасывается из кустов с намерением помешать или сожрать тебя. Ничто не взрывается под ногами и не извергается на голову. Ни тайфунов, ни цунами. Куда ни кинь взором – бурая сонная трясина.
– И тут появились вы, – негромко заметил Феликс Грин.
– Через пару лет космодром передислоцируется на остров, – сказал Монтойя. – Это можно было бы сделать уже сейчас, но в Агентстве внеземных поселений трудятся очень осторожные люди. Они хотят убедиться, что у нас все получается, и эта твердь не растает под натиском агрессивной окружающей среды, как кусочек масла в горячей каше.
– А она действительно агрессивна? – спросил Грин.
– Не более чем всякое болото. Вы когда-нибудь видели настоящее земное болото? Нужно соблюдать осторожность, не лезть в самую топь без знания гатей и уважать покой местных водяных.
– Здесь есть водяные?! – поразился Кратов.
– Самый крупный из живых организмов, обнаруженных за время пребывания земной миссии в этом мире, – несколько механически продекламировал доктор Монтойя, – размерами не превышал…
– …детский башмачок, – подсказал Урбанович, подавляя зевок.
– Строго говоря, дамскую туфельку, – поправил Монтойя. – Поэтому созданному из жидкой грязи острову ничто не угрожает.
– А еще вышеупомянутое Агентство весьма желало бы убедиться, – вклинился в беседу Ветковский, – что находящийся на планете искусственный объект, известный как Авалонская Башня, не представляет никакой угрозы будущим поселенцам. Оценкой каковой угрозы и заняты ксенологи, обитающие неподалеку от острова и не в пример в менее комфортных условиях.
– Опять вы за свое, Лев, – сказал доктор Монтойя. – Мы сто раз предлагали вашим коллегам кров и радушие наших сердец, но они всегда отговаривались какими-то нелепыми причинами. Если им нравится болтаться на платформах и дышать нехорошим воздухом, кто мы такие, чтобы им препятствовать?
– Вы же знаете, Ксавьер, – меланхолично возразил Ветковский. – Башня должна находиться под постоянным и неусыпным наблюдением. Причем не только и не столько автоматическим, а и человеческим. Вдруг она откроется, а нас не окажется рядом? И какой тогда смысл в многолетнем мониторинге?!
– Вы, верно, не помните, – сказал Монтойя, светски улыбаясь, – но еще год назад я предлагал выстроить перешеек от острова до Башни. Согласись ваши коллеги в ту пору, сейчас перешеек был бы уже сформирован и к Башне можно было бы кататься из Авалон-Сити на велосипедах.
– Мы не знаем, – сказал Урбанович, – и вы, Ксавьер, не знаете, и никто не знает, как Башня отреагирует на соседство и активную деятельность ваших, как вы любите выражаться, маленьких слуг. Что, если она рухнет? Что, если распахнутся бойницы и по всему, что движется, будет открыт смертоносный огонь?
Ветковский расхохотался, а Кратов, которого экскурсия начинала утомлять, мрачновато заметил:
– Вы сами недавно утверждали, что Башня уходит вглубь неизвестно на сколько и уж во всяком случае намного дальше, чем ввысь. И если я что-то понимаю в ксенологии, вы будете только рады, когда обнаружатся бойницы и орудия, потому что это внесет в застарелую и даже слегка проржавевшую тему хотя бы какую-то ясность.
– А хотите полюбоваться на наших малышей? – вскричал доктор Монтойя с громадным воодушевлением.
– Хотим! – объявил Феликс Грин, который вне корабельных стен выглядел слегка подавленным и необычно молчаливым.
«Нисколько», – желчно подумал Кратов. Он поискал взглядом союзников среди визитеров. На смуглом лице Татора легко читалось сомнение в целесообразности всего происходящего. Брандт озирал туманные дали хладнодушным оком, его челюсти двигались подобно мельничным жерновам, а физиономия не выражала ровным счетом ничего. Зато взгляды обоих ксенологов были обращены куда-то в сторону поселка, и в них пылал одинаковый жгучий интерес. В том же направлении, с той же страстью таращился и подошедший пару минут назад Белоцветов, но вдобавок ко всему от удивления у него открылся рот. «Что они там увидели? – подумал Кратов. – Привидение?»
Двери ближайшего домика, белого с зелеными и синими разводами, были раздвинуты. На пороге, старательно кутаясь в плащ, стояла молодая женщина. Издали для подслеповатого глаза она могла бы сойти за подростка. Но на расстоянии какого-то десятка футов были видны черты ее лица – безупречные, словно нарисованные кистью прилежного ученика, выбившиеся из-под капюшона пушистые волосы сиреневого цвета и большие глаза, сияющие бледным пурпуром.
– Лили! – воскликнул Урбанович с несколько наигранным энтузиазмом. – Вот уж не ожидали тебя здесь встретить!
Удивительная женщина приблизилась к компании. В ее присутствии все немедленно испытали желание придать себе вид более солидный и мужественный, нежели на самом деле. Даже Брандт прекратил сутулиться и жевать. О планах на что-то там полюбоваться было забыто. Кратов изумленно разглядывал незнакомку. «Юффиэй, – думал он. – Женщина-юфманг. Что она делает в этом аду?»
– Консул! – возгласил Ветковский. – Позвольте вам представить звезду и гордость ксенологической миссии…
– Успокойтесь, Лев, – остановила его женщина серебряным голосом, – я в состоянии позаботиться о себе. – Смешливый, несколько оценивающий взор пурпурных очей переместился на Кратова. – Меня зовут Лилелланк. И я не протестую, когда мое имя разнообразно сокращают. Вы не ошиблись, доктор Кратов, я действительно юффиэй. Что вас удивляет? Что у расы юфмангов существует ксенология и галактические амбиции?
– Признаться, меня здесь все удивляет, – сказал тот. – Добро пожаловать в Верхний Мир, коллега Лилелланк.
– О! – сдержанно удивилась женщина. – Вижу, у вас есть опыт общения с нашей расой. Примите почтение от Нижнего Мира. Надеюсь увидеть вас возле Башни.
– У меня нет планов… – начал было Кратов, но юффиэй Лили совершила отметающий жест и растаяла в жарком мареве.
– Куда это она? – спросил Белоцветов с живым интересом.
– На пристань, – ответил Ветковский. – А оттуда – на форпост. Снегурка наша… – добавил он с обожанием.
– О, дьявол! – встрепенулся Урбанович. – Ведь она сейчас угонит наш куттер!
Ксенологи вприпрыжку, увязая в рыхлом грунте, ринулись вслед за женщиной. Доктор Монтойя проводил их завистливым взглядом, затем тяжко, обстоятельно вздохнул и промолвил:
– За мной, за мной, сеньоры.
Они миновали поселок, не встретив более ни единой живой души, и спустя полчаса очутились на противоположном краю острова. Здесь туман казался еще плотнее, чем повсюду, и доносившийся со стороны болота невыносимый смрад смешивался к равных пропорциях со свежим островным воздухом.
– Ого! – воскликнул впечатлительный Феликс Грин. – Что это за чудища?
В серой мгле тяжко и медлительно колыхались гигантские тени, сходные с раздутыми до непомерной величины аэростатами. Вершины тускло поблескивавших куполов терялись за пределами обзора; чтобы охватить всю картину целиком, следовало бы отойти подальше, но тогда она неизбежно растворилась бы в тумане.
– Это терраформирующие биотехны-пикноморфы модели «Тиамат LX», – с гордостью объявил доктор Монтойя. – Строго говоря, они поглощают Морасс и превращают в Авалон. Производительность невелика, один гектар в сутки, но это полноценный гектар земли, по которому можно гулять без риска провалиться в трясину с головой. Пойдемте ближе, наши малютки весьма покладисты и приучены к хорошему поведению.
С близкого расстояния биотехны выглядели не так угрожающе. Искусственное начало, довлевшее над живым, придавало им сходство с архитектурными формами, созданными небогатой фантазией беспритязательного творца. Оболочка была составлена из больших шестиугольных сегментов серо-голубого цвета, напоминавших искусственную кожу. В местах сочленения сегментов торчали кустики жесткого ворса. Нижняя часть неоглядной сферы утопала в грязи, поверхность оболочки едва заметно вздымалась и опадала. Кратов, не удержавшись от соблазна, стянул перчатку и осторожно прикоснулся к боку «Тиамата». В конце концов, у него был опыт общения с Чудом-Юдом… От биотехна тянуло холодком, оболочка была сухой и слегка наэлектризованной. Внезапно колоссальная туша затрепетала. На всякий случай все отпрянули на почтительное расстояние. Биотехн покачнулся и мягко откатился с прежнего участка. Там, где он только что возлежал, остался дымящийся клочок черной земли.
– Сколько их здесь? – спросил Татор отчего-то шепотом.
– Без малого сотня, – сказал доктор Монтойя. – К сожалению, со временем они приходят в негодность. Строго говоря, умирают. Только Господу удалось создать землю, собрание вод и траву за три дня и без ущерба для здоровья… В желтых контейнерах, что вы нам привезли, находятся зародыши пикноморфов на замену умершим. Из тех, что прибыли в красных контейнерах, вырастут биотехны для создания чистой воды. Биотехны же из синих контейнеров займутся наконец очисткой атмосферы.
– И вы действительно надеетесь справиться с этим болотом? – с благоговейным ужасом полюбопытствовал Феликс Грин.
– Мы же не первые, кто переделывает чужой мир под свои прихоти, – сказал Монтойя. – Да, пока дело почти не движется. Что такое Авалон… жалкий клочок условно-плодородной земли. Да и сам филиал – пять лаборантов, десяток техников и я в неблагодарной роли управляющего и публичной персоны… Но когда наши успехи станут очевидны, мы сразу начнем получать широкую поддержку из разных источников. В том числе и от Галактического Братства. Это лавинообразный процесс, важно начать и не опустить рук.
– Разве в Галактике так уж мало миров, где намного меньше хлопот, чем с этим вашим… Морассом? – спросил Белоцветов.
– Санти, вы инженер, – сказал Татор. – Вам отчасти простительно. Но вот Кон-стан-тин вам подтвердит, да и Феликс, я думаю, присоединится… Совершенно благополучных, пригодных для человеческого обитания миров крайне мало. Разумеется, пока нам хватает. Но только пока, на первое время. Человечество ведь не собирается вымереть в ближайшую тысячу лет, не так ли?
– Мы должны быть готовы к вызовам мироздания, – сказал доктор Монтойя. – И встретить их во всеоружии. Даже если ничего не получится здесь, мы по крайней мере приобретем неоценимый опыт.
– Почему это вдруг у вас может не получиться? – нахмурился Феликс Грин.
– По многим причинам, – сказал Монтойя. – Вдруг обнаружится некий неучтенный природный фактор. Вдруг затраты на терраформинг превысят ожидаемую выгоду. Вдруг непредсказуемо и самым огорчительным образом проявит себя эта чертова Башня…
– Такое случается, – покивал Феликс Грин. – Самые привычные элементы ландшафта, от которых, казалось бы, давно не ждешь подвоха, вдруг выходят из тысячелетней спячки, что-то там себе соображают и начинают раздавать рождественские подарки задолго до сочельника. Слышали, наверное, про Кноматанский инцидент? Кномантан – была такая планетка в одной из звездных систем на границе Шпоры Ориона. По всем признакам относилась к «голубому ряду», и от Солнца не так уж далеко. В 127 году там высадилась исследовательская миссия Брауновского университета, и ребятам ужасно понравилось то, что они увидели. Зелень, цветение, в меру агрессивная биосфера на основе белка, что по причине местной эволюционной специфики на чужеродное присутствие никак не реагировала. Дескать, у нас свои дела, и мы вас, двуногих уродцев в металлокерамической скорлупе, в упор не замечаем и знать о вас не желаем вовсе. Словом, о такой удаче можно только мечтать. Разбивают они лагерь миссии в живописной долине, проводят полномасштабные изыскания, картографирование и прочие нескучные маневры в предвкушении разнообразных респектов и моральных бонусов за свое открытие со стороны того же Агентства внеземных поселений. А то обстоятельство, что планетологи упорно именуют местность, в которой располагается лагерь, вулканической кальдерой, выглядят озабоченно и едва ли не прикладываются ухом к земле, никого особо не беспокоит. Планетологи – вообще люди со странностями, едва ли не почище ксенологов… – Спохватившись, Феликс Грин бросил короткий испытующий взгляд в сторону Кратова, тревожных признаков не уловил и продолжил с нарастающим подъемом: – Впрочем, начальник миссии, широких взглядов и большой ответственности человек, все же задает правильные вопросы и получает правильные ответы в том смысле, что никакая это не долина, а депрессия рельефа, провалившийся кратер супервулкана диаметром в сто миль с походом. Но, если судить по его нынешнему состоянию, вот уже несколько миллионов лет как вулканическая активность свелась к нулю, хотя полагать ее совершенно угасшей ни один планетолог не рискнет. Выжидать еще миллион лет, пока ситуация прояснится, никто не стремится – в конце концов, живут же люди в Йеллоустонском парке и не особенно по этому поводу переживают… В назначенный срок миссия сворачивается, контейнеры с образцами занимают свое место в грузовом трюме, распивается обязательное шампанское, корабль всплывает на орбиту, откуда исследователи адресуют Кномантану воздушные поцелуи, прощальные взоры и обещания скоро вернуться, и тут вся эта хрень внизу взрывается, как сто тысяч планетарных торпед сразу, после чего сказочная планета голубого ряда превращается в черный от горя и пепла камень с выгрызенным боком…
– Какой банальный финал, – сказал Белоцветов. – Я-то втайне рассчитывал, что они взлетят и ничего не взорвется.
Доктор Монтойя выслушал эту спонтанную быличку с любезным вниманием, хотя и казался несколько озадаченным.
– Вы ведь останетесь на обед, друзья мои? – спросил он, когда Феликс Грин улыбкой обозначил конец своего повествования.
– Гм… – Татор выжидательно покосился в сторону Кратова. – Если генеральный фрахтователь не возражает…
– Я фрахтователь, а не феодал, – хмыкнул тот. – И вообще у меня на ближайшие несколько часов, кажется, иные планы.
– Какие же? – с живостью осведомился Белоцветов, озираясь. – Ах вот оно что… – протянул он немного раздосадованно.
Чуть поодаль, в выжидательной позе со сложенными на груди руками, стояла Лилелланк и с иронической усмешкой на малиновых устах наблюдала за происходящим. Позади нее, слегка накренившись, стоял куттер, и дверца его была зазывно открыта.
В кабину куттера свободно проникал ядовитый воздух планеты, поэтому Кратов немедленно натянул на лицо маску и нахлобучил капюшон плаща. Лилелланк, что занимала кресло водителя, по-прежнему игнорировала маску, что оставляло приятную возможность любоваться ее безукоризненными чертами, хотя и проглядывала в том некая нарочитая демонстрация.
– Вы знали, что я любопытный, – сказал Кратов с укоризной.
– Конечно, знала. Это знают все ксенологи Галактики.
– У меня не было планов задерживаться на Авалоне дольше суток. Между тем я торчу здесь целую вечность.
– Здесь длинные сутки. И ужасно длинные часы. Там, куда вы направляетесь, могут и подождать. Не думаете же вы, – в голосе женщины звучал скрытый смех, – что я упущу возможность повидать визави живую легенду!
– Не такой уж я скрытный и неприступный, – фыркнул Кратов. – Если эта ваша Башня действительно заслуживает отдельного внимания, могли бы выслать мне материалы.
– Всякое живое существо должно быть наблюдаемо в естественной для него среде обитания, – продекламировала Лилелланк. – Не помню, откуда эта цитата, из ваших или из наших классиков натурфилософии… Так или иначе, вы уже здесь и подлетаете к Авалонской Башне.
– Вам никто не говорил, что вы интриганка? – незлобиво спросил Кратов.
Лилелланк расхохоталась. Словно пальцы виртуоза живо и вразнобой пробежались по клавишам челесты.
– Все и постоянно! – объявила она. – Глядите, Консул, вам понравится.
Куттер на малой скорости приближался к Башне, из-за тумана все еще невидимой во всем своем величии. Временами в разрывах низкой облачности проступали неясные, почти эскизные очертания. Но и по ним можно было судить о масштабах сооружения. Словно бы какое-то невообразимое высшее существо вдруг решило поддеть целую планету на огромную булавку, как редкое насекомое для коллекции, но упустило экспонат вместе с булавкой. Или допотопная, хтоническая тварь попыталась дотянуться до небес бесконечной длины хоботом и, что удивительно, в своем помысле преуспела. Белая с желтоватым отливом поверхность Башни слегка бликовала в тусклых лучах Эмриса, который занимал своей багровой тушей весь горизонт. Материал Башни был сходен с керамикой особой прочности, отдельные элементы тщательно притерты между собой, что сообщало всей конструкции иллюзию монолитности. Лишь внимательно приглядевшись (что Кратов и сделал), можно было обнаружить охватывавшие Башню от самой вершины до самого низа спиральные выступы, что-то вроде внешних ребер жесткости. На Авалоне отсутствовали мощные атмосферные потоки, и это позволяло Башне во всякое время года сохранять состояние незыблемости и покоя. В любом другом мире ее нерушимость давно уже подверглась бы самым жестоким испытаниям.
– Искусственный объект неустановленного происхождения «Авалон X-1», – объявила Лилелланк. – Он же «Авалонская Башня». Высота три тысячи двести девять метров. Диаметр у основания шестьсот тринадцать метров, у вершины – пятнадцать. На самой макушке устроено нечто вроде смотровой площадки и даже с перильцами. Милая предусмотрительность со стороны конструкторов. Казалось бы, на что тут можно любоваться… Хотите побывать?
– Не слишком, – сказал Кратов.
– Пустяки, мы все там уже отметились. Даже Урбанович, который утверждает, что у него боязнь высоты… Сам форпост размещается на платформах у подножия Башни. Ну что, спускаемся?
Не дожидаясь ответа, женщина направила куттер вертикально вниз. Тело Башни слилось в сплошную сверкающую полосу. Кратова вдавило в кресло. «Ну вот еще, глупости», – подумал он снисходительно и, преодолевая сопротивление собственного веса, приник к иллюминатору.
Возле самой поверхности болота куттер резко выровнялся.
– Впечатляет, – промолвила Лилелланк. – Я думала, ваше звездоходское прошлое – это выдумки.
– А что думаете сейчас?
– Что «впечатляет» должны были сказать вы.
Кратов засмеялся, и в этот миг куттер плюхнулся в трясину, не дотянув полутора метров до посадочной площадки.
– Ойе-е-е, – нисколько не смутившись, сказала Лилелланк. – То есть упс.
– Впечатляет, – не запозднился Кратов.
Он открыл люк и, примерившись, ловко выпрыгнул на все еще подрагивавшую от грязевых бурунов кромку платформы. Затем протянул руки женщине. Та с готовностью приняла помощь. Весу в ней, даже с плащом и сапогами, было не больше, чем в земном подростке.
А еще что-то с ней было не так.
Из своего опыта общения с юффиэй, короткого, глубокого и болезненного, из разряда ран, которые не заживают окончательно, Кратов вынес твердое убеждение: людям от фей следует держаться подальше. Собственно, так в прежние времена человечество и поступало. Вся эта любовная магия, она же аттрактивная аура, в сочетании с гипнопластикой, никого еще до добра не доводила. Использовать свои природные качества сознательно, управлять ими, ослаблять или отключать вовсе феи с планеты Яльифра не могли, это был инстинкт, как прямохождение, как дыхание… Но теперь он своими глазами видел юффиэй в человеческом окружении, и выглядело это довольно безобидно, то есть никто не сходил с ума и не совершал безрассудных поступков.
И еще… Ветковский, конечно, назвал ее Снегуркой, и Кратов сразу догадался, что могло послужить тому причиной. У женщины по имени Идменк, что навсегда осталась в его прошлом, постоянно были холодные руки. Он звал ее Снежной Королевой… Но у Лилелланк были обычные, теплые руки.
Возможно, в Галактике за время его затворничества кое-что изменилось.
– Меня можно отпустить, – сказала Лилелланк, насмешливо поглядывая на него блестящими цветочными глазами.
– Простите, – смущенно буркнул Кратов и аккуратно поставил ее на ноги.
К ним уже приближались люди.
– Консул! – сказал долговязый незнакомец в перекрутившемся от спешки плаще. – Как удачно, что вы на Авалоне. Спасибо, Лил, ты справилась…
– Так это была солидарная интрига? – усмехнулся Кратов.
– Мы решили, что вам будет интересно, – быстро сказал долговязый. – Вы же любопытный.
– Ну хорошо, – сказал Кратов. – Не скрою, в своей жизни я повидал немало башен и хочу знать, что особенного в вашей. Покажите мне, наконец, свою диковину, и расстанемся друзьями.
– Она открылась, – сказал долговязый. – Буквально только что. Вам все еще не интересно?
– Ойе ма-а… – сказала Лилелланк виноватым голоском. – Я тут ни при чем.
Подножие Башни утопало в жидкой грязи, но сама круто уходившая ввысь поверхность оставалась белой и чистой, как будто отторгала всякие инородные посягательства. Платформа с ксенологами дрейфовала над болотом в нескольких метрах, не соприкасаясь с циклопической постройкой. В обычном своем состоянии она медленно циркулировала по периметру Башни, но сейчас это движение было прервано: платформа застыла в неподвижности напротив овального, в полтора человеческих роста, отверстия, в котором непроницаемой занавесью стояла темнота.
– Как это произошло? – спросил Кратов.
– Вы хотите сказать: что такого мы натворили? – уточнил долговязый и хихикнул. – Абсолютно ничего. Как обычно, занимались своими делами, мониторили ситуацию, обсуждали последние новости… кстати, они касались вашего прибытия… потом Лил доставила на форпост Льва и Марка и побожилась, что заманит и вас. – Помолчав, он сообщил с вызовом: – Между прочим, я начальник форпоста, меня зовут Харитон Чижов.
– А меня Константин, – сказал Кратов сквозь зубы и, не отрывая взгляда от входа в Башню, сунул слегка попятившемуся Чижову руку для пожатия. – Что вы намерены предпринять?
– Запустить внутрь киберов, – охотно ответил Чижов. – Оценить обстановку. Затем снарядиться по полной и проникнуть самим.
– Это долго, – прожурчал за спиной знакомый голосок.
– Давно это чудо здесь? – спросил Кратов негромко.
– Вы имеете в виду Лил… Лилелланк? – осведомился Чижов. – Скоро месяц. Местный, разумеется. Вполне солидный срок, некоторые сбегают отсюда и через неделю.
– Что так?
– Так ведь ничего не происходит. Месяцами, годами… скучно.
– Но теперь все изменилось, не так ли? – спросил Кратов.
– Очень на это надеюсь, – сказал Чижов отчаянным голосом.
– Какого вы о ней мнения? – продолжал Кратов.
– Нормального, – сказал Чижов. – Нормального я о ней мнения. Вошла в наш мужской коллектив, как нож в масло. Словно всегда здесь была. Комфортна в общении, смешлива, полное представление о человеческом чувстве юмора, прекрасное владение тремя земными языками… Почему вы спрашиваете?
– Так ведь я любопытный, – сказал Кратов.
– Что, если обратиться к первоисточнику? – спросила Лилелланк, которая давно уже стояла у них за спиной и, хмурясь, прислушивалась к разговору. – Не очень-то прилично обсуждать достоинства человека в его присутствии, даже если он и юффиэй.
– Простите мою бестактность, Лилелланк, – сказал Кратов с непроницаемым лицом. – Мой профессиональный интерес к межрасовым взаимодействиям иногда берет верх над правилами этикета. Чем я смогу загладить свою вину?
– Я подумаю, – очень серьезно пообещала женщина. – Хотя могли бы и покраснеть для приличия. Харитон, например, всегда краснеет.
Чижов немедленно пошел розовыми пятнами.
– Расступитесь, люди добрые! – услышали они.
Два человека в заляпанных грязью плащах гнали перед собой растопыренными ладонями сверкающее облачко киберскаутов, каждый размером с доброго шершня. Непохоже было, будто в этих манипуляциях присутствовал какой-то смысл, потому что скауты вели себя своенравно, но вполне рационально. Кратов невольно отстранился, когда крупная блестящая штуковина вдруг зависла прямо напротив его лица, словно раздумывая, не сменить ли цель. Но все обошлось: на лету перестраиваясь в несколько параллельных цепочек, скауты резво нырнули в глухую темноту.
– Есть телеметрия! – воскликнул один из ксенологов, разворачивая перед собой экран видеала размером с добрую простыню.
– Так, – сказал Чижов с удовлетворением. – Защитное поле все-таки было.
– Очень нежное. Чтобы обозначить намерения.
– Или разделить газовые оболочки внутри и снаружи.
– Есть химический состав!
– Азот? Метан? Ну-у, это скучно…
– А что бы ты хотел? Летучие пары цианидов? Мы сможем войти внутрь в тех же самых масках…
– Никто ни в каких масках не пойдет! – рявкнул Чижов. – Скафандры высшей защиты, изолирующие поля, все по полной программе.
– Но у нас нет скафандров высшей защиты…
– У нас есть скафандры высшей защиты! Модель «Йети», пять комплектов в фабричной упаковке. С самого начала лежали на складе, дожидаясь своего часа.
– Есть анализ биологической активности!
– Ну, не томи душу…
– Стопроцентная медицинская стерильность.
Кто-то разочарованно выругался.
– Изображение есть? – спросила Лилелланк.
– Да, кстати, – встрепенулся Чижов. – Давайте хотя бы взглянем на то, о чем мы мечтали все эти годы.
Разноцветные колонки символов на экране сменились бледной, плоской картинкой в серых тонах.
– То же, что и снаружи, – досадливо проронил один из ксенологов.
– Вот так рушатся иллюзии…
– Когда кто-то возводит башню, он всего лишь возводит башню.
– И не думает о том, что вокруг соберется стая ксенологов и будет алчно щелкать клювом, надеясь на нечто невиданное…
– А вы, наверное, рассчитывали на склад артефактов? – печально откликнулся Чижов.
– Стоп, стоп! – Оказывается, в серебряном голоске Лилелланк мог звучать и более серьезный металл. – Чуть вниз, чуть левее и увеличить!
– Что там у тебя? – спросил Чижов и замолчал.
Кратов во всеобщем веселье не участвовал. Все это время он стоял на краю платформы и молча таращился в темноту прохода, как если бы рассчитывал увидеть там нечто, прочим взорам недоступное. «А еще пару десятков лет тому назад я бы никого и спрашивал, – думал он. – Прямо так, как есть, шагнул бы в эту темноту. Потому что ничего не боялся и не желал терпеть. Когда еще эти скауты выполнят полную трехмерную схему внутренностей Башни… когда еще последует заключение о безопасности человеческого проникновения… Нет, я не был смелее, чем сейчас. Хотя, наверное, и это тоже. Я был глупее. Эти юнцы всегда такие глупые и такие лихие. Все потому, что они полагают, будто им нечего терять. Опрометчиво, разумеется. В такие минуты они забывают о друзьях, о девушках, о мамах… об отцах, если те присутствуют в их жизни. Все, что имеет действительное значение, вмиг выметается из их забубенных головушек. И остается лишь жажда открытия, жажда первенства. И ноль здравого смысла. – Он со снисходительной иронией оглядел людей, что его окружали сейчас. Возбужденные лица, бессвязные реплики, нетерпение, страсть… – Черт возьми, неужели я так сильно изменился? Неужели это и есть то, что называется „повзрослел“? Я помню, что у меня есть мама, есть Марси и Рашида… а скоро появится еще один человечек, которого я определенно полюблю больше всех на свете. Я все еще готов на какие-то умеренные сумасбродства… но мне определенно есть что терять. И я это потерять не хочу. К тому же у меня есть главная цель. И выстроен к ней маршрут. Земля, Авалон, Тетра… и одна из планет звездного скопления Триаконта-Дипластерия. Это все. Никаких заскоков, никаких отклонений. Надеюсь, всем понятно? Если кто-то серьезно рассчитывал задержать меня здесь мнимыми мистериями внутри какой-то там убогой Башни, то он многое упустил из виду. Я не тот юный сорвиголова, в расчете на которого сочинялись эти планы. Чтобы меня остановить, потребуются более серьезные средства, чем зовущие к откровениям врата и фея из моих неистлевших воспоминаний».
– Консул, поглядите!
По экрану медленно и нескончаемо ползли причудливые барельефы, составленные из множества сплетенных фигурок. Какие-то непонятные знаки, не то механизмы, не то растения… какие-то приземистые твари с ощеренными пастями, сходные то ли с волком, то ли с кошкой…
Кратов еще раз, напрягая глаза, всмотрелся в темноту разверстого прохода. «Если я туда войду, то уже не вернусь. Я погибну там. Ведь так?»
– Прекрасно, – услышал он свой отвратительно равнодушный голос. – Мои поздравления, коллега Чижов. И вы все, господа… Теперь-то ничего уже не останется, как прежде.
Все глядели на него, как на идиота. На лицах ксенологов можно было прочитать что угодно – изумление, непонимание, гнев… только не уважение, на какое он мог бы в силу своего положения и былых заслуг рассчитывать.
– Лилелланк, – сказал он. – Вас не затруднит доставить меня в космопорт? Мне нравится ваш стиль вождения.
– Лил, – сказал Чижов деревянным голосом, – ты нужна нам здесь. За доктором Кратовым прибудут специально…
– Конечно, доктор Кратов, – промолвила женщина с солнечной улыбкой на нечеловечески прекрасном лице. – Никаких проблем, доктор Кратов.
Бросив короткий взгляд в сторону Кратова, хладным истуканом торчавшего в пассажирском кресле, Лилелланк закусила губку и шмякнула куттер о посадочную площадку космопорта. Контакт получился жестким, но состоялся точно в центре очерченного круга с жирной точкой, с высоты напоминавшего мишень для пулевой стрельбы. На площадке было безлюдно: все, кто должен был отбыть, по-видимому, отбыли, а новых рейсов покуда не ожидалось. Они выбрались из кабины. Кратов рефлекторно протянул руки, но женщина, отрицательно мотнув головой, легко спрыгнула на влажные керамитовые плиты. Пересекли площадку, вошли в холл космопорта. Никто не бездельничал под чахлой пальмой, не слонялся по залитому теплым розоватым светом проходу, ни единой живой души. «Хорошее место для…» – заикнулась было Лилелланк, но Кратов ответил коротко и, пожалуй, с избыточной жесткостью: «Ко мне». Они достигли гостиничного сектора и там наконец-то снискали положенную долю внимания. Экипаж «Тавискарона» почти в полном составе, за исключением Мадона, который обещал не казать носу с корабля до отбытия, собрался в гостиничном коридоре возле дверей каюты, в которой Кратов провел прошлую ночь. Кажется, всерьез обсуждались планы по выносу двери.
– Ну наконец-то! – воскликнул Элмер Э. Татор, завидев приближающегося Кратова. – Мы уже начали беспокоиться. Странными привычками ты обзавелся на Земле, Кон-стан-тин, то опаздывать, то исчезать… – Его взгляд упал на миниатюрную в сравнении с солидными кратовскими габаритами фигурку Лилелланк. – Впрочем, у генерального фрахтователя есть некоторые неотчуждаемые права.
Белоцветов уже открыл рот, чтобы ляпнуть что-то легкомысленное или, наоборот, ввернуть какую-нибудь возвышенную цитату, но Феликс Грин молча засадил ему локтем под ребро.
– Немедленно прикиньтесь невинной овечкой, – прошипел Кратов.
– С готовностью, доктор Кратов, – шепнула женщина. И тотчас же, практически без перехода, потупивши очи, завела плаксивым голосом: – Ну, Консул, ну что вы в самом деле… Ойе ма-а-а… Ну, я больше так не буду, правда, правда…
Живое любопытство на лицах экипажа немедленно сменилось выжидательным сочувствием.
– Что ты намерен предпринять? – строго осведомился Татор.
– Отшлепать хулиганку, – мрачно огрызнулся Кратов и тычком распахнул дверь. – Прошу, юная леди!
Лилелланк, умело изображая нашкодившего щенка, заложила руки за спину, без видимой охоты переступила порог и прошла внутрь.
– Надеюсь, вы готовы к вылету? – спросил Кратов, адресуясь куда-то в пространство. – Более нет никаких причин здесь ошиваться?
– Э-эм-м… да, – сказал Татор, слегка опешив.
– В таком случае, не смею никого задерживать, – продолжал Кратов, упорно глядя поверх голов, что при его росте труда не составляло. – Я прибуду на борт самое большее через час и ожидаю, что мы отчалим немедленно. Немедленно, милостивые государи!
Брандт, наблюдавший за разыгрываемым спектаклем с невыразимым удовольствием, одобрительно хрюкнул. Кратов наконец счел за благо обвести милостивых государей начальственным взором и с лязгом захлопнул дверь изнутри.
– Впечатляет, – объявила Лилелланк, плюхаясь в кресло возле столика.
– Это я должен вам сказать, – откликнулся Кратов, неспешно, с максимальным комфортом умащиваясь на диване напротив.
Несколько минут они просто молчали, с чрезвычайным интересом изучая друг дружку. «Ведь такое уже было, – думал Кратов. – И такое – тоже. Целую вечность тому назад, на сумасшедшей планете Уэркаф. Точно так же ни черта не было понятно, кроме одного: напротив, в человеческом обличье, ничем существенным от меня не отличимый, сидел инопланетный разведчик. Мы оба знали друг о друге все самое важное. Он знал, что я знаю, кто он таков. И я знал, что он это знает. Мы старательно, на всем протяжении долгой беседы, обходили эту тему с болезненно острыми углами. Разница лишь в том, что тогда речь шла вовсе не обо мне, наши с ним цели совпадали, ничто нас не разделяло, мы сотрудничали, и вся сложность заключалась лишь в том, как выпутаться из передряги, не потерявши лиц. Теперь все иначе. Эта липовая фея здесь неспроста. У нас с ней противостояние. Раньше это называлось „конфликт интересов“. Григорий Матвеевич Энграф, помнится, говорил, что я слишком много носился по Галактике и ненароком зацепил какие-то сокровенные струны. Тектон Горный Гребень выразился еще образнее: „Ты – точка соприкосновения двух сил – Галактики и Хаоса. Хаос увидел тебя“. И отправил меня на Землю – вспоминать, разбираться в себе, искать ключ к тайному замку. Не уверен, что мне удалось подобрать верный ключ. Правильнее считать, что я отправился на поиск отмычки. Но какая разница, чем именно будет вскрыт замок? И если я все правильно понимаю, то в лице… в волшебном личике феи мне противостоит не Хаос. Слишком прямолинейно, кустарно, мелко для Хаоса. Уж он-то разделался бы со мной как-нибудь иначе. Прямо в экзометрии. Если это все же струны, то натянуты они здесь, в субсвете. И вот еще что: я точно знаю, что нет ни единой силы в Галактике, которая желала бы остановить мой полет. Никому это не интересно. За одним исключением, само подозрение о котором доставляет мне боль. Я не хочу даже думать об этом. Мне это отвратительно. Потому что… потому что это невозможно. Это за пределами той картины мира, какую я себе выстроил и в какой живу. – Он слабо усмехнулся, глядя в глаза прекрасному существу, которое называло себя Лилелланк. – Надеюсь, она не читает мои мысли. И я не знаю, о чем она сейчас думает. Мы всего лишь обмениваемся эмоциями. И если я что-то смыслю в ее эмоциональном фоне, то на деле она не настолько безмятежна, как выглядит».
– Знаете, Консул, чего мне ужасно хочется? – спросила Лилелланк.
– Спрятать мой труп и сбежать, – сказал он сердито.
– Примерно. Мне хочется красиво скрестить ноги, затянуться сигаретой и взирать на вас из-за табачного облака с этаким циничным прищуром, хладнокровно ожидая развития событий.
– Красиво не получится. Этот чудовищный комбинезон не годится для облика женщины-вамп. А хладнокровия у вас хоть отбавляй. Пускай и недостаточно для настоящей юффиэй… Откуда вы почерпнули этот дивный образ?
– Из ваших шпионских фильмов. Есть такой жанр, фильм-нуар. Чтобы все непременно в серой гамме, с преобладанием черного.
– Пожалуй. В черно-белых тонах вы со своей сиреневой стрижкой сошли бы за блондинку.
– Но вы, кажется, не любите блондинок.
– Это заблуждение. Я люблю всех женщин. Хотя некоторых стараюсь избегать.
– Таких, как я?
– Глупых и самодовольных.
– Надеюсь, я не произвела на вас подобное впечатление.
– Вы вообще не успели произвести на меня хотя бы какого-то впечатления.
– При известном развитии событий мы могли бы лучше узнать друг дружку.
– Это если бы я проявил ожидаемый интерес… – он сделал расчетливую паузу, –…к Башне?
Лилелланк засмеялась:
– Все говорят, что вы любопытный.
– Вы хотели сказать: любознательный? – уточнил Кратов.
– И это тоже.
«Вот что самое смешное, – подумал Кратов. – Мне это нравится. Словесные дуэли с неочевидным исходом. Дразнящее ощущение опасности. Блуждание впотьмах, акробатические танцы на канате над пропастью, бег по острию ножа… Как давно у меня такого не было! Дьявольщина, я соскучился по работе и хочу к ней вернуться, а не разгадывать вселенские ребусы, где все стороны одинаково безлики и не проявляют себя иначе, нежели через законы мироздания… Стоп-стоп. Или это и есть еще одна ловушка, только более изящно устроенная, чем несуразная, топорно сработанная Башня?»
– Когда вы поняли? – спросила Лилелланк.
– Что именно?
– Что я не та, за кого меня все принимают?
Кратов пожал плечами:
– Минуты через две.
– Только потому что у вас был опыт общения с настоящей юффиэй?
– И это тоже, – усмехнулся он. – Ведь вы не юффиэй, не так ли?
Лилелланк не ответила, неопределенно дернув плечом.
– Если честно, – продолжал Кратов, – вначале я принял вас за обычную земную девушку-модницу. У нас ведь нынче мода на юффиэй. Мало ли на Земле красивых хрупких девчонок? Вас выдал эмофон… как только он меня заинтересовал. Он легко читается, но он безусловно чужой.
– Я говорила, что ничего не получится, – досадливо сказала Лилелланк. – Что с вами нужно действовать иначе.
– Тоньше?
– Наоборот. – Ее фиалковый взгляд наполнился стальным холодом. – Против таких, как вы, интеллектуальные комбинации не годятся. Вы считываете все ходы наперед. Если нужно вас остановить, так нужно останавливать. А не пытаться запутать…
– Предупреждаете о новых попытках?
– Я вне игры. Моя миссия завершена, что последует в дальнейшем, меня уже не касается.
– И все же вопрос: что вы тут делаете?
Она молчала, с застывшей на губах улыбкой глядя куда-то сквозь него.
– Что все это значит? – настаивал Кратов. – Что это за цирк?
– Консул, это не цирк, – наконец ответила Лилелланк, когда он уже решил, что больше не добьется от нее ни слова. – Все очень серьезно.
«Но я не хочу, чтобы все было настолько серьезно, – подумал Кратов с отчаянием. – Не хочу никого подозревать. И в особенности чтобы мои подозрения оправдались».
– У вас есть предположения? – вдруг спросила она. – Вы умный человек, они наверняка у вас должны появиться.
– Давайте упростим задачу, – промолвил он. – Кто за вами стоит?
– Не могу вам сказать.
– Не хотите?
– Нет полной уверенности. – Она болтала носком ботинка, задумчиво следя за этим своим занятием. – Ойе мa-а… почему бы и нет? Если вы полагаете, что это облегчит вам жизнь… Была организована специальная ксенологическая миссия. Внедрение активного наблюдателя в условно дружественное гуманоидное окружение. В данном контексте гуманоиды – это вы, представители вида Homo sapiens. План миссии разрабатывался в Уинхемраанийском гуманитарном университете, в отделении экспансивных стратегий, что на планете Смитамосмататау звездной системы Титьетитугри. Всех участников проекта перечислить я не могу, поскольку мой уровень компетенции недостаточно высок, но моей непосредственной подготовкой занимался доктор Кувавитагаштит. Вам что-то говорят эти имена?
– На какой ответ вы рассчитываете? – хмыкнул Кратов. – Я даже не уверен, что вы не придумываете эту тарабарщину на лету.
– Во-первых, я могу повторить ее хоть сто раз. А во-вторых, мне ничего не нужно придумывать. Я точно знаю, что все названные мною имена никогда не попадали в поле зрения земной ксенологии. И не попадут еще очень долго, а то и вовсе никогда. Галактика слишком велика, а вы слишком самонадеянны… – Лилелланк коротко рассмеялась. – Ну вот, я не устояла перед вашим хваленым обаянием и выдала все имена, явки и пароли. Пользуйтесь, если есть желание. Это все, Консул, действительно все, к чему я как наблюдатель имела касательство. Кто является реальным вдохновителем миссии, что стоит за этим проектом, какие силы, я предполагать не могу. Мое воображение пасует, вся надежда на ваше. Но это очень большие силы.
– Дверь в Башню открыли вы?
– Конечно я. Не спрашивайте, каким образом, это не моя тайна, а тех, кто возвел Башню на планете.
– Неужели Башня была построена лишь для того, чтобы в нужный момент попытаться остановить меня или того, кто мог оказаться на моем месте?
– Я же говорю: люди так самонадеянны… Нет, Башня появилась по другой причине и для более впечатляющих целей. Никто и не предполагал, что однажды возникнет план использовать ее столь нерациональным способом. Но согласитесь, попытка была хорошая!
– Я должен был войти внутрь?
– Неизбежно. Все очень рассчитывали на вашу… э-э… любознательность. И никто не учел внезапно открывшуюся в вашем психопрофиле доминанту здравого смысла.
– И что потом? Я бы погиб там? Остался внутри навсегда?
– Консул, я повторяю: то была неудавшаяся попытка тонкой игры с такой тяжелой игровой фигурой, как вы… Внутри вас ожидали открытия, которые изменили бы всю вашу жизнь. Настоящие открытия, не какая-нибудь мелочь вроде обглоданных ветром руин, истлевших механизмов неясного назначения или стаи скользких пучеглазых тварюшек, что жаждут получить от контакта те плоды, которые контакт никогда не приносит. Там, внутри, все было бы очень интересно, интереснее всего, что выпало вам увидеть за всю свою жизнь… Это ящик Пандоры, только без фатальных последствий. Резерв на особый случай, которым решено было пожертвовать во имя высшей цели. Но вы не приняли эту жертву.
– Те ребята на платформе, – сказал Кратов. – Чижов и его команда… Ветковский с Урбановичем… они настоящие ксенологи или ваш почетный эскорт?
– Я полагала, что вы сами догадаетесь. – Выдержав паузу, Лилелланк засмеялась. – Будьте спокойны, Консул, они самые настоящие. Земные энтузиасты, романтические и простые, как теорема Пифагора… в соглашениях евклидовой геометрии, разумеется. Хотя за Льва и Марка не поручусь, они на форпосте появляются набегами, их цели мне непонятны…
– И что дальше?
– Статус-кво будет восстановлен. Дверь закроется. Думаю, очень надолго. По нашим с вами меркам – навсегда. Если, разумеется, в Галактике не возникнет ситуация, для которой строилась Башня.
– Вам придется исчезнуть. Придумайте благовидный предлог, не привлекайте к себе повышенного интереса. Я не один такой умный и даже не лучший в профессии.
Лилелланк скорчила умильную рожицу:
– А можно я останусь? Ну, Консул, ну пожалуйста! Здесь так весело, меня все так любят…
Кратов не отвечал, и она решила не продолжать свое маленькое шоу для единственного зрителя. Лицо женщины сделалось устало-ироничным.
– Конечно, я исчезну. Уходить надо красиво и вовремя. У вас точно нет сигареты? Дым, прощальный взгляд из-за сизого облачка, с той стороны… А ведь вы никогда не узнаете, Консул, что было внутри Башни. И эти милые энтузиасты никогда не узнают. Другой мир, другая парадигма. Громадный сундук новых игрушек. Но это ваш выбор… который вы всё еще можете изменить. Не хотите, нет? Я обязана была спросить. – Она легко поднялась на ноги и потянулась, как маленькая пума. – Вот еще что… не думаю, что открою вам нечто новое. На самом деле, что бы вы ни думали, генетически я – юффиэй. Но моя родина не Яльифра.
Она выжидательно молчала, и спустя минуту, показавшуюся бесконечной, Кратов спросил:
– Потерянные корабли Мейал-Мун-Сиар? Осколки Великого Разделения?
– Ойе ма, – разочарованно сказала Лилелланк и негромко поаплодировала. – Консул, вы и вправду тот, кем вас считают. Я желала бы провести рядом с вами намного больше времени, но вы, злодей этакий, не оставляете мне шанса… Человечество топчется на крохотном пятачке галактической периферии, опрометчиво полагая, будто смогло охватить своим убогим умишком всю Галактику. Но по ту сторону Ядра существует вселенная, о которой вы и не подозреваете. Мириады неизвестных вам миров, в которых все иначе, все устроено не так, как диктует ваше воображение. Хотите еще интереснее? Мы, не-юфманги с другого края Галактики, называем себя чонгай, а наш мир – Чонуратаджу. Мы не живем в недрах планеты, поэтому у меня активное периферическое кровообращение и теплые руки. Я знаю, что вы это заметили… Но мы – не единственный осколок Великого Разделения. Там есть эхайны, иные эхайны. – Глаза ее заговорщицки расширились и засияли. – И даже иные люди. Подумайте об этом.
– Зачем вы мне говорите об этом сейчас?
– Все еще не теряю надежды выполнить миссию.
Усмехаясь, Кратов промолвил:
Женщина приоткрыла рот, как бы в изумлении. Но затем взгляд ее сделался лукавым, и она ответила:
– Лилелланк, – сказал Кратов проникновенно, – ведь вы – не единственная, верно? Вы и этот ваш… – Он раздельно и со вкусом продекламировал: – Уинхемраанийский гуманитарный университет потерпели фиаско… но одной попыткой дело не ограничится, не так ли?
– Ничто и никогда не оканчивается окончательно, – произнесла женщина, изящно воздев указательный пальчик. – Ойе ма, какая неуклюжая тавтология, вдобавок отягощенная аллитерацией! Мне следует больше работать над человеческой грамматикой… хотя теперь-то уж зачем? Прощайте, Консул. Вы забавный, правда.
Дверь за ней закрылась.
«Прощай, Снегурка», – подумал Кратов. У него так и не получилось как следует на нее разозлиться.
Экзометральный переход – это приключение особого рода. Тут сгодится любая аллегория. Камень, брошенный с высоты. Стрела, расставшаяся с тетивой. Артиллерийский снаряд, покинувший пушечное жерло без надежды вернуться. Нечто отправленное в неуправляемый полет до момента соприкосновения с намеченной целью. Ни свернуть, ни остановиться. Впрочем, остановиться, то есть выброситься из экзометрии в субсвет, вполне возможно. Затруднение в том, что никогда не знаешь, где окажешься в результате. И если это будет межзвездная пустота, а не атмосфера планеты, скопище астероидов или недра звезды, то можно считать, что повезло. Поэтому разумнее всего не испытывать судьбу и лететь или падать, кому какое сравнение ближе, но до конца.
А еще это тяжкое испытание для праздного пассажира на грузовом транспорте. Долгие часы, а то и дни, которые нечем заполнить. Отсутствие всего, что входит в типичное представление о досуге. Ни баров, ни игровых залов, ни бассейна. Голые стены, скучные коридоры, равнодушная к чужим переживаниям команда. Экипаж по крайней мере может заняться штатным обслуживанием бортовых систем, до которых на стоянках руки доходят в самую последнюю очередь, а то и не доходят вовсе. Пассажиру поучаствовать в этом не самом увлекательном времяпрепровождении, разумеется, не предложат. Его удел – торчать в своей каюте, изнывая от зевоты. Либо же пасть в объятия увеселительной фантоматики, пережить какое-нибудь безумное приключение в самых неукрощенных джунглях Галактики, в подводных лабиринтах с кошмарными чудищами за каждым поворотом, на ледяных вершинах невообразимо высоких гор. Наконец, плюнуть на все и проспать весь полет в мягких лапах гибернатора… Кратов был готов к любому выбору. На беду, скоро выяснилось, что на борту «Тавискарона» отсутствовали фантоматоры, даже самые простецкие. (Элмер Э. Татор: «Но мне и в голову не приходило… Кто бы мог подумать… Это же пустая трата бесценного времени… Экипажу всегда найдется работа… Ах да, ты же не член экипажа, Кон-стан-тин…») Гибернаторы, впрочем, наличествовали, и Мадон не нашел лучшего времени, чтобы заняться их профилактикой. Оставалось одно: скучать и зевать, зевать и скучать.
Очень скоро Кратов, совершенно обалдевший от безделья, устремился в коридор. Корабль показался ему вымершим. Вывернувший из-за угла Брандт, безмолвный, каменноликий, оживления ландшафту не прибавил. Глядя куда-то в пространство, он обогнул Кратова, будто некстати подвернувшуюся под ноги декоративную вазу, и сгинул в недрах ангара. «Что-то с ним не так, – подумал Кратов, с подозрением глядя ему вслед. – Может быть, он робот?» Ему понадобилось некоторое усилие, чтобы избавиться от этой богатой мысли.
Спустя несколько минут ноги сами привели его в кают-компанию.
Там было тихо, как и на всем корабле. Горел мягкий рассеянный свет. На длинном столе со скругленными краями стоял прозрачный кофейник. В придвинутом к столу кресле, держа на весу большую белую кружку с дымящимся кофе, сидел бортовой медик Роман Мурашов. Он был закутан в малиновый махровый халат, из-под которого виднелась часть форменной фуфайки с начальными буквами имени корабля. Глаза Мурашова были закрыты, а свободная от кружки рука лежала на стопке листов плотной бумаги, с расстояния нескольких шагов выглядевших абсолютно чистыми.
– И я вас понимаю, – сказал Мурашов, не размыкая век.
Он с первой же встречи показался Кратову человеком весьма проницательным – в смысле, близком к буквальному. Если и существовали в природе натуральные телепаты, то Мурашов явно входил в их число (к ним же безусловно относилась девочка Рисса с острова Ферма, другой знакомый Кратову живой феномен). За исключением этого редкостного качества, да еще, пожалуй, чрезмерного пристрастия к латинской фразеологии, что не всегда оказывалось к месту, сам Мурашов выглядел довольно заурядно и внешностью был наделен непримечательной: простецкая маловыразительная физиономия, короткие рыжеватые волосы, средний рост, среднее телосложение, в общем – все среднее. Вот разве что глаза, холодно-зеленые и неподвижные, немигающие, как у рептилии, неприятно и даже несколько настораживающе контрастировали с внешней простотой и усредненностью. При первом знакомстве Кратов сразу же ощутил подсознательное и труднообъяснимое неудобство в общении. Поломав голову, в чем тут дело, он заподозрил в Мурашове человека-2. А утвердившись в подозрениях, задал тому прямой вопрос, на что получил прямой и обстоятельный ответ. Нет, Роман Мурашов, с его слов, человеком-2 не был, хотя, если уж совсем честно, не отказался бы. Коли не врут популяризаторы науки, люди-2 практически – вернее, технологически – бессмертны, способны адаптироваться к самой неблагоприятной окружающей среде, наделены абсолютным эмоциональным самоконтролем и близки к абсолютному же контролю над собственным метаболизмом, а это Мурашову казалось очень заманчивым. Человек-2 из него вышел бы хоть куда, но бодливой корове бог рог не дает. К тому же люди-2 все поголовно приличные эмпаты, но вот телепатов среди них нет по определению, поскольку телепатия как физиологическая функция живого организма в силу уникальности и малоизученности пока формализации не поддается. По неподтвержденным слухам, какой-то вундеркинд с какого-то детского острова в Юго-Восточной Азии якобы нашел практическое решение этой задачи, пусть и в какой-то чрезвычайно специфической форме, но по крайней своей младости и безграмотности изложить собственное прорывное открытие в формальном виде еще не может, а те, кто может и владеет необходимой эрудицией и тезаурусом, со своей стороны, не в состоянии понять слова и досадливые жесты самого вундеркинда, так что придется подождать, пока юное дарование подрастет и само все сделает, а прозвище означенному вундеркинду – Виктор-То, сиречь Большой Виктор… Затем Мурашов впился в Кратова своим мертвящим взглядом и в свою очередь задал прямой вопрос: не обманывают ли его, Мурашова, ощущения, что доктор Кратов каким-то манером изрядно осведомлен о событиях на упомянутом детском острове в непосредственной связи с Виктором-То?
Поэтому сейчас, располагаясь в кресле напротив, Кратов имел все основания устало проронить:
– Опять за свое, док?
– Я не читаю мысли, – терпеливо сказал Мурашов. – Omne nimium nocet.[15] Что за странные фантазии… У вас на лице написано, что вы изнываете от скуки. Вы натура энергичная и деятельная, запирать вас в жестяной коробке без малейшей возможности самореализации все равно что бросить в бочку два громадных куска урана или что там у предков употреблялось для цепных реакций…
– Но вы не смотрите мне в лицо, – заметил Кратов.
Мурашов наконец открыл глаза и впервые поглядел на Кратова с некоторым даже любопытством.
– Я видел ваше лицо нынче утром, – сообщил он. – Такое зрелище врезается в память. Не думаю, будто что-то могло измениться к обеду. Кстати, скоро обед. А это значит, что наши добрые труженики покинут свои норки и скрасят вашу хандру незатейливыми быличками из межгалактического быта.
– Не преувеличивайте, док, – сказал Кратов. – Никто из нас еще ни разу не покидал пределов нашей Галактики. Все, что с нами происходит, ограничено Внешним Рукавом. Мы все еще топчемся на крохотном ее пятачке, – добавил он, вспомнив недавнюю беседу с загадочной девицей по имени Лилелланк.
Это не осталось незамеченным.
– Не расскажете, что это за спектакль вы разыграли давеча в гостинице? – спросил Мурашов.
– Не припоминаю, чтобы вы присутствовали, – проворчал Кратов.
– Вы меня просто не приметили. Вы в тот момент вообще никого не замечали, кроме той сиреневой эльфийки.
– Феи, – строго поправил Кратов. – Феи, а не эльфийки. Эльфов не существует, а феи даны нам в ощущениях, по большей части болезненных.
– Стало быть, не расскажете, – подытожил Мурашов.
– Я же не интересуюсь, куда вы запропастились с самого прибытия, – ядовито произнес Кратов.
– Ну, мне-то как раз скрывать нечего, – засмеялся Мурашов. – У меня было амурное приключение.
Кратов, прищурясь, окинул его критическим оком.
– Не верите, – с удовлетворением констатировал Мурашов. – И справедливо. Как вам это удается? Я что, я всего лишь медик со специально развитым эмпатическим восприятием. Читаю язык тела, мимику, эмофон… да его здесь все читают. Иное дело вы…
– Не морочьте мне голову, Роман, – невозмутимо сказал Кратов. – Во-первых, про сиреневую фею я все едино ничего вам не расскажу кроме того, что на Авалоне ей больше делать нечего. А во-вторых, будет лучше, если вы… – Он едва сдержался, чтобы не высказать то, что вертелось на языке: «…сознаетесь, кто вы таков на самом деле». Вместо этого, выдержав короткую паузу, закончил фразу: –…прекратите интересничать и угостите меня какой-нибудь незатейливой быличкой из своей медицинской практики.
Мурашов отхлебнул из кружки, аккуратно отставил ее в сторону и откинулся в кресле, скрестивши руки на груди.
– Черт, а ведь это проверка! – сказал он с веселым изумлением. – Консул, у вас есть знакомые среди медиков? Все наши былички изобилуют специальной терминологией и юмор capitulatim[16] специфический, мрачноватый…
– Не беспокойтесь, – успокоил его Кратов. – Когда вы начнете завираться или поплывете, я сразу пойму.
– Могу вас заверить, – сказал Мурашов проникновенно. – Я не инопланетный соглядатай. И, если мои предыдущие доводы вас ни в чем не убедили, не человек-2. Спросите хотя бы мастера.
– Да он сам мне про вас поведал, – сказал Кратов.
– Вот как? – вскинул брови Мурашов. – Можно узнать, в каких выражениях?
– Примерно в следующих: «Не знаю, зачем нам медик, но Корпус Астронавтов настоял на своем…»
– Все верно, – кивнул Мурашов. – Этот рейс выполняется независимой компанией «Татор и сыновья», которая официально не подвластна Корпусу Астронавтов. Что не избавляет ее от следования формальным требованиям безопасности, каковые предъявляются в Корпусе ко всем перевозчикам, вне зависимости от их юрисдикции. Разве вы этого не знаете?
– Откуда же мне…
– Теперь знаете. Вдруг однажды и вы пожелаете отправиться в свободное плавание по волнам эфира… Медик и третий навигатор, оба от Корпуса Астронавтов. Разумеется, третий в количественном смысле, а не по его позиции в судовой роли.
– Для медика вы неплохо владеете бюрократическими периодами.
– Было время, когда я ежедневно вынужден был объяснять каждому члену экипажа «Тавискарона», за каким дьяволом… употреблялись и более энергичные выражения… меня втиснули на борт вольного галактического транспорта.
– Но теперь-то все позади?
– Не скрою: то, что придется объяснять свое присутствие еще и пассажиру, застало меня врасплох. – Кратов открыл было рот, чтобы напомнить, кто здесь главный, но Мурашов упреждающе поднял ладонь. – Разумеется, вы генеральный фрахтователь и вообще человек в Галактике не случайный. Но ваше присутствие на борту, да еще и в столь опасном рейсе, есть скорее исключение, нежели правило. Собственно, этим обстоятельством и вызвано повышенное внимание Корпуса к миссии «Тавискарона», в иных условиях сошедшей бы за рутинную. Насколько мне известно, мастер не слишком протестовал. И то: кому захочется в условиях повышенного риска вдруг оказаться без поддержки Корпуса Астронавтов, как каким-нибудь, черт их знает, полоумным крофтам?!
– Так вы приглядываете за ходом миссии?
– Я пользую людей. Вот недавно вправлял Александру-свет Христофорычу вывихнутый палец. Он бы и сам вправил, но у него бы вышло бо-бо, да еще с осложнениями, причем надолго.
– А у вас вышло все как надо?
– Divinum opus sedare dolorem.[17] Вывихнете что-нибудь – сами убедитесь. Но лучше не надо, с меня потом в медицинской комиссии семь отчетов истребуют за инцидент.
– Приму к сведению. Кто же этот третий навигатор, призванный охранять мою безопасность от беспечных удальцов-звездоходов?
– Даю одну попытку, – сказал Мурашов, откровенно резвясь.
Кратов пожал плечами.
– Брандт, разумеется, – сказал он.
– Ну-у, так неинтересно… – протянул Мурашов. – Лучше сознайтесь, что мастер вас предуведомил.
– Я знаю его предпочтения, – сказал Кратов. – Мастер и сам не дурак помолчать, а с такими балагурами, как Белоцветов и Грин, не заскучаешь. Ваш напарник хотя бы умеет разговаривать?
– Он даже умеет петь, и очень прилично, – уверил его Мурашов.
В коридоре послышался шум голосов. Команда «Тавискарона» спешила к обеденному застолью.
– Можно совет? – подавшись вперед, быстро осведомился Мурашов.
«Наверное, я становлюсь параноиком, – подумал Кратов. – Эта несчастная шпионка… фальшивая юффиэй… вынуждает меня за всеми странностями видеть чьи-то длинные и лохматые уши. А между тем весь мир соткан из странностей. Будь он устроен логично и без противоречий, никому и в голову бы не пришло покидать теплую обжитую пещеру… падать сквозь экзометрию подобно камню или стреле… или снаряду… неведомо куда… в поисках чего-то абсолютно непредсказуемого…»
– Можно, – произнес он вслух. – Только умный. Я люблю умные советы.
– Паранойя – дурной попутчик, – вкрадчиво сказал Мурашов. – Помните это, Консул.
– Почему Тетра? – спросил Мадон, с громадным любопытством разглядывая разворачивавшуюся на экране видеала карту звездной системы. – Чего здесь четыре?
– Ничего, – откликнулся Феликс Грин. – Здесь всего помногу. Название происходит не от греческого числительного «четыре», а от имени какого-то мифического ирландского короля. Мы находимся на так называемой Кельтской Ветке транспортных коммуникаций человечества. Авалон, теперь Тетра. А есть еще Индийская Ветка…
– И Ветка Безумного Шляпника, – весело подхватил Белоцветов. – Там названия галактическим объектам присваивались, да и по сю пору присваиваются, безо всякой системы, от балды.
– Мне кажется, Безумный Шляпник и здесь неплохо порезвился, – иронически заметил Мадон.
Брандт, управлявший процессом причаливания, отреагировал одобрительным уханьем.
– Соберитесь, джентльмены, – сказал Элмер Э. Татор с некоторым раздражением. – Это вам не высадка на планету, то есть на объект большой, круглый, наделенный собственным полем тяготения. И потому я не желал бы лишиться корабля из-за ваших внезапных приступов любознательности.
Кратов, которого в столь ответственный момент допустили на командный пост лишь из уважения к его статусу, сидел в гостевом кресле в дальнем углу и молчал. Отсюда ему было прекрасно видно все, что творилось на самом посту и на экранах. К тому же он хорошо знал историю Тетры, быть может, даже лучше, чем кто-либо из присутствовавших звездоходов.
Когда-то во время оно здесь замышлялся галактический маяк. Он был необходим хотя бы потому, что на громадном участке пространства, на той самой Кельтской Ветке, по произволу мироздания не возникло ни единой приличной звездной системы с планетами, кометными поясами и прочими непреложными атрибутами астрономической респектабельности. Конечно, не составило труда обнаружить несколько унылых светил, одно другого сиротливее, без перспектив в обозримом будущем обратиться в сверхновые. На заре космических исследований отсутствие планетных систем у этих эфирных сироток ни у кого не вызвало бы вопросов, поскольку в силу антропоцентрической модели мироздания Солнечная система с ее девятью на ту пору известными планетами считалась явлением уникальным. По мере накопления знаний и расширения горизонтов восприятия картина изменилась на диаметрально противоположную, и теперь уже звезды без планет расценивались как исключение из общего правила и становились объектами разнообразных научных спекуляций.
Оценив возможности, человечество, а с ним и прочие окрестные цивилизации, особенно часто пользовавшиеся трассами, пролегавшими по Кельтской Ветке, сочли разумным заложить маяк прямо в пустоте, подвесив его на астростационарной орбите возле безымянного оранжевого карлика и тем самым отчасти скрасив его вселенское одиночество. В качестве прелюдии звезду, следуя традициям Кельтской Ветки, нарекли Тетрой. Сделано это было ради вящей мнемоничности, а заодно и для дополнительной психологической мотивации: всегда приятнее, когда во время работы на тебя падают лучи приличного солнца с собственным именем, а не анонимного плазменного сгустка, не дослужившегося за миллиарды лет бытия ни до чего весомее слепого индекса в звездном каталоге.
Началось строительство. Тяжелые гравибустеры доставили через экзометрию в избранную точку пространства готовые конструкции с тем, чтобы соединить их здесь в единое целое. Поскольку в одиночку такое предприятие никто бы не потянул, то изготовление модулей маяка велось в разных местах Галактики инженерами с сильно разнившимися представлениями о технологиях, и не во всех случаях то были гуманоиды. Монтаж конструкций сразу же вылился в отдельную проблему: ничто не стыковалось ни с чем. Сложные переходные системы только добавили абсурда происходящему.
К тому времени, когда был доставлен в разобранном виде собственно маяк (галактический маяк М27511, модель «Прометей», укомплектован постоянно-проблесковым сигнал-пульсатором формата «двенадцать-двенадцать», покрытие без малого сорок кубопарсеков), стало очевидно, что проект межрасового сотрудничества себя не оправдывает. Покуда толком не запущенный на ожидаемую мощность маяк болтался на привязи вокруг технологического уродца, а заинтересованные стороны проводили время в бесконечных совещаниях с привлечением длинных цепочек посредников-ксенологов, причем совещания все отчетливее принимали оттенок панической обреченности, к проекту инициативно присоединились астрархи. Их реакция выглядела примерно так: «Эх… Ну ровно дети малые…»
После чего в самый короткий срок астрархи подыскали среди галактических просторов бесхозный блуждающий планетоид, аккуратнейше раскрутили его вокруг одной из соседних звезд, так и не сподобившейся уникального имени, по астростационарной, естественно, орбите и обустроили там собственный маяк с покрытием совершенно фантастическим, чем надолго, если не навсегда, закрыли тему.
Оказавшиеся не у дел горе-строители с нарочитым разочарованием развели руками, клешнями и щупальцами и занялись более насущными делами.
Но, как вскорости выяснилось, не все.
Какое-то время, уже по инерции, в систему Тетра поступали загодя изготовленные элементы конструкций, поскольку неизвестно было, как еще-то с ними обойтись. Задержавшиеся на станции монтажники продолжали работать из чистой, никакими рациональными доводами не отягощенной любви к профессии.
Затем, уже вне всякой логики, начали поступать модули, которые не нашли применения в иных проектах, в том числе и от цивилизаций, никакого касательства к данному безуспешному начинанию не имевших. Амбициозный проект галактического маяка превратился в игрушку-конструктор под названием «Соберем „Тетру“». В течение весьма продолжительного времени Галактическое Братство резвилось в системе оранжевого карлика напропалую. Уже вынашивались планы основания в хитросплетенных металлических корпусах орбитального поселения. Эктоны, с самого рождения обитавшие на галактических базах и не представлявшие себе жизни в естественной среде, с прагматическим интересом присматривались к открывавшимся возможностям…
Не сложилось.
Энергии светила едва хватало на частичное поддержание системы жизнеобеспечения этого металлокерамического монстра. Отсутствие обитаемых миров в пределах досягаемости ставило крест на поставках необходимых ресурсов. Цель в который уже раз не оправдала средств. «Эх… – образно выражаясь, сказали астрархи. – Да что же вы такие упрямые!» И предложили заложить вокруг звезды-сироты полноценную планетную систему. С некоторыми, впрочем, оговорками: сам процесс планетогенеза займет лет двести-триста, а биосфера приобретет подходящие для употребления свойства еще через несколько тысячелетий… «Спасибо, – сказало человечество. – Очень мило с вашей стороны предложить помощь. Но остановиться лучше вовремя». О том, что оптимальный момент для полной консервации проекта совпадал по времени с пуском галактического маяка в соседней звездной системе, все предпочитали не вспоминать.
В настоящее время галактическая станция «Тетра» представляла собой гигантское соединение ни с чем не сообразных металлических модулей, блоков и структур. Визуально «Тетра» имела форму неправильной подковы, местами уродливо вздутой, а местами переходившей в обыкновенные решетчатые стяжки. Отовсюду вне всякой системы торчали антенны, башенки и швартовочные пилоны, которыми вряд ли когда-либо пользовались по назначению. Циркулировавшие над «Тетрой» по спиральным траекториям компактные искусственные солнца, каждое размером со старинный монгольфьер, невольно превращали результат инженерной ошибки в этакий галактический аттракцион, едва ли не арт-объект. Солнышек было четыре («Четыре! – торжествующе воскликнул Мадон. – Четыре светила, оттого и Тетра!..» – «Было пятое, – со вздохом возразил Белоцветов. – Но быстро сдулось и угасло. Потому что все тут сделано через задницу…»), все разного цвета. Прямо сейчас можно было видеть парившее над ближайшим ушком подковы желтое светило и выступавшее на две трети из-под центральной части бледно-голубое. Там, где их лучи смешивались, корпус станции обретал нехороший оттенок мертвенной зелени.
– Станция «Тетра», прошу разрешения на причаливание, – мужественным голосом произнес в микрофон Феликс Грин.
Затем, выдержав солидную паузу, повторил свои слова.
Ответа не последовало, лишь какие-то неясные шорохи ворвались в кабину.
– Кого-нибудь еще настораживает происходящее? – спросил Грин не оборачиваясь.
– А что тебе, собственно, не нравится? – с интересом осведомился Белоцветов.
– Например, что никто не дает разрешения на причаливание, – ответил Грин.
– А оно тебе так необходимо? – настаивал Белоцветов.
– Не особенно, – сказал Грин.
– Это же «Тетра», – сказал Белоцветов. – Там, быть может, и отвечать-то некому.
– Так, – сказал Элмер Э. Татор тоном, не предвещавшим ничего хорошего. – Кому пришла в голову идея выбрать этот летающий металлолом для промежуточного финиша?
– Мне, – сказал Грин и надулся.
– Вы можете объяснить свой выбор, Феликс, или, как всегда, отделаетесь пространным словоблудием?
– Мы движемся по Кельтской Ветке, – пояснил Грин. – Нам нужны два пит-стопа перед тем, как корабль покинет зону охвата галактических маяков. Подготовиться и подзарядиться. Вы, мастер, сами настояли на том, чтобы привлекать как можно меньше сторонних взоров. «Тетра» – это последнее место в Галактике, где «Тавискарону» уделят хотя бы толику внимания…
– Гм, – сказал Татор. Он все еще выглядел недовольным. – Надеюсь, у них здесь найдется пиво.
– Не уверен, – глядя в сторону, негромко произнес Грин.
– Пиво и у нас есть, – эхом отозвался Белоцветов.
– Как бы еще не пришлось делиться, – ввернул Мадон совсем уже шепотом.
Кораблем управлял в основном Феликс Грин, а контролировал процедуру Брандт. Уже поэтому рассчитывать на оживленный обмен репликами не приходилось, несмотря на предпринимаемые Грином усилия формального характера. «Тавискарон» плавно и легко, словно лоскут невесомой ткани, облетел станцию, позволив вволю налюбоваться небрежно, криво и косо, вне всякой системы сцепленными между собой металлическими блоками.
«Соберем „Тетру“», – с иронией подумал Кратов.
Сложностей с выбором места для швартовки не случилось: все шлюзы в пределах видимости были свободны. Сама швартовка состоялась при полнейшем молчании всех присутствующих. Тускло-серый борт станции прянул навстречу и мгновенно заполнил собою все пространство обзорных видеалов. Пол под ногами дрогнул и на долю секунды ушел из-под ног.
И все прекратилось.
– Добро пожаловать на станцию «Тетра», – перехваченным голосом сказал Феликс Грин.
– Надеюсь, все обойдется, – сказал Татор сквозь зубы. – Инженеры, подготовиться к выходу. Навигаторы, медик и пассажир остаются на борту.
– Черта с два, – сказал Кратов, вылезая из своего угла.
Уже в переходнике, перед тем как опустить забрало шлема, Татор сказал Кратову укоризненно:
– Тебе не следовало оспаривать приказ первого навигатора перед лицом экипажа, Кон-стан-тин. Разумеется, ты генеральный фрахтователь. Однако это не только нарушение субординации, но и ущерб моей репутации.
– Я и не оспаривал, – сказал Кратов виновато. – Я просто отказался ему подчиниться. Вот если бы я промолчал, а потом приказу не последовал, это и было бы ущербом. Если у кого-то возникнут вопросы, направляй ко мне, я все разъясню.
– Вопросы возникли у меня, – сказал Татор выжидательно.
– Я не только генеральный фрахтователь, чью прихоть ты сейчас удовлетворяешь, друг мой, и за чью безопасность вынужден ручаться, в том числе и своей бесценной репутацией, – с большой неохотой пояснил Кратов. – Вот уже довольно давно я инспектор Агентства внеземных поселений, хотя и на общественных началах. Honoris, так сказать, causa.[18] А галактическая станция «Тетра», при всей ее экстравагантности, была и остается внеземным поселением.
– И ты, подозреваю, по прибытии на Землю, будешь обязан Агентству обстоятельным отчетом об этом своем визите? – не без злорадства осведомился Татор.
– Именно, дружище, – сказал Кратов со вздохом. – Именно отчетом и непременно обстоятельным.
– Весьма удобно, – заметил Мадон вполголоса. – В нужное время вдруг, словно бы по волшебству, оказаться генеральным инспектором.
