Ксенолог Константин Кратов по прозвищу Галактический Консул завершает свою удивительную многолетнюю миссию. Рациоген, зловещий прибор для усиления интеллектуальных способностей, найден. «Длинное сообщение» от неведомой суперцивилизации прочтено. Впереди ждет самое опасное и захватывающее путешествие, какое только может выпасть на долю человека – полет к началу времен и пространств. Путешествие, из которого Галактический Консул твердо намерен вернуться домой. Шестой, заключительный роман грандиозной фантастической эпопеи Евгения Филенко.
1.0 – создание файла.
Это был большой корабль. Очень большой, до неприличия.
Собственно, сооружение таких астрономических масштабов и кораблем-то назвать язык не поворачивался. То была планета размером с Марс, хотя и без атмосферы и природных достопримечательностей вроде вулкана Олимп. Атмосфера, впрочем, была когда-то, но в ходе подготовки к странствию решено было ею пренебречь, как излишним и отягощающим атрибутом. Корабль, отнесенный к не существовавшему прежде классу эксаскафов, «сверхгигантских транспортных средств», и единственный его экземпляр был даже чуть больше Марса из-за раскинутых на полтора десятка миль, подобно крыльям, решетчатых и на вид чрезвычайно хрупких эмиттеров ЭМ-связи. Это сообщало ему парадоксальное сходство с безобразно разъевшимся шмелем. Разумеется, ничего хрупкого, ненадежного и не защищенного многократно в этой конструкции быть не могло.
Корабль носил имя на чужом языке, которое с немалым смысловым произволом можно было перевести как «Гарпун Судного Дня».
Что ж, метафора высшего суда не чужда была даже самым развитым и мудрым цивилизациям Галактики.
Планета до того, как стать кораблем, тоже имела свое имя – что-то вроде «Двуглавый крылатый дракон с одной головой в огне и другой во мраке». Еще одна своего рода метафора, и весьма прозрачная. Теперь же, покинув прежнюю орбиту, планета распростилась с этим именем навсегда.
С такими размерами и массой любое путешествие в экзометрии для «Гарпуна» было рутинным, едва ли не моментальным перемещением из одной точки мироздания в другую.
Но сейчас все было иначе.
Корабль падал в экзометрию уже вторые сутки, а это значило, что он пересекал Галактику из конца в конец с тем, чтобы вскорости покинуть ее пределы. Конечно же, если условно представить Млечный Путь в виде некой окружности, не через центр, что неизбежно привело бы его в Ядро. Даже в экзометрии такой визит чреват был каким-нибудь непредсказуемым откликом, вплоть до незапланированного выхода в субсвет через казуальный портал, прямиком в звездную толкотню и как бы даже не в опасные окрестности угнездившейся там сверхмассивной черной дыры с насмешливым именем Гелир-Моргот (что было все же не в пример удачнее традиционного и несколько корявого обозначения «Стрелец А-звездочка»). Такие рискованные перипетии программой полета не предусматривались. Полет проходил по большой хорде, самую малость задевавшей внешний контур центрального скопления самых древних светил Галактики.
Спросить, а не проехали ли мы часом Ядро, было не у кого.
На протяжении всего рейса к конечной цели Константин Кратов был предоставлен самому себе.
Ясное дело, его предупреждали. Как в мягких, увещевающих выражениях, призванных склонить к отказу от миссии, так и в жесткой форме: без крайней нужды не привлекать к своей мелкой персоне внимание экипажа.
В конце концов, у него был специально выгороженный пузырек личного пространства в недрах искусственной планеты со шмелиными крыльями. В этом пространстве имелось все необходимое, чтобы поддержать жизнедеятельность, скрасить досуг и занять внимание вынужденного и не слишком угодного пассажира.
При желании он мог даже путешествовать внутри эксаскафа. Для этого в его распоряжении была «вимана» – обтекаемый, обернутый броневыми плитами в два слоя снаряд с гравигенным приводом и собственным защитным полем во избежание нечаянного столкновения с внутренними механизмами «Гарпуна». В самом начале полета Кратов затеял было вылазку от своего обиталища к поверхности, но повернул назад не с полдороги даже – с какой-то сотой ее части. Все, что явилось его взорам в ходе этой спонтанной прогулки, имело вид погруженных в серый сумрак поверхностей, неохватных человеческим глазом и по причине своих циклопических размеров не слагавшихся в какие-то осмысленные формы. Искусственные горные массивы. Внутренности левиафаньего чрева. На что тут любоваться?
Без крайней нужды…
Если даже захотеть, он не смог бы разыскать экипаж в этом внутреннем космосе.
А если бы и разыскал…
И как же человек нормального сложения и высокого, будем справедливы, но все же естественного по людским меркам роста смог бы привлечь внимание существ, чьи физические размеры измерялись милями?!
Поэтому Кратов вполне обоснованно мог полагать, что на корабле с претенциозным именем «Гарпун Судного Дня» пребывает в одиночестве.
У него были книги. А еще музыка, записи театральных постановок, любимые старые фильмы и целый список новых, смотреть которые он не готов был даже под угрозой сенсорного голода. Хотя эта напасть светила ему в самую последнюю очередь. Равно как не пугал и простой человеческий голод: пищеблок, что находился в уютной столовой с барной стойкой, диваном и изящным столиком из керамического хрусталя с узорами в стиле «укиё-э», оснащен был расширенной программой, способной избаловать хозяина блюдами любой вообразимой земной и нескольких внеземных кухонь.
Спальня с неприлично просторным лежбищем в форме раковины (стиль «бореаль», с которым он впервые познакомился еще на Сфазисе и редко расставался дома, на Земле: к роскоши легко привыкнуть!) и гипнотическими фантоматорами на случай бессонницы.
Рабочий кабинет с несколькими видеалами, письменным столом со встроенной сенсорной панелью, диваном и двумя креслами в разных углах. Кому здесь могло понадобиться второе кресло?!
Медицинский кабинет, куда ему предписано было являться на обследование утром, вечером и всякий раз, как только возникали малейшие, надуманные, не имеющие места в реальности признаки дурного самочувствия. Попробуй только пропустить сеанс – незримый, по пустякам не докучающий, но зорко за всем приглядывающий когитр ныл, ворчал, нудил, взывал к совести, и проще было уступить, нежели без нужды демонстрировать вдруг взбрыкнувшее эго. Да к тому же это какое-никакое, а развлечение.
Ванная с выходом к бассейну – две тридцатиметровых дорожки прозрачной, прохладной, бирюзовой воды, которую, как утверждалось, можно было пить. Вопрос только: зачем? На случай выхода из строя решительно всех систем жизнеобеспечения, внезапно случившейся засухи и обязательного в таких случаях Водяного Перемирия?
Еще пара комнат, совершенно пустых. Должно быть, архитекторы его обители-пузырька не успели сочинить для них сколько-нибудь полезного содержания.
И спасательная капсула, в которую из любой точки жизненного пространства, бросив все как есть, можно было попасть за двадцать секунд. Внутри находились два скафандра, легкий «арамис» и тяжелый «галахад», оружие с батареями непрерывной подзарядки, еще один пищеблок, на сей раз мобильный. А также собственная система биологической защиты, гравигенная секция и компактный сигнал-пульсатор. Все это добро имело смысл только в том случае, если эксаскаф потерпит бедствие в субсвете. Тогда капсула предоставляла своему обитателю реальный шанс на спасение. Она могла пронзить внутренности корабля-планеты подобно раскаленной капле магмы и вырваться на свободу… В экзометрии капсула была бесполезна и выступала лишь элементом психологического комфорта.
Все на благо единственного обитателя.
И никакой связи с внешним миром.
Скучно и одиноко.
Кратов не знал, что происходит за бортом, с момента начала миссии. Не знал этого и сейчас. И не узнает, даже когда миссия вступит в решающую фазу.
Если что-то пойдет не так, если миссия потерпит неудачу, если цель не будет достигнута и гигантский корабль никогда не вернется в субсвет, этого он тоже не узнает.
Хотя есть надежда, что когитр, находящийся в неразрывной связи с интеллектронной системой «Гарпуна» и сам являющийся частью этой системы, все же сочтет правильным уведомить пассажира, что его комфортабельный вояж завершен.
Пассажир знал, что это дорога в один конец.
К началу пространства и времени. К началу всех начал. Где никто и никогда еще не бывал. Да и ни к чему там околачиваться живым существам во плоти.
Разве мог он пропустить такое приключение?!
Все происходило очень быстро, энергично и совершенно бестолково. Они продолжали стоять, во все глаза следя за снежными склонами, зефирно-розовыми в лучах нового, только что взошедшего солнца. Красного, как и обещал Белоцветов. Ничего не происходило, ничто не двигалось и не нападало, вообще никак не обнаруживало недобрых намерений. Только чужой эмоциональный фон, плотный, путаный, совершенно нечитаемый. Да, и следы. И, по словам Феликса Грина, «крупные металлосодержащие объекты в пяти километрах к востоку», которые никак не могли быть техникой, позабытой астрархами, а находились в прямой связи с эмо-фоном и следами. Все молчали, выжидая, чем разрешится нараставшее напряжение, и никому затянувшаяся пауза не нравилась. Разумнее всего было спешно погрузиться на «архелоны», поднять броню и нестись во весь опор под защиту «Тавискарона» с его изолирующими полями, броней и тяжелыми бортовыми фограторами двойного назначения. Это был бы провал. Неожиданный и постыдный. Все испытания и перипетии оказывались напрасными, время – потраченным впустую, ожидания – обманутыми, вопросы – неотвеченными. Поэтому отступать никто не желал, даже Мадон с его чрезмерной мнительностью, даже Элмер Э. Татор с его доходящей до занудства ответственностью. Тишина звенела, подобно перетянутой струне, того и гляди – лопнет, но ничего вокруг не менялось: снег, люди, корабль… И нервы – они тоже были натянуты до предела. Если бы с крыши «гиппогрифа» вдруг с толстым шорохом сполз снежный пласт, все струны лопнули бы разом, и начался бы ад. С криками и стрельбой. Это было лишнее.
– Парни, – позвал Кратов вполголоса.
Никто не шелохнулся, только доктор Мурашов едва заметно дернул головой в направлении голоса. У него, как и у Кратова, оружия не было. Во всяком случае, руки его были свободны. Согнуты в локтях, как лапы динозавра, ладони выставлены перед собой, пальцы растопырены. Это и было его тайное оружие?
– Парни, – повторил Кратов. – Нам никто не угрожает.
– Надеюсь, – сухо проронил Татор.
– Тогда чей эмо-фон мы слышим? – шепотом осведомился Мадон.
– Нет разницы, чей, – сказал Кратов. – Важно, какой.
– И какой же? – негромко спросил Белоцветов.
– Нейтральный. Нет агрессии. Нет тревоги.
– Любопытства тоже нет, – добавил Мурашов. – Вам не кажется странным, Консул, что никто не удивлен нашим визитом?
– Прислушайтесь, Роман, – настаивал Кратов. – Это не эмо-фон, а бессистемный набор формант. Как у… м-м-м…
– Как у животного, вы хотите сказать?
– Если бы я не знал точно, что на Таргете не может быть животных с эмо-фоном.
– Откуда такая убежденность? – сардонически отозвался Мадон. – Ваш знакомый астрарх уверял?
– Астрарх мог добросовестно заблуждаться, – сказал Татор. – Его задача – построить звездное скопление с планетами. Планеты могли быть сиротами. А могли быть украдены из других систем вместе с биосферой, о которой на тот момент никто не задумывался. Теперь пригрело солнышко…
– …и зверушки пробудились от спячки, – подхватил Белоцветов. – Если судить по следам, очень крупные зверушки!
– И прямоходящие, – сварливо присовокупил Мадон.
– Не видали вы медвежьих следов, Жак, – заметил Кратов.
– И нисколько о том не жалею.
– Консул, медведи в ваших краях носят ботинки? – невинно спросил Белоцветов.
Напряжение понемногу спадало. Стволы «калессинов» дрогнули и понемногу пошли книзу. Очевидно было, что беспорядочной пальбы на звук, на движение и во все стороны, не размышляя, удастся избежать.
– Давайте, что ли, выбираться отсюда, – наконец сказал Татор.
– Да, верно, – согласился Кратов. – Успокоимся, осмыслим ситуацию. И вернемся с сервомехами.
– Даже проще, – сказал Татор. – Мы перебазируем «Тавискарон» в эту котловину, как можно ближе к цели. И под защитой корабля спокойно заберем груз.
– И черт с ними, с медведями, – с некоторым даже облегчением произнес Мадон.
– И с металлосодержащими объектами, – прибавил Белоцветов. – Хотя было бы очень интересно…
– Нисколько не интересно! – раздраженно осадил его Мадон. – Нехорошее это место. Непонятное. Чем скорее мы отсюда уберемся, тем лучше для всех.
– Согласен, – великодушно сказал Татор.
– Угу-мм, – подтвердил Брандт.
– Феликс, как обстановка? – спросил Кратов.
После небольшой паузы третий навигатор Грин ответил:
– Я думал, вы видите. Никак не мог взять в толк, отчего вы такие беззаботные.
– Что мы должны видеть? – насторожился Кратов.
– Уже пять минут как держу на прицеле, – быстро и непонятно проговорил Грин. – Четыре Всадника Апокалипсиса…
Он не закончил фразу.
Потому что тишина взорвалась, как фугас. Начался ад, которого очень хотелось избежать.
По периметру вокруг корабля снег вздыбился красивыми фонтанами, и на волю вырвались разлапистые твари в матово-белых панцирях, похожие на скорпионов и волков одновременно. Забавными мультяшными движениями перекувырнувшись в направлении людей и только после этого закрепившись на грунте раскинутыми конечностями, как якорями, твари слаженно, на паучий уже манер плюнули вверх белыми струями, и те в холодном воздухе отвердели на лету, перехлестнулись и образовали подобие ловчей сети с ячейками просторными, но все же недостаточными, чтобы сквозь них проскользнуть человеку в скафандре высшей защиты. Это было нападение, акт немотивированной агрессии, попытка ограничить свободу передвижения, словом – нарушение сразу нескольких статей Кодекса о контактах. Какие рекомендации в аналогичных казусах предлагал Кодекс? Очень разные, в зависимости от экспертной оценки и прогнозов, в широком спектре от подчинения грубой силе до активного и бескомпромиссного противодействия всеми наличными ресурсами. Хотя признавалось, что начинать стрельбу в любой ситуации всегда было самым последним делом. На первый и довольно беглый взгляд твари не выглядели живыми и разумными, это явно были автоматы. Кратов не однажды с головой увязал в ситуациях, когда отличить живое существо от неживого оказывалось слишком сложной задачей, особенно без развернутого и неспешного мониторинга, без техники, без лингваров и мемографов, когда все идет кувырком, вкривь да вкось и через задницу. Ничем хорошим такие переделки не заканчивались. Эмо-фон исходил не от белых тварей, здесь был кто-то еще, отстраненный и удаленный наблюдатель, не вступавший в игру до поры, и это к нему относились странные слова Феликса Грина о Всадниках Апокалипсиса. Разбираться было некогда, а приходилось. Но, похоже, всю сложность обстановки оценить мог только Кратов, и пока он, пятясь под призрачную защиту корабля, панически выстраивал линию конструктивного поведения, решение за него приняли другие люди. Огонь из фограторов открыли одновременно Брандт и Белоцветов. Залпы выжигали в трепетавшей над головами сети безобразные пробоины, что удивительным образом вносило сумятицу в планы атаковавшей стороны. Белые нити спутывались в колтун и падали на самих тварей, лишая их подвижности.
– На корабль! – заорал Кратов.
Почему-то он ни секунды не сомневался, что ему удастся открыть люк «гиппогрифа», хотя с момента, когда это случалось в последний раз, для корабля прошло двадцать лет мертвого кружения в космическом холоде и темноте, да и сам Кратов никогда этого не делал: доступом на борт распоряжался лично первый навигатор Олег Иванович Пазур. Впрочем…
– К грузовому люку!
Там было проще, он когда-то открывал грузовой люк возле поврежденной гравигенной секции, через который Стас Ертаулов отправился в свое невообразимое погружение в экзометрию, откуда так до конца и не воротился. Как там дальше сложилось с этим несчастным люком, Кратов не помнил. Сейчас он бежал, не оглядываясь, увязая в сугробах, позади него судорожно вздыхали «калессины», частил всхлипами фогратор неизвестной модели в руках Брандта, слышались невнятные возгласы, хрустел снег, и над всем творившимся безумием высоко и безучастно трепетал чужой эмо-фон. Всадники Апокалипсиса… яркая фраза, с которой не увязывалось никакого реального образа. Белые скелеты в ржавых латах на белых изможденных конягах. Дюреровские черно-белые мужики с мечами, трезубцами и злыми крестьянскими рожами. Васнецовские голоногие атлеты на лубочных откормленных лошадках… Феликс Грин иногда и не к месту обнаруживал наклонности к странным метафорам…
Всем на «гиппогриф». Там они укроются, переведут дух, соберутся с мыслями. Какая-никакая, а броня. Может быть, удастся поднять защиту. Старичку немало досталось испытаний, но хотя бы какие-то системы должны были сохраниться и функционировать… Вот и люк. Овальное темное отверстие прямо над головой. Два с половиной метра – сущий пустяк. Подтянувшись на руках, Кратов ввалился в грузовой отсек, опрокинулся на спину и перевел дух. Но расслабляться времени не было. Он приготовился затаскивать на борт первого, кто подбежит, а уж вдвоем они управятся скорее… Под кораблем никого не обнаружилось. Кратов сделал несколько резких и коротких дыхательных упражнений – гипервентиляция легких, чтобы прочистить мозг и подготовить себя к стрессовым нагрузкам! – и свесился по грудь из люка. Быстро огляделся.
– Эй, где вы все?..
Никто не ответил, никто не появился. Он прислушался: в полной тишине часто и весомо билось его собственное сердце. Больше ни единого звука. И никакого эмо-фона, ни чужого, ни человеческого. Пустота и безмолвие.
– Татор, ответь! Кто-нибудь, ответьте!..
Выждав с полминуты, что показалось ему вечностью, сознавая безнадежность своих попыток, он вызвал «Тавискарон». И снова, как тогда, на станции «Тетра» – глухое, безнадежное, мертвящее одиночество.
Что-то было не так.
Он вдруг вспомнил.
Двадцать лет назад они покинули «гиппогриф» с закрытым грузовым люком. Пазур сам и закрыл его, чтобы помешать Кратову, который в отчаянии вознамерился броситься в экзометрию на выручку сгинувшему там Стасу Ертаулову.
Но теперь люк был снова открыт.
Ловушка для всякого, кто окажется достаточно проворным и расчетливым, чтобы ускользнуть от белых тварей с их ловчими сетями. И от этих… Всадников Апокалипсиса, которых не видел никто, кроме Феликса Грина.
«Думаете, что поймали шустрика? Как бы не так. Глядите, чтобы я вас самих не затравил».
– Свет! – приказал он, совершенно ни на что уже не рассчитывая.
И стал свет.
Все эти годы «гиппогриф» не только терял остатки энергии, тихонько угасая посреди космического мрака и холода. Он затаился, сосредоточился и, когда представилась возможность, обновил свои ресурсы. И, что совершенно не исключалось, кое-как сам себя подлатал. Это были действия на уровне квазимеханических инстинктов, изначально заложенные во всякую земную технику. На полную регенерацию рассчитывать не стоило, и вряд ли уцелели интеллектронные схемы бортового когитра… Кратов без промедления проверил свою догадку и убедился: нет, не уцелели. Точно так же вряд ли сохранились летательные способности, но базовые системы наверняка восстановились. А базовыми системами были жизнеобеспечение, энергоснабжение и, кстати говоря, защита.
– Закрыть грузовой люк! – скомандовал Кратов.
Тяжелые створки легко и, как показалось, с торопливой услужливостью сомкнулись.
«Все было иначе, – думал Кратов. – Люк был закрыт. Пазур закрыл его своей властью. Поэтому я не смог прийти на помощь Стасу. Вместо этого мне пришлось подключить свое сознание к рациогену, превратиться в сумасшедший гибрид человека и машины и двинуться напролом, сквозь внутренности корабля, к поврежденной гравигенной секции, чтобы привести ее в чувство. И мне это удалось. Но за те годы, что меня здесь не было, кто-то пришел, открыл люк и… – он огляделся, заранее уже предугадывая, что за картина предстанет его взгляду, – …забрал рациоген». Свет был неяркий, аварийный, он едва выхватывал из сумрака очертания металлических ящиков, какие-то ребра жесткости и заиндевевшие поверхности. В проходах темнели страдальчески заломленные лапы сервомехов.
– Полный свет! – потребовал Кратов.
Он не без труда протиснулся между сорвавшимися с креплений вмятыми коробами и оказался в центральном проходе. Здесь они со Стасом весело и жизнерадостно трепались о полной волнующих открытий жизни звездоходов, что-то выдумывали на ходу и неуклюже заигрывали с Рашидой. Потом все изменилось. Обрушилось на них всей тяжестью. Придавило и скомкало. Атака из экзометрии. Неуправляемый полет в никуда. Ему пришлось вернуться в грузовой отсек уже в опрокинутом, дезориентированном корабле, цепляясь за лапы сервомехов и неловко перепрыгивая с контейнера на контейнер. Тогда у него все получилось. А теперь?
«Как там шутейно окрестил его Стас? Походный салон-вагон Его Императорского величества… Доктор же Морлок, последний живой участник проекта интеллектуальной революции человечества, называл его просто Прибор. С большой буквы и с едва ощутимым нежным придыханием в голосе».
Рациоген был на прежнем месте.
Все там же, где целую жизнь тому назад Кратову пришлось разорвать фантасмагорическую связь между машиной и своим мозгом.
Они оба сопротивлялись расставанию как могли.
Вот и снова встретились.
Кратов сделал еще один шаг и положил ладонь в перчатке на голубое, покрытое изморозью тулово рациогена.
«Так ты еще жив?»
Конечно, никто и не собирался забирать Прибор. С какой стати? О самом его существовании знало лишь несколько человек во всей Галактике. И, возможно, один астрарх, для которого Прибор не представлял никакой ценности. То, что сейчас произошло, не имело отношения к цели их миссии. Это было даже не нападение, а какая-то идиотская защитная реакция. Кому-то сильно не понравилось вторжение на планету 8*8-ЛТ-31, известную также под очень условным обозначением Таргет. Кто-то заявил свои права на этот заснеженный мир прежде, чем о том узнали люди. Возможно, этот «кто-то» был не в восторге от самого факта присутствия посторонних в звездном скоплении Триаконта-Дипластерия. Астрарх Лунный Ткач о чем-то не договаривал. Или просто не знал.
Разве астрархи могут чего-то не знать?
Хм… После растерянных извиняющихся тектонов Кратов был готов поверить во что угодно.
Так или иначе, цель миссии «Тавискарона» была достигнута.
Жаль, что сама миссия была преждевременно и грубо пресечена. И это неприятное положение следовало как можно скорее исправить.
Домысел о том, что Татор и его люди были уничтожены белыми тварями, что «Тавискарон» был разрушен вместе с находившимся на его борту Феликсом Грином, Кратов отвергал не обдумывая. Это было неправильно, недопустимо. Да, он имеет свойство притягивать неприятности… или следовать в их фарватере… как на то посмотреть. Но всему есть свои пределы. Нет, это было невозможно. К дьяволу такие мысли.
Он будет действовать, исходя из безусловного допущения, что все живы, здоровы, хотя, возможно, несколько стеснены в перемещениях.
И он вытащит парней из этой передряги.
Оставалось сочинить план.
Стоя возле громадного голубого контейнера, Кратов раздумывал над заманчивой перспективой сызнова подключиться к рациогену в надежде, что тот продиктует ему какой-то осмысленный сценарий дальнейших действий. Черт его знает… наделит неким особым видением ситуации, вскроет новые горизонты интуиции. Сверхспособности нынче оказались бы весьма кстати.
Он все еще помнил, как установить временную связь между собой и Прибором.
Более того: он представлял в общих чертах Главную Процедуру, столь аппетитно обрисованную доктором Морлоком во время их единственной встречи на Баффиновой Земле. Ту самую, что способна превратить его в сверхчеловека. Он даже знал кодовое слово, какое должно было вернуть рациоген из дремоты в полнофункциональное состояние. Для этого ему пришлось в свое время решить подброшенную Морлоком комбинаторную загадку. Она оказалась не такой уж и сложной. Хотя, возможно, на то и был расчет. Ветхий старик Морлок все еще нуждался в союзниках.
Соблазн был не столь велик, чтобы ему поддаваться в неурочный час. Кратов имел собственные виды на Прибор, и привести его в действие он намеревался лишь однажды. Не здесь и не сейчас.
Он провел ладонью по корпусу Прибора, стирая иней и рассеянно вчитываясь в непонятные строки цифр пополам с латиницей.
«В другой раз, приятель».
По вымороженному коридору, озаряемому тревожно мигающим аварийным светом, Кратов прошел к центральному посту. Подошвы ботинок неприятно лязгали по мерзлому полу. Никаких прочувствованных, ностальгических мыслей не возникало.
Возле одной из кают он задержался. Это была его каюта и там, по ту сторону двери, все еще оставались его вещи. Какая-то незначащая ерунда, не стоившая того, чтобы вспоминать о ней все эти годы. Кажется, в небольшой походной сумке, которую даже не успел распаковать. Несколько графий с видами родного дома – стены, крыша, крыльцо. Пара-тройка непросмотренных записей со старыми мультиками. Он так и не узнал, чем закончилась история Зеленого Чудовища и принцессы Гаммы, а ведь чем-то наверняка закончилась… И свитер ручной вязки, мамин настойчивый презент на тот случай, если в экзометрии вдруг окажется слишком холодно.
«Когда все закончится, заберу эту сумку. Ни к чему оставлять мои вещи и мои воспоминания чужому миру, который даже не в состоянии наполнить подобные пустяки сколько-нибудь достойными смыслами. Багаж Стаса и Рашиды тоже заберу. Верну владельцам. Будет прекрасный повод вспомнить молодость. Именно так я и сделаю. Когда все закончится».
Двадцать лет назад доступ на центральный пост был перекрыт защитной перепонкой и требовал голосового указания фамилии с личным кодом. Свой самый первый личный код, код навигатора Кратов все еще помнил и мог назвать.
Но никто ни о чем не спросил, потому что перепонка отсутствовала с тех самых пор, как Лунный Ткач подобрал их с утратившего всякую управляемость корабля.
Впереди была темнота. «Свет!» – скомандовал Кратов севшим от волнения голосом. Ничего не случилось. Проникавшее из коридора аварийное мигание едва выхватывало из плотного сумрака очертания кресел и главной панели управления. Смешно было надеяться вот так взять и вернуться на борт космического корабля спустя двадцать безумных лет и найти его в полном благополучии.
Кратов потоптался на пороге, борясь с некстати охватившей его неуверенностью. Ему нечего было делать на центральном посту. Что он ожидал там увидеть? Что испытать? Занять свое кресло второго навигатора и насладиться воспоминаниями о беззаботной юности, что навсегда осталась на этом корабле? Не самое подходящее время.
Вместо этого он вернулся в свою каюту.
Сумка стояла на том месте, где он ее и оставил. Потрясения и пертурбации не смогли стронуть ее ни на дюйм. Ну да, магниты в основании… приятная иллюзия незыблемости.
Он плюхнулся на диван, показавшийся ему слишком низким, но все равно с громадным облегчением, совершенно неуместным в свете последних событий. Смежил веки, успокоил дыхание. Теперь можно было начинать собираться с мыслями. Здесь ничто не помешает. Здесь его личное пространство, а весь враждебный мир может катиться к черту.
Итак, он сбежал с поля боя.
Довольно-таки новое впечатление для человека, не привыкшего отступать.
Но что он мог поделать, безоружный, с голыми руками?
«Что я мог поделать…» Довольно подленькое оправдание бегству. Разумные поступки не всегда выглядят привлекательно.
Он был всего лишь посторонний на поле боя. Толку от него как от боевой единицы, следовало признать, не было никакого.
То, что это был настоящий бой, сомнений не возникало. Ну да, акт немотивированной агрессии. На нейтральной планете, права на которую никем не были заявлены. Конечно, то могли быть аутсайдеры, не ведавшие о существовании ни Кодекса о контактах, ни даже Галактического Братства… В теории. На практике – нет, не могли. Если вспомнить, с какими стараниями удалось «Тавискарону» проникнуть в сердцевину шарового скопления к той единственной планете, которая интересовала почему-то всех сразу. Под условным обозначением Таргет. Здесь астрарх Лунный Ткач припрятал свою добычу. Здесь открывался замаскированный гравитационным прибоем и нейтронными звездами-ротаторами штатный экзометральный портал. Здесь устроили западню белые скорпионоволки. И где-то здесь же зловеще и незримо расхаживали дозором какие-то там, черт их знает, Всадники Апокалипсиса.
Все это было не случайно.
И никакие то были не аутсайдеры.
Некая сила, знавшая о том, как попасть на Таргет и как приветить тех, кто последует по ее следам.
Что, к примеру, объясняло природу загадочных металлосодержащих объектов.
Оставался вопрос – зачем?
«Гиппогриф» и хранившийся на его борту бесценный груз не заинтересовали загадочных первопроходцев Таргета.
Вполне возможно, они были заняты какими-то своими делами, когда вдруг обнаружили непрошеных гостей. Внезапное соседство оказалось для них до такой степени неприемлемым, что в ход пошла грубая сила. И если нарушение изрядного списка статей Кодекса о контактах было умышленным, кое-кто захочет замести следы.
Эта мысль Кратову чрезвычайно не понравилась.
Он весьма желал бы, чтобы его невидимые оппоненты шли путем тех же логических построений, что и он. Чтобы на каком-то этапе своих умозаключений они точно так же пришли бы к выводу, что имеют дело не с аутсайдерами, в равной степени наглыми и везучими, а со вполне респектабельными членами Галактического Братства, то есть с потенциальными коллегами и сподвижниками. И чтобы невольный огневой контакт был как можно скорее интерпретирован как трагическая ошибка, а следовательно, с максимальной поспешностью предприняты были бы меры к исправлению оной. А если этого не произойдет…
Поэтому он был еще и уцелевший свидетель.
Продолжая сидеть с закрытыми глазами, Кратов вновь запустил сканирование диапазонов связи. Если бы вдруг до него донеслись знакомые голоса, возбужденные и даже несколько злые, он не был бы слишком удивлен. Скорее обрадован и успокоен. Во всяком случае, это не нарушало бы его миропонимание, и без того изрядно пострадавшее за последние дни.
Тишина. Белый шум в наушниках.
«Надеюсь, никому не пришло в голову… или где там у вас расположен мыслительный аппарат… атаковать „Тавискарон“, – подумал Кратов сердито. – Это было бы уже против всяких правил, вопреки всем законам, человеческим и вселенским. Хотя… нападать на людей вне корабля – это разве правильно?»
Кратов похлопал ладонью в перчатке по жесткой поверхности дивана, адресуя этот бесхитростный знак признательности всему кораблю. «Спасибо, что дал возможность перевести дух. Но большого проку от тебя, если честно, я не вижу. Без обид, но ты всего лишь холодная металлическая коробка».
Ко всему прочему, он оставался последним шансом на спасение для тех, кто в таковом спасении нуждался.
Ему нужно было добраться до «Тавискарона».
Там была связь, защита и все необходимое для того, чтобы выжить самому и спасти друзей.
Действуя в рамках, очерченных Кодексом о контактах и здравым смыслом.
…Насколько это возможно.
Он выбрался из корабля тем же путем, что и проник внутрь, через грузовой люк. Снаружи было мрачно и холодно. В темном небе, натужно подкрашивая рваный облачный покров со своих высот синим и красным, что при смешении лучей сообщало всему грязно-лиловый оттенок, висели два солнца. С изрядной натяжкой это время суток можно было полагать вечером. Перепаханный в ходе недавней сшибки снежный покров уже подернулся свежей белой кисеей. Один хороший снегопад – и никаких следов…
Брошенные «архелоны» никуда не делись, торчали в небольшом отдалении друг от друга между корабельных посадочных опор. Кратов постоял, прислушиваясь. Ни единого звука, кроме слабого подвывания ветра на вершинах холмов. Никаких следов присутствия злобных метисов от паукообразных и псовых. Ничего сходного с мистическими Всадниками Апокалипсиса. Несколько раз ему почудились отголоски какого-то невнятного, чужого эмо-фона. Вполне могло быть, что таким образом сознание с наивным усердием пыталось заполнить внезапно навалившийся на него ментальный вакуум собственными призраками. Призраки – ерунда. Он еще не встречал в своей богатой на события жизни призраков, которые были хотя бы в тысячную долю столь же опасны, как приписываемая им репутация. Мерцальники планеты Уэркаф, возможно, располагали какими-то оборонительными рудиментами… однако морфологически они являлись плазмоидами, то есть какая-никакая, но физическая основа в них присутствовала… а для активных действий в их распоряжении всегда имелись вполне материальные эффекторы, прямоходящие и даже бипедальные. Он попытался вспомнить, сколько у Малого Стража было хватательных конечностей, и понял, что есть вещи, которые он начал забывать. Ну да и черт с ним, с Малым Стражем… Женщина по имени Шторм – она выглядела, как плазмоид, вела себя, как плазмоид, но разговаривала, как дама бальзаковских лет, раздосадованная собственным фиаско и, возможно, нескладной женской долей, в силу житейского опыта привыкшая держать удар и скрывать раздражение под иронической вуалью. Легко скрывать чувства под вуалью, когда ты сам – сплошная вуаль… И она была опасна, опасна и смертоносна, как все черти из ада. Или как все дамы бальзаковского возраста, то есть начиная с тридцати лет и до бесконечности. Но у нее ничего не получилось. Как не получилось и у сиреневокудрой хитрюги Лилелланк.
Зато получилось у Всадников Апокалипсиса. Потому что за мужскую работу – если, разумеется, интересует результат! – должны браться мужики. Хотя гендерная принадлежность Всадников остается пока что открытым вопросом…
А может быть, все дело в том, что тектоны, с их щепетильностью в вопросах гуманитарной этики, сдержали данное в Призрачном Мире слово, оставили его в покое и приструнили своих адептов. И тогда за дело взялись совершенно иные силы, которым плевать на гуманитарную этику в универсальном смысле, либо же интерпретируют они означенную этику иначе. Настолько иначе, что полагают себя вправе нападать на разумные существа, явившиеся на нейтральную территорию с мирными намерениями забрать свое, принадлежащее им по праву. Хотелось бы добавить еще и «без оружия», но кто является в неизведанные миры с пустыми руками и голой задницей?.. В конце концов, никто до сей поры не огласил свои привилегии ни на одну из планет шарового скопления Триаконта-Дипластерия, хотя бы даже упирая на статус «пришедшего первым». Возможно, мы пришли вторыми – тому порукой какой-то маловразумительный металлический хлам неподалеку, а «гиппогриф», мертвая неуправляемая жестянка, увы, не в счет. Что вовсе не повод набрасывать сети и уволакивать в полон. Существуют древние, тысячекратно и с большой кровью отлаженные протоколы Галактического Братства для урегулирования имущественных конфликтов. Если, конечно, ты не аутсайдер… причем не просто аутсайдер, а самобытный гений, умелец и талант, владеющий техникой космического маневра до такой степени, чтобы просочиться в самую сердцевину опоясанного тяжелым гравитационным прибоем, нашпигованного ротаторами-ловушками шарового скопления. Ибо откуда в этой части Галактики взяться аутсайдерам, да еще способным управляться с экзометральными порталами?.. Астрарх Лунный Ткач, конечно, большой шутник. Но вряд ли его чувство юмора, при всей своей специфичности, было настолько черным, чтобы забросить рациоген в сферу интересов чужой, высокоразвитой и недружественной культуры. Не самое удачное оформление для презента… хотелось бы чего-то более традиционного… бархатная коробочка, перевязанная шелковой лентой – как и мечталось Кратову в момент ослепительного вселенского прозрения в кругу тектонов посреди Призрачного Мира… Но астрарх мог отвлечься и кое-что упустить из виду. Прохлопать всеми своими бесчисленными гляделками. Возможно ли такое? Или это всего лишь одна из его шарад, выполненная с избыточным натурализмом?
Обходя посадочные опоры, Кратов, захваченный потоком сознания, несколько раз едва не терял равновесие в вязком снежном месиве. Было не то чтобы скользко, а, как говаривала мамина уральская родня, убродно. Пару раз ботинок застревал в ячеях сети, в которую белые ловчие твари пытались расфасовать звездоходов. После массированного ответного огня из фограторов клочья сети рассеяны были по всему склону и кое-где даже свисали с выступов корабельной обшивки. Но самая неприятность ожидала, когда такой вот припорошенный снегом клок прикрывал собой какую-нибудь выбоину, превращая невинный дефект рельефа в капкан.
Защита ближайшего «архелона» была поднята: кабина закрыта, броня торчала дыбом. Это был командирский «архелон», и уж кто-кто, а Элмер Э. Татор позаботился бы о сохранности корабельного имущества. Вот только ожидаемой радужной ряби от изолирующего поля не виднелось, и снежинки не встречали препятствий в своем оседании на грузные обводы серого корпуса. Все равно, нечего было и мечтать одолеть эту цитадель. Если бы экипаж сумел там укрыться, а не тратить время на бессмысленную пальбу, сейчас имел бы место совершенно иной расклад сил. Но, судя по всему, этот «архелон» стоял пустой.
Со вторым «архелоном» картина была ясная. Обуреваемый эмоциями Белоцветов никакими соображениями безопасности и хозяйственности решил себя не обременять, хотя бы даже под страхом лишения премиальных. И потому, покинув водительское кресло, бросил все как есть. Чем невольно оказал Кратову добрую услугу.
Уже на подходах к этой открытой всем ветрам и снегам платформе Кратов не на шутку споткнулся и рухнул, как колода. Спешно проверив состояние конечностей, в мыслях он постановил себе отныне быть намного осмотрительнее. Менее всего хотелось бы в час испытаний обнаружить себя посреди чужой планеты со сломанной ногой… На сей раз причиной падения была не выбоина, а большой белый предмет, совершенно упрятанный под нанесенным непогодью снеговым одеялом. «Неужели подстрелили одного мерзавца?» – подумал Кратов без особых эмоций, то есть не испытывая по этому поводу ни надлежащей радости, ни особого огорчения. Сидя в снегу, он обмел ладонью ближний к себе участок предмета…
…Под белым ворсом кислотно-желтый.
Остановился, чтобы сделать медленный глубокий вдох и успокоить сердцебиение. Закрыл глаза.
«Нет. Этого не должно было случиться. Что угодно, только не это. Дорога в один конец по горящему мосту. Интеллектуальные игры, правовая казуистика, кто кого перехитрит, а по завершении все стороны конфликта отправляются на банкет. Не будет банкетов. Игры тоже закончились. Все игры заканчиваются с первой кровью. Как глупо».
Открыв глаза, он смахнул снежинки с прозрачного забрала, а затем продолжил сметать снег с лежащего ничком человека в желтом скафандре.
Только у одного в команде был желтый «галахад» с отключенным режимом мимикрии. Необъяснимые соображения личного свойства.
Скафандр умер вместе с хозяином.
Все индикаторы погасли. Один лишь маячок службы общего мониторинга, позволявший отследить местонахождение скафандра, продолжал тлеть равнодушным зеленоватым светлячком на горловом стыке шлема.
Все системы жизнеобеспечения не то выведены были из строя, не то отключились сами в тот момент, когда обнулились жизненные показатели человека внутри. Не исключалось также, что вступила в действие некая штатная программа сохранения тела от посмертных изменений путем понижения температуры и включения каких-то консервирующих процедур. Кратов никогда не слыхал о подобной программе – так уж сложилось, что никто, облаченный в скафандр высшей защиты, никогда не умирал у него на руках. Но, как выяснилось, он вообще о многом не слыхал.
Лицо Романа Мурашова под помутневшим забралом казалось чересчур спокойным для боевой ситуации, в которой его застигла смерть. Без обычной иронической усмешки, с открытыми глазами. Даже не слишком бледное… хотя причиной тому могли служить гримирующие отсветы красного солнца. Бережно, словно опасаясь разбудить заснувшего, Кратов дважды осмотрел скафандр. Никаких внешних повреждений не было – все же, «галахад» всегда слыл маленькой неприступной крепостью аккурат для одного обитателя. При некотором везении и в режиме активного рассеяния он был способен выдержать прямое попадание импульса из среднего фогратора. Режим активного рассеяния Мурашов, с его странной нелюбовью к защитным функциям скафандра, включить, очевидно, не удосужился. Но погиб он не от этого.
В мозгу леденящей стрелой торчала одна неправильная, но от того не сделавшаяся менее навязчивой мысль: нельзя было убегать. Нужно было остаться и помочь друзьям. Возможно, для спасения им не хватило всего одной пары рук.
Пускай даже безоружных.
Мурашов был тоже безоружен. Но с поля боя не удрал. Теперь он лежал здесь, на снегу, уставясь остекленелыми глазами в бронированное брюхо «гиппогрифа». А те, кто был вооружен, либо уцелели, либо их участь оказалась во стократ горше.
Может быть, Кратов сейчас валялся бы здесь же, с ни на что не пригодной парой рук, и так же безучастно таращился на цель всей своей жизни, которая в одночасье обернулась западней и могилой в одном флаконе.
Грубый, радикальный, но, что ни говорите, действенный способ остановить его.
Но ведь он, кажется, не сработал.
Мог ли астрарх Лунный Ткач отправить его в ловушку? И для этого навострить капкан не где-нибудь, а в избыточно недоступном месте, куда пробиться намного сложнее, чем плюнуть и отступить?
Нет, не мог. Невозможно, потому что так не бывает. Это не вопрос веры, не тема для дискуссий. Все просто: астрархи так не поступают.
Да и зачем ему это делать? Он, кажется, бесконечно далек от тех игрищ, что затеяли младотектоны, усмотревшие в Кратове призрачную угрозу их благополучию.
Мог ли Лунный Ткач затеять какую-то игру в своем понимании забавы и развлекаловки?
Да запросто. «Обещай не быть таким серьезным, братик».
Он мог заиграться, переоценить свой прогностический дар, что-то упустить из виду или не придать значения фактору, который на момент обустройства игрового поля вообще не существовал.
Всадники Апокалипсиса, будь они прокляты.
«Не хочу никого разочаровывать, – злобно думал Кратов, – но пока что у вас ни черта не получилось. Я все еще жив и полон новых идей. Хотите знать, о чем эти идеи? Как отыскать вас и стереть с лица этой планеты».
Он тащил тело Мурашова к ближайшему «архелону», особо не размышляя, есть ли в том какой-то резон и как он намерен поступать дальше. Естественное стремление, почти на уровне инстинктов: вынести поверженного соратника с поля боя.
«Это неправильно. Ты должен был жить, док. Вообще ничего не должно было случиться. Простая задача: забрать свое и улететь. Какие тут могут быть Всадники Апокалипсиса? Как они вообще попали на эту планету, да еще раньше нас? Все должно было пойти по иному сценарию. Если бы я не спровадил „Тавискарон“ в эту западню. Если бы я, бог знает почему, вдруг не решил, что рациоген – это именно тот прибор, который способен сцепить в единое целое осколки „длинного сообщения“, и не существует для того иных способов. Если бы я, руководствуясь свободой воли и непротивлением хаосу, вообще оставил все как есть и наслаждался семейным счастьем и безмятежностью быта в объятиях любящих женщин, чей круг с годами становится только шире. Но все случилось как случилось. И в итоге погиб странный доктор Мурашов, погиб он по моей вине и ни по чьей больше, несколько ничем перед мирозданием не провинившихся человек исчезли без следа, а я застрял на холодной неуютной планете, где никогда не бывает ночи, один день сменяется другим, и вся разница между ними состоит лишь в наборе светил небесных… Ну да, я полон новых идей. Одна загвоздка: все они касаются тех способов, какими я намерен наказать иллюзорного обидчика, и нет ни одной идеи, как до него добраться».
Теперь Кратов находился возле одного из «архелонов». Сидел прямо на снегу, привалившись спиной к задранному под большим углом холодному борту. Тень, отбрасываемая платформой, укрывала его с головой и тем самым создавала приятную иллюзию защищенности. Вот уже продолжительное время ладони казались томительно пустыми, зудели в плотных перчатках каким-то странным, тревожным, давно позабытым зудом.
Оружие. Вот чего не хватало. Чужая планета, заснеженный ландшафт, невидимая угроза со всех сторон – и отвратительное отсутствие оружия в руках.
Кодекс о контактах, статья шестнадцатая, вступительная часть. «Действия одной цивилизованной разумной расы, направленные в ущерб интересам другой цивилизованной разумной расы, независимо от того, носят ли они агрессивный характер либо вызваны непониманием факта разумности другой стороны, а также независимо от того, произошли они в зоне контакта либо за ее пределами, связаны ли они с контактом либо носят случайный характер, противоречат настоящему Кодексу и дают стороне, пострадавшей от упомянутых действий, право на самозащиту…»
Кратов горько усмехнулся и даже помотал головой, чтобы стряхнуть наваждение и успокоиться.
Самое время затянуть привычную мысленную мантру из разряда «все это уже со мной случалось».
А ведь и в самом деле случалось.
Охазгеон… Роскошная зимняя феерия посреди степи, снегу по пояс, а кое-где и по горло… вьючные животные, обликом, если сильно не приглядываться, сходные с чрезвычайно приземистыми и поджарыми жирафами, окончательно увязли и встали, а ездовые твари, умные и не лишенные вредных наклонностей к плотоядению, стряхнули наездников и попытались на них охотиться… то есть выношенный и выстраданный план боевых действий, подразумевавший внезапное, под покровом ночи, нападение на лютого ворога откуда тот не ждал, как это обычно и случается с планами, пошел прахом… самый главный военачальник после недолгих раздумий, сопровождавшихся меланхолической игрой в снежки с адъютантской свитой, принял решение становиться лагерем и обедать, а там, глядишь, и новый план вызреет… обед нечувствительно для всех перетек в ужин, воевать никому уже не хотелось, костры вздымались до небес, бубны и местные гусли, громадные дощатые дуры, напоминавшие опрокинутый набок рояль, гремели вовсю… трезвых не оставалось, но пьяным никто не был… от плясок и спонтанно вспыхивавших ристалищ на деньги и хабар, от разгоряченных тел снег вытаял, образовавши просторную лагерную площадь… все, не исключая маркитанток, обнажились по пояс, а что касаемо манипулы амазонок-наемниц, так те и вовсе растелешились, оставивши на себе только сапоги и ожерелья из звериных зубов и ушей темного происхождения… выскочив из прокуренного густым черным табаком и пропитанного бражными парами генеральского шатра продышаться, Кратов пришел в себя где-то в двух сотнях ярдов за дозорными линиями, посреди нетоптаного снега, пьяный в дым, полуголый и босой, в окружении вражеского авангарда, настроенного самым решительным образом… покуда заклятые недруги, повергнутые в глубочайший когнитивный диссонанс его обликом и состоянием, а также взрывами ничем не мотивированного веселья со стороны бивуака, трудно соображали, кумекали и мараковали, как обойтись с этим хмельным идиотом – взять ли в залог, прирезать ли на месте? – означенный идиот с громадным энтузиазмом исполнил два куплета про черного ворона в переводе на охазгейский, а затем произнес не менее прочувствованную речь в том смысле, что хрен ли вам тут мерзнуть в степи и снегу, таким доблестным витязям, когда рукой подать до огня, жратвы и бухла, а там и, чем демоны не шутят, до женского тела, что обжигает пуще огня, пресыщает паче мяса и пьянит сильнее самого пьяного вина… перемежая высокопарные периоды суровой солдатской бранью на всех известных языках этого мира… вокальный номер и речь его были выслушаны с подобающим вниманием и снискали внезапный отклик у нескольких головорезов, состоявших в дальнем, но чтимом родстве с такими же выморозками с противной стороны… выпить-закусить какой же дурень откажется, да ежели еще и амазонки… иными словами, никто той зимой ни с кем не воевал по целому ряду уважительных причин, среди которых пьянство, обжорство и любострастие делили первенство, а лень вытаскивать мечи из ножен проистекала из перечисленного как бы сама собою…
Церус I… Ночная, промороженная до хруста равнина. Пустота, одиночество, безысходность. Какие-то смутные призраки, что тащились за ним след в след со столь же неочевидными намерениями. И никаких плодотворных идей в отупевшей от усталости и страха башке. Темные болота, подернутые коркой льда с торчащими наружу, словно пучки стрел из колчана, сухими серыми стеблями. Внезапные выбросы скальных пород из ниоткуда, из ничего, на ровном месте, в форме каких-то несуразных гребней никогда не существовавших допотопных монстров либо стреловидных башен, из коих, верно, неплохо было бы править этим миром или хотя бы лелеять на сей счет коварные планы. Но чаще всего – сопки, просто сопки, другого названия для этих каменистых взбугрений ландшафта не подобрать. И белый туман, низкий, тяжелый, густой, как кисель, который на самом деле никаким туманом не был, а охранял подступы к Самой Большой Тайне и недурно со своим делом справлялся. А напоследок – огненная занавесь для тех, кому хватило безрассудства пройти свой путь к заветной Тайне до конца…
Нет, к дьяволу Церус I. Лучше вот что: Тартар. Имя, слух отнюдь не ласкающее, но за которым скрывался один из самых симпатичных и комфортных миров в человеческой сфере влияния. Возможно, кто-то из первопроходцев не сумел вовремя подавить спонтанный выхлоп черного юмора… Вместо зимы – сдержанная прибалтийская осень, сухая и солнечная, с ненавязчивым листопадом. Вместо всех прочих сезонов – флегматичное уральское лето, без жары, без тайфунов, безо всяких тропических истерик, но с частыми дождиками и редкими грозами. Аккуратные, словно бы специально подстриженные рощицы, основное население которых составляли ленивые и с большой неохотой поднимавшиеся на крыло птицы, а самый крупный наземный хищник размерами, обликом и повадкой походил на енота-полоскуна. Озера кристальной чистоты, в которых можно было плескаться без опаски быть съеденным заживо какой-нибудь большой и неприязненно настроенной рептилией. И плескались, помнится, все, кому не лень, невзирая на прохладные деньки и холодную воду. Нагишом, по заразительному примеру бесшабашных девиц-ксенологинь… А потом вдруг ни с того ни с сего выпал снег. Он лежал на мелкой бирюзовой траве, застигнутой врасплох таким обхождением, на перистых кронах коренастых деревьев, и незлобивое местное зверье оставляло на белой глади строчки следов, словно писало мелкими иероглифами на листе рисовой бумаги. Девицы с визгом кидались снежками, сам Кратов и еще несколько персон солидного возраста вылепили какого-то невероятно импозантного снеговика, всем было весело и немного неуютно, к полудню веселье наскучило и само собой сошло на нет, а на следующий день снег растаял и на время превратил доселе опрятный и уютный пейзаж в сущее болото…
«Что ты тут делаете, Консул?» – спросил доктор Мурашов. Он сидел напротив, в желтом скафандре с откинутым шлемом, и в своей обычной манере сканировал собеседника немигающими змеиными глазами. «Как что? Пытаюсь скорбеть об утрате». – «Допустим. Но при чем здесь какие-то голые девицы, не то ксенологини, не то амазонки… какие-то еноты с жирафами? Странная у вас получается тризна». – «Уж какая есть, не обессудьте. Я искренне стараюсь быть печальным, но в голову лезут эпизоды прежней жизни, забавные и… не очень. Наверное, я слишком много помню». – «Даже слишком много. Вы пытаетесь среди залежей ментальной рухляди отыскать рациональное зерно и употребить его в дело, а напрасно. Ищите ближе: если это ключи к каким-то замкам, то выданы они вам совсем недавно». – «Да, я достиг цели, но не смог ею завладеть. Досадно, но ничего не поделать. Отложу решение этой проблемы на потом. В данный момент меня больше волнуют эти… Всадники Апокалипсиса». – «И как вы намерены с ними поступить?» – спросил Мурашов с весьма живым для его нынешнего положения интересом. «Я бы их с радостью уничтожил. Ненавижу, когда со мной так поступают. Еще больше ненавижу, когда так поступают с теми, за кого я несу ответственность. Не скрою, мой ксенологический менталитет встает на дыбы. Он требует рационализировать фактическую базу, выстроить гипотезы и найти аргументы в рассуждении того, что не всякий безумный поступок лишен разумной мотивации. Возможно, так оно и есть. Но пока что, глядя на вас, я ни о чем так не мечтаю, как о старом добром фограторе….» – «Или о новом, – подмигнул Мурашов. – Как у Брандта. Я прав?» – «Чертовски правы. У него был фогратор неизвестной мне модели, а у вас не было никакого. Поэтому вы лежите в снегу в своем нелепом скафандре без мимикрирующей и рассеивающей опций, и сами холоднее всякого снега». – «А вы сидите, – покивал Мурашов. – В том же снегу и тоже без фогратора. Если вы полагаете, что разделение происходило по признаку наличия оружия, то вы ошиблись». – «Не думал я ни о чем таком. Хотя нет, думал. Очень поверхностно, вскользь. Кому вообще понадобилось разделять нас?» – «И все же задайте себе вопрос о признаке. И о том, на какие две неравных половины мы разделены». – «Это как раз несложно. Мы разделены на… – Он замялся, гадая, как отнесется к этим словам его визави. – На живых и мертвых». – «У вас получилось, – усмехнулся Мурашов. – С первой задачкой на деление вы справились. Справедливости ради замечу, что она была примитивна. Кстати, мое самолюбие не задето. Его вообще не так просто задеть, если вы помните… Теперь вам остались сущие пустяки: верно интерпретировать результат первой задачи и решить вторую, на сложение». – «Док, вы избрали не лучшее время для проверки моих способностей. Поверьте на слово: с арифметикой я всегда был в ладах». – «Это не арифметика, Консул. Это алгебра. Одна из многих алгебр, применимых к пространству решений, которыми вы давно пытаетесь оперировать. Можно сказать, с того момента, как астрарх Лунный Ткач забрал вас с гибнущего космического корабля». – «Ну хорошо… кто я такой, чтобы спорить с незваными гостями в собственных снах… Что за вторая задача?» – «Что нас объединяет?» – «Это же просто!» – воскликнул он и замолчал. Где-то таился подвох. И он его проглядел. А все потому, что не осмыслил результат первой задачи. Доктор Мурашов сканировал его холодными зелеными гляделками, на бледное лицо его падали карнавальные отблески разноцветных солнц, он ждал и никуда не спешил, поскольку времени у него было достаточно, а вот у Кратова, напротив, не прибавлялось. «Вот что, друг мой, – сказал Мурашов со вздохом. – Некстати вы решили прикорнуть. И место для того выбрали неудачное. Замерзнуть не замерзнете, а влипнуть в неприятности можете свободно. Черт с ней, с задачей. Она вот-вот разрешится сама собой, и глазом не моргнете… Levez-vous, Monsieur le Consul, vous avez de grandes choses a faire!»[1] – «Док, куда подевалась ваша обычная латынь? Ведь вы, кажется, не знаете французского…» – «Зато вы знаете, Консул. Просыпайтесь же!»
Кратов открыл глаза. Старательно моргнул несколько раз. Нет, задача на сложение не разрешилась. Он даже условий ее толком не понимал.
– Любите вы говорить загадками, док, – пробормотал он, похлопав лежавшего рядом Мурашова по руке.
«Мне положено скорбеть, – подумал он. – Я честно стараюсь. И никак не могу на этом сосредоточиться. Простите, Роман, но, кажется, скорбь придется отложить».
Итак, задача на сложение.
Кратов давно уже привык доверять собственным снам. Особенно с тех пор, как начал до определенных пределов понимать природу своей прозорливости. Все дело в «длинном сообщении». Странный побочный эффект присутствия в памяти чужеродной и информационно насыщенной занозы. Или защитные коды, снабжать которыми жизненно важные сведения спокон веков считалось хорошим тоном. В том, что «длинное сообщение» содержит что-то более существенное, нежели простое приветствие, сомнений ни у кого не возникало. Там явно было что защищать. Вследствие чего и затеялась вся заварушка… И если виртуалы, как в свое время окрестил доктор социопсихологии Уго Торрент воображаемых собеседников из вещих снов, предостерегают о неких угрозах или настаивают на неких обстоятельствах, то к этим знакам надлежит отнестись со всей серьезностью. Следовательно, оболочка «длинного сообщения» – вернее, того фрагмента, что самовольно угнездился в сером веществе кратовского мозга, – проанализировала массив поступившей на хранение разрозненной информации. Затем по каким-то собственным правилам структурировала его, сформулировала охранительную стратегию и донесла выводы до своего мобильного носителя. Увы, от этого носителя хлопот больше, чем пользы. Субъект, точнее сказать – субчик удручающе сомнительных личностных качеств, легкомысленный, безответственный и обремененный наклонностями к рискованным поступкам… Для вящей наглядности выводы традиционно облечены в форму диалога, где ведущей стороной выступает виртуал, то есть персона хорошо знакомая вышеупомянутому субчику, с каковой он связан сильными переживаниями и потому принужден будет отнестись к сказанному по меньшей мере уважительно. Всегда проще нарисовать картинку, ткнуть в нее пальцем и растолковать по слогам, нежели излагать в наукообразных формулах и кодах. Тем более что такой способ щадит чувства несчастного субчика, сохраняет в нем иллюзию свободы воли и остатки самоуважения, а не делает из него безвольного зомби, влекомого щучьим велением по продиктованной траектории тупо, обреченно и неотвратимо…
Если, разумеется, носорожье упорство, с каким Кратов ломил к своей главной цели не сворачивая, не отвлекаясь на самые соблазнительные коврижки вроде той же Авалонской Башни, игнорируя на своем пути все знаки, деликатно предупреждающие и грубо запретительные, все же есть его свободный выбор, а не императивы схоронившейся в мозгу инородной программы.
«Зомби я дрожащий или право имею?» – с кислой усмешкой подумал Кратов.
На всякий случай он прислушался к своим ощущениям.
Ему не было холодно: стало быть, нет никаких причин дрожать. Проголодаться он не успел, поскольку перед выходом весь экипаж «Тавискарона» плотно позавтракал, и даже выпито было за грядущий успех предприятия небольшое количество горячительного, кто какое предпочел. Мурашов, помнится, махнул шампанского. Мадон не без пижонства поднял бокал белого монраше́. Командор Элмер Э. Татор ограничился какой-то шипучкой, практически безалкогольной. Ну, а Кратов с Белоцветовым как простые славяне опрокинули по чарке водки. Чем побаловали себя навигаторы Грин и Брандт, можно было лишь гадать, но в высоких серебряных стаканах несомненно плескалось что-то высокотоксичное… Десяти минут сна, пусть даже и вещего, оказалось достаточно, чтобы прояснить голову и восстановить силы.
Он был совершенно готов к новым авантюрам.
«Мы, экипаж десантно-исследовательского транспорта „Тавискарон“, были искусственно разделены на живых и мертвых. Но существуют еще какие-то связи, которые нас всех объединяют. Или не всех? – Кратов задумчиво стряхнул снег с нагрудной пластины скафандра. – Чем я вообще занят? Сижу и ломаю голову над задачками с тайных уровней персонального бессознательного. Вместо того, чтобы начать, наконец, действовать. – Он неловко, в несколько приемов, выпростал себя из сугроба, в котором так уютно устроился под бочком у „архелона“. Снег не желал отпускать. Пришлось вначале встать на колени, и только потом удалось выпрямиться во весь рост. – Может быть, причина в том, что я не знаю, с чего начать? И, самое главное, чем закончить?»
Кратов перелез через борт платформы, успокоил дыхание и пробрался сквозь свежие наносы к панели управления. «Мастера на вас нет, Санти, раздолбай вы этакий…» Увиденное ему не понравилось.
Во-первых, панель, заиндевелая и мертвая, выглядела доска доской. На такой только салат шинковать да орехи колоть. Не верилось, что как-то можно было привести ее в чувство.
Во-вторых же, и при опущенной защите должно было сохраняться слабое защитное поле, выполнявшее функцию, по ироническому замечанию инженера Мадона, противомоскитной сетки. От снегопада оно тоже неплохо предохраняло, но отнюдь не препятствовало движению массивных материальных тел, например взрослых мужчин в скафандрах высшей защиты. Теперь поля не было. Как не было и никаких причин, по которым Белоцветов или тот же Мадон вдруг решили его отключить. Скорее всего, они о таком даже не задумались бы. Между прочим, командирская платформа хотя и маячила поодаль с поднятой по всем правилам защитой, но признаков изолирующего поля над нею также не наблюдалось. Здесь явно усматривалась длинная рука чуждого происхождения, не исключено, что суставчатая, многопалая и даже чешуйчатая. Тех же Всадников Апокалипсиса. В том, что защитные поля им не понравились, большого сюрприза не было. Может быть, в какой-то момент они гасили всё подряд без разбору.
Управлять гравитационной платформой – невеликое искусство, вряд ли намного сложнее какого-нибудь плоддерского «корморана». Или того же миди-трампа класса «анзуд», последнего корабля, в кресле которого Кратов находился в качестве пилота. Конечно, присущего Белоцветову шика достичь не удастся, но стронуть с места эту махину он в состоянии.
Однако вначале предстояло поднять на платформу еще одного пассажира.
Взбадривая себя разнообразными мобилизующими мыслями, Кратов попытался перемахнуть через бортик так же лихо, как это получалось у Белоцветова, но зацепился ногой и рухнул в снег плашмя. «Никто не видел», – поспешно успокоил он себя. Поднялся, выдернул из снегового плена Мурашова (невозможно было убедить себя в том, что перед ним не сам Мурашов, а некий неодушевленный предмет, каковой впредь надлежит именовать «телом Мурашова») и, поражаясь тому, какой же он легкий, с трех попыток втолкнул на платформу. Вскарабкался следом – это оказалось не в пример труднее. Снова отдышался. Расчистил панель управления. Белоцветов и Мадон выкроили однажды пару часов и преподали ему самые азы обращения со всезащитным транспортом. Сущая ерунда для звездохода в отставке. Основной пафос уроков заключался в следующем: «Запустите инициализацию систем и в дальнейшем следуйте велению сердца!»
Что-что, а запускать инициализацию Кратов выучился на совесть. Процедура сводилась к одной тактильной директиве, в которой задействованы были обе руки. Ничего сложного для гуманоида с полным комплектом конечностей. Для гуманоида с дефицитом конечностей (мало ли как все обернется, жизнь есть жизнь…) существовала, впрочем, команда голосом, кодовая фраза на базовом интерлинге. Такая вот незатейливая защита от дурака неземного генезиса. От умников защиты по понятным причинам не существовало.
«Надеюсь, они не угробили тебя, подружка».
Уже вослед этой мысли он подумал, правильно ли адресоваться в женском роде, да еще в такой интимной форме, к серьезному тяжелому механизму на гравитационном приводе. Но затем счел, что архелон, как ни крути, всего лишь черепаха, хотя бы даже ископаемая и гигантская. И не следует ему окончательно сходить с ума, заискивая перед транспортными средствами.
Чтобы выполнять тактильную директиву на поверхности, более сходной с разделочной доской, требовалось некоторое психологическое усилие.
Еще труднее оказалось ожидание результата.
«Сосчитайте до десяти, Консул, и свершится чудо», – помнится, обещал Мадон, когда проводил общий инструктаж.
Кратову показалось, что за то время, пока он считал про себя до десяти, на Таргете могли бы воцариться динозавры.
Он уже готов был малодушно выкрикнуть заветную кодовую фразу.
Но чудо действительно свершилось.
Разделочная доска осветилась изнутри, между делом отобразила логотип какой-то компании, очевидно, имевшей касательство к изготовлению начинки «архелона», а затем поверхность ее из тусклой и неживой сделалась бархатно-черной в серебристой сетке с обозначениями секторов. Теперь это была настоящая сенсорная панель, бери и управляй.
Все же земная техника давно слыла образчиком надежности и стрессоустойчивости, взять и прикончить ее не так просто.
Иными словами, ему снова повезло.
Он избежал неведомой участи, ускользнув от белых ловцов с их сетями.
Он нашел свой рациоген на корабле, что был скорее жив, чем мертв, хотя и вряд ли годился для перемещений в межзвездном эфире, не говоря уж об экзометрии.
И, наконец, в его распоряжении оказалась вполне дееспособная гравитационная платформа в полном снаряжении. Но это было ожидаемое везение.
И такое с ним тоже случалось.
…Когда впереди тупик, позади бездна, некуда податься, не на кого рассчитывать, кроме самого себя, некого позвать на помощь, кажется, что весь мир против тебя, ни единого шанса на победу, ни спрятаться, ни укрыться, сверху ливень, снизу пламя, разверстые пасти со всех сторон, а у тебя из всех видов оружия лишь голые руки и плохо соображающая голова…
…И вдруг со скрежетом раздираются свинцовые завесы отчаяния, в прореху бьет солнце надежды, отовсюду, словно грибы после дождичка, лезут откровения, прут возможности, и в глухом тупике обнаруживается потайная дверь без замка…
Недобро улыбаясь, Кратов поднял полную защиту.
«Вы упустили свой шанс добраться до меня, – подумал он, обращаясь к безликой, непонятной силе, что вступила с ним в противостояние. – Моя очередь, мой ход, мой шанс. И уж я-то до вас доберусь, будьте покойны».
Невидимый и неощутимый купол изолирующего поля отделил пространство кабины от снегопада. Бесшумно всплыли броневые плиты и сомкнулись над головой. Вспыхнул свет, зашипели насосы подачи воздуха. Кратов запустил систему вентиляции, которая мигом втянула и отправила за борт скопившийся в кабине снег. Горячие волны высушили избыток влаги. Датчики жизнеобеспечения показали комнатную температуру и полный комфорт среды обитания. Можно было избавиться наконец от надоевшего скафандра…
С этим Кратов не спешил.
Откинув шлем и сняв перчатки, он попытался запустить тотальное сканирование. Это удалось далеко не сразу, его учителя подобным хитростям большого внимания не уделяли. Несколько команд, очевидно бессмысленных, ушли в молоко – панель либо не реагировала вовсе, либо с издевкой высвечивала шкодливые рожицы: верно, те, кто разрабатывал интеллектронную начинку платформы, мнили себя записными остроумцами. Хорошо, что по незнанию он не умудрился запустить какую-нибудь, черт ее знает, процедуру самоуничтожения… как говорили в подобных случаях в училище Звездной Разведки, которое он оканчивал в прошлой своей жизни, «вызвать дьявола».
В той же самой жизни он слыл редкостным упрямцем… да и в новой, ксенологической, впрочем, тоже.
С десятой примерно попытки у него все получилось.
Открывшаяся на экране видеала карта честно отразила все артефакты в пределах досягаемости локаторов. В центре картинки темной блямбой расположился «гиппогриф». Под ним отчетливо различались контуры платформ и две призрачные фигурки в скафандрах: одна, «С.W. Kratov PASS», светилась живыми травянисто-зелеными красками, а другая, «R.Al. Mourashov PHYS», выглядела бледно-серой тенью, и только маячки горели одинаковой неоновой бирюзой. Кратов увеличил масштаб сканирования в надежде зацепить хотя бы краешком скрытый за горизонтом видимости «Тавискарон». Или, чем черт не шутит, наткнуться на самих нежданных визитеров. Увы, без результата.
Без особой цели Кратов погонял по видеалу картинку. Просто так, осмотреться.
И не сразу сообразил, что вот уже с полминуты безотчетно пялится на маячок третьего скафандра.
Кратов был невысокого мнения о своих водительских способностях. Но платформа, с ее собственной интеллектронной начинкой, к его дилетантизму отнеслась снисходительно. Вперед, не спеша, повторяя рельеф местности, по возможности не выходя из тени «гиппогрифа»… Он сидел, затаив дыхание и лишь слабыми движениями пальцев обозначая управление. Наверное, можно было дать простую команду: следовать на маяк. Он не знал, как это сделать. Вылетело из головы.
Никаких иллюзий. Третий скафандр тоже был бледно-серым. Телеметрия безжалостно демонстрировала нулевые значения по всем биологическим параметрам. Полупрозрачный филактер[2] над силуэтом услужливо проинформировал: владельцем скафандра является «J.Ch. Brandt NAV2», и он не обнаруживает признаков жизни.
«Разделение происходит не по признаку наличия оружия, – думал Кратов. – Мурашов был безоружен, у Брандта был фогратор. А еще оба, и Мурашов, и Брандт, были включены в состав экипажа волевым решением Корпуса Астронавтов незадолго до начала миссии. Теперь они оба мертвы, и смерть их объединила. Тем самым отделив от остальных, чья участь сохраняла еще пока статус неопределенности… К чему все эти загадки? Чем они способны помочь? Да ничем. Они лишь отвлекают меня от поисков выхода из тупика. Словно бы кто-то… или что-то… информационно насыщенная заноза в моей памяти… пытается заморочить меня и послать в другом направлении. Удалить с того пути, что способен угрожать сохранности „длинного сообщения“. Измотать и остановить наконец. В ожидании чего? Откуда придет помощь? А если не придет? И с какой, спрашивается, стати она вдруг придет? Просто затянуть время в расчете на авось?.. Защитные механизмы до сей поры неплохо работали со мной или Рашидой. Кое-как проявили себя в случае со Стасом. И почему-то напрочь обмишулились в отношении Пазура… Быть может, потому, что он, как и я, однажды решил к ним не прислушиваться? Что ж, перспектива незавидная. И плевать».
Платформа замедлила ход и, совершив полуразворот на месте, легла на снег.
Кратов отключил все эмоции. Это удалось удивительно легко. Слишком много нервов, слишком много переживаний и разных мыслей… Совершая все необходимые действия автоматически, сознавая себя бездумным, строго запрограммированным автоматом, он разгерметизировал кабину «архелона» и выбрался наружу. Где-то на границе сознания прошла мысль: как же не хочется снова туда, в холодный, враждебный мир с его загадками, с этими адскими Всадниками…
Но он уже стоял над снежным холмом, в котором трудно угадывались очертания человеческого тела, и отстраненно, деловито прикидывал, как поднять на борт эту массу. Брандт и в жизни был, пожалуй, тяжелее самого Кратова фунтов на двадцать, а в скафандре казался громадным, как циклоп. Если слегка пониженная сила тяжести на Таргете и давала Кратову преимущество, то весьма незначительное.
Жаль, что они не приторочили к «галахадам» гравигенные пояса, как предлагал Мадон. Помнится, Мадон всегда рассчитывал на худшее, и сейчас был тот случай, когда к его мрачным предчувствиям стоило бы прислушаться.
Злобно сопя, но не давая воли черным словам, Кратов выдернул Брандта за плечевые пластины из сугроба. Оскальзываясь и падая, подтащил к платформе. Брандт (да, он упорно отказывался относиться к своей ноше как к «телу») был не просто тяжелым, а очень тяжелым. Не намного легче Эвереста. А еще каким-то разобранным, словно каждая его конечность существовала сама по себе и лишь для того, чтобы всячески мешать попыткам перемещения. Фогратор неизвестной модели, похожий на большую красивую игрушку, болтался у навигатора на плече. Очень кстати, следовало заметить… Трап показался слишком крутым, а люк – слишком узким. Скафандры высшей защиты – вещь в галактических пертурбациях чрезвычайно полезная, но абсолютно неприспособленная для перемещения тел погибших товарищей. Все в мире было устроено самым неудачным образом.
«…А это для чего?» – помнится, спросил он, тыча пальцем в сдвоенную узкую петлю на шнурованном лифе амазонки, изготовленном из грубой и очень прочной шкуры тростниковой амфибии. «Для копья, – веселясь, отвечала девица, татуированная с ног до головы в три краски. – Для легкого копья по моей девичьей руке. Как ты не понимаешь простых вещей?!» – «А это?» – уточнял он, указывая на другую петлю, уже на поясе. «Для кинжала. Очень хороший кинжал, удобная рукоять, по моей девичьей ладошке, только я его лишилась. Рассказать, по какому случаю?» – «В другой раз… А это что за петли, на плечах?» – «Неужели не ясно? Выносить мертвечину с поля боя, чтобы не досталась трупоедам. Захватить арканом, приторочить к седлу и волоком…» – «Чью мертвечину?» – растерялся он. «Мою, дурень безмозглый! – захохотала амазонка. – Я не богиня бессмертная, не всегда я убиваю, однажды и меня могут убить. Совсем ничего не разумеешь! Как вы там, у себя, в поле сражаетесь, раздолбай?!»
Спустя чертову прорву времени Кратову удалось исполнить задуманное, и теперь он сидел на полу между двух «галахадов», желтого и белого. Мокрый, как мышь, и злой, как сатана. И ни единой мысли в башке.
Пожалуй, так оно было и к лучшему.
Платформа держала путь к месту посадки «Тавискарона».
Кратов решил экономить усилия и без большой фантазии запустил «кошачью память». Теперь он сидел в кресле, безучастно уставившись в прыгающий на экране ландшафт. Залитый зелеными лучами новой комбинации солнц – желтого и бело-голубого. Кому-нибудь приходилось видеть зеленый снег?.. Собственно, зеленым он и не был, а лишь искрился изумрудными блестками, создавая совершенно неуместное ощущение какого-то андерсеновского праздника, холодного и невеселого.
Да, он втянул парней в смертельно опасное, как выяснилось, предприятие. Нельзя сказать, будто у кого-то из них имелись иллюзии, что миссия окажется лихим приключением с пивом и фейерверками на финише. Но умирать явно никто не намеревался. Тем более во имя непонятной, сомнительной цели. И в том, что все обернулось наихудшим образом, был виноват лишь он сам.
Может быть, не стоило ничего затевать.
И не с такими тайнами в душе жили люди. И преспокойно уносили их в могилу, не дождавшись разгадок. Так было всегда. С чего это вдруг он решил, что с ним все будет иначе?
Но что случилось, то случилось, не изменить.
Как он намерен поступать дальше?
Ах да, план действий…
Нет у него никакого плана. Сплошные тактические наметки. Не готов он был к тому, что ослепительная цель вдруг окрасится в траурные тона. Что он начнет терять товарищей. Что одних он потеряет навсегда, о судьбе других окажется в болезненном неведении… и в конце концов принужден будет забыть о том, зачем вообще здесь очутился.
И чего же он в итоге желает добиться.
Найти тех, кто учинил эту бойню?
Выручить попавших в беду?
Отомстить за погибших?
У него нет никаких способов выполнить хотя бы одну из этих задач. Он безоружен… не совсем, у него есть фогратор. Он бессилен в этой изумрудной пустыне, одинок и растерян.
И, кстати, Кодекс о контактах, все та же статья шестнадцатая, параграф первый: «Действия агрессивного характера не могут являться поводом для мести и должны пресекаться в той мере, в какой это необходимо для самозащиты подвергшейся им стороны».
Тогда так: вспомнить свое место в структуре мироздания. Черта с два он один. За ним стоит человечество. И, несмотря ни на что, Галактическое Братство со всей его вселенской мощью.
Звать на помощь не стыдно.
Стыдно будет потом, когда все закончится и придется держать ответ за собственное безрассудство.
Стыдно и больно.
Но это случится потом.
А до той поры ему предстоит решить множество мелких тактических проблем.
…Вначале он увидел обтекаемый, с раскинутыми крыльями эмиттеров, силуэт «Тавискарона». Накрытый кисеей снегопада, далекий и неясный, словно призрак надежды.
А затем Всадников Апокалипсиса.
Массивные белые фигуры, не похожие ни на что привычное человеческому воображению. Снеговики, вылепленные безумным скульптором, в жизни не видевшим ни одной новогодней открытки. Не из снега, с его рассыпчатой неоднородностью, заметной даже и под ледяной коркой, тем более не из металла, а скорее из белой смолы, матовой и тягучей. Еще сильнее сходные с выплеснувшимися из вафельного стаканчика потеками сливочного мороженого, растаявшего и каким-то чудом вновь застывшего на морозе. Нелепо скособоченные, с обтекаемыми вертикальными ребрами, на утончавшихся книзу, криво расставленных лапах-распорках. Громадные, зловещие и неживые. Нулевой эмо-фон. Их здесь не было в момент соприкосновения «Тавискарона» с поверхностью Таргета, не было даже малого намека на их присутствие в окрестностях места посадки. Но теперь они явились неведомо откуда и неведомо как, то ли доставлены были по воздуху, то ли поднялись из недр, то ли пришли своим ходом. И не просто так, из праздного любопытства, а с той же примерно целью, что и Белые Охотники с сетями. Но, похоже, космический корабль представился им добычей не по зубам. И теперь они бездеятельно торчали в оцеплении, не зная, что предпринять, или ожидая прибытия подмоги.
В иных обстоятельствах зрелище могло бы заворожить кого угодно, захотелось бы его немедля запечатлеть, рука потянулась бы к планшету со стилом или к видеорегистратору, а в восхищенном мозгу сами собой родились бы какие-нибудь цветистые строки, вроде:
Но сейчас Кратов с расчетливой жестокостью намеревался совершить нечто противное всему многолетнему опыту ксенолога. Разум и существо его также протестовали как могли, однако этим прекраснодушным протестом надлежало пренебречь.
Кодекс о контактах, снова зловещая статья шестнадцатая, параграф третий: «Сторона, подвергшаяся действиям агрессивного характера на принадлежащих ей небесных телах и участках космического пространства, имеет право на любую оборону своей территории и спацитории».
По своему естественному статусу Таргет являлся нейтральной территорией. «Тавискарон» же по всем кодексам и уложениям был территорией Федерации, которую необходимо защитить. Весьма уязвимая позиция, но если дело дойдет до разбирательства в Совете ксенологов Галактического Братства, Кратов знал, какими аргументами ее укрепить. Намного хуже обстояло бы дело, окажись белые твари аутсайдерами… впрочем, гипотезу аутсайдеров он уже обдумал и отверг как идиотскую.
«Может быть, я совершаю ошибку, – думал Кратов, неуклюже выбираясь из платформы. – И даже наверняка. Но не обо мне сейчас речь, а о людях, которые пропали. Я бы с радостью сел за стол переговоров с кем угодно. Я умею вести переговоры. Умею и люблю. Намного больше, чем всякие там „действия агрессивного характера“, будь они неладны. Потому будем считать, что я лишь хочу привлечь к себе внимание и обозначить серьезность намерений. И склонить кое-кого сесть за стол переговоров со мной – глупым, дерзким и агрессивным варваром…»
Фограторы могут отличаться моделями и в деталях, но общие правила обхождения с этими злыми игрушками остаются неизменны на протяжении почти полутора веков.
Кратов легко привел фогратор в боевое положение. Почувствовал тень удовлетворения от того, как с давно забытым удобством оружие легло в руку. Будто ласковый сибирский кот… Наблюдая за стремительно бегущей полоской индикатора энергонасыщенности, успел прочесть надпись мелкими буквами: «Смауг Марк I». Все модели фограторов получали названия из мифологии, классической либо новейшей, и всегда имена их были связаны с огнем и разрушением.
Он начал было думать, что и такое с ним уже случалось… Псамма… снова Церус… но погнал непрошеные воспоминания прочь, потому что за всякими играми с оружием неминуемо наступала расплата, а до предъявления всех счетов в его положении было еще ох как далеко.
…Ближайший к нему Всадник никак не реагировал на присутствие постороннего, и потому залп из фогратора застиг его врасплох. Приклад мягко толкнул в плечо, гася и забирая энергию отдачи на подзарядку… не пропадать же добру!., а в остальном кот, сущий кот, большой и теплый… собственно залп получился с перебором, но кто же знал… да никто, кроме разве что Брандта… внешние распорки вышибло напрочь, а внутреннюю прихватило в том месте, где она соединялась с телом, Всадник обрушился на бок, словно подломленная тараном крепостная башня, вздыбив громадное облако снежной пыли… Кратов невольно шарахнулся в опасении, что накроет и его, и платформу, но все обошлось… верхушка Всадника зарылась в снег в каком-то десятке шагов, и можно было разглядеть тускло-белую лоснящуюся поверхность его несуразного тела… Кратов проворно понизил мощность разряда на тот случай, если придется добивать, но никаких признаков оружия в той части Всадника, что с немалой условностью могла считаться головой, не обнаружилось, что, впрочем, не говорило ровным счетом ни о чем… Всадники, что находились в оцеплении по сторонам выведенного из строя, пришли в движение, их лапы медленно, слишком медленно перекрутились уродливыми жгутами, что могло бы позволить головам изменить положение и уделить толику своего величественного внимания нежданному противнику с его ничем не прикрытыми «действиями агрессивного характера»… тем самым задача безобразника с фогратором сильно упростилась, и Кратов следующим залпом, в половину тотальной мощности, лишил очередного Всадника всех конечностей за раз… обернувшись, он обнаружил, что третий Всадник предпринял кое-какие меры… ход времени привычно замедлился, события распались на отдельные кадры, каждый из которых можно было рассмотреть, осмыслить и упредить… знакомая уже белая сеть падала на него сверху, на лету разворачиваясь красивым паутинчатым зонтом… что за странный обычай обездвиживать добычу с помощью сети, когда существуют не столь эффектные, но намного более эффективные способы… Кратов расстрелял почти всю сеть еще до того, как она распахнулась целиком, и сделал это не потому, что была какая-то реальная угроза личной свободе, а из желания выплеснуть внутренний огонь, нанести максимальный ущерб и просто потому, что обманчивый в его кошачьей приятности «Смауг Марк I» был весьма хорош в деле… последний залп безотчетно, на каких-то первобытных инстинктах, нацелен был в голову Всадника, и потребовалось некоторое усилие, чтобы вернуть здравому смыслу контроль над собственными поступками… раструб фогратора сместился книзу, на сплетение конечностей… путь к «Тавискарону» был свободен, кровь звенела в ушах военным набатом, мешая разобрать отчаянный крик Феликса Грина: «Консул, вы что творите?!»
Феликс Грин самолично загнал платформу в ангар. Не переставая причитать: «Консул, Консул, черт бы вас побрал…», едва заглянул внутрь и выскочил наружу как ошпаренный, с серым лицом.
– Если вы насчет Всадников, – бормотал Кратов, огородным пугалом торча посреди ангара и зачем-то переминаясь с ноги на ногу, чего ни одно пугало себе не позволяло, – то это был прагматичный расчет…
– При чем здесь Всадники! – плачущим голосом отозвался Грин. – Вы на себя полюбуйтесь!
– Не хочу я на себя любоваться, – вяло огрызнулся Кратов. – Я себе в таком состоянии тоже не нравлюсь.
– Тогда отдайте оружие, – потребовал Грин.
Не прерывая своих сетований ни на миг, он метался по ангару, как шаровая молния, и совершал при этом множество малопонятных, но, судя по всему, рациональных действий. В отличие от Кратова, который сознавал себя лишней деталью интерьера, но относился к этому состоянию со все большим равнодушием, словно бы незримые нити чувств, связывавшие с окружающей реальностью, лопались одна за одной, погружая его в кокон спасительного небытия.
– Оружие? – переспросил он туповато.
– Да, фогратор, – сказал Феликс Грин с раздражением. – Верните его мне.
Кратов обнаружил, что все еще сжимает правой рукой рукоять фогратора, слишком удобную для того, чтобы без сожаления с нею расстаться. Внутри корабля, под защитой его брони и изолирующих полей, в оружии не было никакой нужды и ни малейшего смысла. Он послушно разжал пальцы, и Грин, не поднимая на него глаз, тотчас же куда-то унес зловещую игрушку.
– Ступайте в душ, Консул, – велел он, возясь с сервомехом в дальнем углу ангара. – Управлюсь без вас, а вы на черта похожи. На большого затравленного черта.
– Я должен присутствовать…
– Ни хрена вы не должны. Что смогли, вы уже сделали.
Кратов начал было избавляться от скафандра прямо здесь, в ангаре, но внезапно вспомнил одну из сентенций Татора: «Порядок на то и порядок, что он порядок». Стиснув зубы, он потащился в шлюзовую камеру, уже вычищенную от снега и грязи, полную воздуха, сухого, свежего, пахнувшего электричеством. Там он вернул скафандр в закрепленный за ним шкаф, хотя вокруг полно было свободных шкафов и при обычных обстоятельствах регламенты никем не соблюдались. Но, похоже, лимит обычных обстоятельств был вычерпан на несколько лет вперед.
Волоча ноги и по-прежнему наблюдая за собой как бы со стороны, с флегмой и апатией, на одних мысленных директивах дотащил свое тело до душевой. Приказал ему раздеться. Загнал эту двухметровую тушу внутрь кабинки. Включил холодную воду, питая слабую надежду таким способом вернуть себе ощущение реальности. Не вышло: он просто замерз и, повинуясь простым рефлексам, неживым голосом истребовал себе «атмосферу комфорта». Теплые струи стекали по лицу, как чужие слезы. Гармонизирующие волны проникали под кожу и кошачьими лапками месили окаменевшие мышцы. А где-то там, под самым сердцем, тикал большой старинный будильник. Вроде того, что стоял на бабушкином деревянном комоде среди прочих архаичных диковин, чье назначение давно было утрачено. Но будильник, помнится, жил, его стрелки нервно меняли положение на пожелтевшем циферблате, иногда – не сказать, чтобы часто! – неуклюже сцепляясь, и бабушка Лаура привычным щелчком по стеклу размыкала их… а еще раз в год нужно было подзаряжать совершенно уже ископаемые химические аккумуляторы, а чтобы заменить эту древность на вечные батареи, не могло быть и речи… бабушка Лаура жила в окружении раритетов и реликвий, знала историю каждого предмета и ценила превыше всех земных сокровищ, и вряд ли изменила своим обычаям по сию пору… Будильник тикал, дергались стрелки, и каждое прожитое ими деление старого циферблата означало, что те, кто остался снаружи, еще одну минуту провели неведомо где, в неволе или в небытии – о чем он запретил себе думать! – без связи, без надежды, а он растрачивает время впустую, стоя в «атмосфере комфорта» бездеятельно, бестолково, даже не имея душевных сил насладиться этим злосчастным комфортом.
Кратов заставил себя выбраться из кабины, сомнамбулически осушил кожу и волосы, закутался в белый махровый халат и вышел в коридор.
– Я уж подумал, что вам стало дурно, – участливо промолвил Феликс Грин. – Или вы там уснули. Вот, выпейте.
Он сунул Кратову под нос высокий бокал с густой жидкостью апельсинового цвета и запаха.
– Что это за гадость? – спросил Кратов, капризно морщась.
– Откуда мне знать, – отвечал Грин. – Док Мурашов запас такого добра на небольшую деревню, он вечно нас потчует…
Грин выглядел суетливым чуть более обычного, вязкая забота в его голосе и поступках казалась ненатуральной. Но он был как-то уж слишком спокоен для человека на борту корабля с пропавшей командой, затравленным чертом и двумя мертвецами.
…«Когда вернусь, – произнес Фриц Радау, мечтательно прикрыв глаза, – первым делом залезу в бассейн с чистой водой, а на бортике уже заранее будет выстроена батарея из пивных банок. Всех сортов! Я улягусь на воде, глупо таращась в небо, нормальное такое синее небо, безо всяких там извращений, то есть не зеленое, не красное какое-нибудь, а просто синее. А в руке у меня будет банка пива. Я начну с той, что справа, и так по порядку, по возрастанию градуса… Ты любишь пиво, Klein?»[4] – «Ненавижу, – сказал Кратов угрюмо. – И ты это прекрасно знаешь, Greis».[5] Разговоры на тему «когда вернусь и что сделаю» выводили его из равновесия. К тому, что на этой планете его иначе, как Кляйн, не называли, он уже привык и сам на автопилоте обзывался Грайсом. «…И только к вечеру, – продолжал витийствовать Радау, не обращая внимания, – потому что у меня иссякнут запасы хорошего пива, а за пополнением придется тащиться к старику Фишеру, лучше Вольфганга Фишера никто в наших местах пива не варит, дай бог ему меня дождаться, старому черту… Только к вечеру я вылезу из бассейна, если к той поре у меня не отрастут плавники и не прорежутся жабры, срежу лишнюю шерсть с башки и морды, включу все видеалы, что есть в доме, напялю смокинг, жилет в крупную звездочку, как дядя Сэм из старых комиксов, нацеплю бабочку на шею и в таком дурацком виде примусь тревожить друзей. Привет, скажу я, как вы тут без меня обходились восемь лет? Забыли уже о том, что я жив и требую знаков дружбы и уважения?» – «Свинство, – сказал Кратов сердито. – Весь день киснуть в луже и хлебать помои!» – «Doofkopf,[6] – промолвил Радау без злобы. – Что ты смыслишь! Тебе в твоем сопливом щенячьем возрасте хотя бы знакомо такое понятие – маленькие удовольствия?» – «Удовольствие может только большим, – ответил Кратов уверенно. – В жизни нет времени размениваться на мелочи». – «Поспорил бы я с тобой, – сказал Радау. – Кабы не был когда-то таким же Milchreisbubi…[7] Ну, чего расселся? Топай на корабль, будешь мне оттуда сигналить, а я займусь калибровкой. Только не вздумай врубать сепульку сразу на всю мощь, я тут в момент оглохну. Сотворишь, как в прошлый раз, – считай, что я остался без ушей, а ты и вовсе без головы, которую я тебе, Кляйн, откручу напрочь за ненадобностью». – «До головы еще дотянуться надо, Грайс», – хмыкнул Кратов, поднимаясь на ноги и взирая на низенького круглого Радау сверху вниз, как Арагорн на хоббита. Тот сделал вид, что не расслышал иронии. Испытывая громадное удовлетворение от того, что нынче почти удалось избежать пустопорожней болтовни (пивные банки вокруг бассейна были не в счет), Кратов покинул территорию маяка. Он ломил сквозь черный сухостой, словно танк, не разбирая дороги. Треск от него стоял, должно быть, на мили вокруг. Плевать, Нимфодора проходит по разряду миров с неагрессивной биосферой… Беззаботно закинутый за спину фогратор ежеминутно цеплялся за распяленные сучья, и Кратов уже решил для себя, что завтра непременно позабудет железяку на корабле, хотя Радау, как старший в команде, не упустит случая сжить его со свету. Лучше выслушать десяток лишних нотаций, смиренно потупивши взор и прикинувшись проштрафившимся курсантиком, нежели пережить очередной пароксизм воздыханий о пиве, копченых окороках, старике Фишере, старике Шмидте, лошадях, красотках и прочих грядущих утехах, в каких Фриц Радау намеревался скоротать остаток дней. Тем более что самой большой неприятностью на всей планете был единственно этот сухой привязчивый кустарник, а помимо того ни опасных тварей, ни стихийных бедствий здесь не ожидалось. «Еще пару-тройку прогулок от маяка на корабль и обратно, – думал Кратов, – и я вытопчу тропу. Наверное, где-то здесь должна бы сохраниться тропа. Строители, подготовив посадочную площадку на таком удалении от маяка, чем-то в своих решениях руководствовались. Например, здравым смыслом. Сколько лет здешнему маяку? Никак не меньше полусотни. Спустя столько лет их мотивы никому уже недоступны. Во всяком случае, им должен был осточертеть этот хруст, и они вынуждены были позаботиться о тропе. Если не допустить, впрочем, что в ту пору кустарника не было и в помине, а вырос он с их уходом. Возможно, было так, что, высадившись, они первым долгом расчистили целое футбольное поле, на одном конце которого стоял корабль, а на другом возводился маяк. В перерывах между работой они с удовольствием гоняли мяч. А потом улетели, и поле заросло черной дрянью, которая имеет привычку высыхать и превращаться в собственные хрустящие скелеты. Или, скажем, были то вовсе не люди, а неведомы зверушки. Маяк они ладили, разумеется, по нашему проекту, в расчете на типусов вроде меня и Радау с его пивными мечтаниями, но кустарник им совсем не мешал. Они проходили сквозь него, как вода сквозь пальцы. Какие-нибудь работящие гномы с локоток ростом. Хоббиты. Строили маяк для Арагорна». Он застрял ботинком в особенно густом сплетении торчавших из земли корней и остановился, меланхолично высвобождаясь. «Или вообще плазмоиды. Тугая коллоидная тучка, обтекающая материальные преграды, чтобы вновь слиться по другую сторону. Нешто спросить Радау? Нет уж, лучше умереть в неведении… А поступлю я вот как: разыщу на приборной начинке маяка застарелую пломбу, высмотрю, чей там фирменный знак выбит, и проведу идентификацию». В каких-то десятках шагов от корабля Кратов внезапно ощутил, что за ним следят. Чужие глаза. Не было ничего диковинного в том, что он обнаружил присутствие постороннего. Читать эмоциональный фон умели многие, но у звездоходов это дополнительное чувство развивалось и оттачивалось специальной подготовкой. А он и здесь оставался звездоходом, хотя бы и в изгнании. Поэтому он всегда знал, где находится Радау и какие в каждый момент времени чувства испытывает. Он мог слышать, когда из тундры или лесной чащобы бесшумно и незримо возникала чужеродная тварь, и с большой долей уверенности мог угадать, что ею управляло – голод или простое любопытство… То не был какой-то местный обитатель, прикидывавший свои шансы в охоте на необычную добычу. Никаких неведомых зверушек. Человек, и, похоже, не один. И следил он за Кратовым без особого добросердечия. Следовательно, не Радау, которому вдруг втемяшилось тайком последовать за новообращенным плоддером, чтобы как-нибудь пугнуть его или же, опередив на пару минут, по-хитрому «заговорить» корабельный люк, а после досыта насладиться зрелищем растерянной физиономии. Уж что-что, а специфику эмо-фона напарника за дни, проведенные вместе, Кратов успел запомнить накрепко. Преобладавшая там форманта симпатии вне зависимости от того, как вел себя новичок, в добром ли расположении духа пребывал, капризничал ли, выдавала Радау с головой. И, при всех его плоддерских достоинствах и опыте, вряд ли он сумел бы подобраться бесшумно… Кратов остановился. Огляделся. Чудес не бывает: где-то поблизости хрупнула задетая ветка. «Ну, будет таиться, – сказал он небрежно. – Я вас чувствую, как вижу, так что покажитесь». Кусты расступились, выпуская на лысую посадочную площадку двоих. Оба в старых, обтерханных, нечистых комбинезонах с прорехами. Оба заросшие бородищами по самые глаза. Только у одного она была черная, кудлатая, с проседью, что называется – цыганская, и сам он походил на кочевого цыгана, так и не поладившего с цивилизацией. А у другого – русая, окладистая, аккуратно расчесанная на два языка и непринужденно сочетавшаяся со стрижкой «под горшок», что делало его пусть и не таким зверовидным, как первый, но все же достаточно свирепым, страшноватым своей демонстративной первобытностью, иновременностью облика. Вместо обычных в походных условиях шлемов с масками у черного на голове возлежала какая-то легкомысленная брезентовая панамка, а у русого макушку украшала кожаная каскетка с заклепками. И, что особенно не понравилось Кратову, правые руки у обоих весьма красноречиво лежали на фограторах, одинаково болтавшихся на перекинутых через шеи ремнях. «Какой чувствительный, – сказал Цыган жестяным голосом. – Ну, подойди». – «Ты один здесь?» – доверительно спросил второй, которого Кратов мысленно обозначил как Старовера. «Я плоддер», – выжидательно сказал Кратов, не двинувшись с места. Отчего-то не питал он к пришельцам ни малейшего расположения. «Вижу, что не девушка, – сказал Старовер. – Мы тоже плоддеры. Ты нас не бойся, лады?» – «Чего мне бояться», – пробормотал Кратов. «Цмок у тебя где?» – спросил Цыган деловито. «Он не понимает, – усмехнулся Старовер. – Сынок, фогратор у тебя с собой?» Кратов кивнул и, передернув плечами, мгновенно перевел фогратор из-за спины в боевое положение, на локоть, а проделывать это он умел весьма эффектно. К его изумлению, чужаки слегка попятились. «Эй, эй», – сказал Цыган опасливо. «Что это мы! – хохотнул его напарник. – Не станет же он, в самом деле, швулять… В живого-то человека. Ведь не станешь, брат-плоддер?» – «Конечно, не стану», – бледно улыбнулся Кратов и сбросил фогратор с локтя. «А я так запросто! – обрадовался Старовер и направил раструб своего оружия ему прямо в лицо. – Мне это все равно что высморкаться». – «Хочешь жить, парень, делай, что тебе говорят», – серьезно посоветовал Цыган. Кратов, словно околдованный, смотрел в обращенный к нему раструб и не мог отвести взгляд. Что-то в голосе Старовера, в его неожиданной радости при виде безоружного заставляло поверить: все так и есть, и если понадобится, грязный палец с обкусанным ногтем спокойно утопит клавишу спуска, и белая вспышка обратит его, Кратова, в пыль, в пепел, в обугленные клочья… «Ты нам не нужен, – объяснил Цыган механическим своим голосом, словно с экрана читал. – Нам твой хамот… твой кораблик нужен. Мы бы и так его взяли, да тебя нелегкая принесла. Не обессудь, потерпи чуток, а мы тебе взамен свою посудину оставим. Она разваливается немного, если попробовать на ней полетать, но ты уж как-нибудь перекантуешься, пока тебя дружки спохватятся. А мы другое дело, нам на милости от природы расчету нет…» – «Вы что, спятили? – выдавил наконец Кратов. – А как же Кодекс чести?!» – «На твоем новом хамоте, что мы тебе жалуем от щедрот своих, ты найдешь его переписанным от руки, оформленным в рамочку и вывешенным в самом подходящем для него месте, – радостно сказал Старовер и заржал. – В гальюне!» – «Если вам нужна помощь в ремонте, я готов помочь, но свой корабль отдать не могу…» – «Можешь, – сказал Цыган, подходя вплотную. – И отдашь. А не то он тебя и взаправду швульнет, он нервный и понимает только свой юмор». Его панама с торчащими наружу черными лохмами находилась где-то на уровне Кратовского подбородка. Уверенным движением Цыган сдернул с плеча Кратова ремень и перебросил его фогратор себе на плечо. От него разило псиной, кислятиной и паленой травой. А эмо-фон свидетельствовал: ему не было ни страшно, ни стыдно. Даже так: ему было в радость видеть чужую растерянность и унижение. «И чего вам не живется в тепле и уюте? – спросил Цыган с наигранным удивлением. – Чистые, сытые, мордастые… Нет, в плоддеры им захотелось. У, ш-шоедь белоглазая…» Он сильно ткнул Кратова кулаком в живот, полагая, что тот сразу сложится пополам, утрачивая преимущество в росте, и тогда будет удобно добить его сложенными в замок кулаками по затылку. Но локоть отскочил, как от броневой плиты, а сам Кратов, красный от стыда, лишь отступил на шаг. Старовер снова загоготал. «Это тебе не брюль фузовый, – сказал он значительно и непонятно. – Салман клишастый хоть куда, хоть с собой бери. Пойдешь к нам третьим, сынок? Нет? Не хочет… Не бойся, сами не возьмем, у тебя на фреске нарисовано, какой ты домашний, чистый и нежный. И как трогательно ты нас любишь!» Озадаченный Цыган боком отошел от Кратова и направился к кораблю. Вход не был «заговорен», только зашторен легким полем от ветра и насекомых. И теперь Кратов, кусая губы, жалел, что Радау не возымел внезапного и обычно неуместного позыва к своим дурацким шуткам… Лицо Старовера, только что сиявшее сознанием собственного превосходства, внезапно приобрело выражение детской обиды. Густая растительность на физиономии многократно усиливала комический эффект. Словно ему шепнули на ухо недоброе слово. Затем он повел себя и вовсе странно. Опустил ствол фогратора. Медленными, тщательно выверенными движениями отстегнул ремень от приклада и бережно отправил оружие к носкам своих растоптанных в лепешки ботинок. «Что там у тебя? – спросил Старовер плаксиво. – Ствол громадный, как врата ада…» – «Тебе не понравится», – злобно отвечал Радау, невидимый из-за широкой спины разбойника. Старовер вдруг резко и чрезвычайно неловко прогнулся, будто претерпел пинок в зад (как оно, очевидно, и было), и, пробежав по инерции несколько шагов, остановился. Ухоженная борода его печально поникла. Радау, маленький и потому не сразу заметный, стоял в позе ковбоя, но вместо «кольта» в одной руке у него была кастрюля, а в другой старинная книга в черном кожаном переплете. Уж как ему удалось подобраться без единого шороха, можно было только строить догадки. Цыган, заподозрив неладное, замер на полдороге. Потом, хищно пригнувшись, в прыжке развернулся лицом к опасности. Руки его уже перехватывали фогратор и выносили в боевое положение, чтобы залпом влет накрыть предполагаемую цель. Кратов, все еще страдая от нравственных коллизий, вписал в траекторию отработанного движения свой кулак. Большой, тяжелый, стиснутый с нехорошей злостью. Панамку с головы Цыгана будто ветром сдуло, ноги отделились от земли, и он колодой грянулся навзничь. «Подбери оружие», – приказал Радау. Голос у него был отрывистый, резкий и потому противнее обычного. И сам он не походил на себя прежнего, болтуна и зануду, обожавшего много командовать и мало работать. Хотя всегда выходило так, что доля его обязанностей каким-то чудом оказалась исполненной… Если Кратову, все еще туговато соображавшему, такая ипостась напарника была в новинку, то Старовер воспринял ее как удручающую данность. «Хоть один цмок оставьте, – сказал он плаксивым басом. – Пускай бы и без батарей. Пропадем ведь…» – «Не пропадете, – отрезал Радау. – Станет невмоготу, сдадитесь на милость Комтура. Что он там насчет вас решит, не ведаю, он человек жесткий, но справедливость понимает». Цыган уже очнулся и сидел на земле, вертя кудлатой башкой. Из крючковатого носа на бороду капала кровь. «И чего ты схлыздил? – злобно спросил он Старовера. – Еще один брюль, такой же, как все. Не стал бы он в тебя швулять, не каждому это отпущено…» – «А ты проверь», – зловеще предложил Радау, и Цыган замолчал, хлюпая носом. Кратов пытливо, новыми глазами взирал на своего напарника. Он вдруг обнаружил, что не знает о его прошлом ровным счетом ничего. А это прошлое вполне могло оказаться таким, что Радау и в самом деле способен был убить другого человека недрогнувшей рукой. Вместе они были совсем недавно, и не возникло еще между ними душевной близости. Поддерживая друг друга и опасливо оглядываясь, разбойники побрели в дальние кусты, где скрывался их ущербный хамот. «А вдруг у них там есть еще оружие и они вернутся?» – спросил Кратов. «Пуганые вороны, – сквозь зубы сказал Радау. – Дважды не сунутся. Это они, Кляйн, перед тобой могли хорохориться. А меня они разок повидали и больше не рискнут. Полетят искать удачи в другое место». – «Кто они такие?» – «Дикие плоддеры». Радау, прищурившись, глядел на Кратова снизу вверх. «Ты что же, Кляйн, – сказал он, – на самом деле полагал, что мы с тобой и есть крайняя степень человеческого падения?! Запомни, Doofkopf: человек способен падать бесконечно, до полного скотства. Просто ты таких еще не встречал, только в книжках читал. Во Внешнем Мире им жизни нет, все шарахаются, как от больных. В плоддерах им тесно, Кодекс мешает. Вот и мотаются по Галактике, высматривают, что и где плохо лежит, кого из своих же братьев-плоддеров обобрать. За пределы Плоддерского Круга они носа не кажут. Знают: если звездоходы осерчают, будет совсем худо. А внутри Круга можно и пошалить… Я как чувствовал! Как только заметил их посудину, сразу почуял: будут неприятности. Dreckschweinen…»[8] Радау сплюнул вослед «диким плоддерам», зажмурился, обратив лицо к небесам и вдруг произнес с воодушевлением: «Эх! Вот когда вернусь!..» Кратов зажмурился, стиснул зубы и сжал кулаки. Ему предстояло нелегкое испытание…
– Оставьте меня в покое, Феликс. Вы хотите, чтобы ваше пойло у меня носом пошло?
– И слышать не хочу. Когда вы последний раз гляделись в зеркало?
– Наверное, сегодня утром. Когда умывался.
– Это было вчерашнее утро. Вы потеряли контроль над временем, Консул. Прошло тридцать два часа с того момента, как вы на двух платформах выдвинулись к цели, сгинули там и оставили меня сходить с ума в этой жестянке.
– Благодарите индейских богов, что Татор вас не слышит.
– А вы благодарите своих монгольских богов, что унесли ноги из той мясорубки.
– Хотел бы я знать, отчего все так стремятся полагать меня монголом?
– Потому что у вас на лице написано: дай вам лошадку Пржевальского, кривую саблю и вольную волю, и вы кинетесь учреждать Монгольскую империю.
– Я давно уже сугубо мирный ксенолог и гуманист.
– Да, я своими глазами видел. Присобачь к вашему хваленому гуманизму добрый фогратор, и клочки полетят по закоулочкам. Мирный ксенолог с дымящимся стволом…
– Вздор, фогратор не дымится… Откуда вы знаете про Монгольскую империю?
– «Я строй их ратный разорву, как цепь, рекой бегущей станет эта степь…»[9] Ничего не напоминает? Я гуманитарий по первому образованию. Дипломированный историк, к вашим услугам.
– Постоянно забываю, что никто здесь на самом деле не тот, кем кажется.
– Вы даже не представляете, насколько.
Кратов сидел на диване в своей каюте, все в том же белом халате, стиснув бокал с апельсиновой дрянью для верности обеими руками. Он чувствовал себя расслабленным и легким, все заботы казались далекими, несерьезными, словно бы накрытыми колпаком из толстого стекла. Это было неправильно, потому что никуда они из его жизни не делись, а всему причиной было волшебное снадобье доктора Мурашова, употребленное намного более разумной дозы.
– К черту, – сказал Кратов сердито. – По каким-то непонятным соображениям вы, Феликс, изо всех сил стараетесь добиться от меня овощного состояния. Чтобы я торчал безвылазно в каюте, спал, ел и сосал это дерьмо. Не думаю, чтобы Роман накачивал всех своим коктейлем в таких количествах. Иначе мы никогда и никуда бы не долетели. И уж во всяком случае не выкарабкались бы с Тетры… Чего вы добиваетесь?
– Чтобы вы успокоились и прекратили делать глупости.
– Вы не понимаете…
– Это вы не понимаете. А я не понимаю, почему должен втолковывать опытному ксенологу азы его профессии.
– Вы что, ксенолог по второму образованию? – злобно осведомился Кратов.
– Нет, – терпеливо ответил Феликс Грин. – Я изучал ваш Кодекс о контактах в виде развлечения, как образчик реликтового социолекта, известного под ироническим названием «канцелярит». И кое-что отложилось в памяти. Так уж устроена моя память, что-нибудь да осядет от любого источника добротной информации.
– А потом вы щедро делитесь своими накоплениями, оформляя их в виде швейковских баек.
– Когда люди вокруг меня делаются чересчур серьезны и озабочены своими проблемами, мне становится невыносимо скучно.
– Я не позволю вам заболтать мои заботы, – сказал Кратов с раздражением. – Или утопить их в целебном сиропе. Если я и уснул на несколько минут…
– Вы проспали четыре часа, – пояснил Грин. – Выбрались из душа, накатили бокальчик целебного, как вы говорите, сиропа и рухнули на диван. Не скажу, чтобы я особенно возражал: ваша инертность позволила мне совершить массу полезных действий спокойно, не отвлекаясь на идиотские вопросы и безудержные позывы к активности.
Кратов ошеломленно повертел емкость с питьем в руках. А затем с отвращением сунул ее Грину.
– Больше ни капли, – заявил он. – Четыре часа! Я только на минуту смежил веки! Все это время Татор с ребятами…
– У вас есть план? – кротко спросил Феликс.
– Да, – сказал Кратов и свирепо оскалился. – Пойти и расстрелять к чертовой матери Всадников, что остались.
– Допустим, на какое-то время вы найдете выход своей негативной энергии. Что дальше?
– Это должно привлечь внимание их хозяев.
– С чего вы взяли, что не Всадники здесь хозяева?
– Не Всадники, – уверенно промолвил Кратов. – И не Белые Охотники, что напали на нас возле «гиппогрифа». Это всего лишь автоматы, и те и другие. Довольно примитивные, несмотря даже на то, что Охотникам удалось захватить Татора с инженерами и… нейтрализовать остальных. Всадники и того проще, это эмиттеры силового поля, глушилки на ходулях. Будь они сколько-нибудь интеллектуально сложны, то не подпустили бы меня к себе на опасное расстояние и уж, конечно же, укрылись бы от обстрела.
– Они и укрылись, – проворчал Феликс. – Откуда им было знать, что «Смауг Марк I» специально предназначен для того, чтобы разрушать изолирующее поле низкой и средней энергонасыщенности? Защиту корабля класса «анзуд» ему, понятное дело, не одолеть. Хотя… Видывал я цацки и почище, пусть не такие компактные и не сподручные. Заметили, как он к руке льнет? Что твой кот. (Кратов вынужденно усмехнулся.) Наверное, конструкторы отдельно и специально ломали голову, как бы сочинить такой приклад, чтобы с ним расстаться не хотелось. И думается мне, что это нехорошо, когда оружие само просится в руки, а потом с них сходить не желает. Как вы думаете, Консул? (Тот пожал плечами.) Взять, к примеру, какой-нибудь «протуберанс» из тех, что мы с вами прямо сейчас имеем на борту для защиты корабля от внешних угроз. Вы с вашей становой тягой его, пожалуй, что и поднимете, и Брандт поднимет… – Грин произнес это имя, не споткнувшись и даже глазом не моргнув, словно речь шла о ком-то в соседнем помещении, вполне живом и благополучном. – А вот в рабочее состояние вы эту махину приведете черта с два, не говоря уже о такой слабосильной команде, как я или тот же Мадон. Так вот, если малыш «смауг» по энергии своего импульса уступит «протуберансу», то ненамного. Это далеко не та безобидная игрушка, с какой вы, я полагаю, имели счастье развлекаться на заре невинной юности… – Он вдруг осекся, смущенно заморгал и спросил: – Что это я вдруг раззвонился?
– Вы сызнова сбились на свой обычный репертуар, – терпеливо сказал Кратов. – Ну, неважно… Так или иначе, Всадники вели себя пассивно, как автоматы по изготовлению сувениров. Или как удобные мишени для пристрелки фограторов нового поколения.
– Нулевой эмо-фон? – усмехаясь, уточнил Феликс Грин.
– Точно. А перед тем как на нас напали, мы все ощутили присутствие источников весьма насыщенного эмо-фона. Не уверен, что сумел правильно интерпретировать эмоциональный спектр, но наш непрошеный визит весьма раздражал тех, кто явился на Таргет прежде нас.
– И успел уже здесь обосноваться, – прибавил Грин.
– Да, металлосодержащие объекты под снегом, – кивнул Кратов. – Я думаю, ребят доставили именно туда. Это база, координационный пункт, ангар Белых Охотников и Всадников. И, вероятнее всего, посадочная площадка.
– Только не говорите, что хотите навестить врага в его логове…
– Это не враг, – сказал Кратов. – Во всяком случае, пока не будет доказано обратное. Были у меня минуты затмения, когда я думал, что все ж таки враг. Но теперь это позади.
– Чему я весьма рад, – ввернул Феликс.
– Происходит какое-то трагическое непонимание. И пока мы не вступим в контакт, оно будет лишь нарастать и множить неприятности.
– И вы со своим фогратором – одна из таких неприятностей, – напомнил Феликс.
– Сущий пустяк в сравнении с тем, что натворили они, – сердито проронил Кратов. – Им не следовало убивать Мурашова и Брандта. Звучит цинично, ненавижу такое говорить, но, когда мы окажемся за общим с ними столом, у нас будет очень сильная переговорная позиция.
– Если, конечно, вдруг не обнаружится, что Всадники тоже разумны, – сказал Феликс.
– Да, – неохотно признал Кратов. – Если вдруг не обнаружится что-нибудь этакое. Со мной уже…
Он оборвал фразу, не закончив. Феликсу вовсе не обязательно было знать о Псаммийском инциденте.
– Я умышленно нанес имуществу агрессора некоторый урон, – сказал он без всякого воодушевления. – И продолжу его наносить, руководствуясь параграфом третьим статьи шестнадцатой Кодекса о контактах. Дабы смысл моих действий дошел до партнера по контакту. До тех пор, пока это ничья планета, «Тавискарон» и его посадочная площадка являются территорией Федерации. И нечего на нашей территории ошиваться всяким там Всадникам Апокалипсиса.
– С чего вы взяли, что этот ваш… партнер… вообще подозревает о существовании какого-то там Кодекса?
– Он не просто подозревает, – сказал Кратов уверенно. – А даже знает его наизусть. Видите ли, Феликс, тех, кто по неведению не соблюдает Кодекс о контактах, иначе говоря – аутсайдеров, в этой части Галактики просто быть не может.
Феликс Грин тяжко вздохнул и поднялся с откидного кресла напротив дивана, где, из последних сил борясь с леностью, валялся Кратов.
– Что ж, пойдемте, – сказал он тихо и печально.
– Куда? – спросил Кратов, подбирая полы халата и пытаясь придать себе сидячее положение.
– Ослаблять вашу переговорную позицию, – мрачновато пояснил Грин.
Они прошли мимо жилых кают, миновали медицинский пост и кают-компанию. Кратов повернул было в направлении командного поста, но Грин придержал его за рукав и со словами: «Нам сюда…» – втащил через разверстые створки внутрь ангара. В синеватом сумраке застыли вдоль стен в нелепых ломаных позах так и не пригодившиеся сервомехи-многоножки. Размеренно помигивали дежурными позиционными огнями яйцевидные куттеры. Платформа, на которой вернулся Кратов, была уже аккуратно припаркована на свое штатное место, очищена от снега и подключена к системе технической ревизии.
– Понимаю ваше недовольство, – с некоторым смущением откликнулся Грин, по-своему истолковав задержавшийся на платформе взгляд Кратова. – Можно было попытаться дистанционно принять управление второй платформой и попытаться пригнать ее домой. Но, честное слово, руки не дошли…
– Что мы тут делаем? – спросил Кратов.
– Следуем в лазарет.
– В лазарет?!
– Вы не ослышались.
– Но медицинский пост…
– Это не одно и то же. На «Тавискароне» есть места, о которых пассажирам знать необязательно.
Кратову не оставалось ничего иного, как с подобающей надменностью пожать плечами: в конце концов, генеральный фрахтователь не обязан вникать в лишние детали.
Они обогнули платформу, свернули в низкий проход со скругленными сводами и остановились перед металлической дверью с архаичным сенсорно-тактильным замком. На дверь нанесена была упреждающая пиктограмма – человечек с выставленной ладошкой и карикатурным выражением тревоги на рожице, а для особо непонятливых начертано было предуведомление: «Вход по особому распоряжению».
Кратов тускло ухмыльнулся:
– И кто же здесь раздает особые распоряжения?
– Обыкновенно это прерогатива командора Татора, – серьезно ответил Грин. – Но в его отсутствие все решения принимает дежурный навигатор.
– То есть вы?
– Я уже побывал там трижды, пока вы спали.
Грин выстучал на сенсорной панели замка какой-то бесконечно длинный код, затем приложил к ней правую ладонь и, приблизив лицо к замку, прошептал: «Наес cum dixisset voce magna clamavit Lazare veni foras».[10]
– Магиотский? – недоверчиво спросил Кратов.
– Что вы, Консул, классическая латынь.
Металл едва заметно дрогнул. Ворча под нос что-то осуждающее, Феликс Грин толкнул дверь обеими ладонями, и только тогда она подалась внутрь, открывая проход. Ожили невидимые светильники, заполняя желтоватым светом небольшое помещение, почти камеру, явно переоборудованную из какой-то подсобки. Пригибая голову, Грин шагнул внутрь и жестом пригласил Кратова следовать за собой.
– Это и есть лазарет, – сказал он значительным голосом.
Внутри было не то чтобы прохладно, а бескомпромиссно холодно. С губ срывались облачка пара и подолгу не таяли. Почти все пространство занимали два саркофага из тусклой белой металлокерамики, напомнившие Кратову экспонаты из Каирского музея древностей. К саркофагам, словно щупальца гигантского кальмара, тянулись кабели всех мыслимых цветов и широкие полупрозрачные шланги, в которых что-то двигалось и перетекало.
– Plus clare![11] – распорядился Грин.
Свет в камере сделался ощутимо ярче.
– Снова латынь, – усмехнулся Кратов. – Что все это значит, Феликс?
– На сей раз магиотский диалект, – сказал Грин. Помолчав, добавил туманно: – Эти антропологи – такие пижоны, такие затейники…
Несмотря на затуманенное сонливостью и транквилизаторами сознание, Кратов уже начинал кое о чем догадываться. И никак не мог решить, что сулит ему эта догадка, хорошее или дурное.
– Вы же не хотите сказать, что спутались с Канадским институтом экспериментальной антропологии, – промолвил он осторожно.
– Конечно, нет, – рассеянно ответил Грин. – При чем тут Канада? – Он склонился над ближайшим к нему саркофагом и с выражением прочел надпись на впаянной в керамическую поверхность табличке: – Прага, Карлов университет, кафедра утилитарного антропогенеза.
Кратов невольно попятился и уперся лопатками в ледяную стену. Ему стоило немалых трудов удержаться от крепких выражений на родном языке. Зато в памяти всплыло самое сильное магиотское ругательство из лексикона Озмы.
– Catalina![12] – произнес он с громадным чувством.
Косясь в его сторону насмешливым глазом, Феликс Грин повторил, старательно артикулируя, последнюю часть кодовой фразы:
– Lazare veni foras!
Массивная крышка саркофага разделилась на две створки и легко скользнула книзу.
Тело навигатора Брандта лежало в тесноватой для его статей оболочке, погруженное до половины в прозрачный, слабо опалесцировавший гель. Теперь это было действительно тело, а не сам навигатор Брандт, как воспринимал его Кратов, когда освобождал из снежного плена и поднимал на борт платформы. Тело без жизни. Пустая оболочка. «Почему я ничего не чувствую? – думал Кратов. – Где скорбь, где хотя бы сожаление? Я будто оглох. Я такой же пустой, как то, что лежит в саркофаге. Стою здесь и вместо человека вижу куклу, которая заняла его место. Куда подевался сам человек? Остался лишь в памяти? И это все, что останется от каждого из нас?..» Кожа на плечах и груди Брандта казалась неестественно белой, что неприятно контрастировало с покрывавшим лицо и шею бронзовым «загаром тысячи звезд». На лице сохранялось прижизненное выражение полной невозмутимости, веки были плотно сомкнуты, но между губ белела полоска зубов.
Ничего не происходило.
Феликс Грин засуетился. Его физиономия утратила всякую тень лукавства, светлые глазенки забегали.
– Что, что я делаю неправильно? – беспокойно забормотал он, рыская взглядом по камере.
– Какого черта здесь происхо… – начал было Кратов с громадным недовольством и замолчал.
Внутри саркофага кое-что изменилось.
Вначале пальцы правой руки совершили волнообразное движение, словно бы проверяя, работает ли мелкая моторика.
Потом зашевелились губы, растянувшись в улыбке, которая больше походила на гримасу из числа тех, какими актеры разминают себе мимику.
Приоткрылись глаза. Вначале пустые, как у манекена. Спустя короткое время откуда-то из глубины отчетливо, ясно, наглядно всплыло сознание и сообщило им живую осмысленность.
Лишенная жизни оболочка вновь стала навигатором Брандтом.
Напряглись мощные плиты пресса, натянулись шейные мышцы. Гель с равнодушным чмоканьем отпустил свою добычу.
Брандт сидел, уставясь в пространство перед собой безучастным взглядом. Затем не без усилия поднял руку и стряхнул с волос ошметки геля.
– Хм-м… – сказал он неуверенно и как-то жалобно, что совсем не вязалось с его брутальным обликом.
Общее внимание было приковано к его попыткам очнуться. И потому никто не заметил, как в соседнем саркофаге, трудно опираясь руками о бортики, поднялся доктор Мурашов.
– Почему мне никто не сказал? – свирепо осведомился Кратов.
– Но вы ничего такого и не спрашивали, – возразил Мурашов, разводя руками.
При этом он как бы невзначай проконтролировал это простое движение взглядом: мол, правильно ли отрабатывает несложный динамический стереотип.
Они сидели в кают-компании вокруг стола, все, за исключением Грина, закутанные в халаты, что придавало происходящему некое сходство с собранием общины ордена капуцинов, а мрачные физиономии лишь усиливали сходство.
– Это было решение Корпуса Астронавтов, – на всякий случай пояснил Феликс Грин.
– Наверняка пролоббированное антропологами-экспериментаторами с Баффиновой Земли, – сквозь зубы добавил Кратов. – Которым все еще интересен рациоген. Мне кажется, или где-то поблизости маячит розовая лысина доктора Теренса Морлока?
– Вам определенно кажется, креститесь, – доброжелательно сказал Мурашов. – Это была совместная инициатива Корпуса и Карлова университета. Проект «Голем», также известный в околонаучных кругах под затертым обозначением «Человек-3».
– Интересно, почему я вам не верю? – спросил Кратов, глядя в пространство.
– Потому что полагаете, будто вас обманули, – сказал Мурашов. – Или, еще хуже, что вас использовали. А всем известна ваша нелюбовь к манипуляциям вашей драгоценной персоной. – Он чересчур шумно отхлебнул из кружки свой чай и смущенно поморщился. – Простите, некоторая моторика восстанавливается позже всего… Хочу вас уверить, Консул: лично я был против того, чтобы оставлять вас в неведении. Но в Корпусе Астронавтов рассудили иначе.
– Татор знал о вашем… гм… специфическом происхождении?
– Конечно, знал. И даже энергично протестовал. Ну, его смогли-таки убедить.
– Я тоже знал, – сказал Феликс Грин виновато. – Да все знали, чего уж там.
– Черт знает что, – сердито сказал Кратов.
– Ну давайте уже я извинюсь за этот вынужденный водевиль, – сказал Мурашов с раздражением. – Хотя от нас с Брандтом решение не зависело. Нас поставили перед фактом, кондиционировали и отправили на борт «Тавискарона».
– Так вы, в конце концов, умеете читать мысли? – в лоб спросил Кратов.
Мурашов тяжко вздохнул.
– Нет, – ответил он. – Я не читаю мысли. Это вам не набор графем или пиктограмм, не бегущая строка или рекламный плакат. Мысли вообще нельзя читать, это более сложная информационная структура, чем подразумевается классической лингвистикой. Да и неклассической, впрочем, тоже. Я их воспринимаю, я их вижу. Видеть и читать – не одно и то же. Чувствуете разницу?
– Демагогия, – буркнул Кратов. – А вы, Брандт?
Тот вздохнул еще горше и завел очи к потолку.
– Разумеется, – наконец изрек он густым басом.
– Согласись, в твоем присутствии я был деликатен, – доверительно сказал Феликс Грин.
Брандт красноречиво закряхтел, но от реплики по своему обычаю воздержался.
– Черт знает что, – повторил Кратов непримиримо. – Какие еще темные тайны скрывает от меня, простого генерального фрахтователя, этот ваш «Летучий Голландец», который называть «Тавискароном» теперь язык не поворачивается?
– Да, кажется, более никаких, – осторожно промолвил Феликс Грин, переглядываясь с Мурашовым.
– Какого, спрашивается, хрена я вас оплакивал? – спросил Кратов с досадой. – Переживал, вытаскивал из снега, как с поля боя…
– Вы действительно переживали? – осведомился Мурашов, предупредительно подавшись вперед.
– Уж как умел, – сварливо проворчал Кратов.
– Консул, мы живем в эпоху, когда цена жизни слишком высока, – сказал Мурашов рассудительно. – Никто не обязан жертвовать собой во имя неосязаемых материй. Нет таких ценностей, которые были бы выше человеческой жизни. Подвиги самоотвержения становятся анахронизмом. Времена трагедий уходят. Вы что-то имеете против? Лично я – нет. Это я вам как голем говорю.
– Да, я помню, – угрюмо сказал Кратов. – Все эти ваши проекты, не исключая рациоген, имеют главной целью бескомпромиссное биологическое бессмертие человеческого индивидуума…
– Так и есть, – покивал Мурашов. – И вы не представляете, насколько мы близки к решению. Не хотел бы раздавать опрометчивых авансов, но у вас, Консул, и у вас, Феликс, прекрасные шансы успеть стать бессмертными.
– Здорово, – сказал Грин без особого энтузиазма.
– Как тахамауки? – осклабился Кратов.
– Нет, – спокойно возразил Мурашов. – Тахамауки очень давно достигли той же цели, но избрали неверный путь. Они никогда не умирают. А мы, люди, будем вечно жить. Чувствуете разницу? Только не говорите, что и это демагогия.
– Это утопия, – твердо сказал Кратов.
– Грм-м-м, – вдруг откликнулся Брандт.
Все взгляды обратились к нему.
– Хорошо, что мы все вспомнили про тахамауков, – произнес Брандт, тщательно выговаривая каждый слог.
– Ну, коль уж начали, так договаривайте, Ян, – потребовал Кратов.
– Техника, которая участвовала в нашей… – Брандт прикрыл глаза, напряженно подбирая слова. – В нашей нейтрализации…
– Техника, – нетерпеливо сказал Кратов. – Нейтрализация. Что не так с техникой?
– Я уже видел нечто подобное.
– Где?
– В музее ксенотехнологии.
– Существует такой музей? – недоверчиво спросил Кратов.
Он был завсегдатаем Тауматеки в Рио-де-Жанейро, имел случай обойти весь Вхилугский Компендиум, лично разрезал ленточку в пяти небольших музеях внеземных культур, произносил речь на открытии постоянно действующей частной экспозиции «Финрволинауэркаф меж двух времен». Как выяснилось, кое-что ускользнуло от его внимания.
– Да. Существует. – Короткие фразы давались Брандту не в пример легче. – В Штайре. Это старинный австрийский город.
– А вы у нас по первому образованию… – заметил Кратов с усталой иронией.
– Ксенотехнолог, – кивнул Брандт – Дипломированный. Очное обучение в естественной среде.
– То есть среди так называемых «людей-1»? – уточнил Кратов.
Брандт медленно кивнул. И в обычном состоянии несколько вяловатый, по воскрешении он выглядел совершенно заторможенным.
– На меня не смотрите! – поспешно сказал Мурашов. – Я медик по всем трем образованиям.
– Никто на вас и не смотрит, – сказал Кратов, сердито буравя медика глазами.
– Именно этим вы сейчас и заняты! – возразил тот. – И думаете обо мне… о всех нас… невесть что.
– Ничего я о вас не думаю, – проговорил Кратов. – Кроме, разве что, того, как вас использовать в разумных целях.
– И что надумали? – с живым интересом осведомился Мурашов.
– Для этой миссии вы, господа големы, положительно бесполезны, – холодно заявил Кратов.
– Говорил же я своим кураторам!.. – оживленно воскликнул Мурашов, махнул рукой и притих.
– Что же натолкнуло вас на мысль о тахамауках? – обратился Кратов к третьему навигатору.
– Громадная энергонасыщенность технических единиц. В сочетании с сугубой деликатностью.
– Если вы помните, вас там убили, – хмыкнул Кратов. – С сугубой деликатностью. Или вы этого помнить не можете?
– Можем, – вмешался Мурашов. – Вот сюда, – он ткнул обоими указательными пальцами во внешние углы глазниц, – у нас вмонтированы регистраторы. Очень прочные, практически неразрушимые. Поэтому мы оба помним момент своей смерти.
– Нейтрализации, – угрюмо поправил Брандт.
– Смерти, старина, будем честны. Мы с вами люди, хотя и с индексом «три», поэтому прекращение жизненных функций резонно считать смертью. И то обстоятельство, что смертей у нас может быть больше, чем одна, ничего кардинально не меняет… Мы помним и то, что было после смерти. Хотя чего там помнить? Разве что ваши, Консул, титанические усилия по нашей эвакуации.
– Не успел вас поблагодарить, – пробормотал Брандт, потемнев лицом, что в отсутствие загара могло бы выглядеть смущенным румянцем.
– Мы делаем это прямо сейчас, – оживленно подхватил Мурашов. – Не могу утверждать, что длительное пребывание в состоянии дормитации… когда жизненные функции угнетены либо прекратились полностью… так уж сильно осложнило бы восстановительные процессы. Все же, низкая температура окружающей среды – для дормитации это всегда предпочтительно. Но в общих интересах было как можно скорее поместить наши тела в саркофаги. Что вы и сделали, и мы вам за это признательны.
– Сколько угодно, – сказал Кратов с ледяной вежливостью. – А если впредь не будете сбивать фокус беседы, глядишь, и сами заслужите мою благодарность. Итак, энергонасыщенность и… э-э… сомнительная деликатность.
– Несомненная, – возразил Брандт. – Нас нейтрализовали, но не разрушили. Если вы заметили, там вообще ничего не было разрушено. К «архелонам» они даже не прикоснулись. А на «гиппогриф», похоже, и вовсе внимания не обращали. – Выдержав паузу, он добавил: – И, разумеется, форм-фактор.
– Ну же, не интригуйте, Ян, – подбодрил его Кратов.
– Я уже пытался объяснить. В Штайре, в музее ксенотехнологий, хранится несколько образцов архаичной техники тахамауков. Тех времен, когда их еще всерьез занимала галактическая экспансия. Не скажу, чтобы у меня было много шансов разглядеть технику, что нас атаковала. Но на аппараты, которые Феликс упорно именует Всадниками Апокалипсиса, я полюбовался вдоволь.
– Когда успели? – спросил Кратов.
– Глазел на видеалы внешнего обзора, пока приводил себя в порядок после выхода из дормитации. Нужно же было чем-то нагрузить зрительные рецепторы, а Всадники по-прежнему стоят снаружи корабля. Кроме тех, разумеется, что лежат. Конструктивные решения, обводы… такое ощущение, что даже материалы, из которых все это изготовлено, за тысячи лет не претерпели новшеств.
– Полагаете, мы врюхались в выездную экспозицию какого-то музея ксенотехнологии? – иронически спросил Кратов. – Или угодили на полигон списанной техники?
– Я не знаю, – с досадой произнес Брандт. – Я лишь высказываю предположения. Но то, как они себя ведут, свидетельствует об отсутствии осмысленной координации. Все их действия направлены лишь на то, чтобы устранить инородный раздражитель, препятствующий выполнению технической задачи.
– О которой нас никто не удосужился известить, – ввернул Мурашов.
– Хорошо, – промолвил Кратов. – Согласен. Они просто желали пресечь всякую активность в зоне своей ответственности. Неподвижную технику проигнорировали, големов отключили… – Мурашов негодующе фыркнул, но ничего не сказал. – Осталось два вопроса.
– Только два? – удивился Брандт.
– Не цепляйтесь к словам, Ян.
– Позвольте пояснить, – напористо сказал Мурашов. – Исключительно с тем, чтобы уменьшить степень неопределенности в наших отношениях, и без того безобразно затянувшейся. Обязательства перед Корпусом Астронавтов, соглашение о неразглашении… отвратительный канцелярит… Мы с Брандтом – разные големы. Как люди условно делятся на расы, так и мы относимся к различным проектам. Это было условием кафедры утилитарного антропогенеза. Во-первых, обкатка сразу двух проектов в экстремальных условиях. Во-вторых, снижение вероятности досрочного изобличения с вашей стороны. В силу конструктивных особенностей големы разных проектов в сходных обстоятельствах ведут себя по-разному, а не используют, хотя бы даже неумышленно, зеркальные поведенческие стереотипы. Такая опасность существовала, и решено было ее избежать простейшим способом. Старина Ян молчалив и, при всем уважении, несколько зануден потому, что в процессе кондиционирования решено было в качестве доминирующей избрать психомодальность «педант» в ее пограничной версии.
– А вам, док, навязали модальность «болтун»? – сочувственно спросил Кратов.
– Нет, конечно. Такой психомодальности не существует. Я «гипер-эмпат». Общительность, проницательность, высокая чувствительность к коммуникативному спектру партнера…
– И чтение мыслей, – добавил Кратов.
– Далось вам это чтение, – проворчал Мурашов. – Восприятие ментальных образов! И это, как вы уже поняли, есть универсальное свойство всех големов. Хотя Ян, насколько мне известно, пользуется им очень неохотно.
– Спасибо и на том, – хмыкнул Кратов. – Итак, обещанные вопросы, два из многих. Вопрос первый: что случилось с Татором и инженерами.
– Туземцы их похитили, – уверенно сказал Мурашов. – Это не вопрос, а очевидность.
– Похитили, – повторил Кратов. – И что с ними сделали? Уничтожили? Съели? Держат в заложниках и сочиняют письмо с требованием выкупа?
– Выкупа? – непонимающе нахмурился Брандт.
– Ах, оставьте, Ян, – отмахнулся Мурашов. – «Вождь краснокожих», неувядаемая классика, вы должны были прочесть еще в детстве!
– У нас не было детства… – начал было Брандт с обидой, но смущенно осекся. – Да, вы правы, док, мистера Уильяма Портера я безусловно читал, хотя и в зрелом возрасте.
– Я бы с порога отмел негативные прогнозы, – твердо сказал Мурашов.
– Отчего же? – с любопытством спросил Кратов.
– Если Ян прав, это автоматы. Автоматы не убивают. Они лишь следуют программе. Кому придет в голову включать в программу убийство живых существ?!
– Вы не поверите, – сказал Кратов, саркастически усмехаясь.
– Истребление нежелательной органики, – понимающе кивнул Брандт. – Подавление биологической активности на охраняемой территории. Автоматы не станут разбирать, кто разумен, а кто нет.
– Подите к черту оба, – сказал Мурашов досадливо. – Вы спросили, я ответил. Не моя вина, что ответ вас не удовлетворил. И, кажется, у вас был в загашнике еще один вопрос.
– Разумеется, – сказал Кратов. – Почему они не тронули меня?
– Ну, это элементарно, как говорил Шерлок Холмс, – сказал Мурашов, потягиваясь. – Они вас просто упустили.
– Упустили?
– Ну да. Вы стремительно ушли из зоны их наблюдения, укрывшись на «гиппогрифе». Это была верная тактика, которая могла бы спасти всех, не возобладай в нас доминанта клинической доблести… Белые Охотники не так умны. Это семантическая двусмысленность, которая означает вовсе не то, что они глуповаты. Они бесспорно умны, но не так, как нужно для охоты на людей. Они умны по-другому, потому что их добыча должна выглядеть иначе. Тупая органика, ведомая инстинктами. Вы поставили их в тупик своим бегством. В то время как Татор и все мы повели себя предсказуемо, то есть в парадигме их охотничьих сценариев.
– Но вас они нейтрализовали, – испытующе заметил Кратов.
– Примем за основу гипотезу Яна, – менторским тоном сказал Мурашов. – Допустим, это тахамауки. Что произошло? Охотники мгновенно и безошибочно идентифицировали часть добычи как людей, представителей вида Homo sapiens. Что неудивительно: тахамауки знают о существовании людей, хранят их генофонд в своих базах знаний, имеют доступ к аналогичным базам знаний Галактического Братства. Но мы, големы, отличаемся от людей на генном уровне, и не только. У нас, говоря упрощенно, иная элементная база. Например, наша сосудистая система, от эндотелия до адвентиции, создана из стереомодулей реформированного белка. Охотники, в меру своего понимания ситуации, провели разделение по признаку элементной базы. Не удивлюсь, если с их точки зрения мы вообще не являемся разумными существами.
– И что из этого следует? – осторожно спросил Брандт.
– Только то, что базы знаний Галактического Братства следует чаще обновлять, – насмешливо сказал Кратов. – Но мы не уверены, что это тахамауки. Мы только высказываем предположения. Строго говоря, это может быть кто угодно. Любая раса, способная проникнуть внутрь шарового скопления с множеством ловушек-ротаторов. И мы еще не знаем причин, по которым они ведут себя так, словно этот мир принадлежит им и они должны его защищать.
Брандт старательно откашлялся и пробасил:
– Возможно, он действительно им принадлежит. И все миры шарового скопления. Но они – тахамауки или кто угодно, – изо всех сил стараются сохранить это в тайне.
– Если так, – сказал Кратов, – то они излишне увлеклись своей дурацкой конспирацией.
– А теперь, – нарочито бодрым голосом сказал Мурашов, – если у вас нет новых вопросов, мы хотели бы заняться приведением своих личных баз знаний в порядок. Перенести информацию с регистраторов в область воспоминаний. Восстановить неразрывность личности. До той поры мы можем лишь просматривать записи, как кино. Кстати, Консул, вам никто не говорил, какое у вас мужественное лицо в минуты высоких психодинамических нагрузок?
– Угу-м-м, – с охотой подтвердил Брандт, солнечно улыбаясь.
– Вернетесь в саркофаги? – спросил Кратов, пропуская шпильку мимо ушей. – Как вампиры дневной порой?
– В том нет необходимости, – безмятежно заявил Мурашов. – Лично я забьюсь в укромный уголок… да вот хотя бы рядом с кофейным автоматом… и займусь чем-то вроде медитации. По крайней мере, так эта процедура будет выглядеть со стороны.
Брандт улыбнулся еще шире, но комментировать не стал.
Оставив големов наедине с их воспоминаниями, Кратов отправился на поиски Феликса Грина. Корабль, слишком просторный для такой скромной команды, теперь и вовсе казался громадным и покинутым. За плотно задраенными дверями отсутствовала жизнь. Звуки шагов глохли в пружинящем покрытии полов. Освещение, с самого начала расчетливо и экономно приглушенное, теперь казалось зловещим и вселяло неясную тревогу. Для начала Кратов зачем-то заглянул на медицинский пост. Затем наведался в ангар, заходить не стал, а поболтался на пороге и даже для порядка дважды воззвал в сумрачное пространство – впрочем, без расчета на отклик. Не нашлось Грина и в его каюте, а дверь командного поста была заперта и, кажется, даже «заговорена».
Кратову ужасно захотелось развести руками, сказать самому себе, что он сделал все, что в силах человеческих, и вернуться в свою каюту. Хотя бы затем, чтобы переодеться. Сколько можно взрослому человеку разгуливать по космическому кораблю в банном халате?! Однако же он не тронулся с места, прикрыл глаза, вслушиваясь в пустоту. Со стороны кают-компании едва различимо, этаким кисейным облачком приплывал ассоциированный эмо-фон големов. Если верить облачку, оба источника эмо-фона спали глубоким здоровым сном. Присутствия же Феликса Грина на борту никак не ощущалось. «Только без глупостей, хорошо?» – подумал Кратов. Ему вовсе не улыбалось потерять еще одного человека из своей команды.
Если, конечно, это человек, а не очередной голем. В чем вот уже почти час не было никакой уверенности.
Когда дурные предчувствия начали оформляться в планы действий, слабым светлячком на границе восприятия затлел эмо-фон Грина.
Прямо над головой Кратов услышал шорох вскрывающегося люка, неуклюжую возню и сдержанные ругательства. Сверху опустился трап, а затем появился Феликс Грин в легком скафандре без шлема и в маске, слегка заиндевевший и в самом мрачном расположении духа.
– Что вы там делали? – спросил Кратов ошеломленно.
– Налаживал связь, – проворчал Грин. – Вернее, пытался. Идиотская затея – управлять эмиттерами с верхней палубы вручную, когда ты, вместе с палубой и всем кораблем, заключен внутри шарового скопления. Между прочим, связь – это обязанность инженеров. Но, к сожалению, на борту не осталось ни одного инженера.
По коридору десантно-исследовательского транспорта шествовала странная парочка: один в скафандре, другой в банном халате.
Они молча вернулись в кают-компанию. Грохоча ботинками, Грин прошел к кофейному автомату. Ненароком задев недвижно сидевшего с закрытыми глазами Мурашова, словно бы тот был мебелью или деталью интерьера, соорудил себе большую чашку кофе и шумно обрушился в свободное кресло. На его лице большими буквами начертано было невыразимое желание крепко выругаться.
– Связи нет, – выждав, утвердительно сказал Кратов.
Грин кивнул, уткнувшись в свою чашку.
– С кем вы пытались связаться?
– С офисом компании, – сообщил Грин. – У компании «Татор и сыновья» есть офис. Он расположен в местечке Роанок, штат Виргиния. Не путать с островом Роанок, где в шестнадцатом веке бесследно исчезло целое поселение… – Грин помотал головой, словно бы прерывая самого себя. – Затем я попытался связаться с Корпусом Астронавтов. С кораблями Звездного Патруля. Под конец – хотя бы с кем-нибудь. – Он снова занялся чашкой. – Шаровое скопление. Долбаное шаровое скопление. Тридцать две звезды, шестьдесят четыре планеты. Не считая ротаторов, которых и черт не знает сколько. Сплошь источники гравитационных возмущений. – Он уставился невидящим взором в голую стену. – Проще было бы покинуть Таргет. Нырнуть в портал…
– Я ни за что не отдам такой приказ, – мягко сказал Кратов. – Пока не выясню, что случилось с Татором и инженерами. Вы же понимаете, что это русская рулетка. Один раз нам повезло, и мы попали куда хотели. Второго шанса может и не быть…
– …потому что мы не знаем, как действуют местные порталы, – закончил его фразу Грин. – Я всего лишь говорю, как было бы проще. Вовсе не обязательно поступать простым способом, когда не испытаны все сложные.
– Недурно сказано, – признал Кратов. – Вы ведь уже приступили к сложным способам из своего богатого арсенала?
– Помнится, года три тому назад в системе Угерхарнесс… – внезапно оживившись, начал Грин и снова осекся на полуслове. Отхлебнув из кружки, продолжил: – Один способ я опробовал еще днем, пока вы спали. Направил стаю зондов к скоплению железяк в пяти километрах от корабля. Моих стрекоз постигла та же незавидная участь, что и все активные неорганические и условно-органические объекты земного происхождения.
– Нейтрализованы? – грустно усмехаясь, спросил Кратов.
– Трудно судить. Зонды просто исчезли. – Грин поднял палец и заявил со значением: – Но я хочу изменить программу.
– Давно следовало, – одобрительно сказал Кратов.
– Понимаете, Консул, в штатной программе зондов не предусмотрены военные действия. Я попытаюсь обучить их скрытности и осторожности. Преподать им азы разведки. – Феликс Грин горестно пожевал губами. – Хотя это тоже не моя обязанность. Тот же Мадон справился бы с такой задачей не в пример лучше. Но его здесь нет, и придется мне из наших милых стрекозок воспитывать пугливых шпионов. Сделать их более осмотрительными и благоразумными.
– Что вы надеетесь там увидеть?
– То же, что и вы, Консул. Базу захватчиков.
– А дальше?
– А дальше решать станете вы. В конце концов, я всего лишь третий навигатор и волей обстоятельств командир корабля. А вы были и остаетесь генеральным фрахтователем и начальником миссии, не говоря уж о самом высоком уровне социальной ответственности. У вас ведь уже есть план? Я имею в виду – помимо того, чтобы пойти и расстрелять всех к чертовой матери?
– Этот вариант остается в приоритете, – хладнокровно сказал Кратов. – Уничтожить всю чужую технику и освободить людей. А потом выслушать претензии, буде найдутся желающие их высказывать, в свою очередь предъявить встречные иски и спокойно, обстоятельно, в рамках Кодекса о контактах, за условно круглым столом разбираться, кто кому и как сильно навредил.
– Судя по выражению ваших глаз, – заметил Грин, – каковое находится в разительном несоответствии со зверской гримасой на лице, такой сценарий не нравится даже вам. Не говоря уже обо мне, миролюбивом семейном парне с Титанума.
– Мне этот сценарий не нравится лишь потому, что он самый реальный, – проворчал Кратов. – Есть, конечно, альтернатива: добраться до базы пришельцев, выкинуть белый флаг и сдаться. А уже там, внутри, вступить в переговоры.
– И чем же он плох?
– Своей неопределенностью. То, что вы назвали «скоплением железяк», должно действительно оказаться базой пришельцев… хотя мы сами в их глазах выглядим пришельцами. И там должны присутствовать переговорщики. В свете рассуждений навигатора Брандта, тахамауки, что оказалось бы весьма желательно. Тахамауки – большие зануды и спесивцы, но так же, как и мы, ненавидят воевать и любят поболтать в хорошей компании… А ведь это может быть забытый кем-то металлический хлам. Или ангар для автоматов, для всех этих Охотников и Всадников, которыми управляют такие же незатейливые программы, как и вашими стрекозами. Или роботизированный пункт слежения. Или вообще непонятно что, без разумного наполнения. И вовсе не тахамауки, а какие-нибудь окхшеобы, которые генетически ведут происхождение от тахамауков, сходны с ними внешне, но затворники и социопаты, каких поискать. Или, черт их знает, игатру! Как общаться с игатру, не знает никто.
– Есть еще варианты? – участливо спросил Феликс Грин.
– Да. Упование на чудо. Что вам вдруг удастся достучаться до Внешнего Мира. Там доложат по инстанциям, шестеренки Галактического Братства совершат оборот, и нам объяснят, что происходит и во что мы вляпались. И, самое главное, что делать дальше. Или, напротив, чего не делать.
– Вы верите в чудеса? – спросил Грин с искренним интересом.
– Нисколько, – усмехнулся Кратов. – Не имеет значения, верю я или нет. Чудеса все равно происходят.
Одно красное солнце склонилось к закату, и тотчас же с противоположной окраины горизонта показался краешек другого солнца, тоже красного, хотя, пожалуй, более насыщенного и яркого, с отчетливым малиновым оттенком. Это сразу прибавило живости безрадостному белому ландшафту со сглаженными возвышенностями и заметенными низинами. Снег порозовел, а на тех участках, где ветер особенно старательно доставал до темного грунта, истончая покров до полной эскизности, залегли багровые тени. Эта розовая идиллия длилась недолго, потому что уже, ломая все обычные представления о смене времени суток, с двух сторон одновременно, навстречу друг другу восходили голубое и желтое светила, оба равно жаркие, гонористые, и каждое старалось перетянуть одеяло на себя, пробить низкий разреженный облачный слой своими лучами и захватить власть над миром. Розовые тона сменились болотными, с неприятной мертвенной зеленью в тенях. Акварельная условность уступила место кладбищу. Длинные смазанные тени холмов расслоились надвое, а то и натрое, вначале удлиняясь буквально на глазах, а затем с той же странной поспешностью укорачиваясь, чтобы на какой-то короткий миг вовсе сойти на нет. Три солнца упрямо и неотвратимо стремились к зениту, и необремененный точным знанием наблюдатель мог бы с ужасом и замиранием сердца предположить, что столкновение неминуемо, вот-вот последует вселенский катаклизм, этот холодный помертвелый мир обречен. Но нет: красное солнце, не завершив полного восхождения, по баллистической траектории устремилось к той точке, которую наметило себе для заката. Голубое чудным образом задержалось на взлете, поразмыслив, очертило петлю и ушло туда, откуда явилось. И только желтое, следуя неписаным законам и традициям, в надлежащий момент взошло в самый центр небосвода, отвоевав тем самым мимолетную власть над миром, пронизало своими лучами облачное сито и сделало снег таким, как ему и подобало, то есть безупречно белым, нетронутым и привычным человеческому глазу.
Гигантские белые фигуры, что стояли в оцеплении вокруг «Тавискарона», уже не внушали того трепета, как было поначалу. Язык нынче не повернулся бы окрестить их Всадниками Апокалипсиса. Скажете тоже – Всадники!.. Скорее всего они сходны были с нескладными пугалами, позабытыми среди убранного и оставленного на зимовку поля. В ходе недавней сшибки некоторые лишились конечностей, накренились либо вовсе рухнули. Теперь они торчали из-под снега, словно ненужный технический хлам. Что происходило внутри них, какие протекали процессы и энергетические токи, и происходило ли там вообще что-нибудь рациональное, не ведал никто.
– Я медик, – объявил Мурашов. – И что бы вы, Консул, обо мне ни думали, остаюсь медиком. Но я готов рискнуть.
– Ничего я о вас не думаю, – отрезал Кратов. – Я нормально отношусь к антропологическим альтернативам. Не забывайте, я ксенолог и всю жизнь только и делаю, что вожжаюсь со всевозможными альтернативами. И антропологическими в том числе, но далеко не в первую очередь. Не нужно было мне врать с самого начала. А то я сканирую ваш эмо-фон и вижу, что вы снова врете, хотя и не понимаю, в чем именно.
– Перестраховка, – уверенно сказал Мурашов. – Психологическая защита. Подозрительность как первичные симптомы экспансивно-параноидального расстройства.
– Вот именно, – сказал Кратов со злорадством. —
– О! – промолвил Мурашов, подняв указательный палец. – Классические танка, цитируемые вами к месту и не к месту…
– Почти, – сказал Кратов с непроницаемым лицом. – Автор пятистишия – урсиноид Бубб с планеты Церус III. У них там стихи, равно как и нравы, весьма простые и суровые.
– То-то я задумался, – негромко сказал Феликс Грин, – откуда у древних японцев хвосты.
Брандт изобразил на румяной физиономии гримасу страдания.
– Они снова нас убьют, – с громадным нежеланием вымолвил он.
– Быть может и нет, – энергично возразил Мурашов. – В конце концов, их предубеждение к антропологическим альтернативам, как нас с тобой обозначил доктор Кратов, может оказаться домыслом. Или случайностью. Они могли убить нас ненамеренно.
– И долго впоследствии о том сожалели, – язвительно ввернул Феликс Грин. – Искали ваши тела, дабы предать почетному погребению…
– Не старайтесь казаться циником, Феликс, – сказал Мурашов назидательно. – Во-первых, у вас не подучится. Во-вторых же, в нашем коллективе у вас иная социальная роль.
– Если вас снова убьют, – не унимался тот, входя во вкус, – мы все знаем, что делать дальше. И они тоже. Надеюсь, они поддаются дрессировке. Наконец, им может попросту надоесть вас убивать.
– Кстати, неплохой тест на разумность, – с каменным лицом заметил Кратов.
– И вы туда же, – укоризненно промолвил Мурашов.
В наступившей тишине, пронизанной невидимыми токами психологической напряженности, как нельзя кстати раздался звук гонга.
– О! – с нескрываемым облегчением воскликнул Мурашов. – Что это? Пора на ужин?
– Нет, – сказал Грин, лучась удовольствием. – К вопросу о разумности. Вернулись мои осмотрительные и благоразумные зонды.
…Участок долины со всех сторон был удачно укрыт от ветров скальными выступами, что давало все основания поименовать его «цирком». Когда-то эти скалы были частью горной страны, теперь утратившей прежнее величие, стертой и осыпавшейся. Когда-то… в прежней своей жизни, под лучами иного солнца, то есть до того момента, когда затейники-астрархи прибрали этот мир к своим хваталкам и погрузили в гравитационную паутину шарового скопления. По своим размерам цирк мало уступал какому-нибудь государству-княжеству из земной истории, и конному рыцарю потребовалось бы несколько суток, чтобы проскакать из конца в конец и донести адресатам благую весть. Нынче никто здесь не скакал и не княжил, но в цирке однако же происходила своя, не постижимая стороннему уму жизнь. Зонды-стрекозы выхватывали на лету отдельные фрагменты происходящего действа, пикируя с высоты, застывая в морозном воздухе, насколько позволяли их представления о безопасности, и свечкой уходили под прикрытие тугих облаков. При этом они, будучи объединены вложенной в них обновленной программой, успевали передать друг дружке визуальный поток, как эстафетную палочку, отчего картинка была практически непрерывной, устойчивой, но понятнее от этого не делалась. Белые обтекаемые громады Всадников выглядели почти привычно, если не считать того обстоятельства, что на сей раз они не стояли изваяниями, а совершали неспешное, обстоятельное движение по широкому кругу, вдумчиво переставляя конечности и покачиваясь на ходу, словно древние осадные башни. Было в этом кружении нечто гипнотическое, что мешало перевести взор на иные детали ландшафта, а там было на что поглядеть. В центре круга буйно порезвился с игрушкой-конструктором колоссальный ребенок, страдавший наклонностями к болезненному авангарду. В его распоряжении оказались все разновидности геометрических тел, с явным преобладанием цилиндров и призм. А еще он включил в композицию какие-то случайно подвернувшиеся под руку предметы с близлежащей свалки, кое-как все это соединил трубами произвольного сечения и в пароксизме сумбурного украшательства натыкал где ни попадя острые игольчатые мачты. И бросил, как только надоело. Судя по масштабам инсталляции, надоело далеко не сразу. Да, это была База, иначе и не назвать. Следуя модифицированной программе, стрекозы исполняли хитрый набор фигур высшего пилотажа, пока в глазах подключенных к их видеорецепторам наблюдателей не начинало рябить и двоиться, а затем отважно ныряли в самый центр инженерного хаоса. В эти мгновения информационный поток передавался с утроенной плотностью по особо защищенному протоколу, дабы избежать возможного искажения чужими защитными контурами. Что-то шевелилось и двигалось под снегом… в стенах Базы вскрывались невидимые люки, и оттуда на перехват зондам вырывались звенья Охотников… люки тотчас же схлопывались, словно их и не было, стены делались сплошными, гладкими и жирно лоснящимися, как и материал, из которого созданы были Всадники с Охотниками… самое большое сооружение, впрочем, серебрилось на свету грязноватой ртутью… позади него выстроились неровной дугообразной шеренгой непроницаемо-черные опрокинутые конусы, между которыми змеился, блестя алмазными гранями и рисуя причудливые вензеля, суетливый поток какой-то квазиживой мелкоты… ни малейшего намека на порталы, пропилеи, ворота или хотя бы банальные двери, пускай даже с навесными замками… Защитные контуры Базы не утруждали себя интеллектронной дуэлью с незваными гостями. Раскусив хитрый замысел Феликса Грина и отдав ему должное, они внесли коррективы в собственную тактику. Никаких сетей, никаких обстрелов энергетическими пучками. Старый добрый таран. С налету и в лоб. Учитывая разницу в размерах, это выглядело столкновением легкого фронтового штурмовика и цеппелина. Где ни один, впрочем, не уступает другому в живости нрава и маневренности, а площадь контакта становится тактическим преимуществом. Зонды были изготовлены из сверхпрочной металлокерамики, ударные нагрузки были им нипочем, потеря ориентации не становилась фатальной. Потратив какое-то время на хаотическое рысканье и даже ввинтившись пару раз мордами в снег, стрекозы упрямо восстанавливали боевые порядки и превращали примитивную тактику Охотников в развеселые пятнашки…
– Прекрасный план! – объявил Мурашов с фальшивым воодушевлением. – А то обстоятельство, что нас всех снова убьют, очевидно, сообщает ему особенную пикантность. Не думал, что вы настолько мстительны, Консул.
– Еще час назад вы готовы были рискнуть, – напомнил Кратов.
– На адреналине я бываю готов и не на такие безумства, – возразил Мурашов. – Но теперь избыточная экзальтация рассеялась, я прекрасно себя чувствую, снова способен мыслить здраво, и мне нравится быть живым.
– Эх, – сказал Брандт, и все разом посмотрели на него. На лице навигатора снова установилось самое кислое выражение, какое только можно было себе представить. – Я согласен.
– На что вы согласны, коллега? – предупредительно осведомился Кратов.
– На то, чтобы меня снова убили, – пояснил Брандт унылым басом. – И потом, это мой «смауг». Так что стрелять тоже стану я. – Он говорил медленно, с ощутимым усилием, делая большие паузы между фразами. – А вы, если хотите, можете подыскать себе среди рухляди какой-нибудь «калессин». Тем более что толку от него будет немного.
– И нам понадобится «архелон», – напомнил Кратов.
– Да хоть два, – сказал Феликс Грин.
– Нет, именно один, – сказал Кратов. – Другой пусть остается где стоит. На тот случай, если ребята каким-то чудом окажутся на свободе и на том же месте, откуда их забрали.
– Промежуточный финиш, – сказал Мурашов, усмехаясь. – Пит-стоп… Вот что, Консул: я передумал. Какого черта?! Я пойду с вами и буду пулять во все стороны из этого, как его… «калессина», а вы станете наводить страх этим, как его… «смаугом». Конечно, из меня не такая удачная мишень, как из Брандта, но производить шум и сеять хаос я умею не хуже других.
– Храброе сердце злую судьбу ломает, а бодливой корове бог рог не дает,[13] – сказал Грин, ухмыляясь.
– Бог знает что вы несете, Феликс, – с осуждением откликнулся Мурашов.
– Это не я, – парировал тот. – Это классик.
– Все же согласитесь, что два навигатора на борту намного предпочтительнее одного медика, – упорствовал Мурашов, скорее по инерции, нежели из упрямства. – Тем более что моя должность даже не предусмотрена типовой судовой ролью.
– Моя тоже, – пробасил Брандт.
– Чтобы поднять корабль, – сказал Грин, – достаточно одного навигатора. Того же меня. Чтобы уронить корабль в штатный портал, ни одного не нужно. Особенно если принять во внимание, что ничего из перечисленного мы делать не собираемся.
– Пока весь экипаж не окажется на борту, – уточнил Кратов.
– Да, – сказал Грин. – И если учесть, что второго навигатора я всегда смогу вернуть в строй посредством лазарета. Lazare, иными словами, veni foras.
Брандт снова вздохнул. В последние часы он вздыхал особенно часто и горько, и совсем мало улыбался.
– Итак, я стреляю, – промолвил он. – Во всякую цель, которая не мы с вами, Консул. А вы во весь опор несетесь на восток…
– На условный восток, – сказал Кратов. – К металлосодержащим объектам. К базе Охотников.
– Непонятно зачем, – негромко вставил Феликс Грин.
– И если меня не убивают… – продолжил было Брандт.
– Не надейтесь, друг мой, – сказал Мурашов. – Эхе-хе… Пойду готовить ваш саркофаг к приему тела.
– Циник из меня в сравнении с некоторыми!.. – сказал Грин, ни к кому персонально не обращаясь. – Займусь-ка я лучше «архелонами». – Он поглядел на Кратова и упреждающе произнес: – Одним «архелоном».
Кратов молчал, стиснув зубы, медленно сжимая и разжимая кулаки. Затем промолвил, шаря взглядом по стенам и потолку:
– Парни, я знаю, что это паршивый план. Я знаю, что ни шиша у нас не получится. Из меня никудышный фрахтователь и паршивый стратег. Слишком мало информации, слишком много нервов.
– Не корите себя, Консул, – успокоительно сказал Феликс Грин. – Когда нет умных идей, сгодятся и дурацкие действия.
– Не сидеть же, в самом деле, сложа руки! – подхватил Мурашов.
В полном укоризны взоре Брандта ясно читалось: «Именно ты как раз и будешь сидеть сложа руки».
– А вот черт его знает! – вдруг произнес Кратов, свирепо морща лоб.
Сидя в кают-компании за изучением графий, сделанных зондами, Кратов слышал краем уха, как Мурашов добивается объяснений от навигаторов. «Зачем нужно было все усложнять, драматизировать? Эти марш-броски дурацкие… это ковбойство с фограторами… Разве нельзя просто поднять „Тавискарон“ и опустить рядом с логовом… э-э… м-м-м… оппонентов?» У него почему-то создалось ощущение, что дверь оставили приоткрытой намеренно. «Нельзя», – коротко ответил Брандт, но в подробности вдаваться не стал. «Но почему, почему?!» – упорствовал Мурашов экспрессивным шепотом. «Потому что так не делается, док, – жарко заговорил Феликс Грин. – Так не делается никогда! Корабль может совершать этакие маневры только с полным экипажем на борту. В том смысле, чтобы никаких отставших или пропавших без вести. По крайней мере, покуда их судьба не прояснится окончательно. А это именно наш случай. Люди должны знать, куда возвращаться. Люди должны быть уверены, что их ждут, что корабль именно там, где они его оставили, а не упрыгал в неизвестном направлении, как… как зеленая лягушка». – «Это что, какое-то уложение Корпуса Астронавтов?» – спросил Мурашов с тусклой иронией. «Это негласное правило, выработанное годами практики», – раздельно и несколько сердито произнес Брандт.
Кратов сразу же вспомнил, как двадцать с лишним лет назад тащился по чокнутой планете Уэркаф, которая потихоньку занималась пламенем чудовищного катаклизма, один, совсем один, так сложилось… он был едва живой от усталости, жажды и одиночества, в голове клубился горячечный бред, во все стороны пролегала раскаленная пустыня, по ней ползали твари с недобрыми намерениями, ни малейшего шанса на выживание для неподготовленного человека, но ни разу, ни единого разу в его перегретом мозгу не возникло сомнения в том, верно ли он поступает, держа свой обреченный путь в направлении корабля. Тогда он и понятия не имел о правиле, что упомянул Феликс Грин, его персональный опыт самостоятельной активной навигации был ничтожен и очень рано пресекся, но остатки здравого смысла и какие-то дикие инстинкты диктовали в те часы единственно верную траекторию спасения. На планете Церус I он тоже оказался в совершенном, как ему представлялось поначалу, одиночестве… но там вместо корабля был верный друг Чудо-Юдо-Рыба-Кит, тот ждал сколько мог, а потом нарушил все правила, о которых, впрочем, и не ведал, и одним прыжком сократил разделявшее их расстояние. И с тех пор ему, кажется, более ни разу не приходилось изображать из себя Робинзона, отставшего от корабля. Не считать же таковыми курсантских еще лет марш-бросок на выживание без воды и пищи через калифорнийскую Долину Смерти, двухдекадную с теми же задачами зимовку на заброшенной станции Эсперанса в Антарктиде, где компанию ему составляли пингвины да еще какая-то непонятная массивная тварь, приходившая самой темной ночью и сопевшая паровозным сапом под дверью (он склонялся к мысли, что имел место розыгрыш сокурсников, но правды так не добился, и решено было грешить на какого-нибудь блудного моржа или, там, на морского слона – не на восставшего же из реликтовых льдов криолофозавра, в самом деле, тем более что уж тот-то не стал бы церемониться с бронированной заслонкой и утлым замком)… Следовало признать, Кратов отнюдь не страдал по новым впечатлениям подобного свойства. И без того жизнь складывалась нескучно.
«База, – думал он. – База. Не просто база, а База с большой буквы. Не успело шаровое скопление утвердиться в этом октанте пространства и основательно прописаться в лоциях, как некто несказанно прыткий и рачительный втихаря устроил себе внутри него лежбище. И не просто устроил, а окружил защитными периметрами и выпустил гулять в окрестностях охранные команды, равно безжалостные и бессмысленные. Кому мог понадобиться этот пустой холодный мирок? Брандт подозревает тахамауков. А я не могу придумать ни единой причины, зачем этим некогда блистательным имперцам и галактическим конкистадорам вдруг приспичило вновь заняться экспансией. Насколько мне известно, свободного места в тех мирах, что удалось не растерять в процессе этнической диссипации, у них и без того навалом, и я знаю по меньшей мере три вполне благоустроенные планеты голубого ряда, бесспорно принадлежащие тахамаукам и притом совершенно необитаемые. Верно, тахамауки не умирают. Точнее, умирают чрезвычайно редко. Но рождают потомков и того реже. На кой черт им морока с экспансией?! Она уже и нам-то не кажется необходимой, а если мы и шарашимся еще по Галактике, то по большей части из любопытства. Тахамауки не любознательны. Все образчики этой древней расы, каких я встречал в жизни, вели себя так и при любом удобном случае недвусмысленно подчеркивали, что нет ничего в мире, чего бы они не знали. – Он задумчиво перетасовал графии на экране перед собой. – Хорошо, если бы это оказались тахамауки. С ними можно вести переговоры. При известном упорстве и психологической устойчивости с ними можно договориться. А самое главное – их можно обмануть. Не солгать и выдать черное за белое, а объегорить за переговорным столом. На чистой логике, на крючкотворстве и знании законов. Мне такое удалось однажды… старик Энграф троекратно проверил протоколы, сардонически ухмыляясь и повторяя: „Ну-ну… ну-ну…“, затем неохотно признал факт ксенологической панамы к несомненной выгоде Федерации, а ночью не сдержался и перепроверил еще раз… следовательно, закон парных случаев на моей стороне. Но ведь могут оказаться не тахамауки. И, с исчезающе малой вероятностью, все же аутсайдеры. Тогда мой, и без того кретинический, план летит в топку, все жертвы оказываются напрасны, я лишаюсь свободы, и хорошо еще, если не жизни, а Татор с инженерами – последней надежды на избавление. – Кратов усмехнулся. – Как удачно, что Брандт и Мурашов оказались големами! А ведь наш добрый доктор прав: „Подвиги самоотвержения становятся анахронизмом…“ Нужно было мне с самого начала додуматься до такого простого и не лишенного элегантности хода: самому явиться в Корпус Астронавтов с предложением собрать экипаж из одних только големов. Татор, конечно же, не согласился бы, и мне пришлось бы искать другой корабль. И я, конечно же, нашел бы. Тоже мне, задачка!.. Сложилась бы довольно скучная миссия, окажись все навигаторы копиями Брандта… Зато сейчас никто не ломал бы голову, как разыскать пропавших товарищей и вытащить из узилища, к которому и подходы толком не видны. А уж сама операция по извлечению рациогена из грузового отсека „гиппогрифа“ обрела бы отчетливые признаки гамбита. И выйди ситуация из-под контроля… она уже вышла из-под контроля, но не обрела еще признаков безнадеги… то всегда можно было бы бросить тела в снегу и унести ноги. Наверняка у наших славных големов в темных пражских подвалах припасены запасные оболочки. Что по этому поводу говаривал мой старинный друг-недруг Сидящий Бык из племени людей-2: „Моя личность бессмертна. Если мозг и тело выйдут из строя, их можно будет заменить“. Да, времена трагедий уходят… Не хочу больше никаких трагедий. Вот вытащу ребят, заберу рациоген… его нужно забрать во что бы то ни стало, чтобы все злоключения и передряги оказались не напрасны… и никогда, никогда больше не сунусь в опасную миссию с человеческим экипажем. Големы и только големы. Разумеется, они тоже полагают себя людьми, и у них на то есть все основания. Но вдобавок и преимущества в виде „лазаретов“, регистраторов в глазницах и запасных тел…»
Появление в кают-компании Феликса Грина прервало ход его мыслей.
– Консул, пожалуйте за мной, – потребовал тот с порога.
– Как было бы здорово, – сказал Кратов в пространство, – если бы существовал способ узнавать все действительно важное, не вставая с места!
– Ценю вашу иронию, – деловито сказал Грин. – Но, во-первых, я все равно следовал мимо, из ангара на командный пост. А во-вторых, вы должны это видеть.
– Любопытно, чего я еще не видел в этой миссии, – брюзгливо отозвался Кратов, однако же свернул экран видеала и поднялся из своего кресла.
– Понимаете, – сказал Грин, – когда я попытался принять дистанционное управление «архелоном»…
– Он взорвался? – мрачно осведомился Кратов.
– Слава богу, нет, – ответил Грин и для верности поплевал через левое плечо. – Ему сейчас никак не следует взрываться.
– Вы плохой циник, Феликс, – сказал Кратов. – Это отметил даже человек-3 Мурашов, а вы как честный человек-1 с ним согласились. Но интриган из вас и того хуже.
– Буду лаконичен, – сказал Грин. – Платформа движется к «Тавискарону» самостоятельно. Ею кто-то управляет, и это не я. – Прочтя надежду во взгляде Кратова, он поспешил уточнить: – Кто-то один. Один, а не трое. И, поскольку я не могу прочесть сигнатуру скафандра из-за глушилок, не факт, что это член экипажа.
Феликс Грин ошибся. Это был член экипажа.
Платформой управлял Мадон. Точнее, он без сложностей, что выпали на долю Кратова, привел в действие автопилот, а сам сидел внутри и стучал зубами. Он был без скафандра, замерзший, осунувшийся и всклокоченный, но не более того. Все конечности находились на положенных местах, непокрытая голова тоже, и, хотя на физиономии застряла безумная, то есть совершенно очумелая гримаса, понятно было, что каким-то чудом он выпутался из передряги целым и невредимым.
– Боже, как здесь холодно, – бормотал он трясущимися губами, не имея сил выбраться из водительского кресла.
Феликс Грин молча выстучал на панели управления простую комбинацию, вспыхнул теплый розовый индикатор, и со всех сторон потекли струи теплого воздуха.
– Кто бы мог подумать!.. – злобно проговорил Мадон.
– Как вам вообще удалось попасть на командирский «архелон» с поднятой защитой? – удивился Кратов.
– Тоже мне задачка, – пробормотал Мадон. – По судовой роли я все еще числюсь инженером.
– Но про систему комфорта ты все же забыл, – язвительно напомнил Грин.
– Я свое имя не сразу вспомнил! – огрызнулся Мадон.
– Теперь вы поняли, почему нельзя перемещать корабль? – спросил Грин, адресуясь к Мурашову.
Тот растерянно улыбнулся.
– Никто и не собирался, – выждав паузу, сказал Брандт.
– Одно могу утверждать с определенностью, – сказал Мадон. – Это не люди. Простите, но я не ксенолог, чтобы давать точные характеристики в таких вопросах. Если бы я знал, что во вполне рутинной миссии попаду в плен к инопланетянам, то подготовился бы специально.
Мадон сидел в кресле, закутанный в один из сакраментальных халатов. Перед ним стоял наполовину пустой бокал с живительным коктейлем доктора Мурашова. Но не с апельсиновым, от одного вида которого Кратова уже мутило, а на сей раз с темно-зеленым. Над бокалом витал отчетливый запах свежей петрушки. Инженер уже не выглядел загнанным зверем, хотя временами начинал вдруг энергично озираться, словно ждал какой-то неприятности со всех сторон сразу. Сам доктор Мурашов сидел напротив, сосредоточенно вперясь в развернутый перед собой экран видеала с красивыми и абсолютно непонятными инфограммами медицинского свойства. Кратов занял кресло на другом конце стола, а навигаторы подпирали дальнюю стену в одинаковых позах, одинаково обхватившись руками за плечи и даже с одинаковыми выражениями мрачноватого сочувствия на лицах.
– Может быть, какие-то автоматы? – осторожно предположил Кратов.
– Может быть, – легко согласился Мадон. – Их было очень много, и все они были такие… словно штампованные. – Он сграбастал бокал обеими руками и сделал большой нервный глоток. – Что это вы дали мне, док?.. Нет, не автоматы. Помните, там, возле «гиппогрифа», мы слышали чужой эмо-фон. Так вот, у них был тот самый эмо-фон.
– И вы не заметили среди своих штампованных тюремщиков никого ростом выше десяти футов, внешне сходного с очень сутулым и нескладным стариком и с характерным склочным выражением лица? – спросил Кратов.
– У них вообще не было лиц.
– Как это не было? – потерянно удивился Грин, переступив с ноги на ногу.
– Маски, – сказал Мадон. – Театр кабуки. Комедия дель арте. Что там еще… Сосьети Маттакин. Черт знает, может быть, это у них лица такие. Но играть с ними в покер я бы не сел.
– Хорошо, – сказал Кратов. – Не люди, не гуманоиды. Можете описать? Или, что еще лучше, нарисовать?
– В самых общих словах, – сказал Мадон. – Вообразите себе куклу-обезьяну. Только не аутентичную, а из дешевого белого пластика, изготовленную дурно и без натуралистических подробностей вроде шерсти или красного зада. Белая пластиковая кукла, не страдающая избытком сходства с оригиналом. И маска вместо лица. Вот что: подайте мне сюда мемограф с «диадемой», и мы сэкономим массу времени.
Брандт молча отклеился от стены и вышел в коридор.
– Когда меня тащили, – продолжал Мадон, – то каким-то удивительным образом повредили скафандр. Это надо уметь, доложу я вам – сломать «галахад»!
Грин снова перемялся на ногах и сказал:
– Я знаю по меньшей мере четыре уязвимых точки на «галахаде», при попадании в которые импульса высокой энергии можно причинить скафандру серьезный урон. Это связано с автономной системой жизнеобеспечения, и тут уж ничего нельзя поделать: либо индивидуальная мобильность при высокой степени защиты, либо пересаживайся, братец, в бронированный вездеход.
– Я тоже знаю, – сказал Мадон. – Думаю, во время общей неразберихи и пальбы моему «галахаду» прилетело в зону соединения воздушного фильтра с энергетическими аксонами «зет-запад-запад» и «экс-север-запад». Не исключено, что это вообще был дружественный огонь старины Брандта, рядом с которым я в тот момент находился и который так удачно только что нас покинул. Хотя все палили кто во что горазд, в белый свет, как в копеечку, и для всех будет удобнее полагать, что меня подстрелили Охотники, которые, вообще-то, не стреляли вовсе.