– Не льстите мне, Жак, – проворчал Кратов. – Это я фрахтователь генеральный, а инспектор так себе, заурядный.
– Держите хвост фогратором, Консул, – весело заявил Белоцветов. – Если что, мы вас прикроем.
– Ты себя не забудь прикрыть, мальчик мой, – сказал Мадон сварливо и защелкнул на плече коллеги какой-то отошедший щиток. – К слову, у кого-нибудь есть оружие?
– А зачем? – беспечно спросил Белоцветов.
– У меня есть, – сказал Татор. – Кстати, Жак… Санти… советую и вам. Во избежание эксцессов.
– Тогда уж и я, – сказал Кратов.
– Нет, Кон-стан-тин, – мягко, но неумолимо возразил Татор. – Тебе оружие не полагается ни при каком раскладе. Ни как пассажиру, ни как инспектору.
– Подчиняюсь административному произволу, – проворчал Кратов. – Надеюсь, вам оно не понадобится, и вы проклянете себя за то, что пришлось таскать повсюду никчемные железяки.
– Феликс, – сказал Татор, – мы выходим, будьте на связи.
– Непременно, мастер, – откликнулся Грин с командного поста. – Я всегда на связи и, если честно, предпочел бы оказаться с вами, а не полировать своей задницей навигаторское кресло, тем более что есть люди, у которых это получается не в пример лучше моего, да и задница изготовлена из более прочного материала…
– Заткнитесь, Феликс, – сказал Татор незлобиво. – Вы знаете процедуру.
– Конечно знаю, мастер, и все же…
Шлюзовая камера, где они оказались спустя пять минут, была устроена явно для существ более крупных, чем стандартные человеческие особи. Не сразу и не до конца разгоревшийся светильник находился в самой верхней точке сводов, сходившихся над головой подобно лепесткам диковинного цветка. Да и сами плавно выгнутые стены выглядели словно внутренность растительного плода, а не помещение техногенного свойства. Они созданы были из материала, напоминавшего собой застывшие медовые потеки, в толще которых таились ветвистые прожилки.
Элмер Э. Татор вопросительно поглядел на Кратова.
– Виавы, – сказал тот, пожав плечами. – Без них никакое безумство не обходится.
– И как мы, по-вашему, отсюда… – начал было Мадон, недовольно хмурясь.
Красноватый свет мигнул, и один из лепестков, составлявший противоположную от шлюза стену, бесшумно раздался, открывая узкий проход. Продолжая ворчать, бухтеть и сетовать в том смысле, что: «И как я, по-вашему, тут пролезу со своим скафандром…», Мадон выдвинулся вперед и попытался протиснуться в щель боком, но та, словно упреждая его намерения, раздвинулась на необходимую для проникновения ширину, и даже с некоторым запасом.
– Что там у вас? – не запозднился Феликс Грин.
– Мы угодили на территорию виавов, – охотно отозвался Белоцветов. – «Нужно уметь делать те глупости, которых требует от нас наша природа».[19] У тебя есть знакомые среди виавов? Могу передать привет.
– Есть, и предостаточно. И ни одному не пришло бы в голову потратить часть своего драгоценного времени в этой дыре.
– Может быть, стоит напомнить, кто нас в эту дыру привел? – злобно осведомился Мадон, уже топтавшийся в тускло освещенном коридоре по ту сторону прохода.
Стеклянистый материал, из которого были изготовлены стены коридора, настолько смахивал на застывший крыжовниковый сироп, что хотелось избавиться от шлема и маски, приблизить к нему лицо и лизнуть. Даже зернышки угадывались в темной зеленоватой толще. Кое-где неразрывную бесшовную поверхность разделяли нежно-зеленые структуры вроде черешков с голыми прилистниками, от которых вдоль изгибов коридора распространялся мягкий усыпляющий свет. Белоцветов провел пальцем по стене и горделиво продемонстрировал остальным:
– Ни мельчайшей пылинки! Вот бы мне домой такие стены…
– Ну хорошо, – сказал Кратов. – Итак, мы здесь. Каковы планы?
– Кораблю потребуется шесть часов, чтобы восстановить штатную энергонасыщенность, – сказал Мадон. – А мы пока займемся поисками аборигенов и прочими невинными шалостями.
– Собери «Тетру», – сказал Белоцветов. – Найди туземца.
– А ты, Кон-стан-тин, – не без злорадства промолвил Татор, – в это время предашься инспектированию.
Негромко пикируясь, они двигались по змеистому коридору. Пол слегка пружинил под ногами, иногда вспыхивая ярко-синими знаками, непонятными для непосвященных. Несмотря на полумрак и запустение, от этого странного места не исходило никакой угрозы. Лишь однажды Кратову почудилась слабая тень чужого эмофона, скользнувшая где-то очень далеко, но и в ней не читалось ни агрессии, ни даже намека на интерес к незваным визитерам. Несколько раз в стенах, реагируя на движение, с младенческим чмоканьем вскрывались проходы, что вели в наполненные таким же приглушенным светом пустоты неясного назначения, и тотчас же закрывались. В одной из пустот Кратов успел разглядеть расположенные амфитеатром ряды кресел, и Татор это подтвердил, в другой же Белоцветов завидел громадный бассейн, наполненный темной вязкой жидкостью, и жидкую растительность кустарникового типа по краям, но остальные наблюдатели его впечатлений не разделили, сойдясь на том, что кое-кто давненько не проводил отпуск в родной средней полосе Евразии, оттого и мерещится всякое.
– Консул, вы ведь читаете эти надписи? – спросил Белоцветов отчего-то шепотом.
– Какие? – не сразу понял Кратов, погруженный в свои мысли.
– Те, что под ногами.
– А… Да, с пятого на десятое. Это какой-то технический социолект, один из многих распространенных в письменности виавов. Наличие графической письменности очень сильно сближает наши расы. Сложность в том, что для каждого раздела науки или культуры у виавов есть свой, отдельный язык описаний, с собственной знаковой системой. Универсального языка не существует. Нам, людям, в этом смысле намного проще: два-три базовых алфавита, десять цифровых символов на все случаи жизни, да еще несколько языковых расширений для специфических нужд, тоже в общем-то понятных… – Он не заметил, как увлекся. – Наверное, потому мы так легко и безболезненно мигрируем из одной области познания в другую, из науки в искусство. Человек – весьма универсальное существо, в отличие от виавов, которые полагают себя существами специализированными, узко нацеленными. Когда-то это сильно затрудняло взаимопонимание. Виавам, при всем их морфологическом сходстве с людьми, оказалось нелегко принять тот факт, что с одним и тем же человеческим существом можно обсуждать ксенологическую проблематику, устройство вселенной и высокую музыку. Для полноценного общения с академически образованным и высококультурным представителем нашей расы потребовалось бы четыре-пять виавов… хотя уровень погружения в каждую отдельную сферу у виавов обнаружился бы намного серьезнее. Феномен человеческой универсальности… в числе прочих наших достоинств… – Мадон сардонически хмыкнул, но смолчал. –…и послужил причиной происходящих конвергентных процессов между нашими культурами. Виавы изучают нас, мы без особых церемоний пользуемся их научными и техническими преимуществами, и все вполне довольны.
– Так что там начертано? – терпеливо спросил Белоцветов.
– Это указатели. Слева жилые помещения, справа ангары для техники, впереди нейтральная зона.
– Не вижу никаких ангаров, – проворчал Мадон недоверчиво.
Не говоря ни слова, Татор шагнул к стене и приложил пятерню к зеленому стеклянистому покрытию. Прозвучало знакомое уже аппетитное причмокивание. В стене разверзлось овальное отверстие, за которым угадывалось слабо освещенное пространство солидных размеров. «Ага», – сказал Мадон удовлетворенно. Татор присоединился к группе, и они продолжили движение. Уже позади них снова чмокнуло, проход закрылся.
– Что такое нейтральная зона? – спросил Белоцветов.
– Боюсь, я был неточен в переводе, – признал Кратов. – Возможно, это переход из одного модуля в другой.
– И мы как раз в нем находимся, – заметил Татор, озираясь.
Ласкающий взоры и ощущения застывший сироп с чрезмерной резкостью, несколько даже оскорбительной для восприятия, сменился грубым металлом, черным, пористым и неряшливо обработанным. Стыковочный узел напоминал собой внутренность какого-нибудь древнего механизма для перемалывания деревянных чурок в труху, если бы подобная операция имела смысл. С противоположной стороны пролегал трубообразный туннель, темный и прямой, с размещенными через равные промежутки точечными источниками резкого голубого света. Пол был тоже металлический и почему-то ребристый.
– Это не мы, – быстро сказал Белоцветов.
– При чем тут вы? – удивился Кратов.
– Он имел в виду: это не человечьих рук дело, – пояснил Мадон.
– А-а… Я думаю, это лферры.
– Орки? – встрепенулся Белоцветов, демонстрируя внезапную осведомленность. – Звездная система Муфрид, она же бета Волопаса! Разве они не избегают контактов с человечеством?
– Лферры полагают, что расплатились за свои шалости сполна, – сказал Кратов. – И мы по-прежнему им интересны.
– В гастрономическом аспекте? – скривившись, уточнил Мадон.
– Вы, должно быть, не знаете, Жак… – сердито начал было Кратов.
– Откуда ему знать, – пренебрежительно заметил Белоцветов. – Наш добрый Жан-Жак, а заодно и Жюстен повсюду находит сплошные угрозы его мужской сущности. «Этот прекрасный герой романа изучен мною наизусть. У него больше нет от меня тайн».[20] Он и в простых человеческих женщинах видит исключительно хищниц и охотниц до своей драгоценной плоти…
– Любопытно, где это вы встречали простых женщин, Санти? – насмешливо спросил Татор.
– Так вот, о лферрах, – сказал Кратов. – На самом деле «Тетра» – не первая их попытка вступить в эффективную кооперацию с человечеством. И не их вина, что все обернулось пустой тратой времени и ресурсов. По моим сведениям, они даже пытались основать здесь небольшую колонию.
– И чем все закончилось? – оживился Мадон. – Кто успел накалить сковородку прежде другого?
– Обнаружилось, что лферры не слишком расположены к аскезе, – терпеливо продолжал Кратов. – Жить в металлических стенах, дышать искусственным воздухом, вдали от цивилизации, в отрыве от социума… это оказалось не для них. Иное дело люди. Как обнаружилось, человек может приспособиться к чему угодно.
– Послушать вас, Консул, так люди – это вообще нечто уникальное в масштабах Галактики, – проворчал Мадон. – И универсальны настолько, что виавы, с их многотысячелетней культурой, кусают себе локти и пятки от зависти… И адаптивны не хуже крыс и тараканов…
– Я сам видел, как ты спал на скамейке в парке, – строго напомнил Белоцветов. – Скамейка была каменная, жесткая. И шел дождик.
Кратов со смехом изрек:
Элмер Э. Татор с неожиданным воодушевлением принялся излагать события недавние и, судя по запутанности сюжета, необычные, что должно было, по его мнению, послужить наглядной иллюстрацией к умению среднестатистического человека обустроить свой быт с максимальным комфортом в самых негодящих к тому условиях. Белоцветов откровенно веселился, а Мадон ограничивался саркастическими репликами вроде: «А смысл?.. Для чего все это, когда есть возможность…» Они топали по гулкому туннелю внутри гигантской космической станции, совершенно пустой, во все стороны пролегали миллионы миль космической тьмы и холода, где-то там бессмысленно и сиротливо разводил ядерные пары для собственного удовольствия оранжевый карлик BG1212, он же Тетра, сомнительное украшение Кельтской Ветки, и настроение было прекрасное.
Поэтому человек в джинсах, ковбойке и на велосипеде, обогнавший веселую компанию, не сразу привлек внимание к своей особе.
– Нет, я не могу на это смотреть, – сказал доктор Стэплдон Кларк, страдальчески морщась. – Джентльмены, у вас есть какая-нибудь приличная одежда? В этих доспехах вы кажетесь чокнутыми ролевиками на натуре.
Команда «Тавискарона» сидела вокруг длинного лабораторного стола, и в самом деле чувствуя себя весьма неловко в «арамисах» с их легкой, но все же ощутимой броней, в гермошлемах, хотя бы даже и откинутых. Перед каждым из них стоял высокий стакан с прохладительным. Сам же доктор Стэплдон Кларк ни на мгновение не прекращал сложных маневров в тесноватом помещении, все пространство которого от пола до потолка было занято экранами видеалов, на коих происходила удивительно насыщенная событиями жизнь. Разговаривая на ходу, доктор выверенными до автоматизма движениями менял экраны местами, едва ли не тасовал их, как колоду громадных карт, набирал текст на виртуальной клавиатуре, словом – проводил время с большой пользой. В своем ковбойском наряде он больше смахивал на пожилого фермера из техасской глубинки, чем на выдающегося физика-пространственника. Доктор Кларк был тощ, изможден и безупречно лыс. Для завершения картины недоставало только нашейного платка, какой-нибудь адской жевательной смеси во рту и шляпы. Что-то подсказывало Кратову, что, если в том возникнет необходимость, шляпа непременно отыщется где-то неподалеку, и не исключено, что в комплекте с винчестером модели 1873 года.
– Благодарим за заботу, сэр, – вежливо промолвил Элмер Э. Татор, стараясь удержать собеседника в поле зрения. – Мы не рассчитываем здесь задержаться дольше нескольких часов.
– Хотел бы я знать, кого вы ожидали здесь повстречать, в своих скафандрах и с оружием наперевес! – продолжал допытываться доктор Кларк.
– Тоже мне оружие… – стыдливо проронил Мадон.
– После того как станция не ответила на наш запрос, – веско ответил Белоцветов, – мы готовы были ожидать чего угодно.
– Санти, конечно, слегка преувеличивает, – примирительно молвил Кратов. – Но история космической экспансии знает разнообразные и чрезвычайно неприятные прецеденты…
– И что бы вы предприняли в таком случае? – ехидно спросил доктор Кларк. – Не хочу задеть ничьего самолюбия, но вы мало сходны с десантом Звездного Патруля в боевом порядке.
Белоцветов расправил плечи и выпятил грудь.
– А так? – спросил он.
– Я постараюсь быть максимально деликатным… – начал было Кларк.
– Похоже, у вас было бурное прошлое, доктор, – заметил Кратов.
– Ха! – воскликнул Кларк. Закатав рукав ковбойки, он обнажил потускневшую, но по-прежнему отчетливо различимую черно-красную татуировку. – Восьмой, он же Чернокрылый отряд Звездного Патруля, под командованием командора Кэйдина Крайтона, джентльмены! Впрочем, все это было слишком давно, чтобы вы могли о том помнить… Вот что я вам скажу, – заявил он, обращаясь персонально к Белоцветову. – В следующий раз, если решите причалить к старушке «Тетре» под гром аплодисментов и духовой оркестр Одиноких Сердец, делайте это по-человечески.
– Как же именно? – осведомился Татор с живейшим интересом.
– А так, что добрых три четверти причальных узлов станции созданы людьми. Если вы подкатите к нашей железной красотке под привычный для нее и для нас бочок, где-то в человеческом секторе, по техническим отсекам разнесется предупредительный сигнал. И тогда вам непременно ответит всякий, кто случится поблизости. А уж там постоянно кто-нибудь да отирается. Не стоит упоминания, джентльмены, что людям свойственно обитать в условиях человеческих представлений о комфорте, а подавляющее большинство населения «Тетры» составляют наши соплеменники. Попадаются, разумеется, и нелюди, но в пределах статистической погрешности. – Доктор Кларк быстро огляделся. – Надеюсь, я никого не оскорбил употреблением этого семантически неоднозначного термина для обозначения разумных существ альтернативного генезиса. Как мне представляется, мы все здесь одной крови… ты и я… гм… В свое оправдание уточню, что использую его исключительно для экономии фонетических усилий.
– В пределах статистической погрешности… – задумчиво повторил Белоцветов.
– Ну разумеется! – воскликнул доктор Кларк. – Никто не знает масштабов присутствия нелюдей на борту «Тетры». Известно лишь, что их никогда не бывает меньше одного, и не отмечено ни одного достоверного случая, чтобы их численность превысила дюжину. Они прилетают и улетают, возможно – размножаются или, да хранит их Господь, умирают, то есть существуют по своим законам, и кто мы такие, чтобы требовать от них каких-то отчетов?!
– Но вы тем не менее предпочитаете жить и работать на территории виавов, – подчеркнул Кратов.
Доктор Кларк остановился и раскинул жилистые конечности, словно приглашая воссоединиться с чем-то высоким и восхитительным.
– Вы слышите? – вдохновенно спросил он.
– Что мы должны услышать? – вкрадчивым голосом спросил Татор.
– Тишина! Полная бескомпромиссная тишина, джентльмены! Та тишина, которой я никогда не найду в человеческом секторе. Не хочу показаться излишне требовательным, но уровень шума земной техники оставляет желать много лучшего. Постоянно что-то шипит, шуршит, булькает… Да и сами люди являются источником различных спектрально насыщенных шумов. Эти постоянные разговоры, смех, песни по вечерам! Ну сколько нас там… от силы неполных две дюжины… и еще эта странная община молодежи, которая обитает невесть где и никогда – на одном месте… Кто бы мог подумать, что мельчайшая ячейка человеческого общества способна порождать столько шума! А здесь, у виавов, тишина. Нельзя сказать, что абсолютная, но близко к таковой, очень близко… В самом начале меня предупреждали, что, возможно, перед уходом виавы отключили все свои системы, и я рискую однажды замерзнуть или задохнуться. Черта с два, джентльмены! Все работает, как часы, хотя трудно себе представить, сколько адского шума может исходить от старинных механических часов…
– Вы любите тишину, доктор? – спросил Мадон сочувственно.
– Я исследую тишину, – объявил тот. – Не столько физические характеристики, с этим давно все ясно. Меня интересуют психодинамические свойства тишины. То, как тишина взаимодействует с помещенными в нее объектами. Например, с человеческим сознанием.
– Разве сознание – объект? – поразился Белоцветов.
– Если отвлечься от физиологических основ его функционирования, вообще перейти на более высокий уровень абстракций, то сознание – объект не хуже прочих. – Доктор Кларк внимательно посмотрел на бесхитростную физиономию Белоцветова, затем исследовал постную мину Мадона. – Ну, это надлежит разъяснять специально…
– Не нужно, – быстро сказал Кратов.
Мадон, выглядевший подавленным в любой компании, где кто-нибудь много и увлеченно разглагольствовал на скучную тему, скис окончательно. «А смысл?..» – читалось в его глазах. Доктор же Кларк, сдвинувши кустистые брови, внезапно явил чудеса проницательности.
– Зачем, вы спросите меня, джентльмены? – возгласил он. – Какая польза в том, чего нет? Ведь абсолютной тишины не существует, не так ли. В специальных анэхоических камерах можно вплотную приблизиться к полному беззвучию, но не более того. Неподготовленный человек может сойти с ума, да и подготовленному будет несладко. Я не ставлю таких изуверских экспериментов. Использование компактных изолирующих полей дает вполне приличный уровень тишины, то есть за пределами человеческого восприятия внешних шумов… А теперь так: все замолчите на тридцать секунд. Просто сосчитайте до тридцати про себя и в течение этого срока попытайтесь не издать ни единого звука. Даже не дышите и по возможности договоритесь с собственным кишечником.
– Я не виноват, – быстро сказал Белоцветов. – Во мне с утра одна лишь чашка кофе. И бутерброд, которым можно смело пренебречь…
– Время пошло! – рявкнул доктор Кларк и всплеснул руками.
Экраны погасли, будто их задуло порывом ветра, все помещение мгновенно погрузилось в непроницаемую бархатную темноту.
Разумеется, полной тишины не случилось. Кратов, плотно сомкнув губы, дабы не вырвалось ни единого звука, оказался один на один с собственным организмом. Хвала небесам, в животе не урчало… но в жилах оглушительно пульсировала кровь, в ушах сам собою возник и повел себя с вызывающей дерзостью белый шум, а в мозгу гвоздем застряла музыкальная фраза самого фривольного происхождения, то есть не струнный квинтет Деллафемины, не клавесин Антонио Вивальди, не благородный орган Баха, а что-то низменное и мелкое, из низкопробного мюзикла вроде «Нового Эксодуса» или чего похуже… «Никогда больше не стану слушать эту дрянь, – думал Кратов пристыженно. – Отныне и вовек только лучшее, только возвышенное. Потому что неизвестно, с чем я останусь наедине, когда однажды пропадут все звуки. Для таких случаев лучше иметь хорошо почищенные кладовые памяти. Как ни старайтесь, милый доктор, полной тишины вы не достигнете. Тишина – это всего лишь отсутствие внешних раздражителей, дефицит воздействия на органы чувств. Сенсорная пустота, которую мозг тотчас же и с большой охотой заполнит собственными экспонатами из загодя собранных коллекций. Уж я позабочусь, чтоб это были шедевры, а не дешевые поделки… Бог знает, что я выдумываю. Что это на меня вдруг нашло? Тоже мне, ценитель сыскался, гурман и эстет… Этот звездоход-расстрига хотел донести до нас нечто иное. Жаль только, что он более привычен к понимающей, подготовленной, сообразной аудитории. Видать, давно не выступал на публике… и тут появляются, страшно сказать, Белоцветов с Мадоном… и спасибо еще, что не Грин с Брандтом!»
Вспыхнул свет, экраны вернулись на прежние места и замигали с энергией, кажется, утроенной против прежнего.
– Что вы слышали, джентльмены? – вопросил доктор Кларк.
– Собственные мысли, – осторожно сообщил Татор.
– Я тоже, – сказал Кратов.
– Лично я не мог избавиться от образа хорошо прожаренного куска мяса, – объявил Белоцветов. – В хрустящей корочке, под гранатовым соусом…
– Я читал молитву, – сказал Мадон. Он смущенно огляделся. – Что, не следовало этого делать?
Какое-то время все смотрели на него с изумлением, потому что никто не ожидал от этого циника и зануды внезапно и без специальных к тому поводов обнаружившей себя религиозности. Затем доктор Кларк сказал, сардонически щурясь:
– Ну что ж, занятие не более бессмысленное, нежели все прочие. Как я понял, джентльмены, все вы инстинктивно и даже слепо постарались подавить тишину в себе, вытеснить ее из своего сознания, как нечто нежелательное, подобно тому, как антигены избавляются от вирусов. Все обыкновенно так и поступают. Как утопающий, который совершает массу лишних движений, не всякое из которых целесообразно в постигшей его ситуации… Здесь нужна специальная подготовка, часы медитации, которых, как я подозреваю, у вас попросту нет. – Татор с готовностью закивал. – Но если бы вы не стали сопротивляться, тишина – здесь я имею в виду тишину не как идеальное отсутствие акустических раздражителей, а как психофизическое состояние, с явным преобладанием физических характеристик… тишина забрала бы вас к себе.
– Но зачем?! – не утерпел-таки Мадон.
– Никогда не задавайте науке вопросов «зачем?», молодой человек, – чопорно сказал доктор Кларк. – Настоящая наука совершается не «зачем», а «потому что». И зачастую «вопреки»… То, что выглядит ненужным, бесполезным и вздорным сейчас, может оказаться насущным и безгранично востребованным по прошествии времени. Я авансирую будущее человечества. Однажды разум достигнет пределов развития в четырех измерениях… здесь я подразумеваю три традиционных измерения и экзометрию, если условно полагать ее базовым нулевым измерением… Впрочем, кому я читаю азы пространственной физики? Вы по роду деятельности разбираетесь в этом не хуже моего и к тому же каждодневно сталкиваетесь со всеми измерениями на практике, vis-a-vis. Но когда разуму станет тесно, он примется искать двери в иные пространства. Тишина как нельзя лучше подходит на роль таких дверей. Не спрашивайте, почему, для меня это очевидно, а у вас нет времени выслушивать мою лекцию с изложением системы аргументов… Надеюсь, вы уже достаточно проголодались?
– Мы не хотели бы обременять своим присутствием… – начал было Татор.
– Ерунда, – отмахнулся доктор Кларк. – Всегда приятно увидеть новые лица и убедиться, что мир по-прежнему материален и существует. Плохо, что у меня давно иссякли добровольцы, поэтому приходится экспериментировать на себе, а моя возрастная акустическая толерантность постоянно вносит погрешности. Никто не желает уделить пару часов служению науке?
Татор откашлялся, покосился в сторону Кратова, безмятежно прихлебывавшего кислое пойло из своего стакана, и не без ехидства объявил:
– Так случилось, что среди нас находится персона, облеченная полномочиями инспектора Агентства внеземных поселений.
– На общественных началах, – напомнил Кратов.
– Honoris, так сказать, causa, – добавил Мадон с мстительным удовольствием,
– А, понимаю, – кивнул доктор Кларк. – Жаль. Тогда вам нужно в обсерваторию. Кстати, это хорошее решение по многим параметрам.
– Любопытно, – сказал Татор выжидательно.
– Во-первых, Рассел Старджон, главный координатор станции «Тетра», постоянно обитает в обсерватории. Он лишь называется главным, хотя по сути является единственным. Поэтому мы все для краткости предпочитаем именовать его «директор». В его управлении находятся один системный инженер и один медик. Чем они заняты в свободное время, которого у них в изобилии, сознаюсь честно: не ведаю. Основное же призвание старины Рассела – астрофизика аномальных систем. Местное светило для него непреходящий источник вдохновения. Хотя, казалось бы, что в нем аномального, за исключением орфанажа…[22] Во-вторых, Рассел обожает принимать гостей. Ему ведь не требуется абсолютная тишина в таких объемах, как мне! В-третьих же, инспектор, сэр, – доктор Кларк отвесил в сторону Кратова короткий поклон, – Рассел в курсе всего, что творится на станции… во всяком случае, он на это надеется… и потому с готовностью удовлетворит ваше любопытство. У вас ведь есть к нему вопросы как у инспектора к главному координатору?
– Не уверен, – сказал Кратов уклончиво. – Мне достаточно убедиться, что вы все благополучны и у вас тут весело.
– О! – вскричал доктор Стэплдон Кларк. – Более чем! За мной, джентльмены!
С этими словами он распахнул скрытый в стене крыжовникового цвета шкаф и выудил оттуда десятигаллонную ковбойскую шляпу.
Обсерватория располагалась почти в двух милях от сектора виавов, и эти мили пришлось покрыть пешим ходом. За всех ручаться не стоило, но кое-кто определенно проклял этот выбор. По дороге доктор Кларк, из уважения к гостям отказавшийся от велосипеда, не переставал болтать и энергично жестикулировать, чем совершенно деморализовал беднягу Мадона. Улучив момент, тот поравнялся с Кратовым и, привстав на цыпочки, шепнул ему на ухо: «Консул, вам не кажется, что этот старик не совсем нормален?» – «Вы редко общаетесь с научной элитой, Жак. Поверьте на слово: они все подвинуты на своих идеях, а док Кларк по крайней мере социализирован. Сами посудите: велосипед, шляпа… штаны…»
К чести ученого, он отвлекся от рассуждений о тишине и ее достоинствах и превратил короткий вояж в некое подобие обзорной экскурсии.
– …Вы совершенно правы, джентльмены, в эту минуту мы пересекаем сектор лферров, по человеческой ограниченности, густо сдобренной антропоцентризмом, иной раз доходящим до примитивного шовинизма, более известных в быту под совершенно не согласующимся с их обликом и обычаями этнонимом «орки», ибо всякий, кто сталкивался с лферрами так близко, как доводилось мне, непременно убедился бы в несправедливости своих суждений, в основе которых лежат атавистические предрассудки, не говоря уже о том, что ничего общего между лферрами и орками нет и быть не может. Нет, друг мой, я никогда не встречал истинных орков и прекрасно сознаю, что это персонаж беллетризированной мифологии, и если мистер Баум в своем эпосе о Стране Оз описывал орка как добродушное нескладное существо, «не рыба и не зверь», но с кожаными крыльями, то профессор Толкин изобразил орков как абсолютное зло, уродливое, безжалостное, чуждое добру и свету. Могу вас уверить, джентльмены, ни одно из перечисленных свойств лферрам не присуще, это я вам заявляю авторитетно как человек, имевший удовольствие с ними общаться, дискутировать и даже развлекаться. Не спрашивайте, на что это походило, но было весьма познавательно… Согласен, представления лферров о технической эстетике несколько разнятся с нашими, поэтому настоятельно советую глядеть под ноги, здесь повсюду какие-то выступы и ребра, но за каким чертом они устроены, нам никогда не понять. Сейчас здесь никто не живет, поскольку последние лферры покинули станцию года три тому назад, очевидно, утратив к проекту всякий интерес… да-да, не удивляйтесь, мистер инспектор, они держались до последнего, несмотря на общеизвестную среди специалистов нелюбовь к изоляции… и весьма обстоятельно законсервировали все технологические отсеки, оставив, впрочем, доступными бытовые помещения, но там все устроено настолько непривычно и нефункционально для человеческого комфорта, что никто даже и не пытался в них расквартироваться… Хотите взглянуть? Нет? Я и сам особо не стремлюсь. Здесь, в этой точке, сектор лферров заканчивается, и мы оказываемся на перепутье. Слева находится главный шлюз, и если бы вам достало терпения продвинуться к центральной части станции, причаливание не вызвало бы той озабоченности, какая вынудила вас экипироваться максимально непригодным для внутренних условий «Тетры» образом, да еще тащить за собой оружие. Прямо отсюда и во всех направлениях, за исключением обратного, простирается человеческий сектор. Если двигаться вперед, примерно через милю он будет пресечен сектором ркарра, тоже практически необитаемым… хотя мистер Старджон утверждает, что прибывшее пять лет назад звено ркарра… так мы для ясности обозначаем их минимальную социальную ячейку, поскольку семьей назвать такое язык не поворачивается, отношения строятся на профессиональной основе, но и исследовательской группой считать тоже нельзя, уж слишком откровенно они демонстрируют свои неформальные отношения… да, звено из пяти особей вроде бы не покидало станцию, но чем они там занимаются и живы ли вообще, никто не проверял, хотя, пожалуй, что и следовало бы. Да, именно ркарра, а что вас удивляет, мистер инспектор? Нет, сэр, я не путаю ркарра ни с тоссфенхами, ни с нкианхами, хотя все перечисленные вами расы относятся к рептилоидам и для дилетанта практически неразличимы. Но я питаю скромную надежду, что сходен с дилетантом еще менее, нежели ркарра с тоссфенхом. К слову, тоссы прилетали сюда пару раз и всегда останавливались в человеческом секторе. При всей их рептильей натуре они более человекообразны, чем многие из моих земных оппонентов. Вы знаете, что они заядлые игроки? Не поверите, но перед тем, как отбыть, они организовали покерный турнир! Три вечера чесали нас, как малышню… Если бы не Дик Уиндем, наш медик, я навсегда утратил бы веру в интеллектуальный потенциал человечества. Дик доказал тоссам, что покер – игра, созданная людьми и для людей, даже принимая во внимание, что у всех тоссов, кого ни возьми, врожденный покерфейс… А нкианхи мне сразу не понравились! Почему? Лишь один из этих напыщенных косоглазых дьяволов заинтересовался моей работой, в то время как остальные отделались насмешливыми репликами. И тот единственный с легкостью прошел мой тест на погружение, который я предложил вам и который вы все с блеском провалили. А этот чертов нкианх впал в созерцательный транс на два часа, затем вышел из него как ни в чем не бывало и сообщил мне, что всегда так делает, когда желает отдохнуть от забот. Но этим не ограничилось, сэр! Он окинул мои заметки своим косым взглядом и сообщил, что, мол, здесь, здесь и здесь у меня математические ошибки, которые я и без его помощи с легкостью исправлю! После чего удалился с самым удовлетворенным видом, какой только возможно приписать двуногому косоглазому крокодилу, оставив меня в замешательстве, близком к умоисступлению. Разумеется, ошибки нашлись, но осадок остался. Самолюбие исследователя надлежит щадить, джентльмены, не так ли? Силы небесные, мог ли я подумать, что на склоне лет принужден буду оперировать такими терминами, как ркарра, тоссфенхи, лферры… нкианхи, черт их знает… Я, который даже этнического русского всегда воспринимал как выходца из иных миров, не говоря уж о каких-нибудь там французах! Надеюсь, я никого не успел оскорбить? Или успел? За мной такое водится, но это не со зла, а от житейской наивности, обижаться на ученого вообще есть одиннадцатый смертный грех. На чем я остановился… Так вот, справа располагается то, ради чего, собственно, все и затевалось: собранный и почти готовый к работе галактический маяк. Тот самый… индекс М27511, модель «Прометей», с постоянно-проблесковым сигнал-пульсатором класса «двенадцать-двенадцать»… О, это машина, джентльмены, это машина! Когда я теряю веру в себя и в человечество, то прихожу на маяк и очень скоро понимаю: те руки, что его создали, не могут принадлежать тупому существу. Именно там я врачевал свою самооценку после визита нкианхов, и еще по разным поводам… Не желаете взглянуть? Нет? Тогда продолжаем путь. Между прочим, над нашими головами вторым ярусом размещены грузовые шлюзы. Отсюда начиналась станция «Тетра», именно там швартовались танкеры с грузами и бустеры с готовыми модулями. Эти шлюзы свободны уже много лет. Если не считать астероидного тральщика мощностью двенадцать мегахокингов, который пригнали сюда явно по ошибке. Что здесь можно выгребать из пространства с такой мощностью?! Нам еще повезло, что парень из команды Рассела, системщик Лейнстер Браннер внезапно обнаружил недюжинные навыки вождения этой чертовой дуры с динамическими силовыми полями и увел ее от главного шлюза к одному из грузовых, иначе она до сих пор портила бы настроение своим адским обликом каждому, кто желал бы полюбоваться на бесконечную вселенную с обитаемых палуб и, что не в пример ужаснее, перекрывала бы старине Расселу вид на милый его сердцу и разуму оранжевый карлик BG1212. Не желаете взглянуть? Согласен, в астероидных тральщиках нет ничего, что могло бы порадовать взоры, кроме их габаритов… Напрасно хихикаете, сэр, я здесь уже пятнадцать лет с единственным перерывом на свадьбу внучки, что вообще говоря удивительно, ведь сейчас нет обычая устраивать семейные торжества по поводу соединения мужчины и женщины. Я имел в виду, что нахожусь на станции дольше любого другого ее обитателя, и все сколько-нибудь значимые события не могли пройти мимо моего внимания. Если не считать такие пустяки, как сборка всей конструкции, установка маяка и решение всю эту громадину предоставить самой себе… Слева от нас оранжерея, и она вполне процветает, каковое состояние для оранжереи является совершенно естественным. Она несоразмерно велика для того населения, что здесь постоянно присутствует, поэтому ее коллекция не радует своим разнообразием. Какие-то плодоносящие кустарники, не требующие тщательного ухода, цветник с какими-то орхидеями и прочей пахучей ерундой, овощные грядки, и если кто-то постарается меня убедить, что огурец из земли более нашпигован витаминами и приятен на вкус, чем огурец из пищеблока, пусть первым кинет в меня этой чертовой тыквиной! Я не оговорился, джентльмены, плод огурца в классической ботанике называется «тыквина», и если у вас есть желание, я с готовностью продемонстрирую вам его сходство с тыквой и дыней, которые у нас также произрастают. Хотя один дьявол знает зачем. Встречаются, знаете ли, любители покопаться в земле, испачкать руки… вот только не надо смотреть на мои джинсы и мою шляпу, мои предки выращивали кукурузу и гоняли по прерии крупный рогатый скот. Все знают, что такое «крупный рогатый скот»? Это отнюдь не обманутый муж из пошлого анекдота, сэр, как нетрудно прочесть в вашей ухмылке, а коровы, настоящие кочевые коровы, которые могли отбить атаку стаи койотов, если их как следует разозлить, а не те ходячие цистерны с молоком, что нынче принято выдавать за коров… Видите лестницу? Она ведет в спортзал. Эта прозрачная труба тоже туда ведет, но с нижней палубы. Сейчас в спортзале тихо, потому что понедельник. Все эти привычные уху наименования дней недели – громадная условность, дань традиции, тем более что время на станции удобнее измерять декадами. Поэтому за субботой, которая в символическом календаре считается днем Сатурна, у нас следуют дни, поименованные в соответствии с основной традицией, что предписывает черпать вдохновение из древнеанглийского языка, который, в свою очередь, был близок к скандинавским истокам, а именно: Higday – день размышлений, Dolday – день дураковаляния и Lissday – день радости, любви и добра. И только затем наступает воскресенье, день Солнца, как ему и полагается быть. Разумеется, все это весьма виртуально, и нет никаких формальных препятствий предаваться возвышенным мыслям или любовным утехам в любой иной день недели… Так уж сложилось, что по понедельникам спортзал пустует. Хотя, повторюсь, никаких ограничений… На тренажерный зал эта странная норма, конечно же, не распространяется, и я знаю людей, которые по каким-то своим соображениям предпочитают посещать его за полночь – хотя полночь, полдень и прочие планетарные обозначения времени суток здесь совершенно утрачивают всякий смысл, и я подозреваю, что некоторая часть населения станции сознательно существует по собственным биологическим циклам, идущим вразрез с общепринятыми. Может быть, это эпатаж, некий вызов рутине замкнутого пространства… в конце концов, никого это не волнует, каждый вправе холить и лелеять собственных демонов. Мы только что прошли мимо зала для конференций, который ни единой секунды не использовался по назначению и вряд ли получит свой шанс в обозримом будущем. Помнится, мы собирались в нем пару раз, чтобы отметить чей-то день рождения и поздравить со вступлением в семейный союз. Последнее было необычно и трогательно, поскольку, как я уже говорил, нынче мало кто видит повод для празднования в соединении любящих сердец. Жаль, что союз очень скоро распался… Должен заметить, что оба раза наши собрания выглядели в громадном пространстве зала и в окружении гигантских слепых экранов весьма нелепо. Малые человеческие сообщества требуют камерности, возможности видеть лицо собеседника и слышать его негромкую речь. Увы, нам никогда не наполнить жизнью эти циклопические пространства, которые словно бы специально созданы, чтобы глумиться над человеческим нарциссизмом… Джентльмены, мы на месте. Это врата рая, добро пожаловать. Согласен, сходства с сакраментальными представлениями маловато. Если же придерживаться наукообразной корректности, перед вами вход в обсерваторию…
От вздоха облегчения, скрытого либо явного, удержался лишь несокрушимый командор Элмер Э. Татор, хотя и по нему видно было, как непросто далось ему это путешествие.
Рассел Старджон, человек, которого по всеобщему уговору называли директором станции «Тетра» и, судя по всему, кое в чем позволяли ему командовать, на солидного администратора не походил вовсе. Его костюм состоял из необъятных клетчатых штанов на цветных помочах, перекинутых поверх зеленой распашонки, и полосатых гольфов. В обуви директор, судя по всему, нужды не испытывал. На вид ему было лет пятьдесят, грива соломенных жестких волос хранила следы небрежной дилетантской стрижки, в бледно-голубых глазах плясали отсветы благородного безумия, а позабытая на небритой физиономии отрешенная улыбка довершала общий облик сумасшедшего ученого. Если доктор Стэплдон Кларк мог бы сойти за фермера, то директор Старджон казался чучелом с его кукурузного поля. Доверить подобному персонажу руководство космической станцией могли либо самоубийцы, либо сборище убежденных пофигистов.
Сама же обсерватория представляла собой внутреннюю поверхность сферы, почти целиком занятую гигантским сегментированным экраном. Большинство сегментов занимала картина безупречно черного неба с угодившими ненароком в поле обзора фрагментами станции в подсветке внешних прожекторов, некоторое количество было попросту слепо, а еще парочка демонстрировала пустынные коридоры человеческого сектора. На небольшом обитаемом пятачке на дне сферы с трудом размещалось несколько подковообразных диванов, панель управления и единственное кресло самого спартанского дизайна.
Не покидая этого кресла, директор рассеянно выслушал преамбулу из уст доктора Кларка, с вялым любопытством взглянул на Кратова, который из последних уже сил изображал из себя значительную персону с важной миссией (ничего ему так не хотелось, как выбросить из головы весь этот паноптикум, вернуться на корабль и завалиться спать), после чего осведомился:
– Знаете, что сейчас произойдет?
– Нет, – честно ответил Кратов за всех.
– Через четверть часа все население станции сгрудится вокруг вас. Не исключая ркарра…
– А, так они все же никуда не улетели! – вскричал доктор Кларк.
– Скоро выясним, – меланхолично проронил Старджон. – Здесь никогда ни в чем нельзя быть уверенным до конца. Вы, наверное, думаете, что мы какие-нибудь отшельники, анахореты с мизантропическими наклонностями…
– Мы еще не успели составить определенное впечатление, – деликатно возразил Татор.
– Да и не наше дело наводить порядки в чужом монастыре, – вполголоса прибавил Белоцветов.
Мадон промолчал, хотя по его лицу было ясно видно, что кое-какие новации в здешний уклад он бы все же внес.
– Между тем все мы испытываем дьявольский дефицит общения, – продолжал директор. – Нам не хватает новых лиц, новых голосов, новых идей. Рутина способна кого угодно превратить в губку. Не в ту, что впитывает… абсорбировать знания и впечатления мы как раз умеем неплохо… а в морскую безмозглую тварь, которая от рождения до разложения сидит на месте, жрет все, что попадает внутрь нее, и никак не способна переменить свою участь.
– Очень образно, – заметил Татор со всевозможной сдержанностью.
– Когда годами сидишь в компании самого себя, – сказал Старджон, – поневоле начинаешь мыслить одними метафорами. Защитная реакция высокоорганизованной материи от интеллектуального распада… Знаете что? – вдруг оживился он, выбираясь из кресла. – А давайте я покажу вам мою звезду!
– Старина Расс все же взнуздал излюбленного конька, – саркастически промолвил доктор Кларк, демонстративно удалился в дальний угол обсерватории, где тотчас же вольготно разметался на крохотном диванчике, занявши его своими мослами целиком.
– Позволю себе предположить, – осторожно произнес Татор, – что мы, по роду своей профессиональной деятельности, имели случай наблюдать достаточно представительное количество самых разных космических объектов…
– Ведь вы все звездоходы, не так ли? – спросил директор Старджон со все возраставшим энтузиазмом. – Прекрасно. Но кто из вас видел настоящую звезду на расстоянии протянутой руки?
– Гм… – сказал Татор смущенно.
– Это довольно опасное предприятие, – заметил Белоцветов.
– Я, – коротко объявил Мадон.
Все взоры устремились к нему.
– Жак, отец мой, – сказал Белоцветов изумленно, – ты не перестаешь меня удивлять. Я чего-то не знаю о твоем прошлом?
– Ничего ты не знаешь, Санти, мальчик мой, – ответил тот, слегка смущенный всеобщим вниманием. – Я был на борту рейдера «Микромегас», когда отрабатывался стардайвинг – процедура погружения обитаемого космического аппарата в хромосферу звезды. Спонсором миссии был Департамент оборонных проектов, а уж зачем им это понадобилось, никто особо не задумывался, и без того было невозможно интересно. Мы ныряли в звезду Лейтена, поскольку то был начальный этап эксперимента и нужна была звезда достаточно близкая к Солнцу и не слишком жаркая. Теперь они ныряют в белые карлики, но уже без меня.
– Что так? – спросил Белоцветов не без ревности в голосе.
– Рутина, – кротко пояснил Мадон. – Умножение сущностей. Из первой миссии там вообще мало кто остался, в основном технари для отшлифовки методики.
– А ты, стало быть, пионер, – не унимался Белоцветов. – Пролагатель путей.
– Был, – проворчал Мадон. – В юности. Теперь, как видишь, занимаюсь более спокойным делом в твоей компании.
– Чувствуется, вас ничем не удивишь, – вмешался директор Старджон. – Но я не могу отпустить вас, пока вы не полюбуетесь на мою красавицу. Согласитесь, это было бы ненатурально!
Никто не успел не то чтобы подыскать солидные доводы против, а даже и глазом моргнуть, как все внутреннее пространство обсерватории обернулось одним сплошным экраном, и этот экран полыхнул бешеным пламенем.
Кратов невольно шарахнулся и налетел на застывшего в полном оцепенении Белоцветова, едва не впечатав того в стену.
«Какого черта! – подумал он сердито. – Я давно уже не боюсь открытого огня. Тем более что этот огонь – не открытый. И вообще не огонь, а мираж, картинка. Пусть даже и весьма наглядная».
Это ничего не меняло.
Ему вновь, как много лет назад, хотелось закрыть глаза, обхватить голову, свернуться в ежиный клубок и забиться в дальний угол, подальше от этого ужаса.
Всего лишь хотелось. Было время, когда он давно бы уже так и поступил, не успев даже осмыслить свои поступки.
Паника, которой можно управлять, уже не паника. Так, рефлексии…
Они очутились внутри ослепительного газового шара. Как будто звезда вдруг вывернулась наизнанку и заключила всех в свою оболочку. Свечение было настолько ярко, что, казалось, утратило все оттенки, оставив один лишь белый, выжигавший сетчатку даже сквозь сомкнутые веки. Конечно, это была только болезненная иллюзия, существовавшая не дольше нескольких мгновений, затем глаза начинали привыкать и различать какие-то детали, кратеры, трещины, каньоны, сетчатые структуры, которые жили своей неспешной и непостижимой жизнью, передвигаясь с места на место, вступая в коллизии, а может быть – в коалиции, образуя темные материки и вскоре распадаясь на архипелаги и рифы посреди необозримого и неспокойного океана сияющей плазмы.
«Похоже, на этой станции все обитатели переклинились на своих научных пристрастиях, – подумал Кратов, переводя дух. – При прочих равных условиях такое не вызывало бы ничего, кроме уважения. Кабы не угрожало здоровью и психике гостей, случайно забредших на огонек, а вместо него обнаруживших газовую горелку массой в полторы тысячи иоттатонн».[23]
– Вы с ума сошли, директор, – кратко озвучил его размышления Мадон, вытирая слезы.
– Пустяки, – ответил тот, лучась довольством от произведенного эффекта. – Совершенно безопасно для вашей драгоценной сетчатки, которой отнюдь не повредит новизна впечатлений и добрая встряска. Это была сжатая во времени запись целого месяца наблюдений, к тому же – многократно отфильтрованная.
Между тем высказанное директором опасение понемногу оправдывалось. Вначале в обсерваторию опасливо заглянул один человек, покрутил головой и в деликатнейших выражениях испросил разрешения присутствовать. Выглядел он обычно: средних лет, неброской внешности, короткие светлые волосы, светлая борода, ясные глаза, тоже светлые, облачен был в просторный комбинезон и впечатления сумасшедшего ученого не производил. «Энтони Каттнер, – негромко отрекомендовался он Татору, в котором безошибочно распознал командора. – Свободный исследователь». – «Что вы исследуете? – участливо осведомился Татор. – Свободу?» Затем бесшумно возникла юная парочка, оба были завернуты в куски материи попугайных расцветок, как две куклы в подарочную упаковку. Не расцепляя рук, молча прошли поближе к пламеневшему экрану и застыли там, поблескивая из-под капюшонов любопытными глазенками. Новые визитеры подтягивались по одному, по двое, небольшими группами, и очень скоро свободный от мебели пятачок оказался полностью занят. Мадон затравленно озирался, а Белоцветов, напротив, излучал полнейшее довольство. Он уже приобнимал правой конечностью чью-то девичью талию, интимно объясняя назначение притороченной к локтю зловещей на вид штуковины: «…фотонный дезинтегратор модели „Калессин Марк X“, вещь в хозяйстве положительно незаменимая. Например, вдруг придет фантазия высверлить в бетонной стене дырку и повесить картину „Философ Сократ принимает амфору фессалийского белого крепкого единым духом и не морщась“ великого неизвестного художника…» Когда явился последний из числа резидентов станции, кого заинтересовало прибытие гостей, невысокий, с борцовской шеей и мощными плечами, подобно большинству обитателей – в комбинезоне свободного покроя, и представился как гравитационный физик Кристофер Корнблат, директор с громадным нежеланием убрал с экрана предмет своей страсти, оставив несколько окошек с обзорными видами нейтрального свойства. Кратову показалось, что помещение погрузилось во мрак, и понадобилось несколько минут, прежде чем глаза привыкли к обычному освещению.
Татор, возвышаясь над тесным окружением, с благожелательной иронией отвечал на вопросы, задаваемые непривычно приглушенными, поотвыкшими от напряжения связок голосами. Похоже, внимание аудитории пришлось ему по вкусу. Белоцветов ему с живостью пособлял, фонтанируя цитатами из классиков, а Мадон тихонько страдал, не имея возможности удрать. Все было хорошо. Воспользовавшись ситуацией, Кратов укрылся в углу, слегка потеснив доктора Кларка на его диванчике.
– У вас ведь есть некая генеральная цель, сэр, – прозорливо заметил доктор Кларк. – И это не «Тетра». Не станете же вы тащиться через чертову прорву световых лет лишь затем, чтобы прогуляться по пустотелой, всеми забытой жестянке. Я прав?
– Безусловно, – согласился Кратов. – «Тетра» – промежуточный финиш, и не первый. Мы направляемся в шаровое скопление Триаконта-Дипластерия. Слыхали?
– Никогда, – произнес доктор Кларк с сомнением. – Такое существует? А ведь я немало полетал со стариной Крайтоном, и с астронимикой[24] у меня было неплохо.
– Это искусственное новообразование, – пояснил Кратов. – Астрархи создавали его почти сто лет. Тридцать две звезды, шестьдесят четыре планеты. Какая-то заумная космогоническая головоломка.
Доктор Кларк вскинул брови.
– Зачем? – спросил он.
– Полагаю, у них был заказчик, – пожал плечами Кратов. – Наверняка в Галактике найдутся любители масштабных и запутанных Диснейлендов.
– И вы все участвуете в приемной комиссии, – с пониманием покивал головой доктор Кларк.
Кратов засмеялся.
– Ну что вы, – сказал он. – Обойдутся без нас, я не любитель бюрократии. Мой статус – всего лишь формальность, позволяющая иногда обходить столь же формальные ограничения.
– А вы не любите ограничений? – усмехнулся доктор Кларк.
– Кто же их любит, – сказал Кратов неопределенно.
Доктор Стэплдон Кларк взглядом указал на людей, что толпились вокруг астронавтов.
– Мы все сознательно ограничили свой персональный мир, – промолвил он значительным голосом. – У каждого на то были причины. Не скажу, чтобы на лицах всегда был написан восторг по поводу такого выбора. Но что-то же удерживает нас на «Тетре», мистер формальный инспектор!
– Боюсь, мне этого не понять, – осторожно сказал Кратов.
– Ну, со мной-то все ясно, – сообщил доктор Кларк. – Я изучаю тишину. Мне нужна тишина. Много высококачественной тишины. А что здесь потерял, допустим, этот размалеванный молодняк?!
– Могли бы однажды спросить, – сказал Кратов.
– Я спрашивал! – Доктор Кларк развел руками. – Они только ухмыляются и молчат. Вы – инспектор, быть может, вам они откроются с большей охотой?
Между тем улыбка, застывшая на смуглом лице Татора, все больше становилась похожей на гримасу, а в голосе проскальзывали нотки отчаяния. Кратов счел, что хватит ему прохлаждаться на диванчике, пора явиться на помощь старинному другу.
– Вот кстати! – с несколько фальшивым воодушевлением воскликнул Элмер Э. Татор. – Думаю, мой коллега с охотой поддержит нашу беседу, тем более что он еще и инспектор… а я бы чего-нибудь выпил, – добавил он почти шепотом.
– У меня только нидл-тоник, – сказал директор Старджон. – Но он теплый.
– Пустяки, – произнес Татор слегка осипшим голосом. – Лишь бы он был жидкий.
Выдержав короткую паузу, Кратов с чувством продекламировал:
– Пожалуй, – в некотором смятении отреагировал директор Старджон.
– Зачем нам здесь инспектор? – с сердитым удивлением спросила Тенн Браун, круглолицая дева в джинсовой курточке и шортах, просунув голову едва ли не под мышку Кратову. – Кажется, мы ничего не взрываем.
– Действительно, – подтвердил свободный исследователь Энтони Каттнер. – До ближайшей кандидатуры на пересечение предела Чандрасекара почти сотня парсеков.
– Но я не инспектирую сверхновые, – возразил Кратов, ловя сочувственный взор Татора. – И вообще прошу не воспринимать меня в этом качестве с чрезмерной серьезностью. Мы здесь лишь потому, что станция «Тетра» находится на пути нашего следования. Уж так сложилось, что из вас получился прекрасный промежуточный финиш.
– Что же тут прекрасного? – удивился Картер Локнит, по его утверждениям – «экуменический интеллектроник», бритоголовый верзила в спортивном костюме, словно бы специально предназначенном для того, чтобы выгодно подчеркивать преимущества атлетического телосложения. – То есть не поймите меня неправильно, мы рады видеть новые лица. Но вы здесь ненадолго, через пару часов улетите по своим делам и забудете о самом нашем существовании. Ну, может быть, что-нибудь пообещаете напоследок…
– Могу обещать вам совершенно определенно, – сказал Кратов, – что ничего обещать не стану.
В задних рядах засмеялись.
– До вас, примерно полтора федеральных года тому назад, здесь были патрульники, – продолжал Локнит, распаляясь. – Куда они направлялись, наверное, никто уже и не упомнит…
– На окраины Темного Царства, куда ж еще, – вставил директор Старджон. – Там вечно кто-нибудь терпит бедствие. Искатели неприятностей…
– Патрульники пробыли здесь еще меньше вашего, – вещал Локнит с обидой в голосе. – Починили неисправный воздуховод в ангаре и сгинули, пообещав заглянуть на обратном пути. Разумеется, не заглянули. Может быть, их что-то отвлекло. После них побывали ихтиоморфы, те даже корабля не покидали. Что вполне объяснимо: где мы здесь найдем для их подходящий водоем, да еще с жидкостью необходимого химического состава?
– И еще какие-то безымянные арахноиды, – отозвался со своего дивана доктор Кларк. – Удачно причалили к человеческому сектору. Незабываемое было зрелище, джентльмены! Все собрались поглазеть, почти как сейчас… Из шлюза в главный коридор вышли, цокая коготками или что у них там, два громадных паука, ослепительно прекрасных, насколько такое описание применимо к паукам… таких, знаете, глянцево-белых с красными и лиловыми брызгами… начертали передними лапами в воздухе светящиеся слова «Мир. Покой. Логика» и замерли, как истуканы. Пока мы думали, как поступить, как отреагировать, не требуется ли от нас какая-то помощь, всё ли с ними в порядке, прошел без малого час.
– И что было потом? – спросил Кратов, веселясь.
– А потом пауки вышли из ступора, один размашисто написал «Дружба. Признательность», и оба удались задним ходом на свой корабль, только мы их и видели.
– Были еще какие-то чудаки… тоже искатели неприятностей… с Фронтира, – сказал директор Старджон. – А может быть, они направлялись на Фронтир, что в принципе одно и то же. По крайней мере, с ними было весело.
– У них были гитары, клавесин и какие-то забавные дудки, – вздохнул юнец по имени Диш Блиш, пухлолицый, с легкими, как одуванчик, светлыми локонами и бесцветным пухом на розовых щеках.
– И с ними были женщины, – с отчаянием в голосе напомнил Картер Локнит.
Мужчины, не сговариваясь, вздохнули и произвели губами разные сладострастные звуки.
– Послушайте, мистер инспектор, у вас на борту точно нет женщин? – с надеждой спросил физик-пространственник Фармер Спинрад.
– Разве командор вам не сказал? – вскинул брови Кратов.
– Мы хотим услышать независимое мнение. Вдруг ваш шеф руководствуется какими-то корпоративными соображениями.
– Ничем таким он не руководствуется. Зачем нам лгать? На борту нашего корабля находятся два навигатора и медик. Все они мужчины. Кстати, здесь кто-нибудь нуждается в медицинской помощи?
– Я не потерплю конкуренции, – с шутливой свирепостью объявил местный эскулап Дик Уиндем, низенький, своей запущенной бородой и буйной шевелюрой сильно напоминавший сказочного лесовика. Его мощные, словно окорока, руки, торчавшие из закатанных рукавов грубой фланелевой рубахи, тоже были покрыты густой шерстью; такие конечности были впору лесорубу или каменщику, а уж никак не медику. – Но если честно, в последний раз я применял свои профессиональные навыки, когда Клемент Шоу простудился на смотровой палубе сектора ркарра, потому что не сообразил, что из экономии там уже несколько лет отключено тепло, и поленился возвращаться за меховой курткой. За каким чертом его туда занесло, это отдельный вопрос, хотя, возможно, также медицинского свойства…
– Но зачем вам женщины? – спросил Белоцветов с громадным любопытством. – Я прямо сейчас вижу четырех девушек, весьма милых…
– Спасибо, – откликнулась круглолицая Тенн Браун.
– На станции обитает дикая орда мужиков, – с ожесточением заявил Картер Локнит. – Я хотел сказать – мужчин… И всего четыре женщины. Все они заняты и вот уже два федеральных года не желают менять партнеров. Да, я циничен! Станешь тут циником… Мы приветствуем такое постоянство, но даже самому грубому мужику… ну хорошо, мужчине… иногда хочется тепла. Разве что док Кларк со мной не согласится, ну так на то он и отшельник. Фантоматоры, конечно, штука веселая, но вот Дик Уиндем не даст соврать, неполезная для здоровья, в том числе и душевного.
– Сильно размываются представления о нравственности, – туманно пояснил упомянутый Дик Уиндем.
– И что бы вы стали делать? – удивился Кратов. – Попытались бы их похитить?
– Смешно, – Картер Локнит уныло вздохнул. – Но мы попытались бы их… гм… очаровать.
Кратову сразу вспомнилась Оленька Лескина, субнавигатор со стационара «Кракен», которую вполне могло бы занести в эти края во время какого-нибудь особенно затяжного броска через Галактику. Как она иной раз любила проронить, сидя в кресле и потягиваясь во весь свой семифутовый рост: «Уой… надоело все… так хочется в тишину, в покой, и чтобы ничего вокруг не происходило… Уой…» Он оглядел сочувственным оком так называемую дикую орду. Положительно в этом скопище потертых, неухоженных, тускловатых персонажей не было никого, кто был бы способен очаровать шумную, веселую и безумно яркую Ольгу. Иное дело Елена Климова, командор Звездного Патруля, и ее отряд амазонок. Стая свирепых хищниц. Вот кто сгодился бы здесь, чтобы вправить мозги этим горемыкам и страдальцам, надругаться над их представлениями о мужском достоинстве и наглядно продемонстрировать, что такое подлинный цинизм в женском его варианте… Кратов встретился взглядом с Картером Локнитом, и тот, очевидно, прочел в его глазах что-то значимое, после чего густо побагровел и ретировался в задние ряды. «Я слишком строг к этим людям, – самокритично подумал Кратов, который и сам во время оно отхватил от амазонок Климовой по первое число. – В конце концов, у каждого должна быть надежда».
– Женщины, – заметил Энтони Каттнер. – Это, конечно, было бы прекрасно… Серебристый смех в гулких стенах… шелест босых ног по пустым коридорам… выбросы эндорфинов в закипающих мозгах…
– Вы хотите сказать, Тони, давненько никто никому здесь не бил морды? – мрачно уточнил Дик Уиндем.
– Без этого, пожалуй, можно и обойтись. Но несколько повысить общий психологический тонус не помешало бы.
– Скучно живем, джентльмены, – объявил гравитационный физик Корнблат. – Скучно, однообразно, безотрадно. Все разбрелись по своим закуткам, благо пространства позволяют, и сидим там декадами, не показывая носа наружу. Обросли зеленым мхом, как толкиновские энты… кстати, у энтов, помнится, тоже были проблемы с женщинами…
– Может быть, вы, инспектор, знаете, как вдохнуть жизнь в «Тетру»? – спросил директор Старджон. – Как залучить сюда новых людей? И даже не обязательно людей: уживались же мы с виавами… хотя с виавами не уживется только законченный социопат… да с теми же лферрами! Хотя, конечно, люди предпочтительнее.
– Какой ответ вас интересует? – спросил Кратов с печальной улыбкой. – Утешительный или правдивый?
– Обнадеживающий.
– У меня нет хорошего решения для «Тетры». Обитаемая станция здесь, в этом квадранте, никому не нужна, ни Федерации, ни Галактике. Вы находитесь здесь по доброй воле, по неким причинам личного характера, которые я могу уважать, но не обязан им сочувствовать. И, кстати, делаете вы это на свой страх и риск. Федерация не нуждается в вашем здесь пребывании. Хотя, разумеется, не станет чинить вам препоны. Это ваш выбор, ваша жизнь. Но надеяться на поддержку с Земли я бы не стал.
– Что ж, по крайней мере честно, – после долгой паузы сказал Энтони Каттнер.
– Почему бы вам просто не улететь отсюда? – бесхитростно спросил Белоцветов.
– Улететь?..
Люди в растерянности переглянулись.
– Куда? – наконец спросил Картер Локнит.
– Не знаю, – Белоцветов пожал плечами. – «Сколько царств о нас и не ведает!»[26] Галактика большая. Специалисты нужны повсюду. Я прямо сейчас могу назвать несколько мест, где ждут здоровых мужчин с сильными руками и, если удастся, светлыми головами.
– Не такие уж мы специалисты, – осторожно заметил Энтони Каттнер. – Это мы здесь что-то из себя представляем. А в других человеческих сообществах? Как повезет, как примут. Не знаю, не знаю…
– Так мы и здесь не особенно нужны, – негромко промолвила Тенн Браун.
– Вы не поверите, – подал голос доктор Стэплдон Кларк. – Но мы не хотим улетать. Нам здесь комфортно. Нам здесь привычно. Все, в чем мы нуждаемся, это чуть больше человеческого общения… – Он тут же поправил себя. – Заметьте, джентльмены: я говорю не о себе, мне-то как раз ничего такого не нужно, я прекрасно довольствуюсь собственным обществом.
– Очень просто, – вдруг заявил Мадон, от которого никто уже и не ждал никакой активности. – Вам следует совершить какое-нибудь открытие.
– Открытие? – переспросил директор Старджон. – В какой области? И что нам это даст?
– Насчет области решайте сами, – сказал Мадон. – Но как только вы его совершите, здесь можно будет собрать федеральный симпозиум. А если повезет – то и галактический.
– Какие тут могут быть открытия, – недоверчиво проговорил Кристофер Корнблат. – Так, мелочовка.
– Но идея мне нравится, – объявил доктор Кларк.
– Мне тоже, – поддержал директор Старджон. – Есть в ней некое креативное безумие.
– Спасибо, – криво усмехнулся Мадон.
– Не сердитесь, коллега, это комплимент, – пояснил Старджон. – И здесь есть над чем подумать.
– Может быть, устроить фестиваль? – робко спросил юный Диш Блиш. – Например, музыкальный.
– Вряд ли серьезные музыканты стронутся с мест со своими бесценными инструментами в такую даль, – усомнился Картер Локнит.
– Не обязательно серьезные, – сказала девушка Тенн Браун. – А даже наоборот – легкомысленные. Фестиваль легкомысленной музыки.
– О! – воскликнул Диш Блиш. – Галактический фестиваль никчемной музыки!
– Плакала моя тишина, – мрачно проговорил доктор Кларк.
– А еще было бы здорово устроить на «Тетре» локацию для квеста, – мечтательно сказал Фармер Спинрад. – Здесь столько пустот, что игроки за месяц не управятся…
– Прошу прощения, – вмешался директор Старджон, озабоченно поглядывая на экран. – Господа звездоходы, я правильно понял, что ваш корабль пристыкован к шлюзам в секторе виавов?
– В точности так, – кивнул Татор.
– В таком случае, что это может быть? – Директор показал на размытое светлое пятнышко на фоне черного неба.
– А вот и новые гости! – с воодушевлением объявил Энтони Каттнер.
– Не слишком-то похоже на космический аппарат, – усомнился доктор Кларк. – Рассел, сдается мне, вы за своим увлечением оранжевыми карликами проглядели целую туманность.
– Иногда космические аппараты имеют весьма причудливые формы, – заметил Кратов. – Вы когда-нибудь видели энергетическую капсулу плазмоидов, док?
– Никогда, – уверил его тот. – И не могу утверждать, что сильно о том сожалею. Но что плазмоидам могло понадобиться на «Тетре»?
– Ничего, – с уверенностью сказал Кратов. – Ничего и никогда.
– Следовательно, это не плазмоиды, – негромко произнес Татор. – А… непонятно что.
Кратов тяжко вздохнул. У него были самые отвратительные предчувствия. Он раздвинул окружавших его людей и деликатно потрогал склонившегося над сенсорной панелью координатора за плечо.
– Не хотите ли объявить всеобщую тревогу? – спросил он.
– Думаете, есть опасность? – спросил тот неуверенно.
– Не думаю, – сказал Кратов. – Думать на этой станции – ваша забота. Но мы только что выяснили, что этот космический объект не выглядит обитаемым и дружелюбным.
– Но защитные системы никак не реагируют, – заметил директор.
– А они работают? – уточнил Кратов, которому ситуация с каждой секундой нравилась все меньше.
– Работают, – вмешался из задних рядов Лейнстер Браннер. – Я системный инженер, если вам это интересно, сэр, и я за них ручаюсь.
Татор аккуратно поставил пустую банку из-под нидл-тоника (отвратительное теплое пойло, хотя, возможно есть ценители, которым такое по вкусу) и, качнув головой, активировал связь с «Тавискароном».
– Феликс, – сказал он, – вы видите эту штуку?
– Да, мастер, – откликнулся Грин. – Не знаю, как вы, но мы с Брандтом на всякий случай подняли защиту корабля и приготовились к экстренному отчаливанию.
– Что вы можете нам сообщить? – спросил Татор.
– Эта хреновина… – возбужденно начал Грин.
– Поменьше эмоций, Феликс, – осадил его Татор.
– Этот объект, – немедленно исправился тот. – Он очень большой, и у него ничтожная плотность. Газовый пузырь диаметром в две мили. Я бы решил, что это…
– Мы отвергли такую возможность, – сказал Кратов, входя в контакт.
– Оценка угроз? – спросил Татор.
– Смотря что он собирается делать, – уклончиво ответил Феликс Грин. – Пока он просто плывет в направлении станции и…
– И что? – спросил Кратов с нажимом.
– И пульсирует, – сказал Грин.
– Пульсирует, – произнес Татор с неудовольствием. – С какой, казалось бы, стати ему пульсировать?
– Однажды в системе Угерхарнесс, – начал было Грин, – в ста восьмидесяти двух парсеках от Солнца…
– А также поменьше суесловия, Феликс, – потребовал Татор.
– Мы что, умрем? – сдавленно пискнула девушка Тенн Браун.
– Обязательно, – злорадно уверил ее Мадон. – Все до единого. – Выдержав артистическую паузу, прибавил: – Но не сегодня.
– Уф-ф, – сказал Белоцветов с явным облегчением. – А я уже подумал, что придется мне заканчивать твою мысль. Чем-то вроде: «…наклонился, поднял его, и блаженная улыбка озарила его лицо: то был ключ от склепа».[27]
В наступившей тишине все, кто был в обсерватории, разглядывали изображение загадочного объекта. Кто-то с тревогой, кто-то с чисто познавательным интересом, а кто и с нескрываемой досадой. «Почему я не удивлен? – думал Кратов, кусая губы. – И почему я не ожидаю ничего хорошего?» При сильном увеличении объект оказался сходен с земляным орехом. Его оболочка казалась слишком тонкой для путешествий в космическом пространстве, и это было то обманчивое впечатление, какое всякий испытывал при первом контакте с плазмоидами. На самом деле этот трепещущий, покрытый радужными разводами, охваченный ослепительно-красными и желтыми прожилками мыльный пузырь был прочнее всякой брони, поскольку являл собой защитное поле высокой напряженности, какое только и способно было удержать внутри себя сгустки разреженной ионизированной материи, структурированной по трудно вообразимым, но вполне объективным законам неклассической физики. Что, по не менее фантастическим эволюционным законам матушки-природы, иногда наделяло эти сгустки странным, но вполне постижимым, несколько механистическим разумом, не лишенным даже того свойства, что с изрядной натяжкой можно было полагать чувством юмора… В какой мере эти ожидания относились к нежданному визитеру, оставалось лишь гадать.
– Мастер, – сказал Кратов, обращаясь к Татору, – мне кажется, твое место на корабле.
– Мне тоже так кажется, – сказал Татор. – Но знаешь, почему мне не нравится эта идея?
– Знаю, – сказал Кратов. – Ты хочешь убедиться, что подготовка станции «Тетра» к экстренной эвакуации произойдет без осложнений.
– Подождите, – вмешался директор Старджон. – Какая подготовка? Какая эвакуация? Что происходит? Вы что-то знаете об этой штуке?
– Ничего мы не знаем, – сказал Кратов сквозь зубы. – В этом все и дело. Вы – главный координатор, вы отвечаете за благополучие обитателей станции. Он – первый навигатор, и он отвечает за свой корабль. А я – инспектор Агентства внеземных поселений. На общественных началах.
– И что? – выжидательно спросил Старджон.
– А то, что я отвечаю за всех и прямо сейчас начну всеми командовать, – проговорил Кратов деревянным голосом.
В коридоре станции на Кратова внезапно набросился доктор Кларк и, поднатужась, прижал его к металлической стене.
– Почему вы решили, что это явление опасно? – спросил он энергичным шепотом.
– Почему вы решили, что это – явление? – парировал Кратов, на всякий случай отстраняя доктора на безопасное расстояние.
– Я знаю, как выглядят метеориты. Защита станции отбивает шальные камни, как хороший теннисист мячи ракеткой. Я знаю, как выглядят живые существа, которым нет места в открытом космосе…
– Вы этого не знаете, док, – с укоризной ввернул Кратов.
– Неважно. Допустим. Вам виднее… На космический корабль это тоже не тянет. Следовательно, это какое-то природное явление, астрономический феномен. Все местные феномены проходят по ведомству старины Расса. Пусть он их изучает, ему это интересно, но к чему поднимать панику?
– У меня есть пара минут, – сказал Кратов сердито, – пока командор Татор не окажется на борту корабля. После этого ни в какие дискуссии вступать я не стану. Поэтому слушайте меня внимательно, док, а я постараюсь быть убедительным. Представьте, что вы плывете на яхте в открытом океане в хорошей компании мужчин и женщин. Не все из них способны постоять за себя. Некоторые даже не умеют плавать. И вы видите, как из глубин всплывает некий… гм… феномен. Какое-то гигантское существо, о природе которого вы не имеете ни малейшего представления. Может быть, это кит, захотевший проветриться. Или какая-нибудь глубоководная медуза, которая решила красиво покончить с собой. А то и левиафан, откуда вам знать? Вы даже не в курсе, как выглядит левиафан. – Доктор Стэплдон Кларк напряженно слушал, наморщив от усердия бледный лоб. – Согласен, вам интересно, чем все закончится, вами движет любопытство исследователя, и вы, в конце концов, старый морской волк, который всегда может прыгнуть в шлюпку и отгрести подальше, если что-то пойдет не так. Но остальные не смогут. Во всяком случае, какая-то часть компании. Вы меня понимаете?
– Похоже, я напрасно трачу ваше время, сэр, – пробормотал доктор Кларк, – но…
– Не распространяйте чувство собственной безопасности на других, – свирепо оборвал его Кратов, с трудом сдерживаясь, чтобы не покачать указательным пальцем перед его носом. – Вы ни черта не знаете об опасности. Когда-то знали, а теперь, как я вижу, расслабились и позабыли. Командор Кэйдин Крайтон был бы вами недоволен.
– Я могу хотя бы забрать свои материалы? – сердито осведомился доктор Кларк.
Кратов не успел ответить.