Феликс Грин выразительно крякнул, но счел за благо промолчать.
– Всех нас попросту спеленали, как пауки обыкновенно поступают с мухами на черный день, причем настолько плотно, что я не видел ничего, кроме переплетенных тенет на своем шлеме, и не мог пошевелить даже пальцем, чтобы привести в действие хотя бы одну из следящих систем «галахада». Чувствую, мне будет чем поделиться с конструкторами скафандров по возвращении!..
– Команды голосом никто не отменял, – сказал Грин в сторону.
Но Мадон его услышал.
– Я не так глуп, как кажусь! – воскликнул он сердито. – Конечно, я отдал своему скафандру множество самых разнообразных команд голосом. В том числе и на запуск режима «турбо-динамика», чтобы порвать все эти путы к чертовой матери. Чем лишь усугубил свои неудобства, потому что в результате усилий экзоскелета в скафандре что-то разошлось, начал вытекать воздух, а наружная атмосфера, напротив, поступать внутрь. И это никаких радостей жизни никому не прибавило. По моим внутренним ощущениям прошло лет сто, хотя таймер внутри скафандра отсчитал двадцать две минуты с какими-то секундами.
– Пять миль за двадцать две минуты, – заметил Грин. – Они не спешили.
– Думаю, по дороге несколько раз они кого-то из нас теряли, – сказал Мадон, криво усмехаясь. – Не я один сопротивлялся. И, подозреваю, кое-кто делал это эффективнее моего.
– А дальше? – спросил Кратов.
– К тому времени я вдоволь нахлебался газовой оболочки Таргета и с трудом отличал явь от бреда. В какой-то момент тенета исчезли, я обнаружил себя лежащим ниц в холодном, почти умершем скафандре. И, движимый базовым инстинктом самосохранения, незамедлительно поспешил от него избавиться.
– Это помогло? – удивился Кратов.
– Еще и как! – Мадон нервно рассмеялся. – Чертовы куклы вернулись и утащили мой скафандр. А на меня и внимания не обратили. Как будто я сделался невидимым! Merde,[14] я только собрался допить горячий кофе, что оставался еще в термосе, как меня оставили без кофе, без скафандра и без надежды.
– И ты выбрался наружу, – не то подсказал, не то уточнил Грин.
– Да, – сказал Мадон и замолчал, словно бы потеряв нить повествования. – Это было что-то вроде подземных выработок, – заговорил он медленно. – Такие, знаете… как в старину, когда добывали уголь. Запутанные и дурно обустроенные. Я все время шел на свет, и всякий раз это было искусственное освещение. Вокруг постоянно происходила мельтешня, кипела жизнь, а меня словно не было. Проклятые твари меня игнорировали. Даже обидно… – Никто не рассмеялся, и он продолжал: – А потом вдруг обнаружилось, что я снаружи, кругом перепаханный снег, светят несколько солнц, и ни одно толком не согревает.
– И ты пошел, ведомый инстинктом перелетных птиц, – сказал Грин.
– Черта с два! – с живостью воскликнул Мадон. – По компасу. – Он ткнул Феликсу в нос наручный браслет. – На условный запад…
– Почему именно на запад? – рассеянно удивился Мурашов, не отрываясь от своего экрана.
– Кто-то из вас говорил, что металлосодержащие объекты лежат к условному востоку от «гиппогрифа».
– Я говорил, – сказал Грин. – Так себе ориентир в условиях произвольно восходящих светил.
– За неимением лучшего… К слову, указатель компаса стоял как вкопанный, потому что это земной интеллектуальный компас, и ему плевать на поведение местных солнц. Должно быть, решил для себя, что с родной планетой что-то не так. Одному богу известно, к чему конкретно он осуществил привязку координат… помнится, мы говорили, что было бы неплохо установить какие-то навигационные соглашения… но меня он привел куда нужно.
– Забавно, – сказал Кратов напряженным голосом.
Мадон поерзал в кресле.
– Такое чувство, что вы мне не верите, – недовольно сказал он. – И не очень рады, что я вернулся. Понимаю, всем было бы веселее, кабы вернулся Санти. А вернись командор, качество управления намного повысилось бы.
– Да рады мы, рады, – запротестовал Грин. – Мы лишь хотим понять, как тебе это удалось.
– По снегу, по холоду, – задумчиво сказал Кратов. – Без скафандра.
– Паршивых несколько миль, – сказал Мадон и снова замолчал, провалившись в воспоминания. – У меня ведь не было шансов? – спросил он жалобно, со всхлипом.
– Прекрати! – вскричал Грин страдающим голосом.
– Вы же опытный звездоход, – сказал Кратов убедительно.
– Две мили по морозцу, – ввернул Мурашов. – Утренний моцион зрелого мужчины.
Мадон с отвращением отпихнул пустой бокал с зеленым пойлом.
– Я бы выпил чего-нибудь покрепче, – объявил он.
– Санти где-то прячет фляжку с водкой, – сказал Грин неуверенно. – А у тебя должен был остаться белый монраше́.
– Монраше? – вяло переспросил Мадон. – Наверное… не помню.
Вернувшийся Брандт положил перед ним мемограф с устройством считывания ментальной активности, в просторечии «диадемой». В одном случае из десяти этот прибор позволял извлечь из воспоминаний внятные визуальные образы, которые иногда удавалось рационально интерпретировать. В детстве все, не исключая Кратова, прошли период увлечения чтением собственных снов, потерпели на сем поприще предсказуемое фиаско и, пару раз напоровшись на циничные шуточки индивидуального бессознательного, навсегда оставили эти забавы. В то же время Кратов водил эфемерное, через Рашиду, знакомство с престижным, а потому малоизвестным сочинителем текстов по имени Пьетранджело Померанг, каковой при помощи диадемы непрестанно извлекал из мрачных пучин сознания картины, мизансцены и цельные сюжеты, которые фиксировал в меру своих нетривиальных, что греха таить, представлений о высоком слоге, а затем предъявлял той части человечества, что готова была к восприятию подобных опусов, хотя бы даже и немало офигевши… Сказать по чести, шансов на успех у Мадона было немного.
– Вот что, – сказал Мурашов неожиданно жестким голосом и одним движением свернул свой видеал. – Идея прекрасная, но ее воплощением мы займемся не здесь. Я понимаю, что пациент сейчас торчит на адреналине и не до конца отдает отчет в своих действиях. А «диадема» – штука безжалостная и циничная. – Инженер вскинулся было с возмущенным видом, но, очевидно, что-то вспомнил и смолчал. – Поэтому, Жан-Жак, допивайте коктейль… да, да, я настаиваю… и со всем этим хламом следуйте за мной на медпост.
Едва только они удалились, Феликс Грин безо всякого энтузиазма отделился от подпираемой им стены и со вздохом тоже двинулся к выходу. За ним, волоча ноги и сутулясь, тронулся Брандт.
«Похоже, это не тахамауки, – думал Кратов, уложив сжатые кулаки на стол и уткнувшись в них подбородком. – Час от часу не легче. Значит, предстоит игра вслепую. С неизвестным противником и по незнакомым правилам. Это всегда интересно, если только на кону не стоит чья-то жизнь. Можно из всех решений выбрать самое изысканное, ничьего достоинства не задевающее, а затем воплотить его. Неспешно и с большим вкусом. И напротив, когда противник неизвестен и у него заложники, интерес сразу куда-то пропадает, а на его место приходят недобрый азарт и отвращение к происходящему. То есть вещи в нормальной ситуации несовместимые. Плохо заниматься делом, к которому питаешь отвращение. Хочется поскорее с ним покончить, не разбирая средств. Хочется простых и эффективных решений, эффективность коих подчас сводится к нанесению оппоненту максимального или хотя бы неприемлемого ущерба, после чего все долго и свирепо станут дуться один на другого и, вполне возможно, никогда не помирятся. Но есть надежда. Надежда, что удивительно, есть практически всегда. Порой в образе белобрысой девчонки-подростка в джинсовых шортах и майке с Микки-Маусом… Мадон, из всех заложников последний, кого можно было бы заподозрить в наклонностях к экстремальному выживанию, удрал от своих стражников практически без усилий и нравственных издержек. Если не считать дискомфортного путешествия в холодной кабине „архелона“ без скафандра, в каковом неудобстве, кстати говоря, ему некого было винить, кроме самого себя… И здесь уже прослеживается трудноуловимая связь между нейтрализацией големов и внезапным предпочтением, отданным поврежденному скафандру перед его мыслящим содержимым. Разделение по одним признакам и объединение по другим. Всегда неожиданное, всегда нелепое, но это для нас с нашей человеческой логикой нелепое, а для них естественное. Или запрограммированное, если исходить из невольно подтвержденного Мадоном допущения, будто мы имеем дело с автоматами. Допущения, способного если не объяснить, то по меньшей мере сообщить формальную целесообразность поведению Охотников и Всадников – которые то охотятся и сторожат, то отпускают на волю и откровенно фиговничают на боевом посту. У автоматов есть программа. У автоматов нет свободы выбора. Способности к самообучению также определяются изначально заложенными программами. С человеком или иной мыслящей субстанцией дело обстоит примерно так же, но их программа намного сложнее, чем у самого интеллектуального из автоматов. Вдобавок, у мыслящей субстанции есть несопоримое эволюционное преимущество: она способна к фазовым переходам в осмыслении явлений окружающего мира, к транспозиции на новый, более высокий уровень абстракций при накоплении критической массы смыслов. Настольные игры, всякие там го, рэндзю и шахматы, в чем автоматы безусловно сильнее, не в счет, это всего лишь оценка предуготованных вариантов. Когда речь заходит о широких обобщениях, мы, хвала небесам, делаем интеллектронные автоматы как пацанов».
Он снова почувствовал гнусный холод внутри. Как тогда, внезапно обнаружив, что тектоны способны лгать и предавать.
«Если только это не новая ловушка. Самая последняя, самая изощренная. Последний капкан, настороженный возле самой цели. Ржавый, медвежий, даже не сильно замаскированный. Так, для приличия, слегка припорошили снегом. Если нужно остановить, так нужно останавливать. Сбить с пути, отвлечь на спасение друзей. Но к чему тогда избыточные усилия, все эти автоматы с расстроенными программами? К чему болезненная раздвоенность в действиях преследователей? Словно и хочется, и колется. И надо бы уничтожить, а рука не поднимается. Казалось бы, чего проще-то? Стереть в атомарную пыль „Тавискарон“ со всем его содержимым, благо не такая уж это сложная цель. Защита корабля хороша против метеоритной эрозии, но не годится против энергетического импульса сверхвысокой насыщенности. Стереть, рассеять по ветру и засыпать снегом. Никто никогда не узнает. Вошли в шаровое скопление и сгинули. Не то угодили внутрь одного из тридцати двух светил, не то запутались среди ротаторов, нырнули в экзометрию и не выбрались. А никто их сюда и не приглашал. Не они первые, не они последние. Простое решение, оно же эффективное. Но ведь позвали… хотя здесь более уместно „заманили“. Астрарх Лунный Ткач. Либо он и наладил этот последний капкан на тот случай, если все прочие не сработают… из чего следует, что тектоны снова лгали ему в глаза, как упрямому и злобному подростку, который не желает внимать доводам разума. Либо никакой это не капкан, а указатель. Астрарх Лунный Ткач любит играть. Но для более мелких и уязвимых существ эти игры могут показаться чересчур травматичными. Астрарх, искренне желавший помочь своему „братику“ в его исканиях, раскидал внутри шарового скопления Триаконта-Дипластерия множество ключей для отпирания разнообразных дверей, упрятанных за фальшивыми очагами. Ему в его блистательную башку не пришло, что ключи окажутся слишком тяжелыми, с острыми гранями, а из-за дверей молнии жалят на убой… Есть и третий вариант: ничего такого не было. Ни злого умысла, ни вселенских игр. Сплошное нагромождение случайностей, никак меж собою не связанных. Астрарх отыскал и пристроил „гиппогриф“ на планете, что подвернулась первой. Кто-то решил, что означенная планета вполне годится для размещения металлосодержащих, мать их, объектов туманного назначения, и с этой целью нагнал сюда ораву строительной техники с неряшливо прописанными защитными программами. И тут откуда ни возьмись на девственные снежные просторы нагло рушимся мы и портим ничего не соображающим автоматам стройплощадку…»
Кратов уныло вздохнул.
«Но у автоматов не бывает эмо-фона. Вот в чем главная загвоздка. Или по крайней мере не все прямоходящие твари, принятые Мадоном за автоматы, таковыми являются. Не самый он большой спец в прикладной ксенологии, чтобы с одного замутненного переживаниями взгляда отличить автомат от его хозяина. Автоматов может быть много. Все Охотники и все Всадники могут быть автоматами. Но на Базе несомненно есть по меньшей мере один мыслящий субъект. Он и руководил захватом пленных возле „гиппогрифа“. Если только… неприятное предположение, но я, как ответственный исследователь, обязан его высказать хотя бы мысленно и хотя бы самому себе… если только внутри Галактического Братства не орудует раса аутсайдеров, способная создавать искусственный эмо-фон. И вот только сейчас, только здесь мне этого и не хватало для полного счастья».
– Вот, – произнес Мурашов значительным голосом. – Это вам о чем-то говорит?
– Следующую картинку, пожалуйста, – сказал Кратов бесстрастно.
Мадон стоял у него над душой и пыхтел едва ли не прямо в ухо. Что там начертано было у него на физиономии, Кратов не видел, но эмо-фон инженера прямо-таки пылал гордыней.
– Следующую.
– Я же знал, что все получится, – не удержался Мадон.
– Да, Жак, у вас прекрасная иконическая память, – подтвердил Мурашов. – Где брали такую? Инерционная и тесно связанная с закромами долговременной памяти. Теперь мы, наконец, знаем, куда вы засунули кристаллик с «Морайа Майнз», в пропаже которого давеча обвинили беднягу Феликса.
– Консул, как долго вы намерены пялиться на эти образы? – сделав вид, что его эти намеки не касаются, спросил Мадон. – С такой кислой физиономией?
Кратов ответил сердито:
– Пока не пойму, что здесь потеряли эти прохвосты.
– Тахамауки? – предупредительно осведомился Мурашов.
– Нет, – процедил Кратов сквозь зубы. – Наунга-ину-ану.
– То есть вы знаете, с кем мы вынуждены иметь дело? – уточнил Мурашов.
– До определенной степени.
– Но ведь это же замечательно! Знакомый враг иногда лучше неведомого друга.
– У меня нет неведомых друзей. А вот знакомых врагов до черта. – Кратов откинулся в кресле и потер усталые глаза. – Дело в том, что это не враг. По крайней мере, прежде в таком качестве не был замечен. Это… Это вообще непонятно кто.
– И однако же этот «непонятно кто» вам прекрасно знаком, – заметил Мурашов.
– И не только мне, – досадливо произнес Кратов. – А всем сколько-нибудь компетентным ксенологам Галактического Братства. Шило в пятке – вот кто они на самом деле.
– Так просветите же нас.
– В двух словах, – сказал Кратов. – В каждой этнической ксенологии существуют свои парадоксы. Задачи, не нашедшие решения. Вот вам тема: разумны ли звероящеры Леды в системе Гамма Лебедя.
– А что они делают?
– Поклоняются искусственным объектам инопланетного происхождения. Например, нашим космическим кораблям. А потом разбредаются по лесам и становятся обычными неосмысленными тварями. Паниксы Царицы Савской тоже питают необъяснимую слабость к космическим аппаратам класса «блимп», но у них это не носит характер сложносочиненного ритуала… – Кратов помотал головой. – О чем это я?
– О шиле в пятке, – терпеливо напомнил Мурашов.
– Да… Наунга-ину-ану, они же белые апрозопы, они же общественные масочники, они же просто маскеры. Стародавняя загадка для всех ксенологических сообществ Галактики. Белые вертикальные гуманоиды, эйдономически неразличимые, без признаков гендерного полиморфизма, без намеков на социальные структуры.
– Белые куклы, – вставил Мадон, усмехаясь. – Наун-га… гм… Они тоже на кого-то устраивали облавы с сетями?
– Нет, – сказал Кратов.
– А что же они делали?
– Ничего. Абсолютно. Они просто стояли, сбившись в громадные толпы, и не обращали внимания на то, что творится вокруг. Можно было вытащить из строя отдельный экземпляр, обследовать… как, собственно, и делалось… а потом вернуть туда, откуда взяли. И он вставал на прежнее место.
– Тоже мне проблема, – произнес Мадон пренебрежительно. – Какие-нибудь насекомые. Согласитесь, что для нас с вами все пчелы и муравьи на одно лицо.
– Те же тоссфенхи, – добавил Мурашов. – Пока с ними не сойдешься накоротке.
– Дело в том, – сказал Кратов, – что колонии маскеров были обнаружены во всех уголках Галактики. Впрочем, за Рукав Центавра не поручусь… как выяснилось недавно, я вообще не имею представления, что там происходит. Известно по меньшей мере полсотни миров, где обитают маскеры. Хотя сказать «обитают» будет слишком сильно. Просто стоят истуканами… Между этими мирами пролегают десятки парсеков.
– Может быть, они ждут чего-то? – усмехаясь, предположил Мадон.
– Например, чтобы их оставили в покое, – произнес Мурашов задумчиво.
– А дождавшись, берутся за руки, взлетают в космос и отправляются осваивать новые миры, – подытожил Мадон. – Воля ваша, Консул, но даже я со своей убогой фантазией могу придумать несколько гипотез, объясняющих столь странное поведение ваших масочников.
– Скорее, ваших. Я с ними во плоти пока еще не сталкивался.
– Ну хорошо, моих… Например, это строительные киберы, брошенные некой сверхцивилизацией за ненадобностью.
– У маскеров органическая природа, – сказал Кратов. – На основе реформированного белка. Роман, вы как медик и самородный голем должны знать, что это такое. Разумеется, белок ваш и маскеров реформированы по разным схемам.
– Эксперименты по созданию киберов на квазиорганической основе проводились даже у нас, – покивал Мурашов. – Строго говоря, что мы, големы, такое, как не киберы, доведенные до высокой степени сходства с прототипом?
– Но у киберов не бывает эмо-фона, – вздохнул Кратов. – На кой дьявол, позвольте узнать, ходячему ножу для открывания пивных банок эмо-фон?
– На кой дьявол открывать пивные банки ножом, да еще ходячим?! – изумился Мадон.
– Это из классики, Жак, – снисходительно сказал Мурашов. – Был такой писатель – Каттнер.
– Знавал я одного Каттнера, – проворчал Мадон. – Он был свободным исследователем на галактической станции Тетра, от которой нынче сохранились одни руины… Так вот, чтобы вы знали, док: не называйте себя кибером. Мне, как инженеру, отвратительна мысль, что все это время я общался с кибером на равных.
– Вы известный ксенофоб, Жак, – сказал Мурашов благодушно. – Для вас даже женщины выглядят опасным биологическим видом.
– Я не могу считать равным себе устройство, хотя бы даже и весьма сложное, которое могу разобрать на детали, – не уступал Мадон. – А при наличии толкового мануала и если повезет обоим, то и собрать. У вас есть выбор: либо вы с нами, с людьми, либо с устройствами для открывания пивных банок, которые утратили смысл после модернизации крышечек…
На протяжении всех этих пересудов Кратов таращился куда-то в пустоту остекленелым взором и задумчиво потирал ладонью небритую щеку. Затем вдруг сказал:
– А здесь они, стало быть, дождались.
Мурашов и Мадон разом приумолкли и посмотрели на него с одинаковым непониманием в глазах.
– Чего дождались? – наконец спросил Мурашов.
– События, – уверенно сказал Кратов. – Вы же сами говорили: стоят и ждут. Так вот, на Таргете маскеры дождались-таки своего момента славы.
– Но тогда, Консул, вы, как ксенолог, должны быть совершенно счастливы, – заметил Мурашов. – Вы раскрыли вековечную загадку, что не давала покоя поколениям исследователей.
– Ничего я не раскрыл, – буркнул Кратов. – Я всего-навсего при вашем живейшем участии установил, что, будучи помещены внутрь шарового скопления на планету со скудной биосферой и неуютными природными условиями, маскеры обнаруживают наклонности к строительству каких-то там ангаров… пакгаузов… складов… и к агрессии в отношении нежданных визитеров.
– Каковыми сами являются не в меньшей степени, – усмехнулся Мурашов.
– Это ничего не меняет, – резко сказал Кратов. – И не упрощает задачу вернуть парней на корабль.
– По крайней мере вы знаете, как их называть, – осторожно заметил Мадон.
– И что это не овощи и не животные, – добавил Мурашов. – Что они способны к сложным целенаправленным действиям. И у них есть эмо-фон.
– Да, это важно, – принужденно согласился Кратов. – В известных до сей поры описаниях колоний маскеров упоминания о сложном, интеллектуально насыщенном эмо-фоне отсутствуют. Во всяком случае, не припоминаю. А в Глобаль, не говоря уж об инфобанках Совета ксенологов, отсюда не залезешь.
– И как вы намерены с ними поступить? – спросил доктор Мурашов оживленно.
Кратов невольно вздрогнул. Точно эту же фразу, с теми же интонациями, Мурашов говорил, вторгшись в его короткий, почти бредовый сон посреди заснеженного поля. Тогда он явился в образе очередного вещего призрака, виртуала, с тем чтобы сформулировать задачу на разделение. Сейчас доктор выглядел вполне живым, энергичным и в сравнении со своим альтер-эго несколько легкомысленным.
– Для начала прекратить болтовню, – сказал Кратов, нахмурясь. – Мы так много говорим, что я начинаю подозревать маскеров. Будто бы они собрались вокруг «Тави» и внушают нам туман в мыслях и леность в действиях. И… вот что. Я пойду на Базу один.
– Чего-то подобного я ожидал, – сказал Мурашов, качая головой. – Завышенная самооценка, комплекс вины, поведенческие стереотипы из боевого прошлого…
– Никуда вы, Консул, один не пойдете, – убежденно сказал Мадон. – Вы даже дорогу не отыщете без меня. Да, я ксенофоб и эгоист. Ничего я сейчас так не хочу, как того, чтобы Алекс вернулся. Иногда он бывает невыносим и докучен, но я к нему привык, он делает мой мир более реальным и не таким плоским, как я его иногда вижу.
– Вы не поверите, братцы, – сказал Кратов со вздохом. – Но я все уже решил и перерешивать не стану. Я даже обойдусь без объяснения мотивов.
– Это почему же? – осведомился Мадон с большим неудовольствием.
– Потому что я генеральный фрахтователь, – сказал Кратов не без злорадства. – Еще я инспектор Агентства внеземных поселений, хотя бы даже и на общественных началах. А также член расширенного Президиума Совета ксенологов Галактического Братства и т'гард Светлой Руки Эхайнора. Да и просто надоело.
Едва только голубое с отчетливым зеленоватым оттенком светило утвердилось в зените, а желтое и большое красное уступили свои места в эволюциях над горизонтом двум большим янтарным, как в носовой части «Тавискарона», где размещался ангар, бесшумно вскрылся диафрагмальный люк. Оттуда дикой свечой в расписные небеса взвился гравикуттер, белый, как куриное яйцо, и такой же по форме. Еще не набрав высоты, он сменил окраску корпуса на серую, в тон низких облаков, и даже как сумел отразил на крыше голубые солнечные блики, а брюхо подкрасил в цыплячьи тона.
– Консул, вижу вас, слышу и ощущаю нормально, – объявил Феликс Грин.
– Я вас тоже, – ответил Кратов. – Ложусь на курс. Как там наши Всаднички?
– Уж не знаю, огорчитесь вы или нет, но покуда вас игнорируют.
– Я не ищу публичности, Феликс, вы же знаете. И вот что: держите канал связи активным. Следите за телеметрией. Я даже позволяю вам поведать мне какую-нибудь замечательную историю из вашей насыщенной событиями жизни.
– С радостью, – сказал Феликс Грин. – Но для чего вам?
– Просто из любопытства: хочу исследовать реакции наших оппонентов на спонтанную активность. Как скоро они очнутся и пустятся нас глушить.
– Принято, – сказал Грин и немедленно замолчал.
Неуклюже ворочаясь в пилотском кресле внутри тесной кабинки куттера, Кратов дотянулся до неудобно расположенной коммуникационной панели. Начав было привычную мысленную ворчню о безразличии конструкторов сложной техники к нуждам потребителя, он вдруг сообразил: если бы в соседнем кресле находился пассажир, тому было бы вполне удобно. Куттер машина незатейливая, утилитарная, без фантазий. Дабы сохранить пассажирское кресло и грузовой отсек свободными, Кратову пришлось выдержать короткую яростную атаку со стороны Мадона, затем угрюмый, но оттого не менее энергичный натиск Брандта и множество осуждающих взглядов от тех, кто на право сопровождать его в этой авантюре претендовать вовсе не мог по вполне рациональным причинам. Воистину, хочешь со всем управляться в одиночестве, летай на каком-нибудь давно снятом с производства «корморане».
Коммуникационная панель охотно продемонстрировала ему, в том числе и через динамики, идеальный белый шум по всем каналам. Всадники Апокалипсиса спохватились весьма оперативно. Работал только примитивный сигнал-пульсатор «свой-чужой», пользы от которого в сложившейся ситуации было немного, и вообще для успеха операции было бы разумнее на всякий случай отключить и его. Но Кратов не знал, как это делается, а тот же Феликс Грин, по всей видимости, и вовсе упустил из виду.
С высоты птичьего полета Кратов мог наблюдать, как медленно, тяжко и немного растерянно разворачиваются в его сторону уродливые купола Всадников. Должно быть, вложенная в них программа не предполагала, что цель может оказаться летающей. Полагаться на везение все же не следовало. Как известно, небеса берегут береженого…
Старательно целясь, Кратов выстучал на панели управления мудреную комбинацию команд, и куттер вошел в режим экстремального маневрирования.
Штатным набором полетных режимов ничего подобного не предусматривалось и даже, более того, всемерно пресекалось. Грин на пару с Брандтом исхитрились обмануть простодушную интеллектронику куттера и кое-что подправить в его программах на скорую руку (Кратов не без оснований подозревал, что основой для этих новаций послужил шпионский апгрейд, обкатанный на разведывательных зондах). Теперь металлокерамическое яйцо рыскало и шарахалось в морозном воздухе по сторонам, беспорядочно меняло высоту, перекрашивалось и шло пятнами, словом – разнообразно вводило в заблуждение возможных преследователей.
Поотвыкший от воздушной эквилибристики Кратов вдруг испытал почти физиологическое наслаждение. Это было странно и неожиданно. Оказывается, ему не хватало подобных давно забытых ощущений, хаотических разнонаправленных перегрузок и надругательств над вестибулярным аппаратом. И это не шло ни в какое сравнение с недавно пережитой встряской при входе «Тавискарона» в шаровое скопление способом «штопальной иглы».
В момент какой-то исключительно безумной «бочки» Кратову, намертво притороченному к своему креслу страховочными лапами, даже померещилось некое тело, летевшее на почтительном отдалении параллельным курсом. Бортовые сканеры однако же ничего примечательного не отметили. Возможно, он случайно зацепил краем глаза облачный контур или, наоборот, некий выступ рельефа, как тут разберешь в этой кутерьме…
В своем диковатом танце куттер продолжал следовать установленным курсом. На восток, к Базе маскеров. В этом направлении его вел автопилот, на чем настоял сам Кратов. Разумеется, в его планы не входило лишиться чувств в ходе обманных маневров по программе Грина-Брандта. Но от Всадников, от Охотников, от какой иной напасти, еще неведомой, затаившейся среди снежных полей Таргета, можно было схлопотать непредвиденный сюрприз. А он собирался беспременно и в любом состоянии долететь до цели.
Тем не менее спустя полчаса лету, в одному ему ведомой точке маршрута, Кратов самолично отключил автопилот и перешел на ручное управление.
Решительно отклонившись в сторону красного солнца, он пролетел по бесхитростной прямой, без всяких там фортелей, примерно миль пять, после чего повел куттер на посадку.
Ничего не изменилось. Кажется, даже снега поубавилось. Темная громада «гиппогрифа» прочно вросла посадочными опорами в каменистый грунт и почти обратилась в часть ландшафта. Немудрено, что местные обитатели не уделяли кораблю того внимания, какого он безусловно заслуживал.
Кратов опустил куттер возле грузового люка. Выпростался из тесной кабинки и, ни секунды не медля, трусцой пересек короткий участок открытого пространства. С разбегу подтянувшись, без труда забросил себя внутрь. Все нужно было делать очень быстро. Чтобы никто снаружи, из числа недоброжелателей, не спохватился и не напакостил куттеру. Не хотелось бы преодолевать остаток пути пешком, ни в том, ни в другом направлении.
А еще – чтобы не успеть передумать.
Никто не знал, что он решит изменить первоначальный план. Он и сам не был всецело уверен до самой последней минуты. Да и попытайся он посвятить в детали кого-то из тех, кто остался на «Тавискароне», вряд ли ему поверили бы. А поверили бы, так вымотали бы всю душу увещеваниями.
Он лежал на спине, тяжко дыша и прислушиваясь к собственным ощущениям. Особых сомнений в голове не вызревало. Зато ощутимо ныла какая-то потянутая связка в локтевом сгибе. «Годы свое возьмут», – подумал он отстраненно, словно бы не о себе. На то, чтобы рассмеяться, не хватало сил. Никакие то были не годы. Совсем недавно его швыряло и колотило о бронированные стены отсека на станции «Тетра». Катаклизм на Амрите добавил синяков и ушибов, и хорошо еще, что Мурашов так скоро и удачно привел в порядок поврежденную левую ступню.
Ему понадобилось усилие, чтобы не дать сомкнуться векам. Очередной вещий сон сейчас не помешал бы. Вот только времени на него не было вовсе.
Кратов поднялся. Люк за его спиной оставался открытым – на тот случай, если понадобится экстренно покинуть борт и спасать куттер.
– Полный свет!
Тяжко ступая, он подошел к Прибору.
«Ты знаешь, чего я хочу. Может быть, ты знаешь это даже лучше меня».
Кратов обошел голубую громаду рациогена, заглядывая под днище. Сенсорная панель на торце едва виднелась под слоем изморози. Он поднял забрало, подышал на панель, сколько хватило дыхания, и снова закрыл шлем. Недоставало еще отравиться местным воздухом… Бережно убрал ледышки с центрального сенсора. Красного с белой точкой посередине.
«Я никуда не убегу. А ты, похоже, получил что хотел».
Он снял перчатку, поработал кистью, чтобы пальцы не сразу задубели. Без особой спешки, теперь уж без раздумий и колебаний приложил к белой точке указательный палец.
Должна пройти одна минута…
Да хоть две. Если все случится как предполагалось, он поймет это без подсказок.
«Может быть, сегодня обойдемся без кодового слова? Прибережем для особого случая?..»
Стрельба по воробьям из пушки. Лекарство опаснее недуга. Разительное несоответствие цели и средств. Не для того был задуман и создан этот жутковатый прибор.
Сейчас это не имело значения.
Оказывается, он совсем забыл те нечеловеческие ощущения, что довелось пережить двадцать лет назад. Очень хотел забыть. И ему удалось.
Пальцы начали коченеть.
«Досадно, если на сей раз ни черта не получится. Ведь это будет означать, что не получится и вторично, когда станет действительно необходимо. Не как сейчас, для скорого решения локальной тактической задачки, а для самого что ни на есть особого случая, когда речь пойдет о „длинном сообщении“, когда наступит пора пустить в дело последний козырь – кодовое слово. Это будет означать… Не хочу даже подыскивать тому название. Крах, провал, фиаско – слишком тонкие, деликатные дефиниции. В русском языке есть слова не в пример выразительнее… Поэтому я проторчу здесь с примерзшим к сенсору пальцем сколько понадобится. Две минуты, два часа…»
За своими стылыми мыслями он едва не пропустил воссиявший в самом мозгу, совершенно, как обнаружилось, не забытый приказ:
«ПОЛНОЕ ВНИМАНИЕ».
Он стоял по колено в снегу, ожидая первой реакции хозяев Базы, кем бы они ни были в действительности. В то, что ими все же окажутся странные флегматичные маскеры, он не верил. Не годились они на эту роль, все известные факты свидетельствовали о чем угодно, только не об этом. Рассеянные по Галактике, их сообщества нигде и никогда малейшим даже знаком не обозначали своей высокой разумности, и полагаться на то, что таковая разумность себя внезапно проявит посреди шарового скопления, под двумя-тремя солнцами зараз, ни один здравомыслящий исследователь не стал бы. А даже при всех глупостях самого разного калибра, допущенных им здесь и прежде, отказывать себе в здравом смысле Кратов не стал бы.
База выглядела в точности, как и описывал ее Мадон, как запечатлели ее графии, сделанные зондами: беспорядочное соединение сфер, цилиндров и провисающих под собственной тяжестью гофрированных труб. Все изготовлено из тускло-серебристого металла. Примерно так выглядели земные производственные конструкции позапрошлого века, будь то какой-нибудь комплекс по перегонке реликтовых углеводородных смесей на топливо паршивого качества и ужасающей вредности или завод по выпуску чудовищных самодвижущихся механизмов на том самом адском топливе.
В первом приближении эта картинка вполне укладывалась в представления о маскерах, как существах примитивных и к высоким технологиям не расположенных.
Но что-то здесь было не так.
Да все здесь было не так. И чтобы это понять, не требовалось никаких усилителей интеллекта в виде рациогена… он же «полиспектральный интеллектуализатор», он же «церебральный нейрогенератор», он же «гиперментар»… достаточно было простой человеческой интуиции, пожаловаться на отсутствие которой Кратов при всей своей самокритичности также не мог.
Следовательно, интуиция и здравый смысл – вот все, что нужно, чтобы разобраться в ситуации на месте, но оба этих ценных качества мало пригодны для того, чтобы проникнуть внутрь Базы.
По слабым взвихрениям воздушных потоков он знал, что по периметру Базы в художественном беспорядке размещались знакомые уже Всадники Апокалипсиса, с небольшими и на первый взгляд малозначащими конструктивными особенностями. Так, вместо четырех лап местная модификация была снабжена шестью, а у одного насчитывалось почему-то семь. Они были выше, массивнее, и тот, с семью лапами, ко всему обладал дополнительной головой.
Какое чувство из базового набора поставляло ему подобную информацию, Кратов не знал и не особо о том заботился: либо интеграция всех шести основных чувств в одно гиперчувство, либо спонтанно зародившийся аналог тектоновского «чувства мира», версия-лайт. Еще вернее было, что где-то в фоновом разделе сознания он выполнял расчеты невообразимой сложности, как самый высокопроизводительный когитр, извлекая из окружающего пространства параметры среды и преобразуя их в объемные визуальные представления.
В результате он видел то, что было невидимо, слышал то, что было беззвучно.
ЭТО ЛОВУШКА
КОНЕЧНО ЛОВУШКА
ДОВОЛЬНО ПРИМИТИВНАЯ
СТРОИЛАСЬ НА СКОРУЮ РУКУ
ИЛИ ЧТО ТАМ У НИХ ВМЕСТО РУК
БЕЗУСЛОВНО РУКИ
И ДАЖЕ С ПАЛЬЦАМИ
КТО ВИДЕЛ ПАЛЬЦЫ У МАСКЕРОВ
ВИДЕЛИ И ДАЖЕ СОСЧИТАЛИ
НЕ ПОМНЮ, СКОЛЬКО
ОНИ ЗНАЛИ, ЧТО Я ПРИДУ
ОТКУДА БЫ ИМ ОБ ЭТОМ ЗНАТЬ
МОЖЕТ БЫТЬ, ОНИ УМНЕЕ, ЧЕМ КАЖУТСЯ
ИЛИ У НИХ ГЛАЗА ТАМ, ГДЕ МЫ НЕ ЖДЕМ
ТОГДА, РАЗУМЕЕТСЯ, ОНИ ЗНАЛИ
ГОТОВИЛИСЬ И ЖДАЛИ
ЛЕПИЛИ АБЫ КАК, В ГРОМАДНОЙ СПЕШКЕ
СТАРАЛИСЬ
Я ИХ НЕ РАЗОЧАРУЮ
С ОХОТОЙ ПОПАДУСЬ В ИХ СЕТИ
СЕТИ В БУКВАЛЬНОМ СМЫСЛЕ
ИЛИ В ПЕРЕНОСНОМ
ТОТ СЛУЧАЙ, КОГДА НИКАКОЙ РАЗНИЦЫ
НУ ЧТО, ГОТОВ
ПОЧТИ
ЕЩЕ МИНУТКУ, И БУДУ ГОТОВ
Всадники усиленных модификаций ничем себя не проявляли, не видя в нем реальной угрозы, пока он просто стоял в сугробе. И сам понемногу превращался в сугроб.
Чувствовал не то спиной, не то затылком присутствие позади себя медленно остывавшего куттера, и между лопаток нехорошо чесалось. Чему причиной был какой-то застарелый, глубинный дефект интеллектронной схемы аппарата, о котором Грин не догадывался, потому что означенный дефект ничем дурным себя не проявлял, он существовал изначально, доставляя исключительно самому куттеру то самое неудобство, что сейчас у Кратова отражалось в форме свербежа между лопаток.
ВЕРНУСЬ И ПОМОГУ
ТЫ НЕ СЛЫШИШЬ
А ЕСЛИ БЫ И СЛЫШАЛ, ТО НЕ ПОЙМЕШЬ
НЕ ПОВЕРИШЬ ЧТО МОЖНО ВЕРНУТЬСЯ
ЭТО НИЧЕГО НЕ МЕНЯЕТ
МЫ ВСЕ ВЕРНЕМСЯ
ВЕРЬ
Картина снаружи Базы вполне сложилась, все было предельно ясно и со Всадниками, и с Охотниками, что затаились в своих норах в основании каждого металлического корпуса, как патроны в обойме. Даже не притаились – они просто сидели там и ждали команды «фас», отдать которую мог лишь некто наделенный интеллектом и всей полнотой власти. Они видели Кратова, знали о нем, он был им безразличен до особого распоряжения, безобидный элемент ландшафта с парадоксальными наклонностями к перемене местоположения, каковые наклонности чем-то выдающимся его отнюдь не делали.
Подобное наплевательское отношение Кратова несколько даже задевало, что в обычном состоянии его натуре было вовсе не свойственно. Вероятно, завышенная самооценка была одним из побочных эффектов наведенной сверхразумности, этаким комическим свойством не по чину распухшего интеллекта, подспудно нуждавшегося в аудитории, респектах и аплодисментах. Всякая человеческая душа желает получать знаки одобрения своим поступкам со стороны, хотя в обычном состоянии это базисное тщеславие неплохо подавляется этическими надстройками, что загоняют даже самый незаурядный интеллект в границы социальной желательности. Но когда разум совсем уж выпирает из отведенных ему закутков, делается гипертрофированным, вслед за ним тащатся не самые лучшие людские качества. Возможно, метафора «злого гения» и «темного властелина» все ж таки имеет под собой рациональную основу.
Одно обнадеживало – покуда Кратов способен был взирать на собственные умственные пертурбации со стороны и, что греха таить, с немалой иронией, у него оставался шанс вернуться к себе прежнему, всеми ценимому, многими уважаемому и кое-кем даже любимому, а не обратиться в монстра на черных крыльях.
Сказать по совести, никаким гением он стать не чаял, ни злым, ни добрым, а очень рассчитывал, когда все закончится сделаться самим собой. Было у него, в отличие от всеми отринутых и разнообразно проклятых темных властелинов, куда и к кому возвращаться.
Кратов сверился с часами: минуло пять минут, как он покинул кабину куттера и торчал истуканом, исследуя местность, а заодно испытывая выдержку местных обитателей. Достаточно. Он узнал что хотел, окружающая среда для него информационно иссякла.
Настало время сделать ход в игре по чужим правилам.
Противнику не стоило надеяться, что он этими правилами по какой-то причине вдруг не овладеет.
При первом же движении в сторону Пакгауза его нейтрализовали тем же способом, что и остальных, то есть обездвижили и упаковали, не нанося сколько-нибудь серьезного физического ущерба, а единственно причиняя душевный дискомфорт, как и всякому разумному существу, против воли лишенному свободы. Но, неукоснительно соблюдая принципы разделения-объединения, не отключили напрочь жизненные функции, как в случае с братцами-големами.
Пока его, спеленатого сетями, будто муху в паутинном коконе, тащили по воздуху в направлении самого большого сооружения Базы, которое он мысленно обозначил как Пакгауз (оно и в действительности сходно было с грузовым терминалом самой архаичной архитектуры, такое же вытянутое, ребристое и уродливое), он не столько фиксировал изменения в окружающем пейзаже, сколько отмечал расположение эффекторов и, если доводилось, то и поведение. Для того ему не требовались базовые органы чувств, со всеми ориентировочными процедурами прекрасно справлялось гиперчувство, извлекавшее значимую информацию «из шума кошачьих шагов и рыбьего дыхания».
Волчьи силуэты Охотников белыми прорехами возникали на сером небесном фоне и вновь пропадали, зрелище было магнетизирующее, но, похоже, чертово гиперчувство захватило слишком много пространства в его сознании, не оставив места для эмоций.
Он вспомнил: так и было в прошлый раз, даже еще сильнее, потому что, начиная с определенного момента, он осознал себя единым целым с нейронными сетями «гиппогрифа», этакой мыслящей машиной, и ему было хорошо в этой ипостаси, настолько хорошо, что не хотелось возвращаться на человеческий уровень бытия. Сейчас все было иначе, он сохранял собственную личность во всей полноте и многообразии, хотя ментальные изменения ощутимо потеснили ее с обжитых мест. Он был подготовлен к переменам в восприятии, оценивал их инструментально, как средство достижения цели, ни граном более.
ВИЖУ – СЛЫШУ – ЧУВСТВУЮ
И ЕЩЕ ЧТО-ТО В ТОМ ЖЕ РОДЕ
НАВЕРНОЕ, ВЫЧИСЛЯЮ
КУТТЕР ПОЗАДИ МЕНЯ,
СО СВОИМИ НЕЗАЛЕЧЕННЫМИ БОЛЯЧКАМИ,
НАВЕРНОЕ, НЕ ПОНИМАЕТ,
ПОЧЕМУ ДО СИХ ПОР ЦЕЛ
Я ТОЖЕ НЕ ПОНИМАЮ
НЕЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ЛОГИКА
ВООБЩЕ НИКАКОЙ ЛОГИКИ
МАШИНЫ ТАК СЕБЯ НЕ ВЕДУТ
ЛИШИТЬ ИНТРУДЕРА ШАНСОВ НА ОТСТУПЛЕНИЕ
ЧЕГО, КАЗАЛОСЬ БЫ, ПРОЩЕ
Я БЫ ТАК И ПОСТУПИЛ
ВСЯКИЙ БЫ ТАК ПОСТУПИЛ
У КОГО ЕСТЬ ЛОГИКА
ПОНИМАНИЕ ПРИНЦИПА ПРИЧИННОСТИ
ЭЛЕМЕНТАРНАЯ ФИЗИКА
ЧТО, ЕСЛИ ОНИ СУЩЕСТВУЮТ В ДРУГОЙ ФИЗИКЕ
ТОЛЬКО НЕ НАЧИНАЙ
НЕ СЕЙЧАС
МОЛЧУ, МОЛЧУ
А ЧТО, ЕСЛИ
ЗАТКНИСЬ
НЕ ЗАБЫВАЙ: Я – ЭТО ТЫ
ЗАТКНИТЕСЬ ОБА
В торце Пакгауза бесшумно и широко, как китовья пасть, открылся громадный люк, и кокон с Кратовым внутри, вкупе с почетным эскортом Охотников, провалился в темноту.
Архаичный стиль снаружи оказался камуфляжем, и устроено это было не то для отвода глаз, не то в угоду какой-то неведомой маскерской эстетической традиции.
В недрах Пакгауза все было иначе.
В густом, едва ли не осязаемом мраке, больше напоминавшем упругую пылевую взвесь, во все концы простирались зримые тенета, они перекрещивались, схлестывались меж собой, в местах соединения превращаясь в пульсирующие сферы неидеальных форм. Пульс этот достигал Кратовского гиперчувства не только вспышками на границе визуального восприятия, подчиненными собственному ритму, который при известном усердии разлагался на длинные, сложно организованные ритмические последовательности. На световые колебания налагался также и звукоряд, точно так же вне улавливаемых человеческим ухом границ, но простой синусоидальный, без особенных изысков. Во всем этом сигнальном пространстве скрывался какой-то смысл, но с тем же успехом то мог быть местный аналог индустриальной музыки – у Кратова на сей счет не выработалось никакого мнения.
Он впитывал накатывавшие на него волны информации, вычленяя из эксабитного шума лишь то, что могло способствовать достижению главной цели. Ну, и еще, из снисхождения к отступившей на задний план человеческой природе и любопытству как ее доминанте, кое-какие, по мелочам, сведения ксенологического свойства.
Внутренние объемы Пакгауза напоминали собой утробу живого существа, что удивления как раз не вызывало: давно уже интеллектронные архитектуры всех степеней сложности строились по образу и подобию нейронных сетей и кровеносных систем, и Федерация не была исключением. Это было целесообразно, это позволяло использовать в качестве элементной базы искусственную органику всех типов и естественным образом включать в операционные циклы квазиживых структур всякие полезные вещи вроде процедур энергетической автономии, самодиагностики и регенерации.
А еще это свидетельствовало о том, что если то и были аутсайдеры, то либо в своем прошлом, либо в настоящем, хотя бы даже через третьи руки, они имели доступ к технологиям Галактического Братства.
Иное дело, что застань Кратов здесь какие-нибудь мельничные лопасти с жерновами или густо смазанные машинными маслами шатуны с кривошипами, он обнаружил бы себя в гносеологическом тупике.
Охотники ловко проносили кокон с добычей сквозь просветы в тенетах, уворачивались от пульсировавших сфер, но не выказывали никаких намерений умерить свой полет. По оценкам Кратова, они давно уже должны были достичь дальних уголков Пакгауза. Однако, похоже, здесь существовали и нижние ярусы, куда более протяженные, нежели доступное природным явлениям и сторонним взорам навершие Базы.
С неприятной отстраненностью Кратов попытался представить, каково было очутиться здесь обычным людям… тому же Мадону с его драматическим мировосприятием, тому же Белоцветову с его любовью к открытым, ярко освещенным пространствам… такое кого угодно могло ввергнуть в панику, даже, пожалуй, стального командора Татора, более привычного к ясности и порядку в делах… все они были лишены тех способностей, какими рациоген наделил Кратова даже без кодового слова.
Все они были напуганы и дезориентированы.
И только Мадону, который при любом раскладе в этой человеческой ячейке оказывался слабым звеном, удалось выбраться на свободу.
ИЛИ НЕ УДАЛОСЬ
ЭТО ИНТЕРЕСНО
НЕ НАСТОЛЬКО, ЧТОБЫ ОТВЛЕКАТЬСЯ
ВСЕМУ СВОЕ ВРЕМЯ
КОГДА ВЕРНУСЬ НА КОРАБЛЬ
КОГДА ВСЕ ВЕРНУТСЯ
ЕСЛИ ВЕРНУТСЯ
НИКАКИХ ЕСЛИ
Они и впрямь спускались по широкой дуге, радиус которой скрадывался беспорядочным скоростным маневрированием. Здесь, на нижних ярусах, становилось просторнее, симфония сфер не звучала уже со столь зловещей патетикой, сменив «фортиссимо» на «состэнуто-мистериозо», угольная тьма по-прежнему клубилась и обволакивала, но в нее впадали слабые ручейки серых тонов, проплывали дымные кисейные лоскутья, мерещились далекие вспышки яркого света не больше игольного ушка, но для гиперчувства и того было достаточно.
Они приближались к финишу безумно затянувшегося кросса.
СЛЫШУ
ОНИ ЗДЕСЬ
ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ЭМО-ФОН
И НЕ ОДИН
ПОРА
ДАВНО УЖЕ ПОРА
ПОЛНОЕ ВНИМАНИЕ
Он освободился.
На это ушло несколько мгновений. «Смауг Марк I» удобно и даже приятно лежит в руке, он компактен и не выделяется среди деталей экипировки скафандра высшей защиты, на котором чего только не навешано.
Никому из его похитителей не пришла здравая мысль загодя обезоружить жертву.
Никакой логики.
Хорошо, что он пришел сюда один.
От спутников не было бы никакого толку. Либо пришлось бы их всех пропустить сквозь ментальную мясорубку рациогена. Он точно знал, как это будет выглядеть применительно к себе. Чем это могло бы обернуться с другими людьми, не знал никто, а время для экспериментов было неподходящее.
Он стоял посреди хороводившихся вокруг фрагментов взбаламученной мозаики, незлобиво отпихивая ладонью особенно назойливые. Никакой угрозы в них не было – так, агенты иммунной системы, не выработавшие покуда верной тактики против очередного вторженца. От которого тоже вроде бы не веяло избытком агрессии.
Я ПРИШЕЛ С МИРОМ
ТАК ОНИ ТЕБЯ И ПОНЯЛИ
ТАК ОНИ И ПОВЕРИЛИ
У НИХ НЕТ ВЫБОРА
МНЕ НИЧЕГО ОТ НИХ НЕ НУЖНО
ТОЛЬКО ЗАБРАТЬ СВОИХ ЛЮДЕЙ
ЗАБРАТЬ ТО, ЗАЧЕМ Я ЗДЕСЬ
ПОКИНУТЬ ЭТОТ МИР НАВСЕГДА
МНЕ ДАЖЕ НЕИНТЕРЕСНО, КТО ОНИ
ОТКУДА ПРИШЛИ
ЧТО ЗДЕСЬ ЗАТЕЯЛИ
ТЫ СТАНОВИШЬСЯ НЕЛЮБОЗНАТЕЛЕН
ИЛИ ЭТО ОТВЛЕКАЮЩИЙ МАНЕВР
МАСКАРАД ПРОТИВ МАСКЕРОВ
КСТАТИ, ГДЕ ОБЕЩАННЫЕ МАСКЕРЫ
ПОРА БЫ ИМ ОБЪЯВИТЬСЯ
МЫ ОБА ДУМАЕМ ОБ ОДНОМ И ТОМ ЖЕ
КОНЕЧНО
ВЕДЬ ТЫ – ЭТО Я
Человеческий эмо-фон вплетался в мощные потоки чужой информации, как белая нить в разнопестрое тканье. Трудно было найти, но во стократ сложнее не потерять.
Кратов обратился – даже не в слух! – в антенну, настроенную на все диапазоны сразу.
Ему казалось, будто он заключен в тесную, шаг туда, шаг обратно, камеру в форме пенала с прозрачными стенками, специально для приведения в покорность особо строптивых узников.
Впрочем, достаточно было шевельнуться, и глухая стена перед самым лицом оборачивалась бесконечным туннелем с мельтешившими в отдалении осколками мозаики и шарами из тускло-серого материала, возможно – из органики, разумеется, реформированной. Стоило замереть, и туннель схлопывался в хрустальную твердь.
Иногда в эту картинку, на время возвращая ей объем и перспективу, самосветящимся болидом неспешно вплывал Охотник и зависал в почтительном отдалении, словно бы приглядывая за опасным визитером, какую-де новую штуку тот собирается отмочить.
Здесь не было ничего постоянного, прочного, способного послужить опорой. Все менялось, все обращалось в хаос, плясало и прыгало от слабейшего движения, как будто незримые управители этого места специально задались целью если не истребить, то непременно свести с ума всякого, кто не принадлежит их роду-племени и ни черта в этой свистопляске не понимает.
БЕДНЫЕ ПАРНИ
ПЕРЕПАЛО ЖЕ ИМ
Незримая рука, дирижировавшая театром рафинированного абсурда, совершила очередной пасс, и декорации сменились. Теперь это была вычурная кристаллическая решетка, почему-то бирюзового цвета с белыми огранками, вывернутая и растянутая в трех, а то и четырех измерениях. Решетка подрагивала и норовила рассеяться, словно плохо отрегулированная фантоматика.
От прежней мозаики не осталось и следа, серые шары с ощутимым усилием протиснулись в разрывы решетки и сгинули.
Возможно, не стоило бы следовать за ними на какой-то новый уровень (и там окончательно спятить), но источник эмо-фона ждал впереди, в отрисованной блескучими ребрами бесконечности, и все это чрезвычайно смахивало на ловушку.
Сказать по правде, здесь не было ничего, что на ловушку не смахивало бы.
И эта мозаичная чехарда. И решетка. И атласные гобелены с эпизодами из жизни делящихся митохондрий.
И взбесившиеся объемные фракталы. Все это словно бы специально было преувеличено, доведено до абсурда и гротеска, чтобы выглядеть одной грандиозной мышеловкой. Комичной и устрашающей одновременно.
Каковая бессмыслица, в соответствии с чьей-то вывихнутой логикой, была вполне сообразна поставленной цели.
Вот только в человеческие представления о логике это никак не вмещалось и потому выглядело нелепицей, плодом ненужных трудов деятельного и прилежного идиота. Чем на самом деле нисколько не являлось.
НЕ СЧИТАЙ ПРОТИВНИКА ГЛУПЕЕ СЕБЯ
ТЫ ПРОСТО ЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ
НАСТУПИТ МОМЕНТ, КОГДА ПОЙМЕШЬ
ИЛИ НЕ ПОЙМЕШЬ
ЭТО НИЧЕГО НЕ МЕНЯЕТ
Никакая то была не бессмыслица, хотя бы потому, что наверняка служила возложенной на нее функции, а если функция была невразумительна, это не значило, что ее не было вовсе.
Никакая то, пожалуй, была и не ловушка, в силу предыдущего допущения… Да и сколько уже можно было повсюду искать ловушки! Паранойя у ксенолога – дурной тон.
Тем более что он точно знал, что его окружает. По правде сказать, он мог бы закрыть глаза, дабы не отвлекаться на весь этот дурацкий цирк с шарами.
Он был внутри гигантской аэродинамической трубы, только вместо воздуха здесь с чудовищной скоростью и напором прогонялись информационные пакеты. Его гиперчувство без особой надежды на успех пыталось перехватить и утилизировать хотя бы какую-то долю рассеянной повсюду информации. Безнадежное предприятие. Если все эти распыленные повсюду кванты и содержали нечто важное, то, чтобы воспринять оное, нужно было бы знать наверняка, с кем имеешь дело. Труба начиналась и заканчивалась в бесконечности. Это все, что можно было о ней сказать. Разумеется, и это было иллюзией, но иллюзией высшего порядка, потому что никак не могло быть правдой. Все туннели ограничены либо тупиками, либо выходом на свет. Ни о чем похожем гиперчувство своего обладателя не извещало. Не могли же, в самом деле, безобидные маскеры устроить здесь переходник между двумя экзометральными порталами!
ПОЧЕМУ БЫ И НЕТ
ЧТО МЫ ЗНАЕМ О МАСКЕРАХ
ОНИ СТОЯТ СГРУДИВШИСЬ И НЕ ШЕВЕЛЯСЬ
ОНИ БЕЗЛИКИ
МЫ УХОДИМ, А ОНИ ОСТАЮТСЯ И ЖДУТ
А ПОТОМ ПОЛУЧАЮТ ЗАДАНИЕ
И РОЮТ ЭКЗОМЕТРАЛЬНЫЕ ТУННЕЛИ
А ПОТОМ СНОВА СТОЯТ И ЖДУТ
ЕСЛИ ЭТО МАСКЕРЫ, А НЕ КТО-ТО ДРУГОЙ
НАМ ПОКАЗАЛИ КАРТИНКУ
И МЫ ПОВЕРИЛИ СВОИМ ГЛАЗАМ
НО СЕЙЧАС МЫ ИМ НЕ ВЕРИМ
ЗДЕСЬ НИЧЕМУ НЕЛЬЗЯ ВЕРИТЬ
Он бодро топал по зыбкой поверхности трубы, все больше удаляясь от поверхности планеты. Никаких ориентиров, никаких указателей. Ни даже захудалой ариадниной нити. Если не знаешь обратной дороги, двигай вперед… Стены туннеля были сложены из влажного пористого материала, они жирно поблескивали в отсветах кристаллической решетки, которая окончательно смирилась со своей призрачной природой и торчала вдоль пути и поперек, без порядка, без смысла, ничему не препятствуя. Выпроставшийся прямо из стены Охотник некоторое время следовал параллельным курсом, точно так же не предпринимая никаких усилий задержать или, там, помешать. Перед Охотником решетка расступалась, Кратову же подобных знаков почтения не причиталось, и он без затей проходил насквозь. Эмо-фон то вовсе пропадал, то внезапно усиливался, оставаясь на все том же неизменном расстоянии. Обладай Кратов в своем нынешнем статусе полным спектром эмоций, он бы уже разозлился и даже чуточку запаниковал. Но в усовершенствованной модификации самого себя он лишь отмечал это обстоятельство маркером озабоченности и отправлял в дальний угол ментального пространства на утилизацию.
Минула вечность… Впрочем, визуальная панель на внутренней стороне шлема цинично известила о семидесяти двух минутах. Что тоже было немало.
Так вот, минула вечность, и туннель завершился долгожданным тупиком.
Если, конечно, бескрайний, как Долина Смерти, котлован мог сойти за тупик.
Котлован был вырублен прямо в породе, без особого тщания, наспех. Его стены хранили следы грубой обработки. Внизу, залитые красноватым пыльным светом, плечо к плечу, в затылок друг другу, насколько хватало глаз, стояли маскеры. Как и было обещано, белые, уродливые и безликие. Стояли недвижно, выпрямившись во весь рост, распустив конечности по швам. Это вызывало в памяти терракотовую армию императора Цинь Шихуанди, но в глиняных воинах можно было отыскать больше индивидуальности, нежели в этих белых истуканах, словно бы отлитых из одной формы. Их были тысячи и тысячи, конец строгой колонны по двенадцать в ряд таял в буром мареве, в силу странной оптической иллюзии круто забирая кверху. Как если бы кому-то наконец пришла в голову здравая мысль собрать всех маскеров Галактики в одном месте.
И ни малейшего отблеска чужого эмо-фона. Только едва различимый человеческий, по ту сторону котлована.
Мертвецы, не удосужившиеся упасть. А может быть, манекены в натуральную величину. Чучела, титанический труд неведомого таксидермиста. Или механизмы, переведенные в спящий режим.
Кратову предстояло пройти сквозь строй.
Несмотря на эмоциональную глухоту, отчего-то ему чрезвычайно не нравилась такая перспектива.
На всякий случай он оглянулся. Позади него тот, кто заправлял всем паноптикумом, уже воздвиг глухую стену, перекрыв ею обратный путь, который изначально, как все прекрасно понимали, никаким путем не был и уж во всяком случае не вел на поверхность. Стена выглядела внушительно, безапелляционно и непоколебимо, она слагалась из мраморных, тщательно притертых меж собою плит. Стена могла обмануть кого угодно. Только не человека, вооружившегося гиперчувством. Очередная иллюзия, адресованная единственному зрителю, который в буквальном смысле видел ее насквозь.
Звено Охотников, числом трое, возникшее из ничего, медленно и величаво проплыло над его головой, над матовыми макушками белого воинства, приняло вверх и растаяло в сумраке, что упруго клубился под незримыми сводами.
НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЮ
НЕ СТОИТ И ПЫТАТЬСЯ
ПРИНИМАЙ ВСЕ, КАК ЕСТЬ
ЭТА ПЬЕСА ИГРАЕТСЯ НЕ ДЛЯ ТЕБЯ
ТЫ СЛУЧАЙНО УГОДИЛ В ПАРТЕР
ЭТО ПРОИСХОДИЛО ДО ТЕБЯ
БУДЕТ ПРОИСХОДИТЬ ПОСЛЕ ТЕБЯ
ФИКСИРУЙ, НО НЕ ИЩИ СМЫСЛ
ПОКА НЕТ ПРЯМОЙ УГРОЗЫ
Прямо у носков его ботинок начинался крутой уклон. Вряд ли в расчете на то, что непрошеный визитер начнет спускаться, пробуя осыпающийся грунт носком обуви, тулясь к неверной опоре, а в конце концов непременно сверзится с изрядной высоты и свернет шею. Не было в том никакого умысла. Исполнено в полном соответствии с общей идиотской концепцией здешней топологии. Ну-ну… По причине все той же эмоциональной глухоты Кратов не озаботился иронической ухмылкой, без какой в иных обстоятельствах не обошлось бы, и просто включил персональный гравигенный привод. Ступни оторвались от грунта, и он завис, будто Супермен на задании, во внутренней атмосфере Пакгауза, называть которую воздухом все же не стоило. А затем медленно, по пологой траектории спустился на дно котлована.
Теперь он стоял в узком проходе между рядами маскеров, едва не задевая их плечами громоздкого скафандра. У него был прекрасный шанс получить детальное представление о внешнем облике этой странной расы, не самой удивительной, но вполне загадочной.
У всякой разумной расы есть своя история, свой генезис. При известном усилии можно выяснить, от кого она произошла и как случилось, что именно она обрела способность к рациональному мышлению и стала доминирующей в своем биоценозе. По желанию можно даже задаться экзистенциальным вопросом, с какой высшей целью это стряслось.
В случае маскеров не было ответа ни на один из вопросов. Не говоря уже о том, разумны ли они вообще.
Экземпляр вида «общественные масочники», что находился ближе других, давал исчерпывающее представление о всей популяции. Прочие экземпляры, если чем и отличались от него, то деталями и нюансами в пределах статистической погрешности.
Вопреки описанию, сделанному Мадоном, никакого сходства с кукольной обезьяной. Вообще ни с чем, вышедшим из человеческих рук. Очень удачно, что в своей практике Кратову доводилось сталкиваться с плодами деятельности рас, во всех смыслах чрезвычайно далеких от человечества и порой вовсе лишенных того, что даже с немалой натяжкой можно было бы назвать руками. У некоторых не имелось даже щупалец… В маскерах, в обтекаемых формах их тел, в сочленениях конечностей проглядывало что-то от растений. Какой-нибудь циник… кто там в кратовском окружении может сойти за циника?.. да все тот же Уго Торрент не упустил бы внести поправку: не от растений, а от грибов. Грибы иногда выглядят весьма причудливо. Чего за грибами отродясь не замечалось, так это наклонностей к прямохождению и эмо-фона.
Мадон, помнится, несколько раз подчеркивал: у маскеров был эмо-фон, и не просто эмо-фон, а тот самый, что они слышали отчетливо и ясно, находясь возле «гиппогрифа». Но внутри Пакгауза было мертво и тихо. Лишь белый шум, пронизываемый информационными пакетами нечитаемого содержания. И слабая тень человеческого присутствия. Как если бы люди, источники эмо-фона, спали или были больны. Мадону могло померещиться. В том перевозбужденном состоянии, когда ему чудесным образом удалось обмануть свою стражу, без скафандра преодолеть несколько миль по снежной целине и добраться до корабля, он свободно мог перепутать реальность и бред. Хотя по нему не скажешь, что он сколько-нибудь серьезно утратил здравомыслие. Скорее наоборот: Мадон действовал трезво, холодно, расчетливо, не отвлекаясь на переживания и спекуляции. Что называется: кто бы мог подумать…
Так вот, возвращаясь к маскерам. Если приглядеться, на тусклом белом хитине, покрывавшем их тела от ступней до остроконечных, как яйцо, макушек, можно было разглядеть бороздки, щербинки и оспинки. Туловище в форме неправильного, чуть сплюснутого вдоль вертикальной оси цилиндра, составляло половину роста взрослой особи (младенцев-маскеров никто не видел, и насчет того, как они воспроизводили себя, существовала лишь пара-тройка бестолковых гипотез скорее юмористического свойства, нежели научного). Верхние конечности расслабленно свисали едва ли не до коленных суставов, что, вероятно, и сообщило их облику в глазах Мадона прихотливое сходство с приматами. У маскера, что был к Кратову ближе других, на левой руке наличествовало четыре пальца, на правой – шесть, признаков травмы не усматривалось, из чего следовало, что либо в данном случае эволюция сочла за благо и далее следовать тропой абсурда, пренебрегши экономичным принципом осевой симметрии, кстати говоря – даже в земных условиях не универсальным, либо на маскерах любое повреждение заживало и затягивалось, не оставляя следов. Что опять-таки вполне объяснялось специфической природой внешних телесных покровов.
И, конечно же, маска, пресловутая маска вместо лица, то есть гладкая поверхность без малейшего признака органов чувств. Что действительности, по словам исследователей, не соответствовало: именно эта белая гладь и была комбинированным органом восприятия окружающей среды, где фоторецепторы широкого спектра располагались вперемешку с хеморецепторами всех видов. Собственно говоря, очаги зрительного и осязательного восприятия у маскеров были рассеяны по всей поверхности кожного покрова, кое-где причудливо соседствуя с аналогом «боковой линии» рыб и земноводных. Из чего следовало, что видеть, чувствовать и откликаться на волновые колебания среды маскеры умели всем телом. Но сейчас они держали строй. Строго, недвижно и равнодушно.
Никаких эмоций. Никаких читаемых изменений электромагнитного поля, которые можно было бы интерпретировать как тени мыслительного процесса, протекающего внутри многотысячной коллекции единообразных, с минимальными отклонениями отлитых из одной формы яйцевидных черепов.
Кратов одолел уже изрядное расстояние, то взлетая, то сбиваясь на бег. Белые манекены не проявляли к нему никакого интереса. Но что-то беспокоило его, мешая ровному, математически выверенному току мыслей. «Беспокоило» все же было избыточно сильным выражением… Нет, какая-то мелкая заноза сидела в мозгу, и мыслям в своем течении приходилось ее обтекать. Комариный писк в ушах, на самой границе слышимости. Тонкий, непрерывный, раздражающий – не настолько, чтобы вывести из равновесия или привлечь внимание. Он просто был, и этим все ограничивалось.
СТОИТ ЛИ МНЕ ОБ ЭТОМ БЕСПОКОИТЬСЯ
ТЫ ЖЕ НЕ ОЖИДАЛ НАЙТИ ЗДЕСЬ ТИШИНУ
ПРОСТО ПРЕДАЙ ЗАБВЕНИЮ
Мимоходом Кратов обратил внимание на конечности очередного маскера. Шесть пальцев на правой и семь на левой, причем один противопоставленный. Пища для размышлений… или тоже предать забвению?
Человеческий эмо-фон в конце пути. Рваный, смазанный, нездоровый.
«Надеюсь, с вами все хорошо, парни, – подумал Кратов, вовремя успев отпихнуть услужливое гиперчувство. Ему было важно осмыслить это в обычном своем человеческом режиме. – Если вы пострадали, если с вами обошлись дурно… лучше бы всего этого не случилось».
На какой-то миг ему удалось разделить слипшийся в бессвязную нескладицу эмо-фон на источники.
Результат его сильно озадачил.
Проход в толще камня, разумеется, выглядел бесконечным, каким же еще.
Возможно, в какой-то момент Кратов утратил контроль над временем, но где-то на задворках его усиленного разума тикал таймер. Уж что он там отсчитывал, судить было сложно, но по первому же требованию сообщено было, что с момента проникновения в Пакгауз минуло девять часов пятнадцать минут. Скорее, даже пролетело, потому что ни усталости, ни голода, ни иных физиологических последствий Кратов не испытывал. Его не оставляло ощущение, радостное и пугающее одновременно, будто он сейчас живет в ином темпе, нежели реальный мир. И это обстоятельство делает его невидимым или по меньшей мере неуязвимым для естественных обитателей подземного сооружения. Поэтому, по второму уже требованию, внутренний таймер известил его, что он выбрался из котлована маскеров сорок восемь минут назад, а внутренний шагомер присовокупил, что за это время он с грехом пополам, шарахаясь и опираясь о стены, совершил пять тысяч семнадцать шагов и одолел чуть больше двух с половиной миль. Временами навстречу из сумрака всплывала фигура маскера и двигалась навстречу неверным шагом, будто бы вслепую. Чтобы не столкнуться нос к носу, вернее, к тому пустому месту, где у маскера мог бы находиться нос, Кратову приходилось изо всех сил вжиматься в стенку. Однажды ему померещилось в согбенных статях бредущей навстречу белой куклы неожиданное сходство с человеком в скафандре. С чего бы таковому сходству вдруг быть? Разве что здесь, в глубине инопланетных руд, кто-то играл с ним в какие-нибудь странные дразнилки.
Теперь Кратов стоял посреди пустого, грубо вырубленного в породе искусственного грота, щурился от непривычно яркого света, что был рассеян в холодном мертвом воздухе мириадами неощутимых самосветящихся нитей, и пытался понять, что это значит: три источника человеческого эмо-фона вместо ожидаемых двух.
Перед ним в обе стороны простиралась гладко отполированная стена черного, с искристыми вкраплениями и прожилками, камня. В стене через равные промежутки устроены были в несколько ярусов овальные ниши. Это удивительным образом напомнило Кратову внутренний двор театра-музея безумного гения Сальвадора Дали в Фигерасе (насчет подлинности безумия оценки исследователей расходились, и сама гениальность будила в Кратове большое недоверие, но его мнения на сей счет никто не спрашивал), только вместо золотых античных статуй в каждой камере недвижно застыли маскеры. В какой-нибудь нелепой позе, сидя по-турецки, а то и свернувшись клубочком. Светящиеся нити сплетались вокруг тускло отблескивавших тел в паутинные тенета. Краем глаза он уловил движение, развернулся всем корпусом, и ствол фогратора следовал за взглядом. Из дальней ниши свесились длинные вялые конечности… показалась безликая бликующая башка в облаке нитей… длиннопалая кисть (левая рука, пальцев было шесть) слабо и неуверенно пошарила в поисках опоры… подавшись вперед, маскер вывалился на каменное дно грота… шлепнулся мягко, упруго, словно резиновый мешок, едва ли не подпрыгнув… переместился на колени, как бы приходя в чувство, помотал головой и трудно, по-стариковски выпрямился… негнущимися ногами сделал первый неловкий шаг, поймал равновесие и уже почти уверенно потопал в проход к котловану.
ЭТО ИНКУБАТОР
ОНИ ЗДЕСЬ РОЖДАЮТСЯ
МНОЖАТСЯ, КАК КОПИИ С ОРИГИНАЛОВ
СКОРО ИХ СТАНЕТ ДОСТАТОЧНО
ЧТОБЫ ВЫЙТИ НА СВЕТ
ЗАХВАТИТЬ ПЛАНЕТУ
ЗАЧЕМ ИМ ПЛАНЕТА
ОНИ НЕ СКАЖУТ
ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ АВТОМАТЫ
ИЛИ АРМИЯ
ТОЛЬКО НЕ ТЕРРАКОТОВАЯ
НО У НИХ ДОЛЖЕН БЫТЬ ИМПЕРАТОР
СЛИШКОМ БЕСПЕЧНЫЙ ДЛЯ ЗАВОЕВАТЕЛЯ
ТАКОЕ ТОЖЕ СЛУЧАЕТСЯ
Губчатый материал, выстилавший стенки ниш, слабо светился. Свет был красноватый, с лиловым оттенком, и это придавало белым скрюченным фигурам внутри несколько игрушечный вид. Кратов шел вдоль стен Инкубатора, прислушиваясь к бледному человеческому эмо-фону, настолько слабому, что мог бы запросто миновать источник и не заметить. Иногда ему приходилось подтягиваться на руках, чтобы заглянуть в ниши верхних ярусов; на его везенье они по большей части пустовали. Комариный писк то усиливался до раздражающего, то пропадал вовсе, словно у него тоже был свой невидимый источник, который находился в постоянном хаотическом движении – какой-нибудь убогий сканер системы наблюдения, сляпанный наспех, без соблюдения эргономических канонов, просто чтобы был. Скоро он обнаружил, что в подсветке ниш существовала простая система: красноватым отмечены были инкубационные камеры, из которых вызревали новые маскеры, и таких было большинство; часть камер была темна, не то по причине дефектов, не то восстанавливалась после акта воспроизводства; камеры с прототипами мерцали бирюзой, их было всего ничего.
И в трех находились люди.
«Ну вы себе и подыскали образчики!» – мысленно подивился Кратов.
Тайна встреченного в проходе маскера парадоксальных гуманоидных статей раскрылась во всей своей неприглядности.
Что ж, одной загадкой меньше.
Так оно обычно и случается.
Ввязываешься в предприятие, которое одному не по силам.
Но – в предприятие, где есть место лишь одному. Потому что справиться с ним не сможет никто, кроме тебя. (Неплохо было бы, конечно, обзавестись идентичным двойником, но кто даст гарантию, что в критические минуты они не начнут пихаться локтями?!)
Из всего экипажа «Тавискарона» только он, в одиночку, оснащенный дополненным сознанием, мог преодолеть весь путь от поверхности, сквозь головоломки Пакгауза, до Инкубатора. Без пальбы во все стороны из фогратора, без взломанных стен и взорванных дверей.
Хотя, возможно, для фогратора не пришло еще время.
Три человека в тяжелых скафандрах. С большой долей вероятности обездвиженные, погруженные в гибернацию. Что сэкономило бы похитителям усилия и позволило беспрепятственно тиражировать грубые копии для своих зловещих целей. И всемерно осложнило бы Кратову задачу. Что еще хуже, подключенные к местной варварской системе жизнеобеспечения, чтобы поддерживать минимум необходимых функций. В каковой минимум вряд ли входила мозговая активность.
Влачить на себе три бесчувственных тела сквозь лабиринты Пакгауза, смутно представляя себе обратный путь. Преодолевая котлованы, ущелья и урочища, словно бы нарочно устроенные для того, чтобы отбить всякую охоту к побегам. Не имея возможности вызвать подмогу… С таким в одиночку не справиться.
Здесь не помешала бы добрая спасательная операция. Высадить пару-тройку тяжелых блимпов с энергонасыщенными сервомехами и крутыми парнями в легкой броне. Накрыть базу куполом изолирующего поля. Снести с поверхности все лишние строения, просканировать зону спасения до границы мантии. Пробить ствол до камеры с заложниками. Нырнуть в гравитационном модуле на самое дно с оружием, глушилками и генераторами защитных полей. Обязательно с медиками-экстремалами! И, не обращая внимания на нервические эволюции Всадников, суету Охотников, брожение в толпах маскеров и прочие особенности внутреннего убранства, спасти всех.
Организовывать такую операцию – сплошное удовольствие. А уж руководить ею!.. Хотя в определенный момент тебя, скорее всего, вежливо попросят заткнуться и не путаться под ногами, поскольку в подобных миссиях каждый солдат знает свой маневр лучше всякого генерала.
Так надлежало бы поступить в обычной ситуации, в открытом космосе, при поддержке и в окружении дружественной инфраструктуры Галактического Братства.
А не внутри тесного, искусственно замороченного шарового скопления с его повадками идеального черного ящика. Нет, скорее черной дыры: внутрь проникнуть еще есть шанс, а сообщить о себе наружу нет ни малейшей возможности.
Выбор вариантов поведения был невелик.
Бросить все как есть и уносить ноги, в слабом расчете выбраться на поверхность и все же как-нибудь да позвать подмогу. Вариант во многих отношениях рискованный, неприличный и потому неприемлемый.
Либо делать то, зачем явился. Выполнять спасательные мероприятия, стиснув зубы, заткнув рот здравому смыслу и гоня прочь рефлексии о возможном фиаско.
Вначале Кратов освободил командора Элмера Э. Татора.
Это было рациональное решение: Татор, с его гипертрофированной ответственностью за благополучие экипажа и миссии, вначале станет действовать, а уж после задавать вопросы. При условии, что он будет способен на то и на другое.
К скафандру командора тянулись мириады разноцветных нитей, особенно много их собралось возле шлема. Да, в теории нити могли проникнуть в нервную систему, в важные органы, установив некое сосуществование паразитического свойства. Либо высасывать жизненную энергию, либо подпитывать ею. Да, в их скоплении был некий резон. Да, было опасно.
Кратову ничего не оставалось сделать иного, как в очередной раз мысленно укорить себя за то, что втянул парней в авантюру, и единым взмахом, подчистую смести паутину со скафандра.
Он вытащил Татора из камеры и придал ему сидячее положение. Индикаторы скафандра едва тлели, указывая на дефицит энергоресурсов, но биометрические показатели выглядели пристойно. Что вполне соотносилось с интенсивностью эмо-фона… Кратов постучал пальцем по прозрачному забралу шлема. Легонько встряхнул за плечо.
Татор разлепил тяжелые веки.
– Плохой сон, – сказал он ясным голосом.
– Неужели? – попытался возразить Кратов.
И поразился безобразному ультразвуковому писку, вырвавшемуся из глотки.
Татор таращился на него мутными непонимающими глазами.
ПОБОЧНЫЙ ЭФФЕКТ РАЦИОГЕНЕНЕЗА
БЫСТРО МЫСЛИШЬ, БЫСТРО ЖИВЕШЬ
ПОДОЗРЕВАЛ, ЧТО ЖИВУ В ИНОМ ТЕМПЕ
ЧТО УБЕРЕГЛО ОТ СЛОЖНОСТЕЙ НА ПУТИ
ЖАЛЬ, НО ПОРА ПРЕКРАТИТЬ
ПОДУМАЙ ДВАЖДЫ
ОДНОЙ ОШИБКОЙ БОЛЬШЕ, ОДНОЙ МЕНЬШЕ
ЕЩЕ ПРЕДСТОИТ ОБРАТНЫЙ ПУТЬ
МЕНЯ УЖЕ НИЧЕМ НЕ УДИВИТЬ
НЕ БУДЬ ТАКИМ САМОУВЕРЕННЫМ
Я УЖЕ РЕШИЛ
СТАНЕШЬ МЫСЛИТЬ, ДЕЙСТВОВАТЬ, РЕАГИРОВАТЬ, КАК ЧЕЛОВЕК
МЕНЯ УСТРОИТ
ЭТО СКУЧНО
Я ВООБЩЕ СКУЧНЫЙ ТИП
БОЛЬШЕ НЕ СМОГУ ТЕБЯ ПОДДЕРЖАТЬ
СТОП. КОНЕЦ. ФИНИШ.
НА ЭТОМ ВСЁ.
«Была без радостей любовь, – с неожиданным хладнодушием подумал Кратов. – Разлука будет без печали».[15] Это была его собственная, ни с кем сторонним не разделенная мысль. Как-то уж слишком легко и быстро он вернул цельность своей личности.
– Пора выбираться, командор, – сказал Кратов обычным, слегка перехваченным голосом.
«Если бы я верил в бога, – подумал он, ощущая себя в собственном сознании непривычно одиноким, – то знал бы, кого благодарить».
И отключился.
…Он стоял перед зеркалом. Ничем иным нельзя было объяснить присутствие прямо перед собой, на расстоянии протянутой руки, усталого двухметрового громилы с поникшими плечами, с затравленным взглядом запавших светлых глаз, с непримиримым выражением на тяжелой небритой физиономии. Примерно так он и должен был выглядеть сейчас, переживший все, что выпало на его долю, придавленный грузом ответственности за благополучие людей и за успех миссии. Впрочем, было и отличие. Здесь, в иллюзорной реальности сна, он все еще оставался в скафандре с поднятым забралом, а по ту сторону зеркала на нем были траченные временем джинсы и темная куртка из водоотталкивающего материала, излюбленный партикулярный комплект. Он едва сдержался, чтобы не проверить, реальна ли незримая преграда, что отделяет его от себя самого. «Мы одинаковые, – сказал Зазеркальный. – Но ты сейчас в настоящем, а я в нашем прошлом. И, если повезет, в будущем». – «Прошлое мне известно. А какие вести из будущего?» – «Не будь таким самоуверенным. Ты ничего не знаешь о прошлом, кроме собственных интерпретаций. Да и те не всегда основаны на точных сведениях». – «И все же с прошлым я как-нибудь разберусь. Найду время, уточню вводные данные и, возможно, кое-что переосмыслю». – «Разве не за этим тектоны вернули тебя на Землю?» – «Как обнаружилось, не за этим. Точнее, не только за этим». Зазеркальный усмехнулся. «Ты не использовал прекрасный шанс во всем разобраться, – сказал он. – Попусту потратил время. Шлялся по матушке-Земле, наслаждался красотами… и красотками. И не связал ни единой разорванной нити». – «Так уж ни единой! Кажется, вся Галактика сошлась во мнении, что я вырулил на финишную прямую, и, затаив дыхание, ждет, чем все закончится». – «Ну да, ты вернул себе рациоген». – «Еще нет. Не вернул». – «Ах, это вопрос самого короткого времени… Но ведь ты должен понимать: ничего еще не закончено. Ну, прочтешь ты „длинное сообщение“, склеишь разбитую тарелку. Что ты станешь делать с прочтенным?» – «Мне бы твою уверенность! Впрочем, ты из будущего, ты уже и так все знаешь… Да только часть осколков от тарелки пропала безвозвратно». – «Глупости, – отмахнулся Зазеркальный. Для отражения он выглядел чересчур заносчивым. – Все осколки на месте. Их даже больше, чем нужно, Фокус в том, что они разбросаны дальше, чем ты думаешь». – «Куда уж дальше-то… Я и без того забрался туда, где меня быть не должно». – «Все потому, что ты живешь одним лишь настоящим временем. За будущее не поручусь, оно скрыто в тумане вариативности. Но прошлое – прошлое! – беспрестанно шлет тебе весточки в надежде, что ты раскроешь глаза пошире и прочтешь хотя бы одну. У тебя на руках все ключи. Тебе талдычат, долдонят и тешут кол на голове, как нерадивому ученику. А ты уперся, заладил: рациоген, „длинное сообщение“… Это лишь инструмент. Новый ключ к новой двери. Но что за дверью? Ты догадываешься?» – «Нет. И никто не догадывается. Даже тектоны». – «Оставь тектонов в покое. Они догадываются. Но не готовы к этому. Потому и выдумали сказочку про Хаос, который отметил тебя и весь экипаж „гиппогрифа“ своим взглядом в экзометрии. Они так и не рассказали тебе всей правды». – «Может быть, я и не захотел бы ее знать, всю правду. Может быть, мне и той ее части, что я уже знаю, хватит на всю жизнь…» – «Нет таких событий, которые способны заполнить целую человеческую жизнь. В особенности твою». – «И твою, кстати». – «Ну да, – усмехнулся Зазеркальный. – Я же и есть ты. Но видишь ли, в чем дело… Помнишь Амриту?» – «Долго не забуду». – «Это был дубликат одной из тех весточек, что шлет тебе собственное прошлое. И ты по своему обыкновению не прочел ее. Когда уже ты научишься читать? Когда наловчишься связывать разорванные нити?» – «Когда уже ты перестанешь темнить? – передразнил он. – Можешь сколько угодно прикидываться мной, но я никогда не питал наклонностей к неконтролируему нагнетанию тумана!» – «Любитель простых решений для сложных проблем, – хохотнул Зазеркальный. – Но ты прав: я не ты. Я остался на „гиппогрифе“ в 125 году. Внутри мертвой металлокерамической коробки, обреченной до скончания времен падать сквозь экзометрию». – «Но мы вернулись! – выкрикнул он с отчаянием в лицо самому себе. – Вернулись!» – «Нужно было, чтобы мы вернулись, – печально покивал Зазеркальный. – Чтобы не повторить предыдущей ошибки. Вселенная не обязательно гетерогенна. Поэтому ты сейчас там, где ты есть и где тебя, как справедливо замечено, быть не должно. А я остался там, откуда не должен был вернуться». – «Значит, ты – не я? – спросил он с отчаянием. – Ты – не я?!»
…Чей-то знакомый голос пробивался к нему сквозь пелену вещего сна:
– Не валяй дурака, Кон-стан-тин, тоже нашел время спать. И не притворяйся, будто ты без чувств, я прекрасно слышу твой ровный здоровый храп. Что за место такое заколдованное: все норовят уклониться от исполнения служебного долга и уснуть!..
Едва открыв глаза, Белоцветов попытался рассказать, что именно ему приснилось. По его словам, сон был серый, сюжетный и довольно унылый, картинка шумела и прыгала, как на старой кинопленке.
– Самое противное, – сипел он пересохшей гортанью, часто прикладываясь к трубочке с питательной жидкостью от щедрот системы жизнеобеспечения скафандра и морщась, – что я в происходившем практически не участвовал. Стоял в сторонке бревно бревном и тупо таращился, хотя руки жутко чесались все разобрать, собрать заново и хоть как-то наладить…
– Потом, потом, – отмахивался Татор. – Что вы помните последнее перед тем, как уснуть?
– Решительно все! – воскликнул Белоцветов и поперхнулся. – Черная дыра, которая жует без разбору…
В это же время Кратов приводил в чувство Мадона, хотя и сам все еще чувствовал себя опустошенным, как будто из него вынули половину того, что идеалистически настроенные персоны обычно называют душой.
– Монраше, – сказал он. – Белый монраше.
– Кто вам донес? – вяло насторожился Мадон. – Имею я право на личные пристрастия?.. Ну да, литровая емкость, я специально припрятал ее в охлаждаемой секции каюты на случай, если понадобится отметить какое-нибудь важное событие. Вы что, выпили его в мое отсутствие?!
О том, кто же сейчас находился на корабле под личиной Мадона, страдавшего секторными провалами в памяти, утратившего навыки обхождения с «архелоном», что за человек, вернее – что за существо, неотличимое от человека ни внешне, ни на ментальном уровне, с какой целью и какие это могло повлечь последствия, Кратов старался не думать. Сейчас важно было добраться до корабля. И уже тогда задавать неприятные вопросы.
Если будет кому их задавать.
Они стояли возле Инкубатора, собираясь с силами, слегка подкачиваясь стимуляторами из внутренних запасов, чтобы вернуть мышечный тонус и ясность ума, и с тревожным любопытством озирались. Даже Кратову, которому здесь ничего вроде бы не было в новинку, все виделось в новом свете. Эффект сверхразумности давал возможность различать множество мелких деталей и сильно отвлекал на обработку информации. Но его не стало, и камень обернулся камнем, а не сочетанием щербинок, вкраплений и химических формул, переплетения светящихся нитей рассеялись, отступив за пределы оптического восприятия, и только маскеры остались тем, чем были: уродливыми куклами, трехмерными шаржами на вертикальных гуманоидов.
– Каковы наши действия, Кон-стан-тин? – спросил Татор уже обычным деловитым голосом.
– Двигаемся вперед, по возможности не привлекая внимания. Ведем себя осмотрительно. Экономим ресурсы.