– Внимание! – разнесся по внутренним помещениям станции многократно усиленный голос директора Старджона. – Всем приготовиться к экстренной эвакуации. В обсуждения не вступать. На сборы время не тратить. Брать с собой только самое важное и все, на что потребуется не более пятнадцати минут. После чего собраться возле причальных узлов человеческого сектора. Я буду на центральной посадочной палубе возле главного шлюза через десять минут. Персонал, имеющий пилотские лицензии, должен незамедлительно явиться ко мне для инструктажа. Следите друг за другом. Помогайте друг другу… Да, кто-нибудь может проверить, как идут дела у ркарра? Если есть добровольцы, пускай немедленно мне сообщат.
– О! – воскликнул Кратов. – Ваш командор неплохо справляется. И вы теперь знаете все степени своей свободы, док.
– Еще бы, – буркнул тот. – Я как раз один из тех несчастных, у кого есть чертова лицензия.
С выражением крайнего недовольства на лице доктор Кларк поискал глазами свой велосипед, молча вскинулся на него и стремительно укатил в темноту, выписывая раздраженные вензеля колесами по бронированному полу.
Кратов заглянул в открытый люк обсерватории.
– Как идут дела, сэр? – спросил он преувеличенно бодрым голосом.
– Больше всего я опасаюсь, что многие воспримут происходящее как аттракцион, – проворчал директор Старджон, торопливо укладывая в металлокерамический, непроницаемый ни для каких внешних воздействий кейс прозрачные кластеры с информационными кристаллами. – Придут домой, оглядятся, дернут пивка и улягутся на диван переждать суету…
– Ну-ну, – сказал Кратов. – В чем тогда веселье? Кстати, я буду просто счастлив, если ожидания публики оправдаются и все обернется невинной развлекаловкой… У меня все еще есть время и я могу потревожить ваших ркарра.
– Вы никогда их не найдете, – сказал директор. – А если и найдете, что черта с два проникнете. Обычно они сами открывают, когда захотят. Впрочем… сектор ркарра начинается через половину мили от обсерватории. – Он бросил кейс, вернулся к сенсорной панели и вывел на передний экран плоскую схему местности. – Здесь находимся мы, здесь перекресток, а вот здесь, – его палец уткнулся в зеленое бесформенное пятно, – следует их искать. Звено в количестве пяти особей. Вас не коробит, что я называю их особями? Ведь вы, кажется, ксенолог по основному роду деятельности.
– Не коробит, – хмыкнул Кратов. – Знали бы вы, как ркарра называют людей!
Директор выждал несколько секунд, ожидая развития темы, и, не дождавшись, вернулся к своим сборам. Кратов вышел в коридор. Повернув направо, он вприпрыжку устремился в направлении сектора ркарра. Сила тяжести на станции была чуть ниже привычной, так – самую малость. Этого было достаточно, чтобы при быстром передвижении шаг делался почти в полтора раза длиннее. Никто не попадался навстречу, не доносились панические крики и топот ног. Аттракцион есть аттракцион.
На перекрестке Кратов задержался и вызвал Татора.
– У нас все идет по плану, если тебя это интересовало, Кон-стан-тин. Мы хоть сейчас готовы отчалить. Но ведь ты не улетишь, пока не убедишься, что самый последний социопат на станции проникся всей серьезностью ситуации, не так ли?
– Именно так, Эл. Что происходит снаружи?
– Объект ведет себя спокойно. Сохраняет постоянную скорость сближения. Расчетное время контакта с «Тетрой» – семнадцать тридцать пять по федеральному нормализованному времени. То есть…
– Через час. И он по-прежнему пульсирует?
– В точности так. Это имеет какое-то значение для тебя?
– Ни малейшего.
Понадобилось некоторое усилие, чтобы восстановить в памяти схему расположения секторов. Итак, позади остался человеческий сектор, впереди простирались технические отсеки неясного назначения, может быть – зарезервированные под расширение станции, которое так и не состоялось и вряд ли уже состоится когда-нибудь, несмотря на упования Картера Локнита и прожекты Диша Блиша. Слева был тупик, оканчивавшийся глухой стеной с когда-то светившимися, а ныне выцветшими от времени и невостребованности «живыми письменами», что имели какое-то значение для того, кто их нанес, и никакого для тех, кто поселился здесь на долгие годы. Зато справа обнаружилась круглая перепонка из черного материала, похожего на жидкий натуральный асфальт; непонятно было, какие силы удерживали эту тускло блестевшую массу от того, чтобы стечь на пол и собраться там в большую жирную лужу. «Они сами открывают, когда захотят», – вспомнил Кратов слова директора Старджона. Весьма своеобразный способ сосуществования. Этакий культурный комменсализм.
Он уже начал искать глазами в сумерках что-нибудь увесистое, какой-нибудь забытый предмет, камень или ботинок, да хоть что, дабы запулить им в перепонку и таким нехитрым способом обратить на себя внимание тамошних обитателей. Хотя и сознавал, что подобным демаршем вряд ли пробудит в ком-то добрую волю к вступлению в диалог. Прежде чем он совершенно убедился в бесплодности своих поисков, перепонка беззвучно разошлась, словно всосалась в стены коридора, и по ту сторону ее открылось пространство, условно именуемое сектором ркарра.
Громадное помещение размером никак не меньше футбольного поля было накрыто куполом, откуда исходил клубящийся голубой свет. Повсюду, насколько хватало глаз, в различных сочетаниях, гроздьями и поодиночке, громадные и совсем мелкие, поднимались клиновидные синие кристаллы. Они были повсюду, не оставляя человеческой ступне ни единого шанса. В наэлектризованном воздухе носился слабый озоновый запах.
Зрелище внезапно напомнило Кратову одну из самых удивительных оранжерей, какую ему довелось повидать – Сады Равновесия на эхайнской планете Юкзаан. То есть то место, куда бы он ни за что не сунулся по доброй воле.
Впрочем, здешние кристаллы не выглядели столь же устрашающе, как бритвенно-острые стеклянные заросли Садов, что были созданы специально, дабы внушать осторожность и страх. В тусклой синеве чудилось нечто успокоительное, притягательное, бархатное.
Возможно, впечатление было обманчивым.
Оставшись на пороге, Кратов помахал рукой, непонятно кому адресуясь, и вопросил в пустоту:
– Господа, вы слышали оповещение?
– Нет, – прозвучало откуда-то слева.
– Да, – незамедлительно откликнулись справа.
На скопищами кристаллов быстро поднялись две аккуратные крокодильи головки, одна мраморно-голубая и даже с непременными прожилками, другая насыщенно-бирюзовая, обе с карикатурно выпуклыми лбами и несерьезными глазками-пуговичками, которые, как показалось Кратову на расстоянии, глядели в разные стороны.
– Я пришел с миром, – быстро сказал он и поднял руки ладонями вперед.
Такой жест большинством разумных рас воспринимался как однозначная демонстрация добрых намерений. Вряд ли он был так уж необходим для общения с ркарра, которые, что ни говори, продолжительное время обитали бок о бок с людьми.
– Глупости, – сказал Мраморный, не разжимая челюстей.
– Умно, – тотчас же возразил Бирюзовый.
Голоса были пронзительные, несколько кукольные, дикция же оставляла желать много лучшего. Дилетант отнес бы это обстоятельство на счет скованной рептильей артикуляции. Но Кратов точно знал, что ркарра извлекают звуки так называемыми «иерихонскими свирелями», что скрывались у них под шейными мембранами. В своей карьере ему приходилось пересекаться с одним ркаррским ксенологом по имени Топ (имя, разумеется, было сокращением от подлинного), рост которого ненамного превышал обычную табуретку. Это случилось на орбитальной ксенологической базе «Альбина» при самых скверных обстоятельствах, так что знакомство никому не доставило удовольствия. Из той непродолжительной встречи Кратов вынес убеждение, что ркарра весьма чванливы, самонадеянны и себялюбивы. Но, как ответственный ксенолог, он допускал, что все эти малоприятные свойства вполне могли быть индивидуальными особенностями отдельно взятого экземпляра вида. В конце концов, среди людей тоже встречались выпендрежники и спесивцы, в том числе и среди ксенологов.
– В таком случае… – начал было Кратов, приготовившись к худшему.
– Не вижу опасности, – прокрякал Мраморный.
– Мы ценим вашу заботу, – перебил его Бирюзовый.
– И не подумаю!
– Я почти готов!..
Рептилоиды оборотились друг к другу и затеяли бурное препирательство на своем языке. Кратову сразу стало ясно, почему «свирель» и почему именно «иерихонская». Не прошло и минуты, а в ушах уже звенело от этого адского пересвиста. Вдобавок он испытал неприятное чувство бессилия повлиять на ситуацию. Будь то люди, можно было войти внутрь, шугануть крепким словом, наконец – сгрести за шкварник или, в зависимости от габаритов, под мышку и эвакуировать силой. Эвакуацией инопланетян он занимался дважды в жизни, очень давно и оба раза в составе громадной группы поддержки из числа таких же, как и сам, ксенологов. «А ведь, вполне возможно, придется их бросить, – подумал он с досадой. – Если произойдет нехорошее и возникнет выбор между ними и людьми. Ненавижу выбирать. И всегда ненавидел. Всегда стремился свести сложную задачу к нескольким простым, без всяких там гадских пространств альтернатив и подлых каскадов бифуркаций».
Что ж, самое время было упростить задачу.
– Вот что, – сказал Кратов звучным голосом. Иерихонский свист мгновенно прекратился, обе головы повернулись к нему. – Станции угрожает реальная опасность. Счет идет на минуты, если это понятие вам о чем-то говорит. Можете дискутировать и дальше, а можете уносить ноги, пока не случилась неприятность. Ваша жизнь – ваш выбор. – Он скорчил болезненную гримасу. – Я пришел лишь затем, чтобы подтвердить, что директор Старджон не шутит. А сейчас я ухожу, потому что здесь полно людей, которые хотят спастись.
Над синими шпилями величаво и бесшумно вознеслась громадная, размером с гравитр, ящеричья башка темно-синего в белых кракелюрах цвета. Глаза, каждый как салатница из драгоценного черного камня, не без усилия сфокусировались на источнике звука.
Кратов невольно попятился.
– Благоволите сообщить директору Старджону, – пророкотал синий ркарра. Огромный, как тираннозавр, он почти упирался кожистой макушкой в зенит. – Мы признательны за его заботу. Мы покидаем «Тетру». Мы никому не доставим хлопот. Ркарра выше этого.
«Ну еще бы», – подумал Кратов. Он вдруг вспомнил, что, по слухам, у себя на родине ркарра живут очень долго и всю жизнь непрерывно растут. Мартин Лутц, знакомый ксенолог из числа тех, что специализировались на рептилоидах, утверждал, будто видел трехсотфутовых ркаррских патриархов в естественной среде обитания, но ему мало кто верил. Кстати, именно Лутц поведал Кратову, как именно ркарра называют вертикальных теплокровных гуманоидов.
– У вас есть свой корабль? – уточнил Кратов.
– Да, – величественно отвечал ящер. – Ркарра предпочитают собственный транспорт. Через четверть часа нас здесь не будет. Хотя мы оставляем за собой право вернуться, когда все закончится.
Мраморный и Бирюзовый сызнова учинили было свару, но Синий, даже не глядя в их сторону, коротко и душераздирающе рыкнул своими «свирелями», которые всецело заслуживали канонического титула «трубы», и сделалось тихо. Кратову на миг померещилось: никакое то не звено, а три головы одного дракона, по каким-то своим соображениям свившего гнездо на космической станции, подальше от всяких там чересчур рьяных странствующих рыцарей… Разрушая иллюзию, Мраморный вдруг сорвался с места и высокими прыжками унесся вглубь помещения, демонстрируя мощные голени и ступни в чем-то наподобие мокасин.
– Не обращайте внимания, – благодушно грохотнул Синий. – Молодежь, что с них взять…
Очевидно, по меркам своей расы малютка Топ был своенравным сопляком.
Ркарра не только не обманули ожиданий, но и оказались самыми исполнительными из числа обитателей «Тетры». Четверть не четверть, но через полчаса после беседы с Кратовым их космический транспорт, похожий на детскую пирамидку, расстыковался со станцией и довольно резво удалился в сторону штатного экзометрального портала в сотне миль отсюда. Кратов наблюдал за происходящим из покинутой обсерватории, где все экраны предусмотрительно были оставлены включенными. Это давало находившемуся там наблюдателю возможность полного визуального контроля за обстановкой снаружи. Но, к его громадному сожалению, не изнутри. Много бы он отдал, чтобы увидеть эвакуацию Синего во всей его красе, величине и мощи… Убедившись, что с поручением справился безупречно, Кратов переключил внимание на загадочный объект, который все так же неспешно и целеустремленно надвигался на «Тетру».
Наконец у него появился шанс как следует рассмотреть потенциальную угрозу.
Теперь объект уже не выглядел бесформенным туманным пятном, а приобрел вполне зримые очертания. Полупрозрачная дымчатая сфера. Мыльный пузырь, заполненный клубящимся газом. Капля мутной жидкости, в условиях невесомости принявшая единственно допустимую форму шара. Какая в том может быть угроза?
Например, в размерах. Две мили – это не шутка. Даже с учетом солидных габаритов станции возможная коллизия с космическим телом неясной природы сулит мало приятного.
Особенно если внутри сферы сконденсировано приличное количество энергонасыщенного содержимого. Иначе чему бы там пульсировать и мерцать нехорошим голубым светом?
Энергетическая капсула плазмоидов. Хорошая догадка. Если не помнить, что все культуры разумных плазмоидов, сотрудничающие с Галактическим Братством, знают и скрупулезно, с некоторым даже демонстративным педантизмом, соблюдают установленные протоколы коммуникаций. То есть с самого момента появления в субсвете возле «Тетры» по всем стандартным гравидиапазонам, а также, учитывая клиническую пунктуальность визитеров, по двум-трем резервным, транслировался бы по-старомодному учтивый запрос на сближение, не какое-нибудь шаблонное «Прошу разрешения на причаливание…», а что-то вроде «Не окажете ли нам любезность в предоставлении свободного причала, дабы мы никоим образом не стеснили и не причинили никаких иных неудобств своим присутствием…». С непременным разъяснением обстоятельств, к таковому побудивших, разъяснением подробнейшим, информационно избыточным и в столь же изысканных выражениях.
Да, но это могут быть плазмоиды-аутсайдеры. Явившиеся из тех мест, где о Галактическом Братстве даже не подозревают. Не из дальних, разумеется, краев по ту сторону Ядра, о которых заливалась челестой пурпурноокая шпионка Лилелланк… и ведь добилась-таки своего, зацепила за живое, так некстати разбередила любопытство… в тех краях Братство известно не менее, чем в этих, и стандартные протоколы одинаковы для всего Млечного Пути. А откуда-нибудь из Магеллановых, черт их знает, Облаков, из какой-нибудь там Туманности Андромеды. Есть места и поближе, но изученные так же поверхностно, как и соседние галактики, хотя бы то же Темное Царство… что творится внутри которого, до сих пор можно только гадать.
В таком случае они должны испытывать живой познавательный интерес. И прямо сейчас заниматься углубленным сканированием странного металлического артефакта, случившегося на пути их следования, а также построением разнообразных гипотез о его природе. Иными словами, примерно тем же, что и Кратов в пустой обсерватории.
Вполне возможно, этот процесс шел у них столь же продуктивно.
Если дела обстояли именно так, то сейчас было самое время пришельцам сбавить ход и выбросить исследовательские зонды. Это многое бы прояснило и вернуло ситуацию в привычное для всякого ксенолога русло. Даже если у ксенолога совершенно нет времени на незапланированные контакты.
Между тем сфера и не думала замедлять движение. Это значило, что через каких-то тридцать минут произойдет коллизия. Столкновение, со всем полагающимся набором неприятностей. По оптимистическому прогнозу – выход из строя всех систем жизнеобеспечения «Тетры». По пессимистическому – полное разрушение станции.
К тому моменту здесь не должно оказаться ни единой живой души.
Кратов в очередной раз связался с бортом «Тавискарона».
– Наблюдаете? – спросил он.
– И очень внимательно, – уверил его Феликс Грин.
– Но теперь-то, когда эвакуация идет полным ходом, – вмешался Татор, – ты можешь покинуть станцию, Кон-стан-тин, не так ли?
– Не так, – сердито сказал Кратов.
– Прости, но вот уже несколько дней я перестал понимать мотивацию твоих поступков, – досадливо заявил Татор.
В беседу неожиданно вклинился знакомый смешливый голос.
– Консул, чтобы не занимать ваше время, – сказал Мурашов. – Вы позволите мне изложить мастеру сокровенные смыслы, что движут вами все это время?
– Сделайте одолжение, – ответил Кратов. – А потом при случае изложите их также и мне.
Мурашов ублаготворенно рассмеялся.
– Кстати, – сказал он доверительным тоном. – Вам не кажется, Консул, что вас все-таки подловили?
И, не дожидаясь ответа, разорвал связь.
«Какие, к дьяволу, смыслы, – думал Кратов, покидая обсерваторию и направляясь на центральную посадочную палубу. – Коль скоро я оказался здесь, не могу же я все бросить на самотек и нырнуть в экзометрию. И долго еще не знать, чем все закончилось. Никто меня не подловил, кроме меня самого. Что вообще он имел в виду? Да я места себе не найду, глаз не сомкну ни на единый миг, ни себе ни другим не дам покоя, пока не узнаю! И кто только выдумал эти промежуточные финиши?!»
Еще одна мысль, непрошеная, нехорошая, попыталась было проникнуть в его сознание: что, если он сам навлекает все беды на промежуточные финиши? Назвать бедой ту же Лилелланк было бы слишком сурово… хотя как на то поглядеть.
Кельтская Ветка, будь она неладна!
На центральной палубе директора Старджона не оказалось. Кратов встретил там системного инженера Лейнстера Браннера, который скучал, привалившись к стене коридора и наблюдая за погрузкой очередной партии невольных беженцев. Замыкала шествие группа молодежи, в числе которых Кратов увидел девицу Тенн Браун и ее розовощекого спутника. Они выглядели крайне недовольными, и вряд ли тому причиной были хлопоты, вызванные эвакуацией. Более вероятно, что все искренне желали бы увидеть, чем закончится аттракцион.
– Если вы ищете директора Старджона, – сказал инженер Браннер меланхолично, – он на главном посту. Вы ведь не думали, что на такой громадной станции нет главного поста? Их здесь не один, а по числу секторов, но реально действует лишь человеческий. Не из обсерватории же, в самом деле, директору Старджону управлять отправкой транспортных средств! Ну и кашу вы здесь заварили, мистер инспектор…
– А вы почему остались?
– Уж никак не потому, что я жуткий храбрец, – хохотнул инженер. – Есть несколько человек, которые отвечают за существование этой железной махины. Это их профессиональная обязанность и, если угодно, дело чести. Они желают быть уверены, что исполнили свой долг до конца и не бросили вверенную им станцию на произвол судьбы в минуту испытаний. А если и поступили таким незавидным образом, то лишь потому, что иного выхода более не существовало… Так вот, я один из этих счастливчиков.
– Понятно, – сказал Кратов. – Кто еще стремится пойти на дно вместе с тонущим судном, стоя на капитанском мостике?
– Для начала, сам капитан, – охотно ответил инженер. – То бишь директор Старджон. И, так уж вышло, док Кларк. Он оказался не у дел, поскольку пилотов для эвакуации хватило и без него. Разумеется, в случае крайней необходимости сгодился бы и я, но у меня нет лицензии пилота пассажирского транспорта.
– Зато вы, я слышал, владеете навыками управления астероидными тральщиками, – заметил Кратов.
– Кто вам сказал? – поразился Браннер. – Наверняка док Кларк, кто же еще… Я не пилот тральщиков. Я их конструктор. Был когда-то. Вы знаете, что тренер по плаванию не обязан уметь плавать? Так вышло, что я все же имею некоторые навыки, хотя бы даже в собачьем стиле.
– Слишком мудрено для моего мозга в его нынешнем состоянии, – проворчал Кратов,– Куда вы их отправляете?
– На Амриту. Это относительно близко. Не самое комфортное местечко для гражданина Федерации, привыкшего к прогрессу и цивилизации. Зато безопасно, природа и разные непуганые зверушки.
– Со зверушками там действительно неплохо, – признал Кратов. – А вот население, я слышал, избытком гостеприимства не страдает.
– Толпа гуманоидов, что провела несколько лет в запаянной консервной банке, сможет за себя постоять, – убежденно заявил инженер Браннер. Прищурясь, он добавил: – Директор Старджон, док Кларк и я тоже не дети, если это единственное, что удерживает вас на «Тетре», мистер инспектор.
Из темного коридора, свирепо грохоча ботинками по металлическому полу, появился Рассел Старджон. Его соломенные патлы были взлохмачены сильнее обычного, а лицо выражало чрезвычайную озабоченность.
– А, инспектор, – проронил он рассеянно. – Вы еще здесь… Так и подмывает вам сказать: «Не смею более задерживать», но ведь вы сами решаете, когда и что вам делать.
– Все почему-то горят желанием поскорее от меня избавиться, – промолвил Кратов, ни к кому специально не обращаясь. – Это может насторожить даже самого покладистого инспектора.
– Будет вам, – сказал директор. – В жизни не видал такого странного инспектора, которого интересует что угодно, только не предмет инспектирования. Ведь вы даже не спросили, как у нас дела с поставками невозобновляемых ресурсов!
– Что тут спрашивать? – Кратов пожал плечами. – Достаточно взглянуть на вашу сытую физиономию, и сразу становится ясно, что никто здесь не чувствует себя в чем-то стесненным. И вообще я инспектор только тогда, когда мне пытаются помешать делать то, что я считаю нужным. Во всех остальных случаях я простой пассажир, благодарный зритель и почтительный слушатель.
– И вы совсем не командуете, хотя обещали, – припомнил директор, усмехаясь.
– Так вы радуйтесь, – сказал Кратов сквозь зубы. – Когда я командую, то имею неприятный обычай добиваться исполнения своих команд всеми мыслимыми способами.
– Ну, возможно, – не стал спорить Старджон. – Собственно, о чем это я… Вам не кажется странным то, что происходит?
– Еще и как кажется! – захохотал инженер Браннер. – Вот вы прямо сейчас, Расс, задали весьма странный вопрос.
– Согласен, я был неточен в формулировках, – смутился тот. – У вас нет ощущения, что нас просвечивают?
– Просвечивают? – удивился Кратов.
– Или сканируют. – директор Старджон зябко поежился. – У меня такое чувство, будто все мои вакуоли трепещут.
– Что такое вакуоли? – быстро спросил Браннер.
– Или цитоплазмы, – отмахнулся директор. – В конце концов, я не биолог и говорю то, что помню из начального образования. То есть что в голову взбредет.
Кратов, насупившись, прислушался к себе. Да, он был слегка на взводе. Это естественно в существующих обстоятельствах. Да, он не отказался бы от легкого обеда и банки пива. Что также объяснялось натуральными причинами.
– И вот еще что, – продолжал Старджон. – Только что станцию покинули три транспортных корабля. Транспорт ркарра я во внимание не принимаю… Все корабли последовательно, с интервалом в десять минут, вошли в штатный портал. Но! Рефлинг каждого корабля возникал со все нараставшим запаздыванием.
Все трое, не сговариваясь, поскребли подбородки. Но только у инженера, с его бородой, это получилось по-настоящему эффектным. Рефлингом, он же «рефлекс ингрессии», он же «отблеск вхождения», назывался короткий аномальный всплеск гравитационного поля в момент перехода материального тела через портал из субсвета в экзометрию. В сущности, рефлинг был единственным, что указывало на благополучное начало долгого пути. При его отсутствии полагалось без промедления начинать поиски в лимбической области, тяжкие, муторные и в большинстве случаев безуспешные. Что могло бы означать запаздывание рефлинга, не знал никто.
– Но в экзометрию они все же вошли, – с надеждой в голосе сказал Браннер.
– Теперь осталось только появиться в субсвете, – сказал Кратов. – Желательно в пределах Амриты, как и было задумано.
– Восемь часов! – воскликнул Старджон отчаянным голосом. – Я сойду с ума от ожидания вестей.
– Так вы поэтому трепещете своими вакуолями? – пасмурно уточнил Кратов.
– Надеюсь, что нет. Странно, что вы оба ничего не чувствуете.
– Давайте спросим у доктора Кларка, – предложил Кратов. – Кстати, где он?
– Обещал явиться с минуты на минуту, – сказал директор. Иронически усмехнувшись, добавил: – Упаковывает свою тишину.
– Если станция подвергается сканированию в любом известном науке диапазоне излучения, – осторожно сказал Браннер, – наши приборы такое зарегистрировали бы.
– Да, разумеется, – кивнул Старджон. – Беда в том, Лейн, что мы торчим здесь и не глядим на приборы.
– Я знаю людей, которые глядят на приборы неотрывно, – проворчал Кратов.
Он вызвал «Тавискарон». На его везение, откликнулся Феликс Грин, а не Татор, который наверняка не упустил бы возможности вымотать Кратову всю душу упреками и рацеями.
– Докладывайте, Феликс, – потребовал Кратов.
– Ничего нового, Консул, – с живостью ответил тот. – Если не считать того, что объект практически прекратил сближение.
– Что, совсем?
– Ну, какой-то пустяковый импульс все же сохраняется. Такими темпами он достигнет станции через сутки.
– Но это долго! – воскликнул Кратов разочарованно.
– Вот и мастер считает, что достаточно оставить над «Тетрой» пару-тройку зондов для мониторинга ситуации, выгнать со станции последних постояльцев и отправиться по своим делам. Мы все понимаем, что вам это интересно. Объект ведет себя не так, как полагалось бы природному явлению. Проявляет признаки сложного поведения. Ну и пусть его! Поставить в известность патрульников, ксенологов… в сущности, это не наша забота, не так ли?
Кратов молчал. Он был полностью согласен с разумными доводами, которые наверняка были солидарным мнением экипажа «Тавискарона». Все, что от него сейчас требовалось, это обуздать свое неуместное любопытство. «Дурацкое положение, – подумал он. – Происходит нечто необычное, непонятное. Возможно, находящееся в сфере моих профессиональных интересов. А я, вместо того чтобы приступить к скрупулезному разбирательству, предпринимаю все усилия, дабы поскорее унести ноги».
– Есть что-нибудь новое о природе объекта? – спросил он, чтобы хоть как-то заполнить паузу.
– Полагаю, химический состав газовой оболочки вас не заинтересует, – предположил Грин. – Очевидно также, что эта оболочка скрывает энергетическую капсулу. Собственно, как мы все и предполагали. Что там, внутри капсулы, увидеть не удается. Объект ведет себя спокойно, пульсирует. Мы сканируем его, он сканирует нас…
– Пульсирует, – повторил Кратов. – Сканирует. Ну, еще бы… Здесь, на станции, есть люди, которые всеми фибрами чувствуют это ненавязчивое внимание.
– Лично я ничего такого не испытываю. И никто не испытывает. Но вот доктор Мурашов клянется, что у него зудят ладони и пятки. Вы, верно, знаете, какой он у нас ненормально восприимчивый.
– Спасибо, Феликс, – сказал Кратов. – Передайте мастеру, что я намерен последовать вашему совету. Очистить станцию от персонала и подняться на борт.
Он со значением посмотрел на директора Старджона, который внимательно прислушивался к переговорам.
– Вам все ясно? – спросил он.
– В общих чертах, – сказал Старджон. – Вы подвешиваете в пространстве несколько зондов, поскольку у нас нет ни одного. Мы с выражением благородного разочарования на физиономиях запираем за собой двери и отправляемся на Амриту. Когда все так или иначе разрешится, нас оповестят.
– Что нам сейчас не помешало бы, – заметил инженер Браннер, – так это старый добрый компенсатор Гейзенберга.
– Что это за штуковина? – нахмурился Старджон.
– Устройство для преодоления принципа неопределенности, – пояснил Браннер, резвясь.
– И как оно работает? – выжидательно спросил директор.
– Спасибо, хорошо![28] – заржал Браннер.
– Вы снова шутите, Лейн, – промолвил директор укоризненно.
Инженер, сразу сделавшись серьезным, пожал плечами.
– Непонятно, чего ждать, – сказал он, – и никакой возможности повлиять на ход событий.
– Такое происходит сплошь и рядом, – философски изрек Старджон. – Это жизнь, Лейн.
Все замолчали. В тишине, слегка окрашенной неизбывными технологическими шумами, послышался мягкий шорох шин, и со стороны сектора виавов появился доктор Стэплдон Кларк на велосипеде. К багажнику был приторочен громадный клетчатый баул.
– Джентльмены, я готов стать к штурвалу, – объявил доктор Кларк. – Я перевел свое бесценное оборудование в спящий режим в надежде на скорое возвращение.
– Не хотелось бы вас огорчать, док, – Браннер печально засмеялся. – Но вернемся мы, судя по всему, нескоро…
Станция внезапно содрогнулась.
Толчок был настолько сильный, что велосипед доктора Кларка, прислоненный к стене, со звоном обрушился на пол, а директор Старджон едва не потерял равновесие.
– …а то и никогда, – совершенно безотчетно закончил фразу Кратов. – «Тавискарон», что происходит?!
– Немедленно убирайтесь оттуда!
В хозяине этого свирепого, срывающегося на крик голоса с трудом можно было опознать обычно невозмутимого Элмера Э. Татора.
– Консул, тварь бомбардирует станцию! – вмешался другой голос, кажется, принадлежавший Феликсу Грину. – Вы поняли? Это опасно!
– Тварь бомбардирует? – растерянно переспросил директор Старджон. – Какая еще тварь? Интересно знать, чем? Бомбами?
– Это неважно, – быстро сказал Кратов. – Хотя бы даже бифштексами. Где ваш транспорт? Я хочу, чтобы через пять минут вы были внутри портала.
– Но… как же станция? – пробормотал Старджон.
– Забудьте про нее! – рявкнул Кратов. – Вы хотели, чтобы я начал командовать? Так вот это команда. Точнее, приказ. Док, мистер Браннер, помогите директору…
Новый толчок оказался не в пример сильнее первого. Намного правильнее было назвать его ударом.
Пульсирующий вой сирены – неплохое средство, чтобы привести человека в чувство, уж никак не хуже нашатырки.
Если же добавить к тому перемежающиеся красные и белые вспышки, и отдающееся где-то под сердцем падение перегородок, отделяющих поврежденные и разгерметизированные отсеки от тех, что покуда сохраняют атмосферу и остатки обитаемости…
Кратов обнаружил себя стоящим на коленях, обхвативши голову руками. Глаза были открыты, но ни черта не видели. Вернее сказать, видели, но не воспринимали. Что там говорил добрый доктор Мурашов… «Вам не кажется, Консул, что вас все-таки подловили?» Вот теперь действительно показалось. И не просто показалось, а были предъявлены самые убедительные аргументы. В ушах звенело, кололо в прикушенной губе, ныли отбитые при падении локти, хотя скафандр, спасибо ему, защитил от прочих нежелательных увечий.
Хватит разлеживаться. Пора спасать людей и собственную шкуру.
Мотая головой, как вьючное животное, Кратов разогнулся и привалился спиной к трепетавшей стене. Бомбардирует… бомбами… какие могут быть бомбы в безвоздушном пространстве? Какая-нибудь фигура речи, а на самом деле – энергетические импульсы высокой напряженности. Не торпеды же в самом деле… Старательно моргая, он вернул себе способность видеть. Красные вспышки, белые вспышки. От интимного сумрака не осталось и следа.
Оно и к лучшему.
Персонал станции, числом трое, пребывал здесь же, в пределах досягаемости, и картинка выглядела достаточно предосудительно. Док Кларк стоял на четвереньках и неверной конечностью пытался дотянуться до улетевшей шляпы. Директор Старджон сидел рядом с ним, раскинув ноги, уперевшись руками в пол, и мучительно кашлял. Похоже, при падении он отбил себе потроха. Что же до инженера Браннера, то он стоял выпрямившись во весь рост, и на его бледной физиономии было написано живейшее любопытство с отчетливой примесью азарта. И кто бы мог ожидать от этого безобидного на первый взгляд субъекта подобных нестандартных реакций?!
Кратов попытался скомандовать, как ему и полагалось по чину, что, мол, хватит рассиживаться, ноги в руки и на корабль, покуда и его не разнесло бомбами или там импульсами, но из глотки вырвалось какое-то неразборчивое карканье.
– Боже мой! – воскликнул Браннер, весело озираясь. – Мог ли я мечтать о том, чтобы хоть раз в жизни угодить в настоящую переделку?!
– Вы идиот, Лейн, – прохрипел доктор Кларк. – Я всегда это подозревал, но как-то не было случая довести это до вашего сведения… Расс, вы в порядке?
– Ни черта я не в порядке, – сдавленным голосом отозвался директор. – И я хочу знать масштабы разрушений.
Он подобрал ноги и попытался встать.
– Прекратить! – заорал Кратов. – А ну, немедленно убирайтесь все отсюда! Мне что, пинками вас гнать?!
– Успокойтесь, мистер инспектор, – сказал инженер Браннер. – Вас никто не держит. Кстати, как там поживает ваш корабль? А мы свободные люди на свободной территории…
– Сейчас я узнаю про свой корабль, – недобро сказал Кратов. – А потом займусь вами… «Тавискарон», доложите обстановку!
Между тем директор Старджон уже принял вертикальное положение и на подгибающихся ногах поковылял к ближайшему интеркому.
– Станция «Тетра», здесь главный координатор Старджон. Провести опознание голоса!
Инженер Браннер, продолжая вести себя не совсем адекватно обстановке, с интересом переводил взгляд с директора Старджона на Кратова и обратно, словно мысленно сам с собой держал пари, кому ответят первому.
– Голос опознан, – задушевно, с неожиданными женскими формантами, откликнулась станция. – Добрый день, главный координатор Старджон.
– Да уж, добрый, – проворчал доктор Кларк, добравшись наконец до своей шляпы и теперь обеими руками пытаясь приладить ее на макушке.
– Станция «Тетра»! – Директор сконфуженно покосился в сторону Кратова. – Доложите… гм… обстановку… И выключите наконец сигнализацию, и без того все прекрасно понимают, что творится! – добавил он раздраженно.
Нервическое полыхание резко сменилось рассеянным голубым светом, сирена заткнулась. Полной тишины, столь любезной сердцу доктора Кларка, однако же, не наступило. Откуда-то из-за переборок долетал неприятный скрежет, словно станция прямо сейчас сворачивалась в какую-то несвойственную ей конфигурацию, где-то булькала вытекающая из разрушенных коммуникаций технологическая жидкость, а еще отовсюду доносилось тихое и потому особенно зловещее потрескивание, как будто металл и керамика, что защищали «Тетру» от враждебной космической среды, держали оборону из последних сил.
– Частичные внутренние разрушения в отсеках с «Эф-Восемь» по «Эф-пятнадцать» включительно, – сообщил голос станции. – Отсек «Эф-три» разрушен полностью…
– Сектор нкианхов, – шепотом прокомментировал Браннер. – Не страшно. Там никто и никогда не жил.
– Внутренние повреждения в системах энергоснабжения шлюзов центральной зоны, – продолжала отчитываться станция. – Разрушены туннели «А-два», «А-три»…
– Нет, нет, нет! – вполголоса запричитал директор Старджон.
– …и «А-шесть».
Директор с облегчением выдохнул.
– Если бы досталось туннелю «А-четыре», – сообщил он, – черта с два мы могли бы отсюда выбраться. Там пристыкован наш транспорт.
– Не страшно, – повторил Браннер уже уверенно. – Искусственная гравитация работает. Регенерация работает, я своими ушами слышу. Повреждения поверхностны, спасибо противометеоритной защите. Нарушений герметизации нет. Старушку «Тетру» не так просто поломать, это вам не кукла Барби. «Тетра», я тебя люблю! – выкрикнул он в пространство.
– Ваш оптимизм, Лейн, несколько преувеличен, – сказал директор с напускным укором. – Хотя… – Обратившись к Кратову, он спросил: – Мистер инспектор, что-нибудь слышно от ваших людей?
Кратов отрицательно помотал головой. У него были самые скверные предчувствия.
– Очевидно, им сейчас не до вас, – осторожно предположил инженер Браннер. – Не беда, мы охотно примем вас на борт.
– И в самом деле, – добавил доктор Кларк. – Не попретесь же вы почти три мили пешком, через два сектора на свой корабль… с неясными перспективами. – Он сдвинул шляпу на лоб и почесал лысину. – Хотя ваши шансы сильно возрастут, если я отдам вам велосипед.
– Никаких велосипедов, – отрезал директор Старджон. – Мы предлагаем вам, мистер инспектор, воспользоваться нашим гостеприимством и…
– Уточнение, – вмешался в беседу голос станции. – Экстренная информация. Из отсека «Эф-один» поступает сигнал бедствия.
– Какой еще сигнал? – удивился Старджон. – Там же никого не может быть!
– Подтверждаю: сигнал бедствия, – настойчиво и даже с некоторой обидой повторил голос. – Желаете услышать?
– Желаю, – буркнул директор.
Коридор наполнился глухими шумами, как будто из разорванных труб толчками вырывался сжатый пар. Сквозь этот фон едва различимо пробивался неясный голос: «Помогите… кто-нибудь… ничего не вижу…» Голос был высокий, напуганный и явно женский.
– О дьявол! – сказал доктор Кларк. – Сдается мне, Расс, что вы неважно наладили учет обитателей станции…
– Картинку мне на видеал! – распорядился директор.
– Невозможно, – смущенно отозвался голос. – Сектор «Эф» находится в законсервированном состоянии, системы слежения отключены, система жизнеобеспечения работает с минимальной нагрузкой.
Директор Старджон молча смерил Браннера свинцовым взглядом.
– Никого там быть не может! – вскричал инженер с обидой. – Там сто лет никого не было! Это какой-то болезненный бред!
– Лейн, – сказал Старджон холодно. – Вы у нас инженер. Уточните, будьте добры, способны ли системы жизнеобеспечения станции к болезненному бреду.
Кратов, отойдя на несколько шагов, упрямо, хотя и без надежды на успех, повторял в микрофон:
– Татор, ответь мне… Татор, ответь…
В наушниках намертво обосновался белый шум и никуда не желал уходить.
«Консул, вас все-таки подловили…»
– Что будем делать, мистер инспектор? – спросил директор Старджон.
Все трое смотрели на Кратова, словно бы надеялись, что он молвит мудрое слово, примет безукоризненно взвешенное и спасительное решение, совершит какое-то чудо, после чего атака на станцию волшебным образом прекратится, а неприятности вроде разрушенных корпусов и замурованных в отдаленных отсеках живых существ рассеются, как дурной сон.
– Повторяю приказ, – заговорил он с ожесточением. – Вы все немедленно убираетесь со станции, а я…
– Нет, так не годится, – быстро произнес директор. – Плохой приказ, никто не станет такое выполнять. Это наша станция. Если кто-то здесь и застрял по своему раздолбайству и нашему… – он свирепо покосился в сторону пунцового от бешенства и стыда инженера, –…нашему небрежению, то мы этим сами и займемся.
– Насчет пинков, – добавил доктор Кларк, нагло ухмыляясь. – Это ведь была фигура речи, сэр?
– Отдайте разумный, целесообразный приказ, – подхватил инженер Браннер. – И мы с готовностью ему подчинимся.
– Вы спятили, – сказал Кратов уверенно. – Тоже мне, ковбои… Дикий Запад! Хорошо, давайте так…
Станция содрогнулась. Как будто гигантский кулак нанес ей подлый удар в подбрюшье с явным намерением остановить движение по астроцентрической орбите. Завыло, с утроенной силой замигало красным и белым.
– Прекратить! – рявкнул директор Старджон.
Мигание пресеклось немедленно, а завывание какое-то время отдавалось эхом в дальних отсеках.
– Разрушен туннель «А-четыре», – сообщил голос станции. – Есть опасность разгерметизации.
– Зверушка никак не уймется, – раздумчиво заметил доктор Кларк. – Хотя с какой, казалось бы, стати ей уняться?
– Она только-только вошла во вкус, – присовокупил инженер Браннер, радостно скалясь.
Он внезапно помрачнел и потер лоб кулаком.
– Подождите, – сказал он. – А ведь мы только что остались без корабля!
– Да, это был наш туннель, – сказал директор Старджон и выругался сквозь зубы.
Доктор Кларк рассеянно ткнул носком ботинка свой клетчатый баул.
– Плакала моя тишина, – произнес он с печалью в голосе.
– Ну вот что, – с ожесточением заявил Кратов. – Понимаю, как вам всем неприятно это слышать, у вас тут демократия и вольные прерии, но сейчас вы прекратите трепаться и станете наконец делать то, что вам говорят.
– Отдайте хороший приказ, – предложил директор Старджон без прежней уверенности.
– Уж какой получится. – Кратов нахмурился, пытаясь собраться с мыслями. – Вашим кораблем, судя по всему, можно смело пренебречь. Разве что вы отыщете скафандры и попытаетесь добраться до него через открытый космос.
– Скафандры есть в шлюзах, – сказал инженер Браннер. – Вопрос, в каком состоянии сами шлюзы.
– С моим кораблем тоже полная неопределенность, – продолжал Кратов. – Поэтому вы трое, прикусив языки, то есть без рассуждений о свободе воли, прямо сейчас погрузитесь на тральщик и станете действовать по обстановке. А я иду спасать заблудшую девицу.
– Нет никакой девицы! – закричал инженер плачущим голосом. – Не может там никого быть!
– Тогда что это, черт возьми, по-вашему, такое?! – свирепо осведомился директор Старджон.
– Не знаю, – упрямо огрызнулся Браннер. – Какие-то технические шумы. Интеллектронная галлюцинация. Диверсия, в конце концов! Если есть бомбардировка, отчего бы не быть и диверсии?
– Нет логики, – спокойно возразил доктор Кларк. – На кой дьявол устраивать диверсии, когда можно просто разбомбить?
– Диверсия, галлюцинация, – непримиримо сказал Кратов. – Это неважно. Я все равно пойду и проверю.
– Один вопрос! – горячо сказал директор Старджон. – Почему вы, а не, допустим, я? В конце концов, это моя зона ответственности, я лучше знаю станцию…
– Потому что я уже в скафандре, – равнодушно пояснил Кратов. – А вы с голыми задницами.
– А вы!.. – вспыхнул инженер Браннер.
– Поймите, Лейн, – сказал доктор Кларк увещевающе, – это нравственная коллизия. Ни вы, ни я, да вообще никто не сможет улететь отсюда и потом спокойно жить с мыслью о том, что мы бросили погибать на станции какую-то неизвестную женщину.
– При чем тут коллизия?! – закричал инженер. – Я знаю, что такое коллизия, сэр! Коллизия – это когда та штука, что висит снаружи, врежет по нам чем-то по-настоящему тяжелым, и станция разлетится вдребезги красивыми осколками! Там нет ни единой живой души очень давно, потому что нкианхи утратили к «Тетре» интерес после первого же визита в свой сектор!
– Лейн, мы слышали человеческий голос, – терпеливо напомнил директор Старджон.
– Эти мне искатели приключений, – сказал доктор Кларк осуждающе. – Всякие там «Дети Радуги». Вы же видели рожи этих юнцов… Тенн Браун и ее бойфренд, как бишь его… Диш Блиш… Никакой ответственности, никаких социальных инстинктов. Такие родную мать способны потерять, не то что подружку. И еще не факт, что означенная подружка окажется в единственном числе!
– Вы не понимаете, – продолжал упорствовать Браннер. – Вы там не бывали, а я бывал. Человеку там не выжить…
– Хватит болтать! – вмешался Кратов, которого всеобщее неподчинение уже порядком взбесило. – Марш на тральщик!
– А, еще один приказ, – поморщился директор Старджон. – Еще более идиотский, чем предыдущий. Вы вообще способны отдавать осмысленные приказы, мистер инспектор?
– Какого хрена!.. – зашипел Кратов.
– Нет логики, – миролюбиво сказал доктор Кларк. – Ну, доберетесь вы туда, как намеревались. Найдете ли вы там живую душу или нет, это вопрос открытый. Я было подумал, что в тех секторах угнездились какие-нибудь отщепенцы… но Лейн совершенно прав, людям там некомфортно, даже самым неприхотливым. Зачем кому-то соваться в сектор нкианхов, когда половина человеческого сектора пустынна, как земля в первый день творения? Хорошо, допустим, что нашли. Как вы намерены осуществить собственно акт спасения? Какой укажете путь к избавлению? Мы в это время, по вашему же плану, будем болтаться в тральщике в стороне от станции, а причалить к сектору нкианхов тральщик не способен по многим причинам. Быть может, вы хотите умереть красиво и с чувством выполненного долга? Тогда это не только алогично, но еще и глупо.
– Будет вам, – сказал Кратов, густо краснея. – Я не самый лучший инспектор. Я никогда не руководил спасательными операциями в человеческом окружении. Особенно когда все вокруг непрерывно болтают и отказываются выполнять приказы…
– Идиотские приказы, – уточнил директор Старджон, воздев указательный палец.
– В таком случае, что, по-вашему, есть правильное действие? Бросить все и улететь?
– Да, – быстро сказал инженер Браннер. – Не подумайте, что я трус, но…
– Нет, – возразил директор. – Улететь будет неправильно по целому ряду причин. Мы отправимся спасать вместе. Хотя бы потому, что я знаю дорогу, а вы…
– Идиотское решение, – с наслаждением констатировал Кратов.
– Это называется «цугцванг», – пояснил доктор Кларк. – Мы находимся в ситуации, все выходы из которой плохие.
– Не все, – сказал Кратов и внимательно поглядел на инженера Браннера. – Есть один выход, но он сумасшедший.
– Уже кое-что, – проворчал директор Старджон одобрительно. – Прогресс налицо.
– Какова мощность вашего тральщика, Лейн? – спросил Кратов. – Двенадцать мегахокингов?
– А то и все шестнадцать! – раздраженно откликнулся инженер Браннер, который все еще переживал. – Зачем это вам? – Он вдруг звонко хлопнул себя по лбу и радостно оскалился. – О, черт!.. И как я сразу не сообразил!
– Что вы задумали, парни? – с громадным интересом спросил доктор Кларк.
Удары по станции повторялись со все нараставшей силой, и при желании можно было обнаружить в этом какую-то систему. Но отвлекаться на подобную ерунду ни у кого желания не возникало. Просторный коридор овального сечения с ребристыми стенами, что вел к грузовым шлюзам, завершился громадной технической палубой, совершенно пустой и, судя по всему, ни разу не использованной по назначению.
– Вот и скафандры! – обрадованно воскликнул инженер Браннер, указывая на прозрачные витрины вдоль стен.
Там действительно выстроились, словно почетный эскорт из рыцарей в тяжелых доспехах, «галахады» какой-то устаревшей модели, все нейтральных расцветок, серых или бежевых, и лишь один в самом центре почему-то был насыщенно-красного окраса. Самое обидное заключалось в том, что сейчас в скафандрах никто особо не нуждался. Инженер первым выскочил на палубу, за ним последовали Кратов и директор Старджон, доктор же Кларк, отягощенный своим чудовищным баулом, замыкал цепочку.
В этот самый момент их и застал очередной удар, следствием которого стало долгожданное падение системы искусственной гравитации.
– Ты неплохо держалась, старушка, – успел еще шепнуть Браннер перед тем, как отдача от толчка подбросила его над полом.
Теперь все они медленно и красиво вращались в пустоте, сквернословя, нелепо извиваясь и всеми иными способами пытаясь дотянуться до стен, до сводов или хотя бы друг до друга, чтобы придать спасительный импульс. Положение было самым дурацким, какое только можно было себе вообразить.
– Пустяки, – хрипел багровый от усилий директор Старджон. – Сейчас прилетит очередная бомба, и… Дьявол, вот уж не думал, что стану об этом мечтать!
Кратов старательно охлопывал себя в надежде найти что-нибудь весомое. Если приложить некоторые усилия, был неплохой шанс стащить ботинок, а то и оба. Обувь была единственной деталью экипировки, на которую принцип целостности защиты распространялся лишь частично. Вопрос заключался в том, окажется ли этого достаточно: в отличие от «галахадов», все детали «арамиса» были предельно облегчены.
– Будет неприятно, – заметил Кратов, стараясь ослабить фиксаторы ботинка, – если следующий удар придется по тральщику.
– Болячку вам на язык, сэр! – сердито отозвался Браннер.
Доктор Кларк молчал, и на то была причина. Он только что запулил в ближайшую стену заветным баулом, что даровало ему необходимый импульс, но не в том направлении, на какое строился расчет, и теперь медленно дрейфовал в сторону коридора. Его мысли заняты были проклятиями в свой адрес, чья крепость делала невозможным их произнесение вслух в приличном обществе, и упованиями на то, что перед тем, как бесповоротно кануть в коридорный сумрак, ему все же удастся зацепиться за какой-нибудь выступающий элемент переходника.
Прежде чем ситуация приобрела совершенно уже неприличную гротескность, станция отмобилизовала внутренние резервы и предприняла рефлекторную попытку восстановить утраченные свойства. Это выразилось в десятисекундном возврате силы тяжести, чего оказалось достаточно для Кратова и остервеневшего от собственной неуклюжести доктора Кларка. То есть об пол шмякнулись все, и весьма чувствительно, но лишь эти двое успели закрепиться, между тем как остальные сызнова воспарили в свободном пространстве технической палубы подобно самым несуразным мыльным пузырям в истории. Теперь доктор Кларк висел вниз головой, намертво сомкнув пальцы на порожке люка, и негодующе косился в сторону Кратова, который приник к какому-то элементу конструкции, удивительно схожему с вешалкой для полотенца.
– Вот я, например, провел свою молодость в Звездном Патруле, – сказал он ядовитейшим тоном. – А вы, сэр, как я вижу, не имели никакого опыта космических полетов перед тем, как заделаться инспектором!
– Откуда такое странное умозаключение? – осведомился Кратов сдавленным голосом.
– Подошвы, сэр! – рявкнул доктор Кларк. – Магнитные подошвы вашего скафандра, иначе за каким дьяволом вы его напялили?!
Кратов выругался по-русски и густо покраснел.
– У меня был значительный перерыв в профессиональной деятельности, – объявил он смущенно. – Должен ли я отметить, что и вы, с вашим неоспоримым опытом, не сразу вспомнили о моих магнитных подошвах?
Желчное хихиканье со всех сторон было ему ответом.
Прежде чем станция продолжила свои экзерсисы с гравитацией, Кратов принял вертикальное положение и с удовольствием потоптался на месте, чтобы проверить контакт. Затем, приговаривая «Дедка за репку, бабка за дедку…», аккуратно собрал своих спутников в цепочку и повлек за собой в направлении люка, за которым скрывалась шлюзовая камера тральщика.
– Стоп, стоп! – запротестовал доктор Кларк. – Мои материалы!..
– Может быть, ну их к черту, ваши материалы? – с раздражением осведомился директор Старджон. – Видите, я тоже без багажа.
– Вашим запискам ничего не угрожает, – сердито возразил доктор Кларк. – Я видел ваш драгоценный кейс, ему ни хрена не сделается, даже если вся станция взорвется. Вернетесь с ремонтной бригадой и подберете. Я же, в отличие от вас, оказался не настолько подвержен паранойе, не озаботился ничем серьезнее этого несчастного баула, мое упущение, согласен… но никто же не собирается наказывать меня за беспечность, не так ли, джентльмены?
– Я вернусь за вашим баулом, док, – обещал Кратов. – Но не раньше, чем увижу вас всех на борту тральщика.
Инженер Браннер выдвинулся вперед.
– Считаю своим долгом уведомить, – сказал он, цепляясь за выступы переходника. – Тральщик как космический аппарат производит внушительное впечатление, но по сути своей рассчитан на одного или двух пилотов. Иными словами, там довольно тесно.
– Не пугайте нас, Лейн, – устало промолвил директор Старджон. – Мы все исправно соблюдали диету. И мы и без вас достаточно напуганы.
Браннер, усмехаясь, приложил к сенсорной панели распяленную ладонь и пошевелил пальцами в одному ему известной последовательности. Перепонка люка бесшумно разошлась, открывая путь в шлюзовую камеру тральщика. Вспыхнул свет. В камере и вправду было не разгуляться. Браннер первым нырнул внутрь тральщика и сразу же двинулся по коридору, сноровисто отталкиваясь от стен, а временами и от потолка, в направлении главного поста. За ним неуклюжим дирижаблем последовал директор Старджон, в то время как доктор Кларк завис возле люка, выжидательно поглядывая на Кратова.
– Да, разумеется, – пробормотал тот.
Старательно переставляя ноги по выгнутой поверхности стены, сопровождаемый негромким щелканьем магнитов, Кратов добрался до потолка и подхватил болтавшийся там баул. Затем очень быстрым шагом – никому не хотелось еще раз отбить себе потроха, если станция вдруг совладает с неполадками в системе искусственной гравитации! – спустился к люку и сунул свою ношу доктору Кларку. Тот прижал баул к груди, словно возлюбленное дитя.
– Передайте Лейну, чтобы не облажался, – проговорил Кратов и впечатал ладонь в сенсорную панель.
Перепонка начала смыкаться. «Трудно открыть – легко закрыть», известное правило биологической защиты внешнего контура…
– Эй, эй! – закричал доктор Кларк. – Что вы творите, инспектор?!
– То, что должен, – бледно усмехнулся Кратов. – И будь что будет.
Полмили прямо, до перекрестка. Граница человеческого сектора и начало сектора ркарра. Здесь Кратов уже побывал сегодня и никаких новых впечатлений не ожидал. Перегородка из асфальтоподобной субстанции была уже на прежнем месте.
«Вообще-то это самоубийство. И способ, который ты избрал, довольно глупый. Во всяком случае, бессмысленный. Ну так все самоубийства лишены смысла. Всего лишь способ дезертировать из жизни. Соображения уязвленной чести такой поступок не оправдывают и упомянутого смысла не добавляют… О чем это я? Это вообще не мой случай. Уж кто-кто, а я давно уже провожу водораздел между честью и долгом. Так называемая „плоддерская честь“ тут ни при чем, это была красиво и бескомпромиссно сформулированная разновидность профессионального долга. Даже не столько профессионального – ну какая может быть профессия у дилетанта, оборвавшего все человеческие связи?..»
Слегка задыхаясь, Кратов миновал перекресток, свернул в темный проход и ступил на территорию нкианхов. «Ступил» – слишком громко сказано для полного отсутствия силы тяжести. Пересекая границу секторов, он даже не коснулся пола. Его продвижение складывалось из коротких пробежек с использованием магнитных подошв, чтобы придать себе ускорение, затем следовал толчок и несколько секунд свободного полета этакой нескладной ракетой до ближайшего материального препятствия. В воздухе циркулировали, свиваясь красивыми монохромными фракталами, потоки взбаламученной пыли. Иногда проплывали сорванные с прежних мест конструктивные элементы неясного предназначения или выбитые толчками из укромных уголков потерянные вещи вроде серебряной дамской косметички от Коко-Дюкен или пары поношенных мужских мокасин, отчего-то оба на правую ногу. Столкнувшись с трассирующими очередями водяных капель со стороны поврежденных бытовых отсеков, Кратов вынужден был надеть шлем и опустить забрало. Это помогло, хотя и ненадолго. Брызги, не задерживаясь, стекали по забралу, чей материал с равным успехом отталкивал что пыль, что влагу, но видимость от того не улучшилась. Утратив ориентировку, Кратов несколько раз чувствительно врезался в стену, с полета вынужденно перешел на шаг и почти вслепую преодолел сложный участок.
Забавно: на том перекрестке сошлись и разделились пополам два мира – человеческий и рептилоидный. Две большие ветви разума. И странно, что третья большая ветвь, инсектоиды, сочла за благо вовсе не участвовать в этом химерическом проекте. А те же плазмоиды… что мы знаем о их намерениях? Мы даже не всегда уверены, что правильно интерпретируем их сигнальные системы и понимаем их информационные посылки. Что делать плазмоидам, эфирным, неосязаемым, бестелесным эйдосам, внутри этого грубого тяжелого металла, в плотной газовой оболочке, в окружении материальных, по преимуществу шумных и горластых, топочущих, пышущих плотской энергией существ? Например, заявить категорическое намерение обосноваться где-нибудь в пределах внешней оболочки «Тетры» и тем самым существенно поднять градус творящейся здесь сумятицы. Ну да, с громадным запозданием, к шапочному разбору, но кто говорил, что в таких вопросах хороша спешка? Насколько было известно Кратову, плазмоиды всегда славились несуетливостью в принятии решений. Какой резон торопиться тому, у кого в запасе вечность? А то, что перепуганные твердотельные существа приняли за акт агрессии в форме импульсной бомбардировки, на самом деле есть не что иное, как, к примеру, приветственная речь – возможно, несведущим сторонним взглядам показавшаяся излишне эмоциональной. Далеко не все разумные расы Галактики пользуются вербальными коммуникативными системами, и Кратов сам по меньшей мере дважды имел дело с такими собеседниками. К примеру, фрипты оперировали сложными, неподготовленному носу непостижимыми комбинациями тонких ароматов. Их визит на Землю потребовал включения в миссию специалистов с аномально обостренным обонянием, один из которых был, как и следовало ожидать, профессиональным парфюмером, а другой – почему-то конструктором сверхтяжелых сервомеханизмов для подводных работ, и уж как он там обходился со своим непростым даром в заводских цехах и в океанических глубинах, одному богу было известно… но этого невероятного альянса оказалось более чем достаточно, чтобы в полной мере оказать феерическим гостям знаменитое земное гостеприимство. А взять тех же кочевых улайри, сходных с гигантскими, как и положено – пестро размалеванными аэростатами, что сбиваются в многоярусные грозди и плывут в затянутых белыми тучками сиреневых небесах по воле ветра! Нелегко было догадаться, что сменяющиеся многоцветные узоры на боках аэростатов несут какой-то смысл, пока однажды кто-то из ксенологов не узрел в одной из картинок сильно стилизованное человеческое лицо. Только не нужно путать кочевых улайри с улайри оседлыми, которые, при немалом внешнем сходстве, разума лишены совершенно… Так вот, возвращаясь к плазмоидам. Что, если эта демонстративная акция, которую мы по неведению восприняли как агрессию, таковой нисколько не является, в реальности будучи чем-то вроде человеческой рожицы кочевых улайри? То есть приглашением к контакту? Агрессия вообще мало свойственна высокоорганизованной материи на тех этапах ее развития, когда становится возможна галактическая экспансия. Что, если плазмоиды этой неизвестной в Галактическом Братстве расы общаются между собой при помощи обстрелов собеседника импульсами высокой энергии? Ну, не доходит до него иначе, и всякий слабый импульс, не вызывающий разрушения материальных объектов в качестве побочных эффектов, воспринимается им как невнятный шепот. Человека, повидавшего фриптов и улайри, трудно чем-то поразить… хотя столь же трудно отрицать, что для ведения осмысленного диалога в такой своеобразной манере необходим посредник посолиднее, более толстокожий… Здесь Кратов принужден был оборвать поток своего сознания, поскольку начал уже безотчетно подбирать среди известных ему разумных рас кандидатуры, пригодные для контакта, выстраивая из них схему многоступенчатого посредничества.
Неплохая попытка. Ему почти удалось избавиться от подозрений, что заронила в его душу прелестница Лилелланк. Или, что примерно то же самое, прогнать от себя паранойю, о какой предупреждал доктор Мурашов. Но не до конца, увы. Все шло к тому, что до самого финиша своего анабазиса он будет обречен во всех нестандартных ситуациях, в неведомо откуда взявшихся соблазнах, а особенно в угрозах, видеть чей-то недобрый промысел. И чем скорее он доберется до цели, тем больше вероятность оставить своих скрытых недоброжелателей с носом. Если таковой у них имеется, что нисколько не факт.
Чего они хотят, эти тихушники? Чего добиваются? Чтобы он остановился, повернул назад? Да с радостью! В конце концов, у него и на Земле полно важных дел. У него очень скоро дочь родится, черт побери! Так что же мешает выйти из-за занавеса, открыть лицо, сесть за стол переговоров, привести веские, рациональные аргументы? Он с готовностью их воспримет. Он умеет слушать и, что более важно, прислушиваться…
Поворачивать с полдороги он, к сожалению, умеет намного хуже.
Что там говорила Лилелланк? «Если нужно вас остановить, так нужно останавливать».
Возможно, ее доводам вняли.
Возможно, у кого-то возникла мысль избавиться от Кратова, пока он застрял внутри станции, а также имелись для того ресурсы, сообразные плану.
Это можно было сделать иначе.
Направить на «Тетру» метеорный рой. Пригнать откуда-нибудь из соседних звездных систем. Есть поблизости подходящие? Есть, но далековато. Можно и не успеть. Вдобавок камешки ведут себя своенравно, непредсказуемо, с готовностью откликаются на все гравитационные возмущения, о том лишь и мечтают, как брызнуть врассыпную. Удержать эту свору в узде – задачка не из легких. Да и сомнительно, что защита станции не управится с какой-то там космической щебенкой.
Здесь больше сгодился бы нуль-поток. Есть проблема: управлять нуль-потоками никому еще не удавалось. Во всяком случае, Кратов о таких достижениях не слыхал. Наоборот: все сколько-нибудь здравомыслящие резиденты Галактического Братства всемерно нуль-потоков избегали, вся связанная с ними научная тематика посвящена была изысканию эффективных способов защиты от этой напасти.
Оставались планетарные торпеды. Оружие страшное, запретное, тщательно законсервированное и поднадзорное. Пустить его в ход без санкции Совета тектонов представлялось невозможным. Это было преступление, за какое пришлось бы заплатить высокую цену, несоизмеримую с достигнутым результатом. Не говоря уже о том, что оно было бы пресечено еще на стадии планирования.
Если не считать аутсайдеров. Да тех же эхайнов. Уж кто-кто, а эхайны с охотой могли бы атаковать «Тетру». Удачная цель, легкая добыча, слабо защищенная, в стороне от оживленных трасс. Абсолютно никакого стратегического интереса, разве что потренироваться, поразвлечься… Но это были не эхайны, и это были не планетарные торпеды.
Какая-то светящаяся газообразная дрянь явилась из глубин космоса лишь затем, чтобы наброситься на бронированную, неплохо защищенную обитаемую станцию. Не объявляя намерений, не вступая в переговоры.
Где логика, где смысл?
Сумасшедший плазмоид. Сходить с ума – неотчуждаемое право всякого разума.
При отсутствии разума это называется «бешенством».
Плазмоид, лишенный разума. Плазмоид-животное. Да вдобавок ко всему еще и больное, взбесившееся. Отчего бы разумным плазмоидам не иметь домашних любимцев с наклонностями к девиантному поведению?!
Впрочем, к черту плазмоидов. К свиньям собачьим их болезни и всяческие мании. Будет время – пофантазируем на эту богатую тему.
И как-то уж чересчур долго не было новых ударов по станции. Не то чтобы кто-то по ним сильно соскучился. И все же, и все же…
Инженер Лейнстер Браннер не производил впечатления расторопного и опытного специалиста, высокого профессионала. Скорее он смахивал на шалопая, которому выпал счастливый жребий вволю пофиговничать в тихом месте. Вероятно, ему не представлялось случая проявить свои скрытые достоинства. А теперь вдруг представилось, и он не имел права облажаться.
Кратов стоял посреди сектора нкианхов, плотно приклеившись подошвами к полу, и озирался.
В тысячный уже, наверное, раз он вызвал «Тавискарон». И снова без результата. Быть может, пора было начинать беспокоиться.
При желании всему можно было найти объяснение. Это инженер Лейнстер Браннер у нас шалопай, а командор Элмер Э. Татор не таков. Он не допустил бы ущерба своему кораблю. Даже ценой благополучия пассажира, чье здравомыслие оставляет желать много лучшего… Нет, не так. Он сохранил бы корабль с тем, чтобы при первой же возможности прийти на помощь застрявшему на станции самодуру, от которого одни хлопоты, нервотрепка и никакой пользы. Здравый смысл, холодный расчет и правильный порядок действий. А порядок, как известно, на то и порядок, что он порядок…
Сектор нкианхов. Давно заброшенное, необитаемое пространство. Никаких препятствий или заграждений. Вязкий кофейный сумрак с застоявшимся воздухом, в котором плясали потревоженные толчками хлопья застарелой пыли. Острый запах расплавленной искусственной органики, вряд ли вызванный техническими проблемами. Атмосферные процессоры продолжали работать, невзирая на отсутствие хозяев, и усердно добавляли в воздух специфические газовые примеси, приятные дыхательному аппарату нкианхов. Человеку здесь делать нечего.
Следовательно, призыв о помощи исходил не от человека.
Но нкианхов не было на «Тетре» очень давно.
Или все же были?
Если бы в Галактическом Братстве раздавали призы за наклонности к конспирологии, нкианхи претендовали бы на место в первой тройке – поделив славу с иовуаарп, которые до безумия обожали шпионские игры, и пожалуй, с тахамауками, известными затворниками.
Приложив известные усилия, нкианхи вполне могли бы заселить свой сектор. Негласно, не привлекая стороннего внимания. В окружении столь ветреной публики, как директор Старджон и его птенчики, это было нетрудно. Подозрения могли возникнуть лишь в том случае, если бы инженер Браннер вдруг удумал контролировать расход ресурсов. Но он был слишком далек от подобных забот, посвящая свой досуг иным хлопотам. Голова его была занята черт-те чем, только не прямыми обязанностями.
Вертикальные рептилоиды, прошедшие громадный эволюционный путь чуть ли не в полмиллиарда лет. От древних ползучих предков в их облике сохранилось немногое. В сумерках, да еще на расстоянии, выпрямившегося во весь рост нкианха вполне можно было принять за очень высокого худого человека с явными симптомами акрокефалии, то есть с несоразмерно вытянутой головой. Вблизи эта иллюзия, естественно, разрушалась.
А еще удивительные глаза, большие, блестящие, немигающие, словно выточенные из черного драгоценного камня. Их расположение было таково, что нкианх мог одновременно видеть все, что происходит спереди, по сторонам и чуть ли не позади себя. Неподготовленному собеседнику, привычному беседовать tete-a-tete, глаза в глаза, это причиняло изрядные неудобства.
И наконец, необозримый цивилизационный багаж, благодаря которому докопаться до смысла в пространных и витиеватых речениях нкианхов было не легче, нежели на лету, в уме, решать задачки из области математической логики. Несколько раз Кратову доводилось вынужденно и против собственного желания вступить в диалог с нкианхами. Всякий раз впоследствии ему казалось, что он упустил какие-то важные смыслы, отчего весь разговор шел не так, как следовало бы, неверным руслом, и в конце концов забрел в какие-то семантические дебри, а то и в тупик, чего ни одна из сторон вовсе не желала…
Мог ли нкианх, замурованный в разрушенном отсеке, звать на помощь высоким женским голосом с человеческими интонациями?
По здравом размышлении, на каковое времени прежде не нашлось, выходило, что черта с два.
Звукоизвлечение у рептилоидов этой расы происходило без участия дыхательного аппарата, напоминая едва различимые человеческим ухом переходы от шороха сыплющихся песчинок к скрипу рассохшейся древесины. По этой причине для коммуникаций с людьми они применяли синтезаторы речи, что, конечно же, ясности содержащимся в их языковых конструкциях смыслам не добавляло. Следовательно, женский голос был синтезированным, потому что иных способов призвать на помощь в человеческом окружении у нкианха, попавшего в беду, попросту не было.
Важное уточнение вопроса: стал бы нкианх звать на помощь?
Ответ напрашивался тот же.
Вообразить себе нкианха, существо умное, изобретательное, великолепно технически защищенное и чрезвычайно мощное физически, в положении, из какого тот не сумел бы выпутаться самостоятельно, Кратов не мог. Скорее он был бы готов ожидать, что нкианх самолично заявится на главный пост и предложит свое содействие этим хлипким и беспомощным гуманоидам.
Если бы на станции тайно присутствовали нкианхи, то давно уже убрались бы отсюда без лишнего шума, а то и попытались бы дать нежданному агрессору сдачи. По непроверенным слухам, имелись на их изящных, как раковины моллюска-наутилуса, корабликах для того все возможности и средства.
«Тогда что я тут делаю?» – спросил себя Кратов, стоя перед плотно задраенной дверью отсека «Эф-один». И немедленно сам себе напомнил: «Вот что должен, то и делаю».
Увенчать эту мысль трафаретной виньеткой «и будь что будет» ему почему-то расхотелось.
Дальше-то что?
Правило «трудно открыть – легко закрыть» никто не отменял. Еще можно как-то, при известном напряжении фантазии, поиграть с системами ограничения доступа земного производства, здесь у Кратова в запасе были кое-какие хитрости из прежней, плоддерской жизни. Исходя, разумеется, из предположения, что все эти десятилетия инженерная мысль стояла на месте, что вряд ли соответствовало действительности… Но сейчас перед ним была дверь, запертая по чужим правилам, и не просто по чужим, а по правилам нкианхов, которые с нежностью и обожанием относились к разного рода секретным штучкам.
– Станция «Тетра», открыть отсек «Эф-один»! – возгласил Кратов в пустоту, совершенно ни на что не надеясь.
Озадаченное молчание было ему ответом.
Чувствуя себя последним идиотом, Кратов повернулся спиной и дважды засадил каблуком в неприступную преграду. Смысла в подобном демарше было не больше, чем во всех его поступках за последние несколько часов.
– Голос не опознан, – внезапно откликнулась станция с некоторым даже сочувствием. – Доступ в отсек «Эф-один» невозможен по причине отсутствия необходимых привилегий, а также во исполнение пункта сто двадцать три «Специального соглашения о разграничении совместного управления обитаемыми секторами станции „Тетра“ между Федерацией и Свободными спациториями нкианхов», а также ввиду отсутствия гарантий безопасности…
– Я инспектор Агентства внеземных поселений, – уныло заявил Кратов.
Про свой общественный статус он счел за благо не распространяться.
– К сожалению, в условиях экстерриториальности ваши прерогативы недостаточны, – возразила станция.
– Твою мать, – пробормотал Кратов. – И как я смогу прийти на помощь тому, кто застрял в этой вашей экстерриториальности?!
– К сожалению… – завела свою песенку «Тетра».
Дверь открылась.
Суровая металлическая плита красиво и бесшумно разделилась на неравные сегменты, каждый из которых напоминал какое-то древнее холодное оружие с волнообразным клинком. В разрывах тлело тревожное красное свечение. Вся эта структура исполнила замысловатый и бессодержательный танец, после чего клинки со змеиным шорохом втянулись в стены. Проход был свободен.
– Предлагаю вам воздержаться от необдуманных действий, которые могут нарушить основополагающие положения «Специального соглашения»… – горько запричитала «Тетра».
– Ах, я такой несдержанный! – лицемерно посетовал Кратов.
Чтобы проникнуть внутрь отсека, пришлось одолеть высокий, едва ли не по колено, комингс. Нкианхи явно не предполагали, что их часто будут посещать гости из других рас. При их почти восьмифутовом росте, половину которого составляли конечности, это было незначительное препятствие.
Узкое, простирающееся куда-то в бесконечность помещение было залито ровным красноватым светом. Было в этом зрелище что-то недоброе, что-то от преддверия ада. Хотелось постоять на пороге с полминуты – так, для порядка, чтобы не потерять лицо! – а затем с наигранным равнодушием пожать плечами и уйти, изо всех сил стараясь не удариться в аллюр.
Родное солнце нкианхов, Сигма Октанта, было гигантом красивого бежевого цвета, но особенности рассеивающих свойств газовой оболочки пятой планеты сообщали ее небесам насыщенные розовые тона. В отличие от людей, которые ощущали душевное успокоение в различных оттенках зелени, отдавая предпочтение оливковому и фисташковому, нкианхи любили красный цвет во всем его многообразии. То, что для человека было сигналом опасности, приводило нкианха в состояние внутренней гармонии. Старая русская пословица «дурак любит красное» здесь никак не работала. Во-первых, относиться к нкианхам можно было как угодно, но дураками их никто и никогда не считал. Во-вторых же, «красное» в пословице означало «красивое», а красоту ценят все, независимо от уровня интеллекта.
Так что все эти смятенные чувства – ерунда собачья.
Кратов сделал несколько шагов вглубь отсека, остановился и поднял забрало шлема.
Тишина. Опять-таки не идеальное безмолвие по доктору Кларку, а неживая тишина космической станции, то есть отсутствие раздражающих звуков на фоне белого шума систем жизнеобеспечения.
В то время как пустота, напротив, была близка к идеальной. Воздух был полон все той же неприятной химии, но при этом он был хрустально прозрачен, и при некотором напряжении глаз можно было различить дальнюю стенку отсека. Никаких элементов чужеродного быта, никаких агрегатов неясного назначения, никаких диковинных артефактов. Ни даже мелкой пылинки, что само по себе выглядело странно. Взбесившийся плазмоид мог сколько угодно биться в эти стены с той стороны станции, учинить здесь беспорядок оказалось ему не под силу. Обрушившийся на «Тетру» хаос остался за порогом, в отсеке же «Эф-один» царили покой и безмятежность.
Это выглядело несколько ненатурально и даже слегка настораживало.
– Есть здесь кто-нибудь? – спросил Кратов во весь голос.
Тусклое эхо ускакало куда-то вперед и там окончательно зачахло.
«Так нечестно, – думал Кратов, неспешно двигаясь вперед вдоль покрытой чем-то мягким и ворсистым стены. – Я всю дорогу думал о нкианхах… ну, еще чуточку о плазмоидах… Готовился к встрече. Кажется, вспоминал какие-то приветственные фразы на языке нкианхов. И все впустую! Я чувствую себя обманутым и разочарованным. И кое-кто за это поплатится».
Он дошел до середины отсека, этого пустынного стометрового пенала, не встретив по пути ничего такого, на чем можно было задержаться глазу. Не говоря уже об отсутствии слабейшего намека на присутствие живой души любого происхождения, от рептилоидного по гуманоидное включительно. Следов нахождения инсектоидов также не наблюдалось, фриптами даже не пахло, нечего им тут было ошиваться.
– Э-эй! Кто-то звал на помощь. Ну так помощь пришла!
Стоя посередине отсека, на всякий случай он призывно помахал руками.
Никаких ответных реакций.
«Вам не кажется, Консул, что вас все-таки подловили?»
«Если нужно вас остановить, так нужно останавливать».
Хорошо, согласен: подловили. Остановить не остановили, но попридержали, сыграв на сокровенных струнах натуры. Кто-то неплохо изучил его психотип. Лилелланк, помнится, старательно упирала на любопытство. Теперь ударение было сделано на социальной ответственности. В комплекте с болезненной прямолинейностью решений, которую он давно и ретиво изживал, но так и не изжил до конца. Похоже, требуемый результат был достигнут. Он торчит истуканом посреди пустой емкости, растерянно озирается, сознает свою совершеннейшую безголовость и не знает ответов ни на один вопрос.
– Станция «Тетра»! – позвал он. – Подтвердите призыв о помощи из сектора «Эф-один».
– Голос не опознан, – с некоторой даже издевкой откликнулась станция. – Голос не опознан, – непонятно зачем повторила она. И вдруг, словно шальная, заговорила сбивчиво и невнятно: – Не опознан… опознан… не голос…
К этой безумной болтовне примешались, полностью ее перекрывая, невесть откуда взявшиеся шумы, шорохи и свист сжатого воздуха, рвущегося из разрывов в трубопроводах.
Остолбенев от изумления и гнева, Кратов с трудом разобрал в этой какофонии испуганный женский голос:
– Помогите… кто-нибудь… ничего не вижу…
Спустя короткий промежуток времени фраза прозвучала снова, теми же словами и с той же интонацией. А затем еще раз. И еще, с издевательским упорством, как зациклившаяся фонограмма.
Чем, собственно говоря, это и было.
Кто-то расчетливо и цинично управлял извне интеллектуальной системой станции «Тетра». То, что его липкие щупальца не дотянулись до автономных систем жизнеобеспечения, было чистым везением и, вполне вероятно, временным.
«Если нужно вас остановить…»
– Давайте, пробуйте, – пробормотал Кратов, опуская забрало.
Он сознавал, что всего лишь хорохорится.
Ему подготовили примитивный, кустарный капкан, не питая особых надежд на успех. Но все получилось как по писаному. Он сам пришел в капкан и притащил за собой свою самоуверенность, дерзость, ничем не подкрепленный гонор. Как будто не доводилось ему, бывалому ксенологу, никогда в жизни сталкиваться с чужим коварством и самому платить той же монетой, когда было необходимо.
«Ничего еще не закончилось…» – произнес он мысленно, обращаясь к незримому противнику.
Тот посчитал иначе.
Кратов почувствовал, как внутри него, где-то в селезенке, о которой он знал только то, что она есть, зарождается и распространяется по всему телу омерзительное мелкое трепыхание. Настолько мелкое, что казалось, будто клетки вскипают изнутри. Что там в них может вскипать – цитоплазма. С вакуолями, как говорил директор Старджон…
«Мы сканируем его, он сканирует нас…»
Корабли, уходившие в портал, он тоже сканировал. Отсюда и запаздывание рефлинга.
Бешено хотелось стащить с себя скафандр и почесаться везде, докуда дотянется рука. И даже глубоко под кожей. Кратов стиснул зубы. Никаких больше глупостей. Сверх того, что уже совершены. В избытке, на десять лет вперед.
«Ну что, убедились? Я это, я. Вы ведь меня искали? Не особенно я и скрывался. Хотите меня убить? Мне даже становится любопытно, как вы станете это делать…»
Ему уже доводилось стоять перед лицом смерти, на самом краю. Никаких новых ощущений он не ожидал. Иногда у него в руках было оружие, и тогда это становилось дуэлью. Не сказать, чтобы шансы были равны, но они существовали, и всегда их было достаточно, чтобы уцелеть. Иногда не было ни оружия, ни шансов. Со временем он убедился, что нет безвыходных положений. Если впереди смерть, а позади глухая стена, есть надежда обрушить стену. Может быть, ему просто везло. Судьба не устраивала ему еще испытаний без надежды на спасение. Или же он сам подсознательно, на чистой интуиции, обходил гибельные тропы, выбирая наиболее опасные из безопасных.
К каким отнести ту, что привела его в нынешнюю западню?
«Я не умру. Не тот случай. Можете считать меня чокнутым фаталистом, но моя дистанция еще не пройдена. Я еще только вышел на финишную прямую. Вам не удастся меня остановить, как бы ни хотелось».
Он зажмурился и сжал кулаки.
«Что у вас для меня припасено, неудачники?»
Удар был очень силен, сильнее всех предыдущих.
Магнитные подошвы не удержали.
Теперь он отскакивал от стены к стене, как уродливый разлапистый снаряд для игры в адский теннис.
Красное свечение бешено мигало, повышая в происходящем градус безумия, и никак не могло погаснуть окончательно. Судя по всему, нкианхи озаботились чрезвычайно надежными источниками энергии для своего так и не обжитого отсека. Избыточность – свойство высокоразвитых цивилизаций. Никогда не выгадывать ни на чем, и в самую последнюю очередь – на личном комфорте. Кстати, люди с некоторых пор тоже этому научились.
Кратов изо всех сил пытался приноровиться к сумасшедшей траектории своего полета. Он было сгруппировался, обхватив себя руками и поджав колени, но это привело лишь к болезненному соприкосновению спиной с одной из стен. «Арамис» как мог смягчал жесткие контакты, но это был всего лишь легкий скафандр для неагрессивных сред. Здесь больше бы сгодился старина «галахад», желательно в полнофункциональной модификации «армор-экстрим», со встроенной системой энергопоглощения, с персональным гравитационным приводом, чтобы самому выбирать позицию местонахождения в мироздании, с мощными магнитами в подошвах, в перчатках и, по желанию, в седалище. И с притороченным к локтю фогратором модели «Калессин Марк X». Не бог весть что, но для отражения атаки мелкой агрессивной биомассы ничего лучше не придумано. У Татора, Мадона и, возможно, у Белоцветова с собой были «калессины». Ему как пассажиру оружие не полагалось. Да и где бы он повстречал здесь агрессивную биомассу? В этом случае, то есть для отражения атаки на станцию, куда больше подошли бы тяжелые бортовые фограторы класса «Протуберанс», а еще лучше «Рагнарёк», чтобы уж наверняка…
Теперь он носился угорелой шутихой, раскинув конечности и стараясь углядеть конечную точку маршрута в надежде за что-нибудь зацепиться или спружинить при контакте. Не самая выигрышная тактика, но все же лучше, чем хаотические неуправляемые пертурбации, от которых гудела голова и неприятно ныли потроха…
«Только не терять сознание. Скоро это закончится. Так или иначе. Не может не закончиться».
Что-то страшно и противно заскрежетало. Кратов успел увидеть, как дальняя стена отсека дрогнула и начала прогибаться внутрь. Зрелище было жутковатое, но насладиться им в полной мере он не успел, его снова раскрутило и унесло в другой конец помещения. Выставив перед собой ладони, Кратов приготовился встретить угрозу в полной готовности.
Не вышло.
Это был некстати затеявший вскрываться люк с его изогнутыми клинками. Прекрасная возможность ухватиться за один из клинков и остановить метания. Увы, не осуществившаяся. Ладонь в перчатке соскользнула с идеально отполированной поверхности, траектория движения в очередной раз изменилась, Кратова едва не вынесло в темный коридор, но вместо этого закрутило вокруг нескольких осей сразу и отшвырнуло обратно в отсек.
На станции воцарился ад.
Кратов снова сжался в клубок. Теперь это не была осмысленная профессиональная группировка. Скорее состояние дикого животного в минуту смертельной опасности. Или, что вернее, поза эмбриона в материнской утробе.
Он утратил представление о своем месте в пространстве и времени. Лишился всяких мыслей.
Лишился сознания.
Лишился самого себя.
«Хорошо, ты победил».
«Я победил?! О чем это ты… о какой победе? Кто ты такой?»
«Мое имя тебе ничего не откроет. Да и не нужно имя тому, кто потерпел поражение».
«Я должен знать, к кому обращаюсь».
«Какой в том смысл? Мы больше никогда не встретимся. Это была отчаянная попытка тебя остановить. Она почти удалась. Но „почти“ не считается. Только не возомни о себе: здесь нет твоей заслуги. Ну, возможно, какая-то небольшая доля».
«Ни черта не понимаю. Я что, умер?»
«Это было бы весьма кстати. Но, увы, не в этот раз».
«У вас специфическое чувство юмора, сударь».
«Мое имя Шторм».
«А мое… полагаю, оно тебе известно».
«Этот набор звуков ничего содержательного не сообщает о том, с кем он связан. Вы, гуманоиды, чересчур легкомысленно относитесь к собственным именам. Я слыхал, они содержат отсылки к далеким родовым корням. Но у вас слишком короткая память, чтобы ощутить подлинную и всемерную связь с собственными предками, ни лица, ни облика которых вы даже не способны вспомнить».
«Но твое имя говорит только о тебе, и более ни о ком. К тому же, подозреваю, оно характеризует тебя довольно поверхностно. Открывает лишь одну грань твоей натуры. И, полагаю, не самую лучшую».
«Да, не в моих правилах оставлять длинные промежутки между замыслом и воплощением».
«И сметать все на своем пути».
«Если нет иного выхода».
«А его действительно нет?»
«Я знаю о тебе, что и ты не склонен к компромиссам, предпочитая простые решения сложных проблем».
«Но я совершенствую себя».
«Мы не хотим ждать».
«Кто это – мы?»
«Ответа ты не услышишь».
«Разве это не усложнение проблемы?»
«Всего лишь не моя тайна».
«Слишком много тайн для такой тесной клетушки, как наша Галактика».
«Ну… ты знаешь мое имя. Одной тайной стало меньше».
«На кой черт мне его знать?!»
«Тебя могут спросить».
«Вот славно! Никто не желает отвечать на мои вопросы, а все только тем и заняты, что о чем-то меня спрашивают!»
«Потому что всеми движет тревога. Будущее вдруг стало неочевидно. И всему причиной – ты».
«С тех пор, как Хаос увидел меня»?
«Возможно, то был не Хаос».
«Ну так расскажи мне, в конце концов…»
«Я этого не знаю».
«Тоже не твоя тайна?»
«Думаю, этого не знает никто».
«И ты решил, что пускай все останется как есть? Что есть тайны, с каких не следует снимать покровы»?
«Такие тайны действительно существуют. Но ты счел, что они должны быть раскрыты. А я – что тебя следует остановить».
«Не вышло? Сорвалось?»
«Недостаточные средства. Слишком защищенное укрытие. Слишком мощная ловушка. И тебе постоянно везет. Избыток везения. Слишком много удачи для одного живого существа. В чем причина? Над этим следовало заранее призадуматься. И это следовало принять во внимание».
«Так вот в чем дело…»
«Ты ведь не отпустишь меня на свободу? Или же у твоего человеческого сострадания есть границы?»
«Мы называем это гуманизмом. Но иногда я бываю весьма циничен, Шторм. Таким считают меня некоторые женщины».
«Я вижу. И, между прочим, я женщина».
«Забавно!..»
– Что, что забавно?!
– Он сказал – забавно?
– Наконец-то открыл глаза.
Словно сквозь мутное увеличительное стекло, на него наползали какие-то размытые, искаженные маски. При этом они жутко гримасничали. Голоса исходили от них.
– Консул, вы меня понимаете?
Знакомый голос. Добрый доктор Мурашов. Как он здесь очутился?.. Потребовалось немалое усилие, чтобы сомкнуть веки над пересохшими глазными яблоками и как следует проморгаться.
– Как вы здесь… Понимаю. Конечно, понимаю.
Глотка тоже высохла, как заброшенный колодец. Вырывавшееся из нее кряканье трудно было назвать речью. Он-то понимал решительно все, вопрос заключался в том, понимал ли кто-нибудь его.
Никакие то были не маски. Знакомые лица, причем сильно озабоченные. Мурашов, Белоцветов, Грин…
– Не пытайтесь встать, Консул, вы под транквилизаторами. Мне не понравился ваш вид, и я решил, что будет лучше, если какое-то время вы проведете в отключке.
– Мне дадут попить?
– Конечно. Только не требуйте сразу много пива.
Феликс Грин с братской заботой, ласково моргая белесыми ресницами, приподнял ему голову, а Белоцветов вставил в непослушные губы пластиковую трубочку. Какая-то теплая кислятина… все равно невыразимо вкусная.
– Так что вас позабавило по ту сторону бытия, Консул? – испытующе осведомился Мурашов.
– Женщина, – пробулькал он, не переставая пить. – По имени Шторм. Кто мог такое ожидать…
– И действительно, – сказал Мурашов, посмеиваясь. – Какое странное имя! Как у героя старого, всеми забытого комикса.
– Человек, которому в беспамятстве видятся женщины, – веско заметил Белоцветов, – не может считаться совершенно беспамятным.
– Со мной было такое, – сказал Феликс Грин. – Когда на Энтарде я подхватил хвощевую жирафовку. На самом деле эта хворь называется по-научному «ураганный эквисетный ксеновирус Кирпичникова-Мильде», потому что один из этих парней, что упоминаются в названии, первым заболел, а другой его вылечил, хотя, подозреваю, не сразу понял, как ему это удалось. С инопланетными болезнями такое приключается сплошь и рядом. Тебя трясет и колотит, бросает то в жар, то в озноб, а помогает какая-нибудь детская микстура от медвежьей немощи. До сих пор не пойму, как меня угораздило. Не стоило, наверное, срезать путь через сельву от ангаров до кампуса, да еще в шортах и босиком. Вообще-то все давно ходили этим путем, даже тропинку протоптали. Но, вспоминая задним числом, в скафандрах или как минимум в комбинезонах и сапогах. А я, что скрывать, выскочил в чем был. Задал тягу не разбирая дороги. Ну, это жизнь. Сельва, даром что зеленая и пушистая, таких ошибок не прощает. Дальше все как полагается: лихорадка… температура… пятна всех цветов радуги от пяток до колен и выше, точь-в-точь как у жирафа, отчего и пошло название… продуктивные симптомы. Карантин до полного выздоровления, пока иммунная система не разберется с этим чертячим ксеновирусом. Это и к лучшему было, потому что в бреду я болтал, как девственник на первом свидании, разгласил все свои страшные тайны и выдал все имена. Доктор меня потом долго выспрашивал… как бы поточнее выразиться… исподволь, что это за Эвангелиния, к какой я с великой нежностью и страстью взывал в минуты умопомрачения. Имя, говорил доктор, исключительно редкое, только у его супруги до сей поры и встречалось…
Для Кратова, все еще не проснувшегося окончательно, эта затяжная побасенка была не более чем акустическим фоном. В смысл он вникнуть не мог, даже если бы и пытался. Он сидел, подбивши под спину подушку и замотавшись в плед, с бутылочкой кислого пойла в руке, и благодушно озирался по сторонам. Ему было хорошо и покойно. Он находился в своей каюте на борту «Тавискарона», и уже одно это обстоятельство наполняло его оправданным оптимизмом. На нем было лишь трико «вторая кожа»: это свидетельствовало о том, что его в чем выпрягли из скафандра, в том и уронили на топчан. И не мешало бы поскорее наведаться в душ… В голове установилась ненатуральная, звонкая ясность, руки и ноги в целом подчинялись, но с настораживающим лагом, и вообще вели себя, словно чужие. Судя по всему, доза транквилизатора была слоновьей. Доктор Мурашов сидел в ногах, по своему обычаю иронически усмехаясь. Феликс Грин стоял напротив, сложив руки на груди, и нес всегдашнюю свою дребедень, а Белоцветов, примерно в той же позе, взирал на него с почтительным ужасом.
– Спасибо, Феликс, – сказал Кратов уверенным уже голосом. – Это было чрезвычайно познавательно. А теперь поведайте мне, что любопытного произошло за время моего отсутствия.
– Если вкратце, – сказал Белоцветов. – Когда плазмоид…
– Это не плазмоид, – буркнул Кратов.
– А кто же? – растерянно спросил Белоцветов.
Кратов не ответил.
– Хорошо, – сказал Белоцветов. – Когда нечто, сильно напоминающее собою плазмоида и для краткости в дальнейшем именуемое так же, разнесло вдребезги несколько свободных причалов и ситуация приняла совсем уж неприличные формы, мастер отдал приказ на расстыковку и приступил к маневрированию. Мы, то есть я и Брандт, в скафандрах высшей защиты и с серьезным оружием наперевес вышли на мостик снаружи корпуса и ждали удобного момента для десантирования. Нам был выдан карт-бланш. По этому поводу я был полон энтузиазма и разнообразных идей, а что творилось в голове Брандта, не знает никто: он с отсутствующим видом стоял рядом и безмятежно жевал свою жвачку. Хотя, если честно, никто не знал, была ли в подобной эскападе хотя бы толика здравого смысла. «Три четверти безумств на поверку оказываются просто глупостями».[29] Мы больше надеялись на то, что плазмоид… нечто, сходное с плазмоидом… не пробьет защиту «Тетры» до того момента, когда прибудут корабли Звездного Патруля. Я не говорил, что мастер успел вызвать группу поддержки?
Кратов отрицательно помотал головой.
– Так или иначе, – продолжал Белоцветов, воодушевляясь, – до прибытия патрульников оставалось не менее десяти часов, а плазмоид разошелся не на шутку…
– И тут явился deus ex machina, – ввернул Мурашов.
– Кто-кто? – спросил Феликс Грин.
– Бог из машины, – пояснил Мурашов.
– Тоже мне бог! – пренебрежительно фыркнул Грин. – По-моему, парень так напугался собственной лихости, что наделал в штаны, но поскольку на нем был безразмерный джинсовый комбинезон, то никто и не догадался о его слабинке!
– Иными словами, – подытожил Белоцветов, – вдруг, откуда ни возьмись, из-за изрядно уже помятой станции всплывает громадный, как исчадье ада, астероидный тральщик с раскочегаренными до синевы гравигенами… мастер едва успел увести «Тавискарон» подальше от этого ужаса, и я впервые за долгие годы услышал из его уст суровое матерное слово… выбрасывает перед собой ковш из силового поля сопротивлением в добрую дюжину мегахокингов и упаковывает нашего фальшивого плазмоида, как рождественскую елочку в австрийский шарик с водой.
– И что? – выжидательно спросил Кратов.
– И все! – с торжеством в голосе объявил Белоцветов. – Безобразие прервалось, как по мановению волшебной палочки.
– Магической мощностью в двенадцать мегахокингов, – засмеялся Феликс Грин.
– «Тавискарон» спокойно пришвартовался на прежнее место. Мы с Брандтом вернулись на борт и уже обычным путем проникли внутрь станции. К нам присоединился Мадон и всю дорогу молчал. Собственно, он молчал в компании Брандта, но потому, что зрелище разрухи угнетающе подействовало на его инженерную натуру, а Брандт молчал… ну, он всегда молчит. Вначале мы нашли вас, и весьма вовремя, потому что выглядели вы, Консул, сказать по правде, далеко не так бодро, как сейчас… А уж потом сняли с тральщика наших героев.
«Ты ведь не отпустишь меня на свободу? – вспомнил Кратов. – У твоего человеческого сострадания есть границы?..»
– Что с плазмоидом? – спросил он вслух. И тут же поправился: – С объектом под условным обозначением «плазмоид»?
– Он по-прежнему заключен в силовую ловушку, – беспечно сообщил Белоцветов. – Болтается вместе с пустым тральщиком возле «Тетры». Поделом ему. Пускай видит, что натворил, и стыдится. Вас беспокоит его судьба? Меня – не очень.
– Мастер известил о трофее руководство Звездного Патруля, – добавил Феликс Грин. – Те обещали передать информацию по своим каналам далее, чуть ли не до Совета Тектонов. Наверное, это разумно. Как считаете, Консул?
– Именно так я и считаю, – вздохнул Кратов. – Куда мы направляемся?
– На Амриту, – сказал Белоцветов. – «Человеческая природа не знает движения по прямой; у нее свои приливы и отливы».[30] Собственно, мы уже на полпути к Амрите. Там тепло и солнечно. И зверушки. Про зверушек мне поведал директор Старджон, ради которого, а также ради сумасшедшего ученого, доктора Кларка, и чокнутого инженера Браннера мы вынуждены проделать такой непредвиденный крюк.
– На Амриту, – задумчиво повторил Кратов.
В его памяти внезапно высветились два имени, которые он почти заставил себя позабыть.
Джейсон Тру. Виктор Сафаров.
– Амрита – прекрасное место для отдыха, – сказал Мурашов, проницательно щуря зеленые рептильи глаза.
Кратов, тяжко вздохнув, промолвил:
– Не утрируйте, Консул, – возразил Белоцветов. – Сегодня мы гораздо ближе к цели, чем были в момент старта.
– Санти, – утомленно сказал Кратов. – Вы беззастенчиво пользуетесь тем обстоятельством, что мне нечем в вас запулить. Хотя…
– Мне очень жаль, директор, – с усилием сказал Кратов, пристально разглядывая носки своих сандалий. Сандалии были самые что ни на есть простецкие, из прозрачного пластика, только что из автомата, еще теплые. Сам автомат стоял неподалеку на когда-то старательно вытоптанном, а теперь безнадежно заросшем травой пятачке в тени роскошного дерева. – Наверное, я должен просить у вас прощения.
– Вы похожи на шкодливого юнца, – констатировал директор Рассел Старджон. На нем были точно такие же сандалии, только на два размера меньше, и он не уделял им ни малейшего внимания. – В чем вы себя вините? Да, «Тетра» была славной станцией. Мы ее любили и содержали в порядке, как могли. Ужасно жаль, что ее постигла столь злая участь. Разумеется, никому и в голову не придет безумная мысль заняться ее восстановлением. Но, в конце концов, это было совершенно ненужное сооружение. Все, кто там обитал, понапрасну тратили свое время.
– Все равно, – упрямо возразил Кратов. – Эта злобная тварь притащилась на «Тетру» по мою душу. Если бы я мог предполагать такой удручающий поворот событий, а я должен был предполагать, и если бы настоял на другом промежуточном финише…
– Тогда какой-нибудь ни в чем не повинный мирок подвергся бы бомбардировке планетарными торпедами, – понимающе покивал директор Старджон. – Знаете, инспектор, то, что случилось, на самом деле de duobus malis minimum.
– Из двух зол меньшее, – усмехнулся Кратов. – Всегда ненавидел выбирать. И вряд ли из двух… Не называйте меня больше инспектором, хорошо? Громкий и вовсе мне не подобающий титул – это все несерьезно.
– Тогда и вы не называйте меня директором, – печально сказал Старджон. – Тоже мне должность – директор разгромленной станции…
– Когда я вернусь, то постараюсь задать вопрос о будущем «Тетры» в нужных инстанциях, – обещал Кратов. – Но по правде говоря, шансы невелики.
– Понимаю, – сказал Старджон. – Я понимал это все последние годы. Постоянно ждал, когда прибудут какие-нибудь важные инспектора из Федерации, не такие покладистые, как вы. И закроют нашу «Тетру» мановением всевластной руки.
– А вместо них явился плазмоид с маниакальными наклонностями.
– Да, – сказал Старджон и вздохнул. По нему видно было, что он держится из последних сил. – Что ж, пойду к своим людям. Прослежу, чтобы никого не забыли отправить из этого Эдема туда, куда он пожелает. В конце концов, я все еще за них отвечаю.
Он коротко отсалютовал и двинулся сквозь высокую шелковистую траву в направлении двухэтажной хижины под тростниковой крышей и на сваях, которая никак не по праву носила громкое название отеля для транзитных пассажиров. Кратов глядел ему вслед, приложив ладонь козырьком к глазам. Солнце здесь было яркое, но какое-то подозрительно ласковое, не обжигающее. Некоторые беженцы с «Тетры» уже устроились в тенечке между свай в рассуждении подремать и прихватить чуточку иноземного загара.
«Жила-была в Галактике вольная станция „Тетра“, – думал Кратов. – Зачем жила и почему – никого особо не заботило. Этакая всеми забытая вольница. Никому не мешала, забот не доставляла. Пара-тройка грузовых транспортов в год с запасами расходуемых материалов – разве же это заботы? Изучали себе тишину, глазели на окрестные светила, занимались любовью и прочими невинными глупостями. А потом явился один самодовольный тип, приволок за собой громадный шлейф древних заморочек и все испортил. Эх…»
Командор Элмер Э. Татор, облаченный единственно в белоснежные шорты с синей полосой, возлежал в раскладном кресле, разметав конечности и блаженно прикрыв глаза. Солнышко било ему прямо в рельефные плиты брюшного пресса и ничего не могло с ними сделать.
Вся команда «Тавискарона» была незримо рассеяна по цветущим и колосящимся окрестностям. Даже Брандт и Мурашов, не принимавшие активного участия в беседе, валялись где-то неподалеку.
– Мы задержимся на Амрите, – сказал Кратов. Мастер промычал нечто неопределенное и вяло приподнял правую руку. В руке имел место высокий стакан с коктейлем. – Я знал, что ты не станешь возражать. Так надо, Эл. Может быть, на сутки, сущий пустяк.
– Да хоть на месяц, – отозвался Татор сонным голосом. – Ты генеральный фрахтователь, Кон-стан-тин. Имеешь право. К тому же ты инспектор, а до пятницы… пардон, до сентября… я совершенно свободен.
– Не хочу больше быть инспектором, – проворчал Кратов, приминая себе уютное лежбище. – Надоело.
– А кем вы хотите быть, Консул? – вопросил из густой травы Белоцветов. – Владычицей морского?
– Ксенологом. Простым, незамысловатым, веселым и подвижным. Сегодня здесь, а завтра там.
– Золотая рыбка на посылках, – заключил Белоцветов.
– Любой каприз фрахтователя, – сардонически отреагировал Мадон, тоже откуда-то из травянистых зарослей. – Носимся по Кельтской Ветке как очумелые. Совершаем беспорядочные эволюции.
– Только не надо этих намеков! – воскликнул невидимый Феликс Грин. Впрочем, он тотчас же обозначил свое присутствие воздетой над травяным покровом рукой, в которой зажата была пивная банка. – Никто меня не предупреждал ни о каких плазмоидах. Даже если то были вовсе не плазмоиды. Я учитывал в своих расчетах Галактику в ее традиционном, спокойном состоянии, когда никто никого не пытается догнать и уничтожить. Амрита – это последнее место в обитаемой вселенной, которое я стал бы включать в маршрутную карту. Во-первых, потому что здесь нечего делать таким отважным парням, как мы. Здесь самое место спокойным и тихим травоядным, чтобы они могли жевать свою жвачку повсюду, где ступит их копыто. Мы же устремлены к приключениям и подвигам, и всякие там плазмоиды, что плазмоидами на деле не являются, не в силах нас удержать. Да что плазмоиды!.. Все мы прекрасно знаем о затерянном в космических глубинах мирке под названием Тартар. Однако не всем выпало удовольствие там побывать. Почему я говорю «удовольствие»? Потому что при одном уже названии во всякую неискушенную голову лезут разные опасливые мысли. Уж очень нехорошие ассоциации мифологического свойства пробуждает это имя. Что поделать, издержки фундаментального образования! А между тем судьба забросила меня на Тартар потому, что первому навигатору… было это в благословенную пору моей юности, когда составлять программу полета мне еще не доверяли…
– Правильно делали, – не преминул ввернуть Мадон.
– Потому что первому навигатору, – возвысил голос Феликс Грин, – пришла фантазия устроить пит-стоп именно на Тартаре. Скажем прямо, разумное зерно в таком решении усматривалось, потому что на Ветке Безумного Шляпника выбор миров, пригодных для промежуточного финиша, еще меньше, чем на Кельтской. Но по правде говоря, это была роковая ошибка, и все, кто был в ту пору на борту, очень скоро это поняли.
– Вас обвинили во множестве тяжких прегрешений и повлекли в кипящее пекло? – кротко осведомился Белоцветов.
– Почти, – сказал Феликс Грин. – Сподобились же мы угодить на Тартар в сезон дождей, да еще в самый разгар! Ливень стоял сплошной стеной, из-под жилого купола нос нельзя было высунуть, и по громадным пустым залам, пережидая непогоду, бродили неприкаянные девушки-ксенологи. Их было много, слишком много, они были на Тартаре достаточно давно, чтобы надоесть друг дружке, и потому изнывали от скуки и жаждали новых впечатлений. А еще они были умны, ироничны и невероятно хороши собой. Впрочем, возможно, мы всего лишь истосковались в дальнем рейсе по женскому обществу…
«Уж я-то помню!» – подумал Кратов, мысленно усмехаясь. Он лежал на спине, жуя травинку, и обстоятельно, без излишней спешки вызывал в памяти чрезвычайно приятные картинки.
– В соответствии с программой полета, остановка на Тартаре не должна была длиться более шести часов, – продолжал Грин. – Черта с два! Мы переглянулись, поставили корабль на профилактику и проторчали там двое суток. Конечно, этого времени было слишком мало для молодых пылких звездоходов и горячих, как ядро Тартара, девчонок, так что профилактика грозила затянуться. Но к утру третьего дня ливень утих. Даже проглянуло местное солнышко, и впервые я не испытал никакой радости по этому прекрасному поводу. Что ж… мы сделали вид, будто долг взывает к продолжению странствий, и не стали разыгрывать сцены трогательного расставания в стиле театра кабуки. Но сердца наши были разбиты…
– Это было во-первых, – выдержав паузу, проговорил Кратов. – А что во-вторых?
– Уже не помню, – честно признал Феликс Грин. – Но думаю, что нечего нам тут разлеживаться. В Галактике полно неприятностей, которые нам еще предстоит пережить!
Он предпринял было энергичную попытку выпрямиться во весь рост, но передумал и вновь растянулся в траве.
– Успокойтесь, Феликс, – лениво промолвил Элмер Э. Татор. – Вы слышали? Генеральный фрахтователь принял решение задержаться.
– Мы здесь все умрем, – проворчал Мадон.
– М-м-м? – удивился незримый Брандт.
– От скуки, – пояснил Мадон.
– Это верно, – согласился Феликс Грин. – На планете, где нет девушек с ксенологической подготовкой, не повеселишься.
– Не верю, что с мужчинами-ксенологами можно захандрить, – услыхал Кратов позади себя знакомый голос.
«А ведь не напрасно Джейсон Тру предупреждал меня…» – подумал он, приподнявшись на локте.
Лев Ветковский и Марк Урбанович, на сей раз без мешковатых комбинезонов, а в свободных тропических одеждах в виде намотанных на чресла кусков пестрой ткани, небритые и загорелые во всех местах, доступных солнечным лучам. Невесть откуда взявшиеся. Неразлучная парочка.
«Эти двое будут много и энергично путаться у вас под ногами».
Задавать вопрос, каким образом они успели здесь оказаться, бросив на произвол судьбы сокровища Авалонской Башни, а главное – зачем, Кратов не стал. Отчего-то он не рассчитывал на искренний ответ.
– Привет, Лев, – невозмутимо промолвил Татор. – Привет, Марк. Чем порадуете?
– Мы с самого утра бьемся над одной трудноразрешимой загадкой, – с готовностью сообщил Ветковский.
– Какой же? – спросил Мадон тусклым голосом.
– Что делает мир под названием Амрита на Кельтской Ветке, – сказал Урбанович, – когда ей самое место на Индийской.
– Почему бы и нет? – пожал плечами Татор.
– А в чем, собственно, загадка? – спросил Феликс Грин.
– Ну как же, – укоризненно промолвил Ветковский. – Посудите сами, Феликс!
И он продекламировал густым страстным голосом, возведя очи к ярко-синему, в радужных разводах тончайшей облачности, небу:
– Недурно, – одобрил Грин. – Амрита, третья планета в системе желтого гиганта Меру. Масса – одна и две десятых земной, два космопорта… хм… всего на два на целую планету!.. Население восемьсот пятьдесят тысяч человек, иными словами – плотность населения один абориген на двести пятьдесят квадратных километров, локтями, значит, не пихаются… Но где подвох?
– Феликс-Феликс, – подал голос из травы Белоцветов. – Это, чтоб ты знал, из индийской мифологии.
– Тоже мне загадка! – удивился Грин. – На той же Индийской Ветке по соседству с теми же вполне аутентичными Дандой, Шастрой и Маргой можно встретить миры с такими названиями, как Строгий Заяц или, к примеру, Одеколонверт, что вполне ожидаемо переводится как Зеленый Одеколон. А если что и впрямь вызывает удивление, так это полное отсутствие в этих мирах зайцев с ригористическими наклонностями…
«Ого! – подумал Кратов. – Судя по лексике, малыш Феликс не так уж и прост!»
– …и водоемов, полных зеленой пахучей дряни. То есть водоемы имеются, и дрянь вполне себе зеленая, вот только несет от нее не густопсовым парфюмом, а какой-то органической тухлятиной.
– Тогда здесь вам определенно понравится, – уверенно сказал Урбанович. – Много зелени, но никакой дряни. Все, что способно пахнуть, пахнет живой чистой растительностью или в крайнем случае благоухает.
– Вы бывали прежде на Амрите, Феликс? – спросил Ветковский.
– Нет, – ответил Феликс Грин. – Зачем это мне? Я уроженец Титанума, воспитан в суровых условиях, курорты не по мне.
– Не такой уж это курорт, – возразил Урбанович. – Хотя как посмотреть. Звездоходы, кто-нибудь из вас бывал на Амрите?
После небольшой паузы, вызванной тем, что никому не хотелось производить сколько-нибудь активных действий, Мадон поднял руку. Чуть позже с громадной неохотой к нему присоединился Кратов.
– Ну так добро пожаловать! – радостно вскричал Ветковский. – Что вы вообще знаете об Амрите?
– Вы хотите стать нашим гидом? – спросил Белоцветов, а Мадон сопроводил его слова сардоническим смешком.
– Почел бы за честь, – веско промолвил Ветковский.
– Вы мне весь экипаж деморализуете, – сказал Татор. – Я не могу этого позволить.
– Амрита, – провещал Кратов. – Культурная автономия. Экономическая автаркия, она же хозяйственная самоизоляция. Язык глобального общения – санскрит.
– Чем обусловлен сей феномен? – полюбопытствовал Феликс Грин.
– Примерно тем же, что и латынь жителей Магии, – ответил Урбанович. Следующая его фраза прозвучала весьма загадочно: – Каждый избирает себе мир по собственному вкусу.
– Вот именно, – бодро ввернул Кратов. – Амрита – это мир йогинов.
– И что же? – осведомился Белоцветов. – Достигли они, наконец, полного самопознания?
– Вероятно, – сказал Кратов. – Что им остается? Впрочем, увидите сами. Лично меня самопознание не интересует.
Он молодцевато вскинулся на ноги, совершил несколько энергичных движений, разминая затекшие члены, и едва ли не вприпрыжку удалился в направлении отеля на сваях.
– Как это живого человека не может интересовать самопознание? – глядя ему вслед, усомнился Ветковский. – Что-то здесь нечисто. Или наш славный Консул уже все про себя знает?
– Или, наоборот, ничего не желает о себе знать? – подхватил Урбанович.
– Ему страшно заглядывать в клокочущие бездны своего «я»!
– Или омерзительно!
– А вам не омерзительно, доктор Урбанович?
– Мне – не омерзительно. А вам, доктор Ветковский?
– Мне – приятно!
Феликс Грин поглядывал на ксенологов с некоторой опаской. Между тем они продолжали резвиться.
– Любопытно было бы проследить здесь взаимосвязь социальной структуры с порождаемыми ею лингвистическими формами, – мечтательно произнес Урбанович.
– Что вы, коллега, – поморщился Ветковский. – Уже давно проделано, и не раз… Кстати, отчего Раджашекхара вдруг надумал сравнить девичью улыбку с этой самой амритой? Что это за критерий такой – амрита? Единица блеска улыбки?
– О, эти девичьи улыбки… – вскинул белесые брови Урбанович.
– Блеск ее улыбки составил двадцать килоамрит…
– Близлежащие строения полностью уничтожены…
– Жертвы и разрушения эквивалентны последствиям землетрясения силой десять баллов по шкале Раджашекхара…
– Короче, никто не спасся…
Элмер Э. Татор, которому лень было перемещать кресло подальше от этих игрищ разума, тихонько застонал. Белоцветов же промолвил нараспев:
– «И стали рыцари спорить, ведь то был вопрос чести».[33]
– Марк, вы как лингвист должны быть знакомы с эпохой расцвета санскрита, – сказал Ветковский.
– Не забывайте, что я не простой лингвист, – заметил Урбанович, – а ксенолингвист. Это существенная разница. Впрочем, извольте. Когда я ухаживал за сестрой одного из сокурсников… ее звали Майтхиликумари… впрочем, неважно.
– Отчего же неважно?! – вскричал Ветковский. – Еще и как важно! Просто чрезвычайно!
– Итак, – продолжал Урбанович. – Однажды боги индуистского пантеона затеяли па́хтать океан, в результате чего они предполагали получить напиток бессмертия – амриту. Да-да, господа звездоходы, амрита – это напиток бессмертия!.. Для своих целей боги воспользовались довольно-таки экзотической мутовкой: ультраядовитым змеем Васуки с нацепленной на него в качестве груза горой Мандара. И представьте, добились своего! Хотя при этом возникли весьма нетривиальные побочные продукты, как то: белый слон Айравата. Белый же конь Уччайхшравас. Две прелестницы – богиня Лакшми и неимоверной красы дева Рамбха. Тоже, надо думать, белые. Или, что более вероятно, дебелые. Благоуханное дерево Париджата…
– Белое, – вставил Феликс Грин.
– У меня тоже бывало, – разморенно сообщил Белоцветов. – Начну что-нибудь мастерить по хозяйству, какую-никакую незамысловатую табуретку. А получается… В общем, сплошное благоухание.
– Считалось, например, что амритой наполнена луна, – увлеченно разглагольствовал Урбанович. – Речь идет, конечно же, о естественном спутнике Земли… Что же касается уже упомянутого желтого гиганта Меру, то так называлась гора, являвшаяся ни много ни мало как центром индуистской вселенной.
– Очевидно, это очень льстит самолюбию – жить в центре вселенной, – усмехнулся Ветковский.
– Весьма познавательно, – заметил Татор с присущей ему деликатностью. – Но для чего нам все это знать?
– Для расширения кругозора, – охотно ответил Урбанович. – Кстати, могу организовать небольшую обзорную экскурсию. Исторических мест здесь по понятным причинам немного, но красивых уголков предостаточно. Водопады, царь-деревья, чистые озера… С вас транспорт, с нас интеллектуально насыщенное общение.
– Через сутки нас тут с охотничьими собаками не сыщут, – убежденно сказал Татор.
На мгновение он приоткрыл глаза. Как раз вовремя, чтобы увидеть, какими саркастическими ухмылками обменялись братцы-ксенологи.
Внутри отель для транзитных пассажиров оказался намного просторнее, чем выглядел снаружи. Он был полностью автоматизирован. Большинство номеров было занято беженцами с «Тетры», но часть оставалась свободной. Хотя, возможно, причиной тому были живое, давно не виденное солнышко и общая неторопливость новых гостей. В последнем случае кое-кто рисковал оказаться без персонального спального места. Впрочем, в климатических условиях Амриты это не выглядело чем-то угрожающим. Романтическая ночь под чужими звездами – что может быть восхитительнее?
В узком коридоре Кратов нос к носу столкнулся с доктором Кларком. Они молча раскланялись. Ученый выглядел отрешенным сверх обычного. Уши его были плотно закрыты громадными старомодными наушниками.
Номер в конце коридора оказался свободен. Кратов не имел намерений занимать его надолго. Все, в чем он нуждался, заключалось во временном уединении, а еще в устойчиво работающем информационном канале. Он вошел и запер дверь на механический засов, еще один нежданный элемент архаики. Убранство комнаты было подчеркнуто спартанским и словно бы намекало: нечего тут засиживаться надолго, транзит есть транзит, переночевали – и двигайтесь дальше, по своим делам… То, что Амрита не балует хлебосольством, было общеизвестно. Возле стены стоял топчан на низких ножках, застеленный пестрой домотканой циновкой. Напротив находился простой квадратный столик, тоже низкий настолько, что при желании можно было им пользоваться, сидя на полу. Для тех, кто такого желания не испытывал, имелось нечто вроде пестрого, в тон циновке, пуфика, выглядевшего как мешок, набитый соломой.
В белую, без изысков, стену над столешницей был встроен винтажный видеал, он-то Кратову и был нужен.
В номере было жарко, сквозь открытое окно внутрь проникал горячий воздух, а как привести в действие кондиционер, Кратов не разобрался. На команды голосом система комфорта не отреагировала, сенсорных пультов нигде не наблюдалось. Словом, Амрита во всей своей красе… Скинув куртку и фуфайку, Кратов привел собственный тепловой режим в норму, придвинул пуфик к столу, оживил видеал и вошел в Глобальный инфобанк.
Следуя по новостным ссылкам, в которых настораживающе часто фигурировала одиозная персона Джейсона Тру, он выяснил нижеследующее:
Что Ирина Павловна Сафарова, упомянутая Джейсоном Тру в качестве факта за номером первым, почтенная дама семидесяти пяти лет, садовод-селекционер, каковая ни с того ни с сего вдруг бросила все дела, сорвалась с места и улетела на Амриту, на деле является матерью человека по имени Виктор Сафаров. Ну, этого следовало ожидать.
Что отец Виктора Сафарова, экзобиолог Каюм Сафаров, умер во время эпидемии кванна, тогда еще абсолютно неизлечимого, да и поныне излечимого с громадными оговорками, в ксенологической миссии на планете Симба в 115 году. Где это? Кратов о такой не слыхал. Но это была лишняя информация, и уходить в сторону от магистральной линии поиска он не стал.
Что сам Виктор Сафаров, фигурировавший в факте за номером вторым, был Звездным Разведчиком и даже открыл одну планету, которая сразу попала в Каталог перспективных исследований Брэндивайна-Грумбриджа. Кратов, скрепя сердце, адресовался к Брэнди-Груму и без труда нашел описание планеты «Сафаров-139». Планета была как планета, вряд ли кто примется ее исследовать в ближайшие несколько веков.
Кажется, все стало на свои места: мать летела к сыну, не пожелавшему по каким-то своим мотивам возвращаться на Землю. Что же до садоводства, то на Амрите, при всех ее природных богатствах, тоже было над чем поработать.
С некоторым недоумением, к которому примешивалось приятное чувство исполненного обязательства, Кратов стал сворачивать ссылки и прикидывать, в каких выражениях он сообщит команде «Тавискарона», что незапланированный отпуск закончился не начавшись.
Но его внимание внезапно, как магнитом, было притянуто к еще не пропавшей с видеала биографической справке о Сафарове из регистра Корпуса Астронавтов.
Кратов застыл, не донеся указательный палец до последней, завершающей точки. Не поверив своим глазам, вызвал несколько независимых источников…
В справке и во всех сторонних источниках стояла дата смерти и предания огню по индуистскому обычаю останков Виктора Каюмовича Сафарова – 26 мая 143 года.
Это был факт третий, о котором не упомянул Джейсон Тру, а сам Кратов, засидевшись на Земле, слишком долго занимался проблемами иного порядка. Поэтому он не знал того, что наверняка по меньшей мере неделю держалось в сводках горячих новостей, а значит, было на слуху у всего человечества.
Не так уж часто, как порой представляется, в Звездной Разведке гибнут люди, чтобы забылась фамилия последнего из них. Виктор же Сафаров погиб в результате пустяковой оплошности, непростительной для опытного звездохода. Его завалило камнепадом в подземной галерее безымянной горной страны на планете Амига.
«А это где?» – сердито подумал Кратов.
Спасательная операция не должна подразумевать действий по спасению самих спасателей… Сафаров в одиночку, без роботизированной поддержки и в скафандре без экзоскелета сунулся в один из боковых туннелей. Потерявшихся биологов он там не нашел, о чем успел сообщить за секунду до того, как своды туннеля смяли его, словно бумажную куклу.
Друзья доставили то, что осталось от Виктора, на Землю, где его проводили в последний путь с почетом и скорбью, как героя космоса. И произошло это почти год назад, когда Кратов всю свою энергию, силы и знания отдавал решению личных проблем семейного свойства.
Человек гибнет в Звездной Разведке. Прах его захоронен на родной планете. Спустя некоторое время он – либо его однофамилец – объявляется в тихом уголке Галактики, лежащем вдалеке от оживленных трасс и всего того, что входит в понятие цивилизации. Туда вылетает мать погибшего – увидеть, не сын ли это. Но сын-то остался на Земле… Да и как Ирина Павловна узнала бы о том, что где-то за сотни световых лет, на Амрите, неизвестно откуда возник неизвестно кто, носящий имя ее сына? Только если бы получила вызов, приглашение прилететь… От кого?!
Ситуация была необычна, и о ней каким-то трансцендентным образом пронюхал завзятый и беспринципный борзописец Джейсон Тру. Или кто-то узнал о казусе Сафаровых до него и счел целесообразным включить в расследование человека с неоднозначной репутацией – на тот случай, если сенсационная новость окажется фальшивкой. Или же, наоборот, не окажется, но именно в силу того, что она стала достоянием гласности, ее потребовалось бы эффективно дискредитировать.
А уж сам Джейсон Тру не поленился разорвать оковы земного тяготения и с риском для здоровья ухватить за рукав отбывающего в межзвездное странствие опытного, хотя и ощутимо отошедшего от дел специалиста по галактическим проблемам. Кто, как не Константин Кратов, он же Галактический Консул, мог бы предусмотреть возможные последствия любого допустимого исхода «дела Сафаровых»? А в подобных вопросах предусмотреть последствия иногда важнее, чем найти само решение.
И если вся предыдущая цепь странных событий, от Авалонской Башни до бомбардировки «Тетры», не имела конечной целью привести Кратова на Амриту, то он уж и не знал, что думать.
В тени раскидистого дерева, более напоминавшего собой невероятных размеров одуванчик, сидел дочерна загорелый человек. По его бритой макушке ползало насекомое. Глаза человека были закрыты, губы беззвучно шевелились.
Человек был обнажен по пояс и, судя по всему, не испытывал никаких неудобств.
– Я тоже хочу вот так, – объявил Ветковский. – Чтобы нагишом и под деревом.
Кратов покашлял в кулак, надеясь привлечь внимание незнакомца.
– Вы не подскажете, как найти стоянку гравитров? – осторожно спросил он.
Насекомое натужно загудело и повисло в сыром, насыщенном испарениями воздухе, трепеща ломкими перламутровыми крыльями.
– Бесполезно, – саркастически усмехнулся Ветковский. – Бытует выражение: не в себе человек. Перед нами яркий образчик человека в себе. Он в себе, изволите видеть, по самые уши. Самадхи чистой воды…
– Самадхи? – озабоченно переспросил Феликс Грин. – Как это?
– Экстатический транс при самосозерцании, – пояснил Ветковский.
– Очень мило, – заскучал Грин. – Самадхи! Здесь все будут такие… м-м… самодостаточные?
– Не хотелось бы, – мрачно откликнулся Кратов.
– Скажите, коллега Консул, – оживился Ветковский, – как рекомендует Кодекс о контактах поступать в случаях, когда одна из контактирующих сторон погружена в экстатический транс?
Тот промолчал.
– Может, растрясти его? – с сомнением предложил Урбанович.
– Вряд ли поможет, – промолвил Грин. – По нему ходила эта летающая штучка. Он и ухом не повел. Если бы по мне что-то ходило, я бы и мертвый испугался.
– Давайте оставим его в покое, – сказал Ветковский. – Авось достигнет высшей гармонии. Поищем нормальных людей. Есть же здесь нормальные люди? Например, персонал космопорта. Кто-то же дал нам координаты посадочной площадки!
– Автомат, – ответил Феликс Грин. – Участие живых существ здесь не требуется. Мы точно так же, как и вы, садились в автоматическом режиме. Этот мыслитель, – он кивнул в сторону человека под деревом, – вообще первый встреченный нами живой абориген. Хотя живым он выглядит с громадной натяжкой.
Раздвигая ладонями высокую, с иззубренными краями, траву, повитую плотной зеленой паутиной – вполне возможно, никакой паутиной это не являлось, – они двинулись вперед. В просвете между стволами деревьев мелькнул серый бок какого-то огромного животного. Кратов машинально хлопнул себя по бедру – фогратора там не было, да и быть, в общем, не могло: Амрита считалась стопроцентно окультуренным миром. В ослепительном зените перекликались невидимые птицы. Было очень тихо, если не считать недовольного ворчания отставшего от процессии Феликса Грина, который клял почем зря местные порядки, свою судьбу и выбоины под ногами.
– Ну, где ваш хваленый населенный пункт Праджагара? – раздраженно осведомился Урбанович и тут же уткнулся носом в спину шедшего перед ним Ветковского.
– Может быть, это он и есть, – произнес тот, указывая на открывшуюся путникам поляну. – Хотя воздержусь ручаться…
Посреди поляны стояла тростниковая хижина, как водится, на сваях. Из темного отверстия, символизировавшего собой вход, выпорхнула птаха и, ошалев от солнечного света, упорхнула в чащу.
Урбанович внезапно закипел:
– Знаете что, Консул? Вместо того чтобы мотаться по Галактике со своими секретными миссиями, следовало бы засучить рукава и навести порядок в собственных колониях. Это черт знает что такое, а не планета!
– Угомонитесь, Марк, – мягко сказал Ветковский. – Коллега Консул лучше нас информирован о том, что необходимо воспринимать как порядок, а что – нет. Чем вам не по нраву этот мирок? Прелестный уголок дикой природы. Птички разнообразные, травка, самадхи с молодым человеком внутри… Вы же ксенолог, вам надлежит быть выдержану и терпиму.
– Я ксенолингвист! Я буду терпим к любой мислектуре! Я снесу самый варварский сленг со сказуемо-бесподлежащными предложениями! Но здесь нет никого, кто мог бы образовать хотя бы самую утлую синтагму!
– Ладно, – наконец расцепил зубы Кратов. Голос у него был такой, что все сразу замолчали. – Ждите меня здесь.
Он быстро направился к хижине, поднялся по приставной лестнице и нырнул внутрь, ожидая увидеть что-нибудь вроде кучи объедков и не до конца обглоданных костей, а также покрытый окалиной и жиром чугунный котел и ободранную кошку на привязи. Между тем под тростниковой кровлей обнаружился сияющий зеркальным металлом и синтетическим хрусталем диспетчерский пульт с управляющим когитром высшего класса. Когитр, как ему и полагалось, работал, и от его индикаторов по хижине носились разноцветные сполохи. В углу Кратов нашел пищеблок-автомат в хорошем состоянии. Ткнув наугад пальцем в наборный пульт, он получил стакан холодного козьего эгг-нога. «Непохоже это на населенный пункт, – подумал он, высовываясь из хижины, чтобы позвать своих спутников. – Но на необитаемый похоже и того меньше».
Ксенологи стояли по грудь в сочной траве и разговаривали с очень худым человеком в белых одеждах, имевших вид кусков грубой ткани, небрежно обмотанных вокруг торса. На прокаленной солнцем лысине пришельца серебрился аккуратный пушок. Феликс Грин, ошалев от восторга, гладил обеими руками по серому боку совершенно невообразимое животное, гибрид слона и коровы. Животное печально глядело на него выразительными карими глазами, не упуская отправлять в просторный рот охапки травы при помощи двух тонких хоботков. На мускулистую шею чудища был надет кожаный ошейник с металлическими бляхами, поводок от которого тянулся к руке незнакомца.
– Знакомьтесь, доктор Кратов, – сказал Ветковский. – Это представитель местных органов самоуправления.
– Меня зовут Леопольд Палеолог, – слегка поклонился тот, и Кратов вовремя придержал потянувшуюся было для приветствия руку. – Хотя в пределах божественной Амриты я предпочитаю имя Махааматра Вивекавант. – Пришелец бросил короткий иронический взгляд на Кратова и уточнил: – Палеолог – это фамилия, а не профессия… А вы тот самый легендарный Галактический Консул Кратов?
– Так уж и легендарный, – сказал Кратов сдержанно.
– Большинство легенд, – заметил Ветковский очень серьезно, – это искаженные в силу экзометральных эффектов анекдоты.
– К тому же бородатые, – игриво добавил Урбанович. – В силу темпоральных возмущений.
– Я готов оказать вам всемерное содействие, – невозмутимо продолжал Палеолог. – Если, разумеется, вы в нем нуждаетесь. Конечно, заглядывать в глаза своему «Я» гораздо интереснее, но кому-то надо заниматься и административной деятельностью, свои долги обществу следует возвращать… Что же привело вас в наш мир?
– Нас? – Урбанович переглянулся с Ветковским. – Собственно, мы здесь проездом.
– В таком случае вы не ошиблись в выборе места для промежуточного финиша. Здесь вы отдохнете душой и телом, и мысли ваши очистятся, дабы засверкать подобно ограненным алмазам. – Урбанович поморщился, Ветковский же просветлел ликом и сказал: «Мои мысли уже кристаллизуются! И образуют осадок!» – Хочу предупредить почтенных гостей, что все животные планеты Амрита безопасны для человека, все плоды съедобны, климат всегда пригоден для проживания на открытом воздухе. Поэтому у нас нет гостиничных сетей и ресторанов. Впрочем, любители синтетической пищи найдут все необходимое в помещении космопорта. Или вот здесь, – Палеолог показал на хижину, – в Праджагаре.
– Так это не населенный пункт, – удостоверил Кратов.
– Разумеется, нет. На божественной Амрите нет ни городов, ни деревень. Праджагара – это, если угодно, очаг традиционной цивилизации. На случай, если кому-то понадобятся ее плоды.
– Все это чрезвычайно мило, – промолвил Урбанович без особого воодушевления. – Располагайтесь, Лев.
– С вашего позволения, я займу одноместный номер под тем свободным от постояльцев деревом, – объявил Ветковский. – До обеда прошу не беспокоить. И если уважаемый хозяин уточнит некоторые детали…
– Ручей с питьевой водой в десяти шагах отсюда, – незамедлительно сообщил Палеолог. – Для умывания сорвите лист любого растения, все они выделяют влагу с весьма изысканным ароматом. Для остальных прихотей существует Праджагара.
Феликс Грин, бормоча что-то ласковое, продолжал оглаживать слонокорову, и та, изредка поворачивая тяжелую страшноватую морду, лениво проводила по его руке шершавым, зеленым от травы языком.
Закончив инструктаж праздных ксенологов и выдержав паузу, достаточную для того, чтобы они удалились на расстояние, исключающее случайное подслушивание, Палеолог взял Кратова под руку и внимательно заглянул в лицо.
– Я к вашим услугам, уважаемый Галактический Консул, – сказал он, улыбаясь.
Кратов смущенно засмеялся:
– Ценю вашу проницательность. Только не величайте меня Галактическим Консулом. Это слишком длинно и тяжеловесно. Обычно ко мне обращаются по имени или просто называют Консулом. Этот древний термин по смыслу все же мало соответствует характеру моей деятельности в Галактическом Братстве.
– В дипломатической терминологии прошлого есть своя непреходящая прелесть, – сказал Палеолог. – Я историк и смею заверить, что ваша профессия немногим отличается от того, что некогда вкладывалось в понятия «консул», «посланник», «посол»… Согласитесь, что «Галактический Консул» звучит гораздо приятнее уху, нежели «эксперт-ксенолог энного класса». Итак, что привело вас, персону чрезвычайно занятую делами космического масштаба, в наш тихий уголок мироздания?
– Я хотел бы видеть одного человека, прибывшего на Амриту примерно два месяца назад, – выжидательно произнес Кратов.
– Ежемесячно на Амриту прибывает около десятка человек. Однако я, кажется, берусь утверждать, что вас интересует тот, что называет себя Виктором Сафаровым.
– Вы читаете мысли? – кротко осведомился Кратов.
– Да, – с достоинством подтвердил Палеолог. – Но делаю это чрезвычайно редко. В данном случае я догадался. Воистину, хочешь, чтобы никто не знал твоей тайны, – зарой ее в землю вместе с собой… Действительно, обстоятельства появления Сафарова на Амрите несколько необычны. Во всем же остальном с ним полная ясность, и если вам достаточно моего слова, то вы можете спокойно вернуться к своей в высшей степени полезной деятельности в Галактике.
– Кто же этот человек?
– Виктор Сафаров, – терпеливо ответил Палеолог.
– Но Сафаров погиб и похоронен на Земле.
– Верно. И все же это Виктор Сафаров.
– Вы знали о гибели подлинного Сафарова?
– Кто же об этом не знал? (Кратов едва сдержался, чтобы не пожать плечами.) Такая трагическая нелепость… Невзирая ни на какой уровень техники, цивилизация по-прежнему беззащитна перед вселенной, перед природой. Сафаров – не первая, да и не последняя жертва в вашей борьбе с мирозданием. Вы надеетесь выиграть? Что ж… Но не лучше ли искать единения с мирозданием, нежели рисковать головой в этой бесконечной и, однако же, безнадежной для вас битве?
– По-вашему, познание – это борьба с мирозданием? – слегка поразился Кратов.
– Познание познанию рознь. Вы познаете – точнее, полагаете, что познаете, – непознаваемое, безмерно сложное и на каждом витке усложняющееся до безмерности. К чему эта муравьиная возня у подножия Сагарматхи?[34] Есть иная вселенная, которую вы никак не удосужитесь познать, – внутренний мир человека. Вот куда имеет смысл устремлять свои взоры, и там вы не встретите противодействия и угрозы, напротив – познав себя, вы познаете и окружающий макромир. И никакая техника, эта нелепая «вторая природа», здесь не нужна, она не поможет вам в путешествии в себя – только на каждом шагу будет путаться под ногами или же больно колотить по спине, как плохо пригнанный рюкзак.
«Только философских диспутов мне недоставало, – раздраженно подумал Кратов и резким движением сорвал подвернувшуюся под руку травинку. – Может быть, этот почтенный старец всерьез полагает, будто я прибыл за сотни парсеков, чтобы обсудить с ним основы тантризма? Или же он попросту выгадывает время, наивно рассчитывая заговорить меня и сбить с пути? Вряд ли, наивным он не выглядит… Гораздо вероятнее, что он искренне желает – нет, не переубедить меня, – хотя бы поколебать, заронить искру сомнения в мою душу. Должно быть, он не может смотреть на меня иначе, как на заблудшего, упорствующего в своих заблуждениях, но все же не безнадежного. Должно быть, он ни на кого не может смотреть иначе. Для него это дело чести, хотя йога и честолюбие – понятия мало совместимые…»
– Как известно, человек живет не для себя, – сказал Кратов, – а для тех, кто его окружает. Не спорю, можно всю жизнь провести в созерцании своего дивного внутреннего мира. Но человек стремится совершенствовать тот мир, в котором живут другие, близкие ему по крови или по духу существа.
– Я заранее принимаю большую часть тех доводов, какие вы рассчитываете противопоставить моей позиции, – покивал ему Палеолог. – Хотя любой из них может быть оспорен. Например: почему человек должен жить для окружающих? Кто предъявил ему этот долг, кто вправе делать это? Разве человек свободной воли не может посвятить себя служению высшим силам и божествам? И кстати, отчего вы полагаете, что мир несовершенен?
– Потому что я не согласен с вашими представлениями о совершенстве.
– Вы еще не знаете, как я представляю себе совершенство.
– Положим, догадываюсь. Совершенство – это постоянство. Не пошевели, не раздави, не нарушь… Я прав?
– Увы, это недостижимый идеал!
– Да, мы живем в несовершенном мире. Но мы делаем все, чтобы приспособить его для наших нужд. Если природе было угодно создать разум, то разуму угодно существовать в наилучших для себя условиях. Поэтому мы познаем то, от чего вы отвернулись, беспомощно прикрыв глаза ладошками. А познав, переделываем по своему усмотрению. В конце концов, целенаправленная разумная деятельность – тоже природный фактор!
– Посмотрите вокруг, – с легкой укоризной сказал старый йогин. – Чего вам не хватает? На что вы растрачиваете свои драгоценные силы, чему отдаете свою жизнь? Вот она, нетронутая цивилизацией природа, и вот я, человек. Между нами нет барьера техники. Мы – одно целое, мы понимаем друг дружку без слов, нам нечего делить, мы живем в мире.
– Простите, но это завуалированный эгоизм, – возразил Кратов. – Предадим забвению то обстоятельство, что именно техника, этот злой демон человечества, доставила вас на Амриту, чтобы вы имели возможность наслаждаться единением с природой… Вселенная не замыкается на Амрите. Есть триллионы и триллионы существ, которые ждут нашей помощи. Если вам хорошо здесь и покойно, то нам нет покоя, покуда где-то есть горе, беды, лишения. Мы так устроены! Природа – это не только зеленая травка и ласковый коровий слон…
– Камадхену, – сказал Палеолог.
– Что? – переспросил Кратов.
– Это животное называется камадхену. На санскрите это означает «доящаяся желаниями». Но если вы попробуете ее молоко, вам нечего будет больше желать.
– Не уверен. К пиву я тоже отношусь неплохо… Природа равнодушна и безжалостна. Землетрясения, цунами, сверхновые, черные дыры, нуль-потоки… С расширением возможностей человека ширится и понятие беды, причем гораздо стремительнее. Раньше люди не знали настоящей медицины, страшные болезни прошлого были для них бедой, больному человечеству не было дела до галактических катастроф. Мы победили холеру, рак, иммунофаги. Возникла новая беда – вооруженное религиозно-социальное противостояние. Мы справились и с ним. Надвинулись экологический кризис, Великая Сушь, глобальное истощение биосферы, одна беда страшнее другой… Но вот человечество прошло свой земной путь и вырвалось во вселенную. И все бы хорошо – но звезды имеют обыкновение взрываться, а это несчастье для всей Галактики. Скоро мы научимся у наших старших братьев-астрархов стабилизировать и чинить звезды, и своими руками подлатаем родное усталое Солнце… Но вырисовывается на горизонте очередная беда – Большое Замыкание Вселенной. Я верю: мы познаем и эту тайну, справимся, спасем себя, других. И вас в придачу…
– И так до бесконечности? – спросил Палеолог.
– Вероятно.
– А если нет?
– Что – нет?
– Если однажды окажется так, что вам не с чем больше сражаться? Не останется в мире несчастий – и все? Вы утратите свой главный стимул к познанию, а следовательно – и к развитию. Вы задумывались о судьбах цивилизаций, уже однажды переживших пресловутое Большое Замыкание? Я имею в виду Археонов, мифический разум первого поколения.
– Я даже их искал, – усмехнулся Кратов.
– Оказывается, и вам не всегда сопутствует успех… Однако представьте себя на их месте, когда они, великие, всемогущие, совладав с грандиознейшим из мыслимых бедствий, перевалили через его гребень и оказались в новой вселенной – где для них нет ничего нового. Все подвластно их могуществу. Не на чем острить свой ум. Скучно видеть очередной, быть может, не первый, виток уже некогда изученной спирали развития. Следуя вашим путем неустанной борьбы, они внезапно и с отвращением обнаруживают впереди глухой тупик. Кто знает – не уединились ли разочарованные Археоны на какой-нибудь отдаленной планетке, чтобы наконец отдать дань опрометчиво отвергнутому самопознанию?
Кратов пожал плечами, грызя травинку.
– На Псамме их не оказалось, – сказал он.
– Что такое Псамма?
– Одна отдаленная планетка. Все думали, что Археоны обосновались именно там. Все ошиблись.
– Взгляните на вещи по-иному, – промолвил Палеолог. – Раскрепостите свое воображение. Отчего вы решили, что та модель общественного устройства, в которой вы обитаете всю свою жизнь, идеальна? Вы ищете комфорт в техногенной среде. Вы не мыслите себя без всех этих видеалов, ЭМ-техники, гравигенераторов. Выдерни вас из привычного защитного кокона приборов, механизмов и энергетических полей – и вы ощутите себя голым. Хорошо, это ваше право. Но допустите на миг, что здесь, на Амрите, мы пытаемся выстроить новую модель общества. Без железа и керамики. Только мы – и природа. На Земле это уже невозможно, Земля потеряна. Там нет уголка, где природа дышала бы свободно. Амрита еще не закабалена демоном техники. И мы пытаемся по-своему ответить на вызов Вечности. Возможно, мы ошибаемся. Возможно… Но так же возможно, что мы – просто следующая ступень. Пока мы всего лишь хотим, чтобы нам не мешали. Мы еще слабы и неумелы. Когда-нибудь, не сейчас, мы поможем всем вам сделать шаг на эту новую ступень. Мы будем чисты, здоровы и вооружены немыслимыми для вас силами свободного разума. Мы будем несуетными властелинами всех пространств и времен. Вы, больные, на большую половину обратившиеся в киборгов, задыхающиеся под гнетом лязгающей, огнедышащей второй природы, сами захотите сюда. Нам даже не потребуется крест, огонь и меч, как конкистадорам Средневековья. Мы обойдемся без водки и пороха индустриальной революции. Вы попроситесь к нам – и мы примем вас, как больных детей…
– Не оттого ли вы согласны на больных детей, – хмыкнул Кратов, – что у вас нет здоровых?
– Оказывается, вы умеете притвориться злым мальчиком, – снисходительно промолвил Палеолог. – Да, у нас здесь нет женщин. Да, у нашей модели общества есть проблемы. Они есть у всех. И поверьте, у вас их не в пример больше!
– Еще бы, – Кратов с трудом сдержал зевок. – Мы же пока не Археоны! Я и не хочу заглядывать так далеко. Давайте вернемся к нашему спору лет этак через пару миллиардов, после Большого Замыкания.
Палеолог промолчал. Он сидел, прислонившись спиной к стволу гигантского одуванчика и отрешенно смежив веки. Чуть поодаль развлекались братцы-ксенологи. Урбанович, сбросив куртку, с непостижимой быстротой карабкался на дерево, а Ветковский подавал ему советы, стоя внизу в позе ценителя искусств. На ступеньках лестницы, ведущей в Праджагару, угнездился Феликс Грин и, как зачарованный, смотрел на спящего зверя. Кратову еще не доводилось видеть его таким тихим и умиротворенным. В руке у Грина был стакан – по всей вероятности, с эгг-ногом из молока желаний. Над поляной носились птицы, перекликаясь резкими кошачьими голосами.
– Вернемся к Сафарову, – сказал Кратов. – Что же необычного было в его появлении здесь? Только сам факт?
– Пожалуй, нет, – не слишком охотно отозвался Палеолог. – Отсутствие транспортного средства, что доставило его на Амриту. Космопорты пустовали дней пять… и вдруг ко мне пришел человек, которого я прежде здесь не встречал, отрекомендовался именем недавно погибшего Звездного Разведчика и заявил о своем желании поселиться в нашем мире.
– Он мог прилететь значительно раньше.
– Конечно, мог. Но с какой стати ему столько дней от меня скрываться? И потом – в районе космопортов просто негде укрыться от посторонних глаз, там всегда многолюдно.
Кратов почему-то вспомнил человека с «летающей штучкой» на голове.
– Сафаров мог высадиться где угодно, – осторожно предположил он.
– А вот этого не мог, – возразил Палеолог. – Иначе я узнал бы об этом вопиющем нарушении статуса нашей свободной планеты. У нас запрещены посадки космических аппаратов за пределами двух специально отведенных площадок. У нас вообще запрещено какое-либо использование механических средств передвижения.
– Как же вы узнали бы о незаконной высадке?
Палеолог снисходительно улыбнулся.
– Эта вещь, – он кивнул на браслет личной связи, что свободно болтался на его тощем запястье, – на Амрите есть лишь у меня – для связи с вновь прибывшими. Конечно, мы храним их, как символ родства с планетой, откуда происходим. К тому же эти игрушки полезны при кратковременных визитах в ваши миры. Но коренные амритаджа всегда всё знают друг о друге. Мы способны общаться на расстоянии сотен километров мысленно.
– Тогда вы и сейчас должны знать, где находятся человек, называющий себя Виктором Сафаровым, и немолодая женщина, прибывшая к нему.
– Естественно, хотя они и не амритаджа. Они находятся вместе, – Палеолог чуть наморщил обтянутый сухой коричневой кожей лоб, – в сорока трех милях к югу от космопорта.
– У вас не возникало никаких побуждений выяснить подлинную личность этого человека?
– Нет, – равнодушно произнес Палеолог. – На Амрите не принято вмешиваться в чужие дела.
– Но его имя, фамилия, наконец – прибытие матери настоящего Сафарова…
– Уважаемый Консул, – сказал Палеолог проникновенно, – в моих правилах всегда доверять людям. У меня нет оснований сомневаться в словах этого человека по трем причинам. Во-первых, в великой Галактике наверняка наберется не один десяток Викторов Сафаровых. Почему бы нашему незнакомцу не быть Виктором Сафаровым от рождения и вдобавок родственником почтенной Ирины Павловны? Во-вторых, никто не может запретить человеку назвать себя любым именем, которое он себе изберет. В некоторых мирах есть странные обычаи, когда живые берут себе имена мертвых, чтобы встать на их место в этой жизни, продолжить их путь и тем самым отказаться от своего, который мог быть отчего-то неудачен. А в-третьих… Вы слышали об индуистской концепции «сансара», новых воплощениях после смерти?
– Слышал, – с нетерпением проговорил Кратов. – Она же метемпсихоз[35] древнегреческих пифагорейцев и орфиков. Душа бессмертна, тело бренно. После смерти тела душа находит для себя новую оболочку.
– Приблизительно… Концепция эта не бесспорна, ибо ей нет ни подтверждений, ни опровержений: душа или то, что подразумевается этим термином, не помнит своих прежних воплощений. Но посудите сами: если кто-то однажды предположил такую возможность, то рано или поздно, в нашей бесконечно сложной вселенной, пусть с исчезающе малой вероятностью – неужели нечто подобное не может осуществиться? И тогда погибший астронавт, молодой человек, не успевший пройти свой путь до конца, испытать, что такое жизнь во всем ее многообразии, возродится – не только духовно, но и во плоти. Разве не может природа даровать ему еще одну попытку – тем более здесь, на Амрите?