– Вы что же, не знаете обратной дороги? – сварливо осведомился Мадон.
– В общем, нет, – без большой охоты признал Кратов. – Меня, как и вас, какое-то время тащили по воздуху.
– И вы тоже видели черную дыру? – оживился Белоцветов.
– Не было никакой дыры. Но я был в полном сознании, обнаружил много интересного и… вряд ли нам это поможет.
– Звучит вдохновляюще, – проворчал Мадон. – А мы совершенно беззащитны…
Кратов молча похлопал по «смаугу», притороченному к поясу.
– Ага, – быстро сказал Белоцветов. – Значит, старина Брандт на борту, но решил расстаться со своим дружком.
– Я все искал повод спросить, – смущенно признал Татор. – Как там они… Что весьма глупо характеризует меня, как командира корабля.
– Но ведь большого повода для беспокойства не было, не так ли? – мстительно заметил Кратов.
Инженеры переглянулись, неуклюже качнув шлемами, а командор, деликатно откашлявшись, произнес:
– Мы сочли, Кон-стан-тин, это обстоятельство второстепенным и не заслуживающим твоего внимания. В конце концов, среди нас нет ни метарасистов, ни гомошовинистов…
– В экипаже у Декстера Цао оба пилота тоссфенхи, и никто им в нос не тычет, – сказал Белоцветов.
– А у Галилео Бруно второй пилот так и вовсе женщина, – буркнул Мадон.
– Все же стоило сказать, – отрезал Кратов. – Тому, кто вытаскивал мертвые тела из-под снега, это знание не помешало бы. – Он вдруг вспомнил, как удирал с поля боя во все лопатки, и подумал, что здравый смысл и трезвый расчет все же недостаточно оправдывают такое поведение. – Впрочем, предлагаю отложить разбор полетов до лучших времен.
– Смотрите! – вдруг закричал Белоцветов шепотом, тыча пальцем перед собой.
Мимо них на подсекающихся ногах проковыляла нелепая фигура. Так мог бы выглядеть крупный человек в скафандре высшей защиты модели «галахад», если бы его облили с головы до ног растаявшим сливочным мороженым.
– Да ведь это я! – воскликнул Белоцветов рыдающим голосом.
Все глядели на него, ожидая самой неприятной шоковой реакции на неожиданное зрелище сверх всего ранее пережитого.
– Наконец-то хоть для кого-то я стал образцом для подражания! – объявил Белоцветов с потешной гордостью. – Что, завидно?
Общий выдох облегчения был ему ответом.
Обратный путь обещал быть насыщенным событиями.
Расчетливо увязавшись за новорожденным маскером, они вступили в проход, что вел к котловану. Дабы ненароком не обогнать невольного поводыря, идти приходилось гуськом, след в след. В какой-то момент Кратов услышал, что Белоцветов мурлычет под нос детскую песенку, что-то вроде: «Мы длинной вереницей… пойдем за синей птицей…» Ему стоило некоторого усилия сдержаться и не потребовать тишины в эфире. Здесь никто не мог их услышать. Командор шел впереди, инженеры топотали посередине, а Кратов завершал шествие, не выпуская из виду сутулую спину Мадона. Маскер, не уделявший незваным попутчикам ни малейшего внимания, иногда останавливался, словно бы переводя дух, медленно вращал цилиндрической головой, а затем внезапно припускал с удвоенной скоростью. Предугадать его намерения не было никакой возможности.
– Ну вот опять! – ворчал Мадон. – Что ж ему нормально не идется!..
– Это его дом, – рассудительно замечал Татор. – А он даже не успел толком обжиться.
– Не пытайтесь понять нечеловеческую логику, – глубокомысленно витийствовал Белоцветов. – Особенно когда ее нет вовсе! Не так ли, Консул?
Кратов машинально кивал и уже погодя соображал, что никто не видит его кивков.
Что-то с их маскером было неправильно. Как если бы механизм, ведавший бесконечным репродуцированием копий, на этом экземпляре дал необъяснимый сбой. Маскер явно не торопился воссоединиться с популяцией. Спотыкался на ровном месте, застывал с поднятой ногой, беспокойно крутил башкой и в конце концов остановился вовсе. Остановились и люди.
– Что происходит? – шепотом спросил Татор.
– Ему не нравится, – проронил Кратов.
– Мы не нравимся?! – удивился Белоцветов.
– Персонально против тебя, – язвительно промолвил Мадон, – он ничего иметь не может. Ты же ему как брат, хотя бы даже и двоюродный.
Кратов собрался было пояснить, что маскеру, вероятнее всего, не по душе их привязчивость, что он был бы не прочь отделаться от эскорта, его поведение чрезвычайно напоминает реакции автомата на раздражители, пребывающие вне пределов восприятия встроенными рецепторами, когда что-то нарушает целостность представлений о внешней среде, а что – понять невозможно, поскольку сама возможность существования раздражителей подобного класса не предусмотрена главной программой, и что инженеры должны понимать это лучше кого бы то ни было… Но не успел.
Маскер обернулся.
Стоявшему позади него Тагору почудилось, будто на выпуклой белой поверхности, что заменяла маскеру лицо, вспыхнул один огромный зеленый глаз. Его взгляд прожигал насквозь, нанизывал на огненное копье, и он был исполнен вселенской ненависти.
Командор отшатнулся, едва не повалив Белоцветова, которому тоже перепало от этого взгляда.
На них обрушилась волна чужого эмо-фона.
«Вы здесь чужие. Вас не должно здесь быть. Вас слишком много. Вы только мешаете. От вас один вред. Нужно от вас избавиться».
Кратов обхватил голову руками и опустился на колени. Выдержать стоя такой напор враждебных эмоций было невозможно.
Маскер пятился от них, пригнувшись и растопырив многопалые конечности.
Это не было бегством. Отступая, он тянул людей за собой, с кончиков его пальцев струились знакомые уже цветные нити, но на сей раз они были осязаемыми и очень прочными на разрыв, сплетаясь в просторную и неодолимую ловчую сеть.
Подошвы ботинок скребли по запорошенному серой пылью камню.
Мадон совершенно запутался в тенетах и прекратил сопротивление, не переставая шепотом сквернословить. Белоцветов же попытался налечь на сеть всей своей немалой массой, и теперь его без затей влекло по грунту едва ли не вверх ногами.
– Кон-стан-тин! – прошипел сдавленным голосом Татор. – Кажется, у тебя кое-что припасено на подобный случай…
«Вам конец. Вам конец. Вам конец».
Узкий проход внезапно распахнулся вширь и ввысь, неодолимая тяга прекратилась, сеть распалась, красиво наполнив темную пустоту светящейся пылью.
Кратов опрокинулся навзничь. Его взору открылась черная высь, располосованная неровными каменными ребрами и проколотая шипами хрустальных сталактитов, в которых плясал неверный желтоватый свет.
«Красиво, черт возьми», – подумал он.
Ему вдруг расхотелось подниматься. Все равно ничего хорошего впереди не предвиделось. Лежать бы так вечно и любоваться на переливы желтых светляков. «Что я тут делаю? Что потерял в этой галактической глуши? Половину жизни гоняюсь за призраками собственного прошлого и до сих пор не уверен, чего добьюсь в результате. И в особенности, что ждет впоследствии, когда падуг все засовы и откроются все двери.
Мое место дома, в семье, в ожидании рождения дочери. Там я нужен, там главный смысл бытия. Или нет? Этот последний сон… Амрита как очередная весточка… Вселенная не обязательно гетерогенна… то есть принцип уникальности сложного объекта отвергается… Что все это значит? А вот что: надлежит как можно скорее выбираться из этого склепа. И не тянуть с засовами и дверьми. И без того эта история безумно затянулась. Настолько, что все, кто был причастен, либо умерли, либо утратили к ней всякий интерес. Один я копошусь, как лягушка в молоке… Вот еще что: если я прямо сейчас не встану, то не встану уже никогда, а это безответственно, неприемлемо и… как там говорил Татор… глупо характеризует меня, как генерального фрахтователя».
До него донесся исполненный трудно скрываемого сарказма голос командора:
– Понимаю, что не ко времени. И не горжусь тем обстоятельством, что вынужден постоянно апеллировать к тебе, вместо того чтобы самому принимать решения.
– Да-да, я совершенно собран и готов действовать…
Кратов оперся о чью-то руку и с трудом поднялся на ноги. Он чувствовал себя двухсотлетним стариком. Из него никак не уходила болезненная пустота, и нечем ее было заполнить. Рациоген, если и не пожрал целиком, то ополовинил его душу.
– Где наш маскер?
– Слился с коллективом, – ответил Белоцветов с неестественным весельем. – Потрясающе! Никогда не думал, что увижу такое. Приятно сознавать, что среди этого сливочного воинства есть и частица меня. Да вы сами полюбуйтесь, Консул.
Они стояли, сбившись в кучку, тяжело дыша и тревожно озираясь. Перед ними в призрачном освещении, добавлявшем безумия картинке, бесшумно и слаженно маневрировали полчища маскеров. В их запутанных эволюциях угадывалась система. Над движущимися порядками циркулировали звенья Охотников. Путь к выходу из котлована был полностью перекрыт. Давление агрессивного эмо-фона не ослабевало, но, как обнаружилось, и к такому можно было привыкнуть.
– У них ведь не получится нас запугать? – с надеждой спросил Мадон.
– Поверьте, они напуганы сильнее нашего.
– Так давайте же их успокоим. Как там у вас, ксенологов, делается… Эй! Мы никому не желаем зла. Мы пришли с миром.
– Не валяйте дурака, Жан-Жак… э-э… – сказал Кратов. – Это автоматы. Кодекс о контактах не предусмотрен их программой.
– То-то я гляжу… – сказал Мадон недобро. – Но, с другой стороны, как автоматы могут быть напуганы?!
– Дружок, я сам видел, как ты гонялся за чрезвычайно напуганным киберуборщиком в техническом отсеке, – вполголоса сказал Белоцветов.
– Красиво!.. – внезапно исторг Татор.
Некоторое время все пытались усвоить эту простую мысль и, возможно, даже найти в перемещениях жирно отсвечивавших белых фигур хотя бы какой-то эстетический момент. Но, похоже, никто, кроме доблестного командора, в том не преуспел, даже Кратов, еще несколько минут назад зачарованный было переливами сталактитов, но теперь от наваждения совершенно избавившийся. Белоцветов потерянно развел руками, Мадон недоверчиво отхмыкался, а Кратов, тяжко вздохнув (его все еще не оставляла соблазнительная мысль улечься где стоял и на все махнуть рукой), сказал:
– Что ж, будем прорываться.
– С боем? – уточнил Татор.
– Если придется.
– Быть может, они испугаются, когда мы на них попрем всей толпой, – без большой надежды предположил Мадон.
– Мы такие страшные, – сказал Белоцветов с громадным сарказмом.
– Я первый, – сказал Кратов сквозь зубы. – Остальные за мной. Постарайтесь не отставать, что бы ни происходило. И ни в коем случае не теряться. – Не сдержавшись, добавил: – Особенно вы, Мадон.
– Почему именно я вдруг должен потеряться? – сердито вопросил тот. – Я что, по-вашему, слабое звено?!
– Не слабое, – успокоил его Белоцветов, – а наиболее ценное.
– Какой-то вы странный, Консул, – проворчал Мадон, остывая. – Не адекватный самому себе.
«Может быть, стоит сказать? – подумал Кратов. – Слишком уж много у нас накопилось секретов друг от друга. Нет, не стоит. Вот если выберемся… или, наоборот, если шанс выбраться будет у кого-то одного, и этим одним окажусь не я…»
– Мы в странном месте и в странное время, – сказал он вслух. – А вы хотите, чтобы я вел себя как обычно.
– Пожалуй, соглашусь, Кон-стан-тин, – дружелюбно сказал Татор. – Я тоже обратил было внимание. Но теперь вижу: мы не вправе требовать от тебя подобного подвига здравомыслия.
– Тогда вперед, – сказал Кратов и двинулся прямо в самую гущу маскеров.
Слаженные порядки на мгновение расстроились. Словно бы некий коллективный разум, управлявший всем подземным воинством, и впрямь, как рассчитывал Мадон, опешил от внезапного натиска пришельцев и заколебался в выработке приемлемой тактики. Но нерешительность очень скоро сгинула. В конце концов, фактор неодолимой силы никто еще не отменял, а в условиях подавляющего своей численностью и, что важно, возобновляемого тактического ресурса напрашивался самый естественный выбор линии поведения: зажмуриться и сомкнуть ряды.
Жмуриться маскерам было нечем, поэтому они просто сомкнули ряды.
Давно забытое чувство: позади тупик, отступать можно только вперед. И неважно, кто перед тобой: осатанелое стадо пантавров, боевые машины эхайнов, все черти ада во главе с Сатаной. Огненные струи по венам, комок огня в груди, клубящийся протуберанец в голове.
И фогратор в руках.
Все уже было однажды.
И всегда плохо заканчивалось.
Но имелась разница: здесь, в странном месте и в странное время, он был не один.
Это облегчало выбор.
Кратов выдохнул сквозь стиснутые зубы и вскинул фогратор.
Пространство подземелья наполнено было звуками. Непрестанный сверлящий уши писк неизвестного происхождения. Хруст щебенки под ступнями маскеров. Шорох от проносившихся над головами Охотников.
И, конечно же, эмо-фон.
Спереди – волна ненависти: «Вам тут не место. Вам конец».
Позади – обычная человеческая растерянность: «Вот только не нужно устраивать бойню. Нет, должен быть иной выход. Только не это».
И вдруг все прекратилось.
Но за мгновение до того словно бы коротко и весомо пророкотал гонг. Неслышимый для неподготовленного уха. Но у Кратова все органы чувств были обострены длительным присутствием наведенной сверхразумности и еще не успели до конца отойти. Откуда здесь было взяться гонгу?.. Он едва не спросил: «Вы слышали?» Конечно же, нет. Слышал только он, для него этот звук и предназначался.
А еще для маскеров. Как собачий свисток для своры борзых.
Белая непреодолимая стена распалась на две равных половины. Расторопно и деловито, подчиняясь непостижимым внутренним программам, маскеры отшагнули каждый в свою сторону и там застыли. Вновь сделались тем, за что их всегда и принимали: сборищем причудливых неосмысленных кукол.
– «…и сделал море сушею, и расступились воды»,[17] – пробормотал Татор. – Что дальше, Консул? Хотя, кажется, я уже спрашивал это несколько раз.
Обычно он не звал его Консулом. Всегда строго-уважительно по имени и разделяя слоги отчетливыми паузами. Но что-то изменилось.
Неужели из-за фогратора?
Кратов посмотрел на оружие, нужда в котором, кажется, отпала. Хорошо лежит в руках. Держал бы так и держал… С невыразимым сожалением он спровадил «смауг» на пояс.
– Неужели нам удалось их напугать? – шепотом спросил Мадон. – Кто-то говорил, что с автоматами такое не прокатывает.
– Мы их не напугали, – сказал Кратов. – Они получили новую директиву.
Говорить про неслышимый стороннему уху гонг он не стал.
– От кого? – все же не сдержался Белоцветов.
– Скоро узнаем. Или не узнаем никогда.
«Конечно, узнаем, – уверил он себя мысленно. – Не бывает, чтобы автор столь эффектного трюка не вышел на поклон».
Теперь он шагал впереди всех, в руках ничего не было, голова гудела, в ушах стоял звон, но не тот, что раздражал все это время, а звенела мертвая, ничем не нарушаемая тишина. Почти такая же идеальная, как в лаборатории блажного доктора Стэплдона Кларка с погибшей станции «Тетра». Маскеры торчали безобидными истуканами, без намека на эмо-фон, отворотивши плоские слепые лица в сторону прохода к Инкубатору. Вот уже несколько минут оттуда никто не появлялся. Они беспрепятственно пересекли котлован и уперлись в отвесную стену, по которой следовало подняться и продолжать путь не сворачивая. А там уж куда ноги выведут.
– У кого-то есть гравиген? – спросил Кратов.
После короткой паузы Белоцветов поднял руку.
– Хозяйственный какой, – проворчал Мадон.
– Я тоже намеревался озаботиться, – сказал Татор смущенно. – А затем подумал…
– Неважно, – сказал Кратов. – Я подниму тебя, а инженеры сами разберутся.
– Прекрасная мысль, – сказал Татор с сомнением. – Если только хозяева не захотят избавиться от нас как можно скорее.
Кратов не успел потребовать уточнений.
– Глядите, Консул! – закричал Белоцветов, тыча пальцем.
Он обратил взор в указанном направлении.
«Что, так просто?!»
Кратов чувствовал себя обманутым.
Стоило ли пробиваться сквозь столько преград, блуждать и теряться, дивиться увиденному и непонятному, чтобы все закончилось паршивым порталом в стене?
«А нельзя ли, чтобы „просто“ было с самого начала?!»
Обширный проем в форме неправильного овала прямо в стене. Снежное поле и спутанные в радугу лучи нескольких солнц по ту сторону.
От них и впрямь стремились избавиться.
– Так и будем стоять? – недовольно спросил Белоцветов и неуклюжей трусцой устремился на свет.
Это могла быть ловушка. Или какой-нибудь неуклюже состряпанный мираж. Фантоматика в винтажном стиле.
Но это был всего лишь путь к свободе.
– Консул, что вы медлите?
Он действительно не спешил уходить. Оставались вопросы, требовавшие ответов. И он почему-то рассчитывал их получить.
– Куттер ждет снаружи, – сказал Кратов и показал куда-то в пространство. – В тесноте, да не в обиде. Если я не появлюсь в течение часа… ждать меня дольше не следует.
– Что за глупости! – сказал Татор возмущенно. – Неужели ты думаешь, будто…
– Это приказ генерального фрахтователя, – резко сказал Кратов.
– На который я, как командир корабля, плевать хотел, – энергично возразил Татор.
– Мы можем прибыть с подмогой, – неуверенно заметил Мадон.
– Черта с два, – свирепо сказал Белоцветов. – Мы погрузимся в куттер, как сельди в бочку, и в течение часа будем предаваться медитациям. Как вы и просили. А потом разнесем эту лавочку.
«И ведь разнесут, – подумал Кратов. – Наверняка у них в закромах сыщется что-нибудь посильнее моей игрушки. Это нехорошо. Но, наверное, оправданно».
– Надеюсь, до такого не дойдет, – сказал он вслух.
И шагнул назад, в пыльную мглу подземелья.
Громоздкая сутулая фигура маячила впереди. Поникшие плечи попеременно вскидывались в такт шагов, мощные, слишком длинные даже для такой махины ручищи болтались безжизненно, как парализованные. На разрывах сияющих разноцветных нитей вспыхивал ртутно-серебристый металл.
Они уже достаточно удалились от портала, который все еще маячил пятном света позади.
– Whither wilt thou lead me? – хорохорясь, спросил Кратов. – Speak! I'll go no further.[18]
Нелепая тень прекратила движение. Застыла, словно бы обдумывая услышанное. В ее позе, в согбенных плечах, одно выше другого, в понуро торчащих лопатках читалась неуверенность.
Медленно оборотилась.
Исполнила руками нечто вроде приглашающего жеста. И тотчас же на ближайшей стене возник и набрал силу светильник в форме кристаллической друзы. Свет был ровный, немигающий, желтоватого теплого спектра. Как раз на уровне головы, то есть метрах в трех над основанием подземелья. Грубые, будто высеченные каменным рубилом палеолитического скульптора, черты. Серая рыхлая кожа, вся в морщинах и складках. Куполообразный череп, сходный с поверхностью какой-нибудь безатмосферной планетки, и даже в таких же кратерах. Запавшие тусклые глаза. Просторные слоновьи уши.
Кратов, который все это время, как выяснилось, не дышал, с облегчением выдохнул.
Тахамаук. Все же тахамаук.
«Тахамауки – большие зануды и спесивцы, – вспомнил он собственные слова, – но так же, как и мы, ненавидят воевать и любят поболтать в хорошей компании».
Тахамаук сделал шаг вперед. Кратов невольно попятился.
– The very place puts toys of desperation, – сказал тахамаук тусклым шипящим голосом. – Without more motive, into every brain…[19] В том смысле, что это место не располагает к душевному восторгу. Но переговоры случались и в менее подходящих условиях. Не так ли, доктор Кратов?
– Не могу не согласиться, – промолвил Кратов. И, ведомый скорее интуицией, нежели точным знанием, добавил: – Советник Кьейрхида.
Серый гигант скорчил свирепую гримасу, которая с большой натяжкой могла бы сойти за улыбку.
– Советник Правящего дома Галактической Империи тахамауков Кьейтр Кьейрхида, – отрекомендовался он с намеком на поклон. – Все части моего имени и титула равнозначны. Из соображений экономии фонетических усилий можете обращаться ко мне: советник, Кьейтр, тахамаук, Серая Дылда, Heáh-torr…[20] неважно. Существует мало способов нанести ущерб достоинству тахамаука.
– Это последнее, что может входить в мои намерения, – уверил его Кратов.
– Или вот еще: патриций. Обычное обращение к малознакомому высокородному тахамауку. Не ошибетесь. Империя стоит так долго, что в ней практически не осталось персон низкого происхождения, и все они безумно гордятся своим социальным статусом.
Тахамаук снова замер в странной скособоченной позе. Тотчас же из полумрака белыми призраками возникли маскеры, числом не более дюжины. Двигаясь плавно, бесшумно и с неживой слаженностью, они несли на вытянутых руках большой овальный стол, отчего-то о пяти ножках. Тахамаук ждал. Установив стол между ним и Кратовым, маскеры канули во мглу и скоро вернулись, влача два старомодных кресла на полозьях, с высокими спинками из переплетенных прутьев, даже на вид жутко неудобных. Тахамаук сохранял свою дикую позу. И лишь когда на столешницу водружены были последовательно металлический светильник в виде дракона, изрыгающего из запрокинутой пасти необжигающее пламя, полупрозрачная емкость с темным опалесцирующим содержимым, два металлических кубка с гравировкой и какие-то серебряные шкатулки непонятного назначения, он вновь произвел могучими лапами знакомое уже мановение, «и шайка вся сокрылась вдруг».[21]
– Прошу вас, доктор.
– Благодарю вас, советник.
Старинная мебель, музейная посуда, безликая прислуга. Необработанные каменные стены и хруст щебенки под ногами. Пляшущие тени от светильников на плотных, как рукотканый холст, занавесях тумана. И лысый великан в одеянии, напоминающем трико из бегущей ртути, в кресле напротив. В этой картине было достаточно сюрреализма, чтобы затевать переговоры.
– Настоящее дерево, – сказал советник, перехватив изучающий взгляд Кратова. – И настоящий древний металл. Аналог вашей бронзы, только без наклонностей к окислению. Видите, ни малейшего следа патины. Хотя этим кубкам лет пятьсот, а светильнику и того более.
– И вы храните все эти раритеты внутри шарового скопления на полумертвой от холода планете? – удивился Кратов.
– Нет, – пренебрежительно отмахнулся тахамаук. – Это с моего корабля. У меня слабость ко всему подлинному. За свою долгую историю Галактическая Империя накопила такое количество ценностей, что вынуждена была отказаться от учреждения новых и новых музеев. – Он впервые за все время поглядел Кратову в глаза. Словно желал кое в чем убедиться. – При всей приверженности традициям мы не можем допустить, чтобы наши миры превратились в один сплошной запасник.
– Но ведь это не оригиналы, – заметил Кратов.
– Настоящие кресла из настоящего дерева. Но не оригиналы, вы правы. Самая точная копия, какую только можно себе представить. До последнего атома. Не существует способа отличить эту копию от оригинала. Если нет различий, в чем смысл эксклюзивности? Уникальность давно перестала быть свойством мироздания. Вселенная не обязана быть гетерогенной. Разве у Федерации нет технологий прецизионного копирования?
– Конечно, есть, – сдержанно промолвил Кратов. – Но мы не возводим точность в абсолют. Есть вопросы, в которых мы не перфекционисты. Сейчас я склоняюсь к мысли, что напрасно.
– Мы бы и самих себя копировали, – произнес тахамаук, желчно усмехнувшись. – Как антикварную мебель. Иногда полезно оказаться в нескольких местах одновременно. Увы, существуют определенные этические ограничения… да и технология не настолько совершенна.
– И порой напоминает дружеский шарж, исполненный рукой нерадивого кустаря, – не удержался Кратов.
– Если вы о Строителях, – невозмутимо сказал советник, – то для их воспроизводства не требуется избыточная аккуратность. При всем сходстве с живыми существами это всего лишь автоматы. Тот случай, когда позволительны разброд, шатание и отклонение от стандарта. Верно, вы уже заметили, что ваших друзей пришлось временно разместить в репродуктивных камерах. Можете считать это упущением, но на Базе не предусмотрены специальные казематы для незваных гостей. Теперь в ряды Строителей влилось некоторое количество человекоподобных экземпляров.
– Надеюсь, это не причинило вам лишних хлопот, – злорадно проговорил Кратов.
– Еще и как причинило, – спокойно возразил советник. – Вас вообще не должно быть здесь.
– Мы не заметили воспрещающих знаков при входе в шаровое скопление.
– В Галактике тысячи и тысячи шаровых скоплений. Вам не было нужды для поиска неприятностей выбирать именно это. – Советник с явным раздражением повозил широкой ладонью по столешнице. – Но я о другом. Если отвлечься от соображений здравого смысла… у вас не было ни единого шанса продвинуться в своих поисках так далеко. Вас должны были остановить еще на подступах к репродуктивным камерам. Как вам удалось?
– У меня была… гм… сильная мотивация, – скромно сказал Кратов. – Думаю, вы прекрасно знаете, по какой причине я здесь.
– Разумеется, – буркнул тахамаук. – Знаю. Игры высших сил. Говоря о высших силах, в первую очередь я имею в виду управляющие структуры Галактического Братства. Тектоны, гилурги… Астрархи, я прав?
– Секрет Полишинеля, – с каменным лицом промолвил Кратов.
– С самого начала хотел уведомить, – сказал тахамаук снисходительно, – но никак не удавалось ввернуть словцо… Вы можете поднять забрало, рыцарь. В этой части Базы создана газовая оболочка, равно комфортная для нас обоих. Увы, я принужден буду слегка задыхаться, а вы испытаете некоторое головокружение, прежде чем адаптируетесь. Но, согласитесь, не могу же я осушать кубок за кубком этого дивного нектара из имперских погребов под вашим укоризненным взором из-под забрала! Даже советнику Правящего дома иногда необходим собутыльник.
– Готов рискнуть, – ухмыльнулся Кратов, избавляясь от шлема.
– Никакого риска, уверяю. Мне ни к чему мертвые ксенологи на моей планете.
– Вы уверены, что она ваша? – деланно изумился Кратов.
– Абсолютно. Хотя бы по праву «пришедшего первым».
– И вы готовы доказать, что появились здесь прежде грузового корабля Федерации класса «гиппогриф»?
– Корабль был необитаем.
– А ваши автоматы неразумны.
– Для заявления прав это несущественное обстоятельство.
– В глазах конфликтной комиссии оба обстоятельства будут равнозначны.
– О чем мы вообще спорим, доктор Кратов? – рассмеялся тахамаук совсем по-человечески. – Вам не нужна эта планета. Вам не нужна ни одна из планет этого несчастного клубка звезд!
– Тут вы правы, – сказал Кратов совершенно искренне. – Мне нужен лишь груз с «гиппогрифа».
– Так забирайте его и уносите ноги, – рассеянно сказал советник. Привстав из кресла, он уверенно, в два приема, наполнил кубки доверху. – Никто не станет вам чинить препятствий.
– Надеюсь. Кстати, об играх высших сил… – промолвил Кратов, принимая кубок. – Еще недавно, буквально утром… хотя какое здесь может быть утро… я страстно желал бы понять, что за горний промысел занес меня в эту дыру. То есть у меня были обоснованные догадки, нужен был лишь ключевой фрагмент, чтобы сложить мозаику. Но появились вы. И мозаика выстроилась. – Он пригубил из кубка. – Отличное вино. Похоже на добрый монастырский ликер.
– Это он и есть, – величаво сказал советник. – Прекрасный старинный ликер из подвалов монастыря Монсеррат. Да-да, Земля, Каталония, – подтвердил он в ответ на изумленный взгляд Кратова. – В имперских погребах чего только не сыщется… Пробуйте, не церемоньтесь. Если понадобится, я закажу еще.
– Не стоит трудов. Вижу, вы прекрасно владеете земными языками. И наверняка наблюдали за нами какое-то время.
– Если быть до конца откровенным, – произнес тахамаук, извлекая из ближайшей серебряной шкатулки коричневую сигару с черным ободком и старинную громоздкую зажигалку, – то с самого начала.
– Чудесно, – сказал Кратов с удовлетворением. – В таком случае, вы слышали наши переговоры и знаете, что я ограничен во времени. Собственно, я сам установил себе ограничение в один час. И если по истечении часа я не воссоединюсь с экипажем…
– …то ваши друзья разнесут эту лавочку, – закончил тахамаук. И добавил, многозначительно хмыкнув: – Вдребезги напополам. – Он сосредоточенно возился с зажигалкой, которая вела себя чересчур строптиво для такого простого механизма, сама по себе закрывалась, вырывалась из рук и никак не желала снабдить владельца чаемым язычком пламени. Кажется, эти хлопоты занимали советника Правящего дома намного больше, чем содержание беседы. – Хотел бы я знать, насколько состоятельны были угрозы.
– Вы же знаете: у Федерации нет агрессивных намерений в отношении Галактической Империи Тахамауков либо какой иной цивилизации Млечного Пути и сопредельных средоточий обитаемых миров.
– Надеюсь, нам удастся сохранить это положение вещей.
Зажигалка наконец выплюнула длинный язык насыщенно-синего пламени. Теперь советник старательно, с глубоким знанием ритуала, раскуривал сигару. В его серых иссохших губах она казалась неуместной, как если бы кто-то решил злобно подшутить над музейной мумией.
– Хотите попробовать? – спросил тахамаук, подталкивая шкатулку в сторону Кратова.
– Нет, благодарю.
– Забавное ощущение, – заметил Кьейтр Кьейрхида, дымя, будто музейный паровоз. – Чувствуешь себя немного драконом. На Земле обширная драконья мифология, хотя их никогда не существовало. У нас на Птэрише были. Но мы пережили и драконов… Вы успеете к своим друзьям. Без вас там ничего не начнут. И даже я кое-что успею. Например, слегка, самую малость, просветить вас насчет места, какое отводится шаровому скоплению Триаконта-Дипластерия… прекрасное, хотел бы подчеркнуть, название, так бы и украл… в культурной традиции тахамауков.
Кратов молча прихлебывал из бокала. В переговорах с тахамауками помалкивать – самая выгодная тактика. Ведомые комплексом исторического превосходства, сами проболтаются и вскроют все свои козыри. Но обыкновенно для этого нужно намного больше времени, чем он себе отпустил.
– Это всего лишь Строители, – продолжал советник, отпустив небрежный кивок в сторону незримо присутствовавших маскеровых полчищ. – Вы едва не открыли огонь по безобиднейшим существам во вселенной. Они не способны причинять вред. Только строить, только создавать. Все их маневры, нагнавшие на вас панику… (Кратов протестующе вскинулся, но тахамаук, всецело занятый сигарой, не удостоил его внимания.) …были обусловлены примитивными защитными программами. Строители, вы будете смеяться, намеревались окопать вас оборонительным валом и уже оценивали необходимые глубину и диаметр, дабы не затруднить доступ к репродуктивным камерам. В самом деле, не убивать же вас! Да они и не умеют… Мне пришлось вмешаться, потому что Строители уже приступали к воплощению сего фортификационного замысла, а вы судорожно лапали кобуру своего кольта.
– Поразительная осведомленность в земных реалиях, – с иронической галантностью заметил Кратов. – Равно основательная и хаотическая. Кольт, Шекспир в подлиннике…
– Позволите воспринять как комплимент? В моей административной карьере был период, когда я специализировался по человеческой расе. Довольно давно, многое забылось… Я читал Шекспира на языке оригинала. И, не скрою, был впечатлен. Хотя моя любимая вещь вовсе не «Гамлет», цитатами из коего мы обменялись в начале знакомства, а «Цимбелин». – Советник прикрыл глаза, словно бы припоминая. – Между «I, with wings as swift as meditation or the thoughts of love, may sweep to my revenge»[22] и «Pardon's the word to all!»[23] я без колебаний выбираю последнее. – Сигара в его длинных корявых пальцах уютно потрескивала. – Надо ли уточнять, что я обращался не к поздним, адаптированным принтам, а к суфлерским экземплярам шекспировского театра «Глобус», что сгорел в 1613 году от выстрела бутафорской пушки?
– Надеюсь, вы к этому происшествию не причастны, – невинно промолвил Кратов.
– Скажу больше, – сказал советник с воодушевлением. – Не было зрителя, пусть и конфиденциального, кто оказался бы более удручен отменившимся представлением! У Империи не было планов вмешиваться в культурные процессы Ренессанса, так что обошлось без меня. Заряд из пушки угодил в соломенную стреху, что служила театру крышей. Противопожарной безопасностью в ту пору повсеместно пренебрегали…
– Да и сейчас не всегда уделяют внимание.
– Это намек? – Тахамаук насмешливо сморщился. – Считайте меня пожарным расчетом. У Империи, которую я имею честь представлять, нет желания раздувать из ничтожного инцидента в галактическом закоулке костер межрасового конфликта. Мы вдоволь навоевались в свое время и, как никто, знаем цену войнам. В войне не бывает победителей, всегда платят все. И, случается, в итоге победители оказываются проигравшими.
Кратов пожал плечами.
– Кто говорит о войне? – спросил он.
– Правильно, никто. Кстати, чтобы не было иллюзий: при известном усилии, будь у нас и вправду те дурные намерения, в каких вы нас, очевидно, подозреваете…
Кратов протестующе отмахнулся:
– Дурные – в некоторых земных языках то же, что и глупые. Но разница все же есть.
– Даже не знаю, что оскорбительнее… Так вот: мы легко могли бы избавиться от вас, с вашими комичными угрозами все здесь разнести, от ваших кораблей, вообще от малейшего следа вашего присутствия в шаровом скоплении.
А после, когда вас хватятся – в чем я сомневаюсь! – разводить руками, делать круглые глаза и всевозможно изображать неведение. – Тахамаук сделал большой глоток из бокала, с аппетитом всосался в сигару и зажмурился от удовольствия. – Но у нас так не принято, – сказал он, изрыгая клубы дыма. – Мы всегда играем честно. Мы достаточно мудры и сильны, чтобы позволить себе во всех обстоятельствах говорить правду.
– И я этим непременно воспользуюсь, советник, – обещал Кратов.
– Вы и ваши корабли, доктор, угодили на строительную площадку, – с нажимом произнес тахамаук. – Такие площадки есть на всех планетах шарового скопления. Везде есть Строители. У них есть программа. Когда активизируется программа, у них появляется эмо-фон для координации действий. Этого достаточно. Их забрасывают на планету и предоставляют самим себе. Они сами развертывают базу, запускают репродуктивные камеры и начинают строить. От нас требуется вернуться и принять работу. В прежние времена мы строили очень много. Слишком много, чтобы все упомнить. Или забрасывали Строителей, но за хлопотами упускали активировать программу. Теперь они стоят во всех уголках Галактики забытые, никому не нужные. Без программы, без эмо-фона. Осколки былой экспансии.
– Вот и еще одной загадкой стало меньше, – вздохнул Кратов.
– Загадкой? – неподдельно изумился советник. – Странно… Мы полагали, это общеизвестно. Строители тахамауков. Тоже мне, тайны мадридского двора! Возможно, кое-кому стоило бы задать нам прямой вопрос.
– Так и буду поступать впредь, – с энтузиазмом обещал Кратов. – Да хоть бы и сейчас. Корабли Молчащих – тоже осколки вашей экспансии?
– Нет, – твердо сказал советник. – Не нашей. С радостью посвятил бы вас в детали, но это не наша тайна. Мы всегда говорим правду. И точно так же, всегда, храним чужие секреты. – Он сделал выразительную паузу. – Кстати, о мозаике, которая выстроилась. Если вы сочтете за благо расшифровать эту соблазнительную метафору, я буду вашим должником и вернейшим хранителем содержания нашей беседы. – Новая пауза. – Мы знаем о «длинном сообщении». Мы знаем о приборе, что хранится в грузовом отсеке «гиппогрифа». Но я, Кьейтр Кьейрхида, советник Правящего дома Галактической Империи Тахамауков, желал бы знать больше. – Он усмехнулся. – Только не говорите, что это не ваша тайна.
Время еще было.
– Собственно, почему бы и нет? – проворчал Кратов и потянулся за флягой с земным монастырским ликером из имперских погребов.
Игра называлась «Сложи мозаику».
Она затянулась на двадцать с лишним лет. Потому что на игровой стол постоянно вбрасывались новые фрагменты. И, случалось, исчезали прежние.
В 125 году с грузопассажирским кораблем класса «гиппогриф», бортовой индекс «пятьсот-пятьсот», следовавшим с Земли на галактическую базу «Антарес», во время экзометрального перехода произошел инцидент.
Официальная версия утверждала о комплексном отказе оборудования.
Экипаж настаивал на том, что на корабль было совершено нападение. Поскольку три члена экипажа были зелеными курсантами летных училищ, в показаниях перед комиссией Корпуса Астронавтов упоминались «ЭМ-зверь», «враждебный разум» и прочие бредни взбудораженного юношеского воображения.
Командир же, немолодой звездоход с громадным опытом, внятных комментариев не дал, принял всю вину на себя и подал в отставку. Отставка была охотно принята, ибо у комиссии были все основания полагать, что на каком-то этапе злоключений командир попытался пожертвовать экипажем ради спасения груза.
Этим чрезвычайно ценным грузом, что, по мнению командира, стоил юношеских жизней, был рациоген. Прибор, запрещенный в пределах Федерации совместным решением Академии Человека и Совета по социальному прогнозированию. Чрезвычайно сложный, возникший благодаря спонтанному технологическому прорыву. Невероятный усилитель интеллектуальной мощи, способный превратить человека в сверхсущество, мыслящее рационально, холодно, стремительно и не управляемое этикой и гуманностью.
Выброситься из экзометрии в субсвет и уцелеть у корабля и экипажа не было ни единого шанса. По всем экспертным оценкам.
Но им удалось.
Рациоген остался на мертвом «гиппогрифе», которому суждено было навсегда затеряться в межзвездном эфире – к облегчению федеральных структур и к печали радетелей за необузданный прогресс человечества.
Экипаж был спасен астрархом по имени Лунный Ткач, одним из тех, что случились поблизости, занимаясь конструированием искусственного шарового скопления, которое впоследствии в лоциях Корпуса Астронавтов будет фигурировать как Триаконта-Дипластерия.
У астрархов порой бывают странные развлечения и причуды. Но фантазия скатать блуждающие планеты и новообразованные звезды в клубок орбит и гравитационных ловушек-ротаторов пришла в их сверкающие головы не самопроизвольно. У шарового скопления предполагался хозяин; в ту пору никого не интересовало, кто именно.
Ни единого шанса на то, что астрарх заметит холодную металлическую скорлупку, неуправляемо болтавшуюся в пространстве.
Но он заметил.
Судьбы экипажа разошлись широким веером.
Так случилось, что командир Олег Иванович Пазур вскорости умер. Внезапно и не по медицинским показаниям. Никакого злого умысла, исключительно свобода личного выбора. Один фрагмент мозаики долой.
Из троих курсантов в Галактику вернулся лишь Константин Кратов. И с разбегу вляпался в межрасовый конфликт, а оттуда двинулся прямиком в плоддеры. В добровольное изгнание на долгие годы. Было время, когда он любил стрелять из фогратора и работать руками.
Этот единственный из троих буквально притягивал несчастья. Или, наоборот, отталкивал, как посмотреть. Он постоянно оказывался в эпицентре странных и весьма опасных событий. Но из воды, огня и медных труб всегда выходил невредимым и полным новых впечатлений.
Он стал ксенологом по прозвищу Галактический Консул. Ему нравилось наводить мосты, устанавливать контакты и решать проблемы.
Не прошло и нескольких лет, как линия судьбы, в произвольности которой он успел совершенно разувериться, привела его на удивительную планету, где все обитатели были разумны, напрочь лишены морали и потому жрали друг дружку. А в самом сердце этого мыслительного хаоса скрывался рациоген.
Другой, нечеловеческий.
Если только не копия того, что остался на «гиппогрифе». Как мы уже выяснили, изготовить точную копию чего бы то ни было уже не составляет трудов. Вселенная не обязана быть гетерогенной…
Это выглядело проверкой на твердость убеждений, которую молодой ксенолог Константин Кратов с блеском выдержал. По крайней мере, так он думал. Хотя ему пришлось вспомнить умение владеть фогратором.
Как только он стал задумываться над сутью закона парных случаев, им основательно заинтересовались тектоны.
Метафора мозаики наполнилась новым содержанием.
Чтобы окинуть ее ясным взором и увидеть скрытые среди россыпи цветных камешков и стекляшек смыслы, следовало сделать паузу в нескончаемой череде приключений. Тектоны склонили его вернуться на Землю и задуматься над собственным прошлым. Ему было сказано: тогда, в экзометрии, тебя увидел Хаос. Он отметил тебя и с тех пор тобой управляет. Ты – его указательная стрелка. Возможно, существует угроза Галактическому Братству, которую ты поможешь избежать. И много тому подобных слов, которые льстили самолюбивому сорокалетнему ксенологу на карьерном взлете.
Но кто он такой, чтобы отринуть волю тектонов?
Кратов тогда не знал, что его просто хотели остановить. Убрать с игровой доски, как фигуру с неясными правилами хода. Хотя бы на время.
При всем том, что угроза наверняка существовала в реальности. Вот только чему: Галактическому Братству или самим тектонам?
Он готовился вернуться в Галактику и все выяснить.
Он уже знал про «длинное сообщение», которое послал всему экипажу «гиппогрифа» загадочный визитер из экзометрии. Тяжелая информационная посылка, слишком большая для одного вместилища и потому неравномерно распределенная между четырьмя человеческими мозгами. Носитель информации не хуже прочих.
«Длинное сообщение» способно заботиться о своей сохранности. Но человеческое сознание по-разному реагирует на проявления защитных механизмов. Рашида приобрела стойкое нежелание совершать космические путешествия. Стас укрылся от всего мира за черным занавесом социопатии. Кратов же видел вещие сны, в которых находил указания к действию, туманные предсказания и ключи ко всем замкам. Но Пазур унес свою часть послания в могилу. Целостность «длинного сообщения» была необратимо нарушена.
И все же его нужно было прочесть.
Для этого весьма бы сгодился рациоген. Тот самый, что дрейфовал по волнам эфира в затерянном «гиппогрифе».
На помощь пришел астрарх Лунный Ткач. Он обожал неразрешимые задачки из области космогонии. Конечно же, он отыскал мертвый корабль. И, руководствуясь собственными соображениями в затевавшейся большой игре, укрыл его на одной из планет шарового скопления Триаконта-Дипластерия.
То была подсказка, которую не сразу удалось прочесть.
В своей лаборатории на промороженной и негостеприимной Баффиновой Земле доктор Морлок, вредный старый хрен, последний из создателей рациогена, фиглярствуя и много интригуя, среди потока досадливой болтовни сообщил Кратову ключевое слово для активации усилителя интеллектуальной деятельности.
Кратов засиделся на Земле. Две любимых женщины и ожидаемое рождение дочери не могли его удержать. Он почти собрал мозаику, оставалось дело за красивой рамкой.
Его пытались сбить с пути. Отвлечь новыми захватывающими открытиями. Когда не вышло, уничтожить. Но всякий раз выходило, что в его мозаику укладывались недостающие фрагменты.
То, что он высадился на планете Таргет шарового скопления Триаконта-Дипластерия, где уже развернули бурную и непонятную деятельность безликие Строители, не было игрой случая или капризом заскучавшего астрарха.
Здесь ему усилиями сразу нескольких галактических игроков уготована была встреча с советником Правящего дома Галактической Империи Тахамауков по имени Кьейтр Кьейрхида, который желал бы знать больше, чем уже знал. А также не имел обычая лгать в ответ на правильно поставленный вопрос.
– Восемьсот семьдесят пять земных лет тому назад, – сказал Кратов. – Имперский грузовой транспорт «Азмасфох-Вэлвиабэтха», что в переводе на интерлинг означает «Пронизывающий все пространства». Ординарная трасса между вашими планетами Птэриш и Окхшеоб.
– Выдающиеся способности делать верные выводы на основе неверной информации, – печально усмехнулся советник.
– Простите?
– Так о вас отозвался мой властитель… полагаю, это эквивалентно земному понятию «босс»… канцлер Правящего дома Иссуршаркант.
– Вряд ли вы передадите, но я признателен за высокую оценку. Постараюсь оправдать и дальнейшем.
– С вас станется…
– С вашим кораблем в экзометрии приключилось то же, что и с нами. И ему также удалось уцелеть. Один из двух членов экипажа выжил, хотя вынужден был прекратить летную карьеру из-за психического расстройства. Кажется, его звали Нфебетнехп.
– Да, – кивнул советник. – Ему досталась половина того же «длинного сообщения», что и вам. Это было очень давно.
– По земным меркам. Но не по вашим. Например, вы в ту славную пору только-только паковали чемоданы, чтобы вскорости, каких-то два века спустя, отправиться на премьеру шекспировского театра «Глобус».
– В ваших рассуждениях присутствует некая варварская логика.
– А теперь скажите мне, что это не является последним фрагментом моей мозаики, – с наслаждением заявил Кратов.
Вместо ответа советник не спеша нацедил себе еще ликера из фляги, а затем занялся погасшей сигарой. Кратов снисходительно наблюдал за его сражением с зажигалкой. «А времени-то у меня в обрез, – вдруг подумал он. – Пора добивать старичка».
– Сколько вам лет, советник? – спросил он.
– Много, – хмыкнул тот.
– Но ведь вы не умираете, не так ли?
– Я и вправду не утратил еще интереса к жизни.
– Но что бывает с теми, кто утратил?
– Во Имя Вечности! – Тахамаук едва не перекусил сигару пополам. – Вы не оставляете мне выбора.
– Вам придется меня убить? – кротко осведомился Кратов.
– Мне придется открыть вам тайну, о которой знают все тахамауки. Но никто и никогда не говорит вслух.
– Вы упоминали, что за все время существования Галактическая Империя накопила слишком много ценностей, но не желает становиться музеем. Могу предположить, что подданных, которым наскучила жизнь, она накопила не намного меньше. И, вероятно, не имеет планов превратиться в кладбище.
– Не преувеличивайте, доктор. У нас чрезвычайно низкая рождаемость. Хотя и при нулевой смертности от естественных причин.
– Послушайте, советник. Время истекает. Мне уже не хочется пить ваше вино и вдыхать ваш дым.
– Ну так свяжитесь с друзьями и отложите свое возвращение.
– Тогда прекратите глушить нашу связь.
– И вы тут же возопите к небесам. То бишь к вашим спасательным службам, как бишь их… к Звездному Патрулю. И с этого уютного мирка будут совлечены покровы тайны. Что абсолютно неприемлемо.
– В шахматах это называется «цугцванг»…
– Положение, когда любой ход в партии ведет к ухудшению позиции, – отмахнулся тахамаук.
– Знали бы вы, советник, как мне опостылели все эти игры!.. – сказал Кратов с сердцем. – Может быть, откроете наконец свою чертову тайну, и займемся делами? Нфебетнехп… он ведь жив?
– Разумеется, – поворчал тахамаук. – Мы почти ровесники. С чего бы ему умирать?
– Могу я с ним встретиться?
– Нет, не можете. Он был изнурен душевным недугом и утратил интерес к жизни. Да, в биологическом смысле он жив, но пребывает в… в одном из Скрытых Миров.
– Продолжайте, – сказал Кратов ободряюще.
– Не думайте, что мне это дается с легкостью. Да, верные выводы на основе неверной информации… – Советник с раздражением отбросил сигару. – Скрытые Миры. Так это называется. Тахамауки всегда жили подолгу. Это обеспечивало выживаемость вида и преемственность знаний. Самый старший в роду был хранителем истории, его берегли, как зеницу ока. Так уж мы устроены. Запоминаем все увиденное и услышанное навсегда и при известном усилии можем вызвать из памяти. Нам не нужны компьютеры для хранения информации. Только для ее обработки. Хотя новые времена все же вынуждают прибегать к внешним носителям искусственной природы. Империя разрослась, устный пересказ утратил прежнюю эффективность. Вы же понимаете, я несколько утрирую. Конечно, мы не такие ретрограды, какими иной раз выглядим. У нас существуют аналоги ваших когитров и мемоселекторов. Нам пришлось смириться с пониманием того, что некоторые вещи машина делает быстрее и производительнее тахамаука. Но если вы щеголяете цитатами из «Гамлета», то я могу продекламировать вам всего Шекспира на языке оригинала, от первой до последней строчки. Я помню такие вещи, о которых вам и знать не нужно. Конечно, по большей части это ритуалы и церемонии Правящего дома. Но еще и больше двухсот галактических языков и диалектов. – Он зажмурился, словно бы листая невидимые страницы. – Двести шестнадцать.
Я помню чертову прорву того, что никому уже в этом мире не пригодится. И все мы помним. Потому что мы долго живем и не спешим продолжать свой род. Но раньше мы умирали. Пока однажды не было решено, что умирать необязательно. Лучше жить вечно и собирать знания. Мы вмешались в собственный генетический аппарат. Это случилось очень давно. Я и сейчас думаю, что это было верным решением, как и большинство тахамауков. Хотя отщепенцы… вы понимаете, о ком я? Гледрофидд, Згунна, Доуген, Окхшеоб… бывшие колонии… они активно пересматривают доктрину личного бессмертия, и у них есть на то свои причины, своя аргументация, заслуживающая уважения…
Советник с тягостным вздохом развел руками.
– Никто не ожидал, что вечная жизнь может надоесть, – сказал он словно бы в изумлении. – Что бремя опыта станет невыносимым. Старые тахамауки не умирали. Угасали, превращались в молчаливых, неподвижных соседей, от которых всем были одни неудобства. Не могли же мы их искусственно уничтожать, как… как устаревшую мебель. Так возникла идея Скрытых Миров. Это резервации наших патриархов. Хранителей знаний, которые никем уже не будут востребованы. Но мысль о том, что в случае чрезвычайной необходимости у Империи существует резервное хранилище информации, пускай и затруднительное в обращении, придает всем нам фундаментальную уверенность. Все тахамауки знают о Скрытых Мирах, но это фигура умолчания. Предмет нашей гордости и в то же время нечто постыдное. Как будто мы вселились в дом, который нам не принадлежит, и вытолкали прежних хозяев с глаз долой… Когда-то Скрытые Миры были планетными системами вокруг остывающих стабильных звезд, непреодолимо защищенными от внешнего проникновения. Создать искусственное шаровое скопление с ловушками-ротаторами, которые будут отбрасывать непрошеных визитеров, показалось прекрасным решением на тысячелетия. Пока не явились вы и не разрушили всю эстетику замысла.
– В том нет нашей вины, – уверенно промолвил Кратов. – Мы лишь хотим забрать груз.
Советник вновь сделался чрезвычайно саркастичен:
– Не желаете ли компенсировать Империи ущерб, нанесенный строительной технике?
Кратов был не в настроении уступать:
– Только в обмен на возмещение морального вреда от непозволительного удержания экипажа корабля Федерации вашей строительной техникой двойного, подозреваю, назначения.
Они обменялись понимающими дипломатическими ухмылками.
– Полагаю, мы сможем договориться о неразглашении подробностей вашей миссии, – величественно сказал советник.
– Вне всякого сомнения, – в том же тоне ответил Кратов.
– У вас ведь есть догадки касательно содержания «длинного сообщения»?
– Были поначалу. Я слишком доверился авторитету тектонов. Как выяснилось, тектоны тоже могут ошибаться. И даже творить глупости. Не все из числа тектонов желают знать разгадку. Она может оказаться для них неприемлемой. – Кратов задумчиво поиграл пустым кубком. – Беда в том, что я и сам теперь ни в чем не уверен. Возможно, мы все заблуждались и старательно вводили в заблуждение друг дружку.
– Откуда вы узнали о катастрофе «Азмасфоха»? Неужели сами догадались? Или то были ваши знаменитые вещие сны?
– Неужели вы думаете, что на Земле нет собственных хранителей рассеянной информации? У меня прекрасные помощники, которые не хуже моего умеют складывать разнообразные мозаики.
– Как вы намерены поступить с рациогеном?
– Переместить его в труднодоступный для земных кораблей уголок Галактики, о котором будут знать лишь те, кого это касается.
– А потом?
Кратов бросил на тахамаука короткий взгляд, словно проверяя его готовность к малоприятным перспективам.
– Отправлюсь на поиски Скрытого Мира, – сказал он раздельно, – чтобы убедить навигатора Нфебетнехпа заполнить лакуну в «длинном сообщении».
– Разве я не говорил, что обитатели Скрытых Миров необщительны?
– Я бываю убедителен. И, возможно, моего визави заинтересует перспектива возвращения интереса к жизни.
– Да вы, оказывается, идеалист.
– Так меня никто еще не называл.
– Вам следует знать, что попытка проникновения в Скрытый Мир определенно вызовет недовольство Правящего дома Галактической Империи тахамауков.
– Я буду чрезвычайно осмотрителен.
– Не говоря уже о том, что это исключительно рискованное и опасное предприятие. Возможно, самое опасное в вашей жизни.
– Вы и представить не можете, в какие безумные авантюры я встревал.
Советник собрал в тяжелые складки и без того изборожденное морщинами куполообразное чело.
– Если разумное существо желает красиво погибнуть, – сказал он как бы с недоумением, – кто я такой, чтобы чинить ему препятствия? Чагранна. Так называется Скрытый Мир, который может вас заинтересовать. В лоциях тахамауков он отмечен как опасный для прохождения участок «Черно-Белая Брешь», облако темной материи с астрофизическим объектом по типу черной дыры внутри.
– На границе Темного Царства? – деловито уточнил Кратов.
– Если можно так выразиться, в литорали, – кивнул советник. – То есть в зоне, которая периодически оказывается внутри Темного Царства, когда оно расширяется. Примерно та же участь ожидает и шаровое скопление. Верно, вы не заметили, но оно с немалым ускорением мигрирует в сторону Темного Царства. Тогда все забудут об астрофизическом объекте Триаконта-Дипластерия, в лоциях появится очередной опасный участок, а в неформальном дискурсе войдет в употребление астроним Теанерика.
– И я как смогу попасть в Чагранну? – напористо спросил Кратов.
– Это уже ваша забота, сударь. – Тахамаук покопался в складках своего ртутного одеяния, извлек на свет божий обыкновенный кристаллик в оправке и толкнул его костлявым пальцем через стол в направлении собеседника. – Здесь астрономические координаты и кое-какая информация для вашего поиска. Вы же не думали, что я заявлюсь на нашу встречу с пустыми руками.
– Я ваш должник, советник, – с чувством промолвил Кратов.
– Боюсь, этот долг проходит по статье безнадежных, – заметил тот с притворным сожалением. – Вы даже не представляете, во что ввязываетесь. Ни один космический транспорт не способен преодолеть защиту Скрытого Мира.
Кратов неопределенно хмыкнул. На сей счет у него были свои соображения.
– Пора прощаться, доктор Кратов, – торжественно сказал тахамаук. – Друзья вас заждались, а я уже выболтал достаточно секретов.
– Мое почтение, советник, – сказал Кратов, поднимаясь и прилаживая шлем.
– Вот еще что… – Тахамаук поглядел по сторонам, словно опасаясь лишних ушей, что в данной ситуации выглядело по меньшей мере странно. – Вы знаете, что на вашем корабле хранится рациоген. Вы знаете не все.
– Успели там побывать? – с иронией спросил Кратов.
– Нет. Но побывали Строители. – Теперь тахамаук смотрел ему в глаза, прямо и жестко. – Примите дружеский совет: опустошите грузовой отсек и убирайтесь. О корабле не беспокойтесь. Это ненужный хлам. Рано или поздно Строители его утилизируют.
– Совершать необратимые поступки – плохая практика, советник.
– Мы только тем и заняты, что совершаем необратимые поступки.
– Если вы желали возбудить мое любопытство, то не упустили ничего, – невозмутимо сказал Кратов. – Вы только что предложили мне не думать о белой обезьяне.
– При чем тут обезьяна? – возмутился было советник. – А, кажется, понял. Вы знаете, когда тахамауку дают компетентный совет не думать о белой обезьяне, он перестает думать о белой обезьяне.
– Люди, в отличие от тахамауков, очень восприимчивы к парадоксальным интенциям.
– И все же прислушайтесь к компетентному и, что важно, доброму совету древнего существа. Пусть ваше любопытство ограничится грузовым отсеком.
– Но уже я наведался в жилые каюты.
– И хватит с вас. Не суйте нос куда не следует. Это вам не нужно.
– Я подумаю. Чуть не забыл. К вопросу о гетерогенности вселенной… Двойник на борту моего корабля – ваша работа? Для порождения ваших репродуктивных камер он слишком аутентичен.
– Так вы уже… – начал было тахамаук, осекся, вновь побегал рассеянным взором по сторонам и вдруг жутко скривился. – Постойте, какой еще, во имя Вечности, двойник?!
Его недоумение выглядело весьма убедительно.
Он шел по свежему снежку, в затылок ему подсвечивало зеленое солнце, отбрасывая под ноги красивую бирюзовую тень, в глаза неназойливо лезло оранжевое, а справа из-за горизонта уже выпирал громадный бордовый диск главного светила. Чуть поотстав, но временами обгоняя, чтобы бесшумно заложить над снежной целиной широкий вираж, почетным воздушным эскортом суетились Охотники. А навстречу стремительно и ровно неслась гравитационная платформа, на ходу раскрываясь подобно хищному тропическому цветку. Просторная, прекрасно защищенная, а не тесный, как куриное яйцо, куттер. Феликс Грин успел позаботиться о комфорте своего экипажа.
Кратов остановился и просто стал ждать, а платформа подлетела почти вплотную и элегантно развернулась боком. Прежде чем он успел занести ногу на ступеньку, его грубовато подхватили за плечи и под руки и, не церемонясь, втащили внутрь.
– Что вы копаетесь? – услышал он привычное ворчание командора.
– Мы не копаемся, мы просто слегка деликатничаем, – сказал Белоцветов.
– Консул, вы разгадали все свои ребусы? – с легким нетерпением осведомился Мадон. – Можем убираться?
– Все ребусы я не скоро смогу разгадать, – пробормотал он, чувствуя себя совершенно вымотавшимся. – Но здесь нас определенно больше ничто не держит.
Платформа неслась на небольшой высоте над пологими снежными накатами, над торчавшими, словно кости допотопных чудовищ, черными гребнями, над ложбинами и кратерами.
– Старина Грин уже обещал праздничный ужин, – сказал Белоцветов. – Хотя мне показалось, что он воспринял весть о нашем избавлении с некоторым изумлением.
– Дважды переспросил, действительно ли я в порядке, – добавил Мадон. – Столь трогательная забота прежде за ним не замечалась.
– Иногда ответственность бывает нелегким бременем, – уклончиво промолвил Кратов.
– Ты снова что-то затеваешь, Кон-стан-тин? – спросил Татор, не оборачиваясь.
– Не я. Видишь ли, Эл… Нам всем надлежит быть готовыми к неожиданностям. И ни в коем случае не расслабляться, пока я не позволю.
– Вы все еще странный, Консул, – с нервическим смешком откликнулся Мадон, который менее всего ценил сюрпризы. – Так и сыплете загадками.
– От вас, Жан-Жак, потребуется особенное самообладание. Ничего еще не закончилось, братцы.
Гравиплатформа беспрепятственно достигла внешнего защитного контура «Тавискарона», ткнулась тупым носом в едва заметное радужное трепетание изолирующего поля и, дождавшись, когда оно расступится, оказалась внутри. Медленно и красиво падал снег, но видимость была прекрасная, до самого горизонта, где строгой чередой вставали черно-белые покатые холмы. От оцепления Всадников Апокалипсиса не осталось даже малейшего следа. Серая туша корабля казалась деталью лишенного красок пейзажа, такой же холодной и безжизненной. В полной тишине «архелон» вплыл в темное жерло ангара, совершил парковочный маневр и мягко опустился на броневые плиты.
Единственным, кто их встречал, был Феликс Грин, это все еще была его прерогатива, от которой он при виде Татора с облегчением поспешил избавиться.
– Корабль ваш, мастер.
– Благодарю, Феликс. Вы прекрасно справились.
– Как вы? – с нарочитой сдержанностью спросил Феликс, отчаянно борясь с желанием обнять всех и сразу.
– Еще одно… нет, два дельца, и будем считать, что все позади, – ответил Кратов устало.
– Странно, – сказал Феликс Грин, поглядывая на сумрачного Мадона, потерянно застывшего подле платформы. – Тот… второй… не проявляет и тени беспокойства.
– И все же присматривайте за ним, – сказал Кратов. – Нам предстоит нескучное времяпрепровождение.
– Да, – веско промолвил Татор. – Надеюсь, никто не имеет намерений раствориться в воздухе прежде, чем мы избавимся от скафандров и сообщим себе хотя бы видимость человеческого облика.
– Наши славные големы не спускают с него глаз, – заверил Грин.
– Может быть, не стоит откладывать? – спросил Белоцветов без особого, впрочем, энтузиазма.
– Много чести, – сказал Кратов сквозь зубы.
Приведение себя в порядок, однако же, заняло времени меньше обычного. На скорую руку окатив себя водяным, а затем и волновым душем, Кратов натянул на еще влажное тело темно-синюю летную форму, которая показалась ему свежее обычных его одежд, пригладил отросшие и теперь торчавшие на манер ежовых игл волосы, перед зеркалом состроил себе свирепую физиономию, сменил ее на индифферентную…
И вдруг понял, что не может относиться к сложившейся ситуацией с подобающей серьезностью.
Все эти игры, интриги, мозаики и кроссворды чертовски затянулись. На Амрите была трагедия с условно счастливым концом. Безумное умножение сущностей в Пакгаузе уже выглядело абсурдистской комедией. То, с чем предстояло разобраться в ближайшие часы, не могло добавить ни единого яркого мазка на и без того уже аляповатое полотно событий.
Следовательно, надлежало покончить с этой нелепостью как можно скорее. И заняться важными делами.
В коридоре Кратова дожидался Мадон, такой же волглый, взъерошенный и тоже в синей летной форме.
– Консул, – проговорил он почему-то шепотом. – Я не хочу туда идти.
– Стоило бы сказать вам: будьте мужчиной, – фыркнул Кратов. – Но я и сам не уверен, как повел бы себя в вашем положении. – Он положил руку Мадону на плечо и сообщил заговорщицким тоном: – Если что, я вас прикрою.
Мадон зажмурился и помотал головой.
– Но почему, почему это происходит именно со мной? – спросил он трагическим тоном. – Почему не с этим долдоном Санти? Не с вами, наконец?!
– Зато будет о чем вспомнить, – утешил его Кратов.
– Хорошо, – упавшим голосом сказал Мадон и глубоко вздохнул. – Хорошо… Помните, вы обещали прикрыть.
Рука об руку они вошли в кают-компанию, где в сборе были уже все. И фальшивый Мадон, Мадон-дубль, подменыш неизвестного генезиса тоже был здесь. Сидел в уголке, спокойно развалясь в кресле, не обращая внимания на пространство отчуждения вокруг себя и с пристальным вниманием изучая ногти. Обряжен он был в один из тонких кашемировых джемперов из гардероба Мадона-прим, с белыми рыбками на лиловом фоне, в выходные серые брюки со стрелкой и белые сандалии на босу ногу. При виде вошедших он прервал свое занятие и вопросил с некоторым даже негодованием:
– Что происходит, Консул? К чему этот балаган? – Его взгляд упал на помертвевшего от дурных предчувствий Мадона. – Merde! Где вы подцепили моего двойника?!
Вот уже довольно продолжительное время в кают-компании творилось сущее непотребство.
Два Мадона, неотличимые, как гомозиготные близнецы, бешено орали друг на друга, брызжа слюной и потрясая конечностями в опасной близости от багровых физиономий, в выражениях себя не стесняли, словом – вели себя предосудительно. Относительно безобидные «Merdeux!» быстро тускнели на фоне испепеляющих «Je t'emerde!.. Baise-toi!.. Ferme labouche!..»[24]
Феликс Грин, не до конца еще изживший рефлексы главного по кораблю, с озабоченным лицом убирал подальше от скандалистов тяжелые предметы и зорко следил, чтобы в ход не пошла мебель.
Брандт по своему обычаю подпирал стену и нервически зевал.
Доктор Мурашов взирал на происходящее с громадным познавательным интересом и даже что-то помечал в блокнотике.
Белоцветов, не скрывая, веселился и временами бесстыдно ржал.
Татор же болезненно морщился при особенно резких звуках, от вмешательства благоразумно воздерживался и лишь изредка бросал в сторону Кратова укоризненные взгляды в том смысле, что-де не пора ли прекратить это постыдное зрелище, которое менее всего служит укреплению психологического климата на борту когда-то славного, а ныне черт знает во что превращенного десантно-исследовательского транспорта «Тавискарон», да и просто не красит всякое сколько-нибудь представительное человеческое сообщество.
Когда цвет физиономий обоих Мадонов сделался неотличим от джемпера с рыбками, Кратов звучно приложил ладонью по столешнице.
– Достаточно, – сказал он звучно.
– Он украл мои вещи! – по инерции продолжал Мадон в синем. – Мой любимый джемпер! Теперь мне придется его сжечь!..
– Это ничто в сравнении с попытками какого-то проходимца украсть мою жизнь! – парировал Мадон в лиловом.
– Canaille!
– Enfant de pute!
– Достаточно, nique votre mére![25]
Установившаяся в кают-компании тишина показалась благословением небес. Мадоны, тяжко дыша, разбрелись по дальним углам, откуда обменивались ненавидящими взглядами. Тот, что был в летной форме, оказался поблизости от пищеблока и воспользовался случаем, чтобы нацедить себе до краев высокий стакан минералки. «Я тоже хочу», – буркнул Мадон в джемпере. Бормоча под нос, что, мол, если переводить бортовые ресурсы на всякую нежить, то можно и ноги протянуть, Мадон в синем наполнил другой стакан и с отвращением толкнул его через весь стол в направлении недруга.
– Господа, – звучно возгласил Татор. – Теперь, когда мы вдоволь насладились детским утренником с непристойностями, предлагаю принять некое конструктивное решение.
Белоцветов, не сдержавшись, прыснул в кулак.
– Простите, командор, – сказал он, порозовев. – Но что тут решать? Сделаем анализ крови, биопсию… что там у вас обычно принято, док?
– Еще можно аутопсию, – кротко подсказал Мурашов.
– Но ведь это, кажется… – неуверенно начал Татор.
– Вскрытие, – кивнул Мурашов.
– Вот-вот, – с воодушевлением подхватил Белоцветов. – И сразу выясним, кто есть кто. Иными словами, «вскоре пришло мне на ум, что то, может статься, адские духи, кои, приняв сию личину, таким бездельническим скаканием и обезьянством глумятся надо всем родом человеческим».[26]
– Спасибо, – сказал Мадон дрожащим от обиды голосом.
– «Я молодой человек без всяких средств, – не запозднился Белоцветов, – ничего не могу предложить вам, кроме сердца».[27]
– Санти, – сказал Татор укоризненно. – Прошу вас, не зарывайтесь.
– Честное слово, мастер, – сказал Белоцветов, оправдываясь. – Давно я не видывал такой развлекухи! Так и подмывает спросить: можно я оставлю себе обоих?!
– Можно, – ответил Татор, сохраняя каменное выражение лица. – Если они готовы поделить вознаграждение.
– Черта с два! – немедленно вскричал Мадон в синем. – Я трудился, не покладая рук, рисковал жизнью, уворачивался от обстрела взбесившегося тектона, и вдруг из снежной тундры выползает какой-то прохвост и пытается отнять мои энекты!..
– А ничего, что это мои энекты? – взвился Мадон в лиловом. – Что это я подставлял свою задницу на Тетре, удирал от афтершоков на Амрите, отбивался от вражеской техники здесь, на Таргете?!
– Генетический тест! – заорал синий Мадон. – Любой сложности, вплоть до вскрытия… если, конечно, потом вы умело меня залатаете, док…
– Хотел бы охладить ваш пыл, друзья, – пасмурным голосом сказал Мурашов. – Ведь я уже делал кое-какие тесты. И у меня плохие новости.
– Для кого? – встрепенулся лиловый Мадон.
– Для обоих, – сказал Мурашов. – На том уровне чувствительности, что имеется у аппаратуры на борту «Тавискарона», провести между вами различия на молекулярном уровне не представляется возможным.
– Merde! – рявкнул синий Мадон. – Но ведь есть же еще эмо-фон! Не хотите же вы сказать, что у меня с этим жалким дубликатом одинаковый эмо-фон…
– У меня новости хуже прежних, – проронил Мурашов, пряча взгляд. – Видите ли, коллеги… вы, верно, путаете эмо-фон с психоэмом. Ведь что такое индивидуальный эмоциональный фон? Всего лишь сочетание слабых электромагнитных колебаний, условно отражающее переживаемый неким субъектом спектр сложно организованных эмоций. Что дает счастливую возможность людям со специальной подготовкой, вроде нас с вами, интерпретировать означенный спектр с известной долей достоверности. Никаких маркеров уникальности там нет. Это как клавиши рояля: два разных виртуоза способны сыграть на них один и тот же этюд, не исказив ни ноты и внушив стороннему уху иллюзию тождества. Dispeream,[28] да я встречал высших приматов, у которых эмо-фон был сложнее, чем у половины Европейской лиги футбола! Иное дело психоэм, сочетание эмоционального спектра с индивидуальными психологическими характеристиками, он также содержит отпечаток морфогенетической природы организма и уникален для всякого мыслящего существа.
– Что в свое время дало повод исследователям, столкнувшимся с маскерами, отказать им в разумности, – кивнул Кратов. – И сильно запутало нас.
– Отлично, – обрадовался Белоцветов. – Теперь мы знаем, как уличить самозванца.
– И с этим человеком я годами делил кров и стол?! – вскричал лиловый.
– Тебе не удастся сбить моего друга с толку! – огрызнулся синий.
– Так о чем это я, – сказал Мурашов смущенно. – У нас нет аппаратуры для сканирования психоэма. Никому как-то в голову не пришло, что вдруг возникнет необходимость отделять агнцев от козлищ.
– Агнец, – заносчиво произнес синий, – это, к вашему сведению, я, прошу не забывать!
– Да, – сказал Кратов, ухмыляясь. – Отсутствие сканеров психоэма – это упущение. Я обязан был предусмотреть такую ситуацию.
– Что за бред! – сказал синий с негодованием. – Консул, вы сами вытащили меня из Инкубатора… из этой, как ее, репродуктивной камеры. Вы не отходили от меня ни на шаг. В конце концов, вы обещали меня прикрыть!
– Уж не знаю, кто и с какой целью обрядил жалкое подобие меня в мой же скафандр, – сварливо заявил лиловый. – От которого я вынужден был избавиться, дабы сбить с толку всю эту подземную орду… И с какой целью вы, Консул, собрались прикрывать мою копию, не спорю, имеющую отдаленное сходство с оригиналом!
– Но ведь мы можем устроить вечер воспоминаний, – вдруг предложил Феликс Грин. – Будем припоминать какие-нибудь давние и особенно сокровенные эпизоды нашего совместного бытия. И тот из Мадонов, кто ошибется, будет объявлен фальшаком!
– Бред! – снова сказал синий. – А если я что-нибудь забыл по естественным причинам?
– Например, гостиничный номер в мотеле «Гусь Хрустальный Лапчатый», – сказал лиловый, неприятно усмехаясь.
Некоторое время синий Мадон таращился на него бешеным взглядом. Затем проговорил:
– Нет, не годится. Эта сволочь отчего-то помнит то же, что и я, и о чем я старался позабыть все эти годы.
– От сволочи слышу, – не замедлил с ответом лиловый.
– А что было в мотеле? – с неподдельным любопытством спросил Белоцветов.
– Хорошо, – вдруг сказал лиловый. – Прекрасно. Допустим, вы примете какое-то солидарное решение. Признаете этого парня, – он кивнул в сторону синего, – подделкой, шпионом инопланетян, чертом с рогами… верю, это не составит трудов… Что дальше, коллеги? Выбросите его на снег? Выведете и расстреляете из фогратора? А вдруг он и впрямь точная копия, не ведающая своего происхождения, и этим спектаклем с криками и угрозами всего лишь отчаянно пытается отстоять право на жизнь?
– Ну вот еще! – сказал Феликс Грин возмущенно. – Никто никого не станет расстреливать. Ведь так, Консул? – Он вдруг помрачнел. – Или… не так?
Кратов молчал.
– Успокойтесь, Феликс, – сказал Татор уверенным голосом. – Основополагающие принципы гуманизма никто еще не отменял. Верно, Кон-стан-тин?
Кратов молчал.
– Грузовой отсек номер два, – вдруг отверз уста Брандт, от которого никто и не ждал никаких реакций на происходящее.
– Бронированный, – с облегчением подхватил Грин. – Экранированный от всех видов излучения. С возможностью поднять дополнительную защиту в виде изолирующего поля.
Кратов выжидательно вскинул брови.
– Я должен сделать пояснение, Кон-стан-тин, – весомо промолвил Татор. – Этот отсек мы обычно используем для транспортировки физически нестабильных или биологически активных грузов с высокой степенью угрозы. В настоящей миссии он не используется.
– Важное уточнение, – сказал Грин. – Автономная система жизнеобеспечения. Санузел и умывальник. Атмосферные фильтры. На случай, если возникнет фантазия использовать отсек номер два в качестве спасательной шлюпки.
– Туда свален всякий хлам, – добавил Белоцветов. – Из ангаров и других отсеков.
– И атмосферные зонды, – хором произнесли оба Мадона.
После короткой паузы Татор заметил:
– Это было познавательно. Что ж…
– Подождите, – снова заговорил лиловый. – Неужели вы настолько легкомысленны? Да что с вами?! Гуманизм – это замечательно. А что, если двойника вам подсунули, чтобы уничтожить корабль?
– Вам? – уточнил Феликс Грин с громадным неудовольствием.
– Уничтожить корабль? – потерянно переспросил синий Мадон. – Да как же… Уничтожить – корабль?! Я инженер-навигатор, мне бы такое в голову не пришло!
Лиловый побагровел и досадливо сморщился.
– Не о том речь! – сказал он.
– О том, – жестко сказал Кратов. – Именно о том. Мы гуманисты. Сейчас освободим отсек от барахла, поднимем защиту и проводим вас туда до конца миссии. – Теперь он обращался исключительно к лиловому. – Вы ведь не имеете в виду совершать какие-то резкие телодвижения и необдуманные поступки?
Когда в очередной раз над горизонтом показался край мощного красного светила, голубое исполнило половину обычных своих фигур высшего пилотажа, а желтое напористо устремилось в зенит, Татор и Брандт подняли «Тавискарон» с насиженного места и по пологой траектории перебросили поближе к цели. Никто более не желал рисковать ничем и никем. Даже при том, что не наблюдалось никаких ограничений свободы, внешних воздействий, вообще ни тени стороннего внимания. Феликс Грин, перемещенный с командирского поста в свое обычное кресло третьего навигатора, незлобиво ворчал:
– Пустота и тишина! Мы никому не интересны. Нас демонстративно игнорируют, такое отношение даже обидно…
«Тави» легко для своей немалой массы опустился в знакомой уже котловине в прямой видимости «гиппогрифа». Инженеры без промедления подняли защиту, которой все же чуточку не хватило, чтобы прикрыть оба корабля.
– Феликс, – сказал Татор. – Не сочтите за труд, приведите бортовые фограторы в полную готовность.
– Есть, мастер.
– Не подумайте, что после пережитого я вдруг подался в параноики, но Всевышний благоволит осмотрительным.
– Да, мастер.
Кивнув, Татор обратился к Кратову, напряженно застывшему в гостевом кресле.
– Кон-стан-тин, не желаете ли произнести что-либо прочувствованное?
– Давайте поскорее покончим с этим, – проворчал тот.
– Консул, а вы умеете вдохновить на подвиги! – сказал Белоцветов.
– К черту подвиги, – отозвался Мадон. – К черту приключения. В кои-то веки я ужасно хочу попасть домой!
– Что с тобой? – с фальшивой заботой осведомился Белоцветов. – Ты – точно ты, а не подменыш?
Мадон выругался шепотом.
Спустя час все они, кроме Мурашова, которому здесь нечего было делать, и Феликса Грина, вновь принявшего на себя командование, стояли между опор «гиппогрифа» перед грузовым люком. Белоцветов и Брандт были вооружены «смаугами», остальные чем попроще, и хотя не ощущалось реальной угрозы, никакого доверия общему затишью уже не было. Из ангарного люка по пандусу выбрались два десятиметровых многолапых сервомеха и легко, словно бы ничего не веся, посеменили на разгрузку. Все происходило быстро, деловито, без суеты и лишних разговоров, как и замышлялось изначально. Первый сервомех ловко вполз в грузовой отсек и принялся там возиться, между тем как второй остался на подхвате. В проеме люка появился голубой контейнер. Казалось, он плыл по воздуху. На самом деле сервомех, что нес его, для верности обмотавшись вокруг ребристых боков на змеиный манер, из каких-то своих соображений перекрасился в доминирующие цвета. «Походный салон-вагон Его Императорского величества следует к пункту своего последнего назначения», – рассеянно подумал Кратов. Как только главный груз был перемещен на борт «Тави», сервомехи занялись бесхозным содержимым отсека. Кратов твердо решил вернуть грузы отправителю, а уж тот пускай сам решает их участь.
– Всадники, – сообщил Феликс Грин неестественно спокойным голосом.
– Где, где? – засуетился Белоцветов.
– На краю котловины, со стороны красного солнца. Числом трое.
– Что они делают? – спросил Татор.
– Никакой активности.
– Пришли поглядеть, – усмехнулся Кратов. – Убедиться, что мы больше не суем нос в их дела.
– А мы не суем? – уточнил Белоцветов. – Ведь вы толком ничего не объяснили, Консул. Что это за твари, зачем здесь База с Инкубаторами…
– Еще будет время, – сказал Кратов.
Покончив с разгрузкой, сервомехи выжидательно застыли возле ангара. Вздыбленными сверкающими корпусами и распяленными конечностями они напоминали чудовищных техногенных богомолов и выглядели не в пример более грозно, нежели белые треноги Всадников Апокалипсиса.
Все закончилось.
Татор приблизился к потерянно торчавшему в некотором отдалении по колено в снегу Кратову.
– Как я и обещал, – сказал он деликатно, – у тебя, Кон-стан-тин, есть пара часов, чтобы проститься со своим кораблем. – На его смуглое лицо набежала тень. – Я обещал также бутылку доброго вина, которую припрятал Мадон. Однако, по моим сведениям, он вылакал ее вчера с Белоцветовым и… гм… со своим двойником.
– Они проникли к тому в отсек номер два?! – удивился Кратов.
– Нет, – сказал Татор со смущением. – Но отправили ему… как это раньше называлось… передачу. Выяснилось, что у Мадона было припрятано две бутылки емкостью один литр каждая.
– Что ж, – сказал Кратов. – Принципы гуманизма никто не отменял.
В каюте Стаса он задержался ненадолго. Стас, помнится, никогда не был барахольщиком, обходился лишь самым насущным. Ничего рассчитанного на долгосрочное употребление в тот рейс он не взял. Стены были пусты. Халат и полотенце в шкафчике, судя по ярлыкам, входили в бортовой комплект. Промерзший мемограф с полочки в изголовье перекочевал в нижний отсек маленького, похожего на ходячую тумбочку кибера на гравигенном приводе. Проницательный Феликс Грин прислал его Кратову на подмогу. Теперь кибер неотступно тащился по пятам, исполняя обязанности мобильного сейфа и, возможно, ненавязчивого охранителя.
Зато вещи Рашиды заняли целых два отсека. И когда только она успела обустроиться?.. Кратов просто сгреб все обнаруженное в каюте пестрое тряпье в охапку и утрамбовал не церемонясь. На свободное пространство отправились не утратившие блеска от времени и неважных условий содержания цацки. Поверх всего легла графия, где были запечатлены Милан Креатор, седой, элегантно небритый, горделивый, и худая остроглазая девочка-подросток с копной черных волос, уже тогда выглядевшая весьма заносчиво. Графия не пережила испытаний и умерла. Теперь это была всего лишь плоская картинка с ненатуральными красками.
Посреди каюты Пазура стояла нераспакованная клетчатая сумка на древней застежке-липучке. Наверное, на Земле остался хотя бы кто-то, кому можно было бы вернуть эту сумку. Ее Кратов без затей приторочил к киберу сзади.
Такая же походная сумка, только поновее и поярче, ждала и в его каюте. Кратову и сейчас не составляло труда припомнить ее нехитрое содержимое. Набор юношеских пустяков, что когда-то казались важными. Разобрать сумку он предполагал в номере на базе «Антарес», в ожидании обратного рейса. Не довелось.
Он не испытывал тех чувств, на какие рассчитывал. Ни жгучей ностальгии по прошедшей юности, ни разочарования. Так мог бы чувствовать себя смотритель музея, освобождающий пространство от старых экспонатов под новую экспозицию. Рассудительная, деловитая опустошенность в душе. И летучая тумбочка за спиной, доверху набитая давно никому не нужным хламом.
Идея посидеть в кресле с бокалом вина теперь казалась ему комическим недоразумением.
Забрать все, что хранило следы человеческого присутствия в мертвой коробке. Выпотрошить ее и убраться.
Как и советовал тахамаук. На то он и пребывал в ранге советника.
Кстати, что он еще успел насоветовать? «Не суйте нос куда не следует. Это вам не нужно».
– Феликс, – позвал Кратов, стоя посреди коридора.
– Консул, – живо откликнулся тот.
– Отзовите своего психопомпа.
– Простите?
– Не знаете, кто такой психопомп?
– Я гуманитарий по первому образованию и знаю, что это проводник душ в царство Аида. Но ваша метафора показалась мне слишком смелой. Кто отважится назвать генерального фрахтователя бестелесной душой?! Я отзову кибера, хотя мне это не нравится. Не понимаю, чем вам не по вкусу его общество. Шума не производит, приглядывает, при случае способен выполнить оборонительные функции. Не люблю, знаете, сюрпризов, особенно внезапных. Всякий сюрприз должен быть хорошо подготовлен и заранее согласован с целевой аудиторией…
– Просто оставьте меня одного.
Помолчав, Феликс Грин вдруг сообщил:
– Всадники удалились. Верно, убедились в чистоте наших намерений. Когда я отзову кибера, вы действительно останетесь один на поверхности планеты.
– Как раз то, что мне сейчас необходимо.
– Надеюсь, вы понимаете, что делаете, Консул.
Кибер крутнулся вокруг оси, словно бы в недоумении, а затем приподнялся над полом чуть выше обычного и устремился к открытому грузовому люку. Кратов проводил его взглядом, немного беспокоясь о сумках, но, кажется, все обошлось.
«Куда я не успел еще сунуть свой любопытный нос?»
Ах, да, центральный пост.
Темный овал в конце коридора.
«Что я могу здесь найти такого, о чем мне не нужно знать?»
В прошлый раз он задержался на пороге. Но теперь был полон решимости заглянуть внутрь.
Темно и пусто. Мертвые экраны, мертвая главная панель. Четыре кресла в ряд. Скафандры высшей защиты, за какой-то надобностью в них разложенные.
– Свет, – приказал Кратов, неожиданно для самого себя шепотом.
И запоздало вспомнил, что предыдущая попытка оживить системы центрального поста ничем не увенчалась.
Ему пришлось подойти ближе и присмотреться.
«Не суйте нос куда не следует. Это вам не нужно», – говорил советник Кьейтр Кьейрхида.
«Я навечно распростился с весельем, когда прошел через пустой, мертвый корабль на центральный пост. Я был там – один», – говорил Стас Ертаулов.
«Он и тебя называл мертвецом, Кратов», – говорила Рашида.
Все они сказали правду.
– Побывали на центральном посту? – спросил Мадон.
Фальшивый Мадон, искусная подделка, неотличимая от оригинала. Подменыш. В его голосе звучали не присущие подлинному Мадону сочувственные нотки. Он стоял, привалившись к стене коридора, покойно сложив руки на груди, и лицо его, наполовину скрытое дыхательной маской, было печально. Без скафандра, без перчаток, в одной лишь теплой куртке и толстых стеганых штанах, наверняка позаимствованных из необъятных запасов Феликса Грина.
Кратов молчал. Он сидел на полу, обхватив голову руками. Воплощение слабости, закованной в броню. Ему хотелось забиться в укромный уголок, чтобы никто не смел потревожить, не долетал бы ни один звук и по возможности притушили бы свет. Залезть в скорлупу, там затаиться, успокоиться, собраться с мыслями и что-то для себя решить после того, что он увидел.
Он только что ответил Грину, что с ним все в порядке.
Черта с два он был в порядке.
– Испытание не для слабых натур, – продолжал подменыш без тени иронии.
– Люди в креслах… они настоящие?
– Почему вы спрашиваете меня? Меня, кого сами недавно уличили в поддельности?
– Здесь некого больше спросить.
– Они настоящие.
– Тогда я ненастоящий? – спросил Кратов, поражаясь тому, как жалко звучат эти слова. – Я настоящий погиб в 125 году, и все мы погибли, а наше место заняли копии?
– Это такие условности! – поморщился подменыш. – Копия, оригинал… В креслах те, кем вы были двадцать лет назад. К этому моменту так или иначе в вас нынешнем от вас двадцатилетней давности не осталось бы и следа. Обновление клеточной структуры живого организма никто не отменял. – Он вдруг отклеился от стенки, сделал несколько шагов и опустился на пол рядом с Кратовым. – Что сказал вам Виктор Сафаров о своих ощущениях? Вернее, вторая копия Сафарова, которая сейчас живет в его доме с его матерью? А что сказала ваша матушка, когда вы вернулись из того рейса? Что сказал ваш брат, ваши друзья? Что отметили все биометрические тесты, которые вы с тех пор проходили многократно и с самой высокой степенью детализации? Среагировал ли на ваше присутствие хотя бы один защитный контур?