– Нет, – хмуро сказал Кратов. – К сожалению, природа – не может. Ни здесь, ни где-либо еще. Потому что подлинный Виктор Сафаров…
– Да-да, – усмехнулся Палеолог. – Погиб и физически захоронен на Земле. Не может быть, потому что не может быть никогда. Или как там у русского писателя Чехова?.. Но позвольте спросить, уважаемый Консул, зачем же вы бросили все свои дела и прилетели на Амриту? Чтобы посмотреть на дальнего родственника погибшего, имеющего с ним поразительное внешнее сходство? Нет, мой друг. Вы столь усердно не верите в то, во что изо всех сил хотите верить, что не успокоитесь, пока не встретитесь с Сафаровым лицом к лицу!
– Не так, – сказал Кратов. – На Амриту я попал в результате ряда событий, к указанным вами обстоятельствам отношения не имевших. Я здесь вынужденно и против воли. Но вы правы: не успокоюсь. И вовсе не потому, что верю в вашу сказочку о чудесном воскрешении.
– Так почему же? Вы сказали: природа не может. Не здесь ли разгадка? Если не природа – то кто же может?
Кратов не ответил. Он медленно поднялся с травы и теперь стоял над Палеологом, тщательно отряхивая одежду от налипшей земли и сухой листвы.
– Во всяком случае, – ровным голосом заключил йогин, – здесь я вам содействовать не намерен.
– Вот как! – усмехнулся Кратов.
– Не подумайте, что это проявление моей злой воли, – Палеолог развел руками. – Сделай добро одному – и причинишь зло другому. Я связан обязательством, взятым мной перед семьей Сафаровых, и потому не укажу вам точного их местонахождения. А на планете Амрита, равно как и повсюду, действуют общечеловеческие законы о неприкосновенности личности, свободе ее передвижения, проживания и волеизъявления. Всякая ваша попытка получить информацию от Виктора Сафарова будет рассматриваться, вероятно, как противоправное ограничение этих свобод. Впрочем, все зависит от формы… Учтите также, что на планете Амрита запрещено любое использование технических средств на суше, в воде и воздухе. Нарушение запрета есть посягательство на законы суверенного члена Федерации планет Солнца и карается позорным изгнанием. Для справки сообщу, что обитаемая площадь Амриты втрое превосходит площадь земной суши, и найти человека против его воли здесь практически невозможно. Действуйте, Галактический Консул.
– Жаль, что вы не хотите мне помочь, – произнес Кратов задумчиво. – Очевидно, вы не понимаете либо отказываетесь понимать всю серьезность проблемы.
– Я не уверен, что вы желаете добра Сафарову.
– Ничего я ему не желаю – ни добра ни зла. Мы даже не знакомы. Но я должен его увидеть, и сами ваши поступки убеждают меня в необходимости этого. Теперь я совершенно уверен, что это не тезка и не дальний родственник того Сафарова.
– Меру Златоглавый! – смеясь, воскликнул Палеолог. – Кто же? Кем может быть этот человек в соглашениях вашей материалистической логики?
– Непременно узнаю, – пообещал Кратов.
Он покосился на своих спутников. Разморенные зноем, они валялись в тени между сваями хижины.
– Я нахожусь на Амрите как частное лицо, – сказал Кратов. – Вы же знаете, что в сферу моей компетенции входят вопросы взаимоотношений человечества и других цивилизаций, а не инспекция колоний Земли. – Он подумал, будет ли в этом мире иметь вес его статус инспектора Агентства внеземных поселений, и решил, что вряд ли. – А на Амрите, равно как и повсюду, неограниченно разрешены контакты между частными лицами. Так что законов я не нарушаю. Что же до местонахождения Сафаровых…
Он приблизил к лицу наручный браслет личной связи и набрал на нем код вызова.
Палеолог с любопытством наблюдал за его манипуляциями.
Минутная пауза показалась Кратову бесконечной. Отзыва не последовало. Кратов изумленно поглядел на йогина – тот снисходительно улыбался.
Подняв брови, Кратов набрал другой код.
– Слушаю вас, – ответил женский голос.
– Ирина Павловна, – обрадовался Кратов, – я только что прилетел с Земли. Могу я видеть вас и Виктора?
Палеолог перестал улыбаться, лицо его обрело привычную отрешенность с легким оттенком усталости. Он резко повернулся и пошел прочь не разбирая дороги, прямо в непролазную чащу негромко бормочущих кронами одуванчиковых деревьев. Зверь-камадхену вскинулся на передние лапы и тяжело поднялся. Хватая мягкими губами пучки травы, он двинулся вслед за хозяином. Феликс Грин привстал на локтях и с сожалением проводил его взглядом.
– И все же, – томно произнес Ветковский, разметав руки. – Слоновая корова или коровий слон? Что по этому поводу может сообщить передовая ксенолингвистика?
– Она думает, – сонно пробормотал Урбанович.
– А у нас на Титануме вообще нет зверей, – грустно промолвил Грин. – Даже в заповедниках. Как-то привезли с Земли стадо антилоп, а оно в три дня начисто вымерло. Не спрашивайте, почему именно антилоп… Весь Титанум ходил в трауре. Здоровенные звездоходы, седые, битые-латаные, рыдали над ними, как девочки… Я тогда был несмышленышем и на всю жизнь, наверное, запомнил этих антилоп. Что-то такое теплое, мягкое, шерстистое. И молоком пахнет. Но не приживается у нас зверье…
– Странно, – откликнулся Ветковский. – Отчего бы это?
– Мы заселили Титанум, когда от местной цивилизации остались одни археологические памятники. Ребятишки захотели создать технический рай за счет экологии – чем-то она им помешала, и они перестроили свою атмосферу так, что все живое, кроме мыслящих субстанций, гибнет невозвратно. Не то ввели в состав газовой оболочки новый элемент, не то изменили ее лучевую проницаемость, в общем – какой-то неуловимый фактор. А потом и сами… вымерли. И живем мы на громадной пустой планете одни. Люди, машины, ветер…
– Признаться, мне это животное напомнило бегемота, – сквозь дрему объявила передовая ксенолингвистика.
– А мне так антилопу, – мечтательно проговорил Феликс Грин.
– Я ухожу, – сказал Кратов.
– Куда? – с живостью спросил Урбанович.
– В лес. – Кратов нахмурился. – А вы, Марк, уже закудыкали мне всю дорогу!
– Это что, примета? – встрепенулся тот. – О, простите, простите…
Кратов трижды плюнул через левое плечо.
– И надолго? – полюбопытствовал Ветковский.
– Полагаю, на пару суток. Сущие пустяки.
– У вас всегда кругом пустяки, – проворчал Феликс Грин. – Если вы застрянете в лесу больше, чем на неделю, мне придется заново составлять программу полета к… – Он покосился на ксенологов. –…к конечному пункту. Мастеру, в общем, все едино, на вас он сетовать не станет, а на мне отыграется по полной.
– Мастер строг, – уверил его Кратов, – но справедлив. Ему наверняка захочется это продемонстрировать.
– Вы твердо уверены, Консул, что поступаете правильно? – спросил Урбанович задумчиво. – Как я понял, у вас нелады с местной администрацией. Стоит ли вмешиваться в их дела?
– Это не только их дела, – помолчав, ответил Кратов. – И в этой ситуации мне может угрожать лишь глупое положение. Ничего, не впервые.
– Что же, – тяжко вздохнул Феликс Грин. – Подождем еще пару суток.
Кратов протянул ему руку, совершенно машинально отметив, что на Земле и Титануме символы радушия примерно одинаковы. А вот на Амрите уже имеются отличия… Вероятно, причина заключалась в степени обособления колонии от метрополии. Амрита, сохраняя формальную зависимость от Земли, уже почти полтора века усердно подчеркивала свою самостоятельность, тогда как первые поселенцы прибыли на лежащий в обглоданных ветром руинах Титанум лет семьдесят назад. К тому же, если верить словам Палеолога, йогинам-амритаджа, пребывающим в постоянной мысленной связи между собой, вообще ни к чему приветствия и прощания.
«Пройдет какой-то десяток тысячелетий, – подумал Кратов в порыве сентиментальности, – и каждая колония станет метрополией, понемногу утратит родственные узы с колыбелью человеческого разума. Такое происходит сплошь и рядом. И в том нет ничего противоестественного – людям свойственна короткая память, они не помнят ни имени, ни места рождения своего пращура. Жизнь в иных природных условиях заложит в колонистах особые расовые признаки. Возникнут новые галактические цивилизации, может быть – более мощные, нежели земная. Узнают ли друг друга, протянут ли руки, встретившись на звездных перекрестках, все эти амритаджа, титаниды, магиоты?..»
– Добрая старая земная традиция, – заметил Ветковский. – Отправляясь на легкую прогулку, трогательно прощаться с родными и близкими.
– Вы читаете мои мысли, Лев, – улыбнулся Кратов. – Как заправский йогин.
Ветковский развел руками:
– Всегда трудно удержаться от соблазна подцепить чужую дурную привычку. Особенно в условиях повышенной концентрации йогинов на квадратный километр обитаемой суши… Кстати, как вы намерены одолеть расстояние в сорок три мили без транспортных средств?
– Бегом, – ухмыляясь, пояснил Кратов.
– Но это же чертовски далеко! – заметил Урбанович.
– Я буду бежать очень быстро, – обещал Кратов.
Поначалу Кратов двигался быстрым шагом. Войдя в густой лес, незаметно для себя он перешел на легкий бег и наконец рванул во весь опор. Ему доставляло удовольствие на большой скорости уворачиваться от летящих в лицо ветвей, перепрыгивать через трухлявые стволы и укрывшиеся в траве кочки, высекать вееры брызг из хрустально-чистых ручейков и затхлых луж. Ленивое стадо огромных свиней в кисейной розовой шерсти шарахнулось врассыпную при виде несущегося на них взмыленного Галактического Консула, в расстегнутой на потной груди куртке и по колено мокрых брюках. Очередной йогин-одиночка, сидящий в позе лотоса, проводил его равнодушным взглядом и вновь погрузился в прерванные размышления.
Лес внезапно кончился, и Кратов выскочил в долину, простиравшуюся до самого горизонта. Жесткая трава с шумом расступалась и, непримятая, смыкалась позади. В коротких промежутках между прыжками через ухабы Кратов едва успевал прикинуть, сколько времени ему оставалось до встречи с Сафаровыми. Он рассчитывал преодолеть весь путь часа за четыре.
Итак, вопреки ожиданиям, на Амрите знали о существовании парадокса в «деле Сафаровых», и в этом им не помешала старательно декларируемая отрешенность от мирской суеты. Очевидно, Палеолог смог оценить и всю сложность проблемы, но при этом не проявлял никакой озабоченности. Можно было подумать, будто он и в самом деле верил в сказку о посмертных воплощениях. Хотя почему бы и нет?..
Но с точки зрения материалиста – кто же этот человек, присвоивший чужое имя? Тезка погибшего? Родственник? Самозванец? Может быть… Но какую цель он преследует, обманывая мать настоящего Сафарова и тем самым совершая акт беспримерного кощунства?
Если же это самозванец, то как могла ему поверить Ирина Павловна, судя по всему – умная и далеко не безрассудная женщина, которая своими глазами видела, как прах ее сына был предан огню? Почему она так легко бросила все, что связывало ее с прежней жизнью, и отправилась на Амриту, навстречу неизвестности? Вопросы, вопросы, вопросы…
Но если Сафаров не самозванец, не тезка и не родственник, то это может быть только наблюдатель.
Чужой наблюдатель.
Кратов продолжал бег.
– Это наш дом, – сказала Ирина Павловна.
– Настоящая избушка на курьих ножках, – улыбнулся Кратов.
– По-вашему, я Баба-яга? – ужаснулась Ирина Павловна, а Кратов протестующе замахал руками. – Что вы, Костя, внешнее сходство очень обманчиво. Не такая уж я старая карга, и моя избушка не лишена удобств. Там, внутри – стандартная система бытового комфорта, как во всей цивилизованной Галактике. Так утверждает Виктор… И непременный пищеблок, тоже стандартный. Он и напоит, и накормит, и спать уложит… хотя это, конечно же, не его функция. А я совершенно безопасна для маленьких глупых детей, сломя голову бегающих по темному лесу.
– Если уж мы затеяли игры в сказку, – не удержался Кратов, – то пищеблок запросто может сойти за скатерть-самобранку,
– Мама у нас осталась без работы, – весело сообщил Виктор Сафаров, – и на этой почве с лапочками ушла в домашнее хозяйство. Верите ли, она собиралась заняться здесь своим садоводством. Но к чему это на Амрите? Ложись под любым деревом, разевай рот – и плоды сами будут в него падать. Спелые, круглые, безупречно чистые…
– Меня так и подмывает спросить, – признался Кратов, – каким образом вам удалось создать этот оазис цивилизации среди нетронутой природы? Кажется, на Амрите запрещена всякая техника.
– Доктор Палеолог разрешил нам доставить дом-самострой с Гранд-Лисса, – пояснила Ирина Павловна. – В комплекте со скатертью-самобранкой. А его друзья-йогины нам помогали. Он наш добрый гений или, если хотите, ангел-хранитель.
Кратов попытался представить Палеолога в роли ангела-хранителя. Его богатое воображение на этот раз спасовало.
– Хотите грушу, Костя? – спросил Виктор. – Внешне эта штуковина больше напоминает лимон, однако по вкусу настоящий дюшес.
Ирина Павловна поглядела на беззаботного сына и как-то беспомощно вздохнула. Тот пригнул к земле толстую ветку и теперь старательно выбирал гостинец для Кратова. Затем он протянул ему нежно-желтый плод с ноздреватой корочкой. На левом запястье Виктора виднелся потускневший от времени браслет личной связи.
– Вы знаете, Виктор, – начал Кратов, неторопливо очищая лимоногрушу, – я вызывал вас из космопорта, но ваш браслет почему-то не откликнулся. Тогда я вызвал Ирину Павловну.
– Быть не может! – Сафаров вполне натурально изобразил изумление. – Впрочем, я как раз бегал на речку купаться и, вероятно, оставил браслет на берегу…
– И в самом деле, – сдержанно согласился Кратов.
– Скоро обед, – сказала Ирина Павловна. – Побудьте здесь, мальчики, я соберу на стол.
Она поспешила в избу, поминутно оглядываясь, словно опасалась, что сын вдруг исчезнет с того места, где она покинула его.
– Если вы не прочь, – промолвил Сафаров, когда за Ириной Павловной закрылась дверь, – мы можем погулять по лесу. Нам есть о чем поговорить. – Он выжидательно посмотрел на Кратова и после паузы добавил: – Как двум старым звездоходам.
– Спасибо, Виктор, – искренне произнес Кратов. – Вы сильно упрощаете мне задачу.
Сафаров маячил впереди, сунув руки в карманы и тихонько насвистывая какую-то мелодию. Он был невысок, но, должно быть, очень силен: при каждом движении тонкая материя белой рубашки льнула к рельефу мышц. Вся его фигура излучала безмятежное спокойствие и добродушие, словно ничего особенного и не происходило. Внешне он почти не походил на мать: узкими черными глазами и жесткими волосами Виктор, очевидно, выдался в отца. И это действительно был тот Виктор Сафаров, каким Кратов увидел его на экране видеала в номере бревенчатого отеля несколько часов тому назад.
– Достаточно, – сказал Виктор и остановился, носком сандалии раздвигая проволочно-упругую траву. – Присядем?
Кратов выбрал местечко потенистее, но садиться не стал, а вместо этого лег, закинув руки за голову. Разговор затевался не так, как ему хотелось бы, и теперь он искал способ повернуть его в нужное русло. Он совсем не желал показаться в глазах Сафарова этаким мечом возмездия за несовершенные злодеяния.
– Я уже не звездоход, Консул. – Сафаров ожесточенно отмахнулся от свисавшей перед его лицом ветки. Он стремительно утрачивал все свое спокойствие. – И вы это отлично знаете. Но зато вы не знаете, кто я на самом деле, и прибыли разбираться на месте.
– И не скрываю этого. Хотя кое о чем строю догадки.
– Не стоит. Как вы добрались в нашу глухомань? Неужели пешим ходом?
– Бегом, – сказал Кратов и самодовольно ухмыльнулся.
– От космопорта до нас – бегом? Через лес?! – Сафаров восхищенно присвистнул. – Надеюсь, оно того стоило… Так вот, Консул. Никакой я не инопланетный разведчик. А больше я ничего не могу вам сообщить, потому что… – Сафаров покусал губы. – Потому что и сам того не знаю.
– Звездоход Виктор Сафаров погиб, – сказал Кратов.
– Да, это так. Но Виктор Сафаров – это я. У меня его тело, его лицо, его память! Мы как-то вспоминали с мамой… я помню всю свою жизнь, начиная с детских лет и кончая тем проклятым днем, когда вошел в галерею на Амиге. Зачем мне было туда лезть? Без поддержки, в обычном скафандре. У меня и в мыслях не было… Я хоть сейчас могу занять кресло Звездного Разведчика и лететь. Я пройду любой тест на профессиональную пригодность. Но вся штука в том, что звездоход Виктор Сафаров мертв, а я… Я – никто.
– Ваш браслет не работает, – промолвил Кратов. – Он должен подзаряжаться от собственного энергополя человека. От вас же он не подзаряжается. Я повторял вызов несколько минут назад, когда шел позади вас.
– Да, – пробормотал Сафаров. – Это правда.
– Вы – не человек.
– А вы можете сказать мне, что же такое – «человек»?
– Думаю, что смогу, – помедлив, произнес Кратов. – Человек – это животное, которое утверждает, что оно не животное. – Он улыбнулся краем рта, но Виктор не ответил ему тем же. – Ладно, не вдаваясь в биологические подробности… Напомню лишь, что человек прежде всего рождается от человека.
– Оставьте, – поморщился Виктор. – Моя мама признала меня.
– Но Ирина Павловна вовсе не ваша мама.
– И это тоже правда. Еще одна правда обо мне.
Сафаров провел по смуглому липу тыльной стороной ладони и привалился к стволу дерева.
– Что вы от меня хотите? – спросил он.
– Любого доказательства вашей человеческой сущности.
– Это занятно! Не прошло и минуты, как вы уличили меня в нечеловеческом происхождении. Теперь вам нужны какие-то доказательства… Я действительно не являюсь человеком по своей природе.
– В биологическом смысле – безусловно. А в социальном? Человек, на мой взгляд, должен мыслить, поступать и отдавать себе отчет в своих поступках по-человечески.
– Ваше определение некорректно, – запротестовал Сафаров. – Тавтология!
– Ничего удивительного, я же импровизирую… По-человечески – значит, в рамках биологических особенностей и внутрирасовых традиций общественного поведения. Будем углублять определение?
– Не стоит, хотя все равно непонятно. Поясните лишь, зачем вам эти доказательства?
– Но это кристально ясно! Затем, чтобы я не лез к вам с глупыми вопросами. Чтобы я улетел с Амриты и занялся более важными делами, чем беготня по зарослям, засиженным йогинами. Чтобы по ночам я мог спокойно отдыхать, а не думать о последствиях.
– Последствиях чего?!
– Не надо иронии, Виктор. По вашему признанию, у вас память Звездного Разведчика, поэтому вы должны понимать, о каких последствиях идет речь. Знаете, втайне я рассчитывал, что прилечу сюда и увижу эдакую чужеродную креатуру с неадекватными реакциями явно приспособительного свойства. И сразу пойму, что имею дело либо с мимикрирующим алиеном, либо с дилетантской имитацией человека со стороны молодых, но нагловатых рас, не понимающих, что лучший способ выведать технологические секреты у землян – спросить об этом в лоб… Увы, я обманулся в своих ожиданиях. Вы производите полное впечатление человека. Если это имитация, то исполненная не просто профессионально, а на беспрецедентно высоком уровне.
– Спасибо, – фыркнул Виктор.
– Не за что… Итак, существо, которое приняло облик человека – ваш облик, – наверняка преследовало некую цель. И я хотел бы по меньшей мере иметь убежденность, что его намерения – ваши намерения! – не нанесут ущерба человечеству, чьи интересы я намерен перед вами защитить всеми доступными мне средствами. В конечном итоге мне даже безразлично, кем вы являетесь биологически… Слушайте, а у вас нет родственников в Канаде?
– С какой стати? – изумился Сафаров.
– Я хотел сказать: вы, часом, не человек-2? Их ведь производят в Канадском институте экспериментальной антропологии.
– Никакой я не человек-2!
– Один мой знакомый, прекрасно законспирированный инопланетный наблюдатель, кстати – так и не раскрытый, в похожей ситуации заявил: все равно правды от меня вы не услышите.
– Не раскрытый, но вы об этом знаете?!
– Ну, кроме меня – практически не знает никто. К тому же земные дела его не интересовали вовсе, в человеческом обличье он решал проблемы своей расы. И погиб в очень далеком и малоизвестном мире, так что сейчас никому уже и в голову не придет заниматься проверкой его происхождения…
– Сыграем в эту игру, – оживился Сафаров. – Чем же я мог бы угрожать столь мощной цивилизации, как человечество, – даже без учета того обстоятельства, что за ним стоит во стократ более мощная система Галактического Братства?
– Разумеется, ничем, – охотно согласился Кратов. – И не во стократ, а порядка на три… Но я должен знать ваши намерения.
– Это становится смешным, – озадаченно произнес Виктор. – Я не знаю о себе ничего, кроме того, что предлагает мне моя человеческая память. У меня нет никаких намерений. То есть вообще никаких! У меня есть мама, и я хочу… мы хотим, чтобы нам позволили спокойно провести остаток отпущенного нам времени вместе.
– Не этого вы должны хотеть! – оборвал его Кратов. – Корабль Звездной Разведки – вот о чем вы должны мечтать.
На миг ему показалось, что Сафаров набросится на него.
– Между тем вы действительно могли бы вернуться в Галактику, – продолжал он, глядя, как сильные пальцы Виктора скручивают в тугой жгут, ломают и рвут в клочья пучок травяных стеблей, с корнями выдранный из земли. – Нет закона, запрещающего вам это. Дайте мне лишь доказательства.
– Да будьте же вы прокляты, – сказал Сафаров. – Как я могу что-то доказать? Ну, разрежьте меня на части, пересчитайте мне ребра, позвонки, хромосомы, если хотите.
– Боюсь, что здесь вас будет ожидать маленький сюрприз, – сдержанно сказал Кратов.
– Да, конечно… – Сафаров сник. – Откуда мне знать, что там у меня внутри? И потом… Ведь я же погиб, Константин, погиб по-настоящему. Меня могло бы и не быть сейчас! Но я есть, я дышу, чувствую и сознаю себя как личность, так стоит ли просить у судьбы что-то еще? В сущности, что мне нужно, кроме покоя? Ничего: просто жить и оберегать эту свою вторую жизнь. Она – как нежданный подарок, доставленный не по адресу. Держишь его и ждешь, что с минуты на минуту придут и отнимут.
– Что я помню? Сумрак, темный поворот, который буквально манил своей доступностью. Ничто, как пишут в романах, не предвещало… Я подозревал, что пропавших биологов там нет – с какой стати они вдруг начнут рыскать по темным галереям, когда им нужно как можно скорее выбраться на свет или хотя бы найти надежное укрытие до прибытия спасателей, то есть нас? Но убедиться следовало. Не то чтобы этого требуют правила… в угоду внутренним ощущениям. А ощущения у меня были неоднозначные. В темноте люди иногда ведут себя своеобразно… Я сообщил друзьям о том, как намерен поступить, получил категорический приказ не делать глупости или хотя бы дождаться наземной поддержки. Ждать было долго: основная группа обследовала параллельные туннели. Моего терпения хватило на десять минут. Я оставил часть оборудования на повороте и шагнул в темноту. У меня был хороший, мощный фонарь, да я и без него видел каждый камешек и чувствовал, что не случится ничего дурного. С какой стати? За все время поисков не отмечено было ни одного случая хотя бы легких подвижек горных масс. Это были старинные, успокоившиеся, надежные галереи, потому-то биологи в них и полезли, надеясь расширить свои коллекции амигийской фауны. Я сделал десяток шагов, не более. Подобрал какой-то обломок сталагмита – просто так, без какой-то мысли. Обломок был размером с два моих кулака, в желтых потеках и черных прожилках, так что ничем не выделялся среди каменных осыпей. Мне померещилось, что прожилки образуют какой-то забавный узор… или что-то в этом роде. И тотчас же ожил сигнал тектонической опасности. Вы о таком, верно, и не слыхивали, а наши скафандры специально были оборудованы целым набором дополнительных датчиков, которые делали стойку на любые изменения в окружающей среде. На движение воздуха, на визуальное смещение неподвижных предметов, чуть ли не на аберрации гравитационных полей. Не скрою, сигнал застал меня врасплох. Я стоял, стиснув обломок в кулаке, и пытался сообразить, какого рода опасность мне вдруг ни с того ни с сего принялась угрожать. Камень показался на удивление легким, словно пустотелым, а сигнал все нудил над ухом, и я тоже чувствовал себя совсем невесомым… Потом надоедливый нудеж оборвался, и я подумал, что наконец-то опасность миновала. Вам не приходилось внезапно, необъяснимо отключаться? Терять сознание?
– И довольно часто, – сказал Кратов.
– Это было так, словно опустилась какая-то невидимая шторка… Она укрыла меня непроницаемым колпаком, и я не увидел ничего – только на мгновение почудилось, что в бархатной черноте вспыхнули тусклые размытые звезды…
…Я открыл глаза и обнаружил себя в другом месте. Будто хорошенько выспался после трудного дня. На мне был все тот же скафандр, и он буквально душил меня своей раскаленной тяжестью – вам уже известна амритийская жара, а система терморегуляции почему-то не работала. Да, я был на Амрите, за полторы сотни парсеков от Амиги, от базы, от горной системы с галереями и бесшабашными биологами. Чувствовал себя превосходно. Чертов обломок по-прежнему был у меня в руке, и я выбросил его в траву. Скафандр я потом тоже выбросил. А в то время, досадуя на друзей, что не ко времени решили надо мной подшутить, попытался вызвать руководителя миссии по браслету. Естественно, ничего не вышло. Хотя что значит естественно… ничего нормального в том не было, браслет обязан был работать, надежный, мощный, десантный браслет… я же тогда не знал про свое энергополе… В полном недоумении я приступил к осуществлению программы выживания в условиях экологической неопределенности, поскольку ясно было, что это не Амига, и я не знал, обитаема ли планета. Быстро нашел воду, с помощью химических индикаторов при скафандре выяснил съедобность растительных плодов, установил неагрессивность биосферы – в общем, все, как на аттестационной практике. К слову, мне доводилось попадать и в более сложные ситуации. А вот как-то я влип на Ферре VIII…
– Ферра-Дерьмохлебка! – оживился Кратов. – То еще развлеченьице!
– Она самая… Мои злоключения скоро прервались: к воде вышло стадо амритийских коров-камадхену, погоняемое совершенно голым и дочерна загорелым человеком, который заговорил со мной на хорошем астролинге. Узнав о моей одиссее, он нимало не поразился и, с видимым удобством соорудив из своих конечностей падмасану, погрузился в медитацию. Мои попытки обратить на себя его внимание долгое время терпели неудачу, но так же внезапно он встал и с доброй улыбкой пригласил меня следовать за ним, ибо местное руководство якобы уже поставлено в известность о случившемся. В процессе нашего странствия мне удалось выяснить, что я нахожусь на Амрите, планете торжества духа и еще чего-то… не припомню, как ее здесь титулуют старожилы. Так или иначе, мое изумление росло с каждым шагом и достигло пика к моменту встречи с Палеологом. Он радушно приветствовал меня, но также пережил небольшой стресс (если это понятие применимо к йогинам), когда узнал мое имя. Взаимно удивленные, мы проследовали в местный пункт галактической связи, и там, прямо на бревенчатом полу, состоялся изнурительный сеанс вопросов и ответов. Наконец Палеолог затих в сосредоточенном молчании, а потом весьма тактично, дабы не травмировать мою и без того уже работавшую вразнос психику, намекнул мне, что вот уже много месяцев, как я мертв…
– Все это довольно занятно, – сказал Кратов. – Но уверяю вас, меня не так уж волнует история вашего чудесного воскрешения. То есть, конечно, волнует, но в ксенологическом аспекте, а сама технология представляла бы определенный интерес для специалистов в иных сферах познания. Вы, к сожалению, не слишком обильный источник информации… Что там с камнем?
– При чем здесь камень? – изумился Сафаров.
– Вам не приходило в голову, что он каким-то образом связан с постигшим вас несчастьем?
– С моим несчастьем, – жестко заговорил Сафаров, – связаны лишь моя самонадеянность, безрассудство и несколько месяцев ничем не оправданного везения. Русский «авось» в застарелой клинической форме. И ничего более.
– Несколько месяцев… – задумчиво повторил Кратов. – Согласитесь все же, судьба нечасто разбрасывается вторыми шансами. А такими, как ваш, практически никогда. – Он приподнялся в траве, испытующе глядя на Виктора. – Знаете, идея пересчитать ваши ребра и хромосомы кажется мне весьма заманчивой. С чего бы вдруг именно вам – и второй шанс? Вы не святой, даже не праведник. Простой, как стенка, звездоход… наверняка не самого целомудренного поведения… выпить любите?
Сафаров откликнулся сдержанным смешком.
– Не очень, – сказал он.
– Ну хоть что-то. Я не верю во вторые шансы.
– А верите единственно в научную картину мира, – промолвил Сафаров, – и инопланетных шпионов. Как скоро вы способны разоблачить шпиона, Консул?
– Хорошо подготовленного? – уточнил Кратов. – Никогда. Ну, за пару лет. Наспех обученного и зараженного универсальным комплексом «авось» – моментально. Буквально на днях… – Он подумал, стоит ли поведать Виктору о Лилелланк, хотя бы иносказательно, и решил, что ни к чему. – Сами посудите. Шпион – на Амрите? Да еще в облике погибшего звездохода, о котором помнят все потребители новостных каналов?! Каким нужно быть самонадеянным идиотом… Ах да, вы, кажется, упоминали давеча это свойство вашей личности.
Сафаров задумчиво произнес:
– Висит на высоком дубу сундук, а в нем жизнь Кощеева…
– Хотя мы ничего и не добились друг от друга, – заключил Кратов, – определенное мнение о вас я уже составил. Давайте отложим наш разговор на некоторое время. Мне кажется, у этой истории будет счастливый конец. Спокойно живите в своей избушке и не волнуйте Ирину Павловну.
– Ваш визит уже взволновал ее, – сказал Сафаров с укоризной.
– Вы тоже переполошили всю Галактику, – напомнил Кратов. – По крайней мере, осведомленную ее часть… Кстати, кто вызвал Ирину Павловну на Амриту?
– Палеолог, конечно. Он опасался, что мое появление на экране видеала сильно подействует на нее. А за счастливый конец – спасибо. Похоже, вы верите мне?
– Разумеется, верю, – пожал плечами Кратов. – Что мне остается? Но все же…
Сафаров смотрел на него выжидательно, в нем ощущалось громадное внутреннее напряжение. Тогда Кратов засмеялся и сказал:
– Послушайте, Виктор… Глупость, наверное, но дайте мне честное слово, что вы не шпион эхайнов.
– Чтоб я треснул, – с облегчением вымолвил Сафаров и тоже позволил себе немного посмеяться.
– Не скучаете по Земле, Ирина Павловна? – полюбопытствовал Кратов, отхлебывая из деревянной кружки густой зеленый чай, заваренный на одуванчиковой коре.
– Скучаю, – призналась Ирина Павловна. – Иногда. Но это тоже Земля, хоть и называется иначе. Здесь живут такие же люди.
– Живут! – вдруг ощетинился Виктор. – Что это за жизнь? Сплошной курорт. И потом, разве это нормально, когда на такой прекрасной планете нет детей?
– Да, я слышал, – сказал Кратов. – Хотя долго не мог поверить. Казалось бы, где же еще быть детям, как не здесь?!
– А зачем йогинам дети? Эти сорванцы не признают никакого самосозерцания, им куда интереснее познавать мир вокруг себя, хватать его руками, совать в рот… Да и откуда им взяться, детям? На Амрите практически нет женщин. Они здесь не приживаются.
– Но, если статистика не врет, численность населения Амриты стабильна вот уже лет пятьдесят.
– За счет мигрантов вроде меня. Только делающих свой выбор осознанно.
– Тому есть простое объяснение, – вмешалась Ирина Павловна. – Причем именно с позиции женской логики. Как известно, йога низших ступеней не запрещает любовного союза…
– Мамуля, ты такой знаток йоги! – умилился Виктор.
– Я всерьез увлекалась спортивной йогой лет этак… еще до твоего рождения, – строго сказала Ирина Павловна. – Ты же у меня поздний ребенок… Так уж повелось, что женщинам хочется возиться с детьми и чувствовать неподалеку надежное мужское плечо. А йогины в этом плане, мягко говоря, несостоятельны. Поэтому девушки здесь не задерживаются – хотя самой природой все вокруг создано для любви и счастья.
– И они летят на Фенрир, – подхватил Сафаров. – На ту же Ферру-Дерь… гм… На Титанум. На Титануме нет ни единого деревца, ни единой травинки. Но парни с Титанума знают цену настоящей любви, а плечи у них, надо сказать, широченные.
– У нас на корабле один из навигаторов с Титанума, – ввернул Кратов. – Парень со странностями, постоянно травит байки, что твой бравый солдат Швейк, но плечи у него действительно солидные. А зовут его Феликс Грин, не встречались?
– Нет, не доводилось. Галактика велика… И что он думает об Амрите?
– Не знаю. Но местные коровы ему нравятся.
– Вы спросите его, – налегал Виктор, – не захочет ли он переселиться сюда навечно. Я догадываюсь, что он вам ответит. Что планета очень хорошая, что коровы изумительны, однако же настоящему мужчине здесь жить нельзя. У титанидов модальность «настоящего мужчины» раза в два интенсивнее средних показателей… На курортах можно только отдыхать, и то в меру, разве нет?
– Виктор, ты слишком строг, – сказала Ирина Павловна. – Все так и делают. В том числе и девушки. Берут своих избранников, летят сюда, проводят медовый месяц где-нибудь на склонах Кимнары или у водопадов Мриданга. А потом возвращаются.
– Быть может, амритаджа тем и заняты, что отдыхают, – предположил Кратов. – От прогресса, от цивилизации, от невероятного нашего времени. Отдыхают за всех нас.
– А мы за них строим пангалактическую культуру, – проворчал Сафаров.
– В общем-то, они нас об этом не просят…
– Виктор, – с укоризной сказала Ирина Павловна. – Не будь резонером. Амритаджа довольно славные люди. Со странностями, конечно. Кто же из нас без странностей?
– Например, я, – объявил Кратов. – Мне по роду деятельности предписано не иметь странностей.
– Вот как? – удивилась Ирина Павловна. – Отчего же такие строгости?
– Я обязан являть собой стандарт человеческой породы, – со значительностью в голосе пояснил Кратов. – Включая образ мыслей и стиль поведения. Ибо всякие отклонения от стереотипа порой могут привести к совершенно непредсказуемым последствиям в контакте.
– И что же это за стереотип? – недоверчиво хмыкнул Виктор.
– А вот что, – промолвил Кратов и показал.
Лицо его внезапно утратило всякую осмысленность, неестественно вытянулось, обретя разительное сходство с лошадиной мордой. Глаза остекленели и неподвижно вперились куда-то в пространство.
– О боже! – перепугалась Ирина Павловна. – Что с вами, Костенька?!
– Так стереотип же! – воскликнул тот, выходя из образа.
Виктор захохотал. Ирина Павловна тоже неуверенно засмеялась, поглядывая то на сына, то на Кратова, чрезвычайно довольного произведенным эффектом.
Не переводя дыхания, Кратов выдал им порцию хорошо отстоявшихся и потому никого уже не способных дискредитировать анекдотов о контактах, умело представляя их подлинными случаями из своей практики, хотя основную часть этих достовернейших историй почерпнул из дружеских посиделок в злачных местах Эльдорадо, Тайкуна и бесчисленных галактических стационаров. Ирина Павловна, широко раскрыв глаза, пораженно повторяла в конце каждого эпизода: «Не может быть! Как все это непросто – контакт…» Сафаров же, откинувшись в плетеном кресле, с наслаждением ржал и бил Кратова по плечу железной рукой.
Понемногу всеми овладело беззаботное настроение, куда-то улетучились все проблемы, окружающий мир раздвинулся, стал радостен и добр. К тому располагали и бревенчатые стены избушки, уютно прикрытые гирляндами золотистых луковиц, что были аккуратно нанизаны на мохнатую самодельную бечеву, и крепкий деревянный стол со следами свежей стружки, уставленный глиняными мисками с невиданными фруктами вроде банана с хлебным вкусом или алого огурца, источавшего нежнейший аромат ананаса. Даже большой, неопрятного вида нетопырь сурьяшастру, что сидел на маленьком насесте под потолком, закутавшись в голые полупрозрачные крылья, лишь поначалу вызывал у Кратова легкое омерзение, а теперь обнаружилось, что и он в какой-то мере не лишен привлекательности, а его безволосая сморщенная мордочка хранила почти человечье выражение безысходной грусти. Тем более что по словам Сафарова, эта странноватая тварь практически безошибочно предсказывала своими криками подземные толчки, нередкие в этих местах.
Ирина Павловна с ее обликом строгой наставницы выказала себя очаровательным собеседником. В самых популярных выражениях, с изрядной долей юмора, она поведала Кратову об особенностях селекции мутантных форм, возникших в результате искусственной химеризации эволюционно несовместимых плодоносящих растений древовидных форм.
– Можно я скажу?.. – подал голос Виктор.
Кратов вынужден был признать полное свое невежество в вопросах химеризации и дал слово, что каждую свободную минуту отныне посвятит изучению прикладной генетики вообще и такой уважаемой ее отрасли, как селекционное садоводство, в частности, а по завершении своей деятельности в Галактическом Братстве направит свой досуг на выращивание монстроидных форм… или как они там называются.
– Знаете что… – все порывался Виктор.
В виде ответного шага Ирина Павловна обещала Кратову подробнее ознакомиться с предметом ксенологии и экспертной социометрии.
Виктор наконец добился слова, чтобы с похвальной откровенностью заявить, что с колонизацией Амриты прикладной генетике приходит конец, поскольку все местные растительные формы плодоносят и безболезненно скрещиваются меж собой на уровне пыльцеобмена.
– Твое садоводство, мамуля, – бушевал он, – вырождается в псевдонауку! Это астрология, мамочка! Как только все эти ананасовые огурцы, хлебобананы и лимоногруши приживутся на Земле, оно вообще тихо скончается!
С полной непредвзятостью он перекинулся на Кратова и уверил того в своем безразличии к проблемам взаимоотношений галактических цивилизаций, так как всем известно, что значительная доля ксенологических умозаключений зиждется на субъективной интерпретации образов, порождаемых в процессе информационного обмена между партнерами по контакту, а подлинных, единообразно воспринимаемых всеми причастными сторонами контактов не так уж и много, из чего проистекает ограниченность ксенологии как науки и Галактического Братства как сообщества. И вообще – неясно еще, что на самом деле нужно этим таинственным тектонам от человечества.
На это Ирина Павловна возразила, что для нее явился откровением подобный скептицизм относительно самой идеи Галактического Братства как инструмента в формировании Единого Разума Галактики – в особенности со стороны человека, еще недавно принимавшего в означенном процессе живейшее, хотя и не самое непосредственное, участие. А Кратов заметил, что, по его сведениям, все высшие растительные формы Амриты генетически совместимы, что обусловлено их происхождением, но такое явление вообще-то уникально, и нет никаких оснований ожидать адаптации амритийских фруктовых деревьев в земных условиях, тем более что аналогичные эксперименты уже проводились, правда, не на Земле и не с Амритой, но все они закончились крахом.
Затем они хором спросили Виктора, что же, по его желчному мнению, остается заслуживающего внимания в этом мире, под этими звездами и лунами.
– Борьба, – провозгласил Виктор, – но не та ее примитивная разновидность, называемая борьбой за существование, а высшая форма борьбы – познание, причем познание окружающего мира с тем, чтобы уметь использовать его слабости и управлять его силой на благо и во имя разума, и если все эти йогины утверждают непознаваемость мира и зовут к самоуглублению, то тем хуже для них, тем скорее они забредут в тупик, и положительной альтернативой всей этой раджа-йоге может служить наиболее динамичная реализация процесса познания, а именно – Звездная Разведка!..
– Так-так-так, – сказала Ирина Павловна.
– Диагноз ясен, – добавил Кратов (ему вспомнилась недавние словопрения с Палеологом).
Тут они дружно засмеялись.
После обеда Виктор попытался навести на столе порядок, и ему удалось практически все, кроме мытья посуды. Пищеблок отказывался принимать всерьез глиняную посуду и демонстративно барахлил. Виктор с досадой стукнул кулаком по причудливо инкрустированному боку агрегата и привычным движением сдернул с него переднюю панель. Присев на корточки, он влез в него обеими руками. Как видно, техника была ему не в новинку, он работал на ощупь уверенно и быстро.
– Извините, Костя, что я принужден заниматься прозой бытия вместо того, чтобы развлекать вас, – сказал он виновато. – Уверяю вас, это ненадолго.
– Помилуйте, Виктор, – отозвался Кратов. – Наблюдать за вами – самое увлекательное времяпрепровождение.
Он понял, что сморозил глупость. Однако не то до Сафарова не дошла двусмысленность фразы, не то он сознательно пропустил ее мимо ушей, но ограничился лишь тем, что сказал, ухмыльнувшись:
– Расшаркались, да?
– Угу, – кивнул Кратов с облегчением. – Давайте лучше я вас развлеку.
И он рассказал Виктору историю своего давнего посредничества в установлении контакта между разумной биомассой с планеты Уадара и расой кожновидящих ящеров-штуубро. Биомасса не сеяла, не пахала, а только мыслила, да еще исключительно абстракциями третьего порядка. Штуубро же воспринимали мир во всех его проявлениях сугубо конкретно. Иносказания, метафоры, прочие фигуры речи были им чужды, непонятны и отвратительны. Недостатком воображения грешили все известные Кратову рептилоидные расы, но штуубро, кажется, были ограничителем шкалы… Интересы двух цивилизаций пересеклись на самой Уадаре. Для биомассы это был дом родной, а для ящеров – богатейшее залегание слоистых минералов, служащих ценным сырьем для их, да и не только их, фармацевтики (и, кстати говоря, оказавшихся продуктом многовековой жизнедеятельности биомассы). Слоистые минералы подобных целительных свойств до того были обнаружены только дважды, и Галактическое Братство немедля приступило к наведению контактов между сторонами через сложное многоступенчатое посредничество. Кратов со своей группой оказался связующим звеном между самими ящерами и колонией медузообразных существ, обитавших в газовой оболочке планеты-гиганта Китальфиа XI. Медузы мыслили достаточно конкретно, хотя несколько идеализировали окружающую реальность, и образы, порождаемые их коллективным сознанием в процессе диалога, напоминали погруженный в призрачную дымку фантастический мир картин Чюрлениса. Кратову приходилось трансформировать эти зыбкие видения в недвусмысленные, четко детерминированные понятия, чтобы донести до ящеров, с их солдатской прямолинейностью. Ну, со штуубро проблем не было: как и люди, они располагали звуковой системой общения и письменностью. Ксенологическая миссия на Уадаре напоминала кунсткамеру, битком набитую воплощениями бредовых наркотических грез. Однако же контакт развивался нормально, и цель его – взаимопонимание и баланс интересов сторон – была достигнута. Постепенно все посредники были заменены формализующими лингварами, после чего две расы начали договорный процесс. Но Кратов провел на Уадаре целую неделю сверх срока в обычных, зачастую беспредметных, но увлекательных беседах с ящерами, с одной стороны, и медузами – с другой…
(Про последовавшую за этим вздрючку от Энграфа и насмешки от Руточки Скайдре он скромно умолчал.)
– Непонятно, – подал голос Виктор из металлических недр блока, забравшись туда по грудь. – То есть рассказано красиво… Но что там могло быть увлекательного?
– Вы не представляете, – мечтательно улыбнулся Кратов. – Погружаться во вселенную иных образов и мыслей, видеть знакомые картины иными глазами… Все равно что глядеть на солнце через калейдоскоп: сквозь осколки волшебного цветного стекла брезжит что-то родное, привычное. И потом – нам было приятно общество друг друга!
– И какая отсюда проистекает мораль?
– Это не мораль. Так – маленькая иллюстрация к нашей дискуссии. Взаимопонимание всегда возможно. – Он сделал небольшую паузу и прибавил: – На этом и построена вся система Галактического Братства.
Виктор с сомнением хмыкнул и снова завозился в блоке, ничего не возразив. Затем он нашарил стоявшую рядом глиняную миску и отправил ее в приемное отверстие агрегата. Что-то хрупнуло, из вентиляционного канала вылетело легкое облачко рыжей пыли.
– Ж-ж… животное, – с ненавистью сказал Сафаров и выгреб из блока черепки. – Сколько он мне доброй посуды перепортил!
– А правда, что йогины умеют летать? – неожиданно спросил Кратов.
Виктор пристально посмотрел на него.
– Правда, – сказал он медленно. – Только не каждый. Для этого нужно полностью отстраниться от реального мира, уйти в себя и захлопнуть за собой двери и окна. Далеко не всякий на такое способен. Да и не всякий отважится…
Кратов задумчиво продекламировал:
– Зачем вы это спросили, про йогинов?
– Просто так. Завидую.
– У вас все равно не получилось бы, – уверил его Сафаров.
Присев на затянутый тонким мхом ствол когда-то упавшего от дряхлости грушевого дерева, Ирина Павловна чистила лук сильными, молодыми пальцами. Вокруг распространялся неожиданный и не слишком уместный запах терпкого виноградного сока. Кратов невольно зажмурился от яркого солнца, невысоко зависшего над вершина деревьев. Ему захотелось назад, в коричневый сумрак избушки – и было это отчасти оттого, что не имел он ни малейшего желания оставаться с Ириной Павловной наедине, что любая, самая отвлеченная беседа будет долго крутиться возле все той же запретной темы, от которой так или иначе никуда не деться.
– Садитесь рядом, Костя, – сказала Ирина Павловна. – Вот вам луковица. Она приятно пахнет и легко чистится, вот так, – Ирина Павловна показала. – А на ужин у нас будет жаркое. Мясо, правда, синтетическое, но совершенно неотличимое от настоящего. Да что я вам рассказываю… Вы ведь останетесь на ужин?
– Я рискую вам надоесть.
– Нисколько. Здесь так редко бывают люди… вы понимаете, о чем речь – люди с Земли. Йогины очень добры и приветливы, но невыносимы в качестве собеседников. Кажется, они задались одной целью: склонить всю Галактику в свою веру. И потом, они жуткие эгоисты. Ну разве можно так много размышлять о собственном «Я»?!
«Долго ты собираешься молчать? – бичевал себя Кратов. – Говори же что-нибудь!..»
Ирина Павловна легонько коснулась его руки:
– Не надо таиться, Костя. Мы взрослые люди, а я гожусь вам в матери. Не знаю, как от всех этих рукокрылов и змееглазов, но от меня вам ничего не удастся скрыть. Я же не слепая, не блаженная. Вы хотите поговорить со мной о Викторе?
– Да, – пробормотал Кратов. – Мы взрослые люди.
– Это не Виктор?
Кратов молча кивнул, тщательно обдирая луковицу, весь поглощенный этим занятием.
– Кто же?
– Не знаю… Целый день задаю себе и другим этот вопрос. Пожалуй, правильнее всего считать, что это еще один такой же Виктор. Его слепок, точная копия. Реплика… Но откуда он взялся, почему и с какой целью – вот что занимает меня.
– Вы думаете, в этом есть какая-то опасность?
– Нет, этого я не думаю по той причине, что единственная реальная опасность, угрожающая Галактическому Братству, это Большое Замыкание. И почему он должен быть нам опасен? Пусть он даже чужой наблюдатель – хотя так грубо наблюдателей не внедряют… В конце концов, нам нечего скрывать!
– Вы заберете его у меня?
Кратов, продолжавший говорить, осекся и посмотрел на нее.
– Нет, – сказал он после долгой паузы.
Он вдруг вспомнил слезящиеся блеклые глазенки Джейсона Тру. И повторил с некоторым даже ожесточением:
– Никто Виктора у вас не заберет. Пусть только посмеют…
– Я всегда буду рядом с ним, – спокойно промолвила Ирина Павловна.
Кратов разглядывал ее загорелое, усталое лицо. «Вы не знаете, – подумал он. – Вы еще не знаете, как страшно это бывает. Вы даже вообразить себе не можете, что есть ситуации, когда вы захотите отступиться, и отступитесь в ужасе и смятении, и нарушите свое слово, и не будете рядом с тем, кто… с тем, что окажется на месте вашего сына. Когда вдруг человеческая маска слетает за ненужностью, и то, что проглянет из-под нее, будет ужасным, отвратительным кошмаром…
Или вы все это знаете, но гоните прочь от себя?! Господи, господи…
Это, конечно, сердце. Слепое человеческое сердце. Ему хочется верить в невероятное, даже в то, во что оно боится поверить. Последний человек в мире, который перестанет верить в возвращение того, кто никогда не сможет вернуться, – это мать. И верить она перестанет лишь после своей смерти…
Что сказать вам? Любые слова – лишние, казенные, тяжелые. Лживые. Что я, мол, полагаю, будто антропоморфное существо, условно именующее себя Виктором Сафаровым, биологически будучи нечеловеческого происхождения, все же является вполне адекватным прототипу социально и духовно?.. Вот дерьмо!»
– Вы увлеклись, Костя. Посмотрите, что вы сделали с луковицей.
Кратов поднес к лицу свои руки, заляпанные раздавленными чешуйками.
– Ирина Павловна, – медленно сказал он, счищая с пальцев останки луковицы. – Конечно, это Виктор.
– Спасибо вам, Костя, – ответила она. – Вы добрый человек.
Больше всего Кратову сейчас хотелось бы, чтобы рядом с этим пнем вдруг разверзлись недра и он свалился бы туда головой вниз, как в затяжной прыжок, – долой с этих всезнающих, всепроникающих, чуть выцветших от возраста глаз.
Он лежал в густой траве, закинув руки за голову и чувствуя всем телом, как медленно остывает земля. В плотном багровом небе прорезались незнакомые созвездия. «Интересно, – думал он, – удосужились ли амритаджа хотя бы дать им названия? Или поленились-таки? Вот этой группе ярких звезд подошло бы имя Кленовый Лист. А этой – Колумбова Каравелла. Потому что отчетливо видны высокий корпус, мачта и парусом нависшая над ней маленькая газовая туманность. Впрочем, йогину, обратившему взор к ночным небесам, наверняка видится совсем иное. Например, Боевой Слон Вишну… Кувшинноухий Ракшас… Пятиглавый Лингам и Восьмистворчатая Йони…»
Рядом послышалось шуршание раздвигаемых стеблей. Кратов представил, что это гуляет отбившаяся от хозяина слонокорова-камадхену. Он поспешно приподнялся на локте и выразительно покашлял, обозначая свое присутствие.
– Это я, – отозвался из темноты Виктор.
Его фигура смутной тенью возникла на фоне вечернего неба. Сафаров обошел вокруг лежащего Кратова, выискивая местечко поровнее, кинул туда одеяло из грубой шерсти и с шумом повалился на землю.
– А блок-то заработал, – похвастался он. – Мне бы еще синтез наладить, для полного комфорта… Почему-то он постоянно выдает нам баранину.
– Шашлыки – это не так уж плохо, – рассеянно сказал Кратов.
– Но не каждый же день… – Виктор завозился, стаскивая с запястья браслет. – Никчемная привычка, – пробормотал он смущенно. – Знаю, что и так не работает, и все же каждый вечер ловлю себя на этом рефлексе.
Он положил свой браслет рядом с кратовским.
– Вы всерьез решили ночевать здесь, под открытым небом? – поинтересовался он. – В доме для вас найдется место.
– Спасибо, Виктор. Но мне хочется убедиться, что хотя бы в этом я не уступаю йогинам. Люблю брать барьеры, даже самые глупые… И рано поутру я должен вернуться на корабль. В конце концов, я только заскочил проведать вас по пути к черту на кулички.
– Сделать крюк в несколько парсеков, чтобы посмотреть на ординарного, скучного человека?
– Это была не моя затея, а скорее вынужденное предприятие. И надо признать, что я ожидал увидеть вовсе не человека.
– Наблюдателя аутсайдеров?
– Например.
– Или проходимца, морочащего голову несчастной женщине, а заодно и всему Корпусу Астронавтов?
– Этого-то как раз менее всего.
– А вы встречали в своей жизни хотя бы одного наблюдателя? Господи, о чем я спрашиваю, наверное, их были сотни… Ну, тогда хотя бы одного живого проходимца, чтобы обладать такой уверенностью в своем умении распознать их?
Кратов усмехнулся.
– Проходимцы попадались, – сказал он. – Не так много, чтобы поднатореть в их распознавании, но и не так мало, как хотелось бы. С наблюдателями сложнее. Иногда цивилизации, с которыми человечество никогда прежде не пересекалось, при очной встрече проявляют поразительную осведомленность в наших делах. Но, как правило, это относится не к давним членам Галактического Братства, а именно к аутсайдерам, недавно присоединившимся к нам. Поначалу они тихонько приглядываются, а затем уж выходят на открытый контакт. И нередко объектом своего внимания избирают человечество. Должно быть, от нас, людей, в Галактике больше всего шуму. А может быть, это лишь мое личное впечатление… И способ их внедрения зачастую похож на вашу историю.
– Так у вас нет ко мне новых вопросов? – осведомился Виктор. – Как к предполагаемому наблюдателю аутсайдеров?
– Отчего же, есть. Да только какой из вас наблюдатель? Тоже нашли что наблюдать – Амриту да йогинов! Коров этих страховидных? Что характерного для человечества вы здесь высмотрите? Вот недавно «вскрыли» мы одного наблюдателя аж в Экономическом конгрессе Западного полушария, до сих пор его обслуживаем негласной поддержкой, это я понимаю… Или был соглядатай, который подменил собой биолога, со всей миссией застрявшего без связи в периферийной системе. А у биолога была невеста. Парень сидит у черта на рогах, а наглец-алиен гуляет с его возлюбленной. Да еще «вскрылся», кретин, когда ни с того ни с сего возомнил, что его собираются уничтожить местные спецслужбы! И… гм… самотерминировался. У девчонки – тяжелый нервный срыв над трупом негуманоида…
– А что, есть такие службы? Специальные?
– Если бы я с каждого, кто задавал мне этот вопрос, брал по энекту, то удвоил бы свое состояние, – буркнул Кратов. – Ну, есть такие службы. Да не про его честь! Этим органам эхайнов хватает по горло. Им занимались мы, ксенологи… А на вопросы, адресованные персонально вам, в вашей нынешней ипостаси, вы все едино не сможете ответить. Например: почему ваше воскрешение произошло почти год спустя после гибели, а не сразу? Как вы попали на Амриту? Почему именно на Амриту? И наконец, где вы подцепили вирус бессмертия, в каком галактическом кружале хлебнули этого напитка?
– Сдаюсь, – негромко засмеялся Виктор.
– Ну, кое-что я могу предположить. Задержка была вызвана тем, что информацию о вашей биологической структуре надо было обработать и наладить процесс репликации. Амрита же удалена от шумных галактических трасс, и на ней хуже всего налажены контакты с метрополией. Ваша фамилия, как известно, попала в поле зрения Корпуса Астронавтов не на Амрите, а на Гранд-Лиссе, куда вы неосмотрительно направили заказ на дом-самострой и тот самый блок, что так усердно жует глиняную посуду. Когда решите заменить его, хотя бы укройтесь за псевдонимом. Ну, и так далее… Сейчас я не готов к разговору с вами. Но после… гм… чертовых куличек обязательно загляну в вашу избушку еще раз. Вероятнее всего, не один. Чтобы пересчитать наконец ваши хромосомы.
Сафаров тяжело вздохнул:
– Лучше бы вы оставили нас в покое.
– Что вы называете покоем? Ирина Павловна знает, что вы не ее Виктор, но скрывает это во имя вашего спокойствия. Вы знаете, что она мучается проклятой раздвоенностью, разрываясь между тем Виктором и вами, но скрываете это во имя ее спокойствия…
– Может быть, мне лучше умереть еще раз? – горько усмехнулся Виктор.
– Вот на это вы просто не имеете права. Иначе вы убьете Ирину Павловну… – Кратов вдруг привстал на локтях, сузил глаза и зловеще прошипел: – Даже если вы наблюдатель, хотя вы мне клялись, что это не так, – не вздумайте «вскрываться»! Я прощу вам ложную клятву, но такое…
– Что вы взъерепенились, Консул? – удивился Виктор. – Будут вам мои хромосомы, «будет вам и белка, будет и свисток».[37]
– Ну то-то же…
Стая больших черных птиц вырвалась из леса и тревожно заметалась над опушкой. «Чего это они всполошились?» – подумал Кратов и сел. Ему пришла в голову мысль, что он за целый день ни разу не дал о себе знать на «Тавискарон».
– Нелепость какая, – ворчал Виктор, копошась в жирно хрупающей траве. – Человек вернулся с того света, воскрес. Вроде бы все радоваться должны! А вместо этого приходится скрываться, словно ты преступник, украл что-то, мерзость какую-то совершил…
– Что это такое?! – взволнованно спросил Кратов.
Маленькое уродливое существо появилось на пороге избушки. Неловко переступая короткими ножками и помогая себе неуклюжими взмахами перепончатых крыльев, оно сделало несколько шажков. В холодной тишине опустившейся ночи раздался протяжный крик нетопыря.
Глубоко в самом сердце планеты родился и единым всплеском докатился до поверхности низкий непрерывный гул. Земля рывком ушла из-под ног Кратова, а затем резко ударила его по ступням всей своей твердью. Он упал на четвереньки, инстинктивно схватив подвернувшийся под руку браслет.
– Мама! – закричал Сафаров и бросился к накренившейся избушке.
– Угораздило же вас поселиться в центре сейсмической активности… – ворчал Кратов, вызывая корабль.
Ему никто не ответил, и это безмолвие показалось ему невыразимо жутким.
– Татор! – позвал он, снова и снова лихорадочно повторяя вызов. Голос его внезапно сорвался на крик. – Феликс! Отзовитесь кто-нибудь!
Ничего. Ни шорохов, ни даже белого шума. Было такое ощущение, что он разговаривал с собственной рукой.
– Да что за напасть! – бормотал Кратов, повторяя вызов. – Этот проклятый корабль пропадает именно тогда, когда нужен больше всего… «Тавискарон», ответьте Кратову!
Спустя мгновение он понял, что корабля больше нет.
Точно так же было на «Тетре». Но тогда он ни на миг не усомнился в том, что с кораблем все было в порядке и что рано или поздно к нему придут на помощь.
Теперь все было иначе.
Липкое безразличие охватило его, сковало по рукам и ногам, на какой-то миг лишив способности думать о близкой опасности. Оцепенев, он медленно двинулся в сторону избушки. Подземный гул нарастал, заполняя собой весь мир. С неестественной согласованностью закачались мохнатые вершины деревьев, жалко заскрипели гнущиеся стволы… и вдруг вся передняя гряда леса просела в образовавшийся разлом. Кратов застыл, прикованный к месту этим зрелищем, пока новый толчок едва не свалил его наземь. «Корабль погиб, – потерянно думал Кратов. – Точно так же: разверзлась бездна и пожрала его. И все погибли. Зачем?! Откуда оно взялось? Ведь ничего же не было! Ну как же они так?..»
Из темноты перед ним возникли две фигуры. Виктор, обняв Ирину Павловну за плечи, почти тащил ее прочь от рассыпающейся избушки.
– Какой ужас! – воскликнула Ирина Павловна с неожиданным восторгом. – Никогда бы не подумала, что может быть так страшно! Прилечу на Землю, буду всем рассказывать…
– Теперь понятно, отчего амритаджа не строят домов, – заметил Виктор возбужденно. – Какой в них смысл, когда все едино рассыплются?
– Костя, вы не ранены? – забеспокоилась Ирина Павловна. – У вас лицо такое… такое…
– Дело не во мне. – Кратов никак не мог стряхнуть гибельное оцепенение. – Что-то случилось с моим кораблем. Не отвечают…
Виктор глядел на него, беззвучно открывая и закрывая рот, словно хотел что-то сказать и не находил слов.
– Может быть, им не до вас? – беспомощно предположила Ирина Павловна.
– Не до меня?!
– Например, что-то сломалось, и они сейчас все заняты ремонтом. Бывает же такое? – обратилась она за поддержкой к сыну.
– Конечно, бывает, – проговорил тот не слишком убежденно.
– Не понимаю, – бормотал Кратов. – Как это произошло? Почему они молчат?!
Виктор сгреб его за плечи и сильно тряхнул.
– Послушай, звездоход, – сказал он свирепо. – Ты паникуешь до поры! Ну что может случиться с кораблем при землетрясении? Разве что экипаж себе шишки набьет. Там же броня, защитное поле…
– Что ты мне сказки рассказываешь? – отмахнулся Кратов. – Я же не мальчик, знаю: молчит либо мертвый корабль, либо корабль с мертвым экипажем…
– А коли не мальчик, то и не смей раскисать! – прикрикнул Виктор. – Вот выкарабкаемся, я тебе вправлю мозги на место.
Ирина Павловна спросила нарочито спокойно:
– Что полагается делать в нашем положении?
– Стоять подальше от всего, что может свалиться на голову, – ответил Виктор. – Внимательно смотреть по сторонам, чтобы не угодить в трещину. Если есть возможность – самостоятельно покинуть район катастрофы.
– А если такой возможности нет?
– Не суетиться и ждать окончания толчков. Подземные толчки – это та из немногих неприятностей, которая имеет обыкновение кончаться.
– А помощь? – очнулся Кратов. – Здесь же кругом люди!
– Помощь? – переспросил Виктор с веселой злостью. – От кого? От этих… аборигенов?!
Земля качнулась и резко встала на место. Чтобы не упасть, они схватились за руки. Трещина, проходившая неподалеку, продолжала с удавьей методичностью заглатывать лес. В глубине зарослей что-то понемногу разгоралось. «Вот такая же гадина пожрала корабль, – подумал Кратов обреченно. – Конечно, они и не подозревали о самой возможности землетрясения. Кто же мог угадать в дебильной безмятежности курорта тот самый тихий омут, в котором полно чертей? Они даже не включили систему защиты… Корабль уже валился в огнедышащую прорву, а они все спали и проснулись только в тот момент, когда заскрежетала броня между каменными жерновами… Разве такое возможно? Разве Татор способен расслабиться настолько, чтобы оставить „Тавискарон“ без присмотра? Конечно нет. Даже на Амрите. Все было не так. Отель… беженцы с „Тетры“… началась паника, экипаж бросился спасать людей. Тогда они могли уцелеть, но остались без корабля. И им еще нужно было как-то добраться до Праджагары, чтобы позвать на помощь. И неизвестно еще, когда помощь придет, да и придет ли вообще…»
Из гибнущего леса вылетело стадо коров и понеслось прочь, огибая трещину по широкой дуге. Вскоре оно поравнялось с людьми. Вблизи животные не выглядели чересчур напуганными – скорее деловито-возбужденными. Некоторые на бегу хватали хоботками пучки травы и начинали торопливо, но тщательно пережевывать. Чувствовалось, что землетрясение им не в новинку: в отличие от людей, они воспринимали его как неизбежное зло и хорошо знали, как поступать в таких случаях. Удалившись от леса, стадо захороводилось посреди опушки и встало. Очевидно, здесь камадхену ощущали себя в безопасности. Громадные звери поводили потными боками, на которых играли отблески разгоравшегося лесного пожара, и с йогической невозмутимостью набивали травой утробы.
– Чуют, где толчков не будет, – предположил Кратов.
– Верно, – согласился Виктор. – А пошли-ка и мы к ним…
– К этим монстрам?! – Ирина Павловна зябко передернула плечами.
– Это же коровы, мама…
Низкое подземное рокотание внезапно перешло в оглушительный рев и свист. Порыв горячего ветра ударил откуда-то снизу, мгновенно залепив лицо Кратову комьями жирной грязи. Весь мир заходил ходуном, воздух раскалился, наполнился адским серным запахом. Кратов протер глаза…
И увидел, как в кошмаре, что Ирина Павловна и Виктор стремительно удаляются от него. Он перевел взгляд себе под ноги: там зияла бездонная пасть провала, изнутри подсвеченная сатанинским пламенем. Виктор что-то кричал, пытаясь перекрыть голосом грохот рвущейся на части земной плоти.
– Не слышу! – Кратов показал на уши.
– Отойди от края! – донеслось до него. – Я помогу тебе!..
Кратов попятился и упал на колени. Он почувствовал, как его нога скользит по крутому склону прямо в чьи-то жесткие челюсти. Ожидая чего угодно – голодных инфернальных демонов, бешеной камадхену, медвежьего капкана, – он медленно обернулся. За его спиной была другая трещина, она ширилась на глазах, все дальше отрезая его от надежной и недоступной теперь тверди. Он оказался на островке, что чудом держался в самом зеве разверзнувшейся пропасти. Края островка пропадали в клубах едкого дыма. Кратов дернул ногу, пытаясь высвободиться из плена, – ступня, угодившая между застарелыми корневищами, отозвалась острой болью. Он зажмурился и потянул изо всех сил. Сухожилия затрещали, от прокушенной губы во рту стало солоно, но ловушка неохотно отдала свою добычу. Кратов попробовал сделать шажок, взвыл и, чтобы не искушать судьбу, опустился на четвереньки. Островок мелко подрагивал, а Кратов, мертво вцепившись в траву окостеневшими пальцами, ждал, когда же начнется неотвратимое последнее падение…
В голове вертелась сущая глупость: «Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел… и все-таки, Консул, вас подловили…»
По ту сторону трещины Сафаров отрывал от себя Ирину Павловну, отталкивал прочь, к чуть отошедшему от свежих разломов стаду коров. Маленькая фигура женщины пропала в сумерках, и тогда Сафаров появился на краю пропасти, жестами указывая Кратову, куда идти, чтобы можно было одолеть разделявшее их расстояние. Борясь с постыдным желанием ползти на коленях, Кратов заставил себя отпуститься от травы и встать. Припадая на покалеченную ногу, он двинулся вперед по неверной, ускользающей земле. В нескольких метрах от него, с другой стороны трещины быстро шел Виктор, не сводя с него глаз. Он выглядел спокойно и уверенно – будто обрел эту уверенность именно сейчас, в самый разгар бедствия. Теперь это снова был хладнокровный и решительный Звездный Разведчик высшего класса.
Дальше идти было некуда – горели сухие стебли, ядовитый дым тяжелыми клубами стлался понизу, душил, выедал глаза. Отступив, Кратов на мгновение поднял лицо к небу. Ему вдруг нестерпимо захотелось увидеть те незнакомые созвездия, что совсем недавно утешали его душу. Почему-то он испугался, что погибнет, не увидев их, не поглядев еще раз на звезды, среди которых так долго жил, которым отдал часть своей души, на которых остались его друзья, бессильные помочь ему сейчас. Он никогда прежде не замечал за собой сентиментальности, не мог даже предположить, что окажется таким чувствительным в последний час…
В заметно посветлевшем небе летел человек. Казалось, он плыл в дрожащем воздухе, похожий на перевернутую черную лодку с белым парусом. Ветер шевелил свисавший книзу треугольный край куска ткани, что заменяла ему одежду.
– Э-эй! – закричал Виктор и замахал руками.
Человек продолжал свой невероятный, невозможный полет, будто фантастическое видение. Скорее всего, он и не слышал зова. Когда он совсем низко проскользнул над Кратовым, тот увидел обращенное к нему темное лицо с широко распахнутыми остекленевшими глазами. Все так же медленно левитирующий йогин удалился от них и вскоре слился с вершинами леса по ту сторону опушки.
«Они умеют летать, – с ожесточением подумал Кратов, прислушиваясь к постепенному нарастанию приутихшего было подземного гула. – Они умеют читать мысли. Они умеют очень многое, чего никогда не смогу я, потому что у меня не было времени на безграничное самосовершенствование, когда вокруг столько дел…» Островок затрясся лихорадочной дрожью, и Кратов припал к земле, как к последнему спасительному пристанищу. «Я обычный человек. Я могу только мечтать об этом… вот так свободно летать, без крыльев, без всяких там гравитационных туннелей… Но какой ценой! Чтобы напрочь отрешиться от суеты мира, от его радостей и горестей, от чужого несчастья, от чужого страха? Захлопнуть за собой все двери и окна?! Никогда, ни за что!»
– Костя! – крикнул Сафаров. – Попробуем здесь!
В этом месте трещина сужалась до нескольких метров.
– Прыгай!
– Я не могу! Я повредил ногу…
– Подашь мне руку!
– Ты сошел с ума, я тяжелее тебя вдвое!
– Глупости! Когда я скомандую, оттолкнись ногами изо всех сил, и я мигом сдерну тебя на свой край. Ты не успеешь перетянуть меня!
Виктор встал на колени над самой пропастью и попытался достать дрожащую от напряжения руку Кратова. Потом лег на живот и широко раскинул ноги для опоры. Их руки медленно сближались над смрадно вздыхающим провалом, в обжигающем потоке отравленного воздуха из глубин. Кратов, ослепший и оглохший, уже наполовину висел над пустотой, вытянувшись до боли, до треска в мускулах.
– Ну, еще немного!
Их пальцы встретились и начали смыкаться в мертвый, неразрывный замок…
– Браслет! – закричал Кратов.
На руке Сафарова виднелся именной браслет Кратова, и он непрерывно мигал красным огоньком экстренного вызова. Кто-то отчаянно пытался разыскать его по личному коду – и это мог быть только корабль.
…В ночной суматохе они по ошибке обменялись браслетами, и тот, что принадлежал Виктору, неисправный, оказался у Кратова. А его собственный попал к Сафарову и теперь исходил паническим миганием, вовсю работая и беспрепятственно подзаряжаясь от его вполне человеческого энергополя…
– Наза-а-ад!!! – страшно крикнул Виктор и разжал пальцы.
В тошнотворной качке, среди рвущегося из недр урагана грязи и пепла, Кратов увидел, как начал оседать в пропасть противоположный край разлома.
Они должны были упасть вместе. Это было неизбежно.
Но Сафаров был звездоходом и умел бороться с неизбежностью.
«Он погиб, – думал Кратов, лежа у самого провала и глядя вниз слезящимися глазами. – Он погиб, спасая меня. Человек спасал человека. Одно разумное существо спасало жизнь другому разумному существу. Какая, дьявол побери, разница? Какая разница теперь, когда он погиб, а я жив?!»
Он не заметил, как со стороны леса неслышно возник и завис над ним гравитр с Белоцветовым и Грином. «Избавлю вас от повторения сцены благодарности и восхвалений»[38], – немедленно и не к месту брякнул Белоцветов. Как видно, он пребывал в состоянии эйфорического умопомрачения. В пассажирском кресле сидела Ирина Павловна, съежившись, как от жестокого холода. И он долго ничего не мог понять, уже силой оторванный от земли, усаженный в соседнее кресло, и на все вопросы твердил одно: «Я в порядке… я в порядке…»
Морщинистое лицо Палеолога выражало глубокую скорбь. Он возвышался над Кратовым, сложив тощие руки на груди и обратив взор к затянутому пепельными облаками небу.
– Как это ужасно, – говорил он тихим, печальным голосом. – Как трагично… Высшие силы беспощадны, подвергая нас таким испытаниям. Судьбе было угодно дважды отнять единственного сына у матери. Можно ли вообразить большее горе?! Но можно ли вообразить и более прекрасную смерть? Умереть, спасая жизнь другому…
Кратов не отвечал. Он сидел на ступеньке гравитра и жевал травинку, перебрасывая ее из одного угла рта в другой. Травинка имела привкус миндаля и дыма.
– Этой страшной ночью вы нарушили ряд законов нашего мира, – понизив голос, промолвил Палеолог. – Как известно, в кристальном воздухе Амриты запрещены полеты технических средств. Но мы понимаем причины, побудившие вас пойти на это, и готовы предать инцидент забвению. Пусть это вас не беспокоит…
Кратов обернулся. В кабине гравитра недвижно сидела Ирина Павловна, молча глядя перед собой. Кратов медленно поднял круглые от бешенства глаза на Палеолога.
– Вы что, с неба свалились? – зловеще спросил он. – Неудачно левитировали? С какой стати меня должны беспокоить ваши законы, когда этой ночью погиб человек? Или вы это тоже хотите предать забвению?
– Кого можно обвинить в этой смерти? – пожал плечами Палеолог. – Стихия, катаклизм… Мы бессильны привлечь их к ответу. Просто Виктор Сафаров прошел свой путь на Амрите до конца.
– Ну, я-то легко найду виновных, – сказал Кратов. – Это ваше хваленое самоуправление, а точнее – полное отсутствие такового. Эта немыслимая в наше время беспомощность перед стихией. Это невероятное равнодушие к вверенным вам человеческим судьбам…
– О какой беспомощности вы говорите? – развел руками Палеолог. – Да не покажется это оскорбительным, но обратите свой гнев на себя. Всему причиной ваша поразительная глухота к голосу природы. Тупые животные – и те знают, что им делать в роковой час. А вы, всемогущие властители техники, мечетесь, взываете о помощи!
«Только бы не сорваться. Не сейчас. Не время и не место».
– Нет никаких высших сил, кроме разума, – сказал Кратов ледяным голосом. – Судьбе ничего не угодно, потому что ее делает сам человек. А все ваши концепции – это игра. Жестокая игра жизнями людей, которые даже не знают ее правил. И я обещаю вам, что сделаю все, чтобы эту игру поломать.
– Вы хотите погубить Амриту, – покачал головой Палеолог.
– Вашу Амриту – без сожаления. Амритаджа были и остаются частью человечества, как бы они ни хотели опрометчиво забыть об этом. И если ответственность за их благополучие оказалась чересчур обременительна для вас, то мы ее с себя не слагали ни на единый миг.
– Уповаю на то, что в высших советах Земли не все атеисты и не все готовы попрать чужое волеизъявление…
– Зато все без изъятий наделены здравым смыслом.
– Мы не нуждаемся ни в чьей опеке, и это записано в Декларации независимости свободной планеты Амрита…
– Вы можете опоздать призвать нас, когда материнская опека вам, самовлюбленным идиотам, понадобится.
Палеолог воздел руки к пасмурному небу, но ничего более не возразил.
– А теперь вот что, – проговорил Кратов совсем спокойно. – Найдите мне того юношу, что месяц назад первым сообщил вам о прибытии Сафарова.
– Почему бы и нет, – помедлив, сказал Палеолог.
Он сел на траву, приняв какую-то совершенно противоестественную, вывернутую позу и прикрыв глаза. Его лицо окаменело и заострилось, как у глиняного божка. Феликс Грин вышел из-за гравитра и остановился в изумлении.
– Что это с ним? – спросил он тихонько.
– Пустяки, – отозвался Белоцветов. Он сидел в сторонке, исцарапанный, грязный и очень злой. – Телепатия.
– А-а… – понимающе протянул Грин.
Полная отрешенность на лице Палеолога вдруг сменилась гримасой недовольства. Он открыл глаза и сделал глубокий вдох.
– Я нашел этого человека, – сообщил он. – К сожалению, он не отозвался. Он погрузился в самадхи.
– Ну так заставьте его отозваться! – нетерпеливо сказал Кратов.
– Это мне недоступно. Нет сил, способных оторвать его от самосозерцания и вывести из транса. Понимаете, это – самадхи, что значит…
– Ничего это не значит. Сейчас я вытряхну его оттуда. Найдите его еще раз.
Палеолог пренебрежительно повел плечом, но подчинился. Когда он снова обратился в статую, Кратов присел рядом и пальцами легонько коснулся его колючих от прораставшего седого ежика висков. Он тоже закрыл глаза, быстро вводя свое сознание в неразрывное единение с вяло сопротивляющейся волей Палеолога. «Я знаю, как это сделать. В теории. Либо получится, либо нет… Никаких нет, я не приму нынче такой вариант». В его мозгу затрепетала невидимая, но вполне ощутимая ширма, которую надлежало раздвинуть, чтобы по телепатическому каналу добраться до удаленного на десятки километров человека. «Говорят, неплохо бы подкрепить свои усилия сильными эмоциями. У меня сейчас сильных эмоций хоть отбавляй. Следовательно, я смогу это сделать». Преодолевая остатки инстинктивного противодействия Палеолога, Кратов раздвинул ширму и внутренним видением заглянул в открывшуюся перед ним сияющую глубь… В конце канала его ждал тупик: сознание йогина было замкнуто для тех, кто мог взывать к нему в неурочный час. Тогда Кратов собрал свою волю в жесткий комок и послал в канал мощный болевой импульс. Ему показалось, что мир вспыхнул ярче солнца, но он успел разорвать контакт прежде, чем отраженная волна импульса захлестнула его своим нестерпимым блеском…
Он встал на ноги, отряхивая колени от налипшего сора. Палеолог, слабый, как дитя, весь в холодном поту, глядел на него глазами, полными ужаса и слез.
– Силы небесные, – наконец выговорил он трясущимися губами. – Что это?!
– Чему-то я должен был научиться за годы своей деятельности, – рассеянно произнес Кратов. – Не все вам летать… Теперь ваш собеседник очнулся и в панике озирается по сторонам, ища тот тяжелый предмет, что огрел его по затылку. Пожалуйста, спросите у него, где он встретил Сафарова.
– Я… не в состоянии, – прошептал Палеолог и попытался приподнять дрожащие руки с колен.
– Будьте мужчиной, – укоризненно сказал Кратов. – Вы же йогин, в конце концов!
Палеолог мягко повалился на спину и некоторое время лежал в полной прострации, раскинув руки и уставившись в небо. Затем нервная дрожь в его членах прекратилась, движения обрели прежнюю уверенность, и он быстро принял все ту же исковерканную позу.
За гравитром негромко переговаривались Белоцветов и Грин. Точнее, говорил в основном инженер, а навигатор сочувственно слушал, что было весьма необычно. «Хреновое это местечко, – злым голосом рассуждал Белоцветов. – Как и все автаркии.[39] Повидал я их! На всякой автаркии лежит печать ущербности, вымученности, „ибо нет средства помешать ей скатиться в собственную противоположность, поскольку схожесть между пороком и добродетелью в данном случае слишком невелика…“[40] Как будто здесь только и заняты тем, что кому-то что-то доказывают. Кому?! Мне?! Я здесь никогда не был и еще тысячу лет не буду. Природа, зверушки, туристический рай… И ни одной девушки! Ни одной! Это как воспринимать? Я уже и забыл, как они выглядят. Последняя улетела вчера вечером… Тенн Браун… Вернусь домой, на всех женщин в диапазоне от шестнадцати до шестидесяти стану кидаться, как Квазимодо…»
– Я знаю это место, – чуть слышно проговорил Палеолог. – Излучина Падмапуры, с пастбищем и водопоем, километров сорок на юго-запад.
– Вы укажете нам его, – сказал Кратов и полез в кабину гравитра.
Изможденное лицо Палеолога дрогнуло от негодования, на миг прорвавшегося сквозь маску безучастия из глубин его души. Однако он все же поборол себя и, преодолевая отвращение к разящей металлом и пластиком, побывавшей в переделках и многократно латанной машине, двинулся следом.
Это было именно то место, где Виктор Сафаров впервые ощутил под ногами поверхность Амриты. Не пройдя и десятка шагов по пояс в траве, без которой немыслимо вообразить местный пейзаж, они обнаружили брошенный скафандр Звездного Разведчика – почерневший от пыли, истоптанный равнодушными камадхену, что забредали на лесную лужайку с ближнего пастбища.
Феликс Грин тщательно стер с нарукавной нашивки скафандра грязь и негромко прочел:
– «Виктор К. Сафаров. Отряд „Черный Единорог“. Северная группа Звездной Разведки…» – Помолчав, он добавил: – Дата вступления в отряд не сохранилась.
Кратов склонился над скафандром. Он испытывал мучительное ощущение того, что перед ним лежала часть истинной сущности человека, успевшего прожить недолгую жизнь и дважды погибнуть. Человека?.. Да, он без колебаний только что мысленно назвал Виктора человеком. Так оно, в общем, и было.
– Ищите камень. – Кратов медленно разогнулся. – Он должен быть неподалеку.
– Было бы недурно услышать какие-то подробности, – произнес в пространство Белоцветов.
– Ясно, – сказал Феликс Грин. – Опишите его.
– Обломок сталагмита размером примерно с два сложенных вместе кулака. – Грин тотчас же сложил вместе свои кулаки и придирчиво изучил их. – С желтыми и черными прожилками, вероятно… Его ни в коем случае нельзя брать руками.
– Ясно, – повторил Грин. – А что такое «сталагмит»?
Кратов напряг свою память, припоминая титанийский диалект.
– Похоже, у вас не встречается, – пробормотал он неуверенно. – Это такая горная порода. Когда в пещере очень долго капает сверху осадочная влага, то в том месте, куда падают капли, образуется известковый нарост…
– А, ясно, – снова сказал Грин. – Кроппа. Так бы сразу и говорили.
Белоцветов раздвинул стену травы ладонями.
– Пустое занятие, – с сомнением сказал он. – Что можно найти в такой поросли? Для начала сюда следовало бы пригнать стадо голодных коров. Господин Махааматра, в вашем мире встречаются голодные коровы?
– Никогда, – пасмурно ответил Палеолог.
– Да, – сказал Кратов. – Травушка-муравушка…
Он сделал несколько шагов, срывая пучки ломких душистых стеблей и бросая себе под ноги.
– Фогратор сюда, – коротко приказал он.
Грин посмотрел на него, потом на Палеолога, скорбно замершего в отдалении, тяжко вздохнул и освободил свой «калессин» из локтевого чехла.
– Фогратор против живой природы на Амрите, – грустно улыбаясь, промолвил Палеолог. – Думал ли я, что доживу до этого часа?.. Я не понимаю ваших действий, доктор Кратов, не вижу им оправданий. Позвольте мне удалиться.
– Как угодно, – помолчав, сказал тот. – Могу ли я удерживать вас, свободную личность на свободной планете? Это, конечно, нелегкое зрелище. Но поверьте, прошедшей ночью мне было тяжелее.
– И вы сводите счеты? – горько спросил Палеолог. – Вам никто не говорил, уважаемый Галактический Консул, что временами вы похожи на танк? Была в истории человечества такая машина – тяжелая, страшная. Шла напролом, все сокрушая и подминая…
– Говорили, – проворчал тот. – И не единожды.
– Так, может быть, пора придать значение этим словам?
Не дождавшись ответа, Палеолог вскинул голову и пошел прочь. Не разбирая дороги, не оборачиваясь, как это было в первую их встречу. Вскоре его длинная фигура в белом пропала из виду за стволами деревьев.
– Я готов, – сказал смущенный Грин, держа фогратор наизготовку.
– «И старый фигляр, не переставая твердить с пустой напыщенностью, что жаждет призраков, испустил дух, так и не поняв, что призраком был он сам»,[41] – сказал Белоцветов вполголоса.
– Санти, ты повторяешься, – сквозь зубы обронил Грин.
– Неправда, – возразил Белоцветов. – Я просто цитирую ограниченный набор авторов, которых недавно прочел. Возможно, это они повторяются.
– Малую волну, – произнес Кратов. – По траве.
Феликс Грин понизил мощность импульса до минимума. Лицо его застыло. Он вел перед собой раструбом, словно выполнял панорамную съемку. В лесу воцарилась глухая тишина, улегся ветер, даже птицы испуганно прервали свой нескончаемый гомон. Был слышен только мертвый шорох рассыпающейся в серую пыль травы.
– Вот он! – закричал Белоцветов, и Грин остановился. В глазах его стояли слезы.
Камень лежал совсем близко, шагов на пять откатившись от покинутого скафандра. Это был именно тот камень, а не другой, потому что на покрытой молекулярным пеплом и истлевшими корневищами, неестественно голой земле не виднелось больше ничего инородного. Припорошенный сверху, грязно-белый с желтыми наплывами обломок сталагмита.
– Феликс, – сказал Кратов, не отводя взгляда от камня, словно опасаясь, что и он тоже возьмет да и рассыплется в прах, – не переживайте. Трава непременно вырастет. Это не Титанум. Что-что, а трава вырастет обязательно.
Прихрамывая, он подошел к амигийскому камню и присел на корточки в паре шагов.
Камень выглядел достаточно обыденно. Было в нем что-то от гипноглифа – предмета, который хочется взять и безотчетно вертеть в пальцах, испытывая от этого подсознательное удовольствие. И ничего в нем не было такого, что связывало бы его со смертью и внезапным возвращением человека. Помедлив, Кратов взял его в руку, взвесил – действительно, обломок казался невесомым. Кратов сжал пальцы посильнее, и камень рассыпался в прах. Он был пустотелым. Такие вот на планете Амига образуются сталагмиты.
Не было в нем ничего сверхъестественного. Ровным счетом ничего.
«Жила в душе надежда найти что-то значимое. Инопланетный артефакт. Замаскированную под безобидный булыжник машину счастья. Репликатор живых существ. Коснись его – и он тебя воспроизведет.
А это всего лишь камень.
И не стоило выкашивать ни в чем не повинную траву фогратором, приводя в отчаяние старину Палеолога и огорчая до слез малыша Феликса.
Отчаянная попытка найти простое решение сложной задачки. На сей раз неудачная.
Но ведь что-то было.
Ведь состоялось же биологически безупречное воспроизведение погибшего Сафарова – а оно было безупречным, теперь я в этом убежден. Сафаров по меньшей мере дважды, во время визита на Гранд-Лисс, проходил сквозь один из контуров „Сита Оккама“, программы регистрации парадоксальных психоэмоциональных спектров. Так мы узнаем о пришельцах, которые тайно прибывают в пределы Федерации. И мой браслет в конечном итоге принял его за своего. В то же время его браслет был реплицирован с ошибками и не работал. Следовательно, наша техника показалась кое-кому сложнее нашей биологии…
А затем произошло перемещение воспроизведенного Сафарова на расстояние в полтора килопарсека. С необъяснимым запаздыванием на целый год.
Неужели я никогда не узнаю, кто, как и зачем совершил это короткое ослепительное чудо?
Однажды, в каком-то из своих странствий по Галактике простой, никакими особенными качествами не выделявшийся звездоход Виктор Сафаров переступил некий порог и сам того не заметил. Наверное, придется учесть и с громадной осторожностью исследовать все его миссии от начала до конца, до последнего рокового шага в темноту на Амиге.
Где-то там, в одном из мест, где он побывал, его увидели, отметили и сняли с него копию.
Для каких целей?
Ну, не забавы же ради. Некая неизвестная, чрезвычайно скрытная цивилизация решила заняться изучением человеческой природы. А когда оригинал оказался погребен под обвалом, в меру своего непонимания событий приняла эту беду на свой счет и восстановила утраченное.
Извечное правило разумно организованных исследований: не допускать необратимых последствий.
Или еще проще: то был автомат каких-нибудь давно исчезнувших Археонов… мы все время ищем следы Археонов, а находим лишь следы тех, кто шел по их следам и сам в конце концов сгинул без следа… забавная вышла тавтология, хотя и не лучшего качества.
Что обычно делает автомат? Механически, не раздумывая, выполняет возложенную на него функцию.
Допустим, Археоны не любили рисковать. Пускаясь в сомнительные предприятия, они делали копии самих себя. Никаких необратимых последствий. Для них это была рутинная операция, как для нас – графия на память.
Прошел миллион лет, в заброшенные места явился Виктор Сафаров, и автомат сделал свою работу, чтобы снова погрузиться в транс до следующего визита. Сохранив копию в своих архивах, и восстановив оригинал, когда возникла необходимость. Спустя год. И на Амрите.
Слишком уж сложная последовательность операций для автомата. Но что мы знаем об интеллектуальной компоненте археонской техники?
Хотя на браслете и, помнится, системе терморегуляции скафандра репликация дала сбой. Неживая органика не имеет значения для релевантности оригинала и копии…
Я могу еще целый час сидеть здесь и сочинять гипотезы.
Истины я не узнаю никогда.
Есть только факты.
Звездоход Виктор Сафаров много летал по Галактике.
Затем Сафаров по глупости погиб на планете Амига.
И спустя год объявился во плоти на другой планете по имени Амрита.
И снова погиб, но уже не глупой, а достойной смертью, пытаясь спасти малознакомого человека.
Меня, дотащившего до этого райского уголка свой фатум, где тот разгулялся вволю.
Трудно мне будет убедить самого себя, что землетрясение никак не связано с моим появлением на Амрите.
Что, если сестренки Мойры ошиблись с Сафаровым в первый раз, отстригли не ту нить и, наспех связав ее грубым узелком, вторично своими ножницами уже не промахнулись?
Я начинаю выдумывать какую-то мистическую чушь. Не бывает никакой мистики. Мы полагаем мистикой все законы мироздания, которые не в состоянии понять.
Теперь я уже не узнаю, был ли Виктор Сафаров прекрасно исполненной копией самого себя.
Или не менее прекрасно кондиционированным инопланетным разведчиком.
Или в нем в результате генетического сбоя еще при рождении была заложена программа восстановления в случае идиотской смерти на Амиге. Но спустя год. На Амрите.
Или еще что-нибудь даже более бредовое, на что мне в моем нынешнем душевном состоянии не хватает фантазии.
Был ли то расчетливо спланированный эксперимент, и завершен ли он, и с какими результатами. Или механически повторяющаяся неосмысленная операция. Или чудо – то есть феномен, на данном этапе научной мысли не поддающийся рациональному объяснению, но который однажды мы поймем и сами себе объясним. И, чем черт не шутит, обратим к своей пользе.
Я этого не узнаю.
Меня неудержимо зовет иная цель.
И если бы я мог предвидеть, как жестоко все разрешится, никому и никакими силами не удалось бы затащить меня на Амриту, будь она неладна. И век бы мне не думать о Викторе Сафарове, о его удивительном воскрешении, и он сейчас наверняка был бы жив.
И женщина, которой выпало слишком много испытаний, Ирина Павловна Сафарова, не сидела бы сейчас, окаменев от горя, без слез, без слов, в кабине за моей спиной.
Да, неразрешенная задача долго зудела бы в моем мозгу… но мало ли там всякого зудит?
Джейсон Тру, продувная бестия и провокатор, мог бы утереться.
Но!
Ты там, наверху, на одной из затерянных и никому не нужных планет, я к тебе сейчас обращаюсь.
Ты меня слышишь?
Я не знаю, что ты такое. Не знаю твоих целей. Не знаю, разумен ли ты или только несешь печать разума, породившего тебя. Может быть, ты бог. Может быть, очень хороший копировальный автомат. Может быть, холодный экспериментатор или добрая душа, в меру своего разумения исправившая чужую смертельную оплошность. Мне это по большому счету безразлично.
Я не жду от тебя действий, призванных раскрыть твое предназначение. Не требую от тебя подать сигнал о понимании, не требую от тебя ничего.
Если ты меня слышишь.
Я не прошу. Кто я такой, чтобы просить или требовать?.. Но я надеюсь.
Просто сделай это еще раз».
Кратов отряхнул пальцы от каменного праха и выпрямился во весь рост.
– Возвращаемся, – сказал он.
– Куда? – спросил Феликс Грин.
– К дому Сафаровых.
– От него остались одни руины, – осторожно заметил Белоцветов.
Кратов не ответил. С трудом ступая на поврежденную ногу, вскарабкался в кабину гравитра и сел рядом с Ириной Павловной.
– Возвращаемся, – повторил он упрямо.
Виктор Сафаров сидел на пороге дома, привалившись к чудом устоявшему дверному косяку. Глаза его были закрыты. Часть передней стены кое-как держалась, подпираемая просевшей крышей. Над раскатившимися бревнами курился парок. На коленях Виктора печально скукожился, упрятав старческое личико в крылья, нетопырь-сурьяшастру.
Заслышав шум, Виктор открыл глаза.
– Консул, – сказал он бесцветным голосом.
– Я здесь, – откликнулся Кратов. – Все в порядке. С возвращением, Виктор.
– Ты ведь мне объяснишь?.. – спросил Сафаров со слабой надеждой.
– Вот теперь определенно нет, – вздохнул Кратов.
Пошатываясь – ноги налились каменной тяжестью, отказывались идти, – он вернулся в кабину. Он был совершенно вымотан за два сумасшедших дня и разделявшую их бессонную ночь. Выжат, как лимон, – осталась лишь кожура, а сок давно выпили все, кому не лень. Повалился в кресло рядом с безмолвной Ириной Павловной.
– Я сейчас усну, – промолвил Кратов, с трудом разлепляя непослушные губы. – А вы идите скорее к Виктору. Он ждет.
Женщина вздрогнула, словно ее обожгли эти слова. Подняла голову.
– Я не понимаю, – произнесла она без выражения. – Что вы сказали, Костя?
– Виктор ждет, – повторил он из последних сил. – Виктор вернулся и ждет вас дома.
– Виктор вернулся, – механически повторила Ирина Павловна.
– Пустяки, – бормотал Кратов уже во сне. – Разум добр. Во всех своих проявлениях. Иначе это не разум, а дрянь собачья. Только бы достучаться, быть услышанным… и самому услышать… Виктор теперь, наверное, бессмертен… всем нужно к этому привыкнуть… но никто этого не знает наверняка… все равно нужно жить, как в последний раз…
…Мама сидела у распахнутого окна, перебирая в миске дочерна спелые вишни на варенье и бережно отгоняя ладошкой пчел. Толстые, отъевшиеся за лето пчелы нагло рвались на сладкое. У мамы были гладко зачесанные назад темно-русые волосы с приметной незакрашенной сединой и умиротворенное иконописное лицо. На ней было синее в горошек домашнее платье с пятнами сока на подоле. Все, как в последнюю встречу. «Мама, – позвал Кратов, – ты бы хотела, чтобы я стал бессмертным?» – «Зачем тебе это, Костик?» – «Понимаешь, мама… На эту вселенную одной жизни – мало. Я бы хотел облететь все звезды, все миры, увидеть их, понять, научиться у них всему… Если я однажды родился на свет, то в этом был какой-то большой смысл. Глупо, обидно и недостойно уходить, ничего не успев, не увидев и не узнав даже миллиардной доли того, что следует увидеть и узнать…» – «А потом?» – «Потом я вернулся бы к тебе!» – «Но ведь я-то не бессмертна…» – «Почему, мама?!»
Чужой корабль прибыл на Амриту ранним утром. Ничего в нем не было необычного, что могло бы выделить его из числа посудин, мотающихся по Галактике из конца в конец. Та же металлокерамическая броня, те же обводы, те же гравигенные секции в центральной части обтекаемого, как огурец, корпуса. И, как единственное отличие, непонятные вычеканенные знаки вдоль правого борта, от носа до кормы.
– Не скажу, что мне нравится происходящее… – начал было Элмер Э. Татор, но был остановлен на полуслове.
– Никаких поводов для беспокойства, Эл, – промолвил Кратов. – Это ожидаемое событие. Я даже несколько удивлен затянувшейся прелюдией. И я очень скоро вернусь на то самое место, где сейчас стою.
– Да, я помню, – иронически заметил Татор. – Все затянется на сутки, не больше. Ты уже говорил.
– Но ведь до пятницы ты свободен, не так ли? – усмехнулся Кратов. – Кстати, какой сегодня день?
– Мы не на Земле, Кон-стан-тин. А как называются дни на Амрите, не было повода выяснить.
– У тебя будет на то время. Считай, что тебе и твоему экипажу выпал еще один незапланированный отпуск.
– Они и так уже разболтались свыше всякой меры, – проворчал Татор, глядя в сторону. – Было бы не в пример разумнее, чтобы к месту назначения тебя доставили мы, а не какой-то посторонний транспорт. Неизвестно даже, кто им управляет. Какой-то чертов Летучий Голландец.
Когда Кратов поймал себя на том, что в пятый раз намеревается заявить, что ему ничто не угрожает, все поняли, что прощание затянулось.
Они обменялись рукопожатием. Затем Кратов отсалютовал сбившемуся в понурую кучку экипажу «Тавискарона» (даже Брандт выглядел удрученным, что для него было вовсе нехарактерно) и направился к трапу чужого корабля. Он давно уже утратил представление о современных моделях космических аппаратов, в особенности иноземных. Даже сама принадлежность корабля к какой-то определенной цивилизации превратилась для него в неразрешимую загадку. А когда-то он мог установить это с одного, ну хорошо, с двух взглядов… Поэтому он благоразумно оставил бесполезные попытки воскресить былые навыки. Скоро все разрешится само собой.
Возле трапа его дожидались ксенологи-неразлучники Урбанович и Ветковский, все в тех же несуразных одеяниях по местной моде.
– Вы тоже летите? – осведомился Кратов.
– Ужасно хотелось бы, – признался Ветковский. – Невыносимо!
– Увидеть тектонов в естественной среде обитания! – добавил Урбанович, заводя очи к небу. – Это же мечта всякого ксенолога.
– «Привычное лицемерие есть порок, порождаемый либо врожденной лживостью, либо робостью, либо существенными нравственными изъянами»,[42] – значительным голосом промолвил Кратов.
– Это вы от малыша Санти подхватили привычку к цитатам? – сочувственно спросил Ветковский.
– И никакого лицемерия, – заверил Урбанович. – Всего лишь профессиональная деформация личности. Давно за собой замечаю и всячески борюсь с этим пороком. Мой психоаналитик скоро сойдет с ума. Если же принять во внимание, что это молодая женщина, и погружение в пучины ее психологии захватывает намного более, нежели в мои мелководья…
– К тому же тектоны – это было давно! – сказал Ветковский. – И очень поверхностно. Нас даже не пригласили к столу.
– Да и что там могли быть за столы! – подхватил Урбанович. – Консоме из лучистой энергии, сотэ из межзвездного эфира с блуждающими нуль-потоками. Такое меню способно отбить аппетит даже у кархародона…
– Иными словами, – сказал Ветковский почти серьезно, – вам, Консул, предстоит короткий скучный полет.
– За котором последует непродолжительное, но чрезвычайно познавательное общение.
– Мы будем лишены удовольствия развлекать вас своей болтовней.
– Но наше отсутствие в вашем жизненном пространстве с лихвой компенсируют тектоны, – сказал Урбанович. – Надеюсь, они оправдают все ваши ожидания… Наша миссия завершена, Консул. Были бы рады увидеться с вами при иных обстоятельствах, более располагающих к откровенности. А пока вынуждены самоустраниться из цепочки посредников, как избыточное и бесполезное звено.
– Если бы все поменьше интриговали, – сказал Кратов, – от этого звена можно было бы избавиться в самом начале.
– Тогда мы были бы лишены удовольствия сойтись накоротке, – сказал Ветковский.
– К тому же вы никак не реагировали на подаваемые вам сигналы, – сказал Урбанович. – Ломили напролом, как танк…
– И не нужно было бы громить добротную космическую станцию, – мстительно продолжал Кратов.
– Этого не должно было случиться! – взмолился Ветковский. – Никто не собирался ни на кого нападать и ничего громить!
– Неписаное золотое правило ксенологов: не лгать коллегам, – напомнил Кратов.
– Это не ложь! – вспыхнул Ветковский. – Да, мы не были до конца откровенны. И сейчас о многом вынуждены молчать. Специфика миссии! В конце концов, это не наши тайны. Но чтобы лгать?!
– Тектоны не всемогущи, – сказал Урбанович. – Порой они производят такое впечатление на неокрепшие умы. Но тектоны тоже совершают ошибки и не способны удержать в поле зрения всю полноту событий. «Чувство мира» – замечательная способность извлекать информацию из любой точки Галактики. Если знать, куда обратить свой взор… Галактика слишком велика и сложна даже для тектонов.
– Если честно, – сказал Ветковский, – с вами с самого начала все пошло наперекосяк и не так, как нужно. Сложный вы человек, Консул, сразу и не подумаешь… Надеюсь, там, куда вы направляетесь, вам дадут точные ответы на точные вопросы.
– Я тоже надеюсь, – сказал Кратов. – Недомолвки мне порядком надоели.
– И все же очень хотелось вас сопровождать, – объявил Ветковский. – Ужасно! Чудовищно! Когда еще доведется увидеть, как извиняются тектоны?!
Урбанович злорадно захохотал.
– Поделом им, – сказал он. – Прощайте, Консул. Когда вернетесь, нас здесь уже не будет. Уходить надо красиво и вовремя.
Кратов вскинул брови и внимательно посмотрел ему в глаза.
– Нет-нет, что вы! – Урбанович замахал руками. – Мы свои! Можете проверить. У меня родители в Торжке, а у Льва, натурально, во Львове. Просто мы работаем не на Федерацию, а на иные, горние инстанции, А то, о чем вы подумали… Лилелланк перед тем, как исчезнуть, обронила эту емкую фразу. И я счел, что она сейчас как нельзя к месту.
– Черт, я только сейчас допер, – сказал Ветковский и задумчиво поскреб в затылке. – А ведь у нас с нею была общая миссия!
– Я всегда знал, что ты жираф, – сообщил ему Урбанович. – «Между жвачными встречаются такие животные, которые по форме своей мало согласуются с другими ныне живущими существами и скорее похожи на сказочные образы давно прошедших дней…»[43]
– Тихушники, мать вашу, – досадливо сказал Кратов.
Едва ступив на борт чужого корабля, Кратов сразу понял причину столь необычного поведения экипажа.
Он-то грешным делом рассчитывал, что у трапа его встретит первый навигатор, поприветствует на одном из галактических языков вокального типа и произнесет короткую прочувствованную речь, в каковой опишет в общих чертах неоспоримые преимущества находящегося за его спиной транспорта перед всеми другими космическими аппаратами этой части мироздания, воздаст хвалу команде и посулит приятное времяпрепровождение. Так поступали все и всегда, с известными отклонениями от традиции, каковые целиком зависели от морфогенеза и физиологии принимающей стороны.
На сей раз ничего подобного не случилось и случиться не могло, потому что это был корабль-автомат. «Короткий скучный полет», – вспомнил Кратов слова, сказанные при расставании с тихушниками-неразлучниками. Эти прохиндеи снова знали больше, чем поведали вслух. Такие корабли использовались для простых рейсов по накатанным трассам, и по большей части для грузовых перевозок. Сознавать себя посылкой с полезной информацией могло бы показаться унизительным кому угодно, не ожидай этой посылки по ту сторону трассы столь уважаемый и достойный адресат.
В конце концов, Кратову несколько раз приходилось перемещаться из одного пункта в другой на кораблях-автоматах, и он не припоминал особых неудобств. Правда, в те славные поры он был гораздо моложе и даже в такого рода событиях видел всего лишь новые испытания тела и приключения духа.
Он шел по узкому, похожему на гофрированную трубу коридору, явно не приспособленному для высокорослых гуманоидов, касаясь ребристых стен кончиками пальцев и вынужденно пригибая голову. В стене без какой-либо системы устроены были круглые отверстия, временами вспыхивавшие то тревожно-красным, то холодно-голубым светом. Возможно, в эти вспышки вложен был какой-то смысл и в одном из уголков Галактики существовал некто, способный этот смысл воспринять. В прохладном, излишне пересушенном воздухе витали едва уловимые химические запахи. Неяркое техническое освещение разгоралось по всей окружности того сегмента трубы, в который вступал Кратов, и незамедлительно угасало за его спиной. Что ж, экономично, рассчитано на нечастые визиты существ, обладающих органами зрения, хотя и немного нервирует… Коридор упирался в глухую стену со знакомой уже чеканкой по металлу. Дальше идти было некуда, и свет в этой части корпуса не зажегся, очевидно, за полной ненадобностью. Если по ту сторону тупика и находился центр управления кораблем, то пассажирам туда путь был недвусмысленно заказан.
В некоторой растерянности Кратов постучал костяшками пальцев по непредвиденному препятствию. Похоже, полет ожидался не только без развлечений, но и с минимальным комфортом. Пожав плечами, Кратов едва успел подумать, что времена, когда он готов был довольствоваться грузовым отсеком попутного галатрампа, уже прошли, равно как и не настал еще час, когда при малейшем стеснении в удобствах он будет готов развернуться и с оскорбленно вскинутым подбородком покинуть неподобающие покои, как подоспел отклик на его колебания. По правую руку бесшумно вскрылся просторный овальный люк, словно бы приглашая проследовать внутрь. Чтобы у гуманоида, которому адресовано было приглашение, в силу общей заторможенности или тугомыслия не возникли сомнения в целесообразности такого поступка, по периметру люка бойко заплясали мультяшные человечки, убедительно демонстрируя, как надлежит себя вести и как весело будет впоследствии.
Кратов переступил невысокий порожек и сразу же почувствовал себя честным купцом во дворце чудища мохнатого.
Люк закрылся, отгородив его от техногенного аскетизма извне, и поверх него, устраняя вынужденную разрывность, замкнулась объемная панорама, являвшая собой смотровую площадку с видом на сглаженные временем вершины в облачном венце и снеговых потеках. Над горной страной, что просматривалась на мили и мили, от горизонта и до горизонта, намного более удаленного, чем было привычно человеческому глазу, висело высокое прозрачное небо голубого цвета с отчетливой примесью бирюзы, особенно ясно различимой вокруг мелких, будто пушечные разрывы, облаков. Возникал острый соблазн подойти поближе к краю смотровой площадки, сдвинуть стекло, бросить взгляд с безумной высоты на какую-нибудь долину, пастбище для местной скотины, полезной в хозяйстве, или на затиснутое в скалистые склоны русло быстрой и наверняка чертовски бурной реки.
Беспричинно улыбаясь и борясь с желанием снять обувь, Кратов неспешно прошел по зеленому ворсистому ковру на середину помещения и остановился. Кроме горного пейзажа и ковра, не было больше ничего. Можно было без всяких затей лечь где стоишь, закинуть руки за голову и таращиться в потолок. И ждать, покуда закончится полет. Скучный и, как обещано, короткий.
Но незримое чудище мохнатое снова упредило его намерения.
Ворсистая поверхность у самых носков ботинок вспучилась, набрала объем и превратилась в царских размеров диван, с выгнутой спинкой, пышными подлокотниками и разбросанными через равные промежутки подушками. От дивана исходил едва ощутимый электрический запах. В завершение метаморфоз по обивке дивана пробежала легкая рябь, и он изменил цвет с травянисто-зеленого на безупречно-белый. «Надеюсь, никакого подвоха», – сказал Кратов в пространство и без секунды промедления плюхнулся на диван с ногами.
Над его головой из пустоты сконденсировались и повисли, будто не до конца собранная мозаика, осколки разноцветного стекла в форме асимметричных многоугольников. В центре каждого фрагмента мозаики выдавлена была пиктограмма с темным смыслом. В том, что это было меню предлагаемых плезиров, никаких сомнений не возникало. Но оставались два трудноразрешимых вопроса: как этим воспользоваться и стоит ли это делать. Несмотря на минувшие годы, не стерлась еще память о системе ублажения клиента, которую он опрометчиво привел в действие в Релаксисе в бытность свою ксенологом-наблюдателем на Лутхеоне. Этот эпизод относился к закрытому фонду впечатлений, которыми он не собирался делиться ни с единой живой душой в предстоящие пятьдесят лет в расчете на то, что комизм пережитого всецело возобладает над постыдностью… Вращаясь в опасной близости от его носа, временами многоугольники приобретали объем и превращались в искаженные, перекошенные в соответствии с чуждыми представлениями об эстетике подобия пирамидок, каждая грань которых несла какую-то заманчивую информацию. Мысленно кляня себя за любопытство, то есть тот порок, что многократно уже был наказан за последние несколько дней, Кратов направил указательный палец в сторону ближайшей пирамидки. От пальца к одной из граней протянулся тонкий световой луч, и это безобидное действие привело к мгновенной смене интерьеров и декораций. Горная страна исчезла, на ее место заступил тропический лес. И не просто заступил, а заполнил собой все пространство, подобравшись к самому дивану, который выглядел посреди зеленого буйства столь же нелепо, как и пресловутый лосось в кустах. Плети лиан в гроздьях диковинных красно-лиловых плодов свисали прямо с потолка, при желании можно было даже попытаться сорвать… и кто мог бы поручиться, что это стопроцентная иллюзия, а не обставленный таким прихотливым образом фруктовый ланч? Легкий, ненавязчивый ветерок разносил по каюте живые растительные запахи. Воздух сделался ощутимо влажным, где-то по верхним ярусам сомкнутых наподобие резного полога крон зашуршал дождик, и Кратов мог бы поклясться, что отдельные капли достигли его лица. Он даже провел ладонью по щеке, чтобы убедиться: ничего там не было. «Искусники, – проворчал он немного потерянно. – Ксанаду…» Охота экспериментировать уже улетучилась. Он погонял пирамидки лучевой указкой еще немного, так, скуки ради, и окончательно остановил свой выбор на нейтральном городском пейзаже с простенькими черепичными крышами внизу и туманными башнями циклопических замков на горизонте. Влажные первозданные ароматы сменились уютными запахами домашней выпечки. Негромкие струны, интимный шепот флейты… странная, чужая, не слишком слаженная мелодия беспрепятственно ложилась на душу, как будто всегда там и обитала. Очень похоже на Землю. Но не Земля. Если приглядеться к деталям, прислушаться, принюхаться, наконец… Кратов пристроил под голову одну из подушек, потянулся и закрыл глаза. Он был голоден, два дня не брился и не стоял под душем. На одежде лежала еще пыль и грязь Амриты. В мыслях было слишком мало порядка и слишком много раздражения. Не лучшее состояние для встречи с тектонами. Но они не оставили ему выбора.
А может быть, себе.
Музыка и домашние запахи все же убаюкали его. Без видений, без провидческих бесед с воображаемыми оппонентами. А когда по ту сторону сна все неуловимо изменилось, его чуткое плоддерское подсознание послало ясный недвусмысленный сигнал телу. Еще толком не проснувшись, Кратов открыл глаза и сел. Никаких иллюзий, никаких запахов и звуков. Голые серые стены, голый ребристый потолок с простыми точечными светильниками. Люк в стене открылся. Все вместе это выглядело безусловным указанием на то, что короткий и скучный полет подошел к концу.
По-прежнему сознавая себя дикарем в прихожей патриция, Кратов вышел в коридор и остановился, ожидая указаний. Снова пособили, как водится, мультяшки. Вприпрыжку, едва ли не кувырком они неслись по обеим стенам в направлении шлюзовой камеры. Створки шлюза разошлись, трап был уже спущен, и на сей раз Кратова встречали.
– Привет, – сказала юная дева, белобрысая, коротко и довольно неряшливо стриженная, в джинсовых шортах с обгрызенными краями, белой майке с Микки-Маусом и розовых тапочках. – Меня зовут Надежда. Как ты себя чувствуешь?
– Полным идиотом, – проворчал Кратов, озираясь. – Можете объяснить, куда меня занесло?
Девица захихикала. Голос у нее был тонкий, несколько гнусавый, и смех потому получился как-то уж чересчур иронический.
– Ты находишься в месте под названием Агьяхаттагль-Адарвакха, – сообщила она. – В переводе с одного из мертвых языков Галактики это означает Призрачный Мир. Мир, которого не существует в реальности. На самом деле все не так плохо, он все же материален. До определенной степени. И, как мне кажется, тебе должен быть знаком этот астроним.
– Я слышал о нем. Но очень мало задумывался о его смысле.
– А что ты слышал? – спросила Надежда с интересом.
– Что есть где-то у черта на куличках планета, которую тектоны полагают своей штаб-квартирой. Хотя при этом, в силу специфики своей деятельности, предпочитают держаться от нее подальше. Мобильность и вездесущность – вот залог успеха всякого уважающего себя тектона.
Надежда снова захихикала.
– Как много забавных предрассудков! – сказала она. – Давно пора заняться их развеянием. Но руки никак не доходят. Постоянно что-нибудь отвлекает.
– Для начала развейте предрассудок, связанный с Призрачным Миром, – терпеливо предложил Кратов.
– Для начала обращайся ко мне как к равной, – потребовала Надежда. – Это многое упростит. В конце концов, я здесь в единственном числе, не стоит умножать число моих сущностей сверх необходимого… даже из вежливости.
– Хорошо, попытаюсь, – сказал Кратов. – Не обещаю немедленного успеха. Я все еще не знаю, с кем имею дело.
– Со мной и только со мной, – сказала Надежда.
– Но кто вы такая? Или, если уж мы находимся в Призрачном Мире… что вы такое?
– Я квант Призрачного Мира, – сказала она. – Если хочешь, я твой гид. Проводник по уровням абстракций. Кто-то же должен вести тебя за руку сквозь миражи и реальности, чтобы ты не заплутал!
– Так что же это такое – Агьяхаттагль-Адарвакха?
Надежда, смеясь, поаплодировала. Она вообще легко и много смеялась. Что, однако же, совсем не делало ее тем, за кого она так старательно себя выдавала – за глупенькую и безопасную девчонку-подростка с круглой румяной мордахой.
– Наверное, когда-то ты упражнялся, чтобы произносить это имя, – сказала Надежда. – И другие длинные имена. Это твой профессиональный навык – запоминать и воспроизводить звукосочетания, чуждые собственной фонетической модели. Но лингвистическая лабильность вовсе не означает ментальную. Галактика все еще способна тебя удивлять и ставить в тупик.
– Я не заблуждаюсь на свой счет, – пожал плечами Кратов. – Я не гений, склонный ко вселенским обобщениям. Мое мышление предметно и практично. За время этого путешествия на многие вроде бы очевидные истины мне пришлось взглянуть новыми глазами. Это ничего не меняет. У меня есть цель, и я ее достигну. Как бы вам ни хотелось мне помешать.
– Мы не мешаем тебе, – сказала Надежда серьезно. – Мы просто хотим понимания.
– Мы! – фыркнул Кратов. – Так сколько же в тебе сущностей на самом деле?
– С тобой говорит одна сущность. Но слышат многие.
– Тектоны?
– И они тоже. Не стану утверждать, что все. Ограничусь утверждением: все, кому небезразлично.
– А есть такие, которым безразлично? – усмехнулся Кратов.
– Тектоны бывают разные. Есть те, для кого эта тема неинтересна. Есть те, кто уже выстроил свое суждение и не желает его менять, пока не поступят новые факты либо не изменятся обстоятельства. И есть все остальные. Те, кто открыт для дискуссий, сомневается или колеблется. Они слушают тебя.
– Похоже, я покуда не сказал ничего умного.
– Может быть, еще успеешь.
Они шли по гладкой, как яичная скорлупа, и такой же белой равнине, две темные движущиеся точки посреди необозримого и неохватного воображением пространства. В дальней дали, где предполагалась линия горизонта, белизна становилась отчетливо серой и слегка забирала кверху словно бы специально для того, чтобы отделить себя от такого же точно белого, несколько ноздреватого, низкого неба, больше напоминавшего своды бескрайней и совершенно пустой комнаты. Было в этом зрелище что-то от больничной палаты для повредившихся умом. И это неприятное сходство если не раздражало, то наполняло душу выматывающей, тянущей, как боль в порезанном пальце, тревогой.
– Агьяхаттагль-Адарвакха – это древний конструкт нашей вселенной, пожалуй, даже самый древний в пределах Млечного Пути, – между тем беспечно щебетала Надежда. – Здесь мнения расходятся, кое-кто готов отдать приоритет старшинства Белой Цитадели или Плазменным Криптосферам, и в пользу каждого конструкта приводятся серьезные аргументы, хотя то, что все конструкты появились задолго до Галактического Братства, никем не оспаривается… Но если та же Цитадель оставалась в сакральной неприкосновенности от начала времен, то Призрачный Мир постоянно изменяется и перестраивается. Изменение и преобразование – это его неотъемлемые свойства, без динамики он либо закоснеет и обратится в заурядные руины, либо рассеется скоплением космической пыли… никто не знает этого наверняка, но никто и не желает такого исхода.
– Это планета? – спросил Кратов. – Местность? Сооружение? Я не понимаю.
– Конструкт, – терпеливо повторила Надежда. – Сочетание иллюзорного и материального. Все же постарайся понять. Не скажу, чтобы это было так необходимо, но что станет легче, обещаю. – Она очертила пальчиком в воздухе большой круг, и тот мгновенно обратился в полупрозрачную сферу. – Мы находимся внутри облака абстракций, одного из многих. Они вложены одно в другое… – Надежда продолжала рисовать. – Пересекаются… Существуют, нигде и никогда не соприкасаясь… Эта многомерность условна, потому что будь она реализована на практике, ты не мог бы ни видеть меня, ни говорить со мной, и сам ты выглядел бы иначе, нежели есть на самом деле. Придется поверить мне на слово, мы же не станем сейчас с этим экспериментировать.
– Может быть, в другой раз, – согласился Кратов.
– Все облака помещены в единый конструкт. То, что он носит сложное имя и странно переводится на понятный тебе язык, ничего не значит. Никакого тайного смысла, всего лишь этикетка. Должны же мы как-то обозначить описываемую часть физического мира…
– …которая квантуется маленькими девочками, – сказал Кратов.
– Это не мое решение, – сказала Надежда виновато. – Это даже не выбор тектонов. Так решил Призрачный Мир.
– У него есть свобода воли?
– У него даже есть чувство прекрасного.
Кратов, усмехаясь, сказал:
– Волнам? – осторожно переспросила Надежда. – Каким волнам? Здесь нет открытых водных пространств.
– Насчет чувства прекрасного, – промолвил Кратов. – Он сам тебе об этом сказал?
– Кто? – совершенно потерялась Надежда.
– Ну этот… Призрачный Мир.
Какое-то время девица напряженно хмурилась, затем выпуклый лоб под пушистой челкой разгладился, и она залилась обычным своим саркастическим смехом.
– Ты так и ничего не понял! – объявила Надежда жизнерадостно. – Я и есть Призрачный Мир!
– Мы что, вторглись в чужое облако абстракций? – спросил Кратов недоверчиво.
Стоило ему отвлечься на мгновение, заглядевшись на гигантское сооружение, словно бы образованное из бесчисленных потеков застывшей лавы и вершиной своей пропадавшее в облаках, как декорации сменились. Само сооружение осталось, но прочие пустоты и лакуны вдруг заполнились аккуратными одноэтажными домиками. Он не понимал, как это случилось, а самое главное – когда. И почему он не успел заметить этой перемены. И почему сознание не бунтует против такого циничного обмана, словно бы соглашаясь, что все правильно, так и должно быть.
– Наоборот, – заявила Надежда. – Призрачный Мир старается тебе понравиться. Он… есть такое слово… подлизывается к тебе.
– Зачем? – пожал плечами Кратов.
– Ну, ты же гость, – удивилась Надежда. – Тебе должно быть хорошо.
– Тогда так, – сказал Кратов твердо. – Желаю принять душ. Привести себя в порядок. Не могу же я ввалиться на самую важную встречу в жизни сущим охламоном! – Он покосился на девицу. Та выглядела озадаченно. – Такое слово тоже есть.
– А, что-то древнегреческое! – вдруг обрадовалась Надежда. – «Охлос» – толпа, «монос» – один. Один из толпы, квант хаотического человеческого сборища…
– Не умничай, – строго сказал Кратов. – А еще я хочу есть.
– Если я что-то понимаю в человеческой культуре, – важно прогнусавила Надежда, – то слева по курсу находится то, что тебе нужно.
Кратов послушно поглядел налево. Двухэтажное здание, обшитое мореным дубом, с просторным козырьком на подпорках и верандой с перилами, выглядело как салун из ковбойских фильмов, чем, по всей видимости, и являлось. Над окнами второго этажа была намалевана надпись большими, не без изысков, белыми буквами: «И вот заведение».
– Призрачный Мир, – сказал Кратов задумчиво. – Иллюзорное и материальное. А что, если мне все это только кажется, и ты мне кажешься, а на самом деле я лежу в каком-нибудь чане с физиологическим раствором, опутанный трубками и бездыханный?
– Ты слишком много читаешь фантастики, – укоризненно промолвила Надежда.
– Я ее вовсе не читаю, – возразил Кратов. – Но зато я знаю, что такое фантоматика. Сам в детстве много с оной экспериментировал. И попадал на этой зыбкой почве в разные ситуации, в большинстве своем идиотские.
– О боже, – вздохнула девица. – Какой ты трудный. Настоящий охламон. То, что ты видишь, и есть то, что ты хочешь видеть. А то, о чем ты думаешь, как о том, что ты хочешь видеть, всего лишь попытка рационализировать то, что ты видишь на самом деле, но по каким-то причинам или в силу предубеждений видеть не желаешь.
– Ты сама поняла, что сказала? – сощурился Кратов.
– Я-то поняла, – фыркнула Надежда. – А ты, судя по всему, не очень. Это заведение реально и существует на базовом уровне абстракций. Оно предназначено для комфортной адаптации посетителей мира под названием Агьяхаттагль-Адарвакха и всегда предназначалось только для этого, от начала времен, когда никаких еще тектонов и в помине не было.
– А кто был? – спросил Кратов с нескрываемым интересом.
– Боги, императоры, тираны, – пояснила Надежда. – Так они себя называли и, должно быть, таковыми себя полагали. Призрачный Мир не прекословил, это не в его правилах, но много по этому поводу веселился. Здесь останавливался Брилласиньял IV, последний император тахамауков из тех, что самолично возглавляли экспансию в Рукаве Персея. Позднее они, как мы знаем, оставили эти бесплодные, изначально обреченные попытки управлять Галактикой. Император был вполне удовлетворен нашим сервисом, особенно ему понравились жемчужные фонтаны и бассейн в форме раковины винтокрылого моллюска.
– Но я не вижу никаких фонтанов, – сказал Кратов.
– Верховный Попечитель Всех Нкианхов, Адмиралиссимус Юкнэ Юлаалф тоже ничего не видел. – Надежда разошлась не на шутку. – Кроме белокаменных стен со стрельчатыми окнами, повитых красным плющом. В скрижалях почетных гостей он оставил пространную благодарственную запись, где воздал должное местной кухне, а сугубо огузку, лопатке и голяшке молодого гребнекрыла, зажаренного по классическому рецепту, то есть в вулканическом пламени на собственном хребте…
– Я уже начинаю сочинять текст, который оставлю в ваших скрижалях, – промолвил Кратов с угрозой.
– Это универсальный концепт Призрачного Мира, – пояснила Надежда. – Все концепты материальны. Но каждый визитер видит их по-своему. Задай вопрос фундаментальной части своего сознания, зачем ей посреди галактического захолустья вдруг понадобился киношный салун. – Она вдруг остановилась и направила острый, как карандаш, указательный палец в направлении кратовского носа. – Кажется, я понимаю. Всему причиной особенности твоего восприятия! Ты упорно не желаешь верить своим глазам, но все органы чувств, словно сговорившись, пытаются обмануть твой разум, и он, не имея сил сопротивляться поступающей информации, наделенной всеми атрибутами объективности, искусственно принижает ее материалистическую значимость, сводит до уровня визуальных шаблонов. Да еще и с нескрываемой издевкой наделяет сатирическим граффити, заимствованным из базисного культурного фонда!
– Ну будет тебе, – добродушно промолвил Кратов. – Могу я, наконец, получить голяшку молодого адмиралиссимуса?
– Надеюсь, ты шутишь, – серьезно сказала Надежда.
Она взяла его за руку и, как ребенка, повлекла за собой в направлении дверей-крыльчаток. С учетом ее детской стати зрелище со стороны выглядело бы весьма комично, случись поблизости хоть какая-нибудь публика. Песок скрипел под ногами. На ходу девица продолжала нести обычную свою глубокомысленную заумь:
– Нкианхи, если ты помнишь, являются рептилоидами, может возникнуть белковая несовместимость, что губительно скажется на твоем самочувствии, а в преддверии важной встречи это совершенно ни к чему, так что от голяшки адмиралиссимуса, хотя бы даже и молодого, настоятельно советую воздержаться…
Уже миновав резные створки, Кратов проворно высвободил руку, в свою очередь подхватил девицу под локоток и без особых церемоний втащил за собой в прохладный сумрак салуна.
– Будь я настоящей женщиной, – сообщила Надежда, – то непременно воскликнула бы: что вы себе позволяете, сударь?!
– Ты не женщина, я помню, – сказал Кратов. – Ты и есть Призрачный Мир. Но эти створки имеют привычку наподдавать под зад всякому, кто замешкается в дверях. Уж не знаю, как это происходит в Призрачном Мире с ним самим, но я не хотел экспериментировать.
– И все же я женщина, – гордо заявила Надежда. – Не настоящая, спору нет. Игрушечная!
Внутри салуна все было как и положено: дощатый пол, деревянные стены с картинами в резных рамах, объявлениями с наградой за чью-то поимку и клыкастой кабаньей головой прямо напротив входа, низко свисавшие люстры, оформленные с варварской роскошью, и какие-то сомнительного вида пыльные занавесочки. Лестница с перилами вела на второй этаж, очевидно – в номера. Возле дальней стены устроена была барная стойка с непременным винным шкафом до самого потолка, плотно заполненным бутылками с аляповатыми этикетками. За стойкой стоял салунщик в ковбойке с закатанными рукавами, красной с золотым шитьем жилетке и почему-то в шляпе. Лицо его было одного с жилеткой цвета, седые усы лихо топорщились, а маленькие блеклые глазенки равнодушно взирали на вошедших. В углу возле лестницы служанка в клетчатом платье с длинными рукавами и в чепчике старательно, хотя и без спешки, протирала столешницы от пыли. Ни единой живой души более не наблюдалось: должно быть, квантование задиристыми нетрезвыми ковбоями в сценарии Призрачного Мира не входило.
– День добрый, Шеймус, – возгласила Надежда.
– Мисс, – сипло отозвался салунщик и приложил пальцы к шляпе.
– Сей джентльмен, – Надежда повела подбородком в сторону Кратова, который в эти минуты с умилением разглядывал винтажные интерьеры, – нуждается в номере с горячей ванной и в хорошем обеде. Мы ведь не откажем ему в гостеприимстве?
– Кажется, остался еще свободный номерок, – прохрипел салунщик. – Ваш знакомый, мисс Хоуп, не состоит ли в разладе с законом?
– Шеймус, Шеймус, – сказала Надежда с укоризной. – Вы же знаете мои принципы: не иметь дела с бандитами…
– Поверю вам на слово, мисс, – промолвил салунщик. Затем перевел испытующий взгляд на Кратова. – Что предпочитаете на обед, сэр?
– Придумайте что-нибудь, дружище, – сказал тот. – Этакое… материальное.
– Без проблем, – кивнул Шеймус. И вдруг хрипло заорал: – Джинни! Проводи гостя в тринадцатый номер… вы ведь ничего не имеете против чертовой дюжины, сэр?
– Поверьте, трискайдекафобией[45] я не страдаю, – уверил его Кратов.
– Чем-чем?! – Салунщик вскинул мохнатые брови. – Гм… Надеюсь, это не какая-нибудь дурная болезнь из Старого Света.
Надежда, довольно хихикая, заняла столик возле окна.
– Ступай, охламон, – велела она. – Приводи себя в порядок. Особое внимание удели своим мыслям. А я найду, чем себя занять. Или ты хочешь, чтобы я заменила Джинни в качестве провожатой?
– Не стоит, пожалуй, – сказал Кратов. – Я начинаю привыкать ко всему, чем квантуется Призрачный Мир.
Джинни, та самая служанка в клеточку, молча поднялась по ступенькам деревянной лестницы, издававшим весьма натуральный для иллюзий скрип. Так же молча свернула в узкий, едва освещенный коридор, куда выходили двери номеров. Открыла старинным тяжелым ключом самую ближнюю, с медной единичкой. Едва только Кратов открыл рот, чтобы выразить недоумение, как к единичке пристроилась невесть откуда взявшаяся недостающая тройка. Желание задавать иронические вопросы по-прежнему напрочь отсутствовало. О чем тут спрашивать? Был первый номер, стал тринадцатый, большое дело… Он даже не был уверен, что Джинни станет с ним разговаривать, уж очень неприступное у нее было выражение бледного заостренного личика в обильных веснушках.
Служанка отступила, впуская его в комнату, сама же осталась стоять на пороге, выжидательно переплетя пальцы сложенных на переднике рук. Кратов огляделся. Деревянная кровать с выточенными шарами, заправленная клетчатым покрывалом (похоже, в этом облаке абстракций Призрачный Мир питал необъяснимую слабость к пересекающимся прямым), гигантская подушка, белая в мелкий цветочек… деревянная тумбочка с двумя ящиками в изголовье (в верхнем ящике наверняка хранилась Гидеоновская Библия)… незашторенное окно демонстрировало вид на соседнее здание с вывеской «Bank of Hell's Heaven»… из-за тонкой занавески в конце комнаты выглядывал угол какого-то жуткого медного корыта… Словом, все, как и должно было быть.
– Благодарю, Джинни, – сказал Кратов, без большого усилия принимая правила, диктуемые обстоятельствами. – Я спущусь в обеду примерно через час.
Служанка изобразила нечто вроде неловкого книксена и затворила за собой дверь.
Кратов постоял еще немного посреди комнаты, гоня от себя различные несообразные мысли.
Не худо было бы запереть дверь изнутри, потому что могут вломиться непрошеные гости… и хорошо, если это окажется Надежда, которой надоело скучать в одиночестве посреди пустого салуна, хотя и в том, если рассудить, хорошего немного… но вполне могут быть какие-нибудь сиволапые бандиты в пончо, сомбреро и пыльных сапожищах со шпорами, перепоясанные патронными лентами, пьяные, небритые и жаждущие неприятностей… это необязательно подразумевается традициями местного гостеприимства или, что одно и то же, правилами функционирования концепта, но Призрачный Мир мог неверно интерпретировать прихоти подсознания… кто ведает, вдруг на базовом уровне мышления Кратов прямо сейчас мечтает с кем-нибудь разобраться простым, незатейливым способом за все перипетии безумно затянувшегося странствия… или таким дивным образом Призрачный Мир возжелает продемонстрировать свое чувство прекрасного, которое, по утверждению девы Надежды, у него есть… а может быть, и чувство юмора, о каковом никто вроде бы напрямую не упоминал, но если оно и существует, то наверняка парадоксальное…
Он вздохнул и, сознавая себя игрушкой в руках судьбы, направился в сторону корыта. Немного теплой воды, вот что было ему сейчас нужнее всего. В крайнем случае, сгодилась бы и холодная.
За те несколько шагов, что отделяли его от вожделенной цели, все в очередной раз переменилось.
Никаких сомнительных емкостей за шторкой не обнаружилось, да и сама шторка сгинула, стоило только мигнуть. Теперь это была вполне цивилизованная, хотя и немного архаичной конструкции, душевая кабина с регуляторами температуры и напора, с эмиттерами для волнового массажа, флаконом шампуня «Поцелуй сиамской кошки» и мягким белым полотенцем на подставке.
Кратов буквально содрал с себя несвежие одежды. К черту все задние мысли, равно как и передние. К черту подозрения. Реальность или иллюзия – да будь что будет. Скорее смыть с себя грязь и пот. Наконец-то вернуть ощущение телесной чистоты, от которой один шаг до внутренней гармонии. Ничто так не помогает в минуты сомнений, как чистота и гармония. Мысленно ухнув, он стал под жесткие ледяные струи, сосчитал до полусотни и повысил температуру воды. Шампунь выглядел как настоящий и, хотелось бы верить, обладал теми же полезными свойствами. Смыть, все смыть к чертовой бабушке… Потом он стоял под душем просто так, зажмурившись, пока внутренний хронометр не начал подавать тревожные сигналы. И только тогда потянулся за полотенцем.
Ничего так не хотелось, как плюхнуться на кровать, разметать конечности и выкинуть из головы все накопившиеся за эти дни сомнения, подозрения и прочий мусор. И ни при каком раскладе не влезать сызнова в нечистое тряпье…
По той же рассохшейся лестнице он вернулся в совершенно иной мир. От старомодного салуна не осталось и следа. Теперь это было парижское кафе с маленькими столиками, светлое и задушевное. Окна выходили на узкую улочку с фонарями, а по ту сторону мостовой, конечно же, располагался цветочный магазин. За барной стойкой энергично орудовал миксером молодой бармен, прилизанный, с усиками, в жилетке и при бабочке. Похоже, он делал это с единственной целью – развлечь себя и, самую малость, юную красотку-гимназистку за дальним столиком.
– Теперь к вам следует обращаться «Эсперанс», не так ли? – спросил Кратов, подсаживаясь к столику.
– Для вас я всегда останусь Надеждой, – сказала красотка не без кокетства, сообразного ее новому облику.
– Кстати, почему Надежда?
– Это не имя, а смысл. То, что ему есть аналог в вашем человеческом ономастиконе, всего лишь удачное совпадение. Надежда, Хоуп, Эсперанс… И не только в вашем. То, что ты оказался в этом месте, не случайно. Это дарует надежду и тебе и тем, кто тебя пригласил.
– Надежду – на что? На благополучное разрешение всех конфликтов?
– А вот этого мне знать не дано. Я всего лишь твой проводник и посредник.
– И долго еще мы будем играть в эти ваши игры с иллюзиями и смыслами?
– Потерпи еще чуть-чуть, – сказала Надежда. – И это не игра. То, что для тебя выглядит как игра, на самом деле форма существования самоорганизующегося конструкта Агьяхаттагль-Адарвакха. В какой-то степени можно считать ее жизнью. Мы так живем. А ты, как и все посетители Призрачного Мира, путаешь понятия. Это вы со своими непродуманными и порой бессмысленными поступками ведете какие-то нелепые игры. Устанавливаете себе правила, которые сами же не соблюдаете. И огорчаетесь, когда кто-нибудь, глядя со стороны, указывает вам на нелепость такого положения.
– Хорошо, не сердись, – сказал Кратов умиротворяюще. – Я буду абсолютно серьезен в этом рассаднике абсурда.
– А я и не сержусь, – сказала Надежда. – Разве на детей можно сердиться?
– О! – воскликнул Кратов. – Давненько вы здесь не видывали настоящих живых детей! Погрязли в комбинировании абстракций. А дети – это реальность. Порой данная нам в очень болезненных ощущениях.
– Ну, возможно, – сказала Надежда. – Хотя я не имела в виду человеческое потомство на ранней стадии формирования личности, а всего лишь пыталась обозначить дистанцию между концептом Агьяхаттагль-Адарвакха и человеческой цивилизацией на временной шкале.
– В том, что ты и сама выглядишь, как… гм… квант человеческого потомства, тоже заложен некий смысл?
– Разумеется. Даже несколько. Таким способом Призрачный Мир пытается вытащить тебя из защитной психологической скорлупы, в которую ты забился в ожидании встречи с тектонами. Раскачать твое восприятие, разрушить стереотипы, А еще мы пытаемся тебя подготовить к изменениям в твоей собственной жизни.
– Да-да, – сказал Кратов немного раздраженно. – Я знаю, что скоро у меня родится дочь. Меня предупредили…
– И не только дочь, – сказала Надежда, со значением воздев указательный пальчик.
– Это я тоже знаю.
– И мы с грустью замечаем, что ни фига ты к переменам не готов.
Официантка, которую когда-то звали Джинни, а сейчас наверняка Жанетт, с застывшей улыбкой на веснушчатом личике подкатила сервировочный столик, в три этажа уставленный судками, тарелками и бокалами. Над архитектурной композицией витали невозможно аппетитные запахи.
– Это мне, – сказала Надежда, забирая высокий бокал с темно-красным вязким содержимым. – Остальное твое.
– Надеюсь, хотя бы мясо и овощи реальны, – проворчал Кратов, разбираясь с приборами.
– Ты невыносим, – сказала Надежда.
– А детишкам такое можно? – подколол девицу Кратов, показывая на бокал в ее руке.
– Это брусничный кисель, папочка! – незамедлительно парировала та.
За стойкой франтоватый бармен меланхолично жонглировал пустыми хрустальными стаканами. Надежда сосала свой кисель, аккуратно слизывая розовые усы. Кратов живенько убирал бифштекс с гарниром из молодого картофеля, спаржи, артишоков и мелких луковиц непонятного происхождения, запивая ледяным темным пивом из громадной кружки с вензелями. Одним глазом он следил за барменом с его манипуляциями, а основное внимание уделял происходившему за окном. Собственно, именно за окном ничего и не происходило. Цветочный магазин так и не открылся, ни один экипаж не протрюхал по мостовой, никаких иных жизненных проявлений не наблюдалось. «А было бы стильно, – подумал Кратов, – если бы вдруг распахнулась дверь и вошел тектон с тросточкой, в крылатке и цилиндре, спарашютировал бы за соседний столик и гаркнул что-нибудь вроде: гарсон! мозельского!..» Он живо представил себе картинку и, отвернувшись от греха подальше, утопил непрошеные эмоции в кружке.
По ту сторону барной стойки раздался грохот и звон бьющегося стекла.
– Nom d'une pipe![46] – с сердцем произнес бармен.
В его руках, как по волшебству, появились веник и совок. Смущенно приговаривая: «Je suis desole… Toutes mes excuses…»,[47] он принялся сгребать осколки посуды. На него никто не обращал внимания.
– Казалось бы, простая вещь, – заметила Надежда, облизываясь. – А многие не понимают. Чем более развита цивилизация, чем большей энергией она способна распоряжаться, тем с меньшей серьезностью она относится к жизни. Взгляни на виавов. Чем они заняты? Всем на свете и ничем всерьез. Они развлекаются. Играют в жизнь. Очертя голову лезут в самое пекло. Потому что им не страшно. Это их заводит, дарит им остроту ощущений. При этом они сами порой забывают, что это игра… что вовсе не делает их менее веселыми. И не они одни такие! Кто там еще у тебя на слуху – ркарра? Что, казалось бы, они потеряли на всеми позабытой станции посреди глухой галактической периферии? Не поверишь – новизну впечатлений. Уж какую есть. Иовуаарп, с их непрестанными шпионскими играми, с покерфейсами, фальшивыми личинами и придуманными биографиями? Да то же самое.
– Ты забыла про тахамауков, – ввернул Кратов, переходя к десерту, слоеному пирожному размером с детскую голову.
– О тахамауках мы скромно промолчим, – сказала Надежда. – Но, быть может, они еще не вступили в пору зрелости по собственным меркам, хотя всем кажутся невозможно древними и могущественными. Кто знает, вдруг через какую-то тысячу лет они станут главными затейниками и авантюристами в Галактике! Ведь чем мощнее цивилизация, тем проще ей отвечать на вызовы мироздания. Эстетика героизма становится нелепым архаизмом. Понятие подвига девальвируется. Надсадные порывы, запредельные усилия – все это делается ненужным и даже потешным. Вся эта седая древность сменяется бесконечной игрой, только с другой стороны игровой доски находится вселенная со всей своей физикой и механикой… А теперь представь, что существует кто-то, кто начал игру еще до Большого Взрыва.
– Так вы и есть космиурги? – недоверчиво спросил Кратов.
– Ах, если бы, – вздохнула Надежда. – Стали бы мы тогда отвлекаться на всякие мелочи, как то: собрать вместе одного своенравного неоантропа и нескольких чрезвычайно тяжких на подъем гиперсуществ. Если угодно, можешь думать, будто Агьяхаттагль-Адарвакха – это наследие космиургов. Что не совсем соответствует истине, но весьма повышает нашу самооценку…
Она с сожалением отстранила пустой бокал и, привстав со своего стула, выглянула в окно.
– Цветочник поменял горшки местами? – с усмешкой полюбопытствовал Кратов.
– Нет там никакого цветочника, – сказала Надежда. – Ах да, это какая-то аллюзия на шпионскую литературу… Тектоны уже здесь. Ты готов?
– Не готов, – честно ответил Кратов. – Но это не имеет значения.
– Призрачный Мир гордится тобой, – серьезно заявила девица.
Двери кафе широко распахнулись.
Глаза Кратова распахнулись еще шире.
Выступая величаво и неспешно, озирая внутреннее убранство помещения темным критическим оком, вошел громадный, под притолоку, пингвин. Из соображений приличия он был облачен в черный, как ночь, фрак, безукоризненно-белый жилет и белую же манишку, тугую, как броня, схваченную под горлом массивной драгоценной брошью. Торчавшие из рукавов слегка нарастопырку крылья-ласты нервически подрагивали, а крючковатый клюв издавал отчетливое удивленное щелканье.
Бармен истолковал замешательство визитера по-своему. Он с гимнастической удалью перемахнул стойку и, бормоча французские извинения пополам с ругательствами, принялся сдвигать столы к центру. Кратов, окончательно утративши всякое представление о реальности, наблюдал за тем, как овальные столешницы, едва соприкоснувшись, вопреки всякой логике и физике слипались воедино и образовывали этакое равноудаляющее подобие переговорной зоны, как ее изображали в рыцарских романах и дипломатических наставлениях старины глубокой. Размеренным шагом пингвин прошел к обширному столу, выждал, пока бармен со всевозможным почтением подпихнет ему под зад один из простецких стульев, и сел, предусмотрительно разметав под собою фалды.
«Если он сейчас спросит мозельского, – в панике подумал Кратов, – я не сдержусь и буду истерически ржать».
Между тем на пороге уже дожидался своей порции внимания новый гость, и это был столь же немыслимых размеров филин. Круглая голова с тревожно распушенными перьевыми ушками и проницательными янтарными очами медленно вращалась над глухим воротником просторного френча болотных тонов, а из мешковатых галифе вместо ожидаемых сапог торчали серые лапы. Цокая когтями по дощатому полу, филин прошествовал к уже приготовленному для него месту. Приветственно ухнул и угнездился с максимальным комфортом, вскинув лапу на лапу. Затем с удивительной ловкостью, при помощи крыла, извлек из нагрудного кармана френча монокль размером с доброе блюдце и пристроил на правый глаз, что лишь добавило и без того ни с чем не сообразному облику совершенно уже запредельной гротескности.
Кратов перевел взгляд на свою спутницу. Надежда откровенно наслаждалась произведенным эффектом. Ее маленькое личико буквально лучилось светлой радостью.
Головы чудовищных пернатых обратились к дверям, и бестиарий тотчас же получил очередное пополнение.
На сей раз то был могучих статей черный кот, короткошерстный и желтоглазый. На его морде застыло недоуменное выражение, как если бы обладатель его пытался изречь нечто сакраментальное вроде: «А что вы тут делаете, добрые люди… и птицы?» Кот был наряжен в бурый клетчатый пиджачок, несколько куцеватый и по этой причине топорщившийся сзади и по бокам, а на сытом пузце, затянутом в синюю атласную жилетку, и вовсе не смыкавшийся, в полосатые тесные панталоны со штрипками и, как водится, был босиком. Пушистая башка его увенчана была желтой жокейской кепочкой. Кот задержался в проходе, словно борясь с желанием озадаченно пожать плечами и удалиться, но вместо этого, аккуратно переступая мягкими лапами, достиг стола и уселся там. Кепочку он, спохватившись, сдернул и положил перед собой и теперь с напускным равнодушием изучал ассортимент спиртного на полках по ту сторону барной стойки.
Картинка весьма отдаленно напоминала медицинский консилиум из «Золотого ключика», но в ней явно недоставало еще одного стержневого персонажа. Кратов старательно делал вид, что происходящее безумие не имеет к нему никакого касательства, тогда как Надежда, улыбаясь от уха до уха, активно стреляла глазками в направлении дверей.
Всеобщие ожидания были немедленно вознаграждены сторицей.