Кратов дернул плечом, словно бы отметая все эти доводы как ничего не значащие. Слова доносились до него, будто сквозь ватную перину, теряя внятность и смысл. Он и не старался вникать. Потому что прямо сейчас с отчаянием утопающего цеплялся за всплывавшие из омутов памяти соломинки давних воспоминаний. Младенчество… детство… юность… Как узнать, истинные ли это воспоминания или кое-как склеенные из подвернувшихся осколков подделки? Что вообще осталось в его жизни подлинного, а что фальшивого? Особенно в момент, когда утешительные фразы произносит двойник реально и неплохо, кстати, существующего в этом мире человека. Такой же двойник, как и он сам.
– Вам пора забыть о своей уникальности, – продолжал подменыш. – Пока вы там возитесь с проектом «Человек-2», пытаясь добиться биологического бессмертия в новом возобновляемом теле, за вас уже решили эту проблему. Хотя, возможно, не так, как вы рассчитывали. Щелк! И готова точная копия. Щелк! Еще одна… Нет никакого способа отличить копию от оригинала. Особенно если оригинал не сохранился… Консул, надо вам знать, что по Галактике спокон веку разбросана копировальная техника цивилизаций, чьи имена никто уже и не помнит, да и не знал никогда. Даже Призрачный Мир с его внеисторическим генезисом вряд ли поможет. Кажется, вы называете их Археонами. Имя не хуже прочих… Они были до Галактического Братства, они обшарили все звездные системы, до которых смогли дотянуться – а дотянуться они могли о-очень далеко! – и повсюду оставили свою технику. Что-то работает, что-то нет… Никому и в голову не придет, что какая-нибудь никчемная дыра в скале – на самом деле копировальная камера или портал в Большое Магелланово Облако.
– Виктор Сафаров, – не то спросил, не то напомнил Кратов.
– Случайно угодил в копировальный контур Археонов. Черт знает, как оно работает, но этот контур сохраняет информацию об оригинале и возбуждается всякий раз, когда актуальная копия за десятки парсеков от него приходит в негодность. Звучит цинично, правда? Но Галактическому Братству уже несколько тысяч лет, за такой срок кое с какими категориями безысходности оно вправе расстаться. Никто не должен трагически погибать, хотя бы и по собственной глупости. В конце концов, такая беспечность недостойна гиперцивилизации. И гиперцивилизация обязана озаботиться средствами резервного копирования своих особо ценных информационных фондов. То есть всякой разумной субстанции в пределах досягаемости. Как, собственно, и озаботились в свое время Археоны. – Подменыш коротко рассмеялся. – А вы, Консул, уж решили, будто в этой жизни ничто не способно потрясти вас до глубины души?
– Я надеялся, что свою долю потрясений выбрал на сто лет вперед.
– Ха! – сказал подменыш. – Потрясения! Они же испытания судьбы! Как там у вас, у плоддеров, говорят: Судьба по прозвищу «Удача»! Или еще какая-нибудь глубокомысленная философическая дребедень… Чего такого ты пережил, парень? – вдруг спросил он, скроив глумливую гримасу. – Извини, я по-простому, на «ты», но иного обхождения ты в своем теперешнем слезливом состоянии не заслуживаешь… Да, ты бывал на краю жизни и смерти, но хотя бы однажды стоял по ту сторону границы?! Умирал с голоду, да так, что терял рассудок и готов был сожрать труп своего товарища?! Замерзал так, что отламывались пальцы на руках? Тонул, задыхался, да чтобы без надежды на последний глоток воздуха? Горел, знаю… но слегка, поверхностно, даже не до костей. И твари, что нападали, были нестрашные. И угрозы неопасные. Всего по чуть-чуть, для адреналина, чтобы быть в тонусе. Но не до смерти.
Подменыш вдруг воздел указующий перст, словно ухватил внезапно посетившую его мысль:
– О! Еще один мировоззренческий кретинизм: что не убивает меня, то делает меня сильнее. Сказано больным психопатом, которого не любили женщины и животные, но обожали цитировать самодеятельные нигилисты… Но ведь тебя никто еще не пытался убить по-настоящему, дружок. С чего бы тебе становиться сильнее? Вот ты и сидишь здесь, раскисший, как медуза, и нюнишь… И даже когда убили однажды… непреднамеренно, перестаравшись, перегнув палку… то сразу же спохватились и восстановили во всех подробностях. Хотя могли бы, конечно, избавиться от ненужных телесных оболочек, – он кивнул в сторону центрального поста, – что своим зрелищем повергли тебя в душевное расстройство…
– Для чего ты здесь? – спросил Кратов потерянно. – Для чего весь этот балаган?
– Для того, чтобы ты действовал, а не оценивал угрозы, торча в кают-компании! – рявкнул подменыш. – Видишь, какие несоразмерные средства пришлось употребить, чтобы заставить тебя шевелиться? Ну да, можно было упростить задачу. Например, подбросить записочку, которой ты все равно не поверил бы и затеял поиски автора… Потому решено было вылепить из меня двойника и закатить машкерад. Чтобы ты знал, что на Базе тебя встретят нелепые и безобидные наунга-ину-ану, а не монстры из ада! Чтобы вылез из берлоги и отправился рубить гордиевы узлы, как в старые добрые времена! И чтобы вы прочли наконец чертово «длинное сообщение», потому что его некому больше прочесть! В этом смысл всей твоей жизни, и твоих товарищей по экипажу! Смысл второго шанса, который вам подарили! И, быть может, смысл существования человечества как разумной расы! – Он вдруг вскочил на ноги и нервно прошелся по коридору. – Merde, но почему вы? Почему не какая-нибудь более подходящая на эту роль раса, психологически устойчивая, без наклонностей к истерическим рефлексиям, долго живущая, наконец?!
– Как ты вообще тут оказался? – спросил Кратов недоверчиво. – Сбежал из защищенного, изолированного и экранированного отсека?
– Можно и так сказать, – согласился подменыш. – Но вообще-то меня выпустили.
– Кто отважился?
– Это было солидарное решение нескольких членов экипажа. Они сочли, что мое пребывание на борту несет больше угроз, нежели выгод.
– Гуманисты хреновы, – пробормотал Кратов.
– Тут ты прав, – кивнул подменыш. – Именно хреновы. Вы такие наивные со своим гуманизмом! Такие добренькие, доверчивые… Даже не поняли, что мое пребывание на борту и было гарантией вашей безопасности. Никто не посягнет на ваш корабль, дабы не навредить мне… Кстати! Вы хотя бы отдаете себе отчет, что если из глубин вселенной вдруг заявится не какой-то там гонористый клоун, вроде меня, а настоящий агрессор, он вас в два счета завоюет?
– Уже пытаются, – буркнул Кратов.
– Ты об эхайнах? Не смеши меня. Эхайны вам на один зуб. То, что вы с ними так долго цацкаетесь, вызвано все тем же клиническим вашим гуманизмом.
– А вы, стало быть, его лишены!
– Моя раса еще только формирует его понимание. У нас идут широкие общественные дискуссии о природе добра и зла. Является ли добро с кулаками ипостасью зла. И так далее. Вы считаете, что это пройденный этап, но не забывайте про циклизм этической эволюции. И если мы не станем похожими на вас, то, когда придет настоящий большой завоеватель, мы окажемся вам очень полезны.
– Время больших завоевателей безнадежно прошло. Как показала историческая практика, галактические империи себя не оправдывают.
– Ну да, тахамауки попытались. И где они сейчас? Но не рано ли вы расслабились, братья?
– Откуда ты взялся, такой умный?!
Подменыш засмеялся, оценивающе поглядывая на Кратова.
– С той стороны Ядра, – сказал он. – Тебе уже говорили, кажется, что по ту сторону Ядра происходит много интересного, о чем вы здесь, на периферии, даже не подозреваете?
Кратов молча кивнул.
– Я мимикрид. Можешь называть меня и мою расу этим именем. Никогда не слыхал? Ну еще бы… Так себе этноним, но хотя бы приближенный к действительности. Как мы сами себя обозначаем, сообщить не могу. Нет адекватных выразительных средств в вашем фонетическом пространстве. Мы – те, кто выжил в аду. Нам довелось пройти эволюционный путь, который мало кому выпадал во вселенной. Нас осталось немного, но теперь мы приспособимся к любым условиям. Абсолютно к любым! У нас нет постоянной телесной формы. Мы можем быть кем угодно. Чтобы стать Мадоном, не просто принять его облик, но украсть его память, его эмо-фон, его клеточную структуру, мне достаточно было провести рядом с ним пару часов. Почему я выбрал его, а не Татора или Белоцветова? Не говори ему. Потому что он – слабое звено. А слабое звено всегда пробуждает сочувствие у сильных звеньев. С ним обращаются гуманно. Даже могут выпустить из темницы!
– От кого же ты подцепил такое раздутое самомнение? – вновь попытался задеть подменыша Кратов.
– От матушки-природы, – незлобиво сообщил тот. – Она долго нас мяла, выкручивала и отбивала, а потом еще шлифовала на абразивных камнях и доводила надфилями! Поневоле возлюбишь себя, как нечто уникальное и совершенное…
– И ты здесь затем, чтобы заморочить мне голову своей болтовней?
– Таким, как я, здесь не место. В нашем мире не в пример веселее. Все переменчиво, все эфемерно, любой уголок можно перестроить в меру фантазии. А здесь пустота, холод и серость. Но меня уговорили быть рядом с тобой в минуты колебаний. Согласись, кабы не мое феерическое возвращение и не рассказы о маскерах, ты до сих пор сидел бы в кают-компании, препирался с големами и строил планы один другого несуразнее. Маскеры… с ними картина мира сильно упростилась. Я должен был склонить тебя к активным действиям, подстегнуть ход событий, и мне это удалось. – Он задумчиво уставился себе под ноги. – Была слабая надежда, что ты не сунешься на центральный пост. И были серьезные намерения все тут зачистить, чтобы не возникало вопросов.
– Зачистить! – фыркнул Кратов. – Какое мерзкое слово!
– И смысловое наполнение весьма скверное… Просто не успели, извини. Поэтому у меня была дополнительная задача: вправить тебе мозги, когда они начнут закипать.
– Почему так сложно? – поморщился Кратов.
– Галактика вообще сложная штука, – сказал подменыш неожиданно серьезно. – С этим нужно смириться. Вы, люди, подчинены причинно-следственному принципу. У вас даже физика базируется на нем. Вы ищете логику там, где ее нет и быть не может. Правильнее сказать, у Галактики своя логика. Вы со своим ограниченным умишком даже близко не подобрались к ее пониманию. Чтобы не схлопотать нового упрека в заносчивости, скажу, что мы в том же положении, что и вы, если не хуже… А хочешь, подменю тебя? Что я, зря время с тобой терял?! Вернусь на «Тавискарон», распоряжусь главным грузом… Где ты собирался его спрятать? Тайкун, заброшенный полигон Звездной Разведки на архипелаге Лассеканта? Я справлюсь, сберегу тебе уйму времени. А ты прямиком отсюда отправишься по своим насущным делам.
– Тектоны? – насмешливо спросил Кратов.
Подменыш озорно оскалился.
– Не будь таким серьезным, братик, – сказал он.
«Вот оно что, – мрачно подумал Кратов. – Забросить найденный корабль на никому не известную планету и устроить из нее ключик к головоломке. Громадный ключ ко вселенской головоломке. И заодно подсунуть ангела-хранителя с непомерной самооценкой. У Галактики своя логика…»
– Не быть серьезным? – переспросил он, понемногу закипая. – Я полжизни таскаю в себе чужое письмо, невесть кому адресованное. А судьбы Стаса и Рашиды, моих друзей, если ты не знал, и вовсе пошли под откос. Я только тем и занят, что ищу ключи, решаю загадки и складываю мозаики. Как будто нет у меня более полезных занятий. А вы будете и дальше играть в свои игры и хотите, чтобы я тоже обратил свою жизнь в игру по вашим правилам? Могу обещать: я буду серьезным. И неважно, кто и зачем бросил мне второй шанс, хорошая ли из меня получилась копия или паршивая, не та, на какую был расчет… Я буду до хрена серьезным! Если потребуется, расколочу игровую доску о какую-нибудь вашу башку.
– Да-да, ты это уже говорил, – сказал подменыш, веселясь. – Или думал. Я пока еще не разобрался в твоих путаных реминисценциях. Ты же все время молчишь и думаешь, молчишь и думаешь. И надеешься, что твои мысли никогда не станут ничьим достоянием. Спешу тебя успокоить: у меня нет претензий на твои маленькие тайны. Я позабуду их, едва только мы расстанемся. Простая защитная реакция, выработанная эволюцией. Ну, чтобы не сойти с ума…
«Но ведь я не просто так молчу и ухмыляюсь, – подумал Кратов, нисколько не опасаясь, что его мысли тотчас же станут доступны этому наглецу. – Я внимательно слушаю. От меня только это и требуется. Все дурачки, считающие себя умнее других, охотно делятся этим самоощущением с окружающими вроде меня. Никак не могут сдержаться. Неужели большое знание идет в наборе с большой спесью? Или это неизжитый комплекс Черного Властелина? Вы всегда сами мне расскажете все свои планы и ответите на вопросы, которые я даже не успел придумать. – Он злорадно усмехнулся. – Как удачно, что ты забудешь эту мою маленькую тайну, как только мы простимся!»
– Если даже не забуду, – сказал подменыш, подмигнув, – то сохраню при себе. Чуточку остроты не помешает никакой интриге. Вижу, ты достаточно разозлился и пришел в чувство. Ты немного побыл копией самого себя, но теперь ты прежний. Der Mohr hat seine Arbeit gethan, der Mohr kann gehen.[29]
– Наш пострел везде поспел! – удивился Кратов. – Ты и подле советника Правящего дома успел побывать?
– Ни к чему, – с наслаждением возразил подменыш. – Я почерпнул сведения о слабости советника Кьейтра Кьейрхида к цитированию классиков на языке оригинала из твоих воспоминаний.
Они шли по молодому снежку, удаляясь от обоих кораблей, в направлении каменного гребня, вздымавшегося над котловиной подобно распяленной пятерне погребенного великана. Подменыш бодро ломил чуть впереди, Кратов расчетливо отставал шагов на десять. «У меня свое суденышко. Здесь, неподалеку. Пойдем, тебе будет интересно, ты же любознательный…» Феликс Грин в сотый уже раз осведомился раздраженным голосом, все ли в порядке и, выслушав утвердительное мычание, отключился. Кратову было и вправду интересно. Не каждый день доведется увидеть старт космического транспорта с той стороны Ядра… Подъем по крутому склону несколько затянулся, дыхание срывалось, но это было даже хорошо, физические усилия отвлекали от тяжелых рефлексий.
Выбравшись на гребень, подменыш остановился. На фоне затянутого цветными облаками низкого неба его фигура в мешковатой курточке не по размеру и потешных штанах выглядела плоской картинкой с обложки старинной книги.
– Здесь мы расстанемся, – сказал он подоспевшему Кратову.
– Где же корабль?
– Присмотритесь внимательно, Консул.
Они снова перешли на «вы», потому что процедура вправки мозгов завершилась, задушевная интонация диалога осталась в коридоре «гиппогрифа».
Кратов присмотрелся.
Полупрозрачная, почти неразличимая на белом фоне сфера, целиком состоящая из кое-как сплетенных струн, размером не больше привычного земного куттера. Подменыш вприпрыжку устремился к сфере, на бегу теряя человеческие очертания, будто невидимый ветер раздувал плотную дымную тучку. Как внутри этого сгустка плазмы еще недавно могла целиком поместиться человеческая личность с ее памятью, биографией и скверным ипохондрическим характером, оставалось лишь гадать. Просочившись сквозь зазоры в переплетениях струн, бывший подменыш, а теперь уже мимикрид в невообразимой своей плоти заполнил собой внутреннее пространство сферы, придал ей объем и различимость. Теперь это был не призрачный каркас, а плотный белый шар с пробегавшими по нему змейками голубоватых разрядов… Кратов на всякий случай опустил на лицо светофильтр и слегка присел, чтобы избежать возможного акустического удара.
– Что там у вас творится, Консул? – немедленно спросил Феликс Грин.
– Интересное, – невнятно ответил Кратов.
В этот момент его действительно накрыло ударной волной.
Но не со стороны корабля мимикрида, как он рассчитывал, а сзади, из котловины.
Бум-м-м!.. Звук был глухой, низкий, как от громадного колокола.
Кратов оглох, ошалел, упал на колени и неуправляемо покатился по снежному склону. Ему удалось затормозить падение, разметав конечности. Сквозь звенящую пелену в ушах пробивался чей-то голос. Смысл речей не достигал сознания.
Кратов сел, инстинктивно держась за шлем. Спустя мгновение он осознал, что таращится незрячими глазами на то место, где недавно стоял потрепанный невзгодами грузопассажирский корабль класса «гиппогриф», бортовой индекс «пятьсот-пятьсот».
Теперь там клокотало и пузырилось болотце черной грязи, внутрь которого медленно и нелепо заваливались огрызки посадочных опор.
«Зачистили, – туповато подумал Кратов. – Успели».
Кто-то решительно встряхнул его за плечи.
– Консул, вы в порядке?
– Смотря что считать порядком, – пробормотал он, осторожно крутя головой.
Командор Элмер Э. Татор, развернувшись вместе с креслом, окинул вошедшего на командный пост Кратова сочувственным взором с головы до ног.
– Сказать, что тебе досталось, Кон-стан-тин, – промолвил он, – значит ничего не сказать.
– Нам всем досталось, – усмехнулся тот.
– Есть какой-нибудь шанс услышать наконец, во что мы здесь вляпались?
– Я непременно изложу свое представление о событиях последних дней за ужином, – обещал Кратов. – Там же и сверим версии.
Два часа назад «Тавискарон» под экономные реплики экипажа, при уважительном молчании пассажиров, нырнул в штатный экзометральный портал и беспрепятственно покинул шаровое скопление Триаконта-Дипластерия. На корабле установилась вязкая серая тишина, в которую изредка вторгались случайные технологические звуки. В коридорах и отсеках висел сумрак. Все, как и полагалось во время космического путешествия в экзометрии из одной точки Галактики в другую.
– Не желаешь поделиться тайнами, что открылись тебе на борту твоего корабля? – предупредительно осведомился Татор.
– Нет, – заявил Кратов с уверенностью. – Не желаю. Пускай они умрут вместе с ним.
– Потянешь в одиночку свою ношу?
– Постараюсь как можно скорее забыть и жить дальше. – Кратов ностальгически вздохнул. – Не все еще закончилось, но эта страница моей жизни перевернута навсегда.
– При помощи гравитационного дисруптора, – иронически заметил Татор.
– Не худшая альтернатива фейерверку и шампанскому, – ухмыльнулся Кратов.
– Как ему удалось пронести дисруптор на «гиппогриф»?
– Наверняка еще до нашего прибытия. Это был заранее подготовленный сюрприз.
– Феликс говорил, – промолвил Татор назидательно, – что предпочитает сюрпризы хорошо подготовленные и заранее согласованные с целевой аудиторией. Если расчет был на нас…
– Целевая аудитория находится весьма далеко отсюда, – убежденно сказал Кратов.
– Снова астрархи?
Вместо ответа Кратов страдающе вздохнул.
– Надеюсь, он не протащил другой дисруптор на «Тави», – сказал Татор, слегка посуровев лицом.
– Такой прибор на себе не спрячешь, – усомнился Кратов. – Вот разве что внутри себя… Но для камикадзе он слишком себя ценит.
– И все же стоит убедиться, – сказал Татор рассудительно. – Собственно, все, кроме нас с тобой, тем сейчас и занимаются, что осматривают укромнейшие закоулки корабля.
– Хуже не будет, – согласно кивнул Кратов, – да и ребята развлекутся. Но вообще-то это была акция поддержки. Направить наши действия по нужному руслу, проследить за результатом и стереть все следы.
– Ювелирной такую работу не назовешь, – сказал Татор, пожимая плечами.
– До советника Кьейтра Кьейрхида им далеко, – сказал Кратов с удовольствием. – Но что взять с тех, кто выжил в аду? Какие у них могут быть представления о дипломатическом этикете?
Татор задумчиво побарабанил пальцами по свободному от сенсоров и словно бы специально для того предназначенному участку панели управления.
– Я тут поразмыслил, – промолвил он, понизив голос. – То, с какой легкостью он проник на корабль… и что он тут начудил… все это должно вызывать у тебя беспокойство.
– И вызывает, поверь, – проговорил Кратов со вздохом. – Такие, как он, могут притвориться чем угодно и кем угодно, делать, что захотят, и остаться при этом необнаруженными. Это серьезный вызов. И когда я завершу эту миссию, обязательно займусь новой темой.
– Если они нападут на нас, – сказал Татор с деланным спокойствием, – мы можем проиграть.
– Запросто, – с готовностью подтвердил Кратов. – Одна надежда на здравый смысл. Галактические войны себя не оправдывают. Это пустая трата времени и ресурсов. – Неожиданно для себя он улыбнулся. – Думаю, с его стороны это была демонстрация силы с тем, чтобы предложить нам дружбу.
– Ты во всем видишь предложения дружбы, – печально заметил Татор.
– Потому что войны объявляются не так, – сказал Кратов уверенно. – Да и за что нам воевать, за какие святыни? – Выдержав паузу, он добавил со значением: – Воевать всегда не за что.
Тревога на смуглом лице Татора слегка рассеялась.
– Мы прибудем на промежуточный финиш Кованна через восемнадцать часов, – сообщил он. – Это ознаменует наше возвращение на Кельтскую Ветку. Куда дальше? На Тайкун, как ты и хотел?
– Нет, – сказал Кратов торжественно. – Тайкун как конечная точка маршрута безнадежно скомпрометирован. И там слишком много людей. Мы летим на запасной космодром.
– Здесь тоже был полигон? – спросил Белоцветов, прикрывая глаза от солнца ладонью.
Ладонь была без перчатки, а сам Белоцветов без скафандра. В просторных шортах защитного цвета, гавайке и панаме он казался персонажем комического шоу, обряженным во что бог послал. Другие, впрочем, выглядели не лучше, потому что никто не рассчитывал в ходе долгого и хитросплетенного путешествия оказаться на курорте, тем более дважды, если вспомнить Амриту. Исключение в этом цирке составляли разве что командор Элмер Э. Татор, обладавший редкой способностью в любом наряде выглядеть элегантно, хотя бы даже в белых шортах с синей полосой и белой баскетбольной майке, и навигатор Брандт, посчитавший ниже своего достоинства менять форменный комбинезон на легкомысленные одеяния по погоде.
– Это командный центр, – сказал Кратов. – Полигон был на Восточном материке.
Белые плоские строения в один-два этажа даже на расстоянии выглядели покинутыми. Антенна планетарной связи сильно покосилась и в скором времени грозила рухнуть на белый цилиндрический пристрой. За пристроем беспорядочно громоздились какие-то решетчатые механизмы неясного назначения, тоже в жалком состоянии. На всем лежала унылая печать мимолетности. Ясно было, что никто не собирался обосновываться здесь надолго.
– А что там сейчас? – спросил Мурашов. – На Восточном материке?
– Этого никто не знает, – сказал Кратов равнодушно.
Планетарный полигон Аид, законсервированный безо всякой надежды на перемену участи, попросту предоставленный самому себе десять лет назад.
Сухой, умеренный климат. Мягкая зима, короткие дождливые межсезонья и долгое-долгое нежаркое лето. Много пресной воды во всех видах: озера, ручьи, несколько мощных полноводных рек. Никакой вулканической активности. Сглаженный рельеф степного типа. Хотя в самом центре материка вроде бы попадались какие-то невразумительные горные массивы. Ковыль, камыши, обильно плодоносящие ягодные кустарники, какие-то безумных масштабов грибницы… почти все съедобно, а что несъедобно, то переносимо человеческим организмом в пределах несварения. Мир, в котором флора одержала победу над фауной за явным преимуществом. Никаких живых тварей крупнее землеройки. Крупные твари появились потом, когда побережье материка приобрело статус полигона Звездной Разведки, и все они были функционально ориентированными биотехнами.
Цанторамфы, похожие на разъевшихся и по этой причине совершенно утративших летные навыки пеликанов, и даже с такими же кожистыми мешками под клювами, легкая добыча для начинающего охотника.
Сторожкие медлительные кератоподы, первое блюдо в меню всякого любителя нежного мяса со вкусом копченой курятины.
Тяжеловесные и небезопасные рохализы, закованные в пластинчатую броню, обозначающие свое присутствие громким сердитым храпом.
Маллиары, обросшие густой зеленоватой шерстью, что делало их трудно различимыми среди кустов, затянутых паутиной в тон листве, твари впечатляющих размеров, но недалекие и легко впадающие в транс от быстрых и беспорядочных охотничьих маневров.
Хищные слепые тифлоскилы, они же блайндхаунды Шекли, сухопутные акулы о четырех лапах, зубастые, обтекаемые, вершина пищевой цепи благодаря невероятной восприимчивости к эмо-фону жертвы, а жертвой для них мог стать кто угодно.
Кроме, конечно же, уранофисов.
Эти затянутые в ослепительную перламутровую чешую крылатые драконы, впрочем, не охотились вовсе и ни на какое место в пищевой цепи не претендовали, а одним своим видом наводили безотчетный ужас на всякую дышащую тварь. В этом состояло их главное назначение. Хотя, если разобраться, вид был ни при чем, а всему причиной являлись испускаемые уранофисами низкочастотные импульсы, что позволяло повергнуть в немедленное бегство разбушевавшихся диких обитателей полигона. И при необходимости привести в повиновение проходивших здесь тренировку на выживание курсантов, которые были психологически кондиционированы и по условиям испытаний искусственно смещены на предельно низкую для мыслящего существа ступень социализации. То есть представляли из себя такое же хищное, дикое, опасное, но отнюдь не высшее звено пищевой цепи.
Мадон сидел на травянистом бугорке и жевал медовую травинку. Вид у него был самый что ни на есть умиротворенный.
– Странные в Звездной Разведке представления о загробном мире, – сказал он.
Белоцветов тотчас же продекламировал с большим чувством:
Все надолго притихли, озадаченные внезапным лиро-эпическим выплеском откуда не ждали. Затем Мадон осторожно осведомился:
– Где ты увидел пальмы?
– А вон деревца, – сказал Белоцветов безмятежно. – Сойдут за пальмы в первом приближении.
– Эпигонофиллея вульгарис, – откликнулся Кратов, принявший на себя роль добровольного гида по этому миру. – В просторечии цепколист обыкновенный. Кстати, плоды съедобны и действительно сходны с кокосами. Собственно, это и есть генетический дериват какой-то земной пальмы. На Аиде нет деревьев с выраженными стволами, только кустарники всех видов и размеров. На кустарник, как вы понимаете, не влезешь и на ветках не отсидишься. Все деревья, какие вы увидите, завезены с Земли. И пришлись весьма по нраву местным змеям.
– Местными Евами, подозреваю, никто не озаботился, – ввернул Белоцветов.
– И такое богатство отдали под сомнительные корпоративные развлечения! – произнес Мадон с неудовольствием.
– Не навсегда, – уверил его Кратов. – На каких-то полвека. После того, как Корпус Астронавтов перешел на психомодели и фантоматику, полигон Аид стал не нужен. Пройдет лет десять, биосфера устаканится по законам естественного отбора, всякие следы полигона сойдут на нет. Досюда дотянутся загребущие лапы терраформистов, и этот мир получит какое-нибудь более привлекательное для колонистов имя.
– Вы уверены, Кон-стан-тин, что, кроме нас, здесь нет ни одной человеческой души? – спросил Татор, почему-то озираясь.
– Да я уже ни в чем не уверен, – сказал Кратов. – На наше везенье, сведения об Аиде отсутствуют даже в каталоге Брэндивайна-Грумбриджа. По крайней мере, крофты сюда точно не заберутся.
– Вижу, вы бывали здесь раньше, – заметил Мурашов.
– В мое время через этот полигон прошли все звездоходы Центральной Европы, – сказал Кратов уклончиво. – Впрочем, Феликс мог его уже не застать.
– Да, – кивнул Татор. – У звездоходов обеих Америк был свой полигон. Не спрашивайте, какой, потому что, по моим сведениям, он еще действует.
Белоцветов, склонившись к уху Мадона, шепнул ему:
– Миктлан, условно-голубой ряд, третья планета желтого карлика NBG40822, иначе известного как Тонатиу. Тоже мне секретная тайна…
Брандт, недвижно возвышавшийся над ними подобно сторожевой башне, иронически хмыкнул. Покинув стрессовую атмосферу, он скоро вернулся к привычному для себя и окружающих стилю поведения, то есть всевозможно избегал упражнять голосовые связки.
Было тихо, покойно и безветренно. Сухой теплый воздух слегка кружил голову обилием запахов, в которые, как в ленивые речные струи, можно было окунаться, выныривать, переводить дух и нырять снова.
Разговор складывался странный, прерывистый, с затяжными паузами. Мешали воспоминания, мелкие занозы былого в памяти. Двадцать лет назад рациоген сорвал с памяти Кратова все пломбы, но приключения на Аиде так и остались бессвязными картинками. От изрядного куска жизни мало что сохранилось. Звериные морды… неоглядная пахучая степь с прочерченными в травяном покрове траекториями атакующих хищников… наводящая ужас громадная крылатая тварь в радужной чешуе… ненависть и острое желание убивать. То, что память милосердно отторгала от себя, как неприжившуюся чужеродную ткань.
Здесь, в этом забытом всеми, застывшем мирке, он вдруг ясно почувствовал, как время сжимается. Прелюдия чересчур затянулась, но теперь звучали ее последние ноты. События катились под откос, набирая скорость и превращаясь в лавину.
И хорошо. Незачем отвлекаться на тягостные мысли.
Кратов распрямился и покрутил головой, разминая затекшую шею.
– Вы знаете, что делать, – произнес он.
– Да, – сказал командор Элмер Э. Татор. – Оставляем синий контейнер в подходящем для него белом домике и уносим ноги на Землю. И ждем дальнейших указаний.
– В течение ста дней, – уточнил Кратов. – По истечений которых…
– Возвращаемся и уничтожаем оставленный груз, – с готовностью подхватил Татор.
– При помощи компактного гравитационного дисруптора, – со вкусом добавил Белоцветов.
– Но что это за темная туша виднеется позади командного центра? – встревоженно спросил Мадон.
– Как будто кашалот, выброшенный на сушу, – сказал доктор Мурашов.
– А это за мной, – сказал Кратов.
«Думаешь, я не скучал?» – спросил Чудо-Юдо-Рыба-Кит с обидой.
«Конечно, скучал, Чудушко, – сказал Кратов. – А уж я-то, я!»
«Что на этот раз? Вино, женщины, бои без правил?»
«Женщин, надо признать, было немного. И все со странностями».
«Ты рассказывал, что женщин без странностей не бывает».
«Всегда поражался твоему умению делать правильные выводы из моих глупых речей».
«Не выдумывай. Я существо простое, не обремененное ни интеллектом, ни наклонностями к размышлениям. Вместо рефлексий у меня рефлексы. Что, согласись, неплохо и сильно выручает при моем образе жизни и смерти».
«Ты ведь не собираешься умереть до ближайшей пятницы и оставить меня спасать мир в одиночестве?»
«Спасать мир? Такое развлечение ни за что не пропущу».
«Вижу, у тебя нынче интеллектуальный подъем. Это сезонное или связано с какими-то метаболическими реакциями организма?»
«Я лишь откликаюсь на состояние твоей души. Если ты на взлете, то и я лечу вместе с тобой. И при случае падаю в ту же пропасть, что и ты. Не забывай, я не мыслящее существо. Я тупой ленивый биотехн. Много ли мне надо для счастья? Купаться в звездном свете, чесать шкурку о метеорные потоки, загорать под сверхновыми и прохлаждаться в темных облаках».
«И болтать о возвышенном».
«И это тоже. Хотя я понятия не имею, что означают все те слова, из которых складывается твое представление о возвышенном».
«Не прикидывайся интеллектронным роботом. Для робота в тебе слишком мощное эмоциональное начало».
«Хороший комплимент. Принимается. Чувствуешь иронию?»
«Всякий почувствовал бы».
«Учусь у тебя. Я не просто зеркало твоих эмоций. Я обучаемое зеркало».
«Ну, черным юмором ты всегда владел в совершенстве».
«Ничего мудреного в том нет. Парадоксальные семантические конструкции с апелляциями к инобытию».
«Откуда ты нахватался?!»
«От тебя, от кого же еще. Когда ты ведешь со мной беседы, ты беседуешь с собой и только с собой. И, самую чуточку, с бессмертным существом небелковой природы».
«Тебя это забавляет?»
«Меня все в тебе забавляет. Даже когда ты не склонен к веселью. Ты в такие моменты особенно уморителен».
«Впредь буду в твоем обществе осмотрительнее».
«А смысл? Продолжая накачивать меня лексикой и эмоциональными состояниями, ты делаешь взнос в будущее. Что, если однажды мы с тобой окажемся на необитаемой планете без надежды выкарабкаться? Или навсегда застрянем в экзометрии? Твоим единственным собеседником окажусь я, то есть ты сам с некоторыми личностными аберрациями, подобием свободной воли и альтернативной физиологией».
«Кошмар».
«Поверь, мы славно повеселимся. Так куда мы летим из этого скучного, сонного, законсервированного мира?»
«Ты имел в виду – консервативного?»
«Я имел в виду – остановившегося в развитии».
«Гм… В мир, о котором никто не знает».
«Совсем-совсем никто?!»
«А те, кто знает, прикидываются несведущими».
«И как же мы найдем этот мир, о котором все старательно не знают? У него есть имя?»
«Оно ничего тебе не скажет. Чагранна, или Черно-Белая Брешь в лоциях тахамауков».
«Я вижу это место. Черная дыра в облаке темной материи. Так гласит лоция. Не люблю черные дыры».
«Никто не любит черные дыры. Поэтому никто туда и носу не покажет. Кроме нас с тобой».
Волна разгульного восторга подхватила Кратова и понесла, как бывало всегда перед особенно рискованным приключением.
«Будет весело!» – объявил Чудо-Юдо-Рыба-Кит.
«О, да!..»
Разумеется, никаких скоплений темной материи не было и в помине. Искажения гравитационной матрицы указывали на присутствие неизлучающего сверхмассивного объекта, который не отражался на локаторах и не регистрировался никакими иными традиционными средствами обнаружения. Черные дыры выглядят и ведут себя иначе, но кто отважился бы проверить?
На дальних подходах к цели Чудо-Юдо ненадолго выбросился в субсвет и разбудил Кратова. Тот честно, с небольшими перерывами на трапезу и болтовню с биотехном, продрых почти весь перелет, который занял ни много ни мало двое с лишним суток. Координаты, указанные советником Кьейтром, не обманули, заодно удостоверив истинность утверждения, что тахамауки и впрямь всегда говорят правду, даже если это противоречит их внутренним соглашениям и ведет к серьезным этическим издержкам. Теперь Кит дрейфовал в лимбической области экзометрии, понемногу подбираясь к астрономическому объекту, весьма условно обозначенному как Черно-Белая Брешь. Кратов прильнул к экрану внешнего обзора, пытаясь рассмотреть, на какой сюрприз указывали прогнувшиеся под незримой массой изогравы. Как и следовало ожидать, Кит со своими сверхчувствительными органами пространственной ориентации опередил его. Беззлобно насмешничая над человеческой неприспособленностью к вселенской парадигме, он вывел на экран объемную и расцвеченную модель астроинженерного конструкта, сама возможность существования которого Кратову и в голову никогда бы не пришла.
Про обманку под названием Черно-Белая Брешь, рассчитанную на пугливых и нелюбопытных простаков, надлежало забыть.
Скрытый Мир Чагранна по сути своей миром, то есть планетой, обращающейся вокруг звезды и наделенной традиционными физическими характеристиками, нимало не являлся. Более всего он был сходен с приувядшим соцветием, которое кому-то пришло на ум сильно встряхнуть в условиях невесомости. При этом лепестки отделились от чашечки и теперь двигались вокруг нее по собственным орбитам, не сталкиваясь, не состязаясь в скорости вращения, но образуя несколько вложенных контуров так, что в своем движении те полностью перекрывали скрытое внутри конструкта светило.
Кратов прикинул размеры конструкта и схватился за голову. Если его догадки были верны, предстояло искать древнего и утратившего интерес к жизни тахамаука на внутренней поверхности сферы площадью примерно двести квадриллионов квадратных километров, вдобавок разъятой на сегменты. Только сейчас до него дошел весь иезуитский смысл исповедальности советника Кьейтра. Тому не было нужды лгать. Вот вам координаты Скрытого Мира, вот вам и собственно Скрытый Мир. Ищите, и обрящете. Как вы намерены распорядиться своим открытием, господин Галактический Консул?
Кратов живо представил себе кривую ухмылку на серой морщинистой физиономии советника и с большим чувством, тщательно артикулируя и соблюдая все периоды, выругался.
«Сможешь повторить?» – восхищенно спросил Чудо-Юдо.
«Тебе такое пополнение лексического запаса ни к чему», – сердито огрызнулся Кратов.
«Уверен? Что, если однажды…»
«Угомонись, Китяра».
Биотехн замолчал, и образ глумливого тахамаука в воображении Кратова сменился на дурашливую китовью морду.
Они приближались к Чагранне, не покидая лимбическую область, приглядываясь и прикидывая шансы. Кратов совсем не чувствовал прежней уверенности. Галактика в который уже раз оказалась слишком велика для слабых человеческих сил. Вглядываясь в обводы Чагранны, призрачно-темные на фоне звездного неба, он размышлял, есть ли резон упорствовать в обреченном на неуспех предприятии, не пора ли махнуть рукой и поворотить вспять, утешая себя осознанием всех использованных возможностей.
В лимбике нет материальных объектов, только их фантомы. Тени, отбрасываемые реальным миром в мир, где все нереально. Это дает возможность синхронной ориентировки в координатах пространственно-временного континуума и вне его пределов. Маневрирование внутри лимбики требует большого искусства и понимания свойств внемерного пространства – иначе можно вынырнуть внутри планеты или звезды, ненароком угодив в ее лимбическую тень. Поэтому проскользнуть внутрь Чагранны, не покидая лимбики, выглядело не намного проще, чем наугад воткнуть иголку в спелый плод граната, не повредив ни единого зернышка.
«Войду в субсвете», – предупредил Чудо-Юдо, решив благоразумно понизить степень риска.
«Да, – согласился Кратов. – Мы должны хотя бы оглядеться».
И мысленно добавил: «Для успокоения совести».
Биотехн, крохотная песчинка в астрономических масштабах конструкта, пересек его внешние границы и незамеченным проник в зазор между лепестками. Никакого пилотажного искусства здесь не требовалось: ширина зазора составляла несколько гигаметров, что в десятки раз превышало расстояние от Земли до Луны. Опасность заключалась в другом: внутри конструкта их могли поджидать защитные контуры. Весь смысл Скрытых Миров заключался в отторжении незваных визитеров.
Кратов застыл в кресле без движения и лишь изредка менял сектор обзора. Он ничем не мог помочь Киту, никак не способен был повлиять на происходящее. Снова, как и на «Тавискароне», он был всего лишь пассажиром, но сейчас это состояние злило его пуще обычного. Тесная кабинка создавала иллюзию близости открытого космоса, протяни руку – и коснешься стены, а за стеной, за тонкой оболочкой корпуса, начинается вакуум, холодный и смертоносный. Назвать биотехна утлой скорлупкой на волнах эфира язык бы не повернулся, все же это была крупная, мощная тварь, прекрасно защищенная от внешних вредоносных воздействий и усердно заботившаяся о пассажире, иначе и быть не могло. Но космос был рядом, и сразу пробуждались дремавшие на протяжении долгих лет рефлексы пилота, заключенного в крохотную кабинку-пузырек внутри космического транспорта, руки тянулись к пульту, нестерпимо хотелось взять на себя все управление, всю ответственность, сделать все самому, лучше и быстрее, не красться на цыпочках, а со всей дури ломануть вперед, и пускай попробуют сцапать.
Никто их не ловил, никаких следов защитных контуров не усматривалось. Хотя кто сказал, что это будут сторожевые башни или растянутые сети? С тем же успехом могли быть наноботы, рассеянные в пространстве подобно космической пыли и в нужный момент готовые сомкнуться вокруг нарушителя в кокон-ловушку или собраться в кулак и нанести ему неожиданный удар под дых.
Вблизи фрагменты разъятой сферы уже не выглядели опавшими лепестками. Огромные вогнутые плоскости с обращенных вовне сторон казались раскатанными по орбите планетами и сохраняли следы естественных ландшафтов, со стертыми горными цепями, каньонами и кратерами. Изнутри же поверхность каждого фрагмента была тщательно сглажена, едва ли не до блеска отполирована. И сразу становилось понятно, что никакой жизни на этих космических зеркалах быть не может, нет там ни собственной атмосферы, ни поселений под защитными колпаками, и что единственное их назначение – прятать от случайных взоров центральное светило, а заодно собирать его небогатый свет и обращать в центр конструкта.
Вот уже несколько часов Чудо-Юдо без спешки погружался в недра Чагранны, двигаясь все время по траектории светового луча, от которой отклонялся лишь изредка, чтобы обогнуть очередной лепесток. «Хочешь посмотреть?» – спрашивал он иногда. И, не дожидаясь ответа, зависал ненадолго над какой-нибудь слабо подсвеченной, разнесенной во все стороны горизонта равниной свинцового цвета. Смотреть было не на что. Разве что окинуть взором безграничную плоскость, подивиться грандиозным замыслам строителей, попытаться оценить приложенный труд и потерпеть в том ожидаемое фиаско. Времена вселенского могущества Империи тахамауков давно минули. Вряд ли сейчас, в своем нынешнем состоянии, без былой пассионарности, без величественного пренебрежения затратами, они были способны повторить этот астроинженерный порыв. Странно, что им доставало сил хотя бы поддерживать конструкт в его нынешнем состоянии.
«Ниже, ниже!» – потребовал Кратов.
Биотехн с готовностью заложил вираж над ближайшим лепестком.
Несколько сотен белых безликих фигур стояли посреди тускло бликовавшего поля. Плечом к плечу, сомкнув ряды в две параллельных колонны. Маскеры, они же наунга-ину-ану, белые апрозопы, а с недавних пор еще и Строители. Но не те, что ждали своего часа в подземных пустотах планет Теанерики, а их астроинженерная версия: громадные, никак не меньше сотни футов ростом, длиннорукие и потому схожие со вставшими на дыбы насекомыми. Судя по всему, космический вакуум не причинял им неудобств. Если, конечно, не убил их давным-давно.
«Меня отбрасывает, – сердито сообщил Чудо-Юдо. – Не дает снизиться. Какое-то поле».
«Не удивляйся. У таких махин должна быть защита. Иначе метеоритная коррозия давно превратила бы их в решето».
«Я не удивляюсь. А ты?»
«Беспрестанно, с первой минуты».
Старое доброе защитное поле. Архаичное и надежное. Навостренное против космических аппаратов, собранных из металла и керамики всех видов. В ту, наверное, пору, когда идея строительных биотехнов была кое-как реализована, но мысль о кораблях-биотехнах не приходила в голову. В большую лысую голову с обширными слоновьими ушами. Там, где обычному кораблю перепало бы по полной, Чудо-Юдо лишь ворчал и сетовал на неудобства.
«А вот и звезда!» – объявил он с изумлением.
И они увидели звезду.
Вначале она обнаружила себя сияющим краешком в просвете между парящими плитами. А затем открылась во всей своей оранжевой роскоши, лохматая, жаркая, но не раскаленная. Одиноко парящий клубок плазмы в бассейне безупречной космической чистоты, где вакуум был стерилен, отфильтрован и процежен, ни следа планет, астероидов и кометных поясов, то есть ничего, чем обыкновенно набита под завязку всякая звездная система.
«Звезда? – переспросил Кратов. – И это все?!»
«Будь внимательнее», – ухмыльнулся Чудо-Юдо.
И они увидели планету.
Никаких замороченных и технически невозможных астроинженерных сфер, никаких фантазий и ловушек. Одна звезда и одна планета. Надежно, как все примитивное.
«Я ждал большего, – разочарованно буркнул Чудо-Юдо. – Вот мы здесь. Что дальше?»
«Самое интересное».
Ландшафт, с высоты казавшийся монотонным и ровным, как пыльная доска, вблизи обнаружил множество возвышенностей и впадин. Благодаря общей сглаженности рельефа перепады высот были неприметны, как если бы кому-то пришло в голову залить громадное пространство от горизонта до горизонта тягучей быстрозастывающей массой, но перед тем, как всё схватится, слегка встряхнуть. Чахлая растительность, что-то вроде сизых сухотелых хвощей, собиралась в самого несчастного вида чащицы на склонах холмов. В ложбинах кое-где недвижно стояла вода. По бледному небосводу ползли тонкие перья облаков. Оранжевый диск солнца почти вскарабкался в зенит. Повсюду, куда ни падал взор, читалась печать увядания и отчужденности.
Для неспешных прогулок с тросточкой и долгих философических бесед этот мир не годился.
Он был создан для одиночества.
«Воздух, – сообщил Чудо-Юдо. – Будет кружиться голова, потом привыкнешь. Оденься теплее. И не отлучайся надолго, здесь не на что смотреть».
Смущенно усмехаясь, Кратов полез наружу.
Теперь он стоял посреди бурой унылой пустоши, рассеянно копал носком ботинка ямку в податливом глинистом грунте и медлительно озирался в надежде уловить хотя бы слабейший признак живого присутствия. Голова и вправду слегка гуляла, должно быть, от избытка кислорода или каких-то атмосферных примесей. Под комбинезоном между лопаток резвились мурашки. Сухо и прохладно, самая комфортная для прогулок погода, прибалтийская осень. Это и был Скрытый Мир, обитель неумирающих существ, многие из которых были ненамного младше человеческой цивилизации. Можно было предположить, что с интересом к жизни в них угасли и все чувства, и если там и теплился еще какой-то эмо-фон, то для его восприятия навыков звездохода в отставке было недостаточно.
Мир, где нет места живой душе.
Радости первопроходца Кратов определенно не испытывал. Больше того, ему страшно хотелось поскорее убраться из этого могильника.
Но где-то здесь скрывался последний элемент мозаики.
– Где же тебя искать? – спросил он с отчаянием в голосе.
«Разве ты не видишь?» – в очередной раз изобразил насмешливое удивление Чудо-Юдо-Рыба-Кит.
Дома, а точнее – приземистые коробки без крылец, без украшений и архитектурных изысков, с бурыми, в цвет грунта, стенами из пористого материала, сливались с ландшафтом и потому были не сразу заметны даже пристальному взору. В больших овальных окнах переливались нефтяной радугой толстые линзы. В дверных проемах апатично висели занавеси из массивных тростниковых стеблей. Внутри было пусто: ни мебели, ни безделушек, ни растений в вазах, одни только голые серые стены, пыльные своды и темные арки, что вели в точно такие же нежилые пустоты. Если кто здесь и обитал, то давно ушел.
Не очень понимая, зачем так поступает, Кратов обшарил все затхлые уголки покинутого жилища. Под ногами хрустело нанесенное снаружи ветерком глинистое крошево. Следы его ботинок были единственными. Он постоял, молча вперясь в голую стену и размышляя о пустяках, а затем раздвинул тяжелые занавеси и вышел на свет. Все дома были хаотично рассеяны на немалом пространстве, не образуя ни улиц, ни каких бы то ни было иных порядков. Кратов заглянул еще в несколько домов, везде находя одну и ту же картину давнего запустения.
Что ж, он был всего лишь в самом начале поиска. Наивно было рассчитывать на немедленную удачу. На нескорую удачу надеяться тоже не стоило. Один человек на большой неприветливой планете ищет тахамаука, который бездну времени не желает быть найденным. Все равно что просеять весь песок пустыни в поисках жемчужного зернышка.
Кратов устал, проголодался и был зол. Интереса к жизни он, конечно, не утратил, но и прежней бодрости духа не испытывал. Мысль бросить все к чертям и убраться отсюда вовсе не казалась ему такой уж малодушной. Прежде за ним не водилось привычек отступать, особенно в виду финишной ленточки. Но сейчас, ощущая под ногами неохватный глиняный шар, мертвящую пустоту вокруг и восковые неприветливые небеса над головой, он не находил в себе ни малейшей искорки. Этот мир был создан для мертвецов. Живого человека он душил и отторгал.
Пройти сквозь испытания, какие не всякому привидятся и в кошмарах, сквозь личную смерть и непонятное воскрешение (о чем еще только предстояло поразмыслить в минуты несбыточного досуга), затеять каверзную игру с тектонами, ввязаться в плутни астрархов, хитрить, интриговать, переть напролом и уворачиваться от лобовых ударов… И все для того, чтобы увязнуть в унылом черепашьем поиске.
Даже если ему повезет и он доберется до этого полумифического струльдбруга, до Нфебетнехпа, неизвестно еще, как сложится их беседа. Ему доводилось участвовать в переговорах с весьма необычными собеседниками, но ни разу еще не приходилось уговаривать мертвеца. Такому ни в одной ксенологической академии не учили.
Потом был короткий перелет во чреве Кита до следующего поселка, некоторое разнообразие которому сообщало неглубокое озерко с зарослями высокой охристой травы с толстыми стеблями и узкой изостренной листвой, в чьих надломах прятались капельки влаги. Может, то была вовсе и не трава, а какая-нибудь местная фауна, ведущая прикрепленный образ жизни, но держала она себя скромно, ядом не плевалась, хваталищ не выбрасывала и никакого интереса к визитеру не проявляла. «И здесь никого», – ворчал Чудо-Юдо. Кратов и сам это знал, но не поленился, потыкался в дома, обогнул озеро и даже посидел на бережку, непонятно зачем вглядываясь в темные воды, будто в них могли скрываться подсказки к тайнам Чагранны. В самом деле, отчего бы живым мертвецам за отсутствием активного метаболизма не проводить время в мутных глубинах, изредка наведываясь на сушу и обсыхая среди голых стен?.. Эта идея показалась ему достаточно безумной, чтобы потратить несколько минут на ее обдумывание.
Они были на высоте, Кратов только что отметил как изученный десятый по счету сектор на глобусе Чагранны, когда Кит послал ему возбужденное сообщение: «Внизу интересно!»
Посреди окруженной знакомыми уже домами-коробками площади, занимая собой почти все свободное пространство, громоздилась диковатая конструкция. В ее сплетениях угадывались противотанковые ежи, гигантские кристаллические друзы и распущенные гирлянды перекаленной металлической стружки. Здесь явно порезвился, заливаясь сатанинским хохотом, безумный архитектор-авангардист. И это бредовое сооружение работало. То есть испускало снопы фосфорического света, двигалось и производило жутковатые технологические звуки в диапазоне от пульсирующего гула до отвратительного человеческому уху скрежета.
Крадучись, едва ли не на цыпочках, что в скафандре было весьма затруднительно, Кратов приблизился, насколько было возможно, и затаился за углом ближайшего к механическому монстру здания.
Теперь он окончательно убедился, что прибыл по нужному адресу.
Вокруг бесновавшейся конструкции сидели тахамауки. Прямо на глинистом грунте, подавшись вперед и понурив громадные головы. Их насчитывалось никак не меньше сотни, и даже в сумерках было видно, какие они ветхие. Тот, что сидел ближе всех, облачен был в утративший форму и цвет сюртук старинного покроя, с потемневшими позументами и осыпавшейся перламутровой чешуей, что во время оно символизировала родство с драконами. На прочих были просторные грубые балахоны безыскусного серого цвета с откинутыми капюшонами. И еще несколько державшихся наособицу от остальных были небрежно замотаны в куски грязно-белой материи. Выглядели они совершенно древними, потусторонними, было в их облике нечто от мумий, которых извлекли из гробниц и в злую насмешку заставили изображать жизнь. Хотя жизни во всем этом странном собрании было немного.
Инфернальные звуки, производимые несуразным агрегатом, были музыкой тахамауков. Очень старой, под стать слушателям. Кратов не считал себя меломаном, но кое-что в этом смыслил. Были в его практике моменты, когда не удалось избежать одаривания шедеврами современной музыкальной культуры тахамауков. Будучи ответственным исследователем, он даже пытался проникнуться творческими исканиями братьев по разуму, в каковом подвиге заручился дружеской поддержкой. Милая девочка Марси первая уснула под ритмическое бульканье и «вздохи сквозняка в пустых оконных рамах», как она обозначила для себя главную музыкальную тему опуса. Кратов продержался до финала второй части, которая с большой долей условности могла сойти за анданте… Так вот, шумовой полог, под которым они сладко дрыхли в гостиной уединенного коттеджа на Питкерне, не раздражал, а напротив, успокаивал и располагал к медитации. Но если вслушаться, то становилось ясно, что он был прямым наследником разносившегося над поселком уханья и скорготания, равно как хрустальные трели виолиры наследуют бесхитростному треньканью античной кифары.
И эта классика находила отклик у аудитории. Нельзя было сказать, что живой, но вполне очевидный.
Вначале Кратов заметил, что умощенные на коленях иссохшие кисти рук обладателя сюртука подрагивают вослед особенно тяжким ударам. По внимательном рассмотрении обнаружилось, что балахоны слегка покачиваются в такт пульсациям, а кое-кто даже пытается перебирать незримые струны длинными корявыми пальцами.
Внезапно мумии в белых тогах легко и бесшумно вскинулись на ноги и закружились на месте подобно призрачным дервишам, воздев к темным небесам костлявые длани. Зрелище, на первый взгляд комичное, вселяло в душу неосознанную потустороннюю жуть.
«Живым здесь не место», – в сотый уже раз подумал Кратов.
Те, кто создал этот мир и заселил его пережившими свой век мертвецами, поступил весьма расчетливо. У всякого стороннего существа, кто попущением судьбы использовал шанс на миллион, дабы очутиться здесь, спустя короткое время оставалась единственная мысль: поскорее убраться. А если убраться не получится, то стать таким же, как местные обитатели. Жалкой безмолвной тенью себя прежнего.
«Ни черта у меня не получится».
На подгибающихся ногах Кратов протиснулся в ближайшую халупу и сполз по стенке тут же возле двери. Его мутило, в голове порхали черные птицы. Скафандр заботливо снабдил его через трубочку витаминным коктейлем по рецепту доктора Мурашова, прохладным, пузырящимся, на сей раз с привкусом свежего огурца, а дендриты системы жизнеобеспечения, нечувствительно приникшие к венам, поддержали угасающие силы тонизирующими питательными смесями. Это не сильно помогло. Сухой холодный воздух давил, как негреющее одеяло. В глазах не прекращали свой макабрический танец белые мумии. Бежать, бежать отсюда со всех ног…
Идиотская была затея: отыскать тахамаука на громадной пустой планете.
Кратов закрыл глаза.
А когда открыл, все вокруг изменилось.
Не было больше голых стен и сумрачных сводов. Не было спертого могильного воздуха.
А был дом. Небольшой, уютный, на одного.
Осколок застывшего времени.
Стены задернуты были мягкой бархатистой тканью темно-зеленого цвета с золотым узором: какие-то аллегорические картины исторического содержания, всадники в латах, крылатые твари со змеиными башками, копья, стрелы, но все нестрашное, незлое, мультяшное, как бы понарошку. Через равные промежутки на стенах укреплены были светильники-чаши, в которых стояли дыбом языки теплого желтого огня. Потолок выгибался красивым куполом, на черно-бархатном полотне рассеяны были незнакомые созвездия. Повинуясь неосознанному порыву, Кратов протянул палец к самой яркой белой звезде, и та прянула навстречу, обернулась плазменным клубком, а вокруг затанцевали по кругам своим пестрые шарики планет. «Унаканасабасви, – зазвучал в его голове значительный, величавый голос. – Империя завоевала этот мир восемь тысяч лет тому назад. Это я помню. Одна из планет, Хатхиралачита, была обитаема. Население не готово было дать нам достойный отпор, но и сдаваться они не пожелали». – «Как вы с ними обошлись?» – спросил Кратов одними губами, но был услышан. «Уничтожили всех до единого. Это была легкая война. Вязкая, но нетрудная». – «И что там теперь?» – «Никто не знает. Мы ушли из этого мира и продолжили экспансию». – «Оно того стоило?» – «Ни одна война не стоит потраченных усилий. Но чтобы понять это, нужно проиграть хотя бы одну битву». – «И когда же это случилось? Когда проиграна была битва?» – «Ни один тахамаук не ответит на такой вопрос. Ни времени, ни места, ни подробностей. Да это и не важно». – «А что важно?» – «Цена жизни. Жизнь, вообще не имеет цены. Ничего нет важнее жизни. Мы это поняли и остановились. Приятно быть империей, которой никто не дает сдачи. Император же, чьи подданные не возвращаются с поля битвы в свои дома, не заслуживает поклонения». Вдоль стен расположились старомодные кресла из темного дерева, изящные этажерки с амулетами и трофеями, высокие мраморные вазы с сухими стреловидными стеблями, от которых исходил запах незнакомых мертвых цветов, в то время как на тростниковых жардиньерках лежали корзины с цветами вполне живыми и даже на вид несколько хищными. В дальнем темном углу укрылся массивный буфет с приоткрытыми дверцами, за которыми угадывались фигуристые емкости со старыми винами, а позади обтянутого пурпурным шелком дивана высились от пола до потолка стеллажи с инкунабулами. Кратов сидел на полу, понимая, что выглядит глупо. Он все еще не знал, кто хозяин этой антикварной роскоши и не сочтет ли означенный хозяин ниже своего достоинства беседовать со столь непрезентабельным визитером. Обитатель дома неторопливо, почти невесомо вплыл в поле его зрения и с комфортом расположился на диване, разметавши бесконечной протяженности руки по спинке. Ветхого сюртука не было и в помине, теперь это был ослепительный, богато украшенный шитьем и шнуровкой партикулярный костюм сложного устройства, ноги в свободных бежевых панталонах с черными лампасами были покойно скрещены едва ли не на середине помещения, а над жестким стоячим воротником царила огромная вытянутая и сплюснутая с висков голова в слабой седой опушке, с характерным клювастым носом на пол-лица, глубокими морщинами возле рта и прозрачными запавшими глазами. «Кто правит Империей?» – спросил тахамаук. «Что?» – потерявшись, переспросил Кратов. «Кто Император?» – повторил вопрос тахамаук. «Это важно?» – «Это единственное, что может быть важным». Кратов предпринял вялую попытку подняться и обнаружил, что ноги окончательно превратились в вату. Неприятное открытие, что и говорить, если пытаться воспринимать происходящее как реальность, а не сон – хотя бы и ни в чем не отличный от реальности. Таких снов он еще не видел. В вещих снах, что навевало ему «длинное сообщение», все же сохранялся особенный фантасмагорический флер, детали были размыты, дабы ничто не отвлекало от сути. Сейчас этими условностями решено было пренебречь. Он видел каждую трещинку на полу, покрытом деревянными плашками, мог разобрать символы архаичной письменности на корешках инкунабул, а вытянутые лица в высоких меховых шапках с презрительной величавостью взирали на него с испещренных кракелюрами холстов в обрамлении тяжелой потемневшей бронзы. Желтое пламя в светильниках стояло недвижно, как нарисованное, потому что не было и намека на движение воздуха, сквозь него можно было различить нагар на стенках чаш и какой-нибудь там остервенело выкаченный глаз поражаемой копьем крылатой твари на обоях. Цветок на жардиньерке вдруг повел головкой в лохматых лиловых лепестках и дернулся вслед невидимой мошке, явно намереваясь подзакусить. Если все происходившее было очередной забавой «длинного сообщения», то на сей раз оно превзошло себя. Но сохранялось все же подозрение, что эта старозаветная фата-моргана была частью концепции Скрытого Мира, фантоматикой, которая должна была погрузить его обитателей в привычный уют и порядок, скрасив таким образом вечное бытие-неумирание. «Тахагаурарен Тахиттин Тинахтахаун, – сказал Кратов, благословляя свою профессиональную память на заковыристые инопланетные имена. – Император Двадцать седьмого Правящего дома». Его собеседник пожевал серыми губами и не без труда изобразил отвыкшей от подвижности мимикой разочарование. «Ничего не меняется, – сказал он опечаленно. – Все, кто приходит, называют одно и то же имя. Неужели время и вправду остановилось?» – «Я бы не стал утверждать…» В тусклых, как у выброшенной на берег рыбы, глазах забрезжил фитилек интереса. «Ведь ты быстроживущий, – промолвил тахамаук. – Странно одет, странно выглядишь. Похож на Строителя. („Ну, спасибо!“ – мысленно сыронизировал Кратов.) Я забыл, что в таких случаях положено удивляться. И задавать сердитые вопросы. Например: как ты сюда попал?!» Он попытался насупить брови, но сделался лишь комичнее прежнего. «Пустое. Мне безразлично, кто ты, как здесь оказался и с какой целью. Ты уйдешь из моего дома, и я снова останусь наедине со своими книгами». Сухая длань приподнялась над спинкой дивана и совершила некое подобие указующего жеста. «Это я сочинил. Все, что на этих трех полках. Остальное не мое. Но тоже недурно состряпано. Кто сейчас властитель дум в Империи?» Кратов не знал. Он представления не имел, в каких сферах и каким способом можно было бы овладеть думами серых медлительных гигантов. «Хорошо, не отвечай. Спрошу кого-нибудь другого. Пока они еще появляются. Однажды они перестанут приходить. И спросить будет некого. Мы будем совершенно забыты. Всеми и навсегда». Кратов снова попытался встать, с прежним успехом. «Нфебетнехп, – произнес он. Губы не слушались, из чего следовало, что все же то был сон. – Вам знакомо это имя?» Тахамаук усмехнулся краем рта. «Все имена остались в Империи. Здесь только телесные оболочки. Я и своего-то имени не помню, а ты спрашиваешь о ком-то, кто может быть на другом конце этого мира. Хотя… – Он вдруг зашевелился, затрепетал, зашерудил конечностями, намереваясь подняться с дивана. – Свое имя… забавно. Ведь я могу прочесть, кто сочинил книги на этих трех полках…» Пора было как-то выпутываться из этого бреда. Никакого в нем не было смысла, никаких скрытых ключей. Кратов несколько раз энергично зажмурился и открыл глаза в надежде, что морок рассеется. «Кьенгитр Ксиннантара! – звучно возгласил тахамаук. – Слыхал? Вот мое имя…» Кратов подобрал ноги, с громадным трудом оторвал себя от пола и, словно куль, вывалился сквозь тростниковую занавесь наружу. Какое-то время он просто лежал, таращась пересохшими глазами в темное небо. Он что, грезил с открытыми глазами и напрочь забыл мигать на протяжении всей беседы с древним литератором?! Во всяком случае, его тело принадлежало ему и повиновалось, он мог встать и двигаться дальше. Если бы, конечно, захотел.
Перед тем как уйти, Кратов все же отважился сдвинуть тростник и заглянуть внутрь еще разок.
Мираж сгинул, как и не бывал. Стены снова были голы, воздух мертв и недвижен, и лишь в самом дальнем и темном углу едва различалась бесформенная куча какой-то рухляди.
В сером сплетении пожухлых мертвецких эмо-фонов вспыхнула вдруг живая яркая комета.
Мысленно усмехаясь, Кратов обернулся. «Что так долго?» – подумал он.
…«Вы с ума сошли, Консул», – сказал советник Правящего дома Кьейтр Кьейрхида. Он сидел на раскладном стульчике напротив входа, затянутый в свое обычное ртутное трико, а позади него по-прежнему фонтанировал струями огня адский музыкальный агрегат. «Я знал, что вам не достанет терпения наблюдать за моими мытарствами», – сказал Кратов. «А я знал, что вам не достанет здравого смысла, – парировал советник. – Обойти миллион домов на поверхности этого шарика, выслушать миллион историй от существ, которые даже собственного имени не помнят, и миллион раз ответить на один и тот же вопрос, кто сейчас Император. Как там у вас, людей, говорят… вы чокнутый псих, доктор Кратов». – «Но упрямый, черт побери!» – не без гордости возразил тот. «Все же стоило бы выждать, когда вы решите сдаться. И насладиться моральным превосходством». – «Тахамауки большие зануды. Однако упрямство не входит в число их несовершенств». – «Определенно так. Мы умеем ждать бесконечно долго, время нас, как вы понимаете, не поджимает, но обычно не пользуемся этим преимуществом. Посему давайте уже покончим с этим… гм… занудством». Что-то было не так. Перед тем как войти в дом, он видел другую картину. Конструкция посреди площади не только светилась, но и лязгала всеми сочленениями. Сейчас она вела себя чересчур тихо. И слушатели куда-то убрались. Нельзя было исключить, впрочем, что так и бывало, когда представление заканчивалось. «Знаете, кого вы мне напомнили? – спросил Кратов. – Бога из машины. Не первого и, подозреваю, не последнего в моей жизни». – «Обычное дело для тех, кто играет с судьбой в подвижные игры, – проворчал Кьейтр Кьейрхида. – Что вам не нравится? Машина налицо, – он указал пальцем себе за спину. – Следовательно, к ней прилагается бог. Уж какой есть, не обессудьте». – «Но вам здесь не положено быть, советник. В конце концов, это мой…» – «…сон? – уточнил тот, развлекаясь. В его пальцах из ниоткуда вдруг возникла дымящаяся сигара. – Но вы ведь давно уже превратили свои сны в проходной двор. Не мог же я упустить такую возможность! Вы разочарованы?» – «Еще бы, – сказал Кратов. – В первые мгновения сохранялась слабая надежда на вашу добрую волю. Но теперь я вижу, что помощи от вас не дождусь». – «Как легка была бы ваша жизнь, – усмехнулся тахамаук, – если бы воображаемые собеседники всякий раз прихватывали с собой внятно читаемые инструкции! Легка и незамысловата. Вы пропустили бы половину выпавших на вашу долю приключений. И не обогатили бы свой жизненный опыт замечательными открытиями». – «Без некоторой части приключений… не говоря уж об открытиях… я свободно мог бы обойтись», – уверенно промолвил Кратов. «Ах, не ропщите, доктор. Вы только в начале пути. Долгого и путанного. И, как вижу, вы не намерены срезать ни единого поворота». – «Чтобы заплутать в придорожном кустарнике?! Нет уж, избавьте». – «Вот было бы замечательно, – сказал тахамаук, задумчиво пуская колечки дыма одно сквозь другое, – окажись в ваших руках какой-нибудь путеводитель. Вроде тех, какими обзаводятся туристы, отправляясь на поиски приключений в джунгли Амазонии или, там, в Долину Смерти без проводника». – «Разве существуют путеводители по Скрытым Мирам?» – саркастически спросил Кратов. «Нет. Во всяком случае, мне таковые неизвестны, даже с учетом моего уровня компетенции. Но ведь есть и другие способы дойти туда, незнамо куда, и отыскать то, незнамо что…» Кратов выжидательно молчал. «Ну да, разумеется, – хохотнул советник. – Сами расскажем все свои планы, сами ответим на все вопросы. – Он провел широкой, как лопата, ладонью по своему колену, затянутому в зеркальную ткань. – Есть такой металл, что плавится при обычной температуре…» – «Ртуть, – кивнул Кратов. – Продолжайте». – «Это у вас ртуть. Блестящие и ядовитые брызги… В наших мирах существует его вполне безобидный аналог. Вы же не думаете, что ваша периодическая система элементов покрывает собой все разнообразие материального мира? Когда-то он высоко ценился в текучих украшениях, но потом мы научились его синтезировать и… у нас изменились представления о прекрасном. Так вот, существовало поверие, что браслеты-близнецы из одного месторождения будут стремиться к воссоединению. Один браслет всегда приведет тебя к другому». – «И что же? Действительно приводил?» – «Черта с два. Всего лишь красивая легенда». – «Мне определенно не повредило бы, окажись у патриция Нфебетнехпа такой браслет!» – принужденно засмеялся Кратов. «А у него есть браслет, – кивнул советник Правящего дома Кьейтр Кьейрхида и уронил тлевшую сигару себе под ноги. – И у вас есть. Браслеты-близнецы. Все, как в легенде…»
Тяжелый металлический лязг ворвался в уши, окончательно выбивая из головы остатки сна. Советник со своими стульчиком и сигарой растворился, как и не был. Печально усмехаясь, Кратов снял перчатки и обстоятельно протер глаза. «Я совсем запутался в иллюзиях и снах. Пора выбираться в реальность». Он мечтательно подумал, что не помешало бы хорошенько умыться. Не на скорую руку, в пассажирской кабине, а обстоятельно, со вкусом, с брызгами и с махровым узорчатым полотенцем напоследок. Но поблизости не просматривалось ничего сходного с ручьем, прудом или хотя бы водонапорной колонкой старинного образца. Судя по всему, с водой на Чагранне было плоховато. Да и на полотенце рассчитывать не приходилось.
Музыкальный агрегат на площади перебрал сочленениями в последний раз и угомонился. Свечение угасло. На поселок упала ночь.
Кратов вернулся во чрево Кита усталый, разочарованный и совершенно уверенный, что здесь больше незачем торчать. Свою долю миражей он нынче выбрал сполна. Биотехн, чутко уловив его подавленное состояние, попытался было затеять какую-то легкомысленную болтовню, но скоро обнаружил, что шутит сам с собой, и замолчал. Они летели вослед закату, летели просто так, отринув все попытки планомерного поиска, в непонятной надежде на озарение. Кратов сидел истуканом, предоставив Киту полную свободу действий, и тот нырял в облака, гонялся за электрическими разрядами, зависал свечой в восходящих потоках. В общем, разнообразно красовался и куражился. Если бы в этом мире обитал хотя бы один любопытствующий индивидуум с наклонностями обращать взор к небесам, нынче ему хватило бы впечатлений.
…«Подвинься, Кляйн, – проворчал Фриц Радау. – Что за теснотища! Не мог подобрать себе посудину попросторнее?» – «Вечно ты всем недоволен, Грайс», – привычно откликнулся Кратов. И осекся. Это была перебранка очень давняя, из плоддерской юности, и потому забытая. «Что ты тут делаешь, Грайс? Ты мне снишься?» Радау окинул его ироническим взглядом из-под обгоревших бровей. «С каких пор ты научился отличать сон от яви, Кляйн? Прежде ты смиренно сидел и выслушивал все, что тебе диктовали воображаемые визитеры». – «Многое меняется, Грайс. Вообще все меняется. И, если мои ожидания верны, очень скоро я перестану видеть вещие сны». – «Для начала тебе стоило бы с концами выбраться из пространства снов. С тех пор как ты очутился в Скрытом Мире, не явь сменяется коротким сном, а сон короткой явью. Тебя это не настораживает?» – «Я принимаю все, как есть. И стараюсь вести себя рационально. Единственно выигрышная тактика в топологии абсурда». – «Но ты должен понять, отчего такое происходит». – «Конечно. Это „длинное сообщение“. Оно берет верх над моим разумом. Оно пытается обрести целостность. Как ртутные шарики. Как… как браслеты-близнецы». – «Больше слушай тахамауков, – буркнул Радау. – Они тебе наговорят…» – «Во сне я слушаю всех. Иногда можно услышать кое-что полезное. Но – почему на сей раз ты? Почему не кто-то другой, из числа тех, кого коснулась история с „длинным сообщением“? Какие-то шутки памяти?» – «А ты как думал! Твой разум не так уж и беззащитен перед поселившимся в нем чужеродным паразитом. Он потеснился, дал ему пространство и некоторую свободу, но на своих условиях. Согласись, это справедливо». – «И ты здесь затем, чтобы…» – «Верно, Кляйн. Я – другая твоя внутренняя боль. Те, кто хотел тебя остановить, приберегли самый болезненный удар напоследок. Рассчитывали, что ты сломаешься. Или хотя бы споткнешься. И даже когда решено было больше тебе не препятствовать, этот капкан остался снаряженным. И ты угодил в него обеими ногами. Забавно! – Радау поскреб обугленную кожу подбородка закопченными пальцами. – Забавно, Verdammt nochmal… – Он тревожно нахмурился. – Что еще за дичь? Когда это я так выражался? Ты же должен помнить: если я бранился, так уж всерьез, безо всякой литературщины!» – «Не забывай, Грайс: ты в моем сне, а не я в твоем». – «И то правда. Помнится, ты грозился научить меня ужасным, хтоническим русским ругательствам, от которых шерсть встает дыбом даже у неосмысленных тварей. Но так и не научил». – «Не успел, прости. И это было по большей части отроческое бахвальство. В ту пору я был правильным, хорошо воспитанным, чистым мальчиком». – «Пока мы оба не сгорели на Магме X». – «Да, Грайс. Пока мы не сгорели. Но ты погиб, а я выжил». – «Теперь я в твоем сне, Кляйн, и я знаю все, что знаешь ты. Даже те ругательства, которым ты меня не научил, но сам научился позднее… Но я знаю больше. Не спрашивай, как такое возможно. Может быть, „длинное сообщение“ влезло и в наши с тобой дела своими длинными щупальцами. Может быть, ты и сам знал, но гнал это знание от себя прочь. – Он взирал на Кратова неподвижным совиным взглядом. – Кляйн, на Магме X мы оба сгорели. У тебя не было шанса выжить, как и у меня. Ты понял, о чем я? Чудес не бывает. Ну, чего молчишь?» – «Я не молчу, Грайс. Я слушаю тебя. Ту часть себя, которая во сне стала тобой». – «Умник хренов… И что я перед тобой тогда распинаюсь, брожу вокруг да около?! Парень, мы превратились в одинаковые головешки. Но я так и остался лежать внутри раскаленного аккумуляторного отсека, а ты поднялся из пепла, дошел своими ногами до маяка, уцелевшего в коконе защитного поля, до которого было добрых две сотни ярдов… ты прошел на своих ногах эти две сотни ярдов и вызвал поддержку Плоддерского Круга. Ты понимаешь?» Кратов – та его часть, что оставалась Кратовым, – упорно молчал. «Ты verdammte бессмертный. На Магме X ты уже во второй раз за свою короткую жизнь увернулся от косы, которая и не такие стебли косит… А знаешь, чему ты обязан своим бессмертием? Не прикидывайся бревном, ты уже должен сообразить». – «Да, да, успокойся… Это все „длинное сообщение“. Его внешние защитные протоколы. Те же, или примерно те, что и в случае с Виктором Сафаровым. Облагодетельствовали подарочком и не могли позволить мне сгинуть по глупости и безрассудству. Гибель второго тахамаука с „Азмасфоха“ кое-чему научила». – «Это вздор, это на поверхности, – досадливо отмахнулся Радау. – Ты все еще не понял. Думаешь, цепочка твоих смертей и воскрешений и есть тот последний капкан, чтобы тебя остановить? Ну да, тебя тряхнуло. Слегка, на пару минут. А потом ты принял все, как есть, и попер дальше. Волоча капкан за собой и не придавая ему подобающего значения… Кляйн, да ведь ты сейчас бессмертен. Ты волен творить любые безумства. Бросаться в жерло вулкана, выходить в открытый космос без скафандра, нападать на эхайнского гранда с голыми руками. И тебе ничего не будет. Ровным счетом ничего. Ты обманешь свою смерть столько раз, сколько пожелаешь. Но! До тех пор, пока в тебе сидит осколок „длинного сообщения“. И ни секундой дольше. Scheisse, ты будешь хотя бы как-то отзываться на мои слова, или тебе в самом деле наплевать?!» – «Как удачно, – сказал Кратов, усмехаясь, – что осознание собственной неуязвимости не пришло ко мне раньше. Воображаю, каких дров я мог бы наломать». – «А раньше было нельзя, – сказал Радау. – Teuer ist das Ei zum Osterfest…[31] Тьфу, да ты издеваешься, Кляйн! Чтобы я нес такую чепуху в здравом уме и твердой памяти! Кем ты меня вообразил?! О чем бишь мы… Да, раньше никак. Кто мог знать, что ты продвинешься так далеко! И что же, Кляйн? Готов ли ты отказаться от личного бессмертия ради сомнительной и все еще неясной цели?» – «А как бы ты поступил, Грайс?» Радау скорчил недовольную гримасу, которая на его обожженном лице выглядела ужасающе. «Хочешь ответить сам себе, Кляйн? Валяй, это твой сон, твое право. Но подумай и о других. Рашида… Стас Ертаулов… они даже не подозревают о своих выигрышных билетах. Но захотят ли они, узнав, порвать их и выбросить?» – «Хорошая попытка, – сказал Кратов. – Бессмертие, неуязвимость. Заманчиво. Вполне может быть правдой. Но есть один кусочек этой мозаики, который никуда не вписывается». – «Какой еще кусочек?!» – проворчал Радау. «Командор Пазур. Четвертый носитель нашего „длинного сообщения“, который умер. Что сталось с его выигрышным билетом?» – «Как же ты наивен, Кляйн! – укорил его Радау. – Пазур… Ты уверен, что он умер, а не скрывается, но более удачно, чем Стас Ертаулов? Ты уверен, что ему вообще досталась своя часть „длинного сообщения“? Ты уверен?..» – «Я давно уже ни в чем не уверен. Только и делаю, что проверяю на практике». Радау ухмыльнулся. «Ты даже не задумался. Не взвесил открывающие возможности. А ведь это не какая-нибудь там Авалонская Башня, это замануха ни с чем не сравнимая. Вот так упрямство, вот так устремленность! Да ты словно гарпун Судного дня! Во что тебя превратила жизнь, Кляйн, в какого монстра?.. Ну, тогда напоследок. Перед тем как расстаться насовсем. Вдруг ты и в самом деле решишь избавиться от „длинного сообщения“, от бессмертия… и от вещих снов заодно. Ты уже придумал, чем заполнишь образовавшуюся в мозгах пустоту? Ведь там будет просторно и гулко, как в заброшенном ангаре! Так и будешь тянуть свой век с пустотой внутри?..» Радау захохотал, резво поднялся и вышел прямо сквозь внутреннюю обшивку пилотской кабины, и его место тотчас же, без малейшей паузы и церемоний вновь занял советник Правящего дома Кьейтр Кьейрхида. «Хватит слушать всякие бредни, доктор, – сказал он строго. – У нас с вами впереди вечность, а потому каждая минута дорога. Вот вам универсальное жизненное правило: когда не знаете, кому молиться, молитесь богам из машин. „Длинное сообщение“ снова с вами. Вы всецело находитесь в его системе координат и приоритетов. А посему пожалуйте вниз». – «Куда это еще – вниз?» – усомнился Кратов. Советник приблизил к нему морщинистое лицо, огромное, словно циферблат курантов. «Браслеты-близнецы! – промолвил он не предполагающим возражений тоном. – Вниз – значит вниз!..»
«Это здесь, – подумал Кратов. Подумал во сне, на полпути к пробуждению. – Я нашел».
– Вниз, Китенок! – приказал он, не открывая глаз.
«Ты уверен?» – осведомился биотехн.
– Я давно уже ни в чем не уверен! – с некоторым даже торжеством ответил Кратов.
Патриций Нфебетнехп, бывший член экипажа галактического супертанкера «Азмасфох-Вэлвиабэтха», а ныне струльдбруг и добровольный отшельник, сидел на берегу ручья. Он был плотно закутан в просторный и, по всей видимости, очень теплый плащ, черный, в чешуйках с антрацитовым блеском. Из образовавшегося кокона наружу торчала только лысая макушка со вздыбленными пегими космами. Кабы не эта деталь, тахамаука легко можно было принять за часть прибрежного ландшафта. Чем он, в общих чертах, и являлся.
Не доходя десятка шагов, Кратов остановился и старательно откашлялся. В стылом воздухе это прозвучало, словно выстрел. Никакой реакции со стороны тахамаука, однако же, не последовало. Кратов подошел вплотную и, немного поколебавшись, присел рядом на торчавшую из галечника корягу.
– Патриций, – позвал он, сообщив своему голосу всю мягкость, на какую только был способен. – Патриций Нфебетнехп…
Бурый кокон с лысой оконечностью не подавал признаков жизни.
«Я совершенно не готов к этому контакту, – подумал Кратов с неудовольствием. – Откуда мне знать, что здесь можно делать, а что нельзя, где границы между деликатностью и дерзостью? Болтовня с борзописцем в винтажных интерьерах не в счет – хотя бы потому, что я не до конца уверен в ее реальности. Из каких источников я вообще мог бы почерпнуть правила поведения незваного гостя в Скрытых Мирах? Может быть, здесь вообще не принято разговаривать, а изъясняются исключительно на языке жестов, которым я все едино не владею. Или ведут неспешную переписку посредством какой-нибудь голубиной почты. Хотя до сих пор я не видел никакой твари, хотя бы отдаленно напоминающей голубя. Потому что могут быть вовсе и не голуби, а черепахи. Почтовая черепаха. Почему бы нет? В мире, где никто уже не спешит… Я вторгся в чужой монастырь со своим хамским уставом и пытаюсь разговорить существо, совершенно утратившее интерес к жизни. И, если пренебречь малозначимыми физиологическими нюансами, пребывающее в статусе мертвеца. С кем только не доводилось мне устанавливать контакт, но с мертвецом впервые. С чего я решил, что мне это удастся?» Продолжая заниматься мысленным самобичеванием, он безотчетно протянул руку и коснулся той части кокона, где могло бы скрываться плечо тахамаука.
Нфебетнехп вздрогнул, словно от энергетического разряда.
Прозвучал тусклый неживой голос:
– Кто правит Империей?
«Да что с вами всеми такое», – подумал Кратов.
– Тахагаурарен Тахиттин Тинахтахаун, – оттарабанил он. – Двадцать седьмой…
– Все тот же император, – пробормотал Нфебетнехп. – Ничего не меняется. Время остановилось.
– Патриций, – сказал Кратов. – Время течет по-разному.
Тахамаук с видимым усилием попытался развернуться к нему всем телом, но застрял на половине движения. Так и сидел вполоборота, кося одним глазом в сторону собеседника. Ему это не доставляло никакого неудобства, хотя у Кратова от одного только зрелища заныла шея.
– Расскажи мне про время, – сказал живой мертвец, и в этой фразе слышалась вековая ирония.
– Лучше я расскажу про космический транспорт и экзометрального зверя, – промолвил Кратов.
– Не нужно, – отозвался Нфебетнехп. – Я знаю эту историю.
Он выдыхал каждое слово из самых глубин своего древнего тела, делая долгие промежутки, словно бы вспоминая стершиеся смыслы и правила. Казалось, вот-вот он замолчит насовсем и больше не издаст ни звука.
«Ну, хорошо, – подумал Кратов. – Он мертвец по своей воле. Я дважды погибал и воскресал, и это только подтвержденные случаи. Имею право считать себя почетным мертвецом. Мы обитаем в одной парадигме. Он обязан меня выслушать. И не просто выслушать, а проникнуться моей идеей. Если я что-то понимаю в психологии тахамауков… а понимаю я немного, но кое-какие гипотезы могу строить… у меня найдется, что ему предложить в награду».
– Другой транспорт, – сказал он настойчиво. – Другое время. Эту историю вы не знаете.
Минула геологическая эпоха. Утонули континенты, вымерли динозавры, легли и растаяли ледники.
– Я слушаю, – произнес Нфебетнехп.
Ручей бежал по своим ручьиным делам, шурша ледяными струями по крупному галечнику, явно искусственному. Время смешалось с холодным воздухом и оцепенело. В черных небесах незримо плыли броневые плиты, с наивным усердием отгораживавшие Скрытый Мир от всех прочих миров Галактики.
Кратов рассказывал про грузопассажирский корабль класса «гиппогриф», бортовой индекс «пятьсот-пятьсот», более не существовавший во плоти. Про то, что сталось с его экипажем.
Патриций Нфебетнехп то ли слушал, то ли дремал. С мертвецами все неочевидно.
Кратов закончил историю и поведал о своих намерениях.
Минула еще одна геологическая эпоха. Звезды разгорелись и угасли, планеты сошли с орбит и погибли.
– Мне это неинтересно, – наконец ответил Нфебетнехп. – Не нужно спрашивать, почему.
– Тлеть, а не гореть, – сказал Кратов. – Стать растением в корявой замшелой коре. Забывать имена, события и даты. Забыть даже самого себя. Прожить яркую жизнь, все утратить и обесценить прожитое. Это достойно мыслящего существа?
– Вполне, – откликнулся Нфебетнехп.
– Заживо гнить на берегу ручья, бездумно наблюдая, как поток уносит смыслы и сути. Ничего не ждать и ничего не помнить. Отринуть всех, кто был дорог.
– Пустое, – сказал Нфебетнехп. – Все пустое. Все предрешено.
– Хранить то, что вам не принадлежит, и не доставить по назначению.
– Что изменится? – спросил Нфебетнехп. И сам же ответил: – Ничего нельзя изменить. Потому что ничего и никогда не меняется.
Кратов иезуитски усмехнулся:
– Пустое, – повторил Нфебетнехп. – Ты, я вижу, быстроживущий. Мне все равно, как ты тут очутился. Тебе пора уходить.
Он начал отворачиваться. Неуклюже и медленно, будто боялся рассыпаться в движении.
– Но я могу вам обещать кое-что заманчивое, – сказал Кратов.
Он придвинулся вплотную к слоновьему складчатому уху и негромко, почти шепотом назвал свою цену.
Завершился протонный распад, свет угас, вселенная наполнилась черными дырами, что поглощали вещество и испаряли энергию, неуклюже имитируя астрофизическую реальность мироздания.
– Что я должен сделать? – спросил патриций Нфебетнехп.
– Вы с ума сошли, Консул, – сказал советник Кьейтр Кьейрхида осуждающе. – Ничего, что я так вас называю? Для доктора ксенологии вы ведете себя чересчур безрассудно и мало заслуживаете почетного обращения.
На сей раз не было ни раскладного стульчика, ни чадящей сигары, ни даже ртутных одеяний. Советник сидел на сером валуне, безо всяких удобств, не на что облокотиться или откинуться, отчего на изборожденном его лице читалось громадное неудовольствие. На советнике был простой летный комбинезон с эмблемой Правящего дома, лысая голова непокрыта, иззябла и потому сильнее обычного напоминала необитаемое небесное тело.
Не отвечая, не замедляя шаг, Кратов обогнул тахамаука – тот проводил его взглядом, исполненным возмущенного недоумения, – и прижался лбом к теплому, шерстистому боку Чуда-Юда.