Перестукивая жесткими хитиновыми конечностями, в кафе заявился гигантский глянцево-зеленый богомол. В его случае протокольный дресс-код был нарушен самым радикальным образом. Объемное, как небольшой дирижабль, брюхо и задние ноги были небрежно обверчены полупрозрачной, с радужным отливом, лентой, а на переднюю часть туловища наброшена накидка, а точнее – лоскут из того же переливчатого материала. Мощные передние лапы были увешаны многочисленными, позвякивавшими при ходьбе браслетами из красного металла. На маленькой треугольной голове каким-то чудом держались, скрывая глаза, старомодные, совершенно неуместные при искусственном освещении солнцезащитные очки. Богомол проследовал мимо притихших Кратова с Надеждой, не удостоив их даже кивка, пренебрежительно отпихнул уготованное ему сиденье (бармен с некоторым даже подобострастием ухватил падавший стул за спинку и вприпрыжку уволок в дальний конец зала) и, поиграв суставами, с деревянным треском обрушился прямо на пол. Очки при этом сползли набок, что никаких неудобств их носителю, по-видимому, не причинило.
– Все это забавно, – шепотом проговорил Кратов, адресуясь к Надежде, – но хотелось бы…
Он замолк на полуслове.
Надежда исчезла. Как это и случается в Призрачном Мире, во мгновение ока. От нее остался лишь бокал с кисельными потеками. Еще один миг – не стало и его.
Взгляды фантастических существ были устремлены на Кратова и только на него, потому что больше здесь никого не оставалось. Сгинула бессловесная официантка со своими веснушками. Сгинул бармен с его цирковыми трюками, барной стойкой и запасами выпивки. Сгинули незадействованные в представлении стулья и столики… Кратов едва успел убрать локти, как пропал и его стол вместе с остатками трапезы. Оголившиеся в отсутствие окон, канделябров и картин стены широко раздвинулись и осветились изнутри.
Кот в пиджаке растворил синюю пасть и звучно мяукнул, а богомол клацнул клешнями.
– Увы, я не понимаю, – сказал Кратов упавшим голосом.
Он стоял навытяжку, как провинившийся курсант, точно зная, что его стул чьей-то неосязаемой заботой удален уже за пределы актуального облака абстракций. Чего он не знал, так это как вести себя в сложившейся курьезной ситуации.
Пингвин и филин не сговариваясь возвели очи к опалесцирующим сводам. Причем филину это простое движение далось с немалым трудом – мешал тугой воротничок френча.
– Хорошо, хорошо, – раздался из пустоты успокоительный голосок Надежды. – Сейчас прекратим. Мы просто хотели всех развлечь.
«Обещай не быть таким серьезным, братик», – сразу же вспомнил Кратов напутственные слова астрарха по имени Лунный Ткач.
Он внутренне подготовился, чтобы встретить «дыхание тектонов» во всеоружии своей многолетней подготовки. Даже сам перестал на какое-то время дышать.
Потому что обширного стола в центре зала более не существовало. Его место занял грубо обработанный обломок белого мрамора, а может быть – окаменевший и покрывшийся тысячелетним известняком пень гигантского дерева или жертвенник давно сгинувшей культуры… словом, нечто более сходное с ритуальным артефактом, нежели с элементом интерьера.
Вокруг артефакта расположились тектоны.
Их было четверо. Явившись сюда в шутовских личинах, наброшенных Призрачным Миром с целью притушить избыток пафоса в происходящем, теперь они с этими личинами расстались и приняли свой исконный облик. Все, кроме богомола, который лишился очков, но вернул себе несколько хватательных конечностей, прежде сокрытых для эйдономической достоверности увеселительной прелюдии, а в остальном как был гигантским зеленым инсектоидом в наряде из прозрачных лент, так и остался.
Филин и пингвин оборотились монохордовыми аморфантами, огромными, серыми, закованными в чешуйчатую броню. Если бы не бегущие огоньки глаз посередине обмякших под собственным весом туш, оба могли бы сойти за гранитные валуны, выраставшие прямиком из литосферы Призрачного Мира, если, конечно, здесь вообще была литосфера. Один из аморфантов был совсем старый, о чем можно было судить по выцветшей до белизны чешуе грудного сегмента, другой намного моложе, и его броня сохраняла еще едва различимую естественную расцветку.
На месте же кота восседало гигантское антропоморфное существо, наделенное парными конечностями и большой ушастой головой, сплошь покрытое густой черной шерстью. От прежней своей ипостаси оно сохранило желтые глаза, что даже при ясном свете дня полыхали, как прожекторы, и явственную кошачью комплекцию. Реликтовый элуроморф во плоти и в натуральную величину. В современной ксенологии почему-то принято было считать, что эта галактическая раса давно и тихо угасла на последней из своих планет в Рукаве Стрельца. К элуроморфам относились также и вукрту, населявшие гонористый и пропитанный духом махровой канцелярщины халифат Рагуррааханаш, да еще несколько рас-аутсайдеров, не доросших пока до экзометральных переходов. Что же касается реликтов, о них сохранились одни легенды, по большей части мрачные. Но встречались и забавные деривации: так, имела хождение шальная гипотеза, будто бы случайное появление заблудившегося в пространстве и во времени реликтового элуроморфа в окрестностях не то Зубцова, не то Барвихи, равно как и последовавший за этим краткосрочный сеанс общения обратили великого Булгакова к незабвенному образу кота Бегемота (что ни при каких условиях состояться, увы, не могло по ряду причин объективного свойства, среди которых ядовитость земной атмосферы для дыхательной системы реликтов занимала последнее место, использование же всяких средств адаптации исключалось по определению, поскольку совершенно разрушало бы сходство элуроморфа с котом-переростком)… Теперь легенда ожила, пребывала на расстоянии протянутой руки и, судя по всему, чувствовала себя неплохо. Не то Призрачный Мир находил способы секторально обустроить каждому гостю приемлемую среду обитания, не то тектоны и сами с этим как-то управлялись… Известно, что аморфанты, к примеру, в таких вопросах были неприхотливы. Что же до богомола, то его генезис и особенности метаболизма оставались для Кратова загадкой, но побочной, мало будоражившей воображение, ибо все внимание было приковано к черной мохнатой фигуре элуроморфа.
Должно быть, потрясение сильно помогло Кратову совладать с первой волной «дыхания тектонов». А может быть, древний и мудрый конструкт Агьяхаттагль-Адарвакха счел, что незачем этому смятенному теплокровному юнцу новые тягостные ощущения.
– Здравствуй, брат, – прозвучал голос, слишком правильный, слишком резкий, слишком бесцветный… слишком знакомый.
Как будто не было всех лет, что отделяли их первую встречу на Сфазисе от нынешней, в Призрачном Мире.
– Войди в наш круг, как равный, – сказал тектон Горный Гребень.
Внутренне холодея, на неверных ногах Кратов приблизился к белому камню. И действительно, там оставалось место еще для одного. Круг был очерчен, но не завершен… Затаив дыхание, он занял свое место и только тогда поднял взгляд на тектонов. Как равный.
Все его существо наполнилось новым, никогда прежде не испытанным ощущением. Трудно было описать это словами.
Он, человек из плоти, притом на две трети состоящий из жидкости, то есть структура весьма хрупкая и уязвимая, вдруг обрел внечувственную связь с этими бронированными монстрами, больше похожими на передвижные дредноуты, с закованным в хитин насекомым-титаном и с огромным черным котом, которому больше впору охотиться на динозавров, нежели управлять галактическими процессами. То, как они выглядели, насколько были велики, как долго их раса шла, ползла или неслась вприпрыжку по эволюционному пути, здесь не имело значения. Его сознание включилось в общее интеллектуальное пространство, стало его частицей, простым атомом. Но здесь все сознания были атомами, то есть на равных.
Круг замкнулся.
Кратов чувствовал, как кипящий поток эмоций подхватывает его, будто щепку, и уносит навстречу необозримому, безмятежному, спокойному океану Единого Разума Галактики. Навстречу великой и прекрасной сказке, о которой многие говорили, не до конца вникая в ее смысл, а еще большее число вообще в нее не верило. Между тем она существовала, она была реальна, и он только что окунулся в нее с головой.
Он оказался связан со всеми тектонами этого мира. Стал одним из них.
Молодым аморфантом был Горный Гребень, давний знакомый, когда-то называвший Кратова братом.
Древний аморфант носил имя Колючий Снег Пустых Вершин, и это имя было хорошо известно Кратову еще по Сфазису.
Зеленого инсектоида звали Идеальный Смерч, а элуроморфа – Ночной Ветер. Несмотря на статус реликта, Ночной Ветер был самым юным в этой компании, практически неофитом.
Кратов не слышал чужих мыслей, да если бы и слышал, какой в том был толк, разве смог бы он понять, о чем размышляет в минуты уединения монохордовый аморфант, каковы мечты зеленого инсектоида и что снится реликтовому элуроморфу! Взамен он приобрел способность воспринимать иное: высшие смыслы, вселенские устремления, универсальную этику. То, что превыше химического состава, обмена веществ и эволюционного шлейфа. Что стало фундаментом Единого Разума Галактики, на чем зиждется недостроенное Братство. Все, что разъединяет, было отринуто за ненужностью и малой ценностью. Осталось лишь то, что объединяет.
Следующей волной нахлынуло «чувство мира». То свойство тектонов, которое делало их всеведущими. Он мог получить информацию из любого уголка Галактики. Стоило лишь сосредоточиться и выбрать. В тот же миг в экзометрии вскрывались тончайшие, практически неосязаемые каналы, по которым перемещались информационные пакеты высокой плотности со скоростью невообразимой, быстрее света, быстрее гравитационных взаимодействий, быстрее самого быстрого экзометрального корабля. Кратов не успел опустить внутренние заслонки, защититься от этой волны, и ему перепало по полной.
Он провалился в Галактику, словно в омут.
Ему понадобилось усилие, чтобы не воскликнуть, подобно герою классического кинофильма: «Боже, здесь полно звезд!»
Это были не только звезды.
Облака мелкой пыли, заблудившиеся в пустоте кометы, скопления бесформенных каменных обломков, бестелесные нуль-потоки, гравитационный прибой, планеты-сироты и пропасть разной космической всячины, которой он даже не знал названия. Какие-то двумерные структуры, прозрачные, в прожилках, словно стрекозиные крылья. Или, наоборот, собранные из осколков мутного цветного стекла в беспорядочную и бесконечную мозаику. Струи ярко окрашенного газа, свивающиеся в винтажные плюмажи или страусиные хвосты. Ребристые самосветящиеся колодцы без начала и без дна. Простые, безыскусные полотнища черного неба без единого вкрапления.
Но в большинстве своем все же звезды. Всех видов, размеров, кратностей и спектральных классов.
Со звездами, по крайней мере, все было понятно.
…Звездный тандем – белый карлик и красный гигант. Не так чтобы лед и пламя, но близко к этому. Эту парочку разделяет плоский и разреженный, словно веревочная лестница над пропастью, пояс астероидов. Не очень понятно, вращается ли он вокруг центра гравитационных взаимодействий всей системы по своей независимой орбите или висит в нерушимом равновесии, что само по себе удивительно. Но во стократ удивительнее планета, большая, не уступающая в размерах Земле и вполне сформировавшаяся, что уютно пристроилась среди дрейфующей в пространстве каменной мелочи. Это углеродная планета в самой редкой своей модификации. Поверхность ее почти целиком покрыта полями алмазных кристаллов, что вспыхивают мириадами искр в лучах двух солнц, превращая солидное небесное тело в подобие елочной игрушки, которую выронил из прохудившегося мешка по пути на галактическую вечеринку вселенский Дед-Мороз. Быть может, поэтому звездная система называется Нативидад – Рождество; планета же собственным именем не обзавелась, а лишь цифровым индексом. И в самом деле: ничего примечательного в ней не было, ни биосферы, ни редких минералов, одни только алмазы… но кого нынче удивишь алмазами, да еще не лучшего качества? И вот еще что: зачем ему нужно было знать о звездной системе Нативидад?..
…Астрархи, сразу много астрархов в одном месте. Он насчитал пять звеньев и сбился. «Чувство мира» не запозднилось с подсказкой: восемь звеньев по восемь астрархов. Похоже, астрархи неровно дышали к восьмеричной арифметике… В его мозгу магниевыми вспышками начали одно за другим высвечиваться их имена: Млечный Путь… Дикая Комета… Демон Радуги… Это были избыточные сведения, и едва только он подумал об этом, как вспышки прекратились. Зачем они здесь? Что привлекло их внимание? Он тотчас же получил ответ: сидерическая коллизия, столкновение двух звезд. Поскольку это происходило далеко за пределами Ядра, то выглядело редким феноменом. Обе звездные системы были обозначены пространными индексами, которые Кратову ни о чем не говорили, в Каталоге перспективных исследований Брэндивайна-Грумбриджа не упоминались, зато пребывали под неусыпным контролем буквально с того момента, как астрархи занялись благоустройством Галактики, то есть довольно-таки давно. Все это время, эпоху за эпохой, звезды скользили к точке коллизии, к моменту необратимых и трудно прогнозируемых изменений своей природы. Что получится после того, как два желтых карлика столкнутся? Как будет выглядеть этот катаклизм и к каким последствиям приведет для всего участка мироздания? Многие земные астрофизики отдали бы левую руку, а внеземные – что-нибудь из собственных важных, но не первостепенных частей организма тела за фантастическую возможность увидеть такое зрелище вблизи… И вот шоу началось. Поэтому здесь полным-полно астрархов – на тот случай, если придется вмешаться и предотвратить какую-нибудь космическую неприятность. А еще на борту своего корабля каждый четвертый астрарх несет мобильную лабораторию с астрофизиками, гравитационными физиками и космогонистами всех мастей. Разве могут ученые со всех концов Галактики пропустить такое событие?..
…Но для Ядра Галактики подобные коллизии не в новинку. Хотя столкновения древних красных звезд не выглядят катастрофически, нет в них никакого надрыва и пафоса, а единственно лишь неторопливые слияния гигантских газовых амеб. Это происходит прямо сейчас, в эту минуту, в нескольких местах Буллы, или Балджа, как иногда называют эллиптическое сердце Ядра, где «звезда с звездою говорит», а еще точнее – звезда на звезде сидит и звездою погоняет, а в самом центре этой астральной толкучки хищно и незримо затаилась сверхмассивная черная дыра, которой немногие земные исследователи, побывавшие в ее окрестностях, с ироническим трепетом или, что то же самое, благоговейной насмешкой присвоили имя Гелир-Моргот…
…На границе Темного Царства «чувство мира» отказало, словно не знающий преград луч всеведения вдруг уперся в глухую стену. Как видно, пресловутому могуществу тектонов существовали свои пределы. Что творилось в этой области Галактики над Рукавом Ориона, занимавшей примерно сто кубопарсеков, не знал никто. Даже фундаментальные физические законы внутри Темного Царства действовали с оговорками. Исследовательские автоматы оттуда не возвращались либо транслировали нескладную чушь. В Темном Царстве по непонятным причинам открывалось большинство казуальных порталов неуправляемого полета, а это означало, что с громадной вероятностью космический аппарат, вошедший в экзометрию с неопределенной точкой выхода, окажется посреди голого мертвого поля, совершенно один, вне досягаемости галактических маяков и с неясной перспективой на спасение. Хотя бы потому, что здесь энергия улетучивалась моментально и непонятно куда, а накопить новую для вскрытия портала и бегства в обжитые пространства, поближе к цивилизации или, что вернее, ко множеству цивилизаций, было неоткуда. В Темном Царстве почти не было звезд, а те, что были, едва тлели, не имея сил пробить скудными лучами облака тяжелого холодного газа. Правильнее было бы назвать это гиблое место Трясиной, но во времена визуальных наблюдений и физической недосягаемости ни у кого язык не повернулся бы обозначить галактический объект столь приземленным именем. После нескольких бесплодных попыток пробить преграду Кратов оставил Темное Царство в покое…
…Потому что его внимание было перехвачено вереницей Молчащих. Громадные сверкающие шары, ощетинившиеся полуторамильными иглами на манер морских ежей или каких-нибудь фораминифер. То ли корабли, то ли живые существа, то ли причудливые игры гравитационных сил с расплавленными в звездном тигле малыми космическими телами. Как всегда, загадочная процессия резво неслась в субсвете из ниоткуда в никуда, не откликаясь ни на какие запросы, игнорируя все попытки контакта и отбрасывая автоматические зонды защитными полями необъяснимой природы. «Вот и попались, – хищно подумал Кратов. – Можете молчать сколько влезет, но кто вы и зачем вы, это я сейчас узнаю…» И в тот же миг само собой внутри него возникло ясное и непреложное понимание того, что не нужно ничего узнавать. Есть явления, которые будет правильно просто оставить в покое, и Молчащие – одно из таких явлений. «Зачем оставлять нераскрытые тайны?» – успел он подумать, но без прежнего энтузиазма. Ответ пришел немедленно: не такая уж это и тайна. Всего лишь никого не тревожащий феномен. И пусть его…
…А где-то шла война. Как это и бывает с войнами, бессмысленная и потому особенно жестокая, чтобы большой кровью надежно затопить поиски первопричин и пути к замирению. Над серыми выжженными пространствами плыл вонючий свинцовый туман, а в прорехах его что-то беспрестанно полыхало и взрывалось. «Чувство мира» не позволяло различать мелкие детали. Потоки живой лавы, что выплескивались из-за крепостных стен, не распадались на отдельные частицы, а набегали один на другой и откатывали, оставляя черный выжженный след. Тотчас же последовал информационный блиц: звездная система с индексом вместо имени, арахноморфы, цивилизация третьего класса, со всеми сопутствующими бедами и ограничениями, от кастовой раздробленности до пассионарных монотеистических культов, как водится – антагонистических, включающих в число заповедей помимо фарисейских призывов к душелюбию и смирению также и бескомпромиссное истребление вероотступников. Ведется наблюдение, выстраиваются сценарии конфиденциального умиротворения, но до сколько-нибудь удовлетворительных результатов – семь парсеков и все кометным поясом… Да, это плохо. Да, жаль этих дураков. Да, нерациональное расходование генетического материала. Но законы исторического развития неумолимы: пока сами не совладают со своими болячками, никто сторонний не поможет. Можно погасить агрессию, посулить какие-то блага, да что там – запугать. На какое-то время. Ничто и никуда не денется, рано или поздно прорвется, как нарыв, и будет во стократ хуже, больнее и с большей кровью. Проверено многократно…
…Затем он увидел корабль. Холодную, давно брошенную экипажем коробку посреди заснеженной степи, со всех сторон зажатую высокими покатыми холмами, словно бы чья-то заботливая рука (и он знал, чья именно, хотя назвать этот рабочий орган «рукой» было немалым допущением) поместила презент в бархатную коробочку и перевязала шелковой лентой. Порывы ветра срывали снеговые пласты с холмистых куполов и уносили верхами в степной простор. Кораблю ничего не перепадало. Он как стоял на виду с птичьего полета, так и продолжал стоять, и в этом его положении виделся точный расчет. Если вспомнить, что птиц в этих краях не увидать еще пару-тройку миллиардов лет, а то и вовсе никогда. «Потерпи. Я уже рядом…»
С изрядным усилием он привел в действие защитные механизмы сознания. Заслонки, одна за другой, рушились с тяжким грохотом, отсекая его от информационных потоков, которыми он все едино был не в состоянии управлять.
Остались только тектоны.
Для чего они позвали его, все еще оставалось неясным.
Но не по их зову он явился в Призрачный Мир.
У него были собственные цели.
Кратову стоило неимоверных усилий разомкнуть связь и выйти из круга.
Теперь он стоял сам по себе, одинокий, немощный, потерянный. Как заблудившееся дитя посреди темного леса. Ничем более не сдерживаемые волны инфразвука накатывали на него черным прибоем, так и норовя снести с ног.
Упасть, предъявить тектонам свою слабость было недопустимо. Такую потерю лица он никогда себе не простил бы. И речь была даже не о нем. Речь шла обо всем человечестве, типичным представителем, и не Консулом, как называли его близкие и дальние, а полномочным послом которого он вдруг оказался.
«Не слишком ли самонадеянно?» – промелькнула дальней тенью трезвая мыслишка.
«Не слишком, – ответил он сам себе. – Перед тектонами – только так и не иначе».
– Это высокая честь для меня, – сказал он вслух, обливаясь холодным потом. – И для всего человечества, которое я здесь представляю.
– Ты здесь один, брат, – сообщив своему голосу как можно больше мягкости, возразил тектон Горный Гребень. – Только ты и мы четверо.
– И все тектоны Галактики, – ворчливо поправил Идеальный Смерч.
– Те, кто хочет быть с нами в этот час, – уточнил Колючий Снег Пустых Вершин.
– Если он желает говорить от имени человечества, пусть говорит, – сказал Ночной Ветер. – А человечество сможет его впоследствии поправить. Если пожелает. – Выдержав многозначительную паузу, он добавил: – И если узнает.
– До недавнего времени, – продолжал Кратов, придав себе максимально свободную позу, на какую было согласно тело, – я точно знал… я был решительно уверен, как мне обращаться к тектонам. Но то, что случилось со мной, в связи со мной и вокруг меня…
– Прости, – сказал Горный Гребень.
– Прости, – эхом откликнулся Идеальный Смерч.
– Прости, – проронил Колючий Снег Пустых Вершин.
В наступившей за этим тишине головы троих тектонов выжидательно обратились к четвертому.
– Ни в чем не вижу своей вины, – досадливо промолвил Ночной Ветер. – Но если это необходимо… Прости.
– Ты вернешься в круг? – спросил Горный Гребень.
– Нет, – в замешательстве пробормотал Кратов, потрясенный случившимся.
«Когда еще доведется увидеть, как извиняются тектоны?» – помнится, говорил Ветковский.
Вот и довелось.
Он торчал дурацким истуканом в самом странном месте, в каком только довелось побывать, в компании четырех тектонов, один из которых мог быть старше, чем история человечества. И, черт возьми, он был зол. Ужасно зол. Зол на себя и на свою человеческую слабость. На обстоятельства, изменить которые был не в силах. На непредвиденные задержки в пути, которых не ожидал и даже не думал, что их будет так запредельно много и в таком нерадостном разнообразии. На тектонов, которые поломали ему прямой, как траектория полета стрелы, жизненный график своим нелепым, так до конца и не осознанным наказом сидеть дома, вспоминать и ни в коем случае не высовывать носа в Галактику. На то, что стоило ему все же нарушить наказ и сунуть нос чуть дальше, чем следовало, как на него обрушились тридцать три несчастья и все невзгоды мира. И пускай бы только на него, но и на тех, кто оказался рядом, в попутчиках или просто на расстоянии протянутой руки, что само по себе уже было нечестно. И на то, что тектоны сейчас таращатся на него теми штуковинами, что у них вместо глаз, и просят прощения. Из чего сам собой проистекает логический вывод, что без их могущественного участия в этих передрягах не обошлось. Ну, такой вывод напрашивался с самого начала, как секрет Полишинеля. Только вот страшно не хотелось верить в эту извращенную логику. Не хотелось сложить два и два, а в результате получить ожидаемые четыре, при том что всей душой расчет был на пять. Потому что давала опасную трещину и угрожала рухнуть привычная картина мира. В которой мудрые, несколько отстраненные, но все же безукоризненно справедливые, добродетельные и высоконравственные… тут сгодятся любые возвышенные эпитеты в самых превосходных степенях… тектоны вершат судьбы величайшего содружества разумных существ… да и не только существ, если принять во внимание специфическую природу тех же плазмоидов… и каждодневно, ежечасно воздвигают по кирпичику устремленное ввысь ослепительное здание Галактического Братства, и так из века в век, из эпохи в эпоху. И вот они сидят, лупают глазенками и просят прощения, как проказники, схваченные за грязные ручонки после неудачной каверзы.
Но ведь он еще не знает ничего наверняка. Это он сам себе выстроил все гипотезы, в том числе и самые скверные. Они затем и собрались, чтобы все объяснить. У них все еще остается шанс.
Небольшой и, во что не хотелось бы верить, последний.
Как и у его картины мира.
– Нет, – повторил Кратов уже увереннее. – Боюсь, эта ноша не по мне.
– Напрасно, – сказал Идеальный Смерч. – Это упростило бы информационный обмен и сократило время. Мы и без того неторопливы и словообильны. Нет ничего дороже времени. Даже для тектонов, которые, как многим кажется, никуда не спешат.
– Ты принял извинения Совета тектонов, брат? – осведомился Колючий Снег Пустых Вершин.
– Надеюсь, они были… – Кратов едва сдержался, чтобы не сказать «от чистого сердца», но вовремя сообразил, что не уверен, будет ли понятна эта метафора существам, у которых может быть несколько сердец, а то и вовсе ни одного в традиционном понимании, – искренними.
– В Галактическом Братстве не принято лгать, – напомнил Идеальный Смерч.
– Надеюсь, – снова сказал Кратов. – Значит ли это… если, конечно, у меня есть право задавать здесь вопросы… что я получу точные ответы?
– У тебя есть все права, – произнес Горный Гребень.
– Точные ответы на точные вопросы, – подчеркнул Ночной Ветер.
– Я больше не стану сидеть взаперти, – пообещал Кратов.
– Мы заметили, – сказал Горный Гребень не без иронии.
– Коль скоро ты развернул такую бурную деятельность, – сказал Идеальный Смерч, – то, верно, пребываешь в убеждении, будто многое понял в цепи событий, в какую был невольно вовлечен.
– Ни черта я не понял, – проронил Кратов. – То есть мне казалось, что понимание вот-вот придет, но чем дольше я обо всем размышлял… спасибо годам затворничества… тем сильнее запутывался. Выстроенная логика рушилась, а решения задач ускользали, как ящерицы на лугу.
– Оставляя лишь хвосты в качестве отвлекающих целей, – задумчиво промолвил Ночной Ветер. – Эту земную реалию я тоже знаю, – прибавил он, словно отвечая на чью-то реплику из некой застарелой полемики.
– Но я не могу больше ждать, – сказал Кратов с отчаянием. Как ни стыдно это было сознавать, ни обида, ни накопившаяся злость не мешали ему робеть в присутствии живой легенды. – Мы, люди, эфемерны. Я не могу себе позволить унести с собой частицу тайны, как навигатор Пазур…
– Что будет, когда ты получишь ответы? – вдруг спросил Горный Гребень.
– Вы хотели сказать – если получу? – уточнил Кратов.
Тектоны молчали. Прошла вечность, и Горный Гребень пояснил:
– Я хотел сказать то, что сказал. Тебя не затруднит в дальнейшем не подвергать сомнениям предлагаемые формулировки?
– Постараюсь, – пробормотал Кратов. – Когда получу ответ… Я надеюсь, что смогу верно его истолковать.
– Твоя отвага не уступает твоей самонадеянности, – сказал Идеальный Смерч. – Не хотел бы никого разочаровывать, но «длинное сообщение», о котором мы все прекрасно знаем, поступило с такого уровня представлений, на котором человечество окажется через два-три тысячелетия непрерывного прогресса.
– Но ведь наш брат затем и отправился в свое странствие, чтобы найти способ прочесть «длинное сообщение», – не без иронии напомнил Ночной Ветер.
– Может быть, он ошибается, – сказал Идеальный Смерч. – Возлагает чрезмерные надежды на какой-то архаичный и ненадежный прибор.
– А может быть, и не ошибается, – заметил Колючий Снег Пустых Вершин.
– И он всегда может обратиться за помощью, – добавил Горный Гребень. – Не так ли, брат?
– У него и без нас помощников хоть отбавляй, – с нескрываемой иронией произнес Ночной Ветер.
– И действительно, – с сердцем сказал Кратов. – Один помощник пытался заманить меня в Авалонскую башню посулами эзотерического знания. Другой в пароксизме радушия вдребезги разбомбил обитаемую космическую станцию. Уж не знаю, как в эту последовательность непрерывного благодетельства вписывается интрига с воскресшим звездоходом и двое из ларца, одинаковых с лица…
– Из какого ларца? – строго спросил Идеальный Смерч.
– Человеческий фольклор, – снисходительно пояснил Ночной Ветер. – Если мы не понимаем его смысла, это не значит, что не должны его воспринимать.
– А! – воскликнул Идеальный Смерч и щелкнул клешнями. – Бриз и Фирн! Но при всем их морфологическом сходстве они все же разнятся даже на мой непритязательный взгляд.
– Это метафора, – сказал Ночной Ветер с легким раздражением. – К тому же густо приправленная сарказмом.
– Постойте, – сказал Кратов, насторожившись. – Какой бриз… что за фирн?..
– Как ты заметил, брат, – невозмутимо промолвил Горный Гребень, – в своих кругах мы используем имена, производные от природных явлений. Такова традиция. Наши подлинные, прежние имена остались в минувшей жизни, к которой мы никогда не вернемся. Я имею в виду, разумеется, тектонов с кратными именами. Та же традиция распространяется и на наших ассистентов, у которых нет заманчивых и одновременно печальных перспектив однажды войти в Совет тектонов. Имена эти простые, короткие, по этой причине ономастикон довольно ограничен. Ну так и круг ассистентов невелик…
– Бриз, как я догадываюсь, это Ветковский, – предположил Кратов. – А Фирн, должно быть, Урбанович?
– Наоборот, – возразил Горный Гребень.
– Так, значит, эти болтуны работают на вас?
– Не на нас, – сказал Горный Гребень. – На Призрачный Мир.
– Этого я тоже не понимаю, – нахмурился Кратов.
– И не пытайся, брат, – мягко сказал Горный Гребень.
– Потому что даже мы этого не понимаем до конца, – проворчал Идеальный Смерч.
– Ты заметил, что мы даем тебе прямые ответы на прямые вопросы? – спросил Ночной Ветер.
– Я еще только разогреваюсь, – сухо сказал Кратов.
– Метафора! – быстро объявил Ночной Ветер, предвосхищая вопросы. – Она означает, что наш брат вначале предпочитает задавать малосущественные вопросы, оставив самые главные на десерт…
– На десерт, – с сомнением повторил Идеальный Смерч.
– Не стану лгать, будто мы куда-то торопимся, – осторожно заметил Горный Гребень. – Но время по-прежнему остается той вселенской силой, которой тектоны так и не научились управлять.
– Хорошо, – сказал Кратов. – Как я уже говорил, люди эфемерны, времени у нас и того меньше… Ответьте мне: что случилось в экзометрии два десятка лет назад?
Он остановил взгляд на Горном Гребне.
– Во время нашей последней встречи ты, учитель, сказал, что Хаос увидел меня, а я увидел его. Тогда, в экзометрии… Что в Галактике существуют и разнонаправлено действуют две силы: Разум и Хаос. Что в результате экспансии Галактического Братства был нарушен некий баланс, и Хаос постарается его восстановить. Что «длинное сообщение» может быть посланием Хаоса – если у него, как и у Единого Разума, есть свои эффекторы, свои тектоны или астрархи. Или предупреждением о некой опасности, которая станет реальной очень скоро, в отдаленном будущем или вовсе никогда. Что с тем же успехом это может оказаться рождественской открыткой, а нас четверых против воли назначили почтальонами. Что в конечном итоге мы не знаем ни о тех, кто его послал, ни о его содержании… что мы вообще ничего не знаем. – Кратов усмехнулся. – Да, чуть не забыл: а еще я оказался отмечен Хаосом, он управляет мной в меру своих представлений о полезном. И в нарушение причинно-следственных связей использует как живой индикатор фатальных событий космического масштаба. Так что же случилось с нами на самом деле? Не пора ли открыть тайну, что не дает всем покоя вот уже двадцать с лишним лет, на протяжении которых мы не предпринимали ничего, а чего-то ждали? Что – или кого! – мы повстречали тогда в экзометрии? Что за «длинное сообщение» торчит в нас застарелой занозой?
– Это один большой вопрос? – спросил Идеальный Смерч. – Или ты желал бы выслушать отдельные ответы на каждый, в него входящий?
– Уж как получится, – сказал Кратов, переводя дух.
– Мы не знаем, – после долгого молчания сказал Колючий Снег Пустых Вершин.
– Это ваш ответ? – с грустным удивлением спросил Кратов.
– Точный ответ на точный вопрос, – ввернул Ночной Ветер.
У него не было лица, но все равно казалось, будто он усмехается.
– В наших беседах, – сказал Горный Гребень, – я употребил метафору Хаоса лишь для того, чтобы как-то обозначить совокупность масштабных процессов, противодействующих экспансии Единого Разума. Эти процессы имеют различную природу, в диапазоне от физической до социальной. Внезапные и несвоевременные астрофизические катаклизмы. Нейтронные ловушки там, где их никто не ждет. Нуль-потоки возле тысячу раз исследованных и надежных порталов. Непредвиденные планетарные пандемии. Внезапные всплески внутрирасовой агрессии. Я могу перечислять очень долго. И чрезвычайно хотелось бы вычислить интеграл для всех этих процессов. Но его не существует. Мы сами, произвольно ввели его в нашу систему мира. Это и есть тот Хаос, о котором я тебе говорил.
– Кажется, я буквально угодил в перекрестье недобрых взглядов, – вполголоса сказал Кратов.
– Если бы удалось его персонифицировать, найти источник и локацию! – произнес Горный Гребень. – Как это облегчило бы нашу задачу! С ним можно было бы попытаться вступить в переговоры. Для этого у нас есть целая армия искусных переговорщиков. Я о ксенологах, брат, если ты не понял… Его можно было бы заключить в какие-то рамки, отгородиться от него. Наконец, попытаться уничтожить… что вовсе не в наших правилах. Но никакого Черного Властелина не существует. Хаос безлик, слеп и повсеместен. Он там же, где и мы. Скажу больше: он – частица каждого из нас. Приводя в порядок малый участок Галактики, мы неизбежно разрушаем незримые связи, о которых даже не подозревали. Хаос не нуждается в нашем участии. Но мы своей разумной деятельностью вынужденно и неосознанно приумножаем его угодья.
– Мы считаем, – подхватил его мысль Идеальный Смерч, – что экзометральные переходы, связавшие множество очагов разума тесными узами, придавшие смысл самому представлению о контакте, собравшие Галактическое Братство воедино, существенно нарушили баланс. Мы не слишком много знаем о физике экзометрии. За всю эпоху экзометральных сообщений наука так и не вышла за рамки конечного набора непротиворечивых гипотез.
– Мы предполагаем, – принял эстафету Ночной Ветер, – что существует некая сила, по самой природе своей входящая в концепцию Хаоса. Обычно она никак себя не проявляет, поскольку ее естественной локацией является экзометрия. Но теперь она желает заявить о себе и предъявить нам счет. Это земная метафора, она должна быть тебе понятна, брат.
– Но мы не можем отказаться от экзометрии, – заключил Колючий Снег Пустых Вершин. – Хотя бы даже вся логика событий и весь гуманизм Галактики требовали такого поступка.
– После такого решения Галактическое Братство будет разрушено, – сказал Идеальный Смерч. – Мы снова будем предоставлены самим себе перед ликом вселенной. В Галактике воцарится Хаос.
– Во всех высокоразвитых культурах существовали собственные технологии сверхсветовых сообщений, – напомнил Горный Гребень. – Даже у людей, даже у эхайнов. Вместо сотни лет на покрытие расстояния до ближайшей звезды – считаные годы. Что это решает? Ничего существенного. Дальние колонии будут утрачены. Никаких контактов с соседями, никакой экспансии разума. Молчание космоса – на сей раз навсегда.
– Но ведь не только это, – непримиримо сказал Кратов. – Я прав?
– Разве этого недостаточно? – резко спросил Колючий Снег Пустых Вершин.
– Ты прав, брат, – вдруг сказал Ночной Ветер.
«Ну еще бы, – подумал Кратов печально. – Все, о чем они говорили, правильно, весомо и заслуживает уважения. Но это лишь часть истины. Потому что, при всем их отъединении от собственных рас, при всех их фантастических свойствах, они остались живыми существами из плоти и крови. И они не хотят ничего терять».
– Отказ от экзометрии для тектонов равноценен смерти, – в унисон его мыслям продолжал Ночной Ветер. – Мы, тектоны, существуем, мы имеем смысл, если сохраняется «чувство мира». Без него мы всего лишь кучка уродливых спесивых мутантов с наклонностями к выспренным речам. А еще мы узники в тюрьмах собственных тел, которые не годятся для нормальной жизни. Мы ни жить, ни даже умереть как подобает не сможем.
– Поэтому вы решили остановить меня?
– Не мы, – возразил Горный Гребень. – Твои воспоминания оказались очень познавательны. Но они не дали ответа ни на один вопрос. Во всяком случае, мы так считали. Пока не выяснилось, что ты почерпнул из них больше, чем мы.
– И решил самостоятельно получить ответы, – сказал Идеальный Смерч. – Кое-кому это не понравилось.
– Например, мне, – желчно произнес Ночной Ветер. – Я могу выражать несогласие. Могу высказывать сомнительные идеи. Могу быть несносным авантюристом… Но я тектон, и все мои дурные манеры не выходят за границы, установленные этикой тектонов.
– В конце концов, просто сидеть на берегу озера и философствовать тоже неплохо, – глубокомысленно сказал Горный Гребень.
– А смерть – лишь изменение агрегатного состояния, – небрежно заметил Идеальный Смерч.
– Бессмертие тоже утомляет, – проговорил Колючий Снег Пустых Вершин. – Хотя мы и не бессмертны, как те же тахамауки, мы всего лишь неестественно долго живем. Ты не задумывался, брат, что происходит с тахамауками, которые устают жить?
– Незаданные вопросы не требуют точных ответов, – туманно заметил Ночной Ветер.
– Я просто устал, – сказал Колючий Снег Пустых Вершин.
– Да, – с воодушевлением согласился Горный Гребень. – Мы все устали. Кто-то больше, кто-то меньше. Но есть группа молодых тектонов, которые еще не утомлены.
– Они только разогреваются, – язвительно пояснил Ночной Ветер.
– Этика тектонов нерушима, – высокопарно возгласил Идеальный Смерч. – Но они увидели в тебе угрозу. И попытались тебя отвлечь.
– Авалонская Башня, – начал перечислять Горный Гребень. – Потерянные корабли Мейал-Мун-Сиар. Мультирепликант Сафаров…
– Целый склад ящиков Пандоры, кладези открытий, – подытожил Кратов. – Они реально существуют?
– Разумеется, – небрежно произнес Идеальный Смерч. – Как и всякий хорошо обустроенный соблазн.
«Они говорят со мной попеременно, – вдруг подумал Кратов. – Каждый – своим голосом. Но одними и теми же словами. И мыслят, похоже, одинаково, что бы не выдумывал о себе этот недоделанный ренегат Ночной Ветер. Тектоны могут выглядеть по-разному. Как любит говорить Призрачный Мир – квантоваться аморфантами, элуроморфами… как угодно. Но по сути это единый мыслительный аппарат. Вселенский Супермозг. Одна доля которого может своевольничать, за что другая доля с охотой выпишет ей леща. Надеюсь, Галактическим Братством не управляет Вселенский Шизофреник».
– Еще поверю, что это они, ваши молодые тектоны, инспирировали миссию девушки Лилелланк на Авалоне, – сказал он. – Но что на них работает и записной враль вроде Джейсона Тру!..
– Ты же ксенолог, брат, – сказал Горный Гребень с укоризной. – Ты лучше всех нас должен сознавать, что хорошо организованная утечка важной информации порой более эффективна, чем военная операция.
– Но когда ничего не сработало, – сказал Кратов холодно, – не погнушались и военной операции. Шторм – один из молодых тектонов?
– Увы, – коротко ответил Ночной Ветер. – Если для тебя это существенно, мы готовы повторно принести извинения за его проступок.
– Нам действительно стыдно за то, что произошло в системе Тетра, – мягко промолвил Идеальный Смерч. – Это непозволительно, это за границами этики. Шторм останется тектоном, но лишь из гуманитарных соображений. Ведь он точно такой же узник собственного тела, как и все мы. Но он отстранен от всех инициатив, требующих физического присутствия в Галактике.
– Когда-то у людей это называлось ссылкой, – сказал Горный Гребень. – Теперь у них есть Плоддерский Круг. А у нас…
– Она, – задумчиво поправил Кратов.
– Что? – переспросили сразу несколько голосов.
– Шторм полагал себя женщиной.
– Все это так условно, – заметил Идеальный Смерч. – Мужчина, женщина… Наличие в дотектоновском прошлом репродуктивной функции…
– Мы также считаем своим долгом восстановить галактическую станцию «Тетра» в полном объеме, – торжественно объявил Горный Гребень.
Прежде чем Кратов успел проронить: «На кой черт?..», Колючий Снег Пустых Вершин поставил в дискуссии жирную точку:
– Это не обсуждается.
– Станция будет восстановлена, – величественно повторил Горный Гребень. – А уж ваше дело решать, нужна она или нет.
– Что ж, я знаю несколько десятков людей, которым она определенно нужна, – вынужден был согласиться Кратов. – И нелюдей тоже. Я к их числу определенно не отношусь… Но что же вас так… – он призадумался, подбирая слово поделикатнее, – озадачило? Что я соберу «длинное сообщение» из разрозненных обрывков, прочту и не пойму? Или пойму, но неверно?
– Что ты поймешь верно, – не замедлил с ответом Ночной Ветер.
– Хорошо. Допустим. Не знаю, как это возможно, но приму как данность. Собственно, я не питаю иллюзий, что все получится, как задумано. Что вообще получится, что я выбрал подходящий инструмент… И что тогда? Что от этого изменится?
– Все изменится, – сказал Горный Гребень утвердительно. – Потому что нельзя будет сделать вид, будто ничего не случилось и к нашей парадигме всего лишь добавился новый штрих. Нужно будет принимать решение. И это решение может оказаться невыносимо тяжелым. Даже для нас.
– А для деятельных натур, к каким причисляет себя Шторм и его единомышленники, попросту неприемлемым, – добавил Идеальный Смерч.
– Конфликт поколений? – усмехнулся Кратов.
– Никакого конфликта не будет, – высокомерно сказал Ночной Ветер. – Долгая, жаркая и болезненная дискуссия, которая не проникнет за пределы Совета тектонов.
– Пойми нас правильно, брат, – промолвил Горный Гребень. – Мы не боимся изменений. Мы столько раз сталкивались с необходимостью что-то изменить, что нас ничем уже не напугать. Но ты верно обозначил наше нынешнее состояние: мы озадачены.
– Тектоны тоже могут испытывать растерянность, – признал Ночной Ветер.
– Это не означает, что мы станем чинить препятствия в твоей миссии, – заверил Идеальный Смерч. – Да мы и не препятствовали. Эти недолгие задержки в пути всего лишь немного тебя развлекли, не так ли?
Кратов хотел было поведать надменному инсектоиду о своих ощущениях, когда его швыряло от стены к стене, будто теннисный мячик, в разносимом плазменными зарядами секторе нкианхов. Но сдержался. Хватит на сегодня обид. И свою норму извинений от тектонов он выбрал на тысячу лет вперед.
– Это не означает также, – продолжил Идеальный Смерч, – что мы будем тебе помогать. Твоя миссия – твой личный выбор.
– И у тебя действительно есть помощники помимо нас, – сказал Ночной Ветер, как и в прошлый раз, не обойдясь без иронии.
Кратов счел за благо никак на эту подколку не реагировать. Его взаимоотношения с астрархом по имени Лунный Ткач касались только их двоих.
– Я тут, в Призрачном Мире, узнал много нового, – сказал он по возможности непринужденно. – А я, как вам, должно быть, известно, существо любопытное. И коль скоро мы здесь собрались и беседуем… Что такое Белая Цитадель и Плазменные Криптосферы?
– Как легко и прямолинейно ты разрушил интригу! – посетовал Горный Гребень.
– Всего лишь точный вопрос, – ухмыльнулся Кратов.
– Галактика, если поглядеть с одной стороны, достаточно сложный механизм, – заявил Идеальный Смерч. – В то же время это обширное пространство, неоднородное даже в физическом смысле. И если мы самонадеянно утверждаем, что имеем достаточное представление о том месте, где нам всем выпало обитать, то всегда находятся аргументы, которые незамедлительно ставят нас, с нашими амбициями, на подобающее место.
– Агьяхаттагль-Адарвакха – один из таких аргументов, – сказал Ночной Ветер. – Мы называем этот конструкт Призрачным Миром лишь потому, что в нашем распоряжении был собственный «Розеттский камень».[49] Поэтому мы знаем точный перевод, фонетическую транскрипцию и… каким образом описываемый конструкт можно использовать и для чего.
– Наилучшее место для общения с любым собеседником, – заявил Идеальный Смерч. – Абсолютный отель. Универсальный конференц-зал. Любые превосходные степени.
– Наша первая встреча с тобой, брат, произошла на Сфазисе, – доверительно сказал Горный Гребень. – Ей следовало бы случиться в Призрачном Мире. Тогда ты приобрел бы полное представление о сложности мироустройства. Но я пощадил твои чувства и сберег твое время. Быть может, напрасно. Не стоило мне тебя недооценивать.
– О природе Белой Цитадели, Плазменных Криптосфер, – сказал Ночной Ветер, – и еще нескольких десятков конструктов со столь же многозначительными именами, никакого отношения к их реальному предназначению не имеющими, мы можем лишь гадать. Они разбросаны по всей Галактике, ни один не сходен с другим, и в окрестностях каждого пока не обнаружено ничего подходящего на роль инструкции по применению.
– Они возникли задолго до того, как в Галактике зародился разум, – заметил Горный Гребень.
– Высказывались предположения, – сообщил Идеальный Смерч, – что упомянутые тобой конструкты являются чем-то вроде известных нам порталов, открывающих доступ в экзометрию. Но куда они ведут на самом деле, мы не знаем.
– Возможно, один из них ведет туда, куда необходимо, – вдруг сказал Колючий Снег Пустых Вершин.
– А куда необходимо? – осторожно спросил Кратов.
– Я надеюсь, что ты дашь ответ, – сказал Колючий Снег Пустых Вершин.
То, что едва ли не впервые тектон упомянул себя в единственном числе, поразило Кратова. Он даже успел подумать о чем-то важном, но мысль эта оказалась мимолетной и слишком легкой, чтобы удержаться в поле его внимания, и она, конечно же, ускользнула без следа.
Потому что настала пора прощаться.
Он понял это сразу по тому, как изменились позы тектонов, словно незримый круг разорвался окончательно, и теперь каждый был сам по себе. Два аморфанта, инсектоид и реликтовый элуроморф.
Они уходили. Но не на своих ногах, а как если бы Призрачный Мир забирал их по отдельности, окутывал своей серой вуалью, опускал призрачные кулисы и удалял отыгравшего роль актера со сцены. Наконец остался только Горный Гребень, и он единственный произнес вслух хотя бы какие-то напутственные слова.
И вот уже не осталось никого.
Последним исчез белый коряжистый камень.
Зато вернулось кафе, с его столиками, окнами, барной стойкой и усатеньким барменом за нею, с безмолвной официанткой в дальнем углу. И, конечно же, с девицей Надеждой напротив.
– Похоже, ты только сильнее запутался, – насмешливо заключила она.
– Так всегда и бывает, – проворчал Кратов. – Это как разговаривать со сфинксом: ты ему вопрос, он тебе два… вместо ответа. И хорошо еще, если не сожрет по результатам собеседования.
– Тектоны иногда бывают ужасными занудами.
– Не знаю, кем бы я стал, окажись я на их месте. Наверное, мизантропом. Или как это назвать применительно ко всему миру – мизэкуменом.
– Примкнул бы к молодым тектонам, – подхватила Надежда, веселясь. – Затеял бы вселенскую свару. Поставил бы Галактику с ног на уши.
– Что ж, Плоддерский Круг мне не в новинку.
– Ты такой забавный, – нежно прогнусавила Надежда и погладила его сжатый кулак своей тоненькой лапкой.
– Мне уже говорили, – промолвил он рассеянно. Затем тяжко вздохнул, огляделся и вопросил: – А нельзя ли мне как-нибудь отсюда выбраться?
– Конечно, дорогой, – сказала Надежда. – Заболтались мы с тобой, засиделись. Но ты заходи, здесь тебе всегда рады. А сейчас самое время прочесть что-нибудь из твоих любимых хайку, равно возвышенных и беспечных.
– Не будет тебе нынче хайку, – почти торжественно сказал Кратов.
– А что мне будет? – с интересом спросила Надежда.
– А вот что, – сказал Кратов. – «И тогда он погрозил себе пальцем и подумал: все это прекрасно, но вот что, не забыть бы мне вернуться».[50]
– Здесь не прекрасно, – сказала Надежда. – Здесь так, как ты захочешь. Понадобится тебе персональный ад – приходи, мы подготовим прекрасный котел и отлично вышколенного черта. В котелке, во фраке и с бабочкой. Пожелаешь любви и покоя… впрочем, для этого у тебя есть дом на родной планете.
– Даже несколько домов, – сообщил Кратов, усмехаясь. – Во всех любовь и только в одном – покой… Да и смогу ли я вас найти? – спросил он, обегая прощальным взглядом интерьеры заведения.
– Уж постарайся! – засмеялся Призрачный Мир.
Командор Элмер Э. Татор поднял на него затуманенный глубокими мыслями взор и констатировал несколько рассеянно:
– Так ты все же вернулся, Кон-стан-тин.
– Неужели вы все втайне надеялись, что это дело как-нибудь обойдется? – хмыкнул Кратов, проходя в кают-компанию и плюхаясь на диван.
– Кто это – все? – вскинул брови Татор.
– Иногда у меня создается впечатление, что весь материальный мир.
– Это не так, – мягко возразил Татор. – Экипаж десантно-исследовательского транспорта «Тавискарон» определенно в очерченный тобой круг лиц и… прочих мест не входит. Я скажу больше: мои парни охвачены азартом, им не терпится узнать, что же за неведомая бабахнутая фигня стала причиной разнообразных приключений, которые, возможно, еще только начинаются. И мы все не прочь упомянутые приключения пережить вместе с тобой.
– Я и есть эта неведомая… как ты сказал?.. бабахнутая фигня, – проворчал Кратов. – А остальное – прилагаемые к ней бонусы. Можешь сделать мне одолжение?
– И не одно.
– А ну, потрогай меня.
Татор поднялся из своего кресла, обогнул стол и, склонившись, с наслаждением ткнул его кулаком в плечо.
– Зачем это тебе? – спросил он.
– Хочу убедиться в своей материальности, – пояснил Кратов. – А достаточно ли помятым и запущенным я выгляжу?
– Уж не знаю, огорчит тебя это или нет, – промолвил Татор. – Но ты выглядишь прекрасно отдохнувшим, ухоженным и, что особенно удивительно, благоухаешь.
– Чем?! – озадаченно спросил Кратов.
– Есть такой шампунь. Называется «Поцелуй сиамской кошки». Где ты его взял там… ну… куда отлучался?
– Из головы, – сказал Кратов. – Я его вспомнил.
Татор наклонился и заглянул ему в глаза.
– Кажется, мне не стоит рассчитывать на обстоятельное изложение всех твоих похождений, – проницательно заключил он.
– Может быть, позже, – сказал Кратов. – Когда соберусь с мыслями и утилизирую воспоминания.
«Что там сказал Колючий Снег Пустых Вершин? Большую часть времени он безмолвствовал и отделывался короткими многозначительными репликами. А затем вдруг разразился целой тирадой. Это было неожиданно, немотивированно, не совсем к месту… как если бы он вдруг захотел подбросить мне какую-то зацепку. Еще один ключ ко всем замкам. А Ночной Ветер встрепенулся и попытался его осадить. Осадить самого старшего из тектонов. Незаданные вопросы не требуют точных ответов… Должно быть, я не задал какой-то главный вопрос, а Колючий Снег Пустых Вершин утомился ждать. Или просто устал от неопределенности. Намного больше, чем я со всем своим мелким нетерпением. Горный же Гребень тоже понял, что я вот-вот ухвачу невысказанную мысль, и скоренько вернул беседу в накатанное русло…»
– Где ты сейчас? – спросил Татор.
– Я еще не до конца вернулся, – сказал Кратов. Он задумчиво порисовал пальцем на столе. – Тебе не кажется, друг мой Эл, что Галактика все более становится похожа на цирк, в котором выступают одни лишь клоуны?
– Кажется, – охотно ответил Татор. – И весьма часто. Но я рад, что почти не осталось укротителей.
«Что же имел в виду старик Колючий? При чем тут тахамауки с их бессмертием? Они не умирают, а устают жить. И что тогда? Ужасно любопытно узнать, а я, как общеизвестно, любопытный, что твоя кошка. Тахамауки… тахамауки…»
– Да, укротителей немного, – согласился Кратов. – Но они тоже носят накладные красные носы и обожают несмешные шутки.
«Тавискарон» выбросился в субсвет на подходах к шаровому скоплению Триаконта-Дипластерия, потому что вскрывать казуальный портал внутри скопления, плотно набитого звездами и планетами, было весьма рискованно, да и хотелось бы оглядеться перед принятием окончательного решения.
Поводов для осмотрительности хватало.
Шаровое скопление Триаконта-Дипластерия не напрасно носило столь замысловатое имя, выдуманное астронимической (от слова «астроним») комиссией Корпуса Астронавтов в меру владения членами комиссии древнегреческим языком. Этнических греков в комиссии не состояло вовсе, поправить некому, а вот энтузиастов с нездоровой фантазией было хоть отбавляй. В переводе это означало что-то вроде «тридцать два светила», что исчерпывающе характеризовало особенности данного галактического объекта. К тому же он был рукотворным, хотя многочисленные манипуляторы экзоскелетов астрархов считать руками можно было с громадной натяжкой. С тем же успехом они сошли бы и за ноги, и за любой вообразимый монтажный инструмент начиная с отвертки и заканчивая лазером высокой энергии. Кратову выпало счастье дважды в жизни встретиться с одним из создателей шарового скопления. Астрарх по имени Лунный Ткач… существо, в котором впечатляющие формы удивительно сочетались с легким, даже озорным характером. Тот, кому по силам сотворить звезду, вряд ли станет излишне серьезно относиться к заботам существ, которым выпадет греться в ее лучах. «Нас собралось тридцать два, – поведал ему Лунный Ткач. – И каждый скатал по одной звезде из вещества вселенной, энергии сфер и своих мечтаний. А потом мы их зажгли. Еще мы собрали в одном месте шестьдесят четыре блуждающих планеты-сиротки изо всех уголков мироздания, шестьдесят четыре холодных каменных шара, и запустили их по орбитам вокруг наших звезд, чтобы они оттаяли».
Итак, это было не просто шаровое скопление, то есть средоточие разрозненных солнц, волей космогонической эволюции сгрудившихся в одном уголке мироздания чуть теснее обычного и более ничем не связанных. Это была вселенская головоломка, в которой все тридцать две звезды и все шестьдесят четыре планеты находились во всеохватном гравитационном взаимодействии.
Сами астрархи называли скопление просто, без изысков: Восемью Восемь.
Насколько Кратову было известно, в обитаемой Галактике многие воспринимали сей феномен как своеобразное проявление специфического чувства юмора астрархов. То, что у астрархов есть юмор, сомнения не вызывало.
Высказывалась также гипотеза, что шаровое скопление со столь противоестественной метрикой у всякого, даже удаленнейшего наблюдателя не оставило бы сомнений в своей искусственной природе и послужило бы неоспоримым доказательством существования чужого разума.
То же человечество столетиями пыталось разрешить мучительный конфликт между законами эволюции и парадоксом Ферми, зловещим безмолвием космоса, когда в обозримой части Галактики не наблюдалось никаких следов разумной деятельности, а поиски информационно насыщенных сигналов не приводили ровным счетом ни к чему, хотя вокруг должна была бы кипеть бурная и разнообразная жизнь, в том числе и разумная. Ученые и философы изобретали самые мрачные объяснения, от уникальности жизни на Земле до малоутешительной «гипотезы зоопарка», устроенного из нашего мира чрезвычайно высокоразвитыми и потому недоступными наблюдению цивилизациями.
Пока в конце XXI века, вскоре после экономической революции Роберта Локкена с его Общественными Соглашениями, загадка не разрешилась самым естественным и наглядным образом.
Энрико Ферми в свое время горько иронизировал: «Ну, и где они в таком случае?» Спустя сто с небольшим лет во дворец Корсини, где располагалась Национальная академия наук Итальянской республики, вошел молодой человек весьма привлекательной и располагающей наружности, в сером костюме с застежками под горло, коротко стриженный, слегка небритый по непреходящей моде этих мест, и объявил, жизнерадостно улыбаясь: «Неугасаемый Универсум виавов имеет честь сообщить высокому собранию, что мы здесь».
Возможно, своей выдумкой с шаровым скоплением астрархи решили облегчить жизнь и выбор пути развития исследователям из молодых цивилизаций-аутсайдеров, подать им сигнал открытым текстом: «Эй, ребятки! Вы не одни! Так что давайте без глупостей…» Ожидалось, что на одном шаровом скоплении дело не застопорится, и даже ходили слухи о каких-то совершенно уже фантастических проектах в непосредственной близости к Ядру, а в особенности по ту его сторону.
Задать вопрос самим астрархам никому в голову почему-то не приходило. И на сей счет также строились захватывающие гипотезы: заговор умолчания… ментальное блокирование… Чем удаленнее автор гипотезы был от астрархов и внеземных инициатив, тем более он усердствовал в теориях заговора.
Кратов, которому спросить по меньшей мере одного астрарха прямо в лоб никаких трудов не стоило, принимал факт существования шарового скопления Триаконта-Дипластерия как данность. Хотя был бы не против, чтобы Лунный Ткач несколько упростил ему дорогу к цели.
Экипаж «Тавискарона» также был не в восторге от конечного пункта своего затянувшегося странствия.
В кают-компании собрались все, кроме вахтенных навигаторов. Даже Мурашов вылез из своей берлоги и теперь стоял перед экраном видеала, скрестивши руки на груди на манер полководца перед сражением. Хотя сражаться предстояло вовсе не ему. Экран занимал четверть стены и демонстрировал сильно увеличенную картину шарового скопления Триаконта-Дипластерия в цвете и объеме. Зрелище было впечатляющее. К тому же оно неплохо передавало всю сложность проникновения внутрь этого клубка звезд.
– Я человек нерелигиозный, – сказал Феликс Грин. – Но то, что конфигурация светил сильно смахивает на Куб Метатрона, мне совсем не нравится.
– Что такое Куб Метатрона? – насторожился Мадон.
– А вот что, – с готовностью ответил Грин и, вооружившись «призрачным пером», принялся рисовать прямо в воздухе сложную фигуру из кругов и линий.
– Совсем непохоже, – критически заметил Белоцветов. – Метатрон – это что-то из физики высоких частиц?
– Это имя одного из самых могущественных ангелов, приближенного к Создателю, – пояснил Грин. – И, если честно, все эти потусторонние аллюзии меня настораживают.
– Чем только не забита твоя голова! – проворчал Мадон.
– Я скажу, чем она забита, – отозвался Грин. – И не только моя, но и голова мастера, а также та часть тела, которой Брандт принимает пищу, куда помещает новую порцию детской радужной жвачки и которой не производит никаких членораздельных звуков. Впрочем, насчет Брандта – это лишь предположение. Мы выстраиваем маршрут, который позволит «Тавискарону» преодолеть гравитационный прибой на границах скопления и финишировать в нужной точке пространства. Надеюсь, никому не нужно объяснять, что двигаться мы будем способом «штопальной иглы»?
– Нет, – быстро сказал Белоцветов.
– Но стоило бы объяснить, что это за способ, – добавил Мадон.
– Жила-была штопальная игла, – ухмыляясь, продекламировал Белоцветов. – Она так высоко задирала свой острый носик, словно была по крайней мере тонкой швейной иголкой…[51]
– На самом деле со штопкой в классическом понимании термина сходства мало, – сказал Феликс Грин. – Смысл в том, что мы будем продвигаться к цели, уходя в экзометрию на очень короткое время и тут же возвращаясь в субсвет. Это делается…
– …для экономии времени, – сказал Мадон. – Иначе мы вынуждены будем тащиться от звезды к звезде черепашьим шагом целую вечность.
– Верно, – сказал Грин. – И всякий раз, выходя в субсвет, мы будем осматриваться и проводить коррекцию траектории.
– И заодно, экономя время, будем тратить энергию, – сказал Белоцветов без особого энтузиазма.
– Энергия здесь, ввиду такого количества светил, не проблема, – сказал Мадон. – Важно не хлопать ушами и в запале не нырнуть в экзометрию с истощенными ресурсами. Тогда мы не сможем вскрыть казуальный портал.
– И придется тащиться до ближайшего штатного портала, – кивнул Белоцветов.
Феликс Грин что-то прикинул в уме и сообщил:
– Маккорна либо Посох Святого Патрика. И уже оттуда все начинать сызнова. Или, что более вероятно, Темное Царство. Иными словами, – объявил он радостно, – та редкостная ситуация, когда и вам не доведется бездельничать, как вы обычно привыкли.
Белоцветов засмеялся, а Мадон сердито буркнул:
– А еще кое-кто вынужден будет прекратить пересказ бородатого звездоходского фольклора и выстроить наконец пристойную программу для финиша. Экономичную и линейную.
– Не получится, – с живостью промолвил Грин. – Не выйдет линейной. Вы сами посмотрите, что творится. Тридцать две звезды. Не хочу задеть ничьих чувств, но в астрономическом смысле все они карлики, хотя и разных спектральных классов. Расположены не просто компактно, что для шаровых скоплений дело обычное, а до такой степени тесно, что едва не толкаются, как шары в бильярде. По сути это единая звездная система…
– Феликс, друг мой, – сказал Белоцветов. – Мы были в курсе этих интимных подробностей еще на старте.
– Чтобы удержать эту стаю в равновесии, не позволить ей разбежаться и уйти в неуправляемый дрейф, суля окрестным мирам кучу неприятностей, нужны серьезные гравитационные балансиры. – Единым взмахом Грин рассеял колыхавшуюся напротив его лица призрачную фигуру и принялся в бешеном темпе рисовать новую схему. – Сверхмассивные и не обнаруживаемые визуально. Мастер полагает, что где-то внутри скопления спрятана еще одна нейтронная звезда ротационного типа. А я подозреваю, что меньше, чем тремя ротаторами, тут не обойтись.
– А как считает Брандт? – спросил Кратов.
Он сидел в углу с бокалом ледяного тоника и наслаждался ситуацией. Все препятствия позади. По крайней мере, так кажется сейчас. Цель прямо по курсу, и никто не собирается отступать. Напротив: все заняты обсуждением, как половчее до нее добраться. И никто не обращает на него повышенного внимания. Пока он сам его к себе не привлечет.
– Я честно пытался выяснить мнение второго навигатора Брандта, – сказал Феликс Грин. – Как вы думаете, Консул, можно ли пожимание плечами и хмыканье интерпретировать как максимальную толерантность и готовность принять любую рациональную точку зрения?
– Сойдет, если нет иных толкований, – охотно ответил Кратов.
– Прошу также не забывать и о планетах, – сказал Грин. – А их там шестьдесят четыре. Их траектории движения язык не поворачивается назвать орбитами, потому что в нашем традиционном понимании орбите полагается быть круговой или эллиптической. Здесь же движение по замыкающейся синусоиде или лемнискате считается хорошим тоном. – Он развернулся к Мадону, который втайне надеялся, что его реплика будет благополучно забыта. – Поэтому, коллега Жан-Жак, а если уж на то пошло, то и Жюстен, штопать пространство до цели нашего путешествия мы будем размашисто и нелинейно. И при этом станем тратить энергию с неприличной расточительностью.
– И где же она, эта цель? – спросил Мадон, уныло усмехаясь.
– А вот она, – охотно сообщил Феликс Грин, становясь рядом с Мурашовым и орудуя «призрачным пером», как дирижерской палочкой.
Изображение увеличилось еще больше и утратило четкость. Звезды, пушистые газовые шары, расступились, и взорам явились их спутники.
Планета 8*8-ЛТ-31 выглядела как слегка вмятый на полюсах серо-зеленый сфероид в отраженном свете сразу нескольких солнц – что в шаровом скоплении Триаконта-Дипластерия отнюдь не было диковинкой. Она медленно и равнодушно ползла из одного угла экрана в другой. Два солнца были желтыми карликами, практически родными братьями земного светила, еще одно – горячим белым карликом, достаточно удаленным, чтобы не выжечь поверхность планеты дотла, а последним и, очевидно, старшим в семействе являлся красный карлик, оттягивавший большую часть гравитационного одеяла на себя. Планете предстояло завершить сложный маневр в системе трех солнц и уйти в затяжной облет четвертого по низкой орбите. Там ей предстояла встреча с близняшкой 8*8-ЛТ-32, после чего сестры, словно в какой-нибудь мазурке, меняли кавалеров и разбегались к новым звездам… Даже невооруженным глазом было заметно, как Тридцать Первая, любимое детище астрарха Лунного Ткача («Слабая, но устойчивая газовая оболочка. Как ты и любишь, азотно-кислородная смесь. Открытые водоемы из растаявшего реликтового льда. Такой забавный феномен, как газовые гейзеры…»), налету заметно переваливается с боку на бок.
– Там смогут жить только сумасшедшие, – убежденно сказал Белоцветов. – И уж никак не люди. Нам, людям, необходима устойчивость, повторяемость. Мы обожаем постоянство, к которому можем привыкнуть. Нам нужно выдумывать традиции и строить прогнозы. Какой прогноз можно выстроить в мире, где почти ничего не повторяется?!
– Стабильный ты наш, – проворчал Мадон. – Мы что, должны будем догнать эту вертихвостку и высадиться на ее поверхности?
Вопрос был обращен к Элмеру Э. Татору, который явился неслышно и теперь стоял на пороге кают-компании, с удовольствием наблюдая за эволюциями Тридцать Первой. За его спиной, возвышаясь почти на полголовы, маячила внушительная фигура Брандта.
– Непременно, – сказал Татор. – Обещаю, что это будет самое захватывающее приключение в вашей жизни.
– Это какая-то шутка? – безотрадно осведомился Мадон.
– У астрархов своеобразное чувство юмора, – отозвался Кратов. – Не помню, чтобы я просил Лунного Ткача поместить потерянный «гиппогриф» на поверхности какого-либо небесного тела. Но он очень хотел, чтобы я посетил эту планету. Именно эту. И таким нехитрым способом решил склонить меня к этому визиту.
– Все гораздо проще, – предположил Татор, улыбаясь. – Астрарх исполнил твою просьбу. И, чтобы случайно не потерять находку по какой-нибудь нелепой случайности… как примерно когда-то потеряли вы… сунул ее в ближайший подвернувшийся ящик письменного стола. Откуда она уж точно никуда не пропадет до твоего прибытия.
– Надеюсь, он не запер ящик стола на ключ, – пробурчал Мадон.
– Брандт, что скажешь о такой задачке? – спросил Белоцветов.
Второй навигатор молча улыбнулся и пожал плечами. Такова была его обычная реакция на большинство обращенных к нему вопросов.
– Брандт имеет в виду, что все будет нормально, – охотно пояснил Феликс Грин. – Брандт обещает, что с «Тави» ничего не случится.
– Не это он имеет в виду, – поморщился Мадон. – А то, что одному богу известно, как мы это сделаем и что ждет нас на поверхности. Я угадал, приятель?
Брандт ухмыльнулся.
– А нельзя ли еще разок обратиться к астрарху, чтобы он извлек вещицу из ящика и отдал прямо нам в руки? – осведомился Белоцветов.
– Прекратите, – сказал Татор. – Мы все отлично сделаем сами. И без того уже за нас проделали большую часть работы!
– И то верно, – согласился Белоцветов, искоса поглядывая в сторону Кратова. – Должны же мы как-то оправдать свое присутствие на борту.
– Господа, – обратился Татор, выходя на середину помещения. – План полета… если эти нырки и всплытия можно назвать полетом…
– Штопальная игла, – ввернул Мурашов.
– …в целом составлен, – продолжил Татор. – В течение ближайших суток мы, навигаторы, проведем несколько тренировок. После чего «Тавискарон» приступит к вхождению в шаровое скопление Триаконта-Дипластерия и высадке на поверхность безымянной планеты с индексом 8*8-ЛТ-31, которую для ясности, а также из экономии фонетических усилий предлагаю назвать Таргет.[52]
– Но почему Таргет? – нахмурился Мадон. – Неужели нельзя подобрать какой-нибудь звучный астроним и, раз уж мы двигались сюда по Кельтской Ветке, желательно из кельтской мифологии?
– Звучный астроним, – сказал Кратов, – ей подберут будущие хозяева.
– Но право «пришедшего первым»… – упорствовал Мадон.
– Послушайте, Жан-Жак, – сказал Кратов, с громадным трудом удерживаясь от продолжения в стиле «и, кстати говоря, Жюстен». – Наша миссия непублична. Она вряд ли будет отражена в анналах Галактического Братства. Мы здесь тайно и, подозреваю, против воли тех, кто заказал астрархам сборку шарового скопления.
– А кто заказчик? – оживился Белоцветов.
– Это нужно спрашивать у астрархов, – терпеливо пояснил Кратов. – Но я склонен полагать, что они отделаются своими шуточками.
– Рано или поздно все тайное станет явным, – провозгласил Феликс Грин, округлив глаза.
– Это верно, – покивал Татор. – И не забывайте, Жан-Жак… э-э… – Возникла пауза, причина которой ни для кого не являлась секретом. – Мы, экипаж десантно-исследовательского транспорта «Тавискарон», всегда называем безымянные небесные тела именем «Таргет». По вышеперечисленным причинам. Это одна из немногих традиций, которые возникли в среде нашего тесного профессионального сообщества и не разрушились с течением времени. И вы прекрасно осведомлены о существовании такой традиции.
– Я просто хотел некоторого разнообразия, – сказал Мадон, пожав плечами.
– Будет тебе разнообразие, – обещал Белоцветов. – Когда игла приступит к штопке, ты извлечешь из ситуации массу новых впечатлений.
– Мы все извлечем, – заверил Татор. – Потому что никто из нас ничем подобным в своей карьере не занимался. А теперь…
– Тогда уж позвольте и мне, – сказал Кратов.
Все взгляды сошлись на нем. Поневоле пришлось встать и принять торжественный вид.
– Коллеги, – сказал Кратов, – перед тем, как все начнется, считаю своим долгом сделать следующее заявление. То, что мы затеваем, очень опасно. Но случались предприятия и более рискованные. Это очень важно. Я сам не представляю, насколько важно. Я даже полагаю, что все неприятности, что преследовали нас на пути, были не случайны, а имели целью нас остановить.
Лица людей были спокойны и внимательны, ни тени опаски на них не читалось. Скорее наоборот: кое-кто следил за его словами с нарастающим азартом.
– Остановить, – повторил Кратов. – Припугнуть. Но не уничтожить. Очень странная тактика. Щадящая, гуманистическая. Но уж какая есть. Тем более что остановить нас так и не смогли… Не скрою: это моя инициатива, в этой миссии я пытаюсь разобраться с собственными демонами прошлого. Я уже достаточно взрослый мальчик, чтобы свести число тайн в своей биографии к разумному минимуму. Но, возможно, это не только моя тайна. Поэтому не ждите, что я стану рассказывать зловещие и фантастические истории. Ничего интересного, поверьте.
«Черта с два они поверили», – подумал он.
– Мы найдем «гиппогриф» и заберем его груз. Что последует за этим, я и сам не знаю. Велики шансы, что ровным счетом ничего не последует. Но я должен попытаться. А вы все мне в том поможете.
Он замолчал, размышляя, не переборщил ли с патетикой.
– Это все? – осторожно спросил Татор спустя минуту.
– Пожалуй, – сказал Кратов.
– Ну слава богу, – сказал Татор. – А то я уж подумал, что ты предложишь нам поворачивать домой.
Все, не исключая Брандта, с облегчением рассмеялись.
В коридоре Кратова настиг доктор Мурашов и цепко ухватил за рукав.
– Прошу ко мне, – сказал он.