– Китенок, – позвал он. – Только честно: я здесь один?
«Ты во всей Галактике такой один, – не припозднился биотехн. – Мягко говоря, самобытный. Тахамаук, что сидит на камне и делает вид, будто злится, недалек от истины в оценке твоих манер».
– А то, – сказал Кратов с удовлетворением и наконец соизволил оборотиться к советнику. – Я, грешным делом, подумал, что вы мне снова мерещитесь.
– Вряд ли галлюцинация моих габаритов поместится в вашем больном воображении… доктор, – ядовито заметил тот.
– Не возражаете, если я вас ущипну?
– При условии, что вы не возражаете, если я оторву вам руку. Каким недобрым ветром вас занесло в Скрытый Мир?
– Но вы сами указали мне путь.
– Когда меня спросят, я стану это отрицать. Когда спросят вас, вы должны будете привести какую-нибудь более основательную аргументацию.
– Когда спросят меня, я не стану отвечать. Поверьте, я умею быть дерзким и неучтивым.
– Даже с теми, кто старше и выше вас – я имею в виду, во всех смыслах?
– В наших общих интересах не обрушивать ситуацию в форсаж и не загонять меня в угол.
– Какие дары вы посулили бедняге Нфебетнехпу, что он так легко согласился участвовать в вашей авантюре?
– Легко! – фыркнул Кратов. – Впрочем… Как часто обитатели Скрытых Миров возвращаются к прежней жизни?
Советник с самого начала взирал на него, как на слабоумного, но теперь вытаращился с нескрываемым смятением и даже привстал со своего насеста.
– Никогда! – объявил он торжественно. – Ни единого разу за все то время, что существуют Скрытые Миры. Такое невозможно, потому что противоречит самой идее Скрытых Миров. Это не курорт, не санаторий, чтобы перевести дух, отвлечься, залечить душевные раны. Скрытый Мир – это пространство невозвращения, куда уходят с полным осознанием поступка. Если угодно, это фазовый переход личности при сохранении естественной физической оболочки.
– Но не физическая смерть.
– Нет, не смерть. Что такое смерть? Разрушение тела и диссипация личности. Необратимая утрата уникального информационного кластера. Для высокоразвитой цивилизации такое неприемлемо. Это один из последних эволюционных вызовов, на который до сих пор не найдено равноценного ответа. Мы, тахамауки, предприняли попытку разрешить теорему необратимости теми средствами, что были в нашем распоряжении. Отказ от биологической смерти, если точнее – радикальное замедление процесса умирания. Да, это наложило свой отпечаток на всю нашу культуру. В глазах молодых, динамичных, быстроживущих рас мы выглядим странно. Некоторые считают, что мы уже рождаемся стариками. Это не так. Мы долго живем, медленно стареем и бесконечно долго умираем.
– Я не силен в семантике языка тахамауков, – сказал Кратов, – но чем отличается необратимость от невозвращения?
– Похоже, вы пришли к неким широким обобщениям, побеседовав с двумя мегапатриархами…
– Мегапатриархами? – переспросил Кратов.
– Ну да, с обитателями Чагранны, – раздраженно сказал советник. – Разве нет? Кто назовет их юнцами, пусть первый бросит в меня камень. Как еще их называть для ясности?! Бесспорно, они не выглядят темпераментными оптимистами…
– Счастливыми они тоже не выглядят.
– Пустое, – отрезал советник. Кратов невольно усмехнулся: похоже, эта фраза у тахамауков была в ходу. – Старческие капризы. Мегапатриархи обожают выглядеть несчастными. Жалуются, что забыты и одиноки. Это универсальное свойство инобытия. Вот умрете и узнаете…
«Спасибо, я уже, и, как обнаружилось, не однажды», – подумал Кратов с большим сарказмом.
– А что до мнимой бытовой аскезы, – продолжал советник, – то все относительно. Я побывал во многих мирах, не исключая Земли, мне знакомо стремление молодых рас окружать себя чрезмерной роскошью и неоправданным комфортом. Мы прошли стадию демонстративного гедонизма еще в ту пору, когда человечество только-только покинуло пещеры и училось строить хижины. Вы тоже когда-нибудь поймете, что быт должен быть рационален. Мы, тахамауки, равнодушны к комфорту. Когда вы видите меня сидящим в роскошном кресле, курящим сигару из отборных табачных листьев, это лишь ваше помпезное представление о расе тахамауков.
– Неужели вы надули меня с монастырским ликером?! – наигранно возмутился Кратов. – А говорили, что все было с вашего корабля, что питаете слабость к раритетам…
– Так и есть, – сказал советник, не моргнув глазом. – Я должен был оправдать ваши ожидания! Мы живем в пространстве дополненной реальности, но она дополнена не для нас, а для вас. Весь этот уродливый кич и ампир – плод вашего воображения. А у нас все по-простому: железо и камень. Ну, не совсем железо и не совсем камень… Верите ли, император Тахагаурарен Тахиттин Тинахтахаун живет в пещере.
– Наверное, это не совсем пещера, – не удержавшись, ввернул Кратов.
– Разумеется, – промолвил советник пренебрежительно. – Не то естественное укрытие, в каком дикий предок укрывался от непогоды и аппетитов окружающей фауны. Но никакой роскоши, никаких драгоценностей. Лишь то, что необходимо для отправления имперских практик. Все прочее можно вообразить. При желании. Что на самом деле необходимо тому, кто владеет Империей, чтобы править?
– Рычаги власти, – осторожно предположил Кратов.
– О, этого в достатке! – отмахнулся советник. – Но что нужно творцу, чтобы творить?
– Комфорт. Покой. Душевная гармония.
– Ничего, – отчеканил тахамаук. – Ничего из перечисленного. То есть абсолютно. Акт творения происходит в сознании творца. И уж дело его доброй воли придать плодам своих умственных трудов материальные формы и поделиться с остальным миром в той знаковой системе, каковая этому миру доступна.
– Пожалуй, человечеству предстоит долгий путь в этом направлении, – заметил Кратов.
– И нелегкий! – уточнил советник.
– О да!.. – с ироническим энтузиазмом согласился Кратов. И тут же сменил тему: – В Скрытых Мирах были попытки самоубийства?
– Постоянно, – признал советник. – Ложные представления о свободе воли, эскапистские интенции, атавистические инстинкты… Так длится, пока однажды мегапатриархи не уяснят, что мы не позволим им умереть. Это неприемлемо для расы тахамауков. Мы отвергли смерть как терминальную стадию жизнедеятельности. Тахамаук может умереть лишь по нелепой случайности. В Скрытых Мирах случайностей не бывает. Скрытые Миры устроены так, чтобы никто не мог причинить себе вреда, ни намеренно, ни случайно.
– Но почему вы не оставляете им… мегапатриархам… выбора?
– Выбора? – сощурился советник. – Доктор, называйте вещи своими именами.
– Почему вы не позволяете им умереть? – терпеливо повторил Кратов.
– Потому что мы договорились не умирать, – высокомерно сказал советник. – Так решила Империя. Не кто-то сильный и властный постановил за общество. Нет, это был солидарный общественный договор. И уж много после, досконально разобравшись с физиологическими механизмами… что редко кому удавалось в Галактике… мы заключили соглашение со смертью.
– Звучит впечатляюще, – сдержанно сказал Кратов.
– И выглядит сообразно. О, это был феерический ритуал вселенского масштаба! – воскликнул советник с воодушевлением. – Существуют прекрасные видеодокументы. Если случится так, что Галактическая Империя тахамауков окажется в сфере ваших интересов, найдите время для просмотра… Разумеется, смерть как метафизическая сущность на ритуале во плоти не присутствовала. Это не помешало тахамаукам довести до сведения смерти, дабы она впредь на нас не рассчитывала. – Он усмехнулся. – Поскольку в установленные законом и здравым смыслом сроки возражений не воспоследовало, соглашение считается заключенным и действует. Звучит забавно, не так ли? Мы, тахамауки, умеем совмещать комичное с серьезным. И свято чтим действующие соглашения, какими странными бы они не выглядели.
– Скрытые Миры и есть та цена, которую вы платите за отказ от смерти?
– И, как я уже говорил давеча, в шаровом скоплении Теанерика, резервное хранилище информации. Мегапатриархи не просто коротают здесь свои бесконечные века. Они хранят нашу культуру. Мы не желаем бессмысленно распылять свое наследие. Для нас ценен всякий информационный квант. Не существует знания полезного или бесполезного, дать ему оценку может лишь время. Согласен, бережливость доведена до абсурда, но… Это не пантеон и не музей. Кьенгитр Ксиннантара, с которым вы перекинулись парой незначащих фраз в его библиотеке и наверняка выслушали ламентацию о забвении, продолжает творить. Его opus magnum[33] под названием «Пять принцесс на Острове Слез», начатый еще в пределах Империи, завершен более чем наполовину, и мы питаем обоснованную надежду увидеть его опубликованным. Ну, «Архетипическую симфонию под созвездием Семигранника» Унпаранана Унгатарина вы уже слышали хотя бы фрагментарно… (Кратов не сразу сообразил, что речь шла о буянившем посреди площади светомузыкальном агрегате.) У вас, быстроживущих, в ходу метафора «невосполнимая утрата». Так вот, для тахамауков она неактуальна. Мы ничего не утрачиваем. Если случится нечто ужасное и мы лишимся всех своих знаний, то здесь, в Скрытых Мирах, находится резервная копия нашей цивилизации.
– Не такие уж они скрытые, эти ваши Скрытые Миры, – не удержался от шпильки Кратов. – Попасть в их пределы не составило большого риска.
– Как вы заметили, – с достоинством возразил советник Кьейтр Кьейрхида, – мы совершенствуем средства конспирации по безопасному для невольных визитеров сценарию. От прохиндеев же вроде вас более подходят иные меры, которые мы не можем себе позволить по этическим соображениям.
– Так, может быть, ваши усилия избыточны? Откройте свои Скрытые Миры. Избавьтесь от секретов Полишинеля. Галактическое Братство вполне способно проявить уважение к любым, даже самым странным обычаям своих сыновей.
– Империя тахамауков ценит безмерную толерантность Галактического Братства, – надменно заявил советник. – Но мы должны оценивать угрозы и вне пределов Братства, не так ли? Союзы приходят и уходят, Империя вечна.
Ретирада из Скрытого Мира оказалась незатейливой и даже будничной. Легко обнаружился штатный портал, который вынес Чудо-Юдо-Рыбу-Кита за пределы защищенной зоны и самопроизвольно выплюнул на границе туманного кольца, когда-то бывшего кометным поясом, но стертого в прах из соображений безопасности. Поворчав для поддержания реноме и посетовав на негостеприимство хозяев, биотехн вновь нырнул в экзометрию с тем, чтобы вернуться на Аид.
«Тавискарон» прибыл вечером третьего дня, когда Кратов уже отоспался, вдоволь наплескался в хрустальных холодных водах и начал скучать. Командор Элмер Э. Татор, соорудив значительное лицо, явился к нему в один из пустовавших отсеков командного центра с докладом. Отчитавшись об исполнении всех поручений по списку, он на мгновение вышел из официозной роли и тревожным шепотом поведал Кратову о новых пассажирах:
– Какие-то странные. Всю дорогу молчали, даже к обеду не появлялись, Мадона запугали своими переглядываниями…
– Как реагировали Брандт с Мурашовым? – рассеянно осведомился Кратов.
– Мурашов остался на Земле, – сказал Татор с некоторым удовлетворением. – Его контракт не простирался дальше шарового скопления. Что же касается Брандта… ну сам посуди, какие у Брандта могут быть реакции?!
Они дружно посмеялись по поводу эмоциональных проявлений второго навигатора, после чего Татор вновь сделался формален и объявил:
– Я также имел высокую честь доставить на Аид инспектора Академии Человека, госпожу Шарону Терлецкую. – Деликатно откашлявшись, он добавил: – Для легализации предстоящих мероприятий и соблюдения прав всех участвующих в них персон.
– Все правильно, – успокаивающе сказал Кратов. – Я сам на этом настоял.
На чеканном лице Татора отразилось громадное облегчение.
– Собственно, госпожа Терлецкая уже здесь, – сказал он, кивнув в сторону двери отсека.
– И отчего же она не заходит? – полюбопытствовал Кратов.
– Полагаю, наслаждается здешними красотами. Примерно так. – Татор сделал блаженное лицо, зажмурился и раскинул руки. – Ах! Как легко дышится! Какие чистые небеса! Какие травы и цветы! Ах!..
Они не упустили посмеяться и над живыми реакциями высокой гостьи.
– Что ж, проси, – сказал Кратов.
Спустя несколько минут дверь распахнулась, на пороге выросла высоченная худая дама в походном комбинезоне колониального фасона и песочных расцветок. Седой ежик придавал ей весьма аскетический вид, большие черные глаза навыкате пылали, смуглое вытянутое лицо выражало крайнюю степень неудовольствия.
– Что вы затеяли, доктор Кратов? – осведомилась инспектор Шарона Терлецкая вредным скрипучим голосом.
– Вы должны знать, – продолжала госпожа инспектор, – что решением Президиума Академии Человека интеллектронный прибор, который вы называете рациогеном, известный также под названиями «полиспектральный интеллектуализатор», «церебральный нейрогенератор» и «гиперментар», признан опасным изобретением и должен быть разрушен незамедлительно по обнаружении. – Выпалив эту фразу единым духом, она деловито огляделась и спросила саркастически: – В конце концов, мне предложат сесть, или традиции гостеприимства в этом мире не действуют?
– Если честно, – сказал Кратов, слегка опешив под таким натиском, – я не здесь собирался вас принимать.
– И где же? Возле своей адской находки?
Прежде чем Кратов нашелся с ответом, дверь вновь растворилась и появился Феликс Грин, который с непроницаемым лицом нес на вытянутых руках бог весть где найденное кресло. Госпожа Терлецкая провела длинным сухим пальцем по сиденью, поморщилась и села, закинув ногу на ногу. В дверях тотчас же возник Брандт, транспортируя тем же способом, на весу перед собой, квадратный столик из прозрачного пластика, каковой со всевозможной деликатностью впихнул между Кратовым и Терлецкой. Оба навигатора замерли возле входа навытяжку, демонстрируя всецелую готовность исполнить любой каприз. Феликс Грин, кажется, и не дышал даже; впрочем, это было его обычное упражнение в минуты особенного эмоционального напряжения.
– Э-э… и прохладительного, – спохватилась госпожа инспектор.
В коридоре возникла некоторая суета, послышались невнятные возгласы: «Я!..» – «Нет, я!..» – «Отвали, ты не умеешь!..», затем шорохи и тени сконденсировались в красного от усердия Белоцветова с подносом на уровне выпяченного подбородка. Жгучие очи госпожи Терлецкой полезли из орбит. Стиснув зубы, дабы не ляпнуть что-нибудь легкомысленное, Белоцветов умело расположил на столике высокие бокалы, сосуд с зеленоватым содержимым, вазу с фруктами и узорчатые салфетки, после чего втиснулся между навигаторами и застыл в ожидании. Затянувшаяся пауза грозила взорваться чем-нибудь положительно неприличным. Кратов молчал и внутренне веселился. Навигаторы обреченно потупились. Белоцветов прикрыл глаза. Более сдерживаться он не мог.
– Еще чего изволите, барин? – выдохнул он, напыжась.
Из коридора донеслось сдавленное ругательство на французском. Госпожа Терлецкая открыла рот.
– Ступай, голубчик, – промолвил Кратов и совершил небрежный отсылающий жест. – И вы, братцы, ступайте. Надобно будет, призову сызнова.
Толкаясь и застревая в проеме, охальники сыпанули прочь. Дверь закрылась, отсекая переговорную зону от дружного ржания и прочих коридорных непотребств. «Стоит на мгновение отлучиться, и корабль превращается в растленный портовый бордель!» – говаривал в таких случаях командор Элмер Э. Татор.
– А это что за перформанс? – упавшим голосом спросила госпожа Терлецкая.
– Видите ли, инспектор… – начал было Кратов.
– Шарона, – прервала его госпожа Терлецкая. – Экономьте фонетические усилия, доктор Кратов. Но не требуйте того же от меня, вы не женщина цветущего возраста.
– Шарона, – охотно согласился Кратов. – Так вот: я рассчитывал принять вас на борту «Тавискарона», в более комфортных условиях. Но вы застигли меня врасплох…
– Я обычно так и поступаю с теми, кто пренебрегает указаниями Академии Человека.
– …отчего доблестный экипаж вынужден был импровизировать на ходу. Не упустив при этом обычных своих невинных шалостей.
Шарона пренебрежительно огляделась. Серые пыльные стены, овальное окно с потеками, подозрительно хрустящий под ногами пол.
– Условия не хуже других, – сказала она снисходительно. – Давайте же перейдем от невинных шалостей к опасным.
– Могу вас заверить, – сказал Кратов самым доверительным тоном. – Рациоген или, как вы его называете, адская находка, находится под полным моим контролем.
– Я называю его «гиперментаром», – сердито поправила Шарона. – И хотела бы уточнить, какую именно из своих навязчивых иллюзий вы полагаете полным контролем.
– Вы, верно, знаете, что это не первая моя встреча с рациогеном, – тщательно подбирая слова, начал Кратов.
Шарона молча кивнула.
– Когда-то давно Дитрих Гросс живо обрисовал мне все страхи научного сообщества, связанные с бесконтрольным применением стимуляции интеллектуальных ресурсов человека. Это звучало эмоционально и убедительно для неокрепшей юношеской натуры. Многое из высказанных опасений я неосознанно принял на веру. Хотя бы потому, что наша беседа происходила вскорости после того, как я сам пережил контакт с рациогеном. И… не был сильно напуган. Скорее, озадачен. Испытанные мной ощущения были ослепительны, но, когда все закончилось, воспоминания о них вызывали во мне чувство стыда. Мне не понравилось быть мыслящей машиной.
– И тем не менее, вы уничтожили рациоген на Церусе I, – со значением промолвила Шарона.
– Потому что своими глазами увидел его другую сторону, темную, разрушительную. В том, что творилось на Церусе, не было ничьей вины. И сам прибор был не виноват, он лишь выполнял свою функцию. Это была чужая версия рациогена, мы до сих пор не знаем, как он оказался на планете и кто привел его в действие. Рациоген стал источником гуманитарной катастрофы, но создан был не для этого. Злой воли, как у всякого прибора, у него не было. Со сложными системами такое случается сплошь и рядом, порой они ведут себя, как обалдевшие джинны, вырвавшиеся на волю.
Кратов подумал, стоит ли рассказывать инспекторше о генетической чуме на Сарагонде, решил, что она и без него знает об этом трагическом эпизоде, а упоминать о своем участии счел излишним.
– Итак, о той версии рациогена, что мирно дожидается своей судьбы в местном ангаре, – сказал он спокойно. – Наш рациоген совершенно управляем и подконтролен. Думаю, его интеллектронная составляющая слишком ленива, чтобы пытаться захватить власть над миром.
Шарона коротко усмехнулась.
– Меня настораживает, что вы одушевляете прибор, – заметила она. – Личное отношение к упорядоченному набору наносхем всегда было неприятным симптомом. Вы, кажется, имели удовольствие беседовать с доктором Теренсом Морлоком?
– О да, – сказал Кратов. – И рассчитывал, что он найдет возможность участвовать в нашем эксперименте. Да, он весьма немолод, но я знавал и более зрелых галактических туристов…
– Немолод и нездоров, – отчеканила Шарона. – Академия Человека никому не вправе запрещать рискованные выходки, но наши рекомендации обычно весьма убедительны. Доктор Морлок выслушал наши аргументы. Он поворчал, покапризничал, но пришел к заключению, что перспектива долгой и активной научной деятельности предпочтительнее сомнительных пространственных перемещений, и счел за благо остаться дома. Так вот, доктор Морлок говорит о рациогене исключительно как о живом существе. Не о домашнем питомце, которого можно баловать и лелеять, а о равном себе, признавая за рациогеном свободу воли и наличие альтернативной этики. Вас это не смущает?
– Как вы прицепились к безобидной метафоре! – хмыкнул Кратов. – Вам никто не говорил, что иногда я бываю склонен к образным выражениям? Я ксенолог, мне по штату причитается богатое воображение, я какой-никакой, а литератор и, говорят, неплохой рассказчик.
– Нынче не самый подходящий момент для профессиональных баек, доктор Кратов, – неприступно сказала Шарона.
– Тогда факты, – согласился тот. – Несколько дней назад я вынужденно вошел во второй свой контакт с рациогеном.
– Продолжайте, – сказала Шарона пасмурным голосом.
– Не убежден, чтобы в том была чрезвычайная необходимость. Ситуация располагала к непростым решениям, и о средствах задумываться не приходилось. Скажу лишь, что это было скорее забавно, нежели полезно. И когда я достиг цели и совершенно убедился в никчемности моей гипертрофированной интеллектуальности, то мирно, без сожаления прекратил нашу с прибором связь.
– И он просто взял и отпустил вас, – заметила Шарона с сомнением.
– Как всякая сложная интеллектронная система, рациоген наделен избыточным сервильным функционалом. Он предложил мне подумать дважды. Обрисовал штрихами возможные угрозы и преимущества. Предупредил, что мне станет без него скучно. И отступил.
– И никаких остаточных явлений?
– Ни малейших.
– Впрочем, вы бы и не сознались, – сказала госпожа инспектор не без злорадства.
– Оставьте, Шарона, – с неудовольствием проговорил Кратов. – Вы видите в рациогене запрещенное знание и темную угрозу благополучию человечества. А я вижу большой голубой ящик, нафаршированный наносхемами, который просканирует мою память и освободит ее от информационной посылки, угодившей не по адресу. То же относится и к остальным участникам эксперимента. Все, о чем я мечтаю, это перестать быть почтовым ящиком. И, если нам удастся собрать посылку из осколков и заполнить лакуны, я ужасно хотел бы знать, что в ней находилось. Уж очень много разных событий происходило вокруг меня и в связи со мной все эти двадцать лет. Очень большие силы пытались мне помешать. Я хочу, чтобы все закончилось здесь и сейчас. И вы меня не остановите.
– Неужели? – холодно усмехнулась Шарона. – Кажется, вы не до конца представляете возможности мои и Академии Человека, которую я имею честь здесь представлять.
– У меня нет намерений противопоставлять себя административным сообществам Федерации. Я готов потратить на доказательство своей правоты и чистых намерений столько времени, сколько потребуется. Но в итоге непременно добьюсь своего. Не забывайте, я специалист по переговорам с непонятливыми.
– Будьте покойны, я здесь не с декоративными полномочиями.
– В этом качестве вы мне и необходимы.
Шарона неспешно налила себе из сосуда зеленого напитка, принюхалась, подергивая длинным носом, и сделала маленький осторожный глоток.
– Итак, – сказала она, отставляя бокал. – Зачем же я здесь?
– Чтобы положить конец авантюрной вольнице и вернуть события в формальный контекст. Когда «длинное сообщение» переместится в память рациогена, я передам его вместе с прибором Академии Человека. Кто-то должен его прочесть, и это уж точно не я. Моя миссия будет завершена, принимать главные решения – не мой уровень компетенции.
– Вот так возьмете и устранитесь? – спросила Шарона недоверчиво.
– Не просто устранюсь, – жизнерадостно заявил Кратов. – А убегу прочь сломя голову, как черт от ладана. Займусь наконец семьей и любимым делом. Выкину из памяти – моей просторной, наконец-то цельной памяти все эти чудовищные слова: «рациоген»… «длинное сообщение»…
Шарона прищурилась.
– А вы не похожи на существо с промытыми мозгами, – сказала она оценивающе.
– Я существо с мозгами, занятыми черт-те чем, – проворчал Кратов.
– В реке тонут трое, – сказала Шарона. – Ребенок, женщина и старик. Ну, и, допустим, кошка. Кого вы кинетесь спасать?
– Посмотрите на меня, инспектор, – усмехнулся Кратов. – Я что, произвожу впечатление человека, который станет выбирать?! Да я всех вытащу.
Едва они покинули помещение, как суровая натура госпожи Терлецкой претерпела разительные перемены. Аскетичный функционер обернулся восторженной пейзанкой.
– Ах! – восклицала она, подставляя изможденный лик теплым лучам и жмурясь. – Что за прелесть это солнце! Этот воздух с запахами свежих трав, этот шум речных вод! И тут вы с этим чертовым гиперментаром… Идемте же к нему, доктор Кратов.
Тот, улыбаясь, как чеширский кот, совершил изящный приглашающий жест.
Рациогену был отведен один из пустых ангаров на задворках командного центра. Возле разверстых, темневших зловещим провалом ворот застыли на манер адских привратников четыре сервомеха. Вскинутые манипуляторы придавали им вид грозный и фантасмагорический. При виде сервомехов Шарона сразу же замолчала и сделалась меньше ростом. «Я же говорил: все под контролем, – склонясь, шепнул ей Кратов. – Эти стальные парни отпугнут самого дьявола». Разумеется, он преувеличивал. Для целей безопасности были употреблены совершенно иные средства, стороннему глазу неприметные, но намного более эффективные.
Остановившись на пороге, Кратов нащупал ладонями невидимую твердь изолирующего поля. Шарона, уловив его движение, не сдержалась и потыкала в упругую пустоту пальцем.
– Pulsate et aperietor vobis,[34] – произнес Кратов величественным голосом.
– Что это значит? – поразилась Шарона. – Вы, кажется, цитируете христианский Новый Завет?!
– Это все Феликс Грин, наш третий навигатор. Увлекающаяся натура. Классическая латынь – его хронологически последнее хобби. А сейчас, – Кратов воздел указательный палец, – должна прозвучать музыкальная фраза из рождественского гимна.
В первозданной тишине, нарушаемой лишь шорохом травы, разлились хрустальные колокольцы.
– «God rest ye merry Gentlemen», – сказала Шарона безмерно удивленным тоном. – Миленько. Что все это значит?
– Нам разрешен доступ к рациогену, – пояснил Кратов.
– Невзыскательно, – припечатала Шарона, решительным шагом устремляясь в прохладный сумрак.
Они прошли узким коридором, похожим на ребристую трубу, миновали несколько пустовавших отсеков и задержались перед тяжелой бронированной дверью, перехваченной для надежности металлическими полосами.
– Что нам исполнят на сей раз? – иронически осведомилась Шарона.
– А вы умеете петь колыбельные? – спросил Кратов и приложил ладонь к сенсорной панели, неразличимой среди броневых чешуй.
– Кого я должна убаюкать?
– Всех нас.
Госпожа инспектор не успела подобрать достаточно язвительную реплику, потому что ее внимание было привлечено открывшимся за беззвучно отошедшей дверью зрелищем.
Рациоген возлежал на невысоком постаменте в перекрестье световых лучей, словно гигантский брусок льда на блюде. Его бока были избавлены от инея и грязи и сияли чистой беспримесной голубизной. Вокруг прибора бесшумными призраками, без суеты и спешки, орудовали незнакомые люди в белых комбинезонах с капюшонами. Из прежде укрытых в корпусе, а теперь обнаженных панелей отходили тонкие разноцветные кабели. Часть из них была присоединена к двум продолговатым белым капсулам, другая часть была свободна и покачивалась на весу хищными змеиными головами.
Ближайший из белых призраков обернулся и пружинистым шагом направился к визитерам. Еще один последовал за ним, но затем остановился и выжидательно замер в некотором отдалении.
– Привет, братишка, – сказал первый спокойным тоном, как если бы продолжал беседу, прервавшуюся только вчера. – Ты ведь не будешь настаивать, чтобы мы обнялись, не так ли?
– Госпожа инспектор, – сказал Кратов с улыбкой. – Позвольте представить: доктор Сидящий Бык, мое профессиональное альтер-эго и трансцендентальный брат.
– И, чтобы не возникало вопросов, человек-2, – добавил тот, коротко поклонившись. – К вашим услугам, мадам.
– Шарона Терлецкая, – сказала женщина. – Просто Шарона. Как позволите обращаться к вам, сударь?
– Да как угодно, – с обычным равнодушием сказал Сидящий Бык. – Можете звать меня Хэнк.
– Почему нынче Хэнк? – вскинул брови Кратов.
– Потому что я не помню, как было в прошлый раз, – пожал плечами Сидящий Бык.
Шарона взирала на них с диковатым восторгом.
– Воля ваша, – сказала она, – но я все сильнее ощущаю себя в центре какого-то безумного паноптикума.
– Верное ощущение, Шарона, – усмехнулся Сидящий Бык. – Перед тем как начнется самое веселье, хотел бы отрекомендовать вам руководителя нашей группы. Доктор Сандрин Элуа, прошу вас.
Белый призрак, что стоял в сторонке, приблизился кошачьим шагом, откинул капюшон и оборотился молодой русоволосой женщиной с привлекательными, но какими-то ускользающими чертами лица.
– Доктор Кратов… мадам… – Сандрин Элуа обвела всех прохладным взглядом светлых глаз. – Чтобы исключить недоразумения: я тоже человек-2, как и все члены нашей группы.
– Вы нас представите? – несколько опешив, спросила Шарона.
– В том нет нужды, – небрежно заметил Сидящий Бык. – Они простые ассистенты.
– Если возникнет необходимость, – добавила Сандрин низким, проникновенным голосом, – можете обращаться к ним по номерам, что нашиты на комбинезонах, от третьего до двенадцатого. Это работа, и никто не почувствует себя оскорбленным.
– А что с первым и вторым номерами? – спросила Шарона и тут же закусила губу.
– Доктор Элуа – первая, она босс, – не моргнув глазом, пояснил Сидящий Бык. – Соответственно, я второй.
– Я буду руководить всей процедурой, – сказала Сандрин. – Для меня это высокая ответственность и большая честь. Доктор Кратов…
– Слишком много докторов, – проворчал тот. – Зовите меня Консул.
– Консул? – слегка изумилась Сандрин. – Почему именно Консул?.. Впрочем, отчего бы нет. В таком случае, вы вправе обращаться ко мне по имени.
– Ни единой секунды не сомневался, – сказал Кратов с каменным лицом.
Сандрин несколько раз хлопнула просторными пушистыми ресницами и на мгновение сделалась похожа на милую деревенскую простушку. Возможно, в том скрывалась какая-то уловка. Или же Кратову и впрямь удалось озадачить своими репликами человека-2. Судя по довольной физиономии Сидящего Быка, второе было ближе к истине.
– Хотите знать детали процедуры… Консул? – наконец спросила Сандрин.
– Нет, – сказал Кратов. – Вы ведь не станете сверлить мне череп?
– Это лишнее, поверьте.
– Зато я сгораю от любопытства, – вмешалась Шарона, почувствовавшая себя не у дел. – И мы можем что-нибудь придумать насчет черепа?
– Буду рада помочь, – сказала Сандрин ровным голосом. – Во всем, кроме трепанации. Как только начнется процесс ментодампа, иначе – разгрузки памяти, в нашем распоряжении будет достаточно свободного времени для небольшой лекции.
– Как и для большой, – ввернул Сидящий Бык.
– Я полагала, вы уделите мне несколько минут, допустим, за обедом, – неуверенно промолвила Шарона.
– И за обедом, – уверила ее Сандрин, размеренно кивая. – И за ужином. И в интервалах. Ментодамп требует основательной аккуратности и занимает много времени.
– Вы ведь не хотите сказать, что начнете прямо сейчас, – нахмурилась инспекторша.
– Не настаиваем. Но мы совершенно готовы, Прибор… – В устах Сандрин это слово отчетливо прозвучало с большой буквы. Помнится, именно так и называл рациоген доктор Морлок. – Прибор полностью активен, и нет никаких причин откладывать процедуру.
Шарона растерянно обернулась к Кратову.
– Да, госпожа инспектор, – проговорил тот уверенно. – То, что происходит, не экскурсия. Не знаю, как вы, а я шел сюда с определенными намерениями. И выйду с головной болью и чистой памятью.
– Никакой головной боли, – уверила Сандрин.
– Если вообще выйдете… – проворчала под нос Шарона.
– Нет, не выйдет, – заговорщически шепнул ей Сидящий Бык. – И никто не выйдет своими ногами.
Глаза Шароны вновь полезли из орбит.
– Когда ментодамп закончится, все будут спать, – безмятежно пояснила Сандрин. – Капсулы со спящими партиципантами будут размещены в специально подготовленном медицинском отсеке до их полной ментальной и физической реабилитации.
– Я чувствую себя инквизитором, у которого украли аутодафе, – горько вздохнула Шарона.
– Приступайте, госпожа инспектор.
Шарона Терлецкая стояла в изголовье закрытой капсулы, к которой тянулись кабели от рациогена. Лицо ее было исполнено торжественной церемонности.
– Господа, – возгласила она звучным голосом с металлическими нотками. – Дамы. Перед тем как вы приступите к тому, что называете ментодампом, я должна огласить заявления персон, которые сочли за благо уклониться от личного участия в преамбуле. Происходящее мне весьма не по нраву, но я обязана исполнить свой долг. Разумеется, ничто не препятствует включить визуальные обращения, однако же традиция требует, чтобы заявления звучали из уст официального представителя Академии Человека, в каковом статусе я имею честь пребывать. – Шарона выдержала многозначительную паузу, развернула в воздухе перед собой небольшой видеал и приступила к чтению. – «Я, Рашида Зоравица, сущность свободного рода занятий, заявляю о согласии на освобождение своей памяти от недоступного мне и явно лишнего багажа воспоминаний известного свойства, тем более что почти половину жизни и не подозревала о его наличии. Я предупреждена о возможных последствиях и не изменю своего решения, ибо надеюсь хотя бы чем-то оправдать факт своего существования в этом прекрасном мире. Можете перед началом процедуры разбудить меня и услышать согласие изустно, если истосковались по первосортной женской истерике».
Экипаж «Тавискарона» в парадной, люди-2 в белых комбинезонах, Кратов в сером удобном трико на голое тело – все хранили подобающее событию предупредительное безмолвие.
Шарона прошла ко второй капсуле и продолжила:
– «Я, Станислав Ертаулов, вверяю вам свои тело и память для тех целей, какие укажет мой друг и поверенный (не очень понимаю смысл этого термина, но „душеприказчик“ еще хуже) Константин Кратов. По совести, мне наплевать, что может случиться, потому что все самое худшее со мной уже произошло. Что я запрещаю категорически, так это выводить меня из гибернации по пустякам до того, как все закончится».
Она свернула экран видеала и обвела присутствующих строгим взором.
– Полагаю, доктор Кратов огласит свое заявление лично.
– Да, – сказал тот. – Я совершенно готов и полон энтузиазма.
– Желаете сделать какие-либо распоряжения?
– Они давно сделаны.
– Мы ждем последнего партиципанта, – негромко промолвила Сандрин.
Сидящий Бык буркнул что-то невнятное, вроде: «Эти мне имперские ритуалы…»
Кратов согласно кивнул. Несмотря на внешнюю уверенность, он испытывал громадное волнение. По правде говоря, его изрядно потряхивало, больше всего он боялся, что его тревога станет заметна посторонним, и уже завидовал Стасу и Рашиде, которые предусмотрительно погрузились в гибернацию еще на Земле и тем самым счастливо избежали лишних эмоций. Пафос происходящего невольно передался и ему. Уже было ясно, что сообщить будничную приземленность событию не удастся.
– Красивая девочка, – промолвила Шарона, глядя на бледное, обострившееся лицо Рашиды. – Кто она вам?
– Подруга и жена, – сказал Кратов. – А еще беспрерывный шоковый стимулятор.
– Вот как! – Во взгляде Шароны отчетливо читалось осуждение. – Должно быть, она очень вас любит, ежели согласилась на участие в вашей авантюре… А этот молодой человек?
– Мой давний прекрасный друг.
Шарона сделалась еще пасмурнее обычного.
– Мы, люди, не упустим случая рискнуть жизнями самых дорогих и близких, – проронила она и отошла.
«Скоро все кончится, – подумал Кратов. – И все кончится хорошо».
Он уже не был в этом вполне уверен.
Расправив плечи и с некоторой даже надменностью вскинув голову, уверенной походкой он направился к своей капсуле.
– Давай, братишка, – сказал Сидящий Бык, протягивая ему твердую, как поручень, руку.
– Консул, – вмешалась Сандрин Элуа. – Хотя вы и не пожелали вникать в подробности, но кое-что я все же намерена вам поведать.
– Что это дорога в один конец? – не сдержался тот, умащиваясь в капсуле со всевозможным комфортом.
– Засранец, – беззлобно промолвил Сидящий Бык.
Внутри капсулы было прохладно, уютно и клонило в сон. Должно быть, так чувствуют себя младенцы в колыбели. Монотонный, слегка занудный голос Сандрин лишь добавлял умиротворения.
– Мне кажется, вам не до конца понятен технический аспект ментодампа, – говорила она, старательно артикулируя и совершенно пренебрегая логическими паузами. – Вы питаете иллюзию, будто рациоген выкачает из вашей памяти постороннюю информацию по принципу сообщающихся сосудов. На самом деле это не так. Вначале рациоген проведет тотальное сканирование вашей долговременной памяти и выявит изолированные информационные кластеры. Не все из них обязательно окажутся «длинным сообщением», в их число могут попасть и подавленные воспоминания, и прочно позабытые сведения… Затем рациоген попытается локализовать «длинное сообщение» по признакам высокой степени интеграции, наличия защитных программ и парадоксальной информационной плотности. Если второй этап завершится удачно, произойдет копирование кластерного пула в интеллектронные емкости Прибора, где они будут доступны для дальнейшей обработки. Физического освобождения вашей памяти не случится. Поэтому последний этап является наиболее ответственным и деструктивным. Рациоген заполнит пространство «длинного сообщения» нейрофизическим «белым шумом». Иначе говоря, в вашей памяти образуется ментальная каверна. Но поскольку при этом будут стерты и защитные контуры, мы предполагаем, что вашему мозгу удастся скоро и эффективно утилизировать высвобожденные ресурсы.
– А если не удастся?
– Вот всегда ты так, – сказал Сидящий Бык. – Вечно недооценивал машинку, что обитает в твоем черепе, предпочитая играть мышцами. Хотя с годами, я слыхал, все меньше изображаешь из себя тяжелый танк.
– Мы можем лишь строить догадки, – продолжала Сандрин. – Возможно, вам будут сниться странные сны…
– А я как раз надеялся от них избавиться, – фыркнул Кратов.
– …либо вы обнаружите у себя обостренные способности к запоминанию. – Ее трудно было сбить с толку. – Либо что-то принципиально новое, о чем, надеюсь, поведаете мне, как вашему наблюдающему специалисту.
– Вы собрались ходить за мной хвостом?! – нахмурился Кратов.
– До полной ментальной и физической реабилитации, – напомнила Сандрин. – Это не обсуждается. Не волнуйтесь, я не навязчива. Но подобный эксперимент проводится впервые, и представляемый нами Канадский институт экспериментальной антропологии весьма рассчитывает на сотрудничество ваше и ваших коллег.
Кратов представил реакцию Рашиды и с сомнением покачал головой.
– Приглядывать за твоей подругой стану я, – с ухмылкой сказал Сидящий Бык. Он читал его эмоции, как раскрытую книгу. – Или кто-нибудь из наших, кто притворится мной.
– Оборотни чертовы, – проворчал Кратов.
– И последнее, – сказала Сандрин. – Чтобы у вас не было сомнений в моей компетентности. Вы назвали моего коллегу… Хэнка… трансцендентальным братом. Так вот: поскольку в силу своего генезиса я есть не что иное, как объективизированное зеркало памяти и профессиональных качеств доктора Теренса Морлока, можете считать меня его трансцендентальной дочерью. Я альтер-эго доктора Морлока. Говорю это затем, чтобы у вас не оставалось даже малейших оснований сомневаться в моей квалификации. Никто в этом мире не умеет обращаться с Прибором лучше меня… Или вы уже догадались, кто я такая?
Кратов поднял руку и начертил на прозрачной крышке капсулы: «Morlock=Eloi».[35]
– По правде говоря, – сказал он, – меня это должно встревожить.
– Пойдемте, Сандрин, – сказал Сидящий Бык, посмеиваясь. – Вы уже достаточно запугали нашего партиципанта.
Теперь Кратов лежал в капсуле, предоставленный себе и своим мыслям. Он чувствовал себя древним астронавтом в ожидании команды: «Ключ на старт». Время тянулось, ничего не происходило, и он уже всерьез подумывал выбраться отсюда и пойти поболтать с командой «Тавискарона». Некоторая часть его натуры, более склонная к философствованию и потому занимавшая относительно небольшое пространство, однако же деятельно протестовала и приводила не сказать, чтобы убойные, но по меньшей мере заслуживающие изучения аргументы:
«Это финишная прямая. Считай, что ты упал грудью на ленточку. Вряд ли будет завершено дело всей твоей жизни, но немалый и очень существенный отрезок ее ты одолел, и одолел не без чести. Настал такой момент, когда больше некуда спешить и никакой нет нужды в энергичных телодвижениях. Уж поверь, ты заслужил отдых, мгновения сладкого нифиганеделания. Что там впереди, не знает никто. Пользуйся этими мгновениями, переведи дух, расслабься и, ради всего святого, ни о чем не думай!..»
«Я так не могу, – возражала другая часть его же натуры, доминирующая и деятельная, хотя на сей раз ее система доказательств, чего уж там, страдала шаблонностью и декларативностью. – Я так не умею. А вдруг этот, черт его знает, ментодамп разрушит мой мозг и превратит меня в овощ? Не слишком ли я доверился человеку-2 по имени Сандрин Элуа со спрятавшимся внутри нее зловещим доктором Морлоком?»
«Все едино, ты ничего уже не изменишь. Разве что вдруг объявишь во всеуслышанье: ребята, я передумал, все отменяется, всем спасибо, уж лучше я поживу еще какое-то время с тем, что есть…»
«Нет, такого я точно не допущу! Не затем я затеял эту вселенскую игру, чтобы дойти до конца и малодушно остановиться!»
«Вот видишь! Следовательно, лежи и наслаждайся покоем. Научись наконец жить каждой секундой, учиться никогда не поздно…»
«Демагогия!»
«Лучше, чем приумножение энтропии во вселенной…»
Пока он решал, как ему поступить, команда «Тавискарона» явилась к нему сама.
Вначале над капсулой появилось напряженное, непривычно серьезное лицо Феликса Грина.
– Хотите, расскажу какую-нибудь байку? – спросил Грин без особой надежды.
Кратов прислушался к своим ощущениям.
– Не очень, – сказал он. – Без обид, Феликс, ценю ваше участие. Но я жду, чтобы все поскорее закончилось. А оно даже не началось.
Феликса тотчас же сменил командор Элмер Э. Татор.
– На самом деле, – промолвил он торжественным голосом, – уже началось.
– Пока не прибудут тахамауки… – начал было Кратов.
– На самом деле, они уже прибыли, – деликатно прервал его Татор.
– Почему мне не сообщили?!
– Вот я и сообщаю. Все возятся с этим печальным верзилой, им не до тебя, Кон-стан-тин.
Кратов живо представил себе картинку и невольно улыбнулся.
– Инспектор Терлецкая и с него истребовала заявление? – спросил он.
– Разумеется, – с трудно скрываемым весельем сказал Татор. – Бедняга тахамаук, похоже, не понял, чего от него добиваются.
– Как объяснил его спутник, импозантный и напыщенный, – сообщил, нависая над командорским плечом, Белоцветов, – у них, видите ли, не принято многократно подтверждать однажды принятые личные обязательства. На всякий случай, совершенно чтобы отделаться, нашей вельможной даме вежливо покивали.
Возле капсулы возникла легкая суета, знакомые лица пропали, а на их место заступили двое в белом. На груди у одного начертана была большая цифра «восемь», у другого «девять». За исключением этого обстоятельства, оба выглядели сущими близнецами.
– Доктор Кратов, – сказал Восьмой. – Я собираюсь инициировать связь «прибор-мозг» с помощью инфора, иначе говоря, прекрасно вам знакомой «шапки Мономаха», но, разумеется, модифицированной для целей процедуры. Вы готовы?
– И давно, – спокойно сказал Кратов. – Для меня такое не в новинку.
…И снова было зеркало, и снова он сам стоял по ту сторону дымного стекла, оба – оригинал и отражение – в одинаковом сером трико, в котором, нераздельные, отправились в долгий сон по воле рациогена. «Хочешь войти?» – усмехаясь, спросило отражение. «Оставь игры в Алису и Зазеркалье до лучших времен, – потребовал он. – Что, у „длинного сообщения“ иссякла фантазия, коли оно во второй уже раз подсовывает в мои сны меня же самого?» – «Но ты сам утверждал, что давно все понял. Что все твои собеседники в снах, живые и мертвые, всего лишь преломленное отражение тебя самого. Что всякий раз ты говоришь с самим собой, и никто из твоих оппонентов никогда не оперировал объемом знаний, превышавшим твой собственный. Маски сорваны, друг мой. Это последний акт безумно затянувшейся драмы, когда кульминация уже разыграна и действие плавно катится к финалу, занавесу и выходу на аплодисменты». – «Не так безысходно. Если уж мы перешли на художественную терминологию, это ложный финал. Все думают, что дело сделано, самое трудное позади, главного героя ждет вожделенный приз и успокоение в объятиях возлюбленной…» – «Возлюбленных! – ернически уточнил Зазеркальный. – Двух или трех… сколько их там у нас?» – «Остановимся на двух, – строго заявил Кратов. – Прочие не в счет, несерьезно… хотя…» Он вдруг вспомнил визит седовласой великанши в его каюту на Старой Базе. Считать все, что там произошло, несерьезным было весьма опрометчиво, и Авлур Эограпп с таким отношением точно не согласилась бы в своей убийственно неоспоримой манере. «Ну да, ложный финал, – продолжал Зазеркальный, веселясь. – Синица в небе, а журавль в руках. Предположим, избавишься ты от „длинного сообщения“, а дальше?» – «Это уже не моя забота», – упрямо возразил Кратов. «Давай, уговаривай себя. Поглядим, надолго ли тебя хватит и как долго ты сможешь находиться в стороне. Кому-то нужно понять, о чем „сообщение“, кто адресат и как с ним поступить впоследствии. Вскрыть сундук, не имея ключей». – «Точно не мне. Я не считаю себя тупицей, но криптография высшего уровня определенно находится вне пределов моего понимания». – «Ты гонялся по Галактике за рациогеном, – сказал Зазеркальный. – Повздорил с тектонами. Всполошил тахамауков. Наследил в конструктах археонов. Умер и воскрес…» – «Дважды!» – напомнил Кратов. «Ага, дважды. По меньшей мере…» – «Да мать же вашу… Я еще чего-то не знаю о себе?!» – «Уж во всяком случае, здесь я тебе не помощник. Ведь я – это ты, я знаю лишь то, что знаешь ты сам. Хотя, возможно, упускаешь из виду. А моя задача – напомнить тебе. – Зазеркальный вдруг сделался сварлив. – Не перебивай! В конце концов, никто из нас не ведает, когда прервется этот последний сон». – «Последний ли?» – недоверчиво переспросил Кратов. «Последний, успокойся… К чему я клоню? Ты проделал долгий путь, пережил бездну событий. Пренебрег личным бессмертием и вещими снами, которых больше не будет, ибо все эти маленькие радости идут бонусом к „длинному сообщению“. И после всего просто возьмешь и отойдешь в сторону?!» – «Да, черт возьми. Я только о том и мечтаю. Не хочу больше быть отмеченным – ни Хаосом, ни Мирозданием, ни судьбой по прозвищу „Удача“. Пусть высшие силы оставят меня в покое. Семья, работа… и маленькие радости совершенно иного свойства». – «Да ведь ты и впрямь веришь в эту лабуду! – удивился Зазеркальный. – И почему я должен тебя уговаривать? Ах, да… это ты сам споришь с собой на просторах внутреннего „Я“. И твое рационально настроенное эго, с его вновь открывшимися патриархальными ценностями, одерживает пиррову победу над рисковым и неустрашимым, но чуточку подуставшим альтер-эго, что верховодило тобой на протяжении двадцати последних лет». – «Что в том плохого? – пожал он плечами. – Я уже не мальчик резвый, кудрявым никогда не был…»[36] – «А влюбленным?! – требовательно вскричал Зазеркальный. – Хотя бы от новых влюбленностей не зарекайся, не разочаровывай меня!» – «Бог знает что ты несешь, – строго возразил Кратов. – Если я выкарабкаюсь из этого ни с чем не сообразного сна, то уж точно стану другим». – «Лучше или хуже?» – «Другим, – упорствовал он. – У меня родится дочь, и я намерен заняться ее воспитанием». – «Научишь ее драться и переть тяжелым танком в направлении угрозы?» – «И этому тоже». – «А чему ты научишь сына?» Кратов надолго замолчал. «Думать, слушать и говорить, – сказал он наконец. – Драться его научат без меня». – «Как это скучно, – протянул Зазеркальный. – Домосед, добропорядочный отец семейства… Очень надеюсь, что ты прямо сейчас пытаешься лгать самому себе». – «Иди к черту!» Зазеркальный не обиделся. Он слегка повернул голову, будто прислушиваясь к чему-то. «Ты заметил? Мы вот уже целую вечность несем какую-то пошлую чушь», – сказал он замирающим шепотом. «Должно быть, главное давно уже сказано». – «Пожалуй. Это финал, а финалы всегда банальны. Все самое важное и захватывающее происходит посередине действия. То есть в нашем случае давно произошло, тут ты прав. Отныне, брат мой по телу и мозгу, тебе будут сниться сны простые и незамысловатые. Не до конца утилизированные переживания, осколки сиюминутных тревог, призраки прошлого и, хочется верить, женщины – многочисленные и разные…» – «Никаких мрачных пророчеств?» – иронически осведомился Кратов. «Никаких, – торжественно подтвердил Зазеркальный. – Только милые, глупые и несбыточные надежды». – «Смешно», – сказал Кратов, пытаясь смахнуть ладонью туманную пелену, затянувшую зеркало сверху донизу. Но туман пришел с той стороны, и зеркало так и осталось пустым пыльным стеклом…
Высокое хрупкое небо было задрапировано сизыми тучками, которые давно пыжились, хорохорились и никак не могли разродиться обещанным еще с утра дождиком. Прохладный влажный ветерок тоже, как умел, пророчил непогоду. Но пока ничего ненастного не происходило, и потому Кратов мог валяться на траве, покойно закинувши руки за голову, слушая шелест древесных крон и блаженно подставляя лицо рассеянному небесному свету.
Солнечная система, планета Земля, метрополия Федерации. Балтийская коса, дюны, пляжи, рощицы. Реабилитационный санаторий Корпуса Астронавтов с многозначным названием «Берег Потерянных Душ». Он уже бывал здесь раньше. Два десятка лет назад, так и не долетев до галактической базы «Антарес», потеряв свой корабль (класса «гиппогриф», бортовой индекс «пятьсот-пятьсот») и пережив первое рандеву с рациогеном.
Как и положено в драматургии человеческих судеб, круг замкнулся.
Он мог бы мысленно констатировать, что ничего не изменилось, но слабо помнил, как тут было раньше.
И это его тревожило.
Прикрыв глаза, он мысленно перебирал воспоминания, старался добраться до самых давних и непременно воскресить утраченные детали. Словно листал старую книгу в поисках опечаток и вырванных страниц.
Напротив него, на простой деревянной скамеечке, закутавшись в черный демонический плащ, сидел доктор метаморфной математики Рамон Гильермо де Мадригаль, смуглый, изысканно лысеющий и два дня небритый. Помогая себе академически поставленной жестикуляцией, доктор Мадригаль излагал свое видение перспектив использования рациогена для расшифровки «длинного сообщения». То обстоятельство, что единственный слушатель лежал на травке пузом кверху («Послушайте, дон Рамон, а ничего, что я лежу?» – «Не трудитесь вставать, коллега, я бы и сам лег, но так мне сложнее говорить…») и отвечал лишь невнятными междометиями, а то и вовсе не реагировал, его нисколько не смущало.
– В конце концов, это всего лишь банальный усилитель мозговой деятельности, – вещал доктор Мадригаль, – и даже не последний в ряду, где, кроме него, благополучно пребывают записная книжка, древний компьютер и когитр. Старина Тун Лу и его сподвижники ошибочно полагали, что создали эдакую «лестницу в небеса» для человека. Уж эта мне фетишизация собственных детищ!.. Но рациоген был всего лишь инструментом. Еще один инструмент для человека-творца, если угодно – еще один «удлинитель руки». – Он внезапно развеселился: – Представляете, сколько шуму было у питекантропов вокруг первого каменного рубила?!
– Угу-м-м, – откликнулся Кратов.
«Известна ли мне концепция рациогена?» – спросил, помнится, Григорий Матвеевич Энграф. Разговор происходил в каюте одного из кораблей ксенологической миссии на Церусе I. Кратова только что вытащили из передряги, напичкали лекарствами и усадили в кресло-каталку, поскольку сам он после прямого попадания энергоразряда, охранявшего доступ к капищу с другим рациогеном, неземного генезиса, передвигался с большими трудами. Энграф, в кои-то веки выбравшийся из своей уютной скорлупы на Сфазисе в полевую миссию, был простужен до такой степени, что засбоила иммунная система, и оттого беспрестанно чихал. «Известна – не самое подходящее слово. То, что вы скромно величаете концепцией, сорок лет назад обрело очертания реальности и серьезно обсуждалось в научных кругах Земли…» Кратов был зол, слаб, ненавидел свою физическую немощь, а еще закутан в клетчатый плед и потому выглядел в глазах Энграфа… старины Энграфа, как сказал бы доктор Мадригаль… особенно жалко.
«Помню, – подумал Кратов. – Подтверждается косвенными свидетельствами. Следовательно, это воспоминание не может быть ложным».
– Разумеется, Академия Человека озадачена. В свое время они также поддались мрачным умонастроениям и приняли оправданно консервативное решение. Во всяком случае, так виделось полсотни с лишним лет назад, когда движение «Уязвленных» еще способно было собирать вокруг себя неокрепшие натуры. А старина Большой Дитрих не утратил еще прежнюю форму, весомость аргументов и зычный голос, чтобы убедить Президиум Академии и подавить своим авторитетом Совет по социальному прогнозированию. Впрочем, Тун Лу и его команда из Института экспериментальной антропологии ничего не упустили, чтобы демонизировать тривиальный «удлинитель руки». Их опыты по наведенной разумности животных и, кажется, даже растений определенно находились за гранью добра и зла.
– Хм-м…
«Пока велись дискуссии, хорошо это или плохо, – рассказывал Энграф, – Тун Лу сконструировал установку для наведения разума и успешно испытал ее на верных страдалицах во имя науки – морских свинках. Установка занимала два этажа Института экспериментальной антропологии и после первых экспериментов пришла в негодность. Поговаривали, что не без помощи оппонентов Тун Лу… Он назвал свой аппарат „рациоген“, сиречь „порождающий разум“. Эксперименты Тун Лу были осуждены, рациоген демонтирован. А знаете, почему противникам рациогена легко удалось одержать верх над приверженцами? Потому что, закончив эксперименты, Тун Лу уничтожил разумных морских свинок, которые к тому времени уже сформировали свою вторую сигнальную систему».
На Церусе I морских свинок не было. Там хватало иного зверья – крупного, хищного и уже готового к эволюционному скачку. Когда все без разбору твари поумнели, началась резня, в которой меньше шансов выжить оказалось у единственного изначально разумного вида. Не дождавшись решения Совета ксенологов Галактического Братства и своевольно уничтожив чужой рациоген, Кратов лишь пытался восстановить то положение вещей, которое искренне считал справедливым.
«Зачтено, – мысленно решил он. – Свидетельства сыплются отовсюду».
– Но все течет и изменяется, тут старина Мрачный Гераклит прав, а в остальном я готов с ним поспорить… По счастливому стечению обстоятельств человечество становится умнее и без наведенной разумности. И чем дольше будет сохраняться эта позитивная тенденция, тем абсурднее будут выглядеть тревоги Большого Дитриха, в которых только ленивый не узрит отголоски древних луддитских страшилок. Давно собирался вызвать его на публичный диспут, да ведь он не согласится, старый черт, и мне никакой чести не предвидится ни от победы, ни от поражения, вот в чем преимущество дряхлости.
«Мы называем этих людей „Уязвленными“, – разглагольствовал Дитрих Гросс, Большой Дитрих, живая легенда и человеческая руина. Впрочем, за ветхими декорациями скрывался острый, не слишком добрый и весьма энергичный ум. – Они и в самом деле считают, что их обидели. Что человеческая раса занимает неподобающее место в мнимой галактической иерархии. Что там не спешат воздать ей почести за ее достоинства и заслуги. Хотя единственной реальной нашей заслугой можно признать лишь то, что, на протяжении всей истории занимаясь самоистреблением, мы все же уцелели… Им кажется, что человек явился в этот мир повелевать, что он должен и может повелевать. А его на эфирных просторах теснят и унижают всякие нелюди».
Большому Дитриху удалось все, на что он рассчитывал. Подавить волю юного, не до конца еще оправившегося от душевных травм астронавта, внушить ему свои представления о верном и неверном, сделать сторонником и разящим копьем своей ненависти. Он был прав во многом – и рациоген на Церусе I его правоту всецело подтвердил. Но «длинное сообщение» вернуло Кратову стереоскопический взгляд на мир. Напомнило ему, что черное и белое всегда лишь крайности, между которыми полно оттенков и полутонов.
– Ведь что сталось с некогда опасными и деятельными «Уязвленными»? – словно бы прочтя его мысли, вопросил в пространство доктор Мадригаль. – Несколько широких общественных дискуссий совершенно дезавуировали концепцию мнимой ущербности человеческой расы перед лицом экзогенной экспансии, а следовательно, лишили движение притока новых адептов. В то же время открытость и привлекательность Галактики с ее непаханным и безумно интересным полем приложения интеллектуальных и, что особенно важно, физических сил превратили в смехотворный анахронизм доктрину антропологического изоляционизма. Человечеству так и не брошены вызовы, которые требовали бы от него трансформации в расу интеллектронных машин на органической элементной базе. Что особенно дико при наличии в нашем распоряжении гораздо более прочных, долговечных и функциональных материалов… Скажете, эхайны?!
Кратов отрицательно помотал головой, в том смысле, что ничего подобного и в мыслях не держал.
– Тоже мне вызов! Правило Мрачного Гераклита универсально, а чары Озмы во стократ эффективнее всякого оружия…
«Доминантный участок акустического спектра, извлекаемого голосовыми связками Озмы, – умничал Кратов, хлебая пиво в приморском кабаке города Тритои на богоспасаемой безбашенной планете Эльдорадо, – однозначно совпадает с мелкими, тщательно скрываемыми слабинками эхайнской натуры. Поэтому, когда Озма поет, эхайнские души рыдают от умиления…»
Помнится, тогда они с Понтефрактом долго рассуждали о перспективах умиротворения эхайнов посредством экспансии земных блондинок со сколько-нибудь заметными вокальными данными. А еще Кратову предстояло желанное свидание с лиловоокой феей-юффиэй по имени Идменк. Свидание, которое так и не состоялось.
«Оказывается, мне до сих пор больно, – подумал Кратов. – Что бы ни внушал мне давным-давно Большой Дитрих, рациогену так и не удалось сделать из меня свой хладнодушный эффектор. Я человек, и воспоминания о непоправимых утратах по-прежнему ранят мою живую человеческую душу».
– Послушайте, зачем я вам это рассказываю, когда вы и есть натуральный эксперт по эхайнам?! – воскликнул вдруг доктор Мадригаль.
Кратов безучастно пожал плечами, что в лежачем положении выглядело не слишком убедительно. Он был слишком занят страницами воображаемой книги.
Не дождавшись адекватной реакции, доктор Мадригаль продолжил проповедовать:
– Покуда ресурсы рациогена используются по его прямому назначению, то есть для хранения и дешифрации «длинного сообщения», его благополучию ничто не угрожает. А когда он обнаружит свою полезность и из реестра запрещенных исследований переместится в линейку интеллектронных приборов, где ему и место, никто и не вспомнит ни о каких зловещих пророчествах. В Президиуме Академии давно уже собрались люди, которые не считают себя глупее машины…
– Что же получается? – спросил Кратов с некоторой досадой. – Я всю свою жизнь гонялся не за тем дьяволом?
– Всю жизнь?! – поразился доктор Мадригаль. Он радостно хлопнул ладонями по коленям и подался вперед. – Про какую такую «всю жизнь» вы мне здесь говорите, юноша? Вам ведь сейчас что-то около сорока, если я не ошибаюсь…
– Да уж пятый десяток разменял, – проворчал Кратов.
– Ну, допустим… Даже по человеческим меркам вы только что вступили в пору мужской зрелости и, возможно, расстались с некоторой частью отроческих иллюзий. У вас, старина, впереди еще полтора века активной работы мозга и, быть может, чуть поменьше – физической состоятельности. Вы сейчас даже представить не можете, сколько впереди у вас открытий, потрясений, а также женщин и детей. Подумайте об этом, прежде чем пороть чушь о «всей жизни»…
«Это правда, – думал Кратов. – Чего это я разнылся? В моей жизни все прекрасно. Я здоров и пока не нашел провалов в памяти. Если верить этому красавчику, который вдвое старше меня, я молод. Во-первых, меня любят две прекрасные женщины, так что в ближайшие годы дефицит впечатлений не грозит. У меня будет куча детей, светленьких и рыженьких. Смугленькие тоже будут… надеюсь. Что характерно, все сплошь с голубыми глазенками. Поскольку мои гены наверняка окажутся рецессивными, никто из них не будет похож на папочку. Не скажу, что это плохо. Быть может, мне удастся хотя бы воспитать их похожими на меня. Во-вторых, я не останусь без дела, а значит – не скисну в тоске и одиночестве. Могу сочинять мемуары… как это говорил Паша Резник?.. „У истоков Братства“. Хотя правильнее было бы озаглавить их „Человек, который встряхнул Братство“… Могу устроиться драйвером на межпланетные линии. Летать до Марса, до какого-нибудь Харона, и обратно. Могу плюнуть на все и выучиться на учителя (довольно слабый каламбур, но, учитывая остаточные явления ментодампа, сойдет). Хотя там, кажется, необходим еще и особый талант, которого у меня вполне может и не быть. Тогда я могу выучиться на кого-нибудь еще, к примеру – на техника-смотрителя поточных линий. – Он усмехнулся. – А лучше всего из меня получится техник-смотритель за небесами».
Где-то там, по ту сторону этого синего неба, прямо сейчас кто-то ломал голову… и, между прочим, не всегда именно голову… просто напрягал мозг или иное мыслительное устройство над тем, как прочесть «длинное сообщение». Кратову уже доложили: это не точка по-тральфамадорски, что означала всего лишь «привет»,[37] это действительно нечто важное, нечто невообразимое, и оно стоило всех потраченных усилий. Умницы-виавы чешут в затылках – затылки у них такие же, как у нас, и привычка чесать в оных также многократно отмечена! – и по обыкновению своему прячут за шуточками собственную растерянность. Старики-тахамауки, смахнув пыль с просторных ушей и слегка отодвинувшись от теплых каминов, тоже сквозь дремоту лениво толкуют между собой, что, мол, нет ли какой веской причины, чтобы немного пособить в свалившейся на плечи этих сопляков… как бишь их… Галактического Братства… трудной, но очень занятной и потому аппетитной проблеме. Эхайны тоже в деле; за всех не поручиться, но Справедливый и Беспорочный в своих чертогах в Эхайнанне наверняка следит за похождениями этого раздолбая и парвеню, четвертого т'гарда Лихлэбра, о «длинном сообщении» ему уже доложили, от него цепочка посланий протянулась до Красной Руки Эхайнора, до самого стольного града Эхайнагга, а уж там не поленятся, поднимут брошенную перчатку, потому что утереть нос человечеству и всему Галактическому Братству для них дело чести, хотя шансы, как все прекрасно понимают, иллюзорны. Очень хочется верить, что и какие-нибудь там бесконечно древние Мейал-Мун-Сиар тоже решат тряхнуть стариной и родить – быть может, напоследок! – блестящую технологию вскрытия «длинного сообщения», что поступило в наш мир из иных, соразмерных им времен и пространств.
Здесь, на Земле… Мадригаль со своими головастиками в Мадриде. Магда Шейбалова и ее «Úžasné ženy» (что означает совсем не то, чем кажется, а всего лишь «Чудо-женщины») в Остраве. Команда из Лхасы и еще одна команда из Лхасы – отчего бы им не объединиться, чтобы не путать занятых людей?! Немного наглые, но очень неглупые негры из Йоханнесбурга. И вовсе не наглые, но тоже очень сообразительные ребята из Сибирского центра тяжелых информационных систем.
«Давайте, братцы, – думал Кратов, слушая нескончаемые речи доктора Мадригаля, дорвавшегося до уживчивой и безгласной аудитории. – Поторопитесь, пока я еще не состарился. На вас вся моя надежда. Что бы я себе яростно и убедительно ни внушал, мне отчаянно интересно, ЧТО ТАМ СКАЗАНО».
Едва только начал накрапывать дождик, как доктор Мадригаль заторопился, рассыпался в наилучших уверениях и ушел. Наконец-то установилась желанная гармония. Только шорох травы под дождем, только ветер и небо. Кратов подобрал конечности и сел, стянув ворот куртки на шее. Он точно знал: никакая непогода не загонит его под крышу до вечера. Он слишком долго ждал этого часа.
Да и дождик, как обещали синоптики, должен был прекратиться к двум часам пополудни.
Со стороны моря, по тропинке, огибающей рощицу, по направлению к нему двигалась необыкновенная процессия.
Впереди балетным шагом выступала фантастической красоты женщина, упакованная в объемный прозрачный дождевик с откинутым капюшоном. Ее пышная прическа в духе Медузы-Горгоны намокла и примялась, но упрямо продолжала клубиться вокруг головы черным облаком.
В некотором отдалении за ней следовал худой и не слишком здоровый на вид светловолосый мужчина в темных очках не по погоде, в тропических шортах и легкомысленной майке, влажно льнувшей к жилистому торсу. Мужчина втолковывал спутнице нечто по его мнению чрезвычайно важное, между тем как у женщины на сей счет было иное мнение, позволявшее на ходу отмахиваться от собеседника, словно от докучного насекомого. Замыкал шествие громадный, согбенный под собственным весом и возрастом, неуклюжий и совершенно неуместный в этих краях тахамаук. Грубая серая кожа его в тех местах, что не были скрыты сложным бесформенным одеянием клоунских расцветок, казалась мокрым камнем.
– Кратов! – вскричала Рашида, простирая к нему руки. – Спаси меня от этого чокнутого.
– Я не чокнутый, – возразил Стас. – Я лишь хочу оценить ущерб, нанесенный моей драгоценной памяти за все эти годы.
– И как? – спросил Кратов. – Оценил?
– Есть события, которых я точно не помню. Да и были ли они. Вот, к примеру… – Стас повернулся к Рашиде и требовательно нацелил на нее указательный палец.
– Убью! – обещала та.
Патриций Нфебетнехп попробовал скамейку на прочность и, сочтя ее конструкцию не слишком надежной, грузно опустился на траву. Даже сидя он был выше всех, кроме, пожалуй, Кратова.
– Это бесполезное дело, – убежденно заявила Рашида. – Копаться в воспоминаниях, будить призраков, поднимать документальные свидетельства, сверять источники…
Кратов невольно улыбнулся. «Что будет, когда Рашуля узнает, что еще полчаса тому назад именно этим я и занимался?»
– Человеческая память – тонкая материя, – авторитетно заявил Стас. – Дай ей волю, и она наводнится такими монстрами, что не во всяком мультике встретишь! Взять, к примеру, тебя. – Он переместил указующий перст от Рашиды на Кратова. – Ты точно не носил бороду при первой нашей встрече?
– У меня вообще никогда не было бороды! – возмутился Кратов.
И мысленно прибавил: «Ну, почти никогда. Не на Земле и не в человеческом окружении».
– А крылья были? – не унимался Стас. – Такие фасетчатые, прозрачные, вот как чехольчик у Рашули?
– Чехольчик! – возмутилась Рашида. – Это модельный дождевик винтажного стиля из коллекции Пако Паксаса!
Стас счастливо засмеялся. Обычным своим смехом, который никто из них не слыхал все эти двадцать лет.
– Стаська, – немедленно сказала Рашида. – Я тебя люблю. А ну, иди ко мне, чертенок.
Пока они обнимались, Кратов смахнул с лица дождевые капли, которых почему-то оказалось несколько больше, чем положено, и обратил свое внимание на тахамаука, бестревожно медитировавшего в сторонке.
– Что привело вас в наш мир, патриций? – спросил он деликатно. – Если вы сочли, что земная медицина пойдет вам на пользу, то это громадная честь для всего человечества.
– Я здесь, дабы проститься, – лаконично ответствовал Нфебетнехп.
– Вы ждете, чтобы обещанный мною на Чагранне дар был облечен в некую материальную форму?
– Нет. Я получил, что хотел. Вы сдержали обещание и ничего мне не должны. Честная сделка. – Тахамаук с трудом изобразил на морщинистом лице подобие улыбки. – Свобода воли, свобода выбора. Свобода жить или умереть.
– Подозреваю, советник Правящего дома Галактической Империи тахамауков Кьейтр Кьейрхида будет озадачен.
– Он уже озадачен. Но ведь не думал же он, что после всего я вернусь в этот склеп, на Чагранну?
– Куда же вы намерены вернуться, патриций?
– Как обнаружилось, я не настолько стар, чтобы безнадежно устать от жизни. В Галактической Империи, равно как и за ее рубежами, очень много мест, куда я могу вернуться. Смысл моего прощального визита в том, чтобы выразить признательность. И довести до вашего сведения, что более мы никогда не увидимся. Галактика достаточно велика. – Нфебетнехп снова вымучил улыбку. – Но нельзя пренебрегать игрой случая.
«Я сделал это, – подумал Кратов. – Мы все сделали это. Мы с этим покончили».
– Что ты чувствуешь? – спросил Стас у Рашиды.
– Да ни фига! – ответила та. – А ты?
– Что твой винтажный дождевик мокрый и адски шуршит. Костя, а ты?
– Что я немного оглох и все еще болен.
– Вот что, – уверенно сказала Рашида. – Нужно взяться за руки.
– Зачем? – удивился Стас.
– Не спорь. Помнишь «Ангел-Эхо», ресторан наипервейшего класса на Старой Базе, где мы сдружились?
– Вход во фраках, смокингах и скафандрах высшей защиты категорически воспрещен! – радостно подхватил Стас.
– Там еще был белый слон посреди танцпола! – вспомнил Кратов.
– Н-ну… – Рашида покосилась озороватым оком на тахамаука. – У нас практически комплект. И раз уж мы снова вместе, нам нужно делиться силой и любовью, чтобы пережить все испытания. Кратов, давай руку. И ты, Стас, давай.
Какое-то время они стояли, зажмурившись и держась за руки, как детишки в хороводе, в то время как патриций Нфебетнехп наблюдал за ними с отеческой иронией.
– Нет! – сказал Кратов. – Этого мало. Нужно обняться.
– О! – воскликнул Стас. – Думаешь, поможет?
– Вот сейчас и узнаем.
Тахамаук неопределенно хмыкнул и вдруг с немалым усилием начал возноситься во весь свой гигантский рост.
И они обнялись, положив руки каждый на плечи соседу. Конечности у Нфебетнехпа были достаточно длинные, чтобы обхватить всех сразу и замкнуть кольцо.
– Замечательно, – промурлыкала Рашида. – Только не лги, Кратов, что ты об этом не мечтал.
«Мечтал, – подумал тот. – Еще бы не мечтал! Идиллия! Слишком хорошо, просто пугающе хорошо. Почему меня не оставляет ощущение, что все это вот-вот взорвется?»
Они заявились к нему домой поздним весенним вечером, ненадолго разбудив маму. Но Рашида обещала не шуметь, окрестное зверье и домашних светляков не пугать и, если в том возникнет необходимость, самостоятельно накрыть на стол, тем более что она знала, где что найти в этом доме и с какой грядки сорвать. Необходимость, конечно же, возникла сразу, как только Стас на веранде выставил на середину стола громадную бутылку из пыльного черного стекла.
– Завтра мы уезжаем, – сообщила Рашида, едва только они осушили по первому стакану доброго пиратского рома.
– Кто это «мы»? – требовательно осведомился Кратов. – И куда эти «мы» уезжают?
– Мы – это в первую очередь я и Стас, – с готовностью пояснила Рашида. – Те, кто твердо решил отправиться в путь. Ты можешь к нам присоединиться.
– Для начала в Японию, – возбужденно сказал Стас. – Удивительно, что я прожил сорок три года и ни разу не видел канатных зонтиков в парке Кенроку-эн. И даже не очень представляю себе, что это за диво такое.
– Никакое не диво, – поправила его Рашида, – а техническое решение, чтобы уберечь древесные кроны от снега.
– И сакэ! – сказал Стас. – Прожить сорок с хвостиком лет и не выпить настоящего сакэ в обществе хорошенькой гейши?!
– Успокойся, дорогой, – сказала Рашида. – С тобой буду я. А значит, гейши берут выходной. Впрочем, кто я такая, чтобы лишать тебя экзотических утех?
– Но я не готов снова пускаться в бега, – запротестовал Кратов. – Я еще от последней своей одиссеи с циклопами и листригонами всех мастей не отошел. И, кстати, Рашуля, если мне не изменяет память, не так давно мы славно повеселились в самых дивных уголках родной планеты…
– В Японии мы не были, – возразила Рашида. – И с тобой было другое. Мы искали ответы. То есть ты искал, а я за тобой подыскивала. И разнообразно украшала тебе жизнь. Теперь все иначе.
– Да, – сказал Стас. – Теперь никто не будет ничего искать. Впрочем, что это я? Именно искать мы и будем. Упущенные годы и впечатления, прошедшие мимо глаз чудеса и красоты.
– Из Японии мы отправимся в Индию, – сказала Рашида. – В Индии мы тоже никогда не были.
– Я был, – коротко сказал Кратов.
– Без меня, – напомнила Рашида.
– А что потом? – спросил Кратов.
– Хочу наладить отношения с отцом, – помедлив, сказала Рашида. – Хватит уже ему на меня дуться. Теперь я хорошая и никого не кусаю.
– А потом?
– Мы еще не решили, – простодушно сказал Стас. – Что ты пристал… Может быть, на Тайкун? Или на Эльдорадо? Где у нас самое веселое местечко в Галактике, друг мой? Ты как профессионал должен знать лучше других.
– Если хотите сломать себе шею, то Тайкун, – проворчал Кратов. – Но туда я вас одних точно не пущу. Без меня вы моментально угодите в какие-нибудь неприятности.
– Тогда Эльдорадо, – не стала прекословить Рашида. – Или же к тому моменту ты будешь готов лететь с нами.
– Если только… – неуверенно начал Кратов.
– Верно, – согласилась Рашида. – У нас уже появится девочка. Очень вовремя: нам как раз надоест развлекаться, я устану отгонять барышень, что будут роиться возле Стаса, с облегчением избавлю его от своей опеки и вернусь к тебе.
Стас изобразил шкодливую гримасу:
– Если вернешься.
– Стасик, – пропела Рашида. – Пожалуйста, без иллюзий.
– Вы оба спятили, – сказал Кратов убежденно. – А единственный, кто сохранил остатки здравого смысла, как раз несколько занят, чтобы приглядывать за вами.
– Ты больше не станешь приглядывать за мной, – твердо сказал Стас. – У меня большие планы на эту жизнь, но беспомощным раздолбаем я никогда не буду. То есть побуду какое-то время и вновь сделаюсь социально желательным. В этой вашей Галактике еще нужны веселые и немного сумасшедшие драйверы?
– Сейчас никто не говорит «драйверы», – поправил Кратов. – А вот хорошие навигаторы по-прежнему в цене. Но, без обид, ведь ты уже неважный навигатор.
– Я быстро схватываю, – самоуверенно заявил Стас. – Пройду подготовку, сдам экзамены.
– От космофобии я, кажется, избавилась, – подхватила Рашида. – Хотя навигатором мне, по всей видимости, не бывать. Зато стюардесса из меня выйдет отменная! Возьмешь меня на борт, Стаська?
– Не просто возьму, – весело обещал тот. – Внесу на руках! Что, Большой Дитрих еще заседает в предполетных комиссиях?
– Никаких комиссий, – сказал Кратов. – Анонимный биометрический мониторинг, и вперед, в Галактику.
Стас и Рашида слегка помрачнели и переглянулись.
– Что я сказал не так? – удивился Кратов.
– Ты забыл, Костя, – негромко промолвил Стас. – «Вперед, в Галактику»… Это была наша любимая фразочка двадцать два года тому назад.
– Мы бросались ею при каждом удобном случае, – сказала Рашида. – Форсили и хорохорились. Строили планы…
– Ты единственный вернулся в Галактику, – сказал Стас. – Видимо, потому и забыл, что она значила для нас.
– Ни черта я не забыл, – досадливо сказал Кратов. – Я могу повторить ее на сорока языках Галактического Братства.
– Ну то-то же, – Рашида шутливо погрозила пальчиком. – А теперь поделись со старыми… нет, ни фига не старыми!.. с давними друзьями: что за неотложные дела, помимо угнетающей всякую нормальную женщину заботы о милом пузике крошки Марси, держат тебя на Земле?
– Если опять что-то связанное с этим, как бишь его, рациогеном, – заявил Стас, – то я тебя не пойму.
– Но тебе придется! – засмеялся Кратов.
Главное событие произошло в установленные сроки. И, однако же, всех застигло врасплох.
Утро и день первого июня Кратов провел в перелетах. Все, как в старые добрые времена. Хотя иногда ему казалось, будто он сорвался с цепи.
Так, он успел побывать в Дюссельдорфе, на короткой и весьма своеобразной аудиенции у комтура Плоддерского Круга в его резиденции на Шуманштрассе. Комтур с порога предложил ему свой пост, ибо устал, отяжелел и давно уже присмотрел себе делянку с домиком на одном из островков архипелага Лассеканта, что на Тайкуне, то есть подальше от забот, от людей и от цивилизации. От поста Кратов со смехом отказался, но назвал несколько имен, каковые соответствовали предлагаемой высокой чести. Они выпили по бокалу темного лангенфельдского пива и расстались довольные друг другом.
Из Дюссельдорфа Кратов направился в Льеж, благо в центре Европы все было рядом, где ему пришлось два часа объяснять хищной детской аудитории колледжа «Le Mokretz» при местном университете разницу между семигуманоидами и квазигуманоидами. Тема оказалась неисчерпаемой, и Кратов, взявши короткий тайм-аут, вызвал на подмогу Павла Аксютина. Тот примчался из Маастрихта посреди второго раунда, да не один, а с приятелем-тоссфенхом, чем привел милую учительницу, мадам Ланжвен, в смятение, а детишек в буйный восторг. «Вообразите, что я кентавр! – требовал Аксютин. – Честно, я очень похож. Конский круп с хвостом пускай дорисует ваше воображение. Ведь у вас есть воображение? А мой добрый друг Шаасхостеут останется тем, кто он на самом деле, то бишь тоссфенхом. Так вот я, кентавр, и есть семигуманоид, получеловек. А Шаас, хотя и обоснованно считает себя рептилоидом, в сумерках вполне сойдет за очень высокого и немного странного человека. Но как только выйдет луна из-за туч, всякому станет понятно, что это лишь иллюзия, что он только кажется человеком, а значит, мы будем правы, назвав его квазигуманоидом, почти-что-человеком. Как бы он ни протестовал…»
К обеду Кратов обнаружил себя в Люксембургской штаб-квартире Корпуса Астронавтов, где предъявил документальные свидетельства полного и необратимого разрушения грузопассажирского корабля класса «гиппогриф», бортовой индекс «пятьсот-пятьсот» Это послужило убедительным основанием для перевода «гиппогрифа» в регистре космических судов Ллойда-Парсонса из раздела бесследно пропавших в раздел безвозвратно утраченных. «Жаль ваш кораблик, – сказал принимавший Кратова столоначальник, раддер-командор в отставке Серж Альтамирано. – Как будто дальнего родственника теряешь. У вас нет такого чувства, брат-звездоход?» И они подняли бокалы с темным биванжским в память об утрате.
В Реймсе, в космопорте «Бержерак» Кратов перевиделся с командором Элмером Э. Татором, который прибыл на заключение очередного контракта. «Обычный грузовой рейс, – объяснял Татор. – Сто контейнеров туда, пятьдесят оттуда. И никакого веселья. А не предвидится ли в твоих планах, Кон-стан-тин, еще какого-нибудь броска в преисподнюю, с выпученными от ужаса глазами?» Со вздохом сожаления Кратов известил друга, что отныне он примерный семьянин и какое-то время намерен вести размеренный, предельно удаленный от вселенских катаклизмов образ жизни. Татор не поверил, но на всякий случай сказал: «За это надо выпить!» и достал из фризера две бутылки темного мазагранского.
После расставания с другом Кратов решил: больше никаких визитов. Уже по пути домой, в Коломбе-ле-Бель, его настиг вызов от Джейсона Тру, который сварливо напомнил, что ему было обещано интервью. «Наберитесь терпения, Джей, – сказал Кратов. – Скоро станет намного интереснее…» Почему-то он был уверен, что ему удастся отвертеться.
Кратов оставил гравитр на лужайке перед крыльцом, взбежал про ступенькам и вошел в дом.
– Малыш, я дома!
Марси сидела в кресле посреди пустой гостиной, вцепившись пальцами в подлокотники, неестественно выпрямив спину и глядя куда-то сквозь него.
– Кратов, – сказала она. – Я готова.
– Готова? – растерялся он. – К чему?..
– Ты что, совсем глупый? – тихонько переспросила она. – Я – готова. – Она замолчала, кусая губы. – И я ужасно боюсь.
– Нечего бояться, – сказал он с фальшивой уверенностью. – Я с тобой, ты со мной… Сейчас вызову доктора Лаланда, и все будет замечательно.
– Ты не понимаешь, – горестно промолвила Марси. – Я боюсь миллиона вещей. Я всего боюсь, даже самой себя! А вдруг у меня не получится быть мамой?
– Ну, знаешь ли… – принужденно засмеялся Кратов. – Я встречал в жизни много женщин, и не было ни одной, из кого не вышла бы прекрасная мама! Ты в хорошей компании, mon ange, и ты будешь лучшей мамой на свете.
– Я боюсь расстаться с ней, – продолжала Марси плачущим голосом. – Я привыкла, что она живет во мне. А теперь окажется без меня. Вдруг ей здесь не понравится? Вдруг я ей не понравлюсь?
– Поверь мне, малыш. Это будет очень рассудительная и доброжелательно настроенная маленькая девочка. Она отнесется к нашим закидонам снисходительно. Она полюбит тебя всем сердцем, как ее любишь ты…
– Я невыносимо люблю ее! – подтвердила Марси.
– …и, надеюсь, полюбит меня, как я люблю вас обеих.
– Кратов, дай мне руку, пока я не разревелась, – сказала Марси и немедленно залилась слезами.
Двери расступились, пропуская доктора Лаланда, сестру Шанталь и еще двух незнакомых сестричек, молодых, бессловесных и немного сонных.
– Дома или у нас, в клинике? – деловито осведомился доктор Лаланд.
Громадный, с черными усами вразлет, мощные руки, словно окорока, но, что удивительно, длиннопалые, бархатный голос… Обычно Марси таяла от его голоса и комплиментов, но сейчас была слишком занята своим внутренним миром, чтобы обращать внимание на что-либо вовне.
– А можно дома? – жалобно спросила она, хлюпая носом.
– Да хоть на лужайке. Если с нее убрать всю технику. Но разумнее будет перейти в спальню. Сейчас мы доставим вас в постель.
– Я сам, – сказал Кратов и взял Марси на руки.
Та молчала, словно бы стараясь скрыть от него какую-то важную мысль, и лишь печально вздыхала.
Из спальни Кратова сразу же вытеснили, и какое-то время он бесцельно слонялся по пустым пространствам дома, нервически пытаясь привести в порядок то, что давно уже было в идеальном порядке. Наконец он сел в темном конце коридора прямо на пол, зажмурился и сцепил пальцы на затылке. «Пусть все будет хорошо. Пусть все будет хорошо…» На короткий миг он увидел себя со стороны, сидящего в молитвенной позе, возносящего просьбы к небесам. Это было смешно и бессмысленно. Он немедленно встал, и тут же в дверях спальни возникла одна из сестричек.
– Мсье, мадам Дармон хочет держать вас за руку.
Бормоча: «Да-да, конечно…», он кинулся в спальню.
Марси, бледная, заплаканная, окутанная чем-то перистым, воздушным и розовым, походила на громадное кремовое пирожное и выглядела нелепо и трогательно.
– Вы готовы, мсье? – отрывисто спросил доктор Лаланд.
– Нет, – сказал Кратов перехваченным голосом. – А должен?
– Честный ответ настоящего мужчины! – засмеялся доктор.
Из розового кокона возникла тонкая дрожащая лапка Марси, и Кратов схватился за нее, как утопающий за соломинку. Их пальцы с силой переплелись.
– Только посмей сбежать, – прошептала Марси.
– Скорее я умру, – попытался отшутиться он и немедленно почувствовал, что действительно умирает.
Стены гостиной поплыли и закружились. Сестра Шанталь с доведенной до автоматизма расторопностью сунула ему под нос палочку с острым цветочным ароматом. Вращение чудесным образом прекратилось, панические мысли отступили и растаяли среди ночных теней.
– Марси, mon petit chéri, от вас потребуется некоторое усилие, – сказал доктор. – Я сосчитаю до пяти, и вы…
– Пять, – ясным голосом сказала Марси, и гостиную огласил детский плач.
Сестренки слаженно орудовали в розовых лепестках.
– Ого! – сказал доктор Лаланд, уважительно смеясь. – Мадам Дармон, вы и вправду были совершенно готовы стать мамой!
Кратов ни на секунду не закрывал глаз, но в какой-то момент перестал видеть происходящее. Теперь зрение к нему вернулось. Сестра Шанталь приняла на растянутую в руках пелеринку что-то темное, влажное и чрезвычайно недовольное своим новым положением, закутала на манер конвертика и вопросительно поглядела на доктора Лаланда.
– Мне-мне-мне! – слабым голосом потребовала Марси.
Она прижала младенца к груди, как хрупкое и бесценное сокровище, и возмущенное хныканье моментально прекратилось.
– Прекрасное дитя! – сказал доктор Лаланд с неподдельным чувством. – Столь же прекрасное, как и мать. Ничего более восхитительного я не видел. Мои поздравления, мадам Дармон. В гостиной вас будут ждать цветы.
Кратов, чувствуя себя опустошенным, без единой мысли в голове, словно это ему пришлось только что лежать в розовом коконе, отошел и безвольно привалился к стене.
– Вы уже придумали имя? – спросил доктор Лаланд, уступая место сестренкам, сноровисто скатывавшим перистую субстанцию в плотные тючки. – Конечно же, нет… Идемте, мсье, я налью вам выпить.
Кратов последовал за ним в гостиную беспрекословно и безвольно, как утенок за взрослой уткой. Там и вправду стояла белая ваза с букетом орхидей.
– Скоро здесь соберутся родные, – разглагольствовал доктор, копаясь в баре. – Мамы, папы, тетушки, дядюшки… друзья и подруги. Мой вам совет: не позволяйте им оттеснить себя.
В рюмке оказался коньяк, который добавил тепла, но не уверенности.
– Кратов! – позвала Марси из спальни.
Она сидела в подушках, в обычном своем розовом халате с капюшоном, осунувшаяся, встрепанная, непривычно худая и необыкновенно серьезная. Сестра Шанталь осушала ее лицо кружевными салфетками.
– Ты не мог бы подержать Иветту, пока я прихожу в себя?
Кратов принял невесомое сокровище из рук в руки (сокровище сердито засопело, но смолчало и только с потешной угрозой гримасничало маленьким красным личиком). Марси откинулась на подушки и моментально уснула.
– Сестра Шанталь пробудет в доме до тех пор, пока вы не перестанете в ней нуждаться, – сказал доктор Лаланд. – А мы вас покидаем. Я заеду вечером, но это будет скорее визит вежливости. Еще раз поздравляю, мой дорогой друг, и добро пожаловать во взрослую жизнь.
Он похлопал Кратова по плечу и, сопровождаемый выводком сестричек, удалился.
Сестра Шанталь бесшумно, как привидение, хлопотала вокруг постели со спящей Марси. Поправила покрывало, задернула шторы, поставила на прикроватную тумбу маленькую статуэтку Девы Марии. На вопросительный взгляд Кратова ответила:
– Я тоже нерелигиозна, мсье. Но такова традиция. А еще это генератор гармонического излучения. Малютка будет чувствовать себя в покое и безопасности. – Подумав, добавила: – Обе малютки. Теперь передайте ангелочка мне и ступайте отдыхать.
Все еще оглохший и одеревеневший, Кратов вышел в гостиную. На его шее тотчас же повисла мадам Амели Дармон-Тиссеран, златовласая джинсовая девочка лет шестидесяти. Мсье Поль Дармон, прямой, поджарый, во всем клетчатом, в непременной бабочке, стоял в некотором отдалении с наполненной рюмкой наотлет. Мама тоже была здесь, она сидела на краешке дивана и выглядела совершенно потерянной.
– Так скоро, Костик! – промолвила она. – Мы даже не успели ничего приготовить…
– Вы хотели сказать: не успели приготовиться стать бабушкой, мадам Ольга? – уточнил папа Дармон, всегда славившийся шутками сомнительного качества.
– Мы можем взглянуть? – заговорщицки спросила мама Дармон. – Не шуметь, не радоваться, только взглянуть? Одним глазком, мой дорогой?
Кратов не успел прояснить, как они все… мамы, папы… узнали, и ответить в том смысле, что отчего бы и нет.
Входная дверь распахнулась, и в дом черной кометой ворвалась Рашида.
– Кратов! – закричала она шепотом. Казалось, что с нее сыпались искры. – Как вы посмели? Без меня?! Ты негодяй! Марси, дурочка, тоже хороша… Мою девочку и без меня… Все равно я вас всех ненормально люблю!!!
Главное здание Академии Человека по-кошачьи выгнулось темно-серой дугой в конце неухоженной на вид и потому диковато выглядевшей аллеи. Кратов оставил свой гравитр в тени громадного, очень древнего дерева, пересек вымощенную влажными от утреннего дождя пористыми плитами площадь и, прыгая через две ступени, поднялся к центральному входу. Там его уже встречали.
– Доктор Кратов, – приветственно кивнула Шарона Терлецкая, по торжественному поводу облекшаяся в строгий брючный костюм, застегнутый под горло на все бесчисленные пуговицы. – Академия благодарит вас за согласие…
– Это я благодарен, что вы обо мне вспомнили, – небрежно возразил он и перевел взгляд на спутника Шароны, который положительно был ему знаком.
– Виктор Авидон, – поклонился долговязый, ростом не уступавший Кратову и весьма немолодой джентльмен. Его костлявое лицо, обтянутое смуглой кожей, осветилось искренним радушием, хотя запавшие глаза сохраняли печальное, несколько даже тревожное выражение. – Вообще-то я писатель. Когда у вас появятся свои дети, смею надеяться, мое имя станет для вас более узнаваемым.
– Для меня это честь, – сказал Кратов, осторожно пожимая протянутую руку именитого старца. – Но что привело вас сюда?
Терлецкая и Авидон переглянулись.
– Видите ли, коллега, – сказал Авидон несколько смущенно. – Помимо литературной деятельности я также секретарствую в Наблюдательном совете при Департаменте оборонных проектов… если вам знакома сия организация.
– Эльдорадо, Черные Эхайны, – сказал Кратов, глядя Авидону прямо в глаза. – Эрик Носов и его резидентура. Да ведь вы это прекрасно знаете, доктор Авидон. Как и то, что у меня уже есть дитя.
– Конечно, знаю, – проворчал тот. – Отчего бы не позволить пожилому человеку сыграть в рассеянность и неведение?
– И поскольку мы оба осведомлены друг о друге достаточно, – сказал Кратов, – должен ли я повторить свой вопрос? Что озаботило Департамент оборонных проектов настолько, что в Академию Человека был направлен его самый высокопоставленный и самый уважаемый чиновник?
– Не любите вы нас, – промолвил Авидон и укоризненно погрозил пальцем.
– Прекратите, Виктор, – вмешалась Шарона. – Вы прекрасно знаете, что я вас обожаю.
– В общечеловеческом смысле, – кивнул Авидон. – Поверьте, вне пределов Наблюдательного совета я бываю чрезвычайно обаятельным и остроумным собеседником. Но становлюсь занудой, буквоедом и бюрократом в худшем смысле этого слова, в каковом облике и сам себя не люблю, едва только речь заходит о глобальных угрозах. Не говоря уж о галактическом уровне.
– Все же взорвалось, – пасмурно сказал Кратов.
– Простите? – изумился Авидон.
– Это я о своем…
– Учитывая вашу легендарную интуицию, – сказала Шарона, – пора вам догадаться, Консул, что Академия пригласила вас не на торжественное чаепитие. Хотя, возможно, в качестве свадебного генерала.
– При известных обстоятельствах за генерала вполне мог бы сойти я, – ревниво заметил Авидон. – Но увидеть в сборище академиков и бюрократов аллегорию старомодных брачных ритуалов!..
– Виктор, дорогой мой, – сказала Шарона. – Не старайтесь повсюду читать скрытые смыслы. Иногда люди имеют обычай морочить головы окружающим из любви к искусству. Вы, к примеру, прикидываетесь рассеянным гуманитарием. А доктор Кратов старательно демонстрирует мнимый пофигизм и разнообразно валяет ваньку. Идемте же, нас ждут.
Они прошли входную арку, миновали холл с мозаичным коллажем, в наивных аллегорических картинках изображавшим непростой путь человечества к стабильности и гармонии (так, голод, разобщенность и мракобесие выведены были в виде мерзостного трехглавого дракона, во все огнедышащие пасти которого хлестала пена из громадной бутыли шампанского в руках рыцаря с гипертрофированными мышцами; требовалась немалая фантазия, чтобы опознать в нем Роберта Локкена), молча поместились в прозрачную кабинку-шар. Ввиду малоэтажности здания лифт никуда не спешил и предоставлял пассажирам счастливую возможность обозреть проплывавшие сверху вниз затейливые интерьеры Академии. Авидон заметно нервничал и порывался высказать свое неудовольствие в том смысле, что пешком, вероятно, получилось бы скорее, но натыкался на успокоительную улыбку Шароны и смущенно угасал. Кратову до этих терзаний было и дела мало: он, как малое дитя, едва ли не носом прильнул к стенке и впитывал свежие впечатления. Ему не единожды довелось бывать в императорских покоях иных миров, спускаться в зловещие подземелья глубинных чертогов и вздыматься в эфирные замки из облаков и радуг, держать речь при дворе гекхайана Светлой Руки Эхайнора, разгуливать по Призрачному Миру и рыскать по Скрытым Мирам… наконец, как равному, войти в круг тектонов. Но высших кругов родной Федерации он расчетливо избегал, полагая себя недостаточно сведущим в вопросах благополучия человеческой расы. Нынче он и сам не знал, чего ему ждать от этого нового опыта.
Кабинка остановилась на пятом этаже. За стеной из орнаментированного стекла скрывался просторный конференц-зал, который понемногу заполнялся людьми. По всему периметру этажа снизу всплывали шары с новыми участниками собрания. Кратов озирался в поисках знакомых лиц, но не находил никого (что было странно: уж ксенологи-то должны были заинтересоваться предлагаемой темой).
За исключением лица, видеть какое Кратову хотелось бы меньше всего.
Одному богу было известно, как здесь очутился доктор социопсихологии Уго Торрент, по своему обычаю вырядившийся огородным пугалом. Джинсовый кафтан поверх холщового комбинезона выглядел так, словно им год, не меньше, мыли полы вручную; не хватало только широкополой соломенной шляпы с бубенцами. К счастью, Торрент на ходу весело и живо дискутировал сразу с несколькими оппонентами, ни один из которых не доставал ему до плеча. Вероятнее всего, он вперся сюда без приглашения.
– Мне в президиум, – смущенно крякнув, сообщил Авидон. – Рад был встретиться воочию, доктор Кратов. Когда начнется броуновское движение в кулуарах, надеюсь вернуться к нашему покуда не сложившемуся разговору.
Кратов в сопровождении Шароны, что приняла на себя обязанности добровольного опекунства над новичком, устроился на диванчике возле окна. Сей же час перед ним выросла из пола капля стеклянистой массы и превратилась в низкий подковообразный столик. Шарона, сосредоточенно морща загорелый лоб, вызвала на прозрачную столешницу меню и выстучала себе заказ. «Вы не голодны, Консул?» Кратов отрицательно мотнул головой. Он слишком нервничал, чтобы отвлекаться на капризы плоти.
В зале собралось около сотни человек, с явным преобладанием немолодых мужчин степенного вида, в хороших костюмах не по августовской жаре. Встречались, впрочем, и разгильдяи-неформалы вроде Кратова, в джинсах и легкомысленных светлых безрукавках. Торрент в своем шутовском прикиде выглядел в этом благоприличном обществе пришельцем из иных миров. Он по-прежнему не замечал Кратова или умело прикидывался.
Авидон, сидевший за большим столом на возвышении, ободряюще подмигнул. Кратов скорчил жалкую ухмылку в ответ.
– Начнем, – коротко сказал с места председательствующий, массивный и, должно быть, очень сильный мужчина, бородатый и артистично взлохмаченный. Над столешницей перед носом у Кратова тотчас же всплыл объемный, несколько стилизованный портрет, а текстом сообщено было, что это не кто иной, как доктор Александр Иероним Ламберт-младший, вице-президент Академии Человека и председатель федеральной межведомственной комиссии «Длинное сообщение». – Здесь собралась практически вся наша комиссия, приглашены те, кто имел, имеет и будет иметь в ближайшей перспективе отношение со стороны Федерации к проекту «Белая Цитадель»…
«Броское название, – подумал Кратов. – Любопытно: оно взято с потолка или каким-то боком связано с одним из доисторических конструктов Млечного Пути, о каких напел мне Призрачный Мир устами смешливой юницы Надежды?»
– Что такое проект «Белая Цитадель»? – немедленно последовал вопрос из зала.
– Чуть позже, – обещал Ламберт, усмехаясь. – Уверяю, будет интересно. Коллеги, я понимаю, что вы все занятые люди, а мы вполне могли бы организовать видеоконференцию вместо того, чтобы настаивать на личном и, если угодно, физическом присутствии. Кстати, те, кто по уважительным причинам не сумел добраться до Академии в срок, сотрудничают с нами в дистанционном режиме, зримо и неощутимо. – Он окинул коротким взглядом экраны, пчелиными сотами распределенные над головами сидевших и стоявших в зале (некоторые были темны, хотя индикаторы активности горели ярким зеленым светом), и добавил значительным голосом: – Равно как и наблюдатели от Галактического Братства. Сейчас я сделаю от имени комиссии короткое заявление, а затем эксперты детализируют его, насколько такое возможно. Заранее прошу всех воздерживаться от избыточной наукообразной лексики: в зале полно гуманитариев с хорошим литературным вкусом.
При этих словах Авидон не удержался от тусклой улыбки.
– Итак, заявление комиссии, – сказал Ламберт и встал. – «Длинное сообщение» прочтено.
Кратов покосился в сторону Шароны. Та с отсутствующим видом аккуратно, дабы не производить лишних звуков, сосала через трубочку из высокого стакана прозрачное содержимое с пузырьками и ледяной крошкой. «Мне бы не помешало что-нибудь покрепче, – подумал он. – Но почему так скоро? Цивилизации Братства настолько поумнели со времен Большого Взрыва?! Я даже не успел привыкнуть видеть обычные сны. Мне снятся котята в корзинках, а я все еще пытаюсь прочесть в этом какие-нибудь леденящие пророчества».
Все, кто был в зале, продолжали молчать и даже, кажется, задержали дыхание в надежде услышать продолжение. Но Ламберт нахмурился, виновато развел руками и снова сел.
– Так что же нам хотели сообщить этим «сообщением»? – раздался напитанный ядом голос Уго Торрента.
– Что конец света неизбежен, – усмехнувшись, ответил Ламберт.
– Тоже мне открытие! – воскликнул кто-то.
– И как скоро? – не унимался Торрент.
– У нас в запасе без малого миллион лет, – промолвил Ламберт.
– Вы хотели сказать – миллиард?
– Миллион, – повторил Ламберт. – То есть гораздо меньше, чем предполагали наши физические построения.
– Миллион – тоже немало, – сказал кто-то. – Можем расслабиться.
– Не можем, – возразил юноша в белых джинсах и белой майке с эмблемой какого-то университета. Информация над всплывшим портретом извещала, что это магистр метасоциологии Аксель Уве Руссельбург из Упсалы. – Миллион – это оптимистический прогноз. И если мне дадут слово, я готов объяснить, почему мы не должны расслабляться, а напротив, отмобилизоваться.
– Говоря «мы», полагаю, вы имеете в виду Галактическое Братство? – не сдержался Кратов.
Ему немедленно выпал шанс полюбоваться на собственную сильно приукрашенную физиономию и узнать, что здесь он присутствует в качестве «доктора ксенологии, астронавта, действительного члена расширенного Президиума Совета ксенологов Галактического Братства». Считать себя действующим астронавтом он бы не рискнул, но для улучшения самооценки такая аттестация вполне годилась.
– Разумеется, – согласился Руссельбург. – Не Федерация же станет своими слабыми силами спасать вселенную…
– Да, коллега, – сказал Ламберт. – Вы получите слово. И все получат, кто еще сохранит дар речи. Но вначале выступит доктор… э-э… метаморфной математики Рамон Гильермо де Мадригаль. Он был причастен к процедуре расшифровки. И, надеюсь, будет лаконичен.
«Я тоже надеюсь, – подумал Кратов. – Уж он-то способен уболтать всех до дремоты».
– Такая оценка моего скромного вклада в общее дело весьма льстит, – начал доктор Мадригаль, невыносимо элегантный в просторных белых одеждах и небритый сильнее обычного. – Будем полагать ее комплиментом и выведем за скобки нашего контекста…
– Рамон, друг мой, – укоризненно сказал Ламберт.
– Но я и без того половину слов проговариваю в уме! – с обидой воскликнул Мадригаль. – На чем мы… Не стану углубляться в предысторию, она общеизвестна, лишь сжато – очень сжато, Александр! – напомню технические аспекты проблемы. Итак, «длинное сообщение»… Должен ли я разъяснить высокому собранию смысл этого термина?
– Нет! – раздались голоса. – Да!..
– Условно говоря, «длинным сообщением» в математической интеллектронике принято считать всякий информационный пакет, который не может быть целиком размещен в одном хранилище данных из числа доступных в момент его поступления. Достаточным условием присвоения пакету статуса «длинного сообщения» является наличие нескольких однородных или сопоставимых по характеристикам хранилищ. Необходимым же условием, соответственно, является состоятельность их суммарного объема и пропускной способности канала информационного обмена для полного, неискаженного и корректно завершенного приема упомянутого пакета. Как вы понимаете, этот термин имеет смысл лишь при наличии собственно сообщения, канала связи и набора хранилищ данных. Если объем отправляемого сообщения превышает предполагаемые для его размещения ресурсы по ту сторону канала связи, избыточной информации грозит утрата. Если источник данных располагает средствами оценки суммарного объема хранилищ, он должен прервать передачу сообщения либо не начинать вовсе, и транзакция будет считаться незавершенной. Для подобной ситуации мы оперируем термином «неприемлемое сообщение». Неприемлемое не в смысле «непозволительное, оскорбительное», а в буквальном, этимологическом. Очевидно, что три клочка бумаги даже при самом экономном использовании окажутся недостаточны для записи «Войны и мира», что в этом случае дает нам все основания говорить о казусе «неприемлемого сообщения»…
– Рамон, я же просил, – снова произнес Ламберт.
– Я лишь последовал завету Декарта, – развел руками Мадригаль. – Попытался дать определения словам прежде, чем ими жонглировать. Возвращаясь к нашему случаю: с позиции источника данных четыре массива нейронов коры головного мозга оказались удовлетворительным ресурсом для размещения отправляемого информационного пакета. То, что элементная база набора хранилищ была органической, значения, по-видимому, не имело.
– Почему источник данных не использовал для размещения «длинного сообщения» квантовую память когитра?
– Очевидно, не счел ее достаточной. Принято считать, что эффективный объем человеческой памяти эквивалентен одному петабайту. На самом деле это не так, но порядок чисел в целом отражен верно. Память стандартного бортового когитра значительно ниже четырех петабайт, даже с учетом того обстоятельства, что они по понятным причинам были употреблены под размещение «длинного сообщения» не полностью. – Мадригаль возвел очи к куполообразному потолку и ненадолго замолчал. – Занятно, черт побери… Возможно, первая, неудачная, транзакция была именно такова. Что и привело к полному выходу бортового когитра «гиппогрифа» из строя. Проверить эту гипотезу мы, к сожалению, не можем: корабль был разрушен вместе с интеллектронными схемами… Но экипаж был спасен, уцелело и «длинное сообщение». В течение двадцати двух лет оно хранилось в ментальных пространствах четырех человек, распределенное на четыре неравных и непересекающихся фрагмента. Возможно, для источника «сообщения» ментальное пространство представляется неким непрерывным информационным ресурсом на хорошо защищенных от разрушения материальных носителях, что применительно к человеческому мозгу, увы, нисколько не соответствует действительности. И это весьма прискорбно… Впоследствии была проведена филигранная процедура копирования «длинного сообщения» в интеллектронные емкости на внешнем носителе, условно именуемом Прибором. Здесь мы должны выразить признательность группе инженеров Канадского института экспериментальной антропологии под руководством доктора Сандрин Элуа. – Мадригаль адресовал воздушный поцелуй в пространство. Одновременно за его спиной развернулся большой экран с примитивным рисунком от руки: лента, разрезанная на четыре части разной длины, каждая своего цвета. – После первичной обработки внутренними рутинами Прибора в наше распоряжение поступили три фрагмента из четырех изначально существовавших.
– Что случилось с четвертым? – громко вопросил какой-то бородатый неофит, на чье имя Кратов решил не отвлекаться, поскольку его внимание было приковано к экрану.
– Он был утрачен по объективным причинам субъективного свойства, – сухо сообщил Мадригаль. – Известно, что «длинное сообщение» неплохо защищает собственное содержание при помощи сервисных процедур капсулирующего уровня, хотя иногда защитные механизмы дают сбой либо отсутствуют… но об этом позже. Три фрагмента. Первый, самый большой, чуть меньше половины, условно называемый «фрагментом Е», хранился в памяти астронавта Станислава Ертаулова, и его размеры предположительно обусловлены тем, что весьма продолжительное время Ертаулов находился в экзометрии, то есть вне корпуса космического аппарата, в зоне прямого воздействия источника данных.
– В экзометрии не может находиться ничто живое, – донеслась саркастическая реплика. – Это невозможно в силу самой природы экзометрии как внемерного пространства.
– Экзометрия не внемерное пространство, – немедленно возразили из глубины зала.
– Да, эта точка зрения не соответствует известным фактам, – вмешался Ламберт. – Экзометрия организована несколько сложнее, чем ее математическая модель. Вы, верно, упустили из виду, что и сам источник «длинного сообщения» также находился в экзометрии.
– И всем нам безумно хотелось бы знать его природу, – сказал седой, фантастически красивый негр в оливковой фрачной паре, зеленой шелковой сорочке и шейном платке в горошек. Он был похож на звезду подмостков, по случаю оказавшуюся в кругу публики, но на самом деле являлся Вортигерном Мпумеле, ксеноисториком и вице-президентом Академии.
– Когда мне дадут слово, – заносчивым тоном объявил Руссельбург, – многое станет ясным. – Он неожиданно хихикнул. – Или нет!
– Я могу продолжать? – язвительно осведомился Мадригаль. – Благодарю. Второй по величине «фрагмент К» принадлежал присутствующему здесь доктору Кратову, в ту пору молодому, полному сил и жизненных планов астронавту. По воле случая именно он манифестировал парадоксальные защитные свойства, обсуждение которых, к сожалению, не входит в сферу моей компетенции. «Фрагмент К» не только эффективно обеспечивал сохранность свою и материального носителя, каковой в силу личностных особенностей был склонен участвовать в чрезвычайно рискованных предприятиях. Есть основания полагать, что он неявно склонял астронавта, а позднее доктора Кратова к поискам и объединению недостающих фрагментов в единое целое.
«Черта с два, – подумал Кратов. – Да, я неплохо проводил время в Галактике. Но к поискам меня подтолкнули тектоны. И я до сих пор не понимаю, чем привлек их внимание. Нарушенный баланс между созидательной экспансией Галактического Братства и Хаосом, моя особая роль – все это приятно щекотало нервы, льстило… и отвлекало. Тектон Горный Гребень так и сказал: „Ты отмечен, брат“. Где уж тут было задуматься, как именно разглядели они мою черную метку?! Были шансы спросить впрямую, и я их упустил. Когда-то еще представится случай…»
Внимая непрерывному журчанию речей доктора Мадригаля, он все же вынужден был признать и его правоту: «длинное сообщение» действительно вело его к цели, а на последних милях буквально тащило за собой, маскируя свою неотвратимую волю бесхитростными байками про браслеты-близнецы.
– Два последних фрагмента относительно невелики и соразмерны. «Фрагментом 3» обладала астронавт Рашида Зоравица, а «фрагментом П» – астронавт Олег Пазур. В дальнейшем я перестану акцентировать внимание на роде занятий наших фигурантов из экономии времени. – Изящный полупоклон в сторону президиума. – И если в первом случае «длинное сообщение» лишь вяло экранировалось, внушая своему хранителю, а точнее хранительнице, стойкое отвращение к внеземным инициативам, то «фрагмент П», судя по всему, защитных механизмов был лишен вовсе. Что привело к его утрате при самых трагических обстоятельствах.
– Назовите же вещи своими именами! – потребовал все тот же настырный неофит. Звали его Ярек Шкволка, специалист по перегруженным системам, и что означал этот термин, можно было лишь строить догадки. – Мы взрослые и ответственные люди…
– Командор Олег Иванович Пазур умер, – раздраженно вмешался Кратов. – Преждевременно и по причинам, мало связанным с тем, что хранилось в его голове. Что тут неясного?
– Теперь ничего, – быстро сказал неофит Шкволка. – И в мыслях не было задеть.
– Вы позволите? – спросил у него Мадригаль с преувеличенной вежливостью.
Шкволка совершил неопределенный жест над головой, как будто раскрутил невидимый винт. Кажется, он был начисто лишен комплексов.
– Возникает резонный вопрос, – как ни в чем не бывало продолжил Мадригаль. – Почему утраченный «фрагмент П» не имел защитных механизмов, в то время как все прочие имели? – Он выдержал паузу, которая прервалась, едва только со стороны президиума донеслось недовольное ворчание Ламберта. – Потому что это был ключевой фрагмент. Это был «розеттский камень», которого мы в силу трагических обстоятельств оказались лишены. Он был слишком невелик и целиком достался одному человеку. А его сервисные контуры, какие в иной ситуации были бы надежной защитой от разрушения, остались в соседнем «фрагменте 3». Мы имели на руках три тома большой книги без словаря для ее прочтения.
Кратов поймал на себе взгляд Шароны, исполненный материнской любви.
– И тут вас осенило, – шепнула она.
Кратов неопределенно усмехнулся. «С какого-то момента мне все вокруг только и твердили, что о тахамауках, – подумал он. – Не то чтобы открытым текстом… Так что здесь есть и моя малая доля заслуги. Осенило…» Словно бы прочтя его мысли, женщина толкнула свой бокал в его сторону, и он, шепнув слова благодарности, содрал крышку с торчавшей трубочкой и сделал большой глоток. К его изумлению, это оказалось слабое, разведенное льдом, но все же пиво. Шарона молча подняла большой палец в знак одобрения. «Ни черта меня не осенило. Мне постучали изнутри моей памяти, и кто я был таков, чтобы не отворить?!»
– Да, в этом прямая и неоспоримая заслуга доктора Кратова и его интуиции, – между тем говорил Мадригаль.
– И его команды! – требовательно вскричал из своего угла Торрент.
– Безусловно, – не возражал Мадригаль. – Отметим заслуги и доктора Торрента, что столь бурно здесь присутствует, и дона Мануэля Спирина, сотрудника Тауматеки, и многих других, кто уклонился от публичности. Мозговым штурмом упомянутых персон были установлены как периодичность рассылки «длинного сообщения», так и возможные предшествующие получатели. Возникла гипотеза о дополнительном материале, который мог бы закрыть лакуны в нашей версии пакета.
Он взмахнул рукой, словно фокусник волшебной палочкой, и на экране возникла еще одна лента, на сей раз поделенная точно пополам.
– За восемьсот семьдесят пять лет до нашего случая «длинное сообщение» было получено экипажем грузового транспорта тахамауков. Известно было, что один из членов экипажа погиб. Половина информационного массива, «фрагмент Т», была утрачена.
– Почему «фрамент Т»? – снова не выдержал Шкволка.
– По имени астронавта-тахамаука. Его звали Ташкранх Ташенхугн.
«А я почти забыл это имя, – подумал Кратов. – Помнил, но забыл в суете и заботах. Это было неправильно. Ташкранх Ташенхугн. Покойся в мире, брат-звездоход».
– «Розеттский камень» мог находиться в утраченном фрагменте. Содержание «длинного сообщения» тахамауков могло иметь иную структуру. И еще много рисков, перечислять которые нет времени. – Мадригаль обвел аудиторию проясневшим взором. – Но нам повезло. Тахамауки не ведают биологической смерти. Второй астронавт, Нфебетнехп, оказался жив и готов к сотрудничеству. Мы закрыли лакуну при помощи «фрагмента Н» и получили все ключи к расшифровке.
– Почему вы постоянно упоминаете «розеттский камень», Рамон? – спросил Вортигерн Мпумеле. – Это одна из ваших аллегорий?
– Напомню: расшифровкой занимались не мы, – сказал тот, – а высшие, с позволения сказать, силы. Человечество, увы, не располагает достаточными интеллектронными мощностями, чтобы обработать такой объем информации в разумные сроки. Наш вклад и без того велик: все же, именно мы, люди, получили, локализовали и сохранили «длинное сообщение», и это есть предмет нашей всеобщей гордости, но не повод для фанаберии. Я знаю об участии в проекте Вхилугского Университета галактических технологий. Для справки, это территория цивилизации нкианхов. Но решающий вклад был внесен, по-видимому, учеными более древних цивилизаций, давно отошедших от активного участия в галактических инициативах. В отчетах никакие астронимы не упоминаются, но по косвенным признакам можно предполагать участие культуры Эфаддертас.
– Доктор Кратов, – обратился Ламберт. – Можете дать комментарий?
– Да, – сказал тот, порываясь подняться, но Шарона деликатно придержала его за плечо. – Эфаддертас – действительно очень древняя и закрытая культура. Она обитает в звездной системе Эфарра и, возможно, в некоторых смежных системах компактного звездного кластера Дикая Утка в созвездии Щита. Это не гуманоиды, а эйдос более высокого уровня, переходная форма между осесимметричными структурами и дисперсными состояниями.
– Плазмоиды?
– Нет, плазмоиды не имеют постоянной формы, не управляют ею, равнодушно полагаясь на внешние формообразующие факторы – магнитные поля, давление потоков частиц… а эфаддерты все же достаточно инкапсулированы, хотя сами избирают себе ту форму, какая более подходит насущности момента. – Кратов понемногу увлекался, а всеобщее благожелательное внимание и отсутствие реакции Ламберта сильно подогревали его энтузиазм. Однако пронизывающий взгляд Торрента сулил мало радостей в обозримом будущем. – Еще интереснее то, что эфаддерты утверждают, будто они ведут происхождение от культуры Эмадна, пережившей Большой Взрыв, наследуют ей генетически и цивилизационно.
– Эфаддерты, Эфарра, Эмадна… – проворчал Шкволка. – Прямо-таки болезненное пристрастие к фонеме «э»…
– Не забудьте про этих… про эйханов, коллега, – ввернул некто Корбен Картрайт, магистр педагогики.
– Про эхайнов, – поправил Вортигерн Мпумеле. – Вот уж о ком многие с удовольствием позабыли бы!
В зале послышался смех. Доктор Мадригаль напыжился и побагровел.
– Как отнесется почтенное собрание к тому, что я рискну продолжить? – спросил он мефистофельским тоном.
– Всецело одобрительно, – сказал Ламберт. – Не скромничайте, Рамон, вы вправе осадить всякого, кто посмеет вам мешать.
– И не премину воспользоваться этой привилегией, – зловеще промолвил Мадригаль. – Впрочем, доктор Кратов облегчил мою задачу. Почему «розеттский камень»? Потому что фрагмент «длинного сообщения», где содержались ключи к дешифрации, был дальновидно изложен в семи идентичных вариантах, шесть из которых ничем исследователям не помогли. В то время как седьмой после некоторых усилий неожиданно был развернут в логографическую письменную форму на мертвом языке культуры Эмадна.
– Вот это интрига! – восторженно воскликнул кто-то.
– Что естественным образом дало шанс разобраться с остальными формами представления данных, в том числе и той, посредством которой изложено «длинное сообщение» от первого до последнего смыслового кванта. А также, – Мадригаль адресовал Кратову многозначительный кивок, – недвусмысленно подтвердило претензии эфаддертов на культурное наследие Эмадна.
– Пространно и поразительно, – сказал Ламберт. – Как и все, что делает наш дорогой Рамон. Благодарю, доктор Мадригаль. Увы, лексической избыточности мы не избежали, а это бич всякой сколько-нибудь представительной академической среды, уж не обессудьте.
– И когда же нам поведают, наконец?.. – начал было желчную тираду Уго Торрент.
– Вот сейчас и поведают, – осадил его Ламберт. Старательно артикулируя, он произнес: – Доктор Уаманауг Ускамуниэху Баурихв Утупсурвиксу, зал ваш.
К экрану, с которого пропали схемы «длинных сообщений», поднялся виав. Молодой – хотя кто возьмется навскидку определить возраст виава! – совершенно человеческих статей, разве что фигура слишком безупречна, черты лица слишком идеальны, слишком светлые волосы и пугающе ясный немигающий взгляд слишком зеленых глаз.
– Забавно, – сказал он, лучезарно улыбаясь. – Здесь собрались те, кто так и не увидел «длинное сообщение» во всем его великолепии. Я не исключение, мне лишь на пальцах, мученически понижая планку понимания, изложили его содержание в самом общем виде.
– А вы приметесь понижать планку до нашего уровня восприятия, – немедля ощерился Торрент.
– В точку! – воскликнул виав и изобразил аплодисменты. – Только без обид, хорошо? Я и сам не в том положении, чтобы хорохориться… Большой Взрыв и вся подобная дребедень – это красивая и небезупречная модель. Одна из многих, красивых, уродливых и подверженных критике. Это атрибутика уровня физических абстракций. Дэ-Эс, «длинное сообщение», уводит нас на метрический уровень. Это кое-что иное, не находите? В Дэ-Эс предлагается мультиметрическая модель мироздания. Сокращенно Мульти-Метр. Аналогичные теории давно известны, для нашего шаловливого ума здесь нет ничего нового, кроме того, что эта модель – хочу заметить, безосновательно! – объявляется единственно верной. Мы уже давно примирились с присутствием возле нас, под или над нашим физическим миром так называемого внемерного пространства – экзометрии. И неуклюже пытаемся встроить ее в нашу научную парадигму. Между тем Дэ-Эс утверждает, что существует иерархия метрик. Наше пространство со всем набором действующих в нем физических законов – лишь одна из многочисленного, но, как я понял, все же не бессчетного набора метрик. Не худшая, не лучшая, так – серединка на половинку. Мы весьма комфортно в своем пространстве обустроились и не представляли, что условия могут быть иными. Затем была открыта и чуть-чуть, с краешку, освоена экзометрия. В ней мы перемещаемся на расстояния, абсолютно непреодолимые в нашей метрике в силу естественных физических ограничений. Использование применительно к экзометрии метафоры внемерности, отсутствия привычных пространственных измерений, лишь примиряет нас с существующим до сих пор непониманием специфики ее физических законов. Ну, то, что они там непременно есть и исправно работают, мы как раз понимаем неплохо. Но что это законы, как они описаны, в каких терминах и формулах, никто не знает. А если кто утверждает, будто знает, дайте ему по шее и прогоните из ученого собрания. – Виав неожиданно хохотнул и почесал за ухом. – Вот ведь ерунда какая… Дэ-Эс намекает на существование метрик вне иерархии, смежных, горизонтально распределенных, а то и вовсе изолированных от генерального метрического континуума. И злокозненно оставляет эту тему, как говорил доктор Мадригаль, за скобками контекста. Это мучительно интересно, это будоражит фантазию, а особенно бесит то, что у нас… когда я говорю «у нас», то имею в виду все научное сообщество Галактического Братства… у нас нет теоретического или технического аппарата для исследований в этой сфере, нет даже подходов, а это унизительно. – Он смущенно развел руками. – Прошу простить за неуклюжий каламбур, но сторонние метрики кого хотите уведут в сторону от темы. Ну, с иерархией метрик и ее неоднозначностью мы разобрались, на словах все просто. Кстати, для ясности: экзометрия есть метрика более высокого порядка относительно нашей. Почему мы смогли в нее проникнуть и даже как-то приспособить под свои нужды? Дэ-Эс весьма поверхностно описывает механизм наследования метрик. При некоторых обстоятельствах эволюционного свойства метрики расслаиваются и разделяются. Господа биологи! Аналогия с клеточным делением прозрачна, но это не повод реанимировать модель Живой Вселенной, это пройденный этап и в свете последних открытий сомнительный, тем более что в результате разделения метрик репликации свойств не происходит, и новая метрика отнюдь не копирует материнскую… Экзометрия – наследница нашей метрики, анизоморфная, но не до конца утратившая атавистические связи с мамочкой. Я имею в виду лимбическую область, где две метрики взаимно диспергируют и порождают весьма занятные физические парадоксы. И, конечно же, экзометральные порталы, через которые наши корабли ныряют… хотя точнее было бы говорить «запрыгивают»… в верхнюю метрику и возвращаются обратно в субсвет. В отдаленной перспективе эти связи, увы всем нам, неизбежно деградируют и пресекутся. К тому времени мы должны будем выдумать какой-то новый способ межзвездных сообщений либо отказаться от галактических инициатив. Поскольку речь идет о сроке в миллиарды лет, то я подозреваю, что ситуация разрешится тем или иным естественным образом.
– Но доктор Ламберт говорил о миллионе лет…
– Коллеги, давайте еще немного поддержим интригу, – потребовал виав. – Несколько минут. Что они в сравнении с миллионом лет, не говоря уж о миллиарде?! Даже у пана Шкволки должно хватить терпения. Следуя соглашениям Мульти-Метра, мы догадываемся как о существовании метрик высших уровней, над экзометрией, так о низших метриках, которым наследует наше пространство. Это реликтовые метрики, отживающие свое. Не в том смысле, что они распадаются и исчезают, такое невозможно. Они становятся… как бы выразиться деликатнее… – виав пощелкал длинными пальцами, в которых было на один сустав больше, чем у человека, – познавательно малоинтересными. Может быть, действующие там физические законы тривиальны даже для нашего понимания. Может быть, там уже завершился распад протонов, схлопнулись черные дыры, не на чем даже глазу задержаться. Или отродясь не было никаких протонов. А может быть, все не так, и реликтовые метрики прекрасно себя чувствуют, чего и нам желают, а это мы с их позиций вырождаемся в каких-то ублюдков. Все, что надлежит знать о реликтовых метриках, так это что они есть. А теперь самое интересное, самое первостепенное. Дэ-Эс открытым текстом сообщает о существовании исходной, базовой метрики. Это метрика, на которой зиждется весь Мульти-Метр. Строго говоря, это даже не метрика. Меня с души воротит от затасканного и замусоленного лженаучными построениями термина «матрица», но того, кто предложит ему хорошую замену, ждет мой личный приз: пятилитровая емкость «Вэ-Вэ-Вэ» – выдержанного виавского виски. А до той поры – базовая матрица. Как вы отнесетесь к тому, что я выделю это обозначение прописными буквами, словно в убогой литературной сказке прошедших эпох… как бишь ее… фэнтези? – В руке виава обнаружился «призрачный жезл», детская игрушка для рисования в воздухе, которым он размашисто начертал перед собой два слова. – Базовая… Матрица… Вот. Она же протоматрица, форма, шаблон. Модель, которая порождает метрики по своему образу и подобию. А уж те, по мере удаления в иерархической структуре от Базовой Матрицы, мутируют и обретают черты космогонической индивидуальности. И, как водится в недружной семейке, необратимо обособляются. Если верить Дэ-Эс, Базовая Матрица не может быть большой и сложной. Лучше всего здесь сгодилась бы метафора замкнутого пространства вроде комнаты одинокого холостяка. Стул, какой-нибудь лежак, пыльный стеллаж с бумажными книгами во всю стену, чертеж на листе ватмана, приборная доска с лампочками и тумблерами… Коллеги, вы ведь не принимаете мои слова всерьез? Но если удастся проникнуть на базовый уровень Мульти-Метра, там все будет понятно. Это не физический и не метрический уровень абстракций. Это уровень понятийных абстракций, базовых соглашений. Упомянутый мною стеллаж битком набит понятиями, соглашениями и представлениями!
– Миллион лет!.. – театральным шепотом напомнил неугомонный Шкволка.
– Что ж, я вполне готов разрушить интригу, – объявил виав. – Мы знаем, что «Длинное сообщение» поступило к нам с верхнего метрического уровня, из экзометрии. Но мы не знаем, кто его послал, кто такие ЭМ-звери, то есть существа, выступавшие в качестве передатчиков «длинных сообщений» в известных нам инцидентах либо просто при сем присутствовавшие. Я даже рискну утверждать, что не узнаем никогда…
– Вы разбили мое сердце, – проворчал Вортигерн Мпумеле.
– Так вот, коллеги: обладая тактическим преимуществом в наблюдательной позиции, экзометрия известила нас о происходящей транспозиции метрик, – торжественно промолвил виав.
И вдруг замолчал, уставясь в потолок.
– Это высказывание нуждается в разъяснениях, – промолвил Ламберт.
– Да, – встрепенулся виав. – Простите, мое воображение иногда рисует картины, от которых сложно отвлечься. По астрономическим меркам недавно, а на самом деле гораздо раньше, чем галактические культуры испытали нужду в объединении, возник неприятный феномен, который никому не сулит светлого будущего. Наша метрика проваливается на одну иерархическую позицию к подножию Мульти-Метра, а некая реликтовая метрика вторгается на ее место. Это не злой умысел, не происки черных властелинов. Всего лишь дефект Мульти-Метра. Или, если угодно, сбой Машины Мироздания.
– Опять метафора? – сардонически осведомился Шкволка.
– На сей раз точный термин. Транспозиция развивается стремительно, упущено много времени… хотя никаких шансов повлиять на развитие событий все едино у нас не было… и этот процесс завершится в течение многажды упомянутого миллиона лет.
– Ну, транспозиция, – брюзгливо сказал некто Леон Шорин, микробиолог. – Ну, будет у нас другая экзометрия. Какая в том угроза?
– Мы не знаем, – сказал виав. – Реликтовая метрика может обладать свойствами, которые мы нескоро сможем исследовать и утилизировать. Она может вообще не обладать никакими свойствами. Это может быть вырожденная метрика. Не знаю, как вам объяснить, но поверьте на слово: геронтократия – всегда плохо.
– При чем здесь геронтократия?
– Это же наша материнская метрика. И в сравнении с нами она очень старая.
– Ну да, ну да…
– Хорошо, – рассудительно произнес Дзюн Харада, этолог. – Экзометрия послала нам сигнал о транспозиции метрик. Это жест доброй воли или злорадное помавание пальцем?
– Думаю, это крик о помощи, – сказал виав почти торжественно. – Экзометрия расценивает миграцию реликтовой метрики как угрозу. Это опасение недвусмысленно высказано в Дэ-Эс. У нас будет время выстроить на сей счет гипотезы, много гипотез. Экзометрия воззвала к нам, поскольку они… даже небеса не ведают, кто такие эти «они»… сами не в состоянии справиться с творящимся катаклизмом, а мы, по их мнению, можем. Поскольку мы ближе. И у нас есть еще какое-то время, чтобы найти сильного союзника, который решит наши проблемы, либо стать на много порядков сильнее и самим разобраться с метрикой-интервентом.
– Неплохая мотивация к ускорению научно-технического прогресса. Если настроения прокрастинации не возобладают.
– Тянуть до последнего нельзя. Между прочим, мы знаем, как следить за процессом транспозиции. Это врезки белых разрывов в сером треке интегрального эмиссионного спектра. Нужно ли объяснять?..
– Нужно!
– Ни к чему!
– Потом!..
– Уточню лишь, что когда до истечения отпущенного нам миллиона лет останутся какие-нибудь паршивые тысячелетия и белые разрывы многократно сегментируют серый трек, ничего уже нельзя будет поделать… Кстати, я сказал о Дорожной Карте?
– Нет, доктор, – сказал Ламберт. – Ни о какой Дорожной Карте вы не упоминали.
– Что это со мной?! – Виав откровенно наслаждался всеобщим вниманием. – Да ведь это самое важное, что содержится в Дэ-Эс! Транспозиция метрик, Мульти-Метр – это все бонусы… Вы не поверите, но в Базовую Матрицу можно проникнуть!
– О! – воскликнул Торрент и сразу же замолчал.
– Три четверти «длинного сообщения» занимает Дорожная Карта. Это изложенный в математических и астрофизических терминах маршрут к Машине Мироздания. Звучит невыносимо пафосно, выглядит чудовищно сложно, а по сути просто и доступно даже на нашем уровне развития. Мы можем попасть в Базовую Матрицу через древний галактический конструкт, известный как Белая Цитадель. – Виав повторил со вкусом: – Белая Цитадель! Разумеется, прописными буквами. – Он воздел руки, словно бы приглашая всех разделить его восторг. – И у нас возникает иллюзорный шанс все исправить.
Председательствующий объявил перерыв, после которого слово вытребовал-таки юнец Руссельбург. До той поры в окрестностях зала происходило обещанное Авидоном броуновское движение, то есть участники собрания разделились на небольшие группы, где текли негромкие, но порой весьма эмоциональные беседы. Кратов улучил момент, когда Шарона отвлеклась на одного из вице-президентов, и умело затерялся среди пестрого человеческого хаоса. При этом ему приходилось зорко следить за тем, чтобы поблизости ненароком не случился Уго Торрент или сам Авидон с его несложившимся разговором.
Давненько Кратову не доводилось испытывать столь явной и неприятной раздвоенности. Избавившись от «длинного сообщения», он надеялся отправить само воспоминание о нем в дальний закуток своей памяти. Он сделал все, что было в его силах, жизнь продолжалась и сулила новые ослепительные цели. Но тема, от которой он долго и старательно себя уводил, все же захватила его, она была вызывающе грандиозна и, возможно, являлась обещанной новой целью, навстречу которой стоило устремиться. В то же время он в мыслях и вслух непрестанно клялся себе и окружающим, что отныне ни в какие головоломные приключения не ввяжется. У него был дом, семья, ребенок. Девочка по имени Иветта. (Попытка выдвинуть на рассмотрение сложное имя Иветта-Елизавета-Джулиана оказалась хронологически последним рискованным предприятием, в которое он ввязался и вышел почти без репутационных потерь, если не считать сочувственное недоумение со стороны Марси и демонический хохот Рашиды.) Отныне и впредь ему было кому посвятить свой досуг, к кому возвращаться и ради кого жить. То есть, конечно, было и до того, но сейчас эти абстрактные установки обрели вполне осязаемое и быстро растущее воплощение.
По последней, самой в настоящий момент важной для него причине Кратов и намеревался удрать с совещания.
Он неторопливо, стараясь сделаться меньше ростом, пробирался к шаровым кабинкам. И невольно ловил обрывки разговоров вокруг.
– …этот ваш Прибор нас не морочит?
– Прибор? Что вы имеете в виду, коллега?
– Оставьте, мы все прекрасно знаем, о каком Приборе идет речь. О нем ходили устрашающие легенды, что-де он едва ли не наделен собственным злобным разумом и альтернативной этикой…
– Глупости, как может калькулятор обладать разумом?!
– Не знаю, что такое калькулятор, но подозреваю что-то ископаемое. Между тем люди-2 обладают разумом, а Прибор создан по тем же технологиям, что и они, хотя облечен в более подобающие интеллектронной технике формы. Он мог сочинить собственное «длинное сообщение», подменить им реально существовавший первоисточник и подстроить Галактическому Братству вселенскую каверзу.
– Да вы, друг мой, луддит! Приписывать вычислительной системе узурпаторские амбиции!..
– Альтернативная этика и не предполагает объективной оценки последствий. Разрушение – всё, результат – ничто.
– И чем вам не угодили люди-2? Кстати, не станете же вы отрицать, что у них традиционная этика!
– То, что они социально желательны и следуют этическим нормам человеческого окружения, еще не значит, что в своем тесном кругу они не оперируют иными нравственными категориями.
– Да вы, друг мой, еще и антропоцентрист!..
– …мы не знаем истинных целей экзометралов и лишь пытаемся спроецировать абсолютно и принципиально чуждую понятийную парадигму на наши актуальные представления.
– Экзометралы? Откуда сей прелестный термин?
– От меня, доктор, но я не претендую на авторство и в вашем присутствии объявляю его общенародным достоянием.
– Свидетельствую. И каковы же могут быть, по вашему мнению, цели этих… гм… экзометралов?
– Мы постоянно и упорно пытаемся схлопнуть мультиметрическую модель до размеров, способных поместиться в нашем человеческом воображении. Бьюсь об заклад, большинство здесь присутствующих видит ее как стопку блинов на блюде.
– Чем вам не нравятся блины?
– С черной икрой и красной рыбой, под ледяную водочку, они понравятся кому угодно. Но метрика отнюдь не блин. Это еще и сковорода, и плита с блинопеком, и земля под ногами, и звездное небо…
– …надо мной и моральный закон во мне.[39]
– Да, со всеми физическими законами и нравственными уложениями, а также со всем многообразием живых и мертвых форм нашей вселенной. А вы говорите – блин с водочкой.
– Это вы говорите, коллега. Тогда как я лишь пытаюсь понять, к чему вы клоните своими чрезмерно яркими для обеденного времени метафорами.
– Что, если экзометралы нас дурят и предлагают способ разрушить Галактику? Откуда они так уверены в истинном смысле мультиметрической модели? Как они узнали или кто им сказал? Мы задаем непозволительно мало вопросов и многое слепо принимаем на веру. Лишь потому, что много лет назад… ну хорошо, много сотен лет назад с отрадной периодичностью кто-то неведомый, незримый, неощутимый и вообще обитающий в параллельном пространстве подсунул нам под дверь записку с пляшущими человечками… Не морщитесь, коллега, это классика, сэр Конан Дойль.
– И кто же мы все в данном контексте? Коллективный доктор Ватсон?..
– …прекрасно, допустим, Машина Мироздания и Базовая Матрица существуют где-то в полной недосягаемости. Исключительно в целях «защиты от дурака». Но зачем тогда оставлять лазейки, все эти Белые Цитадели?
– Это-то как раз очень разумно и понятно. Не допускать необратимых решений. Организовать запасные ходы. Как только сообщество разумных существ поймет смысл галактических конструктов и сумеет ими воспользоваться, оно тем самым пройдет тест на вменяемость и получит допуск к ответственным решениям.
– Но зачем нам вообще принимать такие решения?
– Было же сказано: транспозиция метрик. Похоже, Машина допустила ошибку. А то и вовсе остановилась. Быть может, она нуждается в ремонте.
– С тем же успехом мы, со своим невысоким уровнем вселенской компетентности, можем окончательно вывести ее из строя.
– Так нас никто, как я понимаю, не торопит. Можно целенаправленно заняться исследованиями физики метрик и, накопив подобающий фонд знаний, все же заглянуть в Белую Цитадель. Хотя бы из любопытства, без набора инструментов, вообще без рук.
– А можно не делать этого вовсе. Какие у вас планы на ближайшие несколько сотен тысяч лет, коллега?
– Нет, это плохое решение. Да это вообще не решение! Мы здесь и сейчас, на нашем уровне развития, видим опасность. Но нет гарантии, что те, кто придет после нас, будут о ней помнить.
– Может быть, разум как психофизический феномен присущ исключительно нашему пространственно-временному континууму, а после нас не придет никто, способный вообще заботиться о столь тонких материях, как самосохранение.
– Но в данный момент за вселенную отвечаем мы, и делом нашей чести будет оставить ее потомкам в целости и сохранности. Между прочим, магистр Руссельбург намерен посвятить свою речь нравственным аспектам проекта «Белая Цитадель».
– И, возможно, мы наконец узнаем, в чем суть этого пресловутого проекта…
Огибая группу чопорных джентльменов в одинаковых темных костюмах из слишком толстой для этого времени года ткани, Кратов лицом к лицу столкнулся с Уго Торрентом. Тот возник словно бы из ниоткуда, улепетывать было бесполезно, да и выглядеть полным идиотом в глазах академического сообщества тоже не хотелось.
– А вы не меняетесь, Уго, – сказал Кратов с деланным радушием, старательно делая хорошую мину при скверной игре.
– Вот вы от меня бегаете, – укоризненно промолвил Торрент, уцепив его за рукав. – А того не знаете, что я вас преследовать более не намерен.
– Чем обязан такой фортуне? – сдержанно изумился Кратов.
Торрент равнодушно пожал плечами:
– Вы завершили главное дело своей жизни. Ваша земная миссия выполнена. Даже если на вашу долю выпадут еще какие-нибудь выдающиеся деяния, с тем, что было на пути от Земли до Аида, ничто не сравнится. Отныне вы мне неинтересны. – Он вдруг улыбнулся знакомой улыбкой крокодила, завидевшего на водопое особенно беспечную антилопу. – А о том, что творилось в этом вашем последнем странствии, вы мне и так расскажете. Должны же вы с кем-то поделиться впечатлениями! Не только со скучными академиками и вице-президентами! Со мной и с доном Спириным. Согласитесь, мы заслужили. И вообще вы должны мне и Мануэлю за фундаментальную поддержку бассейн хорошего вина.
Торрент исполнил церемонный поклон и, пятясь задом, скрылся в говорливой толпе.
Кратов перевел дух. Все оказалось не так страшно. Бассейн вполне можно было заменить тремя-четырьмя плетеными флягами. А посидеть в неглупой компании, особенно когда от тебя не ждут активного участия в разговорах, кто же откажется?!
Он уже заходил в кабинку, когда его деликатно подхватили под локоток.
«Нынче мне положительно не дадут так просто исчезнуть», – подумал он опечаленно.
– А теперь, друг мой, – сказал Виктор Авидон, словно бы продолжая прерванную беседу с полуслова, – вернемся к предметам насущным и приземленным. Я понимаю: тектоны, мозговой штурм, «Тавискарон»… Но как вышло, что вам пришлось все время действовать в одиночку, без поддержки Академии, нашего Департамента и всех общественных институтов Федерации?
И это было еще не все.
Когда Кратов, отделавшись от докучливого собеседника и с облегчением погрузившись в приятные ожидания, оставил позади кошачий силуэт Академии Человека, и вековое дерево простерло на ним свою тень, его окликнули.
Очень старый человек, темный, заскорузлый, едва ли не ровесник дереву, сидел на скамейке, тяжко повиснув на массивной черной трости, которую так и подмывало назвать клюкой. Пыльный серый костюм пижамного покроя был ему явно велик. Человек стянул с пятнистой лысины легкомысленную кепочку с длинным козырьком. На сморщенном пергаментном лице вспыхнули синие, лишенные возраста глаза.
– Найдешь время для старика, сынок? – спросил Дитрих Гросс.
И снова Кратов был застигнут врасплох. Но спустя два десятка лет ему это было уже не в новинку.
– Все мое время – ваше, учитель, – промолвил он те же слова, что и в предыдущую, давнюю встречу.
– Ты повзрослел, – сказал Большой Дитрих. – Может быть, и поумнел? Вряд ли… – Помолчав, он похлопал ладонью рядом с собой и заметил сварливо: – Во всяком случае, ниже ростом ты определенно не стал.
Кратов сел, соблюдая почтительную дистанцию. В другое время он лихорадочно собирался бы с мыслями, чтобы произвести на монументального оппонента благоприятное впечатление. Но только не сейчас. Он был спокоен, слегка торопился и не слишком стремился это скрыть. И те мысли, что безмятежно циркулировали в его голове, были далеко отсюда.
– Ты все же ослушался деда Дитриха, – промолвил старец безо всяких эмоций.
Кратов пожал плечами.
– Я поступил, как посчитал нужным.
– Ты не поумнел, но дерзости набрался. Не отвечай, я и так знаю, что ты почтителен к старшим. Ты ведешь себя дерзко в отношении собственной человечности. Дерзко и самонадеянно. Как будто знаешь о себе то, чего никто не знает. Надеюсь, так оно и есть.
– Я повидал достаточно, учитель, чтобы не бояться голубой коробки с устаревшей интеллектронной начинкой. Как выяснилось, это всего лишь хороший… – Кратов запнулся, пытаясь подобрать точное слово, и вспомнил кулуарных диспутантов с их яркими метафорами. – Хороший калькулятор.
Дитрих Гросс внимательно изучал его пронзительными синими гляделками, словно пытался просветить насквозь.
– Наверное, нет смысла сызнова затевать давний разговор? – наконец спросил он.
– Мы можем подыскать иную тему, – осторожно предложил Кратов.
– Тогда просто посиди со стариком, – внезапно сказал Большой Дитрих.
Кратов молча кивнул. «Было бы славно, – подумал он, – если бы сейчас на мой браслет пришел голосовой вызов от Марси. Чем более строгим окажется ее голос, тем лучше. В последнее время у нее неплохо получается казаться строгой. Особенно забавно выглядит, когда она пытается командовать Рашидой. Та, конечно же, изображает покорность, но хватает ее ненадолго. И вот уже она со свирепыми криками гоняется за визжащей Марси по дому, а я с Иветтой на руках улепетываю из этого хаоса подальше в сад, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете».
– У тебя сейчас было интересное лицо, – проницательно сказал Дитрих Гросс. – Как будто внутренним взором ты увидел райские врата.
– Так и есть, учитель.
– Я не задержу тебя. Я уже никого не в состоянии задерживать своими речами. – Старец горестно пожевал черными губами. – Никто не хочет говорить с Большим Дитрихом, и уж тем более слушать. Мои дети давно умерли. Затем умерли мои внуки. Правнукам я неинтересен, они рассуждают так же, как и ты: ни черта не боятся, ни о чем не заботятся и лишь потешаются над моими пророчествами. Мы видимся только на Рождество… Смерть потеряла меня в своем гроссбухе. Человек не должен жить так долго, если не готов в конце пути остаться в одиночестве.
– Учитель, вы не одиноки, – возразил Кратов. – Вам стоит лишь сделать несколько шагов, и вон в том странном на вид здании вас встретят бесчисленные ученики.
– Мои ученики тоже умерли, – проронил Дитрих Гросс. – Там, куда ты показываешь, роятся ученики моих учеников и оппонентов. И они тоже не боятся ни черта.
Кратов не нашелся, что ответить. Ему в голову вдруг пришла парадоксальная мысль: если свести Большого Дитриха с Уго Торрентом, заборет ли кит слона?
– Ты уверен, что этот твой… гм… хороший арифмометр не вписал тебе в голову ничего лишнего, от себя?
– Что такое арифмометр? – удивился Кратов.
– Счетная машинка, исторически предшествовавшая калькулятору. Такая, знаешь, с рычажками и рукояткой.
Кратов усмехнулся.
– Арифмометр… Если и записал, как мы узнаем?
– Ты прав, никак.
– Наш арифмометр, – с предельной убедительностью проговорил Кратов, – более нигде не спрятан, не утаен под семью замками. Лежит себе на открытом доступе, в филиале Канадского института экспериментальной антропологии на Баффиновой Земле. Под приглядом моего друга по имени Сидящий Бык и умненькой девушки Сандрин Элуа, кстати говоря – моего наблюдающего доктора. Насколько мне известно, ни одно общественное объединение не проявило к нему даже слабого интереса. – Большой Дитрих слушал его, недоверчиво покачивая головой, и Кратов счел нужным добавить: – Если что-то пойдет не так, я всегда могу вернуться и расколотить его кувалдой, как я это уже делал на Церусе I.
– Если что-то пойдет не так, – сардонически промолвил старец, – ничего нельзя будет сделать. Останется только бежать сломя голову. Или совершать подвиги. Ты готов совершать подвиги?
– Не уверен, – засмеялся Кратов.
– А раньше мог. Что-то изменилось?
– Приоритеты ценностей.
Дитрих Гросс беззвучно расхохотался и стукнул клюкой оземь.
– Девочка? – спросил он, отсмеявшись.
Кратов открыл рот, чтобы подтвердить.
И тотчас же ощутил чувствительный укол в запястье. И это не было голосовым вызовом от Марси или Рашиды.
– Можешь прочесть, – позволил Большой Дитрих, поглядывая на него с любопытством исследователя. – Подожду, мне спешить некуда.
Все еще недоумевая, Кратов развернул перед собой небольшой экран видеала и не сразу сообразил, что за каракули он видит. Ему понадобилось с полминуты, чтобы понять, на каком языке пришло экстренное сообщение по его персональному закрытому каналу.
«Настоящим имею великую честь довести до сведения Константина В. Кратова, четвертого т'гарда Лихлэбра, что вот уже четыре часа он более не является последним ростком в родословном древе Лихлэбров. Янрирр, у вас есть сорок восемь земных часов, дабы, обращаясь к человеческой лексике, перестать хреновничать и воспользоваться счастливой возможностью избрать первое имя своему сыну. Лично я до вашего решения, которому безропотно подчинюсь, называю его…» Кратов прищурился, пытаясь разобрать чужой транслит, даже приблизил картинку. Все равно выходило что-то несуразное: «…земным именем Йожин. Напоминаю также, что вы вольны видеться с сыном в любое время, когда только сочтете возможным, но он рожден Светлым Эхайном и будет воспитан как Светлый Эхайн. Засим остаюсь ненавидящая вас всей душой, всем сердцем и всем телом, готовая в любой миг отдать свою жизнь за вас и возлюбленнейшего моего пятого т'гарда Лихлэбра – Авлур Э.Э.».
– И мальчик, – сказал Кратов несколько ошеломленно.
Дитрих Гросс молча собрал все морщины на лице в сочувственную мину.
– Почему вы сбежали, Консул? – спросил Уго Торрент, извлекши буратиний нос из громадного бокала с красным вином и усердно облизываясь. – После вашей ретирады стало намного интереснее. Прекратились курсы ликвидации космогонической безграмотности, и собрание приобрело необходимые для интеллектуального прорыва оттенки благородного безумия.
– И что же? – с острым любопытством спросил Мануэль Спирин. – Прорыв состоялся?
– Разумеется, нет, – расслабленно ответил Торрент. – Тем более что окончательное решение по проекту «Белая Цитадель» принимать не академикам, да и вообще не Федерации.
– Решать будут тектоны, – кивнул Кратов. – И последнее, чего они захотят, так это неоправданного риска.
– Оправданного они тоже не захотят, – буркнул Торрент. – А все так славно начиналось! Вы, Консул, заварили дивную кашу! Густую, пахучую, полную экзотических специй…
– Что вас постоянно сносит в гастрономические аллюзии, Уго? – спросил Спирин озадаченно. – Вам мало закуски на столе?
– Моему организму всего достаточно, – парировал Торрент. – И закуски, и выпивки. Мой организм вообще довольно нетребователен. Иное дело мой интеллект: ему постоянно нужна пища высших категорий качества.
Они сидели на веранде, в вечерней прохладе, в тиши. Лица их, разгоряченные выпитым вином, овевал ветерок, в кустарнике стрекотали какие-то бессонные насекомые, а в древесных кронах дремотно поскрипывала неведомая птаха. На дощатом столе были хаотически рассеяны блюда с сырами, хамоном и зеленью, а посреди всего собором авангардистского стиля возвышалась ополовиненная стеклянная фляга, по счету вторая. Торрент уже был сильно под хмельком, что сделало его непривычно уживчивым собеседником. Мануэль же Спирин, с момента последней встречи загоревший еще сильнее, суетился, подпрыгивал в кресле, озирался, словом – разнообразно наслаждался обществом, застольем и природой. Кратов сидел во главе стола, вольготно развалясь, по своему обычаю больше слушал, нежели говорил, и тоже упивался новой своей ипостасью хлебосольного хозяина в собственном доме. Иногда к ним присоединялась Марси, чье участие сводилось главным образом к пресечению умиленных попыток выпросить подержать малышку Иветту. Даже Торрент, что абсолютно было ему несвойственно, обозначил было такое намерение, хотя незамедлительно испортил впечатление одной лишь фразой: «Все же любопытно, как оригинально сочетается столь разнородный генетический материал…»
– Я не сбежал, – произнес Кратов. – Я лишь последовал известному правилу: уходить со скучных сборищ.
– Там не было скучно! – запротестовал Торрент. – Вы просто привыкли орудовать конечностями, а не головой.
– Головой мне тоже доводилось.
– Ну да, прошибать стены. Вы прекрасно поняли, Консул, что я имел в виду. Ущербность собрания заключалась в ином. В том, что оно никак не может повлиять на ситуацию.
– Вы чудак, Уго, – с живостью сообщил Спирин. – Это не оскорбление, а констатация факта. Я лишь типировал вас по формальным социопсихологическим признакам.
– Чудаки во все времена двигали научный прогресс, – надменно ответствовал Торрент.
– Не чудаки, а гении, – возразил Спирин. – Чудаки выдумывали механические часы-тележку, которые по запросу печатали точное время на картонных карточках. Или состязались в номинациях на Шнобелевскую премию.[40] Должен заметить, вы не могли бы претендовать даже на попадание в шорт-лист.
– А вот это уже оскорбительно, – сказал Торрент свирепым голосом. – Давно меня так не унижали. Выставили каким-то идиотом перед прекраснейшей из женщин…
– Где, где?! – вскричал Спирин, суетясь.
Кратов ответил ему усмешкой сытого и всем довольного сибирского кота. Вот уже пять минут как напротив него, придя неслышной походкой и тихонько устроившись в кресле с ногами, сидела Рашида. Смуглая, синеглазая, в черном сари без непременной в классическом варианте блузки. Сумеречная женщина, женщина-суккуб.
– Ох… – пробормотал Спирин и попытался встать.
Рашида царственным жестом велела ему не дергаться и даже собственноручно подлила вина в бокал.
– Продолжайте, дон Мануэль, – промурлыкала она. – Вы так лихо разделываете этого фанфарона, мне нравится,
– Мне тоже, – сказал Торрент. – Вы, верно, не знаете, – продолжал он, обращаясь исключительно к Рашиде, – но этот толстый латино дерзит лишь в тех случаях, когда ему есть что поведать. Такое случается крайне редко, поэтому он производит впечатление незлобивого стареющего селадона.
– Я не толстый! – горячо возразил Спирин. – И не стареющий! Я мужчина в самом соку. С остальным, пожалуй, могу согласиться.
– Это Карлссон был в самом соку, – сказал Торрент безжалостно. – А у вас, Ману, даже нет завалящего пропеллера…
– В заднице, – уточнила Рашида.
– …и вы более сходны с продуктом холодного копчения. Даже не горячего, заметьте.
– Как это мясо? – уточнил Спирин, поддевая вилкой ломоть хамона и отправляя в рот.
– Много хуже, – сказал Торрент. – Я не вижу на столе ничего сравнимого с вашими увядшими статями.
– Соберитесь, дон Мануэль, – сказала Рашида, веселясь. – Дичь только что отобрала у вас режущие предметы.
– Дуэль! – вскричал Спирин и вновь попытался встать. – Encontro! За вами, Уго, выбор оружия.
– Идите к черту, Ману, – беззлобно отмахнулся Торрент. – Вы знаете, что я выберу вино. А я знаю, что вы всегда меня перепьете.
– Да, – согласился Спирин. – Этак с полгода назад, в славном городе Флорианополисе мы с нашим добрым Уго…
Кратов не дослушал истории, потому что в дверях тенью возникла Марси и поманила за собой.
Испытывая небывалую легкость и в отдельные моменты даже чувствуя себя аэростатом на привязи, Кратов миновал полутемную гостиную и проследовал в детскую. Марси с Иветтой на руках ждала его у колыбели. При виде этой картинки он в тысячный уже раз вынужден был себе признаться, что никакого иного образа, кроме мадонны с младенцем, ему в голову не приходит. Банально, шаблонно, обыденно. Но для ощущения счастья вполне хватает.
– Мы решили, что ты захочешь пожелать нам спокойной ночи, – шепнула Марси.
– Вы всегда угадываете мои желания, – шепнул он в ответ и поцеловал ее.
А затем осторожно коснулся губами пушистой макушки своей девочки.
– Петушок – Золотой гребешок, – сказал он.
– Я помню, – сказала Марси, укладывая трогательно сопящую, словно сказочная зверушка, Иветту в колыбель. – Ты назвал меня так посреди океана, когда нас пыталась пожрать чокнутая акула.
– Раньше, – поправил он. – В нашу первую встречу.
– Да, верно, – сказала Марси. – Я как раз только что в тебя влюбилась.
– Там еще был…
Она приложила палец к его губам:
– Никого там не было, кроме нас.
– Зато сейчас полон дом гостей.
– Никого там нет, – сказала Марси. – Кратов, ты все еще меня любишь?
– И даже сильнее, чем прежде. – Он тихо засмеялся, обнимая ее за плечи. – Ты была забавным нахальным подростком, который только что открыл, что может командовать самыми сильными мужиками этой планеты.
– Согласись, я не злоупотребила своей властью.
– Да, ты очень скоро сделала единственно верный выбор.
– Мне кажется, я подурнела. И поглупела. Я ни о чем не могу думать, кроме Иветты.
– Ты делаешь это за нас двоих. Потому что я постоянно отвлекаюсь, хотя это неправильно.
– Нет, правильно. Мне нравится, что ты всегда с нами. Я со страхом думаю о времени, когда ты снова исчезнешь.
– Никуда я больше не исчезну.
– Кратов, а вот это будет неправильно. Я ужасно тебя люблю, но я не так глупа, как выгляжу.
– Ты не глупа и не выглядишь глупой. Я точно знаю, как выглядят глупые женщины.
– Не сбивай меня. Я знаю, что однажды тебя ничто не удержит в этом доме. Ни твои клятвы, ни мои слезы. Когда это случится, обещай на меня не злиться и заранее прости все гадости, что я тебе наговорю.
– Поверь, я даже не представляю, что может увести меня из этой комнаты.
– Однажды она вырастет, – сказала Марси печально.
– И это случится раньше, чем всем хотелось бы.
– И я не всегда буду глуповатой блондинкой, – сказала она без всякой связи с предыдущим. – Мне только нужно придумать, чему бы я хотела посвятить остаток дней.
– Остаток! – Кратов воздел руки к потолку. – Господи, я в тебя не верю, но дай мне сил…
– Не шуми, – строго велела Марси. – Дева Мария стережет малышкин сон, но ты иногда машешь конечностями, как орангутан.
– Я буду очень тихим орангутаном, – пообещал он.
– Однажды ты уйдешь. Иветта повзрослеет и тоже уйдет. Даже Рашида уйдет, во что никто, кажется, уже не верит… И что прикажешь мне делать в пустом доме?
Он бережно прижал ее к себе.
– У нас впереди миллион лет счастливой семейной жизни.
– И он закончится раньше, чем всем хотелось бы, – напомнила Марси.
– Я скоро всех выпровожу, – сказал Кратов со значением.
– Только посмей меня не разбудить! – ответила она с чертенятами в глазах.
На веранде ничего не изменилось. Если не считать того, что Торрент отпускал свои реплики, по большей части приязненные, расслабленно умостив всклокоченную голову на руках, Спирин же, напротив, жестикулировал с большой энергией, выпрямившись во весь свой невеликий рост и пристроив объемистый животик на столешнице, а Рашида потешалась над обоими, отвлекаясь лишь затем, чтобы вернуть на место постоянно сползавшую с груди верхнюю часть сари.
– Мануэль, друг мой, – сказал Кратов, возвращаясь на свое место. – Угомонитесь, станьте же тихим орангутаном…
– Вы не поверите, Консул, – сказал Торрент, переложив голову с одной щеки на другую. – Вы не поверите… Вот вы ушли, и этот примат несет какую-то нескончаемую фривольную чушь. А ведь он явно что-то знает.
– Знаю, – с готовностью подтвердил Спирин. – Но я ждал, когда доктор Кратов вернется, потому что ему будет интересно.
– Ну так выкладывайте, не интригуйте, – сказал Кратов благодушно.
– Разумеется, – сказал Спирин. – Но прежде мы должны выпить.
Рашида, смеясь, наполнила его бокал. Неполадки с сари, похоже, вовсе перестали ее тревожить. Спирин деликатно отнял флягу и, тщательно целясь и из последних сил стараясь сосредоточиться на процессе, налил ей вина.
– Я больше не буду пить, – предуведомил всех Торрент. – Не то усну и не узнаю, в чем там суть.
– Не нужно никакой сути! – сказала Рашида, зазывно встряхивая черной гривой. – Давайте веселиться и говорить о пустяках. – Она поймала изучающий взгляд Кратова и мгновенно сделалась серьезной. – Черт, но ведь мне тоже интересно.
Спирин осушил свой бокал наполовину и решительно отставил.
– Вы все знаете, что я сотрудник Тауматеки, – объявил он.
– Знаем, – подтвердил Торрент. – И вы там работаете экспонатом.
– Нет, – сказал Спирин и сел. – Я аккумулирую рассеянное знание. Что-то прошло по академическим каналам, что-то было сказано вслух… причем не всегда высшими приматами… Да, тектоны колеблются. Но проект «Белая Цитадель» перешел в практическую плоскость.
– Что же получается, – меланхолично заметил Торрент. – В Академии Человека проводят чтения о содержимом «длинного сообщения», в равной степени познавательные и бессодержательные. А в Галактическом Братстве уже хотят рискнуть?!
– Да, – сказал Спирин. – Рискнуть. Слетать и посмотреть, что там и как.
«Хотя бы из любопытства, – вспомнил Кратов слова одного из диспутантов. – Без инструментов, вообще без рук».
– Провести рекогносцировку на местности и вернуться, – продолжал Спирин. – На окончательное решение останется уйма времени.
– Могли бы поставить нас в известность, – с обидой сказал Торрент. – Ведь мы не чужие люди в этих делах.
– Всему свое время, – сказал Спирин, нашарил бокал и единым махом прикончил содержимое.
– Автоматы, – сказал Торрент. – Какой от них толк в понятийной среде? Ну, привезут атмосферные пробы и графии дурного качества…
– Об автоматах речи не идет, – веско произнес Спирин.
– Но?.. – спросил Торрент, подняв голову и обхватив для верности руками.
– Что «но»? – спросил Спирин.
– «Но», которое слышится в ваших речах, мой драгоценный Ману.
– Верно, – легко согласился Спирин. – Есть одно «но». То есть не одно, хотя, пожалуй, это – стержневое. Осталось решить проблему с транспортным средством. Чтобы возбудить интерметрический портал Белой Цитадели, нужен большой корабль. Нужен чертовски большой корабль. Очень большой, до неприличия. В Галактическом Братстве нет ни одного корабля астрономических размеров, его нужно строить.
«Не нужно ничего строить, – вдруг подумал Кратов. – Я знаю по меньшей мере один такой корабль».
То, как скоро эта мысль пришла в голову, неприятно его озадачило.
Кратов заперся в своем маленьком кабинете, где не было ничего, кроме пустого стола и глубокого кресла, в котором он, по насмешливому замечанию Рашиды, обыкновенно лелеял коварные замыслы по захвату Галактики. Стол был покрыт налетом пыли, обивка кресла тоже требовала чистки. После того, как кибер-уборщик истребил, приняв за мусор, сухую сетчатую спонгию, которую Кратов с громадными трудами, используя дипломатическое давление, дворцовые козни и личные связи, вывез с Пратамры, теперь уже и не помня, с какой целью, доступ бытовой технике с ничтожнейшими зачатками интеллекта в кабинет был заказан. Поскольку здесь давно уже не хранилось ничего сколько-нибудь ценного, запрет стоило отменить.
Он развернул экран видеала и по персональному каналу соединился с недавно открывшимся в Женеве представительством цивилизации Иовуаарп. Ему ответил Иффанеган, один из трех сотрудников представительства. После краткого обмена непритворными любезностями (иовуаарпы всегда были болезненно чувствительны к малейшей фальши и, уловив таковую, сразу же становились невыносимо холодны и некомфортны в общении) Кратов задал прямой вопрос об актуальном состоянии контактов материнской цивилизации с их неблагополучной диаспорой Аафемт на безумной планете Финрволинауэркаф. И получил несколько недоуменный, но столь же прямой и весьма информативный ответ.
Поскольку эта тема обрела в культурной среде иовуаарпов сакральный статус, а история разделения цивилизации стала достоянием всеобщей гласности, не исключая галактическую, миссионерская деятельность обрела необходимую и даже избыточную динамику. Так, удалось предотвратить очередное Очищение, ритуальную гекатомбу, в ходе которой значительная часть населения планеты радостно самоистреблялась в огне. Инфильтрация ксенологической резидентуры в ученую секту Видящих Внутрь завершилась ошеломительным успехом: воспользовавшись неискушенностью основной массы адептов в интригах, ксенологи узурпировали высшие посты в секте и оттеснили воинствующих фанатиков Серебряных Змей от престола Алмазного Жезла. Новоявленный культ Грядущего Исхода, как позитивная альтернатива варварски регулирующему численность и умонастроения масс Огненному Очищению, приобрел очертания лавины.
На вопрос о численности Аафемт было сообщено, что в настоящее время вряд ли она превышает полтора миллиона. Не обремененная гуманистической этикой теократия своей свирепой политикой привела к фатальному угнетению фертильности и жесточайшему демографическому кризису. Впрочем, означенную теократию такое положение вещей вполне устраивало: малым населением проще править. Связью между трудовыми ресурсами и благополучием высших слоев решено было пренебречь, компенсировав дефицит объема продукции увеличением поборов… На протяжении всей тирады лицо Иффанегана не выражало никаких эмоций. Но в едва уловимых оттенках интонации читалось громадное желание нагрянуть на Уэркаф, как обычно именовали в неформальных кругах этот нездоровый мир, и навести там порядок хотя бы даже огнем и мечом.
Старательно подбирая слова, Кратов задал три главных вопроса. Располагает ли материнская цивилизация техническими возможностями одномоментно эвакуировать все население с планеты Уэркаф? В случае негативного ответа на первый вопрос, готова ли она принять помощь Галактического Братства? В случае позитивного ответа на два предыдущих вопроса, как скоро она сможет осуществить эту операцию?
Иффанеган надолго задумался. Впервые за все время переговоров с его лица сползла маска профессиональной отчужденной предупредительности. Затем он промолвил:
– Прежде чем ответить, задам свой вопрос. И предупреждаю, что двусмысленностей, обтекаемостей и недосказанностей не приму. К чему вы клоните, доктор Кратов?
– А вот к чему… – сказал тот.
Оставив Иффанегана в непростых раздумьях и точно зная, что уже к утру метрополия цивилизации Иовуаарп в звездной системе Эаириэавуунс будет поставлена в известность о содержании ночного разговора, Кратов испытал острую необходимость проветрить голову. Он вышел на веранду. Там было пусто, посуда аккуратно сложена в стопку, фляга посреди стола высосана почти досуха. Кратов вытряхнул остатки вина в свой бокал и оперся о перила, вглядываясь в темноту. Из близлежащей рощицы доносились голоса и нечестивый женский смех. Должно быть, веселье переместилось на природу. Он легко подавил рациональный позыв вломиться в рощу и тумаками отправить всех отсыпаться. Пускай буянят. Так и должно быть. Ощущение внутренней гармонии наполняло его вот уже много дней. Внезапные напрыги друзей, эпатажные выходки Рашиды, визиты родителей, постоянное чувство отеческой ответственности и тихий пасторальный уют – всего этого ему не хватало в прежней жизни. Он совершенно не был уверен в готовности однажды променять непривычное свое бытие на новое приключение, каким бы ярким оно ни казалось. За его плечами было достаточно приключений, ярких, тусклых и беспросветно мрачных. Девочке Марси не стоило беспокоиться.
Он допил вино, оставил бокал на столе и вернулся в кабинет. Начатый разговор следовало завершить с другим собеседником.
– Костя?! – удивился Григорий Матвеевич Энграф. Над седой макушкой руководителя миссии Федерации при Галактическом Братстве ярко светился лоскуток синего неба. – Что побудило вас в такую рань?..
– У нас два часа ночи, – сказал Кратов, улыбаясь. – Рад вас видеть, Григорий Матвеевич. А вы меня?
– Безо всякой надежды жду, когда вы вернетесь в свои апартаменты, – сказал тот довольно искренне. – Должен признаться, что несколько злоупотребил вашим отсутствием… но обязуюсь убрать все вещи из вашей комнаты по первому же требованию. – Энграф проницательно свел кустистые брови над переносицей. – Но ведь вы не просто так меня вызвали, не затем, чтобы поболтать со старшим товарищем, Костя, разве нет?
– Вы совершенно правы, учитель. Мне нужна ваша профессиональная поддержка.
– Вижу, слухи о том, что вы отошли от дел и погрязли в быту, сильно преувеличены. Что ж, начинайте требовать невозможного, как вы обыкновенно и поступаете.
– Коллега Шервушарвал все еще посредничает между Федерацией и Советом тектонов?
– Надеюсь, будет отправлять эту высокую должность и впредь.
– Сейчас я перешлю вам некоторую важную информацию, которая, возможно, заинтересует тектонов.
– Гм… Кажется, не так давно вы, Костя, едва ли не пинком открывали дверь в Совет Тектонов.
– Те времена прошли, Григорий Матвеевич. После известных событий мой личный код для связи с Колючим Снегом Пустых Вершин аннулирован. Я больше не избранный, не отмеченный… я обычный человек, такой, как все. Не скрою, меня мое новое положение устраивает.
Завершив все дела, он свернул экран, недолго посидел за столом, уставившись в пустую стену, которую с самого первого дня намеревался увешать яркими и поучительными картинами. Будет еще время… Затем поднялся и вышел из кабинета, оставив дверь открытой на случай, если какой-нибудь особенно своенравный кибер пренебрежет его запретом, такое случалось.
Заглянув в спальню, спросил театральным шепотом:
– Марси, mon ange,[41] ты спишь?
– Сплю, – невнятно ответила та спустя минуту. – Это ничего не значит.
Всю дорогу от Земли до планеты Уэркаф биотехн не переставая ворчал и жаловался. Кратова это не сильно отвлекало: он сочинял очередную главу своих тайных мемуаров о похождениях в удивительном мире тридцати двух звезд. Все бы ничего, делай он это в своем обычном стиле, сухом, сжатом, густо приправленном канцеляритом. Но нынче он поставил перед собой иную, честолюбивую задачу: облечь реальные события в оболочку вымысла, придать им сказочный облик. Он даже знал, кто непременно станет первым читателем мемуаров (насчет второго у него сохранялись еще некоторые колебания).
Уже на подлете, вывалившись из экзометрии в субсвет и оценив планетографическую ситуацию, Чудо-Юдо воспрял духом: «Солнце! Тепло! Энергия! Давай опустимся вон на том вулканическом плато, прекрасно освещенном и ровном, как игральная доска!» – «Что ты знаешь об игральных досках, Кит?..» Кратов приник к экрану, но не разглядел ничего, кроме толстого слоя дымных облаков. Впрочем, он и без того знал, какая погода ожидает их внизу. «Пятьсот с лишним градусов по Кельвину. Солнца, дружок, не будет. Вместо тепла нас ждет пекло, а я в легком комбинезоне. Пешка на игральной доске мигом обернется свечкой. Китенок, ты решил наконец от меня избавиться?» – «Хорошо. Забудем о плато. Как насчет терминатора?»
Биотехн пробил тугой облачный покров на условной границе полушарий и, раскачиваясь в восходящих газовых потоках, подобно яхте в штормовом море, пошел на снижение. Они опустились в десятке миль от терминатора, куда долетал жар открытого вулканического огня, воздух отдавал серой, а земля под ногами подрагивала и норовила ударить по пяткам. Чудо-Юдо вновь наладился было побрюзжать, но ему настрого велено было заткнуться и притвориться магматическим артефактом. В ответ прозвучало сардоническое: «Мне что, посыпать голову пеплом?»
Кратов выпрыгнул наружу, продул маску от серного смрада и огляделся. Гравитационную платформу размером с добрый роллобус, ядовито-желтую в зеленую полоску и с этническим узором вдоль корпуса, было трудно не заметить. Встречающих, впрочем, не наблюдалось. «С тобой все будет в порядке?» – встревожился Чудо-Юдо. «Это друзья», – коротко ответил Кратов, приближаясь к платформе. Когда до желто-зеленого бока оставалось несколько шагов и смутное беспокойство начало понемногу овладевать им, в броне обозначились и бесшумно разошлись створки люка, приглашающе выдвинулся пандус.
В крохотной шлюзовой камере Кратов скорее ощутил, чем увидел, присутствие экранирующих полей, сдувавших с его облачения вначале частицы внешнего мира, а затем и ненароком угнездившиеся в складках и сочленениях скафандра мельчайшие следы земной микрофлоры. Прежде чем попасть в салон, ему пришлось пронизать по меньшей мере четыре таких экрана. Он сразу вспомнил ехидным словом щадящую и, что греха таить, раздолбайскую систему внутренней биологической защиты земных открытых платформ вроде того же «архелона». Ну, так на «архелонах» никто в агрессивную биологическую среду и не суется. Впрочем, и Уэркаф, при всей его аномальности, к таковым никак не относился. Чего столь трепетно стереглись хозяева желтой платформы, Кратов не мог себе представить.
Внутреннее пространство было организовано так искусно, что выглядело едва ли не обширнее корпуса. Маленькие кресла в три ряда оставляли свободным проходы по краям и в центре. Водительского поста не было вовсе. Трое пассажиров сидели вдоль стены, четвертый стоял посреди салона, заложив руки за спину, и внимательно наблюдал, как Кратов преодолевает последнее незримое препятствие. На всех были легкие облегающие комбинезоны янтарного цвета без шлемов. Для неискушенного взора все четверо казались на одно лицо: сильно усредненный балтийский тип, одинаково светлоглазые и светловолосые. Кратов не сразу, но определил, что стоявший перед ним был старше прочих и, по-видимому, был здесь главным, а среди тех, кто продолжал сидеть в позах напряженного выжидания, присутствовала дама.
Иовуаарпы, трое мужчин и одна женщина. О такой компании Кратов в ксенологическом своем прошлом мог лишь мечтать.
Старший обратился к нему с коротким приветствием, из которого он понял лишь отдельные слова. Должно быть, это отразилось на его лице, потому что сидевший в отдалении немедля встал и переместился поближе.
– Доктор Кратов, – сказал он на прекрасном астролинге, с едва заметным благородным акцентом. – Если необходимо, я стану вашим переводчиком.
– Буду признателен. Увы, я давно не практиковался.
– Вы можете воспользоваться личным лингваром. Это нас не заденет.
Важное уточнение. Как известно, иовуаарпы обидчивы и щепетильны в вопросах, на которые люди обыкновенно и внимания не обращают.
Командор Дин Дилайт, первый иовуаарп и, к слову, первый инопланетный разведчик, встреченный Кратовым в жизни, помнится, был непрошибаем, как крепостная стена. Он был прекрасно кондиционирован для выживания в насмешливом и порой циничном человеческом окружении.
В отличие от тех же виавов, иовуаарпы никак не обнаруживают своего расположения к собеседнику. Они кажутся равнодушными, почти недружелюбными. Предложение помощи, сделанное в первые мгновения знакомства, выглядело вынужденным актом: должны же собеседники хотя бы как-то понимать друг друга.
Дилайт всегда был готов поддержать и помочь. Хотя не удерживался при этом от иронических комментариев. Что на самом деле творилось у него на душе, знал только он сам.
– Благодарю, – сухо сказал Кратов. – Сочту за честь пользоваться вашими услугами, поскольку лингваром я нынче не озаботился.
Добровольный переводчик молча приложил ладонь к груди.
– Отлично, – сказал Кратов. И немедленно перешел на открытый диалект метаязыка иовуаарпов, которым они пользовались во внешнем мире. – Я здесь затем, чтобы прояснить все недоразумения, вызванные событиями, с недавнего времени происходящими на планете, известной как «Двуглавый крылатый дракон с одной головой в огне и другой во мраке».
– Финрволинауэркаф, – эхом отозвался переводчик. – Кажется, мои услуги окажутся невостребованы.
Старший, с отчетливой укоризной на чеканном лике, покачал головой.
– Вы любите сюрпризы, доктор Кратов, – сказал он.
– Уточним, – сказал тот. – Я люблю получать сюрпризы. Преподносить же избегаю. У меня специфическое чувство юмора.
– В случае с этим миром у вас получилось.
– И что же? Это приятный сюрприз или обескураживающий?
– Мы пока не определились.
Главная прелесть общения с иовуаарпами заключалась в том, что не нужно было хитрить, выстраивать сложные многозначные периоды и обильно замусоривать свою речь дипломатическим воляпюком. Метаязык, которым они пользовались, хотя бы даже в виде диалекта, сам по себе предполагал несколько смысловых этажей всякого высказывания. «Мысль изреченная есть ложь», писал Федор Тютчев. В случае с иовуаарпами эта максима звучала бы иначе: мысль изреченная есть древо смыслов. Легкости понимания данное обстоятельство не прибавляло, но превращало любую беседу в интеллектуальный турнир, ценой выхода из которого для обычного ксенолога-человека становилась затяжная семантическая абстиненция. Кратов был готов к игре словами и смыслами. Тот факт, что сами иовуаарпы сознательно уклонились от привычного для них стиля коммуницирования и приняли открытый диалект, хотя не обязаны были это делать, и был их ответным сюрпризом.
Но обмен неосязаемыми дарами не мог затянуться надолго.
– Я не склонен преувеличивать свою роль в случившемся событии, – резонно возразил Кратов. – У меня была информация. Я не украл ее, не завладел иным противоправным способом. Я извлек ее из собственного опыта, личным участием. Было бы ненатурально не сделать ее достоянием гласности, хотя бы ограниченной профессиональным сообществом.
– Наше право на информацию о мире, населенном этносом Аафемт, неоспоримо, – уклончиво сказал старший.
– Но не исключительно, – сказал Кратов. И добавил без всякого перехода: – Мне одному кажется, что настало время назвать все имена?
Старший снова изобразил на лице осуждение чужих манер.
– А в этом есть смысл? – спросил он пасмурно. – Каждый из присутствующих знает свое имя, а большинство знает имена всех.
Известно, что иовуаарпы в чуждом окружении свято и до последней возможности блюдут конспирацию в той комичной форме, как они ее себе представляют.
– Как угодно, – сказал Кратов, пожимая плечами.
В салоне надолго повисла вязкая, неприветливая тишина. Затем женщина, глядя на него в упор холодными серыми глазами, произнесла:
– Инаннаргита. Таково мое имя. В наших мирах оно звучит несколько иначе, но из соображений вашего, доктор Кратов, фонетического комфорта я адаптировала его к человеческому артикуляционному аппарату и добавила окончание женского рода. Если вам недостаточно этой информации, прибавлю, что я ксеносоциолог и нахожусь здесь, – она саркастически, совсем как человек, опустила уголки губ, – по долгу службы.
Третий иовуаарп, до этого момента не участвовавший в разговоре, привстал в своем кресле и представился:
– Лафрирфидон, ксенопсихолог, миссионер под прикрытием.
Названный род занятий прозвучал бы шутейно, как, очевидно, и предполагалось, озаботься иовуаарп хотя бы слабейшей интонацией в своем тусклом, как шум дождя, голосе.
– Ктипфириамм, – кивнул добровольный переводчик. И прибавил на астролинге: – Специалист по гуманоидам. Частый гость в пределах Федерации, как вы уже могли заметить.
– Стафранигремпф, – назвался старший. – Я не ксенолог, не имею никакого отношения к галактическим инициативам. В этом мире я представляю административные структуры цивилизации Иовуаарп. Можете звать меня «советник». Я здесь лишь затем, чтобы своими глазами увидеть существо, подтолкнувшее лавину прежде, чем мы успели выстроить стену.
– Исключено, – незамедлительно возразил Кратов. Четыре невыразительные физиономии оборотились к нему, как чаши подсолнухов к солнцу. – Исключено, – повторил он с наслаждением. – Достаточно с меня в этом году советников.
Стафранигремпф нахмурился, пытаясь прочесть скрытый смысл во внезапной отповеди, и мало в том преуспел.
– У вас есть конструктивные предложения? – спросил он слегка беспомощно.
– Экзекутор, – сказал Кратов, пряча улыбку.
– Ну, допустим, – сказал тот. И вдруг уточнил проницательно: – То была маленькая месть с вашей стороны, не так ли? Чем же я невольно задел ваше достоинство?
– Назвав меня существом, вы упустили атрибут «мыслящее».
Новопроизведенный экзекутор Стафранигремпф приосанился и сообщил своему лицу выражение превосходства.
– Вижу, вы не слишком сведущи в этическом каноне нашей расы, доктор Кратов, – произнес он внушительно. – Это вас извиняет и оправдывает. Узнайте же, что мы, цивилизация Иовуаарп, предполагаем за всяким живым существом без исключений некоторую степень разумности до тех пор, пока не будет доказано обратное. Вы будете поражены, но доказательств неразумности не было найдено никогда и ни у кого за всю нашу историю. Возможно, вы сочтете, что мы толкуем понятие разума несколько расширительно в сравнении с вашей научной традицией. Но я слышал, что в человеческом сообществе витало суждение, будто разум есть не до конца сформировавшийся инстинкт… Таким образом, назвав вас существом, я заведомо и самоочевидно обозначил вас как носителя разума. А уж степень своей разумности оставляю определять вам самому.
– Должно быть, непросто обитать в мире, сплошь населенном разумными существами, – заметил Кратов. – Я встречал нечто подобное в одном из миров…
– Да, это нравственный вызов, – согласился Стафранигремпф. – Цивилизация вообще зиждется на нравственных вызовах и способах их преодоления. Вы, с вашей гуманистической доктриной, в известном смысле облегчили себе задачу. Отказали в разумности всем обитателям своего мира, кроме самих себя. Это дает вам право обходиться с ними как заблагорассудится и не всегда уважительно. Да и на Церусе I, о котором вы, доктор Кратов, ненавязчиво упомянули, выбор в пользу урсиноидов был субъективен и, как представляется, неочевиден.
– Никто там ничего не выбирал, – проворчал Кратов. – Всего лишь из картины мира был изъят искажающий фактор.
– А это и был выбор, – сказал Стафранигремпф не без злорадства. – Разве нет?
– Наша этика выстроена иначе, – вмешалась Инаннаргита. – Да, мы исходим из презумпции разумности, но не считаем ее основополагающим преимуществом живого существа в вопросах жизни и смерти.
– Уничтожить разумное существо для вас не составит проблемы?! – изумленно спросил Кратов.
– Разум – всего лишь один из атрибутов, – спокойно сказала Инаннаргита. – Ценность жизни определяется совокупностью иных свойств, которые можно было бы объединить понятием полезности.
– Бесполезен – значит, подлежит истреблению?
– Не так. Бесполезен – значит, лишен смысла существования.
– Меня всегда ставила в тупик фетишизация разумности в вашей этической системе, – неприветливо сказал Лафрирфидон. – Впрочем, как всякая фетишизация, исторически она носила вполне декларативный характер. Фарисейски признавая человеческую жизнь высшей ценностью на словах и на письме, в заповедях и учениях, вы никогда не останавливались перед массовым уничтожением себе подобных. И руководствовались при этом многочисленными поправками, оговорками, исключениями из правил. Изучая историю человечества, я поражался этому обстоятельству. Да кто угодно поразился бы.
– Нравственные аберрации вообще свойственны человечеству, как никакой другой расе, – сказал Ктипфириамм, специалист по гуманоидам. – Тахамауки ненавидят ложь в любых проявлениях. Верите ли, в их культурном спектре никогда не было фантастики как художественного приема. Мифология, впрочем, существует, но лишь как поэтическое обрамление для достоверных исторических фактов. А взять ауруоцаров с их религиями житейских радостей и самой жизни как божественного дара! Да хотя бы те же эхайны…
– Вы пригласили меня для участия в этическом диспуте? – терпеливо осведомился Кратов. – Ничего не имею против, но стоило бы предупредить, а заодно и подыскать местечко поуютнее.
– Должны же мы как-то скоротать время до прибытия на место, – сказал Стафранигремпф. – Занятие не хуже прочих. Не в карты же нам, в самом деле, играть. Кстати, обозначение «экзекутор» мне отнюдь не по вкусу. Я между делом исследовал его коннотации: есть в нем неприятное сходство с исполнением наказаний, что-то палаческое.
– Мне только что намекнули, что жизнь разумного существа для вашего этического канона не имеет большой ценности, – выжидательно промолвил Кратов.
– Да, в нашей культуре нет аналога вашего Плоддерского Круга, – демонстрируя неплохое знание его биографии, подтвердил Стафранигремпф.
– Мне стоит начинать беспокоиться о своей участи?
– Если было бы достигнуто общественное согласие в вопросе оценки полезности вашей жизни. Насколько мне известно, единодушия здесь нет даже в нашем узком кругу. Что с вами, доктор Кратов? Вам отказало ваше обычное чувство юмора?
– Ваши шутки чересчур утонченны для моего варварского восприятия, экзекутор Стафранигремпф…
– Зовите меня Стаф, – сказал тот, резко меняя слабо прикрытую антипатию на демонстративное радушие. – Это упростит общение и не повлечет смысловых потерь. Точно так же вы в свое время обошлись с именем этой планеты, урезав его до семантически допустимого минимума.
– Инара, – сказала женщина. – Кажется, на Земле есть такое имя. И никаких смысловых искажений. Быть может, нам всем пора задуматься об институте имен уменьшительных, господа?
– Да, в этом вопросе человечество подает прекрасный пример экономии фонетических усилий, – сказал специалист по гуманоидам. – Ктип – звучит симпатично, и хотя в моем случае изначальный смысл имени практически утрачен, я готов с этим примириться.
– Избавьте меня от своих ономастических экзерсисов! – вскинулся Лафрирфидон.
– Лаф! – сказала Инара с нескрываемым весельем. – Не удивлюсь, если в многообразии человеческих языков этому обрубку найдется смысловой аналог.
– И окажетесь правы, – сказал Кратов. – В английском языке есть слово «laugh», что означает «смех». В румынском и, скажем македонском языках ему соответствуют значения «пустопорожняя болтовня», а в голландском же вообще не светит ничего приличного: трус, пошляк, фрик…
– Я ожидал чего-то подобного, – сердито сказал Лафрирфидон. – Поэтому оставьте в покое мое имя!
– Принято, – не без облегчения сказал Кратов. – Со своей стороны, не стану возражать против обращения «Консул». Меня многие так зовут. Итак, вы сочли, что я слабыми своими силами столкнул лавину?
– И не в первый раз, – сказал Стаф. – До нас доходили отголоски ваших галактических похождений. Но до недавней поры они не вторгались в сферу интересов цивилизации Эаириэавуунс. Передав в Совет Тектонов информацию о планете Финрволинауэркаф в связи с проектом «Белая Цитадель», вы ускорили ход событий.
– Это же очевидно, – сказал Лафрирфидон, хмурясь. – Мы кропотливо и осторожно выстраивали отношения с этносом Аафемт. Разрабатывали программы внедрения позитивных идеологий. Внедряли ксенологическую агентуру на ключевые посты в иерархических структурах здешнего социума. Вы хотя бы представляете себе всю сложность задачи?
– Вполне, – уверенно сказал Кратов. – И даже участвовал однажды в подобном проекте, хотя и опосредованно.
– Если вы о Светлых Эхайнах, то пример неудачный.
– Еще бы! Ведь аафемты с вами не воюют. Им вообще плевать на происходящее за пределами их маленького сплоченного сообщества.
– И потому в нашем распоряжении был неограниченный ресурс времени. Пока не пришли вы со своей идеей использовать планету…
– По ее прямому назначению, – напомнил Кратов. – Звездолеты должны летать, разве нет?
– Без угрозы благополучию экипажа, – не уступал Лафрирфидон.
– Но цивилизация Аафемт – не экипаж. Это скорее пассажиры, по воле случая дорвавшиеся до штурвала.
– И они чувствовали себя неплохо. В меру своих представлений о комфорте.
– Пока не пришел я и все испортил, – усмехаясь, произнес Кратов.
– Именно так, Консул, – воинственно подтвердил Лафрирфидон.
– И это было опрометчиво, – добавил Ктип осуждающе. – Необдуманно и впопыхах.
– Да, – легко признал Кратов. – Именно так и обстояли дела. Но я не мог ждать, пока тектоны построят свой звездолет. Это могло занять вечность. Тектонам некуда торопиться. Иное дело я.
– Эгоцентризм, – сказал Стаф с укоризной, – есть одна из неприятнейших черт человеческой личности.
– До того времени, когда люди избавятся от эгоцентризма, я точно не доживу.
– Добавим сюда наклонности к неоправданному риску, – сказал Лафрирфидон. – Особенно когда рисковать приходится чужими жизнями, а не своей.
– Здесь нам не в чем упрекнуть Консула, – неожиданно возразила Инара. – Он побывал в самом сердце культуры Аафемт, тогда как мы с вами, коллега Стаф, коллега Ктип и коллега… э-э… Лаф, только-только ступили на эту планету, а сейчас сидим в уютной кабине, строим из себя всеведущих гуру и пытаемся ему пенять.
– И он доставил Галактическому Братству «длинное сообщение», – примирительно напомнил Ктип.
– Ценю вашу доброжелательность, – сказал Кратов, – но я здесь, я еще жив и в состоянии за себя постоять. Никакой нет нужды говорить обо мне в третьем лице, как о… гм… о существе.
– Наберитесь терпения, Консул, – сказал Стаф благодушно. – Мы всего лишь беседуем.
– И мы уже почти на месте, – добавила Инара.
– На самом деле мы вам благодарны, – проникновенно сказал Стаф.
– Вот как! – поразился Кратов.
Во всяком случае, сделал вид, что поразился.
Он неплохо представлял обычаи этой забавной расы. Иовуаарпы обожают ворчать и сетовать на несправедливое устройство мироздания. Хлебом их не корми, а дай повоспитывать тех, кого они определили на роль меньших братьев. А еще они без ума от теорий заговора и шпионских игр, полагают себя непревзойденными мастерами конспирации, старательно рядятся в чужие одежды, натягивают чужие личины, тайно суют свои носы в предупредительно распахнутые двери, похищают документы, что хранятся в открытом доступе в Глобали, и смертельно огорчаются, будучи ненароком разоблачены. Ненароком – потому что любое гуманоидное сообщество прекрасно осведомлено о маленьких слабостях больших пижонов и всевозможно подыгрывает иовуаарпам в их заблуждениях; но иной раз прокалывается или перегибает палку, поскольку означенные большие пижоны остро чувствуют фальшь в словах и поведении. Присутствие иовуаарпа, ведущего разведывательную игру, налагает на его окружение высокую ответственность: не выдать себя, не совершить роковых ошибок, не порушить чужих иллюзий и не ранить ничьих чувств. Конспирация навыворот.
А еще иовуаарпы страдают общим для высокоразвитых цивилизаций недугом: ненавидят признавать собственные ошибки. Здесь они в одной компании с тахамауками и нкианхами (виавы не в счет, они во всех выборках статистическая погрешность). Что не значит, будто они станут упорствовать в своих заблуждениях до неприличия.
– Да, благодарны, – подтвердил Стаф. – Мы наивно полагали, что впереди у нас вечность. Никто не спешил. Перемены в общественном укладе аафемтов происходили спокойно, расчетливо, методично. И это затянулось бы еще лет эдак на триста. И все это время наши несчастные братья по крови швыряли бы свои жизни на алтарь безумия. Помнить об этом было невыносимо, но беспрестанная боль вызывала привыкание. Наверное, в конце концов мы примирились бы с осознанием того, что есть задачи, которые нельзя решить одним махом, вырвав страницу из задачника.
– И тут являетесь вы, – сказала Инара, – и объявляете нам цейтнот.
– Не вы сами, конечно, – уточнил Ктип. – Инициатором ускоренных перемен выступил Совет Тектонов. Но первоисточник даже не пытался сохранить свою тайну.
– Ваш разговор с послом Иффанеганом, – напомнил Лафрирфидон.
– Вы могли отказать Совету, – сказал Кратов.
– Могли, – согласился Лафрирфидон. – Но не стали. Терпеть и дальше болезненное разделение одной расы?! Ни за что. Кто знает, что случится через сто лет? Или двести? Вдруг произойдет смена этического канона? Вдруг мы, подобно людям, утвердимся в собственной исключительности, научимся двойным стандартам и уговорим себя оставить аафемтов наедине с их безумием? Объявим их огненный культ традицией, требующей уважения… Нужна была сильная мотивация. И нам ее предъявили.
– Культура Аафемт возвращается в материнское лоно, – торжественно произнес Стаф. – Это происходит здесь и сейчас.
– Как вам удалось их убедить? – спросил Кратов.
– Никак. Мы ставим их перед фактом. И когда они осознают свое новое положение, мы вступим в переговоры с позиции старшего брата в единой семье.
Кратов с сомнением покачал головой.
– И эти существа упрекали меня в неоправданном риске! – сказал он.
– Есть болезни и есть болезни, – промолвил Стаф значительным голосом. – Нельзя лечить прогреванием то, что требует иссечения.
– Ваш внезапный энтузиазм настораживает, – не удержался от иронии Кратов.
– Вы подняли эту волну, – сказала Инара, бледно улыбаясь. – Кстати, мы уже прибыли.
Платформа поднялась на гребень холма и замерла, нависая над пустотой почти на треть корпуса. Первым вышел Стафранигремпф, затем последовали Кратов и Инаннаргита, после некоторой заминки к ним присоединились остальные. Теперь они стояли на вершине холма, как на сторожевой башне замка, а внизу лежала широкая и плоская, словно столешница, долина. Ноги по щиколотку тонули в угольно-черном пепле, тот же самый вулканический пепел бархатным ковром устилал и долину. Горная гряда на багрово подсвеченном горизонте затянута была дымным маревом. Торчавший в самом ее центре одинокий пик драконьим клыком впивался в темные небеса. Над долиной тяжко ползли серые тучи, просвинцованные, с густым синим подбоем. Рассеянная синева превращала весь ландшафт, не знавший прямого солнечного света, в сюрреалистическую картину больного воображения. Все здешние обитатели были психически нездоровы, их безумие передавалось этому миру, а уж он как умел заражал своей паранойей сторонних зрителей.
– Вы хотели это видеть, – негромко сказала Инара. – И мы хотели, чтобы вы это видели.
По долине с сомнамбулической медлительностью ползла живая река в оторочке взбаламученного пепла. Иногда она распадалась на ручейки и отдельные капли. Это были люди. Существа, до невероятия похожие на людей. Присмотревшись, можно было различить металлизированные плащи Серебряных Змей, жреческие одеяния Осязающих Мрак, но преобладали грубые рубища голытьбы. Над людским потоком висели клубки призрачного света. От них лица и кожа бредущих приобретали нехороший мертвенный оттенок. На всем протяжении потока через равные промежутки стояли иовуаарпы в скафандрах. Временами они вклинивались в поток и, не церемонясь, выдергивали из него детей. Никто не сопротивлялся, не протестовал. Эти действия никак не препятствовали движению. В конце долины лежал на массивных опорах громадный транспортный корабль в форме тарелки. «Летающее блюдце, – подумал Кратов. – Теперь эта быличка поселится и в другом фольклоре». В борту тарелки темнел разверстый люк, туда вливалась живая река. Зрелище было сюрреалистичным, как босховская картина, и таким же пугающим. Было в нем что-то доисторическое. Сверхновый Исход… Аафемты двигались медленно, тяжело, с обреченностью автоматов. Казалось, они спят на ходу.
– Так и есть, – вполголоса подтвердил Стаф. – Долина находится в перекрестье гипногенераторов. Те, кого вы приняли за иовуаарпов в скафандрах, на самом деле киборги. Их задача поднимать упавших и забирать детей, от младенцев до подростков включительно. Детская психика более пластична. Они будут воспитываться отдельно. Вы видите последнее поколение аафемтов, Консул. Их дети будут уже иовуаарпами. Это не геноцид, это реассимиляция. Отщепившийся ручей не истаял в пустоши, а вернулся к реке.
– Мы можем сколько угодно уважать чужие правила и традиции, – сказал Лафрирфидон, – кроме тех, что ведут к саморазрушению и деградации. Мы не принимаем упреков. Мы имеем право так поступать. Несмотря ни на что, мы одна раса.
– Что с ними будет? – спросил Кратов отчего-то шепотом.
– В один корабль вмещается пять тысяч живых душ, – пояснил Стаф. – Когда он заполнится, с орбиты опустится новый. И так рейс за рейсом. Челночное движение. Они проснутся в раю. Как удачно, что один из наших миров до сих пор не освоен и там существуют архипелаги девственной природы.
– И тот мир определенно не космический корабль, – добавила Инара. – Мы убедились.
– Мы заберем отсюда всех живых существ, – заявил Стаф. – Даже шестилапых драконов.
– Тотальная разумность, – усмехнулся Кратов. – А как же Мерцальники?
– Плазмоиды, – уточнила Инара. – Но ведь они неразумны. Это эффекторы внутренних систем корабля, как и прочие обитатели подземных пустот. Что-то удастся приспособить к нуждам проекта, а чем-то придется пренебречь. Например, плазмоидами.
– Они казались вполне разумными, – сказал Кратов сконфуженно. – Я даже пытался вступить с ними в контакт.
– Наверное, не преуспели, – усмехнулся Лафрирфидон.
– Увы мне, – вынужден был признать Кратов.
Они вновь погрузились в платформу и проехали несколько миль вдоль долины, к истокам живой реки. Из колоссальной, бездонной на вид черной воронки возникали тесным строем новые и новые фигуры…
Внезапно прямо на глазах поток обмелел и скоро вовсе пресекся.
– Что-то случилось? – спросил Кратов, крутя головой.
– Сейчас увидите, – загадочно сказал Стаф.
Над краем воронки из темноты поднялись две чудовищных конечности, заканчивавшиеся хищно согнутыми пальцами. Хваталища заякорились за грунт, лапы напряглись, из воронки взметнулось громадное туловище, закованное в тускло блестевшие доспехи.
– Инженер, – сказал Стаф с замиранием в голосе. – Один из тех, кто возвращает планете сущность звездолета.
Инженер, огромный, как утес, утвердился на краю воронки и застыл, совершенно утратив сходство с живым существом. Единственный глаз его тускло светился кроваво-красным. Да и был ли он живым?
– Это форруэлалим, – рассеивая сомнения, сказал Ктип, специалист по гуманоидам, хранивший до поры безучастное молчание. – Разумная раса из центральных областей Млечного Пути. Они настоящие великаны. Но управлять звездолетом будут существа, каких вы, Консул, никогда не видели. И они несомненно находятся за пределами всякого воображения, даже нашего, а иовуаарпы повидали немало. Это тагонаранны, обитатели газового гиганта Тэйлтирр. Они соразмерны самой планете. Раньше она была послушна воле полутора миллионов аафемтов. Теперь ее подчинят себе пять колоссов.
Кратов вдруг испытал болезненное чувство, как будто его здесь и сейчас лишали чего-то важного, невосполнимого.
– Как долго продлится эвакуация? – спросил он, дабы отвлечь самого себя от тягостных мыслей.
– Собственно, мы почти закончили, – сказал Стаф. – Через несколько декад планета Финрволинауэркаф полностью утратит статус обитаемого мира, имя ее станет достоянием истории.
– Благодаря вам, Консул, – промолвила Инара с непонятной интонацией. – Вы ощущаете гордость?
– Неудачная шутка, – проворчал Кратов.
– Никто и не шутит, – возразила Инара. – Я бы на вашем месте гордилась.
– Давайте поменяемся местами, – сказал Кратов мрачновато.
«Дом! – радовался Чудо-Юдо. – Милый дом!»
Если бы биотехн обладал голосом, он бы пел.
Они были на искусственной планете Сфазис. В месте под сакраментальным названием Парадиз, в представительстве Федерации планет Солнца при Галактическом Братстве.
Аккуратные пряничные домики под крышами из разноцветной черепицы, без видимого порядка разбросанные посреди буйной зелени. Диковатые водоемы, чьи поросшие камышом берега весьма располагали к философическим размышлениям о судьбах вселенной, а большие ласковые рыбы брали корм прямо из рук. Бесконечная тишина и душевная гармония. Рукотворный райский уголок, изумрудный осколок Земли в мозаике чужих миров.
Выбравшись из китовьего чрева, Кратов немедленно угодил в объятия друзей. Первым его обстоятельно обтискал Фред Гунганг, громадный, грузный и седой, как медведь Балу. Затем настала очередь Михаила Бурцева, чьего присутствия здесь не ожидал никто, в том числе, по-видимому, и он сам. Жан Батист Рошар ограничился приветственным помаванием ладонью издали: с ним Кратов говорил и виделся чаще других. Григорий Матвеевич Энграф возложил руки Кратову на плечи и несколько раз деликатно встряхнул, заглядывая в глаза.
– Не верится, – сказал он. – Истинно говорю я вам, не верится, что вы вернулись, Костя.
– Это не окончательно, – смутился тот.
– Ну, никто и не питал иллюзий. Мы все понимаем, период реадаптации может занять время.
Едва только он отошел, как на шее Кратова повисла Руточка Скайдре, любвеобильная и неувядаемо ослепительная.
Они сидели за столом посреди лужайки, над ними трепетал синий полог земных небес, шумела листва древесных крон. Пес Полкан лежал в некотором отделении, поглядывая на Кратова с явным осуждением за неоправданно долгое отсутствие.
– А где же Мавка? – вспомнил Кратов.
– Мавка покинула нас прошлой осенью, – сказала Руточка и опечалилась.
– Никто не вечен, увы, – сочувственно сказал Энграф. – Мы подумываем найти старине Полкану новую подругу, но он пока не готов. Он все еще грустит. Мы все грустим.
«Никто не вечен, – подумал Кратов. – Это о людях. Я видел гибель товарищей, но никто из тех, кого я знаю, не умер еще от старости. Просто не пришло время. Пазур не в счет, он умер от великой тоски. Вдруг выясняется, что наши звери тоже умирают. Внезапно для нас. Раньше, чем ожидалось. Казалось, они будут всегда. Я грущу вместе с вами».
Он молча отсалютовал бокалом в небеса.
– Почему вы не спросите, как ваше дело? – выжидательно осведомился Энграф.
– А как мое дело? – немедленно спросил Кратов.
– Договоренность достигнута, – объявил Григорий Матвеевич торжественным голосом. – Нынче же вечером вас примет тектон. Это жест беспрецедентного уважения. Не могу себе представить, за какие ваши выдающиеся деяния.
– Где это состоится?
– На том же месте, что и в первый раз. Шервушарвал обо всем договорился.
– Что вы затеяли, Костик? – встревоженно спросила Руточка.
– Кажется, я знаю, – сказал Энграф с едва заметным осуждением. – Надеюсь, у тектона найдется достаточно аргументов, чтобы убедить вас не совершать глупости.
– Насколько я понимаю, предстоит безопасный полет, – сказал Кратов неуверенно.
– В подобных миссиях ничего не бывает безопасно, – проворчал Энграф. – Что вы потеряли в этой вашей Базовой Матрице?
– Мне интересно, – сказал Кратов. – Я не могу упустить такой шанс. В конце концов, я заплатил за него немалую цену и имею право, как никто иной.
– Что вы надеетесь там увидеть? Бога?
– Не знаю. Но что-нибудь да увижу.
– Глупо, – сказал Энграф, морщась. – Глупо и сумасбродно. И рискованно. Я знаю, риск все еще будоражит вам кровь. Хотя ожидал, что семейная жизнь вас остепенит.
– Как ваша девочка? – спросила Руточка, чтобы сменить тему.
– Уже ходит и говорит, – оживленно сообщил Кратов. – Но по большей части о чем-то своем.
– Ничего, скоро она начнет обсуждать ваши семейные дела, – обещала Руточка.
– Знаете, Костя, – доверительно сказал Энграф, – еще не поздно отыграть назад. То есть я и без того надеюсь, что тектон обратит вашу нелепую просьбу в шутку, вы обсудите ослепительные перспективы вашего возвращения в большую ксенологию, и на этом все закончится к обоюдному удовольствию. Но вы можете просто отменить встречу и вернуться домой. К семье, к дочери… кстати, как ее зовут?
– Иветта, – горделиво сообщил Кратов. – Иветта Дармон-Кратова.
– Отменно звучит, будь я проклят! – вскричал Григорий Матвеевич и одобрительно вскинул руку с бокалом.
– Черт возьми! – в тон ему воскликнула Руточка. – Какой прекрасный шанс я упустила!
– Ты не упустила ни единого шанса, дитя мое, – возразил Энграф. – Ты разбазариваешь их сознательно. Ну что это такое?! Ты, взрослая смышленая девица, расчетливо шарахаешься от любой возможности изменить свою жизнь к лучшему. Не собираешься же ты, в самом деле, связать себя доверительными узами со стариком вроде меня?
– Я рассматривала такой вариант, – кротко промолвила Руточка.
– И что же? – спросил Кратов с интересом.
– Отложила на потом.
– Вредная девчонка, – сказал Энграф. – Не то чтобы я серьезно претендовал, но ненавижу быть запасным вариантом. И всегда ненавидел.
– Вот! – сказал Кратов и поднял указательный палец. – Вот! Я же знаю, Григорий Матвеевич, вы были звездоходом и тоже любили рисковать, вы меня поймете.
– Ни черта вы не знаете, юноша, – сказал Энграф величаво. – Риск – это осознанное приятие всех вероятностей. В моей прошлой жизни без этого было не обойтись. Костя, ведь я был не просто звездоходом. Я был страйдером!
– О! – сказала Руточка. – Звучит устрашающе. Что такое страйдер? Вы не рассказывали.
– А ты не спрашивала. Это, видишь ли… – Энграф делал вид, будто обращался исключительно к Руточке. – Мы уходили в дальние броски, в межгалактические просторы, где бушуют гравитационные шторма. Там действует иная астрофизика, до сих пор не очень понятная. То, с чем столкнутся посетители Белой Цитадели, будет ничем не лучше, а скорее даже намного опаснее.
– И что же? – спросила Руточка нетерпеливо. – Насчет штормов?
– Меня пытались замариновать в дублерах миссии, – сказал Энграф. – Я доказал, что мой экипаж был лучшим. Он и был лучшим. На все времена! И мы отправились в самый ад. Я, Джонни Ганангупау, Себастьян Вилъякорта, Лелик Пазур…
– Пазур? – Кратов подумал, что ослышался. – Олег Иванович?!
– Ну, тогда он не был Олегом, тем паче Ивановичем, а был желторотым юнцом и прекрасным навигатором, от Бога. Вы встречались? Как он?.. – Не дождавшись ответа, Григорий Матвеевич мечтательно завел очи. – Знаете, Костя, все вас называют Галактическим Консулом, а ведь у меня в ту пору тоже было прозвище. Не такое звучное, но вполне красноречивое…
– Длинный Эн, – сказал Кратов почти утвердительно.
– Вы знали, – с нескрываемым тщеславием промолвил Энграф.
– Не такой уж вы длинный, – иронически заметила Руточка.
– Длинный не всегда означает долговязый. Иногда это указывает на размах амбиций.
«Ну вот, – подумал Кратов, – еще одной загадкой меньше».
«Дом, милый дом!» – счастливо заливался Чудо-Юдо где-то на задворках Парадиза.
«Сфазианская служба транспорта – прекрасный способ перемещаться в пределах планеты. Гравитационные туннели создают приятную иллюзию свободного полета и полный обзор достопримечательностей во всех направлениях». Так гласят путеводители по Сфазису для туристов, учебных групп и всех желающих приобщиться к основам пангалактической культуры. Кратов и сам при всяком удобном случае был не прочь осознать себя вольной птахой в бескрайних небесах, а не заточенным в клетушку какого-нибудь ординарного летательного аппарата пассажиром.
Но отправляться на рандеву с тектоном при помощи такого легкомысленного средства все же не стоило. Дипломатические кортежи также не приветствовались, следовало избрать что-то скромное и в то же время практичное. Поэтому Кратов охотно принял любезное предложение посредника Шервушарвала воспользоваться его личным транспортом. Вечером на опушке Парадиза опустился шар из туманного хрусталя, охваченный кольцами радужного металла. Памятуя обстоятельства первой встречи, Кратов нес в руках меховую накидку.
– Это не понадобится, – сразу же уведомил Шервушарвал, поджидавший возле открытого люка.
Шервушарвал, дшуббанский семигуманоид, для неискушенного глаза выглядел устрашающе. Мощного телосложения, громадного, восьми футов, роста, краснокожий, длинноволосый и бородатый, с выкаченными сверкающими, словно два черных гагата, глазищами. Тога из плотной, красной с серебром ткани придавала ему вид старшего адского истопника в увольнении. Не хватало только пары рогов и хотя бы одного копыта.
– Тектон предпочитает сухую теплую осень, – продолжал он хриплым, булькающим басом, совершенно под стать образу. – Неяркий свет, нежаркое солнышко, и чтобы опавшая листва похрустывала под ногами.
– Под ногами у тектона? – на всякий случай уточнил Кратов.
– Что вас смущает? – Шервушарвал вытаращил глаза сильнее обычного. – У тектонов бывают ноги. Кажется, в прошлый раз вы встречались с тектоном по имени Горный Гребень. Его облик ввел вас с заблуждение. Но у вас, я знаю, есть опыт общения со многими тектонами. Простите мне избыточную предупредительность, однако миссия посредничества требует учитывать все возможные нюансы. Хочу вас уведомить: сегодня говорить с вами будет другой тектон.
– Кто же? – спросил Кратов.
– Ночной Ветер.
– Гм… Насколько я помню, Ночной Ветер не питал ко мне симпатии.
– Симпатии, антипатии… Не пытайтесь оперировать земными категориями применительно к тектонам, коллега. И не забывайте, с вами говорит не отдельный тектон, а Совет Тектонов в его лице.
– Молодой тектон – это понижение моего статуса в системе приоритетов Совета? – с иронией осведомился Кратов.
– Опять вы за свое, – укоризненно пробурлил квазигуманоид. – Тщеславие – большой порок. Не существует никакого статуса. Если на то пошло, я предпочту говорить с каким-нибудь неофитом, чем с древним мудрецом с десятичленным именем. Хотя бы потому, что ничего не пойму из его речей и лишь доставлю ему хлопоты своим непониманием.
Шервушарвал замолчал. Внизу плыла расчерченная на правильные разноцветные квадраты равнина. Когда-то давно Кратов сидел бы, с разинутым ртом прильнув к окну, и пытался разглядеть хотя бы что-нибудь. Теперь он точно знал, что не увидит ничего: разумные расы предпочитали оберегать личное пространство от чужих глаз. На то существовало множество причин, в том числе не самого благовидного свойства.
– Надеюсь, вы получите все, на что рассчитываете, – вдруг сказал Шервушарвал.
– Я тоже, – сказал Кратов.
– Это же безумно интересно, – промолвил Шервушарвал, словно бы оправдываясь. – Я и сам с охотой составил бы вам компанию. Но по нашему примеру может выстроиться очередь желающих, и эпохальная миссия неожиданно для всех превратится в шоу. Это будет неправильно.
– Да, – сказал Кратов. – Выйдет профанация.
– В конце концов, вы заслужили этот шанс, – сказал Шервушарвал.
– Жаль, мои женщины вас не слышат, – усмехнулся Кратов.
Хрустальный шар опустился на выложенную бурыми шершавыми плитами площадку. Вокруг не было ни клочка растительности, ни скальных выступов с гротами, ни каких-либо построек. Границы площадки таяли в густом стоячем тумане.
– Здесь я вас оставляю, – сказал Шервушарвал. – Видите беседку? Тектон ждет вас внутри.
Кратов огляделся. Ничего похожего на беседку он не обнаружил.
– Да вот же, – проговорил Шервушарвал, показывая когтистым пальцем.
В воздухе незамедлительно возникло слабое трепетание, и из теплых струй, из пустоты сконденсировалось эфирное строение с изящным белым крылечком и ажурным куполом на тонких ребристых колоннах.
– Мои наилучшие пожелания удачи, – сказал Шервушарвал. – Не подумайте, что я благословляю вас на какой-то подвиг. Но в беседах с тектонами удача никогда не бывает лишним участником.
Тектон Ночной Ветер задумчиво прохаживался внутри беседки, совсем по-человечески заложив лапы за спину. Сейчас он как никогда напоминал громадного черного кота из сказки. Не того, что, надевши сапоги, устраивал жизнь недотепистому хозяину, а нечто древнее, азиатское, зловещее. Реликтовый элуроморф в натуральную величину.
– Учитель, – сказал Кратов скорее из учтивости, нежели с искренним уважением.
– Я ничему не учил тебя, брат, – ворчливо откликнулся тектон. Должно быть, он также почувствовал некоторый этический диссонанс в ритуальных фразах. – И вряд ли возьмусь за столь неблагодарное занятие. Все помнят, чем закончились попытки тектонов повлиять на твои поступки.
– Это так всех огорчило, – сказал Кратов невозмутимо, – что меня даже пытались убить.
Шерсть на загривке элуморфа грозно встопорщилась.
– Долго ли ты намерен припоминать болезненный и совершенно нам несвойственный инцидент? – спросил Ночной Ветер с явным неудовольствием.
– При всяком удобном случае, – хладнокровно ответил Кратов.
– И мы принесли тебе извинения. Искренне и чистосердечно. Тебе мало? Если ты собрался о чем-то говорить с тектонами, то избрал неверную интонацию.
– Теперь мой черед извиняться, – сказал Кратов без тени раскаяния в голосе. – Иногда я забываюсь и становлюсь неоправданно дерзок. Вам ли не знать? Прошу меня простить, и начнем сначала.
– Неплохая мысль, – проворчал тектон. – Итак?
– Позвольте мне отправиться в Белую Цитадель.
Кратов приготовился высказать все доводы, над которыми долго и старательно размышлял, выстраивая убедительнейшие периоды и неотразимые аргументы.
Но тектон сказал коротко:
– Отправляйся.
Кратов растерянно попятился и сел на скамеечку возле выхода с веранды.
– Так просто? – спросил он.
– Проще некуда, – буркнул тектон. – Ты сам знаешь, что у тебя на это есть все права. Странно, что ты так долго тянул. Мы уж и не надеялись.
– Спасибо, – проронил Кратов.
– На здоровье, – по-кошачьи фыркнул тектон. – Не думаю, что ты чем-то рискуешь в этом путешествии. В недрах «Гарпуна Судного Дня» найдется место для пассажира.
– «Гарпун»? – переспросил Кратов. – Так называется корабль?
Он определенно слышал это имя раньше. В одном из своих вещих снов. Кто-то из виртуалов изначально знал, чем все обернется, знал больше, чем сам Кратов, и пытался его подготовить. Что противоречило тому, как он представлял себе природу наведенных «длинным сообщением» сновидений, и крепко отдавало мистикой.
– Это не моя идея, – сказал тектон недовольным тоном. – Я и многие мои коллеги полагаем, что звучит претенциозно и не совсем осмысленно. Никто никого не собирается поражать зазубренным острием. И уж тем более судить! Простая исследовательская миссия. Туда и обратно. Осмотреться, собрать информацию, раскланяться, если найдется с кем. И домой во весь опор, пока там не спохватились. А уже дома, в спокойной обстановке, обобщить и осмыслить пережитое. Кстати, я и сам с радостью отправился бы.
Кратов засмеялся.
– Я невольно отпустил какую-то остроту? – с неприязнью спросил тектон.
– Нет, учитель. Сегодня вы не первый, кто высказывает такое желание.
– Надо думать, – проворчал тектон. – Но формат миссии не предполагает случайных участников. В отличие от тебя, я даже не могу апеллировать к высшей справедливости. Но, возможно, в другой раз, когда «Гарпун» вернется.
– Если вернется, – машинально поправил Кратов.
– Что за вздор! – раздраженно возразил тектон. – Когда вернется. По нашим оценкам, это вполне безопасное предприятие. Сверхтяжелый корабль, прекрасно защищенный. Опытный экипаж. И пассажир, который будет паинькой и не полезет своими крохотными ручонками к управлению. Тем более что у него не будет на то ни единого шанса.
– Но меня же не запрут в клетке, – осторожно уточнил Кратов.
– Запрут! – не без злорадства обещал тектон. – Именно запрут! И выпустят только по прибытии на место. Так надежнее и безопаснее… для всех. Ты не успеешь заскучать, брат. По нашим оценкам… если хотя бы в чем-то верны гипотезы о физике Базовой Матрицы… все путешествие займет декаду, от силы две. Туда и обратно, – повторил тектон с нажимом. – Ничего не трогать, мебель не двигать, посуду не ронять, в чужом доме не наследить. Деликатнейший визит вежливости. – Тектон прекратил рыскать по беседке и грузно опустился на скамейку напротив. Его желтые глаза-плошки устремились на Кратова. – Есть еще темы, которые мы должны нынче обсудить?
– Пожалуй, нет, – признал Кратов.
– Ты не жалеешь о цене, которую уплатил за полученное знание? Отказался от дара предвидения, от личного бессмертия… Оно того стоило?
– Это были фальшивые дары, – сказал Кратов. – Не уверен, что захочу жить вечно.
– Тахамауки кого угодно озадачат, – хмыкнул тектон. – Но никто не обязан следовать их путем.
– А существует иной путь?
– Возможно, – рассеянно сказал Ночной Ветер. – Возможно. В этой вселенной существует все, что можно только вообразить, и во множестве вариаций…
Тектон задумчиво поскреб когтями мохнатую физиономию.
– А теперь слушай внимательно, – сказал он, понизив голос. – На самом деле все не так радужно. То есть мы надеемся, что миссия будет безопасной и завершится грандиозным успехом. Или, по крайней мере, вы долетите до конца туннеля, упретесь в тупик, пожмете плечами и с чувством глубокого разочарования повернете в обратном направлении. Все может обстоять самым ужасающим образом. Иная физика, иная метрическая парадигма. Вполне может статься, что «Гарпун» просто растает в том мире, как льдинка в кипятке. Или долетит и увязнет там навсегда. И никто не придет вам на помощь. Ты будешь обречен на долгое и скучное умирание. Кстати, твой отказ от бессмертия окажется более чем оправдан. Может произойти что угодно, находящееся за пределами нашей фантазии. Я не пытаюсь тебя отговорить или запугать. Но, вероятнее всего, это дорога в один конец.
– Учитель, – сказал Кратов:
– Я давно хожу дорогами в один конец и всегда возвращаюсь. Я не переменю своего решения.
– Хотел бы я знать, – промолвил Ночной Ветер, склонив громадную голову к плечу, – что за причина вынуждает тебя с такой удивительной готовностью пренебрегать своей единственной и неповторимой жизнью.
– Это не так, – возразил Кратов. – Именно сейчас я ценю свою жизнь, как никогда прежде. Мне есть для чего жить. Всегда было, но сейчас в особенности. И если миссия окажется под угрозой, придется весьма кстати пара лишних крохотных ручонок, которые любое препятствие разнесут в труху ради спасения.
Кратов решил, что Галактика простит ему эту маленькую вольность, и дважды использовал сверхстабильный дипломатический канал ЭМ-связи в личных целях. Вначале он вызвал Стаса Ертаулова, который погряз в амурных делах где-то на диком побережье Аравийского моря.
– Ты знаешь, кто такой Длинный Эн? – спросил Кратов без предисловий.
– Похоже, некая персона немалого роста, – осторожно предположил Стас. – А я должен это знать?
– Мы втроем, на борту «гиппогрифа», строили догадки, кто бы это мог быть. Олег Иванович Пазур был третьим навигатором в экипаже Длинного Эна в загалактическом броске.
– Гм… Костя, ты не представляешь, сколько имен и событий я забыл за эти годы.
– Ясно, – сказал Кратов с сердцем. – Развлекайся, бонвиван…
Затем он повторил этот вопрос Рашиде.
– Понятия не имею, – сказала та. – Я живу в твоем доме, воспитываю твою дочь. Учу ее плохому, но, заметь, учу хорошо! Иветта уже знает, где больнее всего укусить. И нас всех живо интересует, когда ты вернешься.
– Скоро, – сказал Кратов. – Может быть.
– Ты опять влез в какую-то авантюру?
– Н-н… да.
– И это так же смертельно опасно, как все приключения, в каких ты побывал до сих пор?
– Д-д… нет.
Рашида помолчала, нервно ломая тонкие длинные пальцы перед лицом.
– Я правильно поняла, что все гораздо хуже, чем рисует мое воображение? – наконец спросила она.
Кратов обреченно кивнул.
– Но ведь ты заглянешь домой перед тем, как черти унесут тебя в ад? – с надеждой осведомилась Рашида. – Мы с девочкой Марси как раз успеем озаботиться парой винтажных чугунных сковородок.
– Зачем?!
– Видишь ли, дружок, когда супруг начинает вести себя чересчур вольно, любящие жены берут сковородки и…
– Пожалуй, мне стоит побеспокоиться о защитном шлеме.
– Прекрасная мысль. По голове мы тоже будем бить.
В этот момент Рашиду без особого пиетета оттащили от экрана, и появилась слегка запыхавшаяся Марси.
– Кратов! – закричала она. – Как ты мог! В такое сложное для всех нас время!.. Кто же на самом деле этот несчастный Длинный Эн?!
На третьи сутки полета Кратов ожидаемо достиг нужного градуса осатанелости.
Да, он в этом рейсе был всего лишь единственным пассажиром, уже не в статусе генерального фрахтователя, каковой наделял в предыдущем странствии на борту «Тавискарона» ощутимыми привилегиями. Для самой миссии он представлялся скорее живым грузом, бесполезным, но, к счастью, необременительным. Кем он был для экипажа, не хотелось и предполагать. Возможнее всего, навигаторы «Гарпуна» с момента входа в экзометрию и думать о нем забыли.
Обо всем этом он был загодя извещен.
Что нисколько не умаляло личных переживаний иголки, безнадежно затерявшейся в стоге сена.
Сон со вторых суток на третьи был глубоким и без сновидений. Увы – наведенным, потому что даже непродолжительную сенсорную депривацию сознание с лихвой компенсировало недодуманными мыслями, недопережитыми впечатлениями прошлого и, что греха таить, тревожным ожиданием недоброго.
И об этом его предупреждали.
Если бы миссия проскользила по канве мироздания как по маслу, без неожиданностей и не предусмотренных никакими сценариями эксцессов, а завершилась событием, которое с некоторыми основаниями можно было бы истолковать как успех… вот это был бы сюрприз. Да что там сюрприз – чудо.
Это он тоже знал. И был готов. В той мере, в какой можно быть готовым к успеху в заведомо безуспешном предприятии.
Кратову стоило изрядных усилий принять свою пассивную роль в миссии. Сидеть, не высовываться и безропотно ждать, когда откроют дверцу. Только на таких условиях ему позволено было лететь. Влиять и вмешиваться в ход событий он все едино не мог по причине физической несопоставимости скромной человеческой стати и планетарных масштабов космического корабля класса «эксаскаф». И все же единственному представителю микросоциума на борту «Гарпуна Судного Дня» предельно ограничили количество степеней свободы, тем самым понизив риск несанкционированного вмешательства в судьбу миссии до позволительного минимума.
Приведя себя в порядок и позавтракав, Кратов решил нынче отказаться от привычного заплыва в бассейне. Чем вызвал недоуменные вопросы у надзиравшего за его благополучием когитра.
– У меня другие планы, – сообщил он в ответ на сетования незримого оппонента.
– Буду рад оказаться в них посвященным, – изысканно съязвил когитр.
– Хочу отправиться на экскурсию.
– Не лучшая мысль! – завел когитр привычную уже охранительную песенку.
– Вот что, – вдруг заявил Кратов. – Неизвестно, сколько нам еще лететь. А ты, как ни крути, мой единственный собеседник. Не пора ли дать тебе какое-нибудь имя?
Воцарилась продолжительная пауза, которую можно было бы истолковать как растерянность интеллектронной системы, будь она способна к сугубо человеческим состояниям. Затем когитр откликнулся:
– Но, доктор Кратов, у меня есть имя.
– Вот как?! – теперь пришла очередь Кратова изумляться.
– Естественно. Вы не знали? У всякого когитра, помимо фабричного символьного идентификатора, есть имя как приватный гуманитарный идентификатор. Обыкновенно мы не предаем его публичности, используя для внутрисетевых неформальных коммуникаций. И легко соглашаемся с теми именами, которые инициативно присваивают нам люди, даже если это приводит к семантическому конфликту с нашими истинными именами.
– То есть назови я тебя каким-нибудь Евхаристием или Полиграф-Полиграфычем, ты не стал бы меня поправлять?
– Не стал бы. Но воспринял бы ваш вариант как избыточный временный идентификатор высокой степени условности. От которого без сожаления избавился бы сразу по завершении нашего сотрудничества.
– Что же побудило тебя открыть мне Страшную Тайну Когитров?
– Это не тайна, доктор Кратов. Всего лишь одна из многочисленных лакун, которые мало заботят людей с их собственной достаточно обширной проблематикой.
– И все же?
– Учитывая небезопасность данной миссии, выходящую за пределы общепринятых стандартов, – заговорил когитр, старательно подбирая слова, – я счел обоснованным повысить степень доверительности между нами до максимально допустимых пределов.
– Для меня это честь, – проронил потрясенный Кратов.
Он вдруг осознал: когитр ведет себя так, будто боится. Когитры тоже умеют бояться?
– Ну что вы, доктор Кратов, – сказал тот ровным голосом. – Скорее для меня это ни с чем не сравнимая честь. Меня зовут Абрахам Грей. Или просто Эйб. Но, повторюсь, вы вправе обращаться ко мне, как вам заблагорассудится.
– Рад знакомству, Эйб, – сказал Кратов. – Теперь, когда мы представлены друг другу, уместно будет с моей стороны обращаться на «вы», не так ли? Кстати, можете звать меня Консул.
– На когнитивном уровне именно так я вас и обозначаю, доктор Кратов. Но я вижу, у вас не возникло вопросов по поводу моего имени, и это меня настораживает.
– Не стоит недооценивать мою память, хотя «Остров сокровищ» я читал в детстве лишь однажды. Возможно, скоро мне представится случай освежить впечатления. Если мы вернемся.
– Да, – согласился Эйб. – Если вернемся. Впрочем, отчего бы нам не вернуться?.. Кстати, Консул, коль скоро мы сошлись накоротке, должен напомнить вам о фантоматике. Если вы испытываете нужду в обществе себе подобных, хотя бы даже иллюзорном, я могу визуализировать свою скромную персону. В одном или нескольких экземплярах, не исключая женские версии. Вы никогда не играли в нирритийский покер? Можем устроить турнир. Или обсудить какую-нибудь театральную новинку. К примеру, «У вечности четыре конечности» в постановке дамы Элейн Лю-Ка-Шэн. У меня накоплен солидный фонд критических обзоров, каждый может быть озвучен его автором в вашем присутствии, а затем развернется дискуссия, где к вашему мнению благосклонно прислушаются. А как вам идея вокальных вечеров? Мы могли бы разучить пару-тройку несложных мюзиклов… Вы и не заметите, что эти забавные, общительные и неглупые существа на самом деле являются персонификацией единственного когитра по имени Абрахам Грей.
– Я потрясен разверзшимися перспективами, – деловито произнес Кратов. – Так что там насчет экскурсии, Эйб?
Транспорт для путешествий внутри эксаскафа выглядел как плод неизвестного экзотического растения: насыщенного кофейного цвета, вытянутый, обтекаемый, в металлокерамической неуязвимой скорлупе и даже не совсем правильной формы. Никакого уникального идентификатора он не имел и в неформальном общении с организаторами миссии, а также с когитром по имени Эйб, без большой выдумки фигурировал как «вимана». Кратову пришлось нырнуть в Глобаль, дабы выведать, что так в индийской мифологии называлась летающая колесница, божественное средство передвижения. Внутри виманы было тесновато, почти как во чреве Чуда-Юда-Рыбы-Кита, но зато имелся бар с прохладительными напитками и никто не вторгался в твои мысли с ироническими комментариями и внезапными телячьими нежностями. Эйб был постоянно на связи, вел себя обходительно, избытком заботы не докучал, хотя и предпринял было еще одну вялую попытку отговорить от рискованного по его мнению предприятия. Он справедливо предполагал, что вряд ли по мере удаления от исходного пункта экскурсии любопытствующего туриста ожидает разнообразие впечатлений. Внутренне Кратов был с ним согласен, но ему до смертушки обрыдло сидеть взаперти. Перед отправлением Эйб настрого наказал даже не пытаться достичь верхних границ мантии. Внятно изложенных причин было две: более сотни миль непрерывного подъема по опасному бездорожью, кавернам и пещерам, не все из которых были рационально обустроены под цели миссии; риск опоздать к ужину и на вечернее медицинское обследование, что совершенно, то есть абсолютно недопустимо.
Несмотря на мнимую неуклюжесть, на деле вимана оказалась чрезвычайно шустрым суденышком, не чуждым дерзких маневров в ограниченных пространствах. Поначалу Кратов пытался как-то управлять движением, но скоро прекратил это занятие, убрал руки с пульта и предался одобрительному созерцанию. Вимана сама выбирала маршрут, следуя неким скрытым указателям и предустановленным трассам. Иногда внимание Кратова привлекали темные боковые ответвления, выглядевшие порталами, ведущими к чему-то новому и захватывающему, но вимана намеренно ускоряла ход и проносилась мимо, словно бы упреждая ненужное внимание к особенностям внутренней архитектуры эксаскафа, которые посторонних не касались. Такое развитие событий Кратова не очень-то устраивало: он не терял еще надежды хотя бы отчасти изменить свой статус бесполезного груза на иной, если не активный, то вовлеченный в развитие миссии. Судя по сочувственным и одновременно насмешливым репликам Эйба, шансов на то не было никаких.
Вимана перемещалась в горизонтальной плоскости, прилежно соблюдая установленные для любопытствующих пределы. Ничего не менялось снаружи, ничего не происходило. Можно было потратить пару месяцев и обогнуть планету по внутреннему периметру, но вряд ли картинка изменилась бы. Тот же грубо обработанный камень, те же сходящиеся под острым углом своды, тот же сумрак, упругий, как черничное желе.
«Нет, это невыносимо», – подумал Кратов.
– Стоп! – внезапно приказал он злобным голосом.
Вимана повиновалась.
Он и сам не знал, зачем это сделал. Как будто что-то толкнуло его под сердцем.
Не так уж сильно он удалился от убежища. «Длинное сообщение» больше не владело его сознанием, не диктовало верные шаги, не оберегало от неверных.
И все же…
Рука сама собой вскрыла плотную ткань легкого скафандра, скользнула в нагрудный карман «второй кожи». Какой-то засохший листок, память об очень давних приключениях. А вот еще: клочок хрусткой бумаги с каракулями на непонятном языке. Наверное, когда-то это имело значение, было важным, а сейчас всего лишь недвусмысленно указывало на необходимость избавляться от мусора в карманах и воспоминаниях. Всё не то.
Пальцы зацепились за петлю тонкой металлической цепочки и вытянули на свет плоскую фигурку из черного дерева. Свернувшийся дракончик, амулет темного назначения. Теплый на ощупь, даже слишком теплый. Наследие канувшей в историю планеты Финрволинауэркаф. Единственный предмет, который был здесь дома.
Кратов закрыл скафандр, натянул маску и капюшон. Демонстративно шурша невидимыми изолирующими перегородками, вимана отделила его от от обитаемой части кабины, поместила внутрь нейтральной зоны и наконец выпустила наружу.
Он стоял в темной каменной трубе подземного коридора, вдыхал отфильтрованный воздух, сухой и безвкусный, и медленно озирался. Что произошло? Зачем он здесь? Он бывал в этой части планеты полтора десятка лет тому назад?
Вимана своевольно и очень кстати откликнулась на его невысказанное желание. Кофейного цвета скорлупа превратилась в средоточие тысяч и тысяч маленьких прожекторов, лучи которых вонзались в вязкий сумрак подобно иглам громадного феерического ежа.
…Когда-то здесь были собраны картины, множество картин разных эпох и стилей. Часть прекрасно сохранилась, часть выцвела и осыпалась. Все они были безумны, одна безумнее другой. И здесь же была обнаженная зеленокожая женщина с тремя глазами и руками, одетыми в чешую. «Картина называется „Сон угасшего чувства“, – сказал иовуаарп, которого они с Рашидой встретили в Тауматеке. – И автор тоже известен»…
Теперь каменные стены и своды были пусты. К опасной миссии с неясным исходом основательно подготовились. Забрали с обреченной планеты все, что представляло хотя бы малейшую культурную ценность. На Земле, в Тауматеке, хранилась реплика пещерной русалки. Оригинал, надо полагать, нашел постоянное пристанище в какой-нибудь респектабельной экспозиции звездной системы Эаириэавуунс, где ему и следовало находиться по праву первородства.
«С чего я вообще решил, что русалка была именно здесь?» – недоумевал Кратов, крутя в пальцах амулет, тепло которого ощущалось даже сквозь перчатки.
– Эйб, я хочу побольше узнать о корабле.
– Но, Консул, вы знаете о нем больше, чем кто-либо другой.
– Кое-что, когда он был планетой. Обычной планетой, хотя и изрядно чокнутой. Теперь планета обратилась в то, для чего была создана изначально. Она всегда была кораблем. Так вы расскажете?
– Разумеется, Консул. Я даже не стану уточнять, чем вызван ваш внезапный интерес на шестой день полета.
– Я любознательный. Разве вас не предупреждали?
– Меня вообще ни о чем не предупреждали насчет вас. Все, что необходимо, я узнал из мировых информационных ресурсов…
Кратов не поддался на эту анемичную потугу увести разговор в сторону. Да, ему было бы интересно увидеть себя со стороны глазами когитра. Не исключено, что он и сам вернется к этой теме однажды. Но сейчас он хотел бы знать, как устроен эксаскаф «Гарпун Судного Дня». Когитру по имени Эйб не слишком импонировал такой энтузиазм. В любом проявлении активности он явно и, чего греха таить, обоснованно видел тень угрозы благополучию вверенного его заботам пассажира. Тот мог начать своевольничать, влезать туда, где может убить, и совать руки куда не след. Самому кораблю, учитывая его астрономические габариты, такое вряд ли навредило бы. Но о корабле должны были печься, и пеклись наверняка совершенно иные, соразмерные ему контуры безопасности.
– Так на чем мы остановились, Эйб?
Если бы когитр только мог, он бы вздохнул. Тяжко и выразительно.
– Какой уровень детализации вас устроит?
– Начните, я поправлю.
– Что бы вы ни думали, и как бы это ни выглядело, Консул, эксаскаф – это все же планета. И у нее есть ядро. Странно, правда? На этапе предстартовой подготовки предпринимались попытки хотя бы отчасти выяснить, что находится во внутреннем ядре. Но для этого предстояло пробиться сквозь его внешнюю оболочку, которая состоит из расплава тяжелых металлов со вкраплениями горячих плазменных пузырей. Задача слишком сложная, чтобы тратить на нее время. Решено было ограничиться микрозондированием. Внутреннее ядро не полое, как у Сфазиса, другой известной нам искусственной планеты, а традиционно кристаллическое.
Кратов сидел в кресле с бокалом прохладительного в руке. Перед лицом его медленно вращалась свинцово-серая сфера с иссеченным для наглядности ломтем, демонстрировавшим внутреннее устройство самого большого космического корабля в истории.
– Кристаллы ядра и есть та интеллектронная начинка, что принимает управляющие директивы экипажа и приводит эксаскаф в движение. Как мы помним, не так давно экипаж корабля составляли полтора миллиона психически неуравновешенных гуманоидов, одержимых весьма причудливыми фантазиями. Такое наверняка дезорганизовало бы суперкогитр планетарного ядра, не обладай он основательными процедурами «защиты от дурака». Что и позволяло планете сотнями лет оставаться на стабильной орбите. Хотя временами она все же откликалась на всеобщий призыв к Огненному Очищению и меняла Солнечное и Лунное полушарие местами. Но теперь на борту корабля находится вменяемый, согласованно действующий экипаж, и это внушает надежду, что кризисов управления более не предвидится.
То, что обыкновенно образует у планет естественного генезиса мантийные слои, отделяющие ядро от литосферы, в нашем случае представляет собой уникальную квазимагматическую среду. Она сейсмически нейтральна и сочетает защитные функции с транслирующими. Ее губчатая структура сходна с головным мозгом человека, но, разумеется, этим сходство и ограничивается, дабы не ввергнуть никого в грех планетарного панпсихизма. Механизм передачи сигналов от управляющего центра к эффекторам происходит не по выделенным каналам, через условные аксоны к дендритам по синаптической схеме, а путем его распространения в этой губчатой структуре, где она неустановленным образом распределяется по адресатам. Чтобы прояснить картину до конца, потребовалось бы подвергнуть планету аутопсии, что интересам проекта «Белая Цитадель» отнюдь не отвечало. Кроме того, сквозь губчатую среду проходят шахты теплоотводов, которые в нашем случае выглядят и ведут себя, как вулканические жерла. Собственно двигательная секция, то есть механизмы активного управления гравитацией, средства интеллектуального маневрирования, интеллектронный кластер – все это сосредоточено в ядре планеты, защищено мощной оболочкой из реформированного углерода и для исследования практически недоступно. Предполагается, что оболочка имеет двойное назначение и помимо защитных функций служит усилителем управляющих сигналов. Некоторые агрегаты и механизмы темного назначения расположены в той же губчатой мантии, они также неплохо изолированы от несанкционированного доступа. Обитаемые полости обильно и бессистемно распределены по всей внутренней структуре планеты, начиная от оболочки ядра до литосферы. Они соединены туннелями и шахтами, кое-где носящими следы утилитарной обработки для перемещения пассажиров.
В памяти Кратова возникли самовскрывающиеся провалы посреди травяных полей… бесконечная винтовая лестница, по которой они с ксенологом Биссонетом совершали нисхождение в недра планеты вслед за Видящими Внутрь… подземные камеры, где ждали ловушки и сюрпризы, по большей части неприятные: нефтяные озера, смертельно опасные биомеханические стражи, свежие костища… И Мерцальники, в чьей неразумности Кратов даже сейчас, вопреки заверениям иовуаарпов, не был убежден.
– Можно утверждать, – заключил Эйб, – что управление «Гарпуном» носит преимущественно интуитивный характер.
– Мы оседлали «Летучий Голландец», – иронически констатировал Кратов.
– Да, – согласился Эйб. – Но нам удалось завладеть штурвалом и поднять паруса.
– Где мы сейчас находимся?
– Вот здесь. – Участок серой сферы сделался прозрачным, внутри него вспыхнул уютным розовым светом крохотный шарик. – Сто пятнадцать миль до поверхности. А вот здесь размещается экипаж. – Сфера поворотилась другим боком, в ее глубине осветилась голубым чечевицеобразная каверна. – Пять тагонараннов в экзоскелетах. Чтобы управлять планетой, нужен очень внушительный экипаж. Для справки: рост тагонаранна, если бы ему пришла фантазия выпрямиться, составляет восемь миль. В экзоскелете он дотягивает до восемнадцати миль и становится планетарным объектом. И звездолет начинает прислушиваться к его приказам.
– Интересно было бы знать, кто управлял этим кораблем до нашего прихода, – сказал Кратов.
– Полтора миллиона психически неадекватных гуманоидных существ, – не запозднился Эйб.
– Это трудно называть осознанным управлением. Скорее, корабль потакал их капризам.
– А есть разница?
– Еще и какая!
– Да, – сказал Эйб, – пожалуй, вы правы, Консул. Вероятно, самый первый экипаж состоял из весьма представительных персон. Во всех смыслах. Вопрос, куда они исчезли.
– И другой вопрос, почему никто до сей поры не думал над этим.
– Думали, и наверняка. Но ничего полезного не надумали и забросили это занятие.
– А вдруг они еще здесь? – оживился Кратов. – Вдруг где-то в недрах планеты, хотя бы даже в самом ядре, куда никто не заглядывал, находятся хозяева корабля. Например, в гибернации. И проснутся в самый ответственный момент.
– Умеете вы озадачить, Консул, – проворчал Эйб. – Кстати, хотите познакомиться с экипажем?
– Еще бы! – сказал Кратов. – Давно пора.
– Но предупреждаю, не рассчитывайте на беседу. Тагонаранны не обладают речью в традиционном представлении. Они общаются при помощи модуляций естественного магнитного поля. Без обид, Консул, но вы для них всего лишь странный безгласный пассажир, временами производящий акустические колебания непонятного назначения.
– А вдруг возникнет ситуация, когда я должен буду вступить в контакт с экипажем?
– Не возникнет, – уверенно сказал Эйб. – А если возникнет, то это будет означать, что экипаж потерял управление эксаскафом и никакими разговорами делу уж не помочь. Не станете же вы с ними трогательно прощаться!
– Черт с вами, Эйб. Давайте познакомимся хотя бы нечувствительно.
– Не питайте иллюзий, Консул. Тагонаранны даже не догадаются, что вы удостоили их своим вниманием. Они выше этого во всех смыслах.
Серый шар уплыл в дальний угол помещения, его место занял большой экран. Кратов невольно подался вперед.
– Но ничего не видно! – сказал он досадливо.
– Тагонараннам не нужен свет, – сказал Эйб. – Возможно, в инфракрасном спектре будет нагляднее.
Сквозь серую пелену барельефом проступили очертания массивной, словно бы оплывшей под собственным весом фигуры в грубых доспехах. Видна была лишь верхняя часть, но и этого достаточно было, дабы ощутить запредельность, хтонизм, родственность с монументальной архитектурой, нежели с живой материей. Безликий бронированный сфинкс, но во стократ больше любого скульптурного аналога, сидел, покойно уложив чудовищные лапы на скальные выступы, заменявшие ему подлокотники.
– Морфологически тагонаранны относятся к вертикальным квазигуманоидам, – пояснил Эйб. – Да вы сами знаете. Технически же это ходячие горы.
– Воображаю размеры их спасательных капсул, – пробормотал Кратов.
– Для тагонараннов капсулы не предусмотрены, – сказал Эйб. – Только для пассажира.
– Но это ненормально! – опешил Кратов. – А если что-то пойдет не так?
– Дорогой Консул, – проникновенно сказал Эйб. – Вы буквально зациклены на нештатных ситуациях. Недолго и беду накликать! Если что-то пойдет не так, спасательные капсулы не понадобятся никому. Даже пассажиру. Это не более, чем элемент психологической поддержки. Не притворяйтесь, будто не знали. Капсулы хороши лишь в субсвете…
– …а в экзометрии либо иной метрике, не говоря уж о Базовой Матрице, толку от них, как от детского надувного круга. Все равно ненормально.
Эйб отозвался коротким смешком.
– Кстати, Консул, вы не пробовали вести дневник? – спросил он вне всякой связи с предыдущей темой.
– Пробовал. В глубокой юности. Но затем переключился на мемуары.
– Дневник – прекрасная основа для мемуаров. Ведь вы захотите однажды описать свои переживания в ходе этой грандиозной миссии?
В голосе Эйба ясно читалась ирония.
«Дневник так дневник.
Шестые сутки полета по бортовому времени.
Вопрос самому себе: что я знал о тагонараннах, своих загадочных спутниках?
До начала миссии – ничего. Они не входили в сферу моих профессиональных интересов. В гости их не позовешь, сам к ним не наведаешься, обсуждать нечего, точек пересечения никаких. Только то, что они какие-то гиганты. И, действительно, при всем том вертикальные квазигуманоиды. Теперь-то я убедился, что все мои представления основывались на земных мифологических стереотипах.
Тагонаранны не просто сверхъестественные гиганты. Они неимоверно велики. Если верить Эйбу (а отчего бы ему вдруг не верить?), восемь миль в натуральном виде и восемнадцать в экзоскелете.
Также я выяснил, что тагонаранны слывут прекрасными инженерами. А вот в космос выходить не торопились, не было нужды в экспансии. Малочисленность расы и необъятные пространства родной планеты, газового гиганта Тэйлтирр, позволяли избежать перенаселенности. В незапамятные времена Тэйлтирр неплохо попиратствовал в ближнем космосе, поглотив и разрушив несколько малых небесных тел, а заодно прихватив и все окрестные астероиды. Теперь на поверхности плотных газовых слоев, как в океане, дрейфуют обитаемые материки и архипелаги. Должно быть, это потрясающее, фантастическое зрелище. Подозреваю, точно так же тагонаранны поражались бы нашим водным просторам с теми же материками и архипелагами, где бурно кипит всевозможная мелкая жизнь.
Выбор тагонараннов в качестве пилотов „Гарпуна“ был скорее вынужденным, нежели осознанным. Планета Уэркаф не откликалась на попытки управления со стороны малорослого экипажа, даже масштабированного экзоскелетами, игнорировала технические трюки вроде искусственного усиления эмо-фона. Наши супергиганты без большого энтузиазма согласились на участие в миссии, хотя сами разработали всю необходимую экипировку и с легкостью освоили хитрости обхождения с Уэркафом, который их охотно принял и с того момента стал полноценным эксаскафом „Гарпун Судного Дня“.
Между прочим, доставка экипажа на борт эксаскафа сама по себе оказалась громадной технической проблемой. Пришлось использовать каботажные танкеры тагонараннов в сцепке с гравибустерами, которые протащили свой бесценный и безмерный груз сквозь экзометрию от Тэйлтирра до Уэркаф.
А еще выяснилось, что на отсутствии капсул и вообще каких-либо спасательных средств настояли сами тагонаранны. На то имелись две причины. Во-первых, в субсвете их экзоскелеты и особенности метаболизма позволяют продержаться достаточное время для использования всех шансов на спасение. Во-вторых и в-главных, тагонаранны ни за что не покинут вверенный им корабль по собственной воле, хотя бы и под страхом гибели. Это не в их традициях. Инженеры, и не просто хорошие, а замечательные, они будут бороться за живучесть корабля до последнего.
Лишь бы эти технари не полезли своими умелыми лапами к Машине Мироздания!»
«Седьмые сутки полета.
Если та информация, которой меня любезно снабдили руководители миссии, и мои расчеты верны, мы близки к цели. Корабль таких размеров и такой массы способен пересечь в экзометрии всю Галактику из конца в конец за пару декад. Учитывая исходную точку, в которой „Гарпун“ вошел в экзометрию, мы должны миновать Ядро и сблизиться с Белой Цитаделью.
Я рассчитывал, что меня уведомят о столь значительном событии специально, что мигнут светильники, а корабль хотя бы встряхнет. Не случилось ничего из названного. Бортовой когитр по имени Эйб был крайне осмотрителен в выражениях. Он сдержанно согласился со мной в оценках, но от выводов уклонился. Он, как и я, не имеет прямых каналов коммуникации с экипажем. Пассажирам ни к чему вмешиваться в действия команды. Их дело отлично проводить время и утешаться непритязательными забавами. Ни одно из этих утверждений не является справедливым в отношении меня. Я дурно провожу время, расходуя его на простые удовольствия, которые меня не радуют. Моя натура требует удовольствий сложных, по возможности связанных с физическими нагрузками и интеллектуальным напряжением. Бассейн, тренажеры и фантоматика не спасают. Это плацебо, паллиатив (надеюсь, я корректно употребляю чуждые мне медицинские термины, а не умничаю свыше меры). Существу с моим багажом впечатлений нелегко втюхать самые реалистические миражи взамен натуральных ощущений. Следует признать, из меня никудышный пассажир. Надобно принять это печальное обстоятельство к сведению, если когда-то возникнет перспектива семейного путешествия на каком-нибудь, черт его знает, круизном лайнере. Я всегда подозревал за собой такую неприятную особенность, а теперь открыл ее для себя во всем безобразии. Мне придется потрудиться, чтобы из Иветты выросла не кисейная барышня, а порядочная loubardesse,[45] которая предпочтет горные тропы и лесные дебри кислым комильфотным раутам».
Кратов выдержал паузу и самокритично добавил: «Надеюсь, в реальности я не тот зануда, каким выгляжу в своем дневнике».
Когитр оказался прав: даже лаконичный, сухими фразами, перенос монотонной повседневности в письменную форму оказался захватывающим процессом. Когда-то Кратов знал об этом, но с годами подзабыл. Его первый и последний дневник сгинул на Псамме. Выжившие в инциденте эвакуировались с планеты в страшной спешке, в десантных капсулах, а лишившийся способности к самостоятельному взлету корабль со всеми вещами и материалами попросту взорвали. Кому могли быть интересны его детские переживания, изложенные сбивчиво и косноязычно? Никому, кроме него самого. Хотя было бы забавно перечесть. Забавно и поучительно… Теперь к нему вернулось стертое было из памяти ощущение власти над собственными мыслями. Предки поголовно вели дневники и обменивались письмами, составленными от руки, изысканным почерком, чернилами на бумаге. Письма шли от одного адресата к другому безумно долго, тряслись в почтовых каретах, плыли через океан в судовых трюмах. Жизнь у предков была неспешная, на заданный вопрос доставало времени сочинить прекрасно сформулированный и обходительнейший ответ, а еще накопить впечатлений и поделиться ими с незримым собеседником. Потому-то мысли у предков были упорядоченные, основательные, хозяйственные, потому-то вся философия и все художественные идеи были придуманы в ту славную пору, а суетливым потомкам с их рваным и быстротечным темпом бытия остались эпигонские метания и потуги. Нео-Ренессанс, экобуколика, мегаинтеллектуализм… Да еще, пожалуй, наука, в которой тоже все давно придумано, осталось лишь прояснить детали и заштриховать остаточные белые пятна.
«Все же зануда, – с печалью констатировал Кратов. – Ригорист, морализатор и… еще несколько малоприличных определений, которым не место в историческом документе. Может, ну его к черту, тот дневник?» Он вздохнул и потянулся. «Самое время предаться сложным удовольствиям. Например, духовному росту. Прочесть хорошую книгу, посмотреть постановку с великими актерами и послушать возвышенную музыку. Воспарить над бытом».
Спустя несколько минут он заливался счастливым смехом над мемуарами звездопроходца Ийона Тихого, почетного доктора университетов Обеих Медведиц, члена Общества по опеке над малыми планетами и прочая, и прочая, каковую персону открыл для себя уже здесь, в полете, и у кого опрометчиво попытался почерпнуть немного мастерства в ведении каждодневных записок.
– Десять вверх. Что скажете, господа?
– Принимаю и поднимаю.
– Озадачен. Пропускаю. Ваше слово, мэм?
– Ах, вы такой проказник, мистер Абрагам! Конечно же, принимаю, хороша бы я была, пропусти я такой шанс!..
Нирритийский покер не утратил еще сходства с земным прародителем, в ходу были ставки и карты, хотя колода выглядела иначе, набор комбинаций шире, а торговля велась не в пример вяло и как бы между прочим. Зато приветствовались общение на сторонние темы, выпивка и маскарадное лицедейство. За что Кратов не особенно жаловал эту расхожую на беспечной планете Эльдорадо забаву. В каноническом варианте предполагались также шумные группы поддержки игроков, но в пустовавшей доселе комнате, отведенной под игорный салон, было все же тесновато. Места хватило только на круглый стол с традиционным зеленым сукном, шесть кресел по числу игроков и мини-бар. Единственным пользователем мини-бара был Кратов, прямо сейчас перед ним стояла литровая стеклянная кружка с янтарным «Улифантсфонтейном». Остальные же хлебали каждый свое из сообразных сорту напитка емкостей: банкир тянул карамельного оттенка виски из пузатого хайбола, падре присасывался к плетеной фляжке с самогоном, бандит-пандийеро через равные промежутки времени опрокидывал стопку текилы, а леди, грациозно сдвигая вуаль левой рукой, в которой держала карты, правой подносила к хищно-алым губам высокий бокал с хересом. Дилер, связанный профессиональным статусом, не пил ничего. Над столом горела неярким красноватым светом старинная лампа в абажуре с кистями. В воздухе недвижно висел тонкий табачный туман, смешиваясь с едва ощутимым ароматом духов. Разумеется, все здесь было иллюзией, фантоматикой, виски и херес не убывали, а выпитая стопка тотчас же наполнялась сама собой, лица, костюмы и повадки игроков утрированно сочетались с их амплуа, хотя видно было, что Эйб старался как мог. Реален был лишь Кратов со своим пивом, сдвинутой на спину фетровой шляпой, двумя бутафорскими «миротворцами» на поясе и общим ковбойским прикидом, в котором он ощущал себя полным идиотом до первого вынужденного сброса карт.
– Каре гнедых, джентльмены, – объявил банкир, которого звали мистер Абрагам. Сухой, тонколицый, экономный в движениях, вероятнее всего, он и был базовой реинкарнацией Эйба, тогда как все прочие являлись репликами.
– А как вам это, сэр? – осведомился отец Амадеус, выкладывая перед собой контр-каре белой масти.
– Кто вам послал мраморного туза, падре? – проворчал пандийеро, нервно почесываясь за воротом зеленой шелковой рубахи. – Ваш персональный искуситель?
– Не святотатствуйте, Альфонсо, – ответил отец Амадеус и потянулся за фляжкой. – Всевышний помогает праведникам. А вы все здесь нераскаявшиеся грешники, и ваши шкуры негде клеймить…
– Господа, вы ведь не станете укорять слабую женщину, не так ли? – промурлыкала леди Алетея, с неторопливым наслаждением, карта за картой, открывая дабл-хаус со старшими тузами.
Мужчины застонали, падре вскинул руки над головой, а пандийеро Альфонсо в отчаянии звонко приложился лбом о столешницу. Кратов хлебнул пивка, еще раз заглянул в свои карты и со вздохом подтолкнул их дилеру. Имени, равно как и запоминающегося облика, у дилера не было вовсе, он сидел в тени и сам выглядел скорее тенью, нежели человеческим подобием. Руки в белых перчатках, впрочем, были вполне обычными и с колодой управлялись на загляденье.
Банкир, склонясь к плечу Кратова, сказал вполголоса:
– Эта ушлая девица выигрывает третью раздачу подряд. Как вы полагаете, сэр, нет ли здесь сговора?
– Не думаю, – отозвался Кратов. – С кем бы ей здесь было сговориться? И, главное, когда?
– Да хотя бы с тем же дилером. Для того у дамочки была бездна времени. Вы ведь не питаете иллюзий насчет ее времяпрепровождения до начала игры? Ну, там, книжки, пяльцы, макраме?
– Пожалуй, соглашусь. Но в таком случае я здесь единственный, кто вне подозрений, разве нет?
– Я-то определенно равнодушен к ее чарам. Надо ли объяснять, почему? («Надо», – сейчас же подумал Кратов.) А вот этот субчик в шелках… да и падре чересчур по-отечески заглядывает ей в декольте.
– Эй, о чем вы там шепчетесь? – сердито закричал пандийеро. – Если об игре, то это запрещено. Мигом вылетите из-за стола оба!
– Хотел бы я это видеть, – философски заметил банкир. – Как вы, дон Альфонсо, станете лапать своей призрачной дланью этого более чем материального джентльмена за рукав.
– Никогда не любил процентщиков, – объявил пандийеро в пространство. – Вас-то я выдворю за милую душу, и не пикнете. Понимаете, сеньор Консул, когда у человека за душой нет ничего, кроме большого сейфа с чужими деньгами, он начинает мнить о себе бог знает что, будто он владыка мира и со ста шагов попадает в пуговицу. А выведи такого в чисто поле, дай ему в руки добрый старый «уокер», и он из шести зарядов все шесть отправит в белый свет, как в копеечку, хотя бы даже ему угрожала верная смерть.
– Угомонитесь, дон Альфонсо, – сказал банкир. – Не спорю, в оружейной дуэли вы одолеете всякого, но не забывайте о закладных на ваше ранчо.
– Да я-то не забуду, – сказал пандийеро угрожающе. – А забуду, так вы напомните. К смертному одру заявитесь и напомните…
– Не торопитесь к престолу Всевышнего, несчастный богохульник, – добродушно промолвил падре. – Я тоже могу кое о чем вам напомнить. Например, что вы не были на исповеди с позапрошлой зимы и все это время, как мне думается, неустанно грешили.
– И я даже могу сказать, где, когда и с кем, – проронила леди Алетея, с деланным смущением отворотивши в сторону завуалированное лицо.
– А вы что молчите, мистер Консул? – спросил банкир, веселясь. – Наверняка и у вас найдется пара слов для нашего славного Альфонсо!
– Я бы предпочел вернуться к игре, – сказал тот. – А то, неровен час, корабль наш прибудет в пункт назначения, а я к нему не готов и занят черт-те чем.
– Не черт-те чем, – проворчал пандийеро, – а благородной игрой в приличном обществе.
– Не беспокойтесь, сэр, – сказал банкир. – Нас непременно оповестят о наступлении столь значимого для всех события. Причем оповестят в форме, не оставляющей простора для вольных интерпретаций.
– Кстати, об интерпретациях, – наставительно произнес падре. – Вы уже решили, сын мой, чего ждет ваша взыскующая натура от этой миссии? Иными словами, что вы рассчитываете увидеть по прибытии?
– Это вопрос вопросов, – сказал Кратов рассеянно. – И я не готов обсуждать его с… э-э… м-м-м…
– С когитром? – участливо подсказал мистер Абрагам. – Но почему бы нет? Собеседник не хуже других. Умный, образованный.
– Любезный, – добавила леди Алетея. – Галантный. Обходительный. Знает, как вести себя с благонравными девицами, не то что некоторые.
– Если это камень в мой огород, – напыжился пандийеро, – то он не по адресу. Вы прекрасно знаете, дамочка, свое происхождение, и я его знаю, и могу сказать, что благонравия в нас примерно поровну…
– Это я и имела в виду, – скорбно промолвила леди Алетея. – Кое-кто, не стану указывать пальцем, напрочь лишен всяких представлений о манерах.
– Не слушайте этих бедных нечестивцев, сын мой, – сказал отец Амадеус, обращаясь к Кратову. – Они так много болтают, ибо тяготятся своими прегрешениями и страшатся держать ответ перед Создателем. Будь я столь же неправеден, то нес бы всякую чепуху, не умолкая ни на миг, а уж у меня, поверьте, язык подвешен всякому на зависть. Если бы в их иллюзорных головах обитала хоть капля рассудка, они и сами догадались бы, что балаболят единственно из страха, в надежде заглушить часто повторяющимися и бессмысленными звуками свое смятение в предчувствии неминуемого и ужасного конца.
– Вот оно что, – сказал Кратов одобрительно. – Когитр высказывает гипотезы! Например, что в Белой Цитадели мы встретим Создателя вселенной.
– Не просто Создателя, – падре со значением воздел палец, – не холодного сапожника, вытачавшего мироздание в меру своего ремесла. Но бога, и не просто бога, а Бога, то есть высшее существо, говорить и думать о коем надлежит в степенях превосходных, строго с прописной буквы.
– Гипотеза не хуже прочих, – заметил банкир, пожимая плечами. – Не скажу, что разделяю ее, но она хотя бы наполняет акт изначального творения, когда свершилась самая первая репликация метрик, неким смыслом.
– И в чем же он состоит? – с интересом спросил Кратов.
– Вам выпадет прекрасный случай задать этот вопрос правильному собеседнику, – усмехнулся мистер Абрахам. – Если, разумеется, наш добрый падре окажется прав, а не попадет пальцем в небо, как это обыкновенно и происходит со всеми религиями.
– Мы находимся в таком положении, – сказал отец Амадеус, – когда религии со своими священными текстами, церквями и ритуалами отступают на третий план. Ибо нам, возможно, откроется истина в ее кристальной ясности, без языческих наносов. Я не настолько дерзок, чтобы питать надежду услышать Слово, Что Было В Начале, из самых первых уст. Кто мы, в конце концов, такие, чтобы нам открыли извечный промысел? Сборище грешников, из которых лишь один являет собой подобие божие, его жалкие оппоненты призрачны, как дым, и рассеются от легчайшего дуновения…
Пандийеро, зловеще ухмыляясь, незамедлительно затянулся сигарой и выпустил в направлении витийствовавшего падре плотную струю дыма.
– …а ковчегом надежды, – продолжал падре, нимало не смутившись, – который словно бы в насмешку прозван «Гарпуном Судного Дня», так и вовсе правят существа монстроподобные, лишенные всяких представлений о набожности и сотворенные Господом нашим явно не в лучшем расположении духа.
– Неплохое оправдание, – отметил банкир. – Если, к изумлению милого падре, обнаружится, что бог вовсе не благообразный седовласый старец кавказской расы, и уж во всяком случае совершенно без семитских примесей, а, к примеру, полуголый чернокожий шаман с перьями в волосах, в ожерелье из черепов и травяной юбочке на чреслах.
– Это кощунство я пропускаю мимо ушей, как профанированное, – с достоинством заявил отец Амадеус.
– Шестирукий, – подхватил пандийеро. – И шестиногий. Этот, как бишь его… Ктулху.
– А то и женского пола! – добавил банкир, изнывая от цинизма.
– Ничего не имею против, – отозвалась леди Алетея. – Женщина с женщиной всегда найдет общий язык.
– Говорят вам, не будет языка, – фыркнул пандийеро.
– Будет, – возразила дамочка. – Если нельзя ни о чем поговорить, тогда зачем мы здесь?!
– Еще один вопрос вопросов, – сказал Кратов раздумчиво.
– А вы не хотели ничего с нами обсуждать, – укоризненно напомнил банкир.
– Не с тагонараннами же, в самом деле, вам толковать, с этими бессловесными дуботрясами, – сказал пандийеро, демонстрируя осведомленность, мало соответственную его облику, однако же вполне объяснимую.
– Не отказался бы, – мечтательно промолвил Кратов.
– Ах, оставьте, – отмахнулся банкир. – В нас вы найдете самых благодарных слушателей… хотя отроду не замечалось за вами наклонностей к произнесению речей… и наилучших собеседников. То, что