– Но я прекрасно себя чувствую, – попытался было уклониться Кратов. – Ни одной царапины, так – легкая контузия. В годы своей юности я, помнится…
– Консул, ваша юность давно миновала, – сказал Мурашов. – И если вы всерьез рассчитываете, что все эти ваши плоддерские приключения, эти эхайнские ристалища и прочие безумства прошли для вашего организма бесследно, то советую прямо сейчас распроститься с иллюзиями.
– Откуда у вас такие сведения? – нахмурился Кратов.
– Тоже мне загадка древней гробницы! – пренебрежительно фыркнул Мурашов. – Перед полетом я получил полный доступ к вашей медицинской карте. Если хотите знать, с тех пор я пребываю в изумлении, как вы до сих пор способны самостоятельно передвигаться.
– Только никаких уколов! – сварливо предупредил Кратов. – Не выношу щекотки, в особенности от посторонних мужчин.
– Хорошо, это будет кибер, – обещал Мурашов, вовлекая его в свое логово.
Вопреки распространенным представлениям, медицинский пост не сверкал белизной и не слепил ярким светом. Стены были выдержаны в нераздражающих тонах, от льняного до оттенков чайного. С потолка спускались гофрированные трубы и зловещего вида манипуляторы с поджатыми клешнями. В центре помещения располагалось большое кресло, даже на вид неудобное, сходное не то с вывернутым наизнанку тяжелым скафандром, не то с саркофагом новейшей модели для технически продвинутых фараонов. Это была походная модификация прекрасно известной Кратову «железной девы», многофункционального полиспектрального сканера для снятия всех мыслимых биометрических показаний с живого человеческого организма. Желтоватый свет, казалось, исходил со всех сторон сразу и действовал на посетителя не просто успокоительно, а с деликатной откровенностью убаюкивал.
При взгляде на кресло Кратов невольно поежился.
– Я там был позавчера, – сказал он жалобно.
– И окажетесь послезавтра, – обещал Мурашов. – Хотя послезавтра мы, если повезет, уже будем разгуливать по поверхности Таргета… В общем, сразу же, как выдастся спокойная минутка. Корпус Астронавтов вверил мне ваше драгоценное здоровье, и я намерен исполнять свой профессиональный долг, даже если придется следовать за вами к адскому престолу. Но вы же не имеете планов тащить к означенному престолу свои дряблые старческие мощи?
Кратов тихонько взвыл.
– Вот почему я никогда не любил медиков, – сказал он, избавляясь от куртки и устраиваясь в кресле. Внутри оно было не в пример удобнее, чем на взгляд со стороны.
– Я тоже, – успокоил его Мурашов.
Он распахнул напротив кресла большой экран, сделав это таким образом, чтобы изображение не было видно пациенту.
– Ушибы мягких тканей, – бормотал Мурашов. – Гематомы, ссадины… Боли в левом локтевом суставе сохраняются?
– Их и не было, – сказал Кратов.
– Будут. Со временем. Когда вы уже и не вспомните о первопричине. Человеческий организм злопамятен, он ничего не забывает. И счета предъявляет в тот момент, когда совсем того не ждешь… А стопа, что вы повредили на Амрите?
– Терпимо.
– Сейчас проверю. И не вздумайте строить из себя героя, если будет больно.
– Не делайте из меня развалину, док, – огрызнулся Кратов. – Мне сорок три года, мной все еще интересуются юные лицеистки…
– Поверьте, Консул, это академический интерес. На худой конец – любопытство коллекционера при виде редкого экземпляра. Вы знаете, что наши предки вообще не жили дольше шестидесяти лет, а в подавляющем большинстве своем покидали этот мир в вашем возрасте?
– Подозревал, – осторожно промолвил Кратов.
– При этом эволюционные отличия современного человека от его первобытных родичей носят формальный, косметический характер. Модификация черепа под мыслительный аппарат и членораздельную речь… прямохождение и прагматичная моторика кистей рук… редукция волосяного покрова, но не всюду и не у всех – среди моих знакомых есть примечательные образчики… Природа-мать потратила избыточные усилия на конструирование человеческого скелета, результат ее вполне удовлетворил, и вот уже пятьсот веков она этим проектом всерьез не занимается. Сорок лет – это и есть натуральная продолжительность эффективного использования нашего костного комплекта. К этому времени его обладателя должен был сожрать саблезубый тигр или истребить естественное окружение, по большей части враждебное. На этом гарантийный срок истекал, и начинались не предусмотренные проектными допусками неполадки. Больные суставы, негнущаяся спина, артриты, остеохондрозы… вы и слов таких, поди, не знаете… Природа не предполагала, что человек будет ходить выпрямившись, да еще на двух ногах, дольше сорока лет. Скелет в условиях земной силы тяжести не рассчитан на более длительную эксплуатацию. Ну, и прочие конструктивные дефекты: разрушение зубов, возрастные расстройства мыслительного аппарата, о которых на этапе проектирования никто не задумывался. Но продолжительность жизни выросла, а эксплуатационные качества скелета, да и всего организма с его тканями и жидкостями не улучшились. Мы, медики, делаем все, что в наших силах. Начиная с момента рождения. Укрепляем иммунитет, стимулируем репаративную регенерацию. De die in diem,[54] уже без расчета на поддержку природы как творца. А вы, Консул, и такие, как вы, не задумываясь о собственном будущем, неаккуратно обращаетесь с собственным телом, как будто оно создано из вечных материалов, как будто оно у вас не последнее в этой жизни, и при случае можно будет его сменить на что-то получше, на что-то целое и новомодное, как штаны или курточку эту вашу… Консул, вы ведь не спите под мою болтовню, правда?
– Не сплю, – откликнулся Кратов. – Я вдруг вспомнил, что некоторые мои приятели удивились бы пафосу ваших речей.
– Люди-2? – усмехаясь, уточнил Мурашов. – Или их последняя версия, проект «Голем»? Их еще принято называть людьми-3. На вас их преимущества, увы, не распространяются… пока.
Энергичным взмахом он свернул экран и придвинул свое кресло поближе к «железной деве». Подперев сплетенными пальцами подбородок, он внимательно смотрел на Кратова, который и вправду начинал уже задремывать.
– Так что с моим скелетом, док? – спросил Кратов ленивым голосом.
– Какое-то время он вам еще послужит, – обещал Мурашов. – Вы по-прежнему отказываетесь провести эту, мягко говоря, экстремальную часть нашего путешествия в гибернаторе?
– Ни за что не пропущу такое приключение, – сказал Кратов уверенно. – А сами-то вы!..
– Я должен быть на посту, – возгласил Мурашов с видом полной покорности судьбе. – Начеку. Ушки на макушке, в лапках нашатырка. Знаете, что такое нашатырный спирт? Сильная вещь, доложу я вам. Воняет не так жутко, как вещества из группы тиолов или старый добрый дуриан, но зато прекрасно прочищает мозги. Вдруг кому-нибудь из навигаторов… тому же Белоцветову… станет дурно! Или Брандт внезапно подавится жвачкой… – И сразу же, без перехода спросил: – Ad vocem,[55] не хотите рассказать мне про женщину?
– Не хочу, – ответил Кратов. – Все, что касается моих женщин…
– Это не ваша женщина, – напомнил Мурашов. – Какая-то совершенно для всех посторонняя женщина по имени Шторм.
– Мало ли что пригрезится человеку в беспамятстве, – сказал Кратов уклончиво.
Один удар в старинный бронзовый колокол. Негромко, гулко, с красивым затуханием.
Кратов с неудовольствием оторвался от своих записей и поискал глазами источник звука.
Сигнал интеркома. За все время полета он не звучал ни разу. Посреди этой легкомысленной вольницы не возникало еще необходимости в экстренных сборах. Каждый и без того знал свое место, свой маневр и, что особенно поражало стороннего наблюдателя, ухитрялся его исполнять. И только пассажиру дозволялось шляться где угодно, подобно блуждающей комете. Если, конечно, у него не возникало фантазии лезть руками к управлению.
– Кон-стан-тин, – прозвучал голос Элмера Э. Татора, спокойный и торжественный, – мы приступаем к вхождению в шаровое скопление Триаконта-Дипластерия. Прошу явиться на командный пост. Без промедления, – веско добавил мастер.
Такие просьбы не предполагали отказа.
На ходу приводя себя в порядок, приглаживая волосы и одергивая курточку, Кратов вылетел в коридор. Все двери были аккуратно заперты, все технические люки и заслонки задраены, что выглядело весьма необычно. Даже вечно мигавший светильник над правым грузовым отсеком либо был заменен, либо сам собой исполнился величия минуты и трудился из последних сил.
На командном посту стояла тишина настолько плотная, что ее можно было раздвигать руками, словно воду. Навигаторы располагались перед пультом строго по штатному расписанию, а не как бог на душу положит, когда тому же Феликсу Грину ничего не стоило вдруг занять командирское кресло. Сейчас в этом кресле по праву восседал Элмер Э. Татор, повернувшись к двери вполоборота.
Инженеры, непривычно сдержанные, бледные от волнения, угнездились в своем секторе. На всех была форменная одежда. Пустовали только гостевые кресла, одно из которых под строгим взглядом Татора занял Кратов. Ему невыносимо хотелось привстать и извиниться за опоздание, как школяру на контрольной.
Спустя минуту, когда тишина загустела до консистенции сливок, на пост ворвался доктор Мурашов.
– Извините, мастер! – воскликнул он. – У меня было несколько шумновато, я как раз просматривал старые академические записи и невольно принял ваше обращение за реплику одного из участников конференции по психодинамике тонких материй…
Татор остановил его одним движением ладони.
– Мы готовы к первому этапу вхождения, – объявил он. – Здесь не ожидается никаких неприятных ощущений. Но в дальнейшем, в течение пяти, а то и шести часов, наш корабль будет периодически попадать в гравитационный прибой. Возможны перебои в энергоснабжении бортовых систем, отказ искусственной гравитации, опасная турбуленция. Все это – ожидаемые эффекты, никакой угрозы кораблю и экипажу не представляющие. Во всяком случае, я на это надеюсь. Тем не менее будет более чем уместно, если вы, Кон-стан-тин, и вы, Роман, как лица, не принимающие непосредственного участия в управлении вхождением, останетесь в гостевых креслах до конца операции. Это даст мне возможность хотя бы отчасти контролировать ваше благополучие, а вам – таковое благополучие сохранить. Основное же мое внимание будет занято управлением. Каждые два часа в процессе вхождения будет происходить технический перерыв. Продолжительность перерыва я буду сообщать дополнительно. Все мы сможем перевести дух, привести себя в порядок и оценить состояние корабля и его шансы на продолжение операции. В настоящий момент эти шансы весьма велики. – Татор выжидательно оглядел пассажиров. – Вы, Кон-стан-тин, и вы, Роман, были предупреждены о том, что все предметы в ваших каютах должны быть зафиксированы во избежание повреждений.
– Мои приборы надежно закреплены, – быстро сказал Мурашов. – Им ничто не угрожает.
– Для меня гораздо важнее, док, – веско произнес Татор, – чтобы ваши приборы не угрожали обшивке корабля.
Со стороны инженеров донесся неясный звук, подозрительно схожий со сдавленным смешком.
– Вопросы? – спросил мастер.
Кратов и Мурашов отрицательно замотали головами.
– Примите удобное положение, – сказал Татор. – Позвольте креслам подстроиться под ваши габариты. Нажмите выступающий элемент снизу правого подлокотника. Он очень тугой, но уж постарайтесь.
Выросшие из кресельных боковин мягкие лапы деликатно и в то же время напористо вдавили Кратова в спинку. Ему даже пришлось слегка повозиться, чтобы ослабить путы.
– Постойте, – вдруг сказал Мурашов. – Но разве мы не должны надеть скафандры?
– Скафандры? – переспросил Татор. – Гм… Мне только что пришлось употребить властные прерогативы, чтобы заставить третьего навигатора Грина сменить шлепанцы с ужасными помпонами на более подобающую ситуации обувь. А также развеять бесхитростную ложь инженера Белоцветова, когда он пытался мотивировать свое появление на посту в джинсовых шортах тем, что у него якобы пришли в негодность партикулярные брюки. Порядок, знаете ли, на то и порядок…
– Но если корабль внезапно разрушится… – не уступал Мурашов.
– Тогда скафандр вряд ли сильно вам поможет, док, – успокоил его Мадон.
– Я знавал одного пациента, – сказал Мурашов, коротко глянув в сторону Кратова, – которому скафандр весьма помог.
– Смею вас заверить, Роман, – промолвил Татор, – «Тавискарон» не так просто разрушить. Во-первых, это довольно-таки крепкое судно. Во-вторых, мы такого не допустим.
– А в-третьих, – сказал Феликс Грин, – это всего лишь рутинная операция. Нырнуть и вынырнуть. И так несколько раз. То, что мы этого раньше никогда не делали, вовсе не значит, что такого не делал никто и никогда. В 104 году Длинный Эн и его команда на трампе «Арабелла»…
– Я не напуган, – вдруг сказал Мурашов немного сердито, глядя в упор на Белоцветова. – Просто хотел минимизировать шансы на собственную смерть. Contra vim mortis non est medicamen in hortis.[56] Да, это испарина! – повысил он голос, обращаясь почему-то к Мадону. – Здесь вообще жарковато, не находите? Я не звездоход и не научен регулировать персональный теплообмен. – Он перевел взгляд на мастера. – И никакой в том нет ошибки! Знали бы вы, какие у Корпуса Астронавтов были мне альтернативы, обеими бы руками крестились… Человеку вообще свойственно нервничать в необычных для него обстоятельствах! – сообщил он Феликсу Грину. – Что никак не означает, будто кто-то намеревается кому-то доставить слишком много хлопот. Спасибо, Ян, но это не смешно, – кинул он через плечо невозмутимому Брандту. – А вы, Консул, вы… впрочем, вы всегда читали нелюдей лучше, чем людей. Хотя на сей раз вы почти угадали.
С этими словами Мурашов внезапно сбросил с лица тревожную маску, сделался совершенно спокоен и с иронической ухмылкой позволил креслу заключить себя в объятия. Инженеры переглянулись с одинаковым выражением «Что это было?» на лицах, Феликс Грин едва заметно пожал плечами, а Брандт, отворотясь в сторону, небрежно выдул особенно внушительный розовый пузырь.
– Вот и прекрасно, – сказал Татор. – Если кто-то еще желает исполнить какие-то ритуалы, ну, там, помолиться, постучать по твердой поверхности, почесать левой пяткой за правым ухом, то пускай делает это прямо сейчас. Нет? Давайте приступим. Надеюсь, будет интересно и познавательно. Вперед.
Гравитационный прибой холодно и упрямо раз за разом отбивал «Тавискарон» от границ шарового скопления. Корабль, а именно – десантно-исследовательский транспорт класса «ламантин-тахион», немалых размеров даже по галактическим меркам конструкцию, швыряло по невидимым в оптическом диапазоне волнам, словно жалкую щепку. Несколько раз Кратов ощущал себя перевернутым вверх тормашками и неосознанно начинал прикидывать траекторию своего полета на случай, если страховочные лапы не удержат его в кресле. Какие-то внутренние жидкости в неожиданно солидных объемах то приливали к голове так, что глаза набухали и рвались из орбит, то откатывали куда-то в предполагаемую область местонахождения кишечника и чуть ли не в пятки. Иногда все тело наливалось не свинцом, в соответствии с старинной затасканной метафорой, а скорее ртутью, ледяной, текучей и наверняка ядовитой, а спустя самое короткое время место ртути заполняли какие-то летучие субстанции, возможно, инертные газы, и они тоже пытались всевозможно проявить свои неприятные свойства, распереть изнутри вплоть до взрыва, вытеснить из головы остатки мыслей, превратить взрослого и самолюбивого мужика сорока трех лет в идиотский надувной шарик с суицидальными наклонностями. «Плюс восемнадцать мегаметров», – доносился до него, не оставляя отпечатков в сознании, чей-то голос, негромкий и неуместно спокойный посреди этого ада. Хотя ад творился по большей части внутри него самого, а снаружи все выглядело вполне пристойно и обыденно. Никаких огненных вспышек, клубов дыма, надсадного рева сорвавшихся в форсаж двигательных установок и скрежета лопающихся переборок. Если отвлечься от муторной смены внутренних наполнителей той куклы, каковой не без оснований с самого начала операции ощущал себя Кратов, и вернуть органам восприятия вменяемость, если забыть о враждебном гравитационном прибое снаружи, то обнаруживалась дивная картинка людей за работой. Системы корабля гудели чуть сильнее обычного. Свет мигал несколько чаще, чем всегда… хотя в штатном режиме он вообще никогда не мигал.
В перерывах между бросками Кратов успевал кое-как разглядеть изображение на экранах. Ничего способного порадовать пытливый взор стороннего наблюдателя там не присутствовало. То внимание, с каким вглядывались в экраны сами навигаторы, казалось удивительным и даже неестественным. Колонки бегущих цифр. Энергично вращающиеся объемные диаграммы. Всплески многомерных волновых графиков… Когда-то он не был сторонним наблюдателем. Когда-то он был драйвером, звездоходом, и вся эта непонятная тарабарщина на экранах была для него открытой книгой, понятной и увлекательной. Когда-то… целую вечность тому назад.
Голоса звучали непривычно резко и отрывисто. «Плюс двадцать мегаметров». – «Тангаж десять градусов, провожу коррекцию». – «Цель перекрыта, делаю повторный захват». – «Критический объем ошибок, нужно уходить». – «Уходим, мастер». – «Санти, Мадон, что с энергией?» – «На два выхода в субсвет с запасом, затем понадобится подзарядка». – «Хорошо, уходим». И ад пресекался. На какое-то время… Уходя из субсвета, корабль не погружался в экзометрию. Он оставался в лимбической области, где пространство уступало место дефициту классических метрик, но законы отсутствия законов не входили в полную силу. Здесь, в лимбике, зарождаются убийственные нуль-потоки, здесь же призраками дрейфуют их жертвы, мертвые корабли, высосанные и замороженные, а еще те, которым не хватило энергии вскрыть изнутри казуальный портал и выброситься в спасительный субсвет. Летучие Голландцы вселенной. Шанс на нежелательное соседство настолько мал, что никому в голову не приходит принимать его в расчет. Но в лимбике, в отличие от экзометрии, не все курсы параллельны, они все же пересекаются, хотя и где-то в безумной дали… «Как вы, Консул? – спросил Мурашов из своего кресла. – Не желаете успокоительного? Или, наоборот, стимулирующего? Я тут, грешным делом, задремал». Задремал он… Навигаторы, не оборачиваясь и, вполне возможно, позабыв о пассажирах, окончательно перешли с общепонятного человеческого языка на какой-то потусторонний жаргон, и это был не традиционный «экспо», темный для непосвященных социолект технарей, но что-то совсем другое, еще более заковыристое, чуждое языковых норм и традиций, а для Кратова, давно покинувшего драйверское сословие, абсолютно недоступное. Ничего он не желал. Ему было хорошо и покойно. Закрыв глаза, он и сам едва не провалился в сон посреди внезапного затишья. Как корабль в экзометрию…
…Он сидел на жесткой деревянной скамье, покойно сложив руки на коленях, и с отстраненным любопытством рассматривал висевшую на белой стене картину. Одну из многих, что были в этой галерее, занимая все свободные участки от пола до потолка, от мелких, в медальонных оправках на фарфоре, до заключенных в тяжелые бронзовые рамы, громадных, какие возможно было охватить взором лишь отступив на изрядное расстояние, и то в два-три приема. Он здесь бывал не раз, все эти картины были ему прекрасно знакомы, каким-то образом он ухитрился каждой, даже самой маленькой и непритязательной, в свое время уделить толику внимания. И хотя экспозиция постоянно пополнялась, он оставался ей верен, не пропускал ни единого вернисажа и был, очевидно, главным знатоком и ценителем коллекции, да и в скрытые от посетителей запасники тоже был вхож, пользуясь полным и безраздельным доверием попечительского совета галереи. Особенно если учесть, что означенный совет состоял из одного человека, которым же и возглавлялся. Из него самого. Картина, на которую он так долго и пристально смотрел, была из новых поступлений, и не очень понятно было, сохранит ли она место в постоянной экспозиции либо же по решению художественной комиссии из одного человека, чье имя ни для кого секрета не составляло, отправится в темную сухую прохладу запасников. Именно по этой причине у нее даже и рамки еще не было. На холсте, загрунтованном с нарочитой неряшливостью, угольным карандашом размашисто нанесены были абрисы напряженных человеческих фигур. Линии пересекались, одна фигура накладывалась на другую, каким-то образом ухитряясь при этом сохранять свою целостность, завершенность и обособленность. Фоном для композиции служили столбцы цифр, из каких-то неясных творческих соображений выписанные неоновыми красками, в хаотическом беспорядке, словно бы второпях и без всякого старания. Смысла в картине, не говоря уже о подтексте и художественной ценности, было немного. Так, проходной эскиз к замыслу, которому не суждено быть воплощенным. «Это можно исправить», – услышал он. Рядом, на той же скамье, в расчетливом отдалении, сидел еще один зритель. Что само по себе было удивительно, поскольку допуск в частную галерею выдавался однажды в день, и на сегодня этот лимит был уже исчерпан. Хотя, кажется, он упустил из виду, что членам попечительского совета и художественной комиссии специальных разрешений на посещение не требуется, и таким образом кто-то посторонний скуки ради воспользовался невостребованным допуском… «Исправить? Зачем? Да и что тут исправишь…» – «Исправить можно все. Было бы желание». – «Вы художник?» – «Не в большей степени, чем вы». – «Я даже домик с трубой нарисовать не сумею». – «Не принижайте своих творческих потенций. Я еще толком не осмотрелся, но уже вижу руку мастера». – «Какого еще мастера…» Ах да, за размышлениями он упустил из виду, что все сокровища галереи, даже самые сомнительные, при бесспорном наличии пары-тройки шедевров, принадлежат его кисти. Или карандашу. Угольку, мастихину, штихелю… чем там еще обыкновенно творят. «Вы же не думаете, что я позволю посетителям дорисовывать мои картины. Да, я не Ван Гог, не Сальвадор Дали, ни даже какой-нибудь там Малевич, но у меня тоже есть свое эстетическое достоинство». – «Чем вам досадил Малевич? Вы так и не прониклись вызовами „Черного квадрата“? Так „Квадратов“ было несколько, и не такие уж они были черные, если принять во внимание кракелюры. А про „Черный крест“ и „Черный круг“ вы знаете? А как вам его же „Красный квадрат“? – Незнакомец, похоже, куражился. Сидел он вполоборота, лицо скрыто было полами нелепой грязно-серой панамы, и весь он был выдержан в неприятной серой гамме. – Похоже, вы так и не погрузились в „Голубой космос“… хотя он, кажется, по непонятным дилетантскому сонмищу резонам изображен серым, как моя панама». – «Кичитесь своей эрудицией? Но она не лучшего пошиба. Наверняка заимствована из специализированных экспресс-курсов по классическому искусству». – «Я лишь хочу донести простую мысль: ни черта вы не знаете. Вы думаете, что начали что-то понимать, а это неправда. Вы смотрите на „Черный квадрат“ и видите лишь геометрическую фигуру. Вы смотрите на ключи и двери и видите лишь замочные скважины». – «Какие ключи? Какие скважины?! Если вы явились выразить мне свое неприятие…» – «Вот еще глупости! Впрочем, творец не обязан быть еще и мыслителем. Здесь полагалось бы принести извинения, – посетитель оторвал зад от скамьи, приложив пальцы к панаме в издевательском подобии салюта, – но вы, конкретно вы, не дождетесь. У меня всегда были сомнения в ваших интеллектуальных способностях, а нынче они многократно укрепились. Располагая такой замечательной экспозицией, вы оказались не в состоянии завершить ее сколько-нибудь состоятельным актом творения». – «Почему же завершить? – Он с усмешкой кивнул в противоположную от них сторону галереи, с незанятыми еще стенами. – Кажется, у меня есть пространство для роста». – «Пространство… – проворчал незнакомец. – Космос… Еще одна иллюзия. Мало вам иллюзий Призрачного Мира? Кстати, они нашли свое место в коллекции? Что-то не вижу… А, вот они. Как видите, и вы не лишены супрематического космизма. На что вы мне там указываете? На голые стены? Они могут так и остаться голыми. Вы находитесь в опасной близости к творческому тупику. Дело может обернуться настолько неприятным образом, что очень скоро вам придется гвоздем выцарапывать свои инициалы на этих стенах». – «Если только?..» – выжидательно осведомился он. «Что – если только?» – раздраженно переспросил незнакомец. «Вы же не просто так сидите рядом со мной и оглашаете какую-то глубокомысленную инвективу». – «А что, если просто так?» – хмыкнул пришелец. «Н-ну… Так не бывает. Так не бывало никогда». – «Все однажды случается впервые. Иногда ожидаешь какого-нибудь прорыва, выстраиваешь завышенные ожидания, а все оборачивается сущей банальщиной, ерундовиной… когда упираешься в непреодолимую крепостную стену, таранами битую, огнем тронутую, ломишься в нее, кулаки обдираешь… и вдруг чуть поодаль, в тенечке, находишь неприметную дощатую дверку, калиточку, незапертую даже, потому что обитателям крепости тоже иной раз нужно как-то пополнять припасы и обновлять генофонд». – «Выход из творческого тупика?» – усмехнулся он. «В какой-то мере, – согласился незнакомец. – И прямая дорога к новым вызовам. В новые тупики…»
– Так мы целый год будем топтаться на месте, – сказал Феликс Грин.
– Что вы предлагаете? – терпеливо спросил Элмер Э. Татор.
– Войти в субсвете в область притяжения Одиннадцатого, и пусть сам втянет нас внутрь.
– А если наткнемся на ротатор? Мы его не видим, а он…
Белоцветов со своего места счел уместным для общей разрядки вбросить реплику:
– «Видишь суслика? И я не вижу. А он есть!»
Древний, доледниковых еще эпох, анекдот внезапно породил взрыв благодарного смеха.
– Per citella ad astra, – меланхолично ввернул Мадон.
– Что-что?! – удивился Грин.
– Это по-магиотски: через сусликов – к звездам.
– То-то я слышу, латынь довольно корявая, – с видом знатока заметил Мурашов.
– Так что там насчет Одиннадцатой и этого… суслика? – напомнил Татор.
– Я склоняюсь к мнению, – серьезно отвечал Грин, – что мы его не видим потому, что его рядом с Одиннадцатой действительно нет. Он там и не нужен. Умножение сущностей сверх необходимого. Одиннадцатая – периферийное светило, в прекрасном гравитационном взаимодействии второго уровня с Двенадцатой и звездами внутренних контуров, у нее даже планет не наблюдается…
– А они есть, ха-ха!.. – отозвался Белоцветов.
На сей раз его никто не поддержал.
– Если даже и есть, – продолжал Грин, – нам они не помеха. Да, тряхнет изрядно. Что было до сей поры, покажется легким бризом. Но мы войдем в скопление и станем его частью, а это уже иной уровень игры.
– И внутри не будет прибоя, – покивал Татор. – Надеюсь… С какой бы стати ему там быть?
– Зато будет игра гравитационных взаимодействий, – сказал Мадон. – Почище всякого прибоя!
– И прекрасно, – заявил Грин. – К тому моменту мы уже станем полноценным гравитационным игроком.
– Согласен, – сказал Татор.
– Но входить придется в субсвете, – предупредил Грин.
– Я помню, Феликс, вы обещали, что тряхнет. Все равно согласен.
– Брандт, ну ты хотя бы кивни! – взмолился Грин.
– Угу-м-м.
– Инженеры, что с энергией? – осведомился Татор.
– На два выхода, и с тех пор ничего не изменилось, – радостно сообщил Белоцветов.
– А потом?
– А потом мы будем болтаться в окружении тридцати двух светил и жрать энергию всеми фибрами корабельной души, пока через верх не полезет.
– Иными словами, дефицита энергии у нас не будет?
– Посреди шарового-то скопления?! – хмыкнул Мадон. – Смешно…
– Объявляю последовательность действий, – провозгласил Татор, обводя всех взглядом. – Выворачиваемся в субсвет и уточняем координаты. Уходим – не в лимбику! – в экзометрию, в полноценную экзометрию, и делаем рывок на орбиту Одиннадцатой.
– И молимся, чтобы там не было сусликов, – добавил Грин.
– Ты же говорил, что их не предвидится! – сварливо проговорил Мадон.
– Это я говорил. Астрархи, со своим чувством юмора, могли решить иначе.
– Они шутники, но не идиоты, – задумчиво произнес Татор. – Сус… гм… ротатор на периферии скопления станет источником дополнительных гравитационных возмущений.
– Если только они того и не добивались специально, – сказал Мадон.
– Зачем? – изумился Белоцветов.
– Спроси у них сам, – огрызнулся Мадон. – Только перед этим уточни, на кой дьявол они вообще затеяли эту звездную кадриль.
– Они ответят вопросом на вопрос: на кой дьявол вы сюда полезли, детишки несмышленые?! – парировал Белоцветов.
– Нет здесь никакого ротатора, – отрезал Феликс Грин чуть более твердо, чем было бы убедительно.
– Уверены? – сощурился Татор.
– Не уверен, – быстро ответил Грин. – Но его все равно нет. Брандт, что скажешь?
– Уж он тебе скажет… – проговорил в сторону Мадон.
– Хм… – откликнулся Брандт.
– Спасибо! – преувеличенно радостно воскликнул Белоцветов. – Вот ты высказался, и сразу стало ясно, как всем поступать.
– Если даже мы вывалимся вблизи ротатора… – морща лоб, заговорил Феликс Грин.
– То что? – выжидательно спросил Татор.
– Мы всегда успеем нырнуть обратно.
– Энергии понадобится вдвое больше обычного, – констатировал Татор. – Инженеры?
– На один выход и один вход, – незамедлительно уведомил Белоцветов.
– Большего нам и не нужно, – сказал Татор. – Приступаем? Я согласен.
– Согласен, – подтвердил Грин.
– Хм-м…
– Ну, началось!.. – отчаянно взвыл Грин. – Что не так, Брандт?!
– Я думаю…
Кратов едва не подскочил. Удивительное событие застало его врасплох. Брандт впервые за все время полета и сопровождавших его разнообразных событий отверз уста. Обнаружилось, что у него был настоящий, человеческий голос, хотя и чрезвычайно низкий. Где-то в области субконтроктавы, с необычным, словно бы ворсистым тембром. Так могла бы мурлыкать доисторическая саблезубая кошка.
– Я ду-у-умаю… – солидно тянул Брандт. – Там не один суслик, а несколько.
– На кой дьявол?! – вскипел Грин.
– Защита от дурака.
– А дураки, получается, мы? – уточнил Татор.
– Угу-м-м… Детишки несмышленые… Глупые дураки сунутся напролом, и ротаторы вышвырнут их, как котят. Но мы умные дураки. Нас захватят при выходе из лимбики.
– На кой?.. – не унимался Грин.
– Потому что нам туда нельзя. Никому туда нельзя. А мы все равно пытаемся.
– Кажется, я понял вашу мысль, Ян, – сказал Татор. – Это было нелегко, но я преуспел. Тем, для кого астрархи собрали эту головоломку, отчего-то сильно не нравится мысль, что всякие искатели приключений, вроде нас и нам подобных, будут разгуливать по скоплению, как по буфету. Так сильно не нравится, что они готовы расставить ротаторы всюду, где только можно.
– Это невозможно, – вмешался Феликс Грин. – Один-два ротатора – еще куда ни шло. Но больше… нормальные светила попросту сорвутся с орбит, красивое шаровое скопление схлопнется, устроив неплохую имитацию взрыва сверхновой, и вся работа астрархов – насмарку.
– Согласен, – кивнул Татор. – Не может быть столько ротаторов. Если только…
– Что – если только?!
– Если только в гравитационную конфигурацию тридцати двух светил не вложена комплементарная конфигурация ротаторов. Как ядро в ореховую скорлупу. Не обязательно в том же количестве, но наверняка с точно просчитанной деривацией.
– Но это же адский труд – рассчитать такую орбитальную структуру! – сказал Белоцветов, с интересом прислушивавшийся к дискуссии.
– Это нам с вами адский труд, – заметил Татор. – Астрархи же попросту развлеклись на славу.
После долгой паузы Феликс Грин спросил уныло:
– И что мы с этим можем поделать?
Кратов, давно уже вышедший из забытья, подал голос из своего кокона:
– Должна быть дощатая калитка.
– М-м-м? – отреагировал своим обычным образом Брандт.
– О какой еще калитке ты, Кон-стан-тин, только что… – начал было Татор.
– Штатный портал.
Все лица обратились к нему, даже Мадон с Белоцветовым выбрались из своего закутка и теперь стояли, взирая на него с надеждой.
– Астрарх Лунный Ткач не просто так назвал мне планету, – продолжал Кратов, – не просто так поместил туда наш приз. Это была одна из его шуточек, но одновременно и ребус для смышленого недоросля. Он не стал бы подсовывать мне неразрешимую задачу, это не его стиль.
– Что вы знаете о стиле астрарха, Консул… – пробормотал Мадон.
– Те, для кого создано шаровое скопление, вряд ли намного превосходят нас с вами в сообразительности. Хотя судить об этом я, если честно, не могу. Кто знает… Но если я что-то понимаю в механизмах Галактического Братства, астрархи непременно устроили бы штатный портал там, где он будет нужен более всего.
– Если портал существует, – осторожно произнес Белоцветов, – как мы его найдем?
– Меняем тактику, – пожал плечами Элмер Э. Татор.
– Никаких больше штопальных игл, – весело сказал Феликс Грин. – В ход пускаем тактику «белого носорога».
– Это еще что? – поразился Мадон.
– А вот что: закрываем глаза и ломим вперед до упора!
– Не совсем ломим, – поправил его Татор. – И не так чтобы до упора. Подходим к скоплению как можно ближе, нацеливаемся в самую его сердцевину и ныряем в экзометрию. Если Кон-стан-тин прав, штатный портал перехватит нас и выбросит возле Таргета.
– При всем уважении, – упрямо сказал Мадон. – А если Консул ошибается?
– Тогда мы проскочим шаровое скопление насквозь и окажемся неизвестно где, – оживленно сообщил Феликс Грин. – Маккорна, Посох Святого Патрика… у черта в заднице. Только и всего. Большое дело! Девяносто процентов неуправляемых выходов в субсвет завершаются в Темном Царстве, а я всегда мечтал глянуть на преисподнюю хотя бы одним глазком.
Брандт разразился ублаготворенным хмыканьем.
– Согласен, – сказал Татор.
– Согласен, – отозвался Грин.
– Угу-м-м, – подтвердил Брандт, очевидно, исчерпав годовой запас членораздельной речи.
– Ввиду особой сложности последнего этапа на сей раз я обязан предложить тебе, Кон-стан-тин, комфортно разместиться в гибернаторе, – сказал Татор.
– Чтобы вы чудили тут без меня? – усмехнулся Кратов. – Да ни за какие пряники!
…Мысль о гибернаторе представилась ему чрезвычайно соблазнительной спустя четверть часа после того, как «Тавискарон» в субсвете вошел во внутренний контур гравитационного прибоя вокруг шарового скопления Триаконта-Дипластерия. И за пять минут до того, как после особенно крутого гребня гравитационной волны он лишился чувств, как девчонка…
…Они шли по темным коридорам, теснясь и плутая, спускались по неровным ступеням и снова поднимались. Грубый монашеский плащ с капюшоном скрывал фигуру проводника целиком, чадящий факел в высохшей руке, похожей на птичью лапу, выплясывал в такт шагам. «Еще один сон?..» Трескучий, очень знакомый смешок. «А может быть, бред, Второй». Его целую вечность не называли Вторым. Он даже не сразу сообразил, что означает это обращение. «Не ожидал повстречать вас снова, мастер». Проводник останавливается, обращает к нему злое изможденное лицо. «Я не мог пропустить такое событие. Нелепая попытка вернуться на старые круги. Отыскать навеки утраченное и всеми проклятое. Даже мной…» Олег Иванович Пазур, первый навигатор «гиппогрифа» с бортовым индексом «пятьсот-пятьсот» глядел ему в глаза, искосив тонкий рот в усмешке. «Вы не меняетесь, мастер». – «Зато ты, парень, стал совсем другим. Никогда бы не подумал, что из косолапого восторженного сопляка кому-то удастся вытесать этакое мрачное хладнодушное чудище. Моей заслуги в том определенно нет». – «Было кому расстараться и без вас…» – «Присядем, Второй». – «Я давно уже не Второй и… я сам по себе». – «Как же прикажешь тебя величать?» – «Попытайтесь называть меня по имени. Вы ведь должны помнить имена тех, кого отправили на гибель ради своих сверхценных идей». Пазур пожал плечами. «У каждого свой ад, свое безумие. Полагаешь, между нами есть разница? У меня был экипаж из неоперившихся птенцов, полных энтузиазма и восторга перед распахнутой во все стороны Галактикой. У тебя – команда прожженных звездоходов, которым сам черт не брат, которые любую смертельную опасность готовы заболтать до полного абсурда. Что это меняет? И те и другие обречены. Вам повезло больше, вы остались живы…» – «…с незалеченными душевными ранами, мастер…» – «…а повезет ли твоей команде раздолбаев, не знает никто. Даже ты со своими пророческими снами, которые ни черта путного не пророчат». – «Есть разница, мастер. Я не допущу, чтобы кто-нибудь из моих славных раздолбаев погиб». – «Это уже не в твоей власти. Ты перешел черту, за которой мог хотя бы как-то управлять событиями. У нас с тобой общая цель. Ослепительная, как в сказке. Я упустил ее, ты хочешь подобрать. Каковы твои шансы? Мной управляла масштабная идея, тобой – собственное тщеславие, густо замешанное на упорстве. Что благороднее?» – «Это мы скоро выясним, мастер». – «Я же говорю – упорство. Или правильнее будет сказать – упертость… Так или иначе, обратного пути для тебя уже не существует. Остался последний тупик. Но он заграждает дорогу домой. Вот, держи». Пазур ткнул плюющимся смолой факелом ему прямо в лицо. «Что, мавр собрался уходить?» – плосковато отшутился он, принимая нежданный дар. «Вроде того, парень». – «Но ведь это некий символический жест, не так ли?» – «Еще бы… Я передаю тебе свое наследие… Костя. – Имя сорвалось с темных рассохшихся губ не без усилия. – Свою цель, свою судьбу, свое безумие. Дальше топай один…»
Резкий, холодный, пробивающий черепную коробку от ноздрей до затылка запах вернул его к жизни.
– Это и есть ваша хваленая нашатырка? – сипло спросил Кратов, не открывая слезящихся глаз.
– Было бы весьма заманчиво, – ответил Мурашов. – Но современная медицина намного более гуманна к немощным и страждущим. Применительно к таким, как вы, я бы сказал – неоправданно гуманна. Всего лишь гиацинтодор – рафинированный и усиленный цветочный аромат.
– Вы что, действительно не отключались ни на миг? – спросил Кратов ошеломленно.
– Нет, – сказал Мурашов, пожимая плечами. – А должен был?
– Господа, – объявил командор Элмер Э. Татор надорванным голосом, – добро пожаловать в шаровое скопление Триаконта-Дипластерия. Мы над планетой Таргет.
Огромная бронированная черепаха неспешно всползла на острый гребень завьюженного холма и застыла в зыбком равновесии. Вдоль ее боков, разукрашенных в приметные с земли и небес ядовито-зеленые цвета, в струях взбудораженного воздуха плясали крупные снежинки.
Когда-то очень давно Кратов прочитал эти строки в книге, никакого касательства к поэзии не имевшей. Из самой книги он ничего ценного по причине крайней юности не почерпнул, но трехстишие со странным названием «хайку» переместил к себе в душу. Это было первое хайку, с которого началась его любовь к восточной мудрости и гармонии. Чего ему никогда не хватало в себе, так это такой вот гармонии, ясной и прозрачной.
О чем была написана та странная книга, он понял гораздо позже.
Кратов протянул руку в толстой перчатке сквозь слабое защитное поле и неловко попытался ухватить снежинки трудно гнущимися пальцами. Поднес к лицу – снежинки были чужими, объемными, больше похожими на крохотных морских ежей.
– Сейчас перевернемся, – опасливо пробормотал над его ухом Мадон.
– Ни боже мой! – бодро откликнулся Белоцветов, который сидел за управлением «архелона», тяжелой всезащитной платформы с гравитационным приводом. Впрочем, сейчас защита была убрана за ненадобностью, броневые щиты опущены, и платформа напоминала собой уродливый кабриолет с откинутым верхом. На водительское место с самого утра активно претендовал Мадон, но классический жребий в виде монетки рассудил иначе, и поэтому все их беседы в процессе вождения напоминали собой непрерывную артиллерийскую дуэль.
– Нужно было объехать.
– Так вдвое короче.
– Кувырком под пятидесятиградусный уклон всегда короче.
Потом они увидели корабль, и все сразу замолчали.
Это было ожидаемое событие, все знали, где он находится, разглядывали этот участок поверхности с орбиты, и, однако же, были застигнуты врасплох.
Мини-трамп «пятьсот-пятьсот» лежал в открывшейся за грядой холмов узкой ложбине – большое, овальное, контрастно черное пятно среди бесконечной ровной белизны с редкими голубовато-серыми проплешинами. Чудовищная медуза, выброшенная на берег прибоем космического океана… До него было не дальше километра по прямой, и Мадон более не стал спорить.
– Что у вас? – услышал Кратов в наушниках голос Татора.
– То же, что и у вас, мастер, – сказал Белоцветов. – Кстати, а где вы?
– Как вам объяснить, Санти… – замялся Татор. – Допустим, метрах в пятистах к… м-м… югу.
– Merde,[58] – сердито пробурчал себе под нос Мадон. – Знать бы, что здесь называют югом!
Кратов стряхнул с себя дремотное оцепенение. Он повертел головой по сторонам и сразу увидел по левую руку от себя, на склоне удаленного холма, маленькую черепашку, сестру-близняшку той, что доставила их к кораблю, только ярко-синюю. Там находились лично командор Элмер Э. Татор, второй навигатор Брандт и добрый доктор Мурашов, куда же без него. Привстав на сиденье, Кратов помахал им рукой.
– Слишком далеко, – не замедлил покритиковать его Мадон. – Не увидят.
– Мастер у нас ирокез, – возразил Белоцветов. – Ему по определению полагается иметь орлиное зрение. – Помолчав, он добавил: – К тому же у Брандта всегда при себе бинокль.
– Только и дел Брандту, что на нас пялиться, – сказал Мадон. – Он, я полагаю, сейчас на «гиппогриф» таращится.
– И я бы таращился, – кивнул Белоцветов.
– Кто тебе мешает? – пожал плечами Мадон.
– Ложное чувство самодостаточности, – пояснил Белоцветов. – Мол, и не такое видывали… На самом деле ни черта я не видывал. И ты тоже. Это же реликт, сейчас такие уже не строят! Как это на нем люди летали?! Я бы этот гроб и с места бы не стронул.
«И я бы тоже таращился, – подумал Кратов. – И тоже делаю вид, что плевать на него хотел. Притворяюсь, что все идет, как и должно идти, что ничего особенного не творится, и незачем мне дергаться и всматриваться в эту убогую, в общем-то, полуразвалившуюся еще двадцать лет назад прямо в экзометрии посудину, как будто на ней начертаны пророческие письмена или внутри упрятан сосуд с джинном, что с шумом и паром выберется на свет божий и разом решит все мои проблемы. Ничего там, конечно же, не начертано и никто не упрятан, но если я и дальше стану сопротивляться своим соблазнам, то вернусь из этого рейса косой, как заяц. Или как нкианх – это сходство, разумеется, весьма почетно, но вряд ли меня украсит…»
Он не удержался от грустной улыбки. Если следовать логике, что прозвучала в словах этого юнца Белоцветова, выходило, что и сам он, в свои сорок с небольшим, вполне уже годен был на роль реликта. Законченный музейный экспонат из Тауматеки…
– Вижу вас, – отозвался Татор. – Вон кто-то мне даже ручкой сделал.
– Что я говорил? – обрадовался Белоцветов.
Мадон саркастически пожал плечами, но не нашелся, что возразить.
Среди воцарившегося покоя было слышно, как Татор переговаривается с Феликсом Грином. Третий навигатор, к его чудовищному разочарованию, но во исполнение инструкций оставался на «Тавискароне» и мог наблюдать за происходящим как через регистраторы на скафандрах, так и через зонды, парившие в воздухе на небольшой высоте (один такой зонд, большая блестящая стрекоза с неподвижными крыльями, как раз в этот момент бесшумно прошел над «архелоном» и нырнул в сторону корабля).
– Феликс, вы видите корабль?
– Конечно, мастер.
– Как он себя ведет?
– Спокойно. Сторонней активности в окрестностях не наблюдаю.
Мадон прошипел что-то язвительное.
– Что ты? – переспросил Белоцветов.
– Мне всю дорогу от Земли досюда талдычили, что это тихая, необитаемая планета, – сказал Мадон. – Что на ней ничего нет, кроме снега, промороженных камней и какого-то полуразбитого корабля. Что мы прилетим, быстро заберем с него что нужно и отчалим.
– Порядок на то и порядок, что он порядок, – значительным голосом откликнулся Татор.
– Немного воздуха, – добавил Мурашов. – Немного льда. И много снега.
– И вот-вот взойдет очередное солнце, – ввернул Белоцветов.
– Какое? – быстро осведомился Мадон.
– Не знаю, – небрежно ответил Белоцветов. – Вероятно, красное. Много красного солнца.
– Мог бы и поточнее! – буркнул Мадон.
– Когда мне было уточнять? – возмутился Белоцветов. – Конечно, можно было бы сесть, оценить астрономическую и магнитную ситуации, установить навигационные соглашения… но кто-нибудь дал мне эти два-три часа?!
– Ни боже мой! – с непонятным ликованием передразнил Мадон.
– Нельзя ли сразу поближе? – спросил Кратов. Он испытывал непривычный озноб, и вряд ли холод был тому виной.
– Нет, – твердо сказал Татор. – Сначала полный мониторинг состояния. Потом пойдут автоматы. И уж после всего, когда будет включено собственное энергоснабжение «гиппогрифа», на борт поднимутся люди.
– Это слишком долго, – поморщился Кратов. – Я надеялся управиться до темноты.
– Чего-чего, а темноты, пожалуй, не будет вовсе, – веско заметил Белоцветов. – Сейчас явится красное солнышко, потом, по всей очевидности, голубое, а потом мы со стариной Таргетом сменим звездную систему.
– И что? – спросил Мадон.
– Я не знаю, – честно ответил Белоцветов. – И никто не знает. Ну разве что астрархи. Что ты ко мне привязался? Я никогда не бывал на такой сумасшедшей планете, которая вначале порхает между первых четырех светил, а потом вдруг срывается с места и уносится к другим четырем. И ты не бывал!
– И никто не бывал, – прибавил Кратов.
– Что мне и не нравится, – безрадостно заключил Мадон. – Я люблю определенность.
«Чтобы все было просто и ясно, – мысленно добавил Кратов. – Я тоже это люблю. Чтобы как в хайку: полная прозрачность в трех строках. Поэтому и хочу скорее добраться до корабля, покончить с неопределенностями в этом паноптикуме и вприпрыжку вернуться в обычную вселенную».
– Феликс, – сказал Татор.
– Слушаю, мастер.
– Что говорят зонды?
– В общем, все спокойно.
– Что значит «в общем»?
Феликс Грин помолчал.
– Крупные металлосодержащие объекты в пяти километрах к востоку, – наконец сообщил он.
– Восток – это где? – ядовито осведомился Мадон.
– Ну, скажем… если… – Грин смущенно покашлял. – К хронологически последнему востоку.
Лицо Белоцветова отразило напряженную работу мысли.
– Стало быть, вон там. – Он без большой уверенности показал рукой вправо по борту «архелона».
– Врешь, – с удовольствием объявил Мадон.
– И что же это за объекты? – терпеливо спросил Татор.
– Трудно сказать… Они занесены снегом.
– Наверное, астрархи что-нибудь позабыли, – предположил Белоцветов.
– Эти ваши астрархи, – нервно сказал Мадон. – Вечно они что-то забывают. Все-то они усложняют в этом мире, стремящемся к простоте… В конце концов, это нас не касается.
– Мне просто интересно, – оправдывался Белоцветов.
– Ты никогда не встречал крупных металлосодержащих объектов?! – вскинул брови Мадон.
– Когда мы закончим с кораблем, – вмешался Кратов, – у нас будет немного свободного времени. Совсем немного, но вы, Санти, успеете удовлетворить свое любопытство.
– Благодарю, патрон! – обрадовался Белоцветов.
– Только не называйте меня патроном, Санти, – терпеливо поправил его Кратов.
– Хорошо, босс, – немедленно парировал тот.
– Роман, – вдруг быстро и невнятно проговорил Татор, – вы сошли с ума!
– Ну уж нет, – сказал Мурашов. – Noli me tangere![59] Я их через всю Галактику контрабандой пер! Не прощу себе, если не обкатаю сейчас эту планетку…
– На командирском «архелоне» что-то происходит, – тревожно сообщил Мадон.
Белоцветов засмеялся.
– Док прихватил с собой лыжи, – пояснил он.
– Точно, он спятил, – убежденно сказал Мадон. – Я давно это за ним замечал. У кого-нибудь на этой калоше есть бинокль?
– У меня есть, – ответил Кратов, вытягивая из-под меховой куртки прибор.
– A, merci, – невнятно проговорил Мадон (как обнаружилось, в минуту тревоги он легко переходил на родной язык) и вперился в далекую синюю кляксу на белом снегу.
Белоцветов лукаво покосился на Кратова и опустил руки на пульт. «Архелон» слегка покачнулся и, сильно задрав корму, двинулся вниз по склону. Мадон с недовольным вскриком завалился вперед и повис на страховочных лапах, но бинокля, к счастью, не выпустил.
– Свинарник! – с чувством произнес Татор. – Бардак! Можно управлять чем угодно, но как можно управлять бардаком?! На этой планете кто-нибудь прислушивается к моим приказам?
– Угу, – отозвался Кратов. – Я прислушиваюсь. Мне это даже нравится. Но я всего лишь пассажир, и это академический интерес.
– Спасибо, – сказал Татор. – А остальных я, в крайнем случае, могу просто расстрелять… – Белоцветов хихикнул, но «архелон» не остановил. – Как там поступали в прежние времена… вздернуть на рее. Или лишить доли вознаграждения по контракту.
Платформа резко затормозила и зависла над склоном, сохраняя крутой дифферент на нос. Потом неспешно и, как показалось Кратову, без участия водителя выровнялась.
– А я так вовсе ни при чем, – быстро сказал Мадон.
– Да будет вам, мастер, – сказал Белоцветов с некоторой обидой. – Сразу уж и лишить… Сами же говорили: полная биологическая нейтральность!
– Порядок на то и порядок… – начал было Татор.
– Смотрите, что творит! – закричал Белоцветов, и все обернулись.
Черепаха накренилась, пробороздила бортом нетронутую снежную гладь холма и не без усилия избежала опрокидывания. Никто не обратил на это внимания.
Крохотная фигурка в кислотно-желтом скафандре (базовый режим мимикрии отключен по каким-то личным соображениям демонстративного свойства) стремительно летела по направлению к кораблю, выписывая петли и закладывая умопомрачительные виражи. Позади нее в воздухе висел, долго не опадая, сверкающий снежный шлейф.
– Мировой рекорд, – сказал Мадон завистливо. – Книга Гиннесса. Первый человек, вставший на лыжи в скафандре высшей защиты «галахад».
– Я тоже так хочу, – объявил Белоцветов. – Только не умею.
– И бьюсь об заклад, ничего ему за это не будет, – добавил Мадон с обычной своей сварливостью.
Мурашов был уже внизу. Завершив свой головокружительный спуск пижонским разворотом, он теперь копошился возле корабля. Кратов отнял бинокль у Мадона – тот недовольно зашипел, но смолчал. Мурашов без большой спешки катил вдоль серого, в глубоких складках, как у пожилого кита, борта «гиппогрифа», временами озираясь.
– Что уж теперь-то… – проговорил Белоцветов, и платформа прянула с места.
– Конюшня! – провозгласил Татор. – Клоака! Черт вас всех дери, я тоже спускаюсь. Грин!
– Слушаю, мастер.
– Все зонды – к месту встречи. И смотреть в оба!
– Сделано, мастер.
– Роман, – позвал Кратов. – Что там у вас происходит?
– Странное ощущение, – откликнулся Мурашов. – Как если бы… не знаю, как и выразить…
– Вы уж постарайтесь, док, – едко посоветовал Мадон.
– Такое ощущение, что меня разглядывают.
– И оно тебя не обманывает, – сказал Белоцветов. – Уж поверьте, мы с вас глаз не сводим!
– Не так, – сказал Мурашов. – Как будто меня разглядывают… э-э… без удовольствия.
– А кто же вы, девушка, чтобы вас разглядывать с удовольствием?! – фыркнул Мадон.
– Прекратить вольнотреп! – негромко, но жестко потребовал Татор. («Где он подцепил это любимое словечко покойного Пазура? – удивился про себя Кратов. – Или в командирском цехе гуляет свой собственный словарик крепких выражений?») – Феликс?
– Мастер, да все спокойно! – с некоторым раздражением сказал тот.
– Ладно, – проворчал Татор недоверчиво. – Спокойно так спокойно… Роман, прекратите метаться. Стойте на месте и ждите нас.
– Сделано, мастер, – сказал Мурашов.
– Что-то мне здесь не нравится, – проговорил Мадон. – И зря мы не захватили с собой оружие.
– Отчего ты так в этом уверен? – удивился Белоцветов.
– Консул, вы ничего от нас не утаили? – спросил Мадон. – Я имею в виду характер груза?
– Голубой контейнер массой пять тонн, – прикрыв глаза, напомнил Кратов. – Полностью герметичный и представляющий собой сложную высокотехнологичную аппаратуру… медицинского назначения. Я отвечаю за свои слова. Груз абсолютно безопасный практически во всех смыслах. Если, конечно, не уронить его на себя. Или не привести в действие.
– А что будет, если его привести в действие? – не успокаивался Мадон.
Кратов не ответил.
– Или он придет в действие самопроизвольно?
«И действительно, – вдруг поразила Кратова неприятная мысль. – Я ведь и не помню, как уходил оттуда. И чем этот голубой контейнер… „походный салон-вагон Его Императорского величества“, как назвал его Стас Ертаулов… был в тот момент занят. Возможно, я только думал, что он прекратил свою работу. А на самом деле он работал вовсю и лишь притворялся безжизненным. И работал все эти двадцать лет. И никто, кроме его создателей, не ответит мне сейчас на вопрос об источниках его энергии, о продолжительности их срока службы. А Пазур мне тогда не сказал, как его остановить. И я даже не знаю, как он должен выглядеть в отключенном состоянии…»
– Роман, – сказал он, – если вам что-то сильно не понравится в своих ощущениях, немедленно уносите ноги. Без всякого геройства!
– Ох, что-то здесь не так, – простонал Мадон.
– Заткнись! – вдруг рявкнул Белоцветов. – Что ты заладил?! Если уж тебе вовсе невмоготу, так я могу высадить тебя здесь. До «Тави» недалеко, дотрюхаешь пешком.
– Я не боюсь, – сконфуженным тоном сказал Мадон. – Просто ненавижу неопределенность. Если есть какая-то опасность, пускай мне об этом сообщат заранее, и я буду готов. А не баюкают всякими побрехушками насчет биологической нейтральности…
– Там не должно быть никаких опасностей, – сказал Кратов сквозь зубы. – Никаких! Так мне обещал астрарх, а у астрархов нет обычая давать ложную информацию.
«Во всяком случае, я все еще на это надеюсь», – мысленно прибавил он.
– Успокойтесь все, – промолвил Мурашов. – Наверняка мне все это кажется. Сознание человека устроено таким образом, что не терпит чересчур больших пустот, и стремится заполнить их собственными призраками. А где взять еще большую пустоту, чем целая и совершенно пустая планета?
– С разбросанными в произвольном порядке металлическими объектами, – ввернул Мадон.
– Доктор Кларк был бы счастлив, – хмыкнул Кратов.
– Голос пустоты! – с энтузиазмом подхватил Белоцветов. – Такое бывает. Однажды я куковал в одиночестве на орбитальной базе…
– И кто же это мог доверить такому раздолбаю целую орбитальную базу? – произнес в пространство Мадон.
– Так уж вышло. База подлежала консервации, и образовался шестичасовой лаг между отлетом последней смены ремонтников и прибытием ликвидационной комиссии… Чего я там только не наслушался! И дети плакали, и женщины визжали, и кто-то занимался любовью за стенкой… стенка была полуметровая, бронированная, с поглощающим заполнителем, но я слышал все вздохи и охи, и, по-моему, их там было трое… под конец в коридоре кто-то сплясал качучу, а еще кто-то с большим чувством и совершенно без слуха спел «Miserere» в интерпретации Озмы.
– Да ты сам же и спел, – недоверчиво сказал Мадон.
– Ты же знаешь, что я, будучи в состоянии полной душевной гармонии, обыкновенно пою «Летят утки», – возразил Белоцветов незлобиво.
Платформа одолела наконец показавшийся бесконечным спуск, пересекла оставленную Мурашовым лыжню и бодро вкатила на ровную площадку под брюхом корабля между раскинутых посадочных опор.
– Интересно, кто об этом позаботился? – спросил Мадон. – Я имею в виду опоры. На мертвом-то корабле…
– Какой-нибудь посмертный рефлекс автоматики, – предположил Белоцветов. – Скажите, босс, у вас там были когитры?
– Разумеется, были, – проворчал Кратов. – Не воображайте о том времени бог весть что… И нужно вам знать, Алекс, что у «гиппогрифов», предназначенных для посадок лишь на безатмосферных небесных телах, опоры вообще не убирались. Видите, как они оплавлены?
Мадон присмотрелся.
– А нельзя ли нам отъехать подальше? – спросил он самым невинным тоном.
К ним приблизился Мурашов, с парой коротких лыж и изогнутыми для скоростного спуска палками под мышкой. На бровях его застыл иней.
– Воля ваша, – сказал он, – «голос пустоты», и все такое… но я что-то слышу.
– Это ты мои мысли принимаешь, – уверил его Белоцветов. – Мою черную зависть. Я тоже хотел бы вот так, на лыжах, и чтоб не кубарем последние полкилометра.
Все звездоходы могли ощущать эмофон собеседника. Сам Кратов исключением не являлся. Но Мурашов был эмпат, к тому же прошедший специальную медицинскую подготовку, и его возможности никак нельзя было сравнивать с заурядными. И хотя он упорно и даже с некоторой усталостью отрицал это замечательное свойство, его искренность вызывала сомнения. Поэтому в его присутствии хотелось думать лишь о пустяках либо забить себе голову какой-нибудь липучей мелодийкой. Или хотя бы классической фоновой мыслью о белой обезьяне.
– Подите к черту, – сразу же сказал Мурашов, ни к кому персонально не обращаясь. – Мне эта белая обезьяна уже вот где стоит. Я честно пытаюсь разобраться в своих ощущениях, а тут вы с вашими приматами. И добро бы еще какой-нибудь умненький орангутан цвета сливочного мороженого, а то поганая бежевая мартышка с розовым задом…
Кратов поспешно отвел глаза. Белоцветов смущенно хмыкнул и зарделся. Мадон же уточнил с самым желчным выражением лица:
– А вы какого цвета задницу больше предпочитаете, док?
Мурашов не ответил. Он воткнул лыжи в снег возле опоры и теперь стоял озираясь, донельзя похожий на антенну дальнего приема в активном поиске. Белоцветов молодцевато махнул с платформы прямо через бортик. Глаза его возбужденно блестели. Он привстал на цыпочки, пытаясь достать до нависшего над ними бронированного чрева.
– Это замечательно! – сказал он. – Это, братцы мои, «Летучий Голландец»!
Мадон продолжал сидеть, нахохлившись, словно ворона, а Кратов тоже покинул свое кресло. Теперь можно было не притворяться, что ему нет никакого дела до этого корабля. В конце концов, он ни разу не видел мини-трамп «пятьсот-пятьсот» со стороны – если не считать нескольких минут, проведенных в диспетчерском пункте при погрузке, да еще последнего «прости» из сияющей трубы спасительного эфирного туннеля, что перебросил им Лунный Ткач.
Он протянул руку и, размышляя, не покажется ли это кораблю неуместным панибратством, похлопал его по обожженной опоре.
«Привет, – сказал он мысленно. – Я вернулся. Ты не ожидал?»
Корабль молчал. Что бы там ни мерещилось Мурашову с его фантастическим чутьем, внутри этих холодных отсеков и коридоров ничего не происходило. Все закончилось. Все бесповоротно закончилось еще двадцать лет назад.
…Покатые бока в наползающих друг на дружку металлокерамических плитах. Местами броня выглядела так, словно по ней палили из крупнокалиберного орудия. Намертво сомкнутые створки грузового люка. Если напрячь зрение и знать, куда смотреть, можно было различить, а скорее – угадать огромные, в человеческий рост, цифры бортового номера. А если пройти вдоль внешних ребер жесткости, то можно было оказаться под одной из гравигенных секций. Под той самой, в которую должен был попасть, пройдя сквозь экзометрию, Стас Ертаулов, но так и не попал…
Наконец подплыл «архелон» Татора. Судя по отрешенному виду командора и склоненной голове, он как раз принимал очередной отчет Феликса Грина. За его спиной недвижным истуканом громоздился Брандт с опущенным на лицо светофильтром, который оставлял для обозрения только нижнюю челюсть, что совершала размеренные жевательные движения.
– Будем вскрывать грузовой люк? – деловито осведомился Белоцветов.
Кратов отрицательно помотал головой.
– Когда мы уходили, то оставили открытым пассажирский шлюз, – сказал он.
– Это сильно облегчает задачу, – сказал Белоцветов, а Мадон кисло присовокупил:
– Неосмотрительно. Кто-нибудь мог залезть и похитить ваш ценный груз.
– Видите ли, Жак, мы очень спешили, – пояснил Кратов сквозь зубы.
Татор дождался, пока выпускной трап его платформы выйдет до конца, и лишь тогда снизошел на уже утоптанную площадку. Судя по лицу, он был намерен карать и миловать. Отдавая предпочтение первому.
– Со всех долой – одна двадцать пятая доля вознаграждения, – объявил он. – Основание – массовое и дерзкое неподчинение приказам. За исключением пассажира, второго навигатора и доктора.
– Что я говорил? – проворчал Мадон.
– Доктору его искусство слаломиста обойдется в одну двадцатую, – продолжал Татор. – Вопросы есть?
Мурашов, понурившись, ковырял снег носком ботинка. Белоцветов же не выглядел чересчур озабоченным.
– Ерунда, – шепнул он Кратову. – Перекроем премиальными за экстренную разгрузку.
Мадон наконец покинул свой насест и занялся багажом. За работой он казался не таким пасмурным, как обычно. К нему присоединился Белоцветов, а затем и Брандт. Они извлекли из багажного отсека командирского «архелона» два автомата-разведчика, размером с большую собаку каждый, и теперь приводили их в чувство. Один автомат опамятовался быстрее другого. Он уже требовательно сучил передними лапами и с живостью поводил глазами на телескопических стебельках, чем сразу напомнил Кратову бойких карциноморфов-хтуумампи, встреченных им во время аудиенции у Лунного Ткача (ничего сверхъестественного в том не было: хтуумампи и являлись конструкторами этой модели).
– Кажется, мы быстро управимся, – проговорил Татор. – Ты доволен, Кон-стан-тин? По тебе не скажешь.
– Я часто представлял себе, как это произойдет, – сказал Кратов. – Не строил никаких сценариев, даже не собирался заняться этим вплотную, а просто думал, как окажусь рядом с этим кораблем, как пройду сквозь открытый шлюз по центральному коридору. Думал, что же буду при этом чувствовать. Может быть, следовало прихватить сюда бутылку хорошего вина и просто посидеть в своем кресле с бокалом. Вспомнить прошлое, окинуть взглядом пройденное… И вот я здесь, и я ничего особенного не чувствую.
– Надеюсь, ты летел сюда не затем, чтобы удовлетворить свою ностальгию по ушедшей юности? – осторожно спросил Татор.
– Конечно же, нет. Но и относиться к этому кораблю как к обычной жестяной коробке тоже было бы нечестно.
Татор задумчиво попинал опору.
– Когда… и если… автоматы включат собственное энергоснабжение грузовика, – сказал он, – Грин пошлет к нам сервомехи. Мы заберем груз. И у тебя останется еще несколько часов, чтобы побыть здесь одному. Если захочешь, разумеется.
– Одному? – Кратов усмехнулся. – Там могут быть призраки.
– Я знаю, у Мадона где-то припрятана бутылка хорошего вина, – сообщил Татор. Покосившись в сторону инженера, добавил с сомнением: – Наверное, с ним можно договориться.
– Хорошо, – сказал Кратов. – Когда все закончится, я договорюсь с Мадоном. Я и не с такими договаривался… А Белоцветов слетает полюбоваться на металлосодержащие объекты.
В некотором отдалении Мурашов, сидя на корточках, что-то внимательно разглядывал и даже осторожно трогал вытянутым пальцем.
– Мастер, – позвал он негромко, – вас не затруднит поглядеть?
– Нисколько, док, – откликнулся Татор.
Он легонько потрепал Кратова по плечу и отошел с подобающей его рангу неторопливостью. Склонился над мурашовской находкой.
– Что это может быть, мастер? – спросил тот.
Татор не ответил. Напряженно выпрямившись, он всматривался куда-то поверх всех голов. Его смуглое лицо приобрело сероватый оттенок, как с ним бывало в минуты чрезвычайного волнения.
– Ни у кого на борту «Тави» нет такой обуви, – продолжал Мурашов. – Вот разве что у Консула.
Кратов в смущении осмотрел свои ботинки. Он и в самом деле не считал нужным связывать себя общепринятой формой. На ногах у него было то, что он носил долгие годы и что уже лет десять как вышло из массового употребления.
– Размер не тот, – приглядевшись, прокомментировал Мурашов.
– Такого громадного размера нет ни у кого, – медленно сказал Татор. – Даже у Брандта.
– Братцы, что происходит? – спросил Кратов, быстро подходя.
Татор молча ткнул пальцем себе под ноги.
Неясная цепочка следов тянулась из-под брюха «гиппогрифа» в сторону дальнего склона ложбины и там растворялась совершенно, запорошенная снегопадом и раздутая ветрами. Следы были большие, даже очень большие, почти прямоугольные и довольно свежие.
– Кажется, астрарх не все поведал тебе, Кон-стан-тин, про тридцать первую планету шарового скопления Триаконта-Дипластерия, – заметил Татор, старательно выговаривая каждое слово. – Металлосодержащие объекты. Эти следы. Что скажешь?
Кратов растерянно пожал плечами.
– Нет, это невозможно! – вдруг промолвил Мурашов страдающим голосом. – Да неужели вы ничего не слышите?!
– Отчего же, – сказал Татор. – Я уже слышу.
– И я слышу, – подтвердил Кратов.
– И я, – объявил, подходя, Белоцветов.
– Что, черт дери, происходит? – возмущенно осведомился Мадон. – И где они хоронятся, если мы все их слышим?!
Они стояли, почти инстинктивно заняв позицию «спина к спине», и напряженно озирались.
– «Тавискарон», Феликс, у нас… гм… осложнения, – невнятной скороговоркой произнес Татор.
– Понял, мастер, – прошелестел тот. – Прикрою вас с воздуха. Но… вам следует выйти из-под корабля. Вы можете сделать это?
Брандт молча повел плечами и спустя мгновение не по-хорошему привычным движением положил руку на ствол небольшого, почти плоского фогратора последней модели, какой Кратову еще не приходилось ни держать, ни тем более пускать в ход, ни даже видеть. Это был не «калессин», а что-то намного более серьезное. Кратов хотел было упредить Брандта, что оружие применять нельзя ни при каком повороте событий, пока он как ксенолог не даст на то разрешения, но по спокойному лицу второго навигатора и ни на миг не прервавшемуся мерному движению челюсти понял, что тот не хуже его знает, что и как делать.
И к тому же они наконец поняли, откуда за ними могли так долго и незаметно наблюдать.
Мацуо Басё (1644-1694).
Чубакка – персонаж фантастического эпоса «Звездные войны», гигантский мохнатый гуманоид, лишенный дара речи в традиционном понимании.
Гераклит Эфесский (544-483 до н.э.), древнегреческий мыслитель, которому приписывается изречение «Всё течёт и движется, и ничего не пребывает».
«Все страньше и страньше». Льюис Кэрролл, «Алиса в Стране Чудес».
Везунчик
Неизвестный автор (X в. н.э.).
Забавно
Жан-Батист Луве де Кувре (1760-1797), «Любовные похождения шевалье де Фобласа».
Себастьен-Рок-Никола Шамфор (1740-1794), «Максимы и мысли».
Отсылка к Константину Бальмонту (1867-1942).
Гальфрид Монмутский (XII в. н.э.), «Жизнь Мерлина».
Джеффри Чосер (1340/1345-1400), «Кентерберийские рассказы».
Ямато-моногатари (2-я половина X в. н.э.).
Там же.
Все излишнее вредит
В основном
Божеское дело – успокаивать боль
Почета ради
Себастьен-Рок-Никола Шамфор (1740-1794), «Максимы и мысли».
Пьер Амбуаз Франсуа Шодерло де Лакло (1741-1803), «Опасные связи».
Неизвестный автор (X в. н.э.).
Здесь: сиротство (
Иоттатонна – 1027 килограммов.
Астронимика – раздел лингвистики, изучающий названия космических объектов.
Мурасаки Сикибу (978?-1014?), «Повесть о Гэндзи».
Блез Паскаль (1623-1662), «Мысли».
Огюст Вилье де Лиль-Адан (1838-1889), «Жестокие рассказы».
Почти дословно воспроизведен эпизод с пресс-конференции, на которой создателю сериала «Звездный Путь» Джину Родценберри был задан вопрос по поводу «компенсатора Гейзенберга», применявшегося для телепортации.
Себастьен-Рок-Никола Шамфор (1740-1794), «Максимы и мысли».
Блез Паскаль (1623-1662), «Мысли».
Кодзима-хоси, «Повесть о Великом мире» (1370-1392).
Раджашекхара (IX-X в. н.э.).
Жуанот Мартурель (1405?-1468), «Тирант Белый».
Сагарматха – название Эвереста, высочайшей вершины Земли, на санскрите.
Метемпсихоз (
Исэ-моногатари (X в. н.э.).
Алексей Николаевич Плещеев (1825-1893), «Старик».
Пьер Амбуаз Франсуа Шодерло де Лаюго (1741-1803), «Опасные связи».
Автаркия – социальная модель закрытого типа, построенная на принципах самообеспечения, самодостаточности и предельной изоляции от внешней среды.
Никколо Макиавелли (1469-1527), «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия».
Огюст Вилье де Лиль-Адан (1838-1889), «Жестокие рассказы».
Фрэнсис Бэкон, «Опыты, или Наставления нравственные и политические».
Альфред Эдмунд Брэм, «Жизнь животных».
Одзава Роан (1725-1803).
Трискайдекафобия – боязнь числа 13, болезненное суеверие.
Что-то вроде «Черт подери!»
«Мне очень жаль… Прошу прощения…»
Неизвестный автор эпохи Хэйан (794-1185).
Розеттский камень – плита с выбитым на ней в 196 году до н.э. текстом на древнеегипетском языке, с параллельным переводом на древнегреческий. Знание лингвистами последнего позволило расшифровать египетские иероглифы.
Аркадий и Борис Стругацкие, «Гадкие лебеди».
Ганс Христиан Андерсен, «Штопальная игла».
Target
Дзюн Таками (1907-1965).
Изо дня в день
К слову
Против смерти нет лекарств в садах
Дзёсо (1662-1704).
Дерьмо
Не трогайте меня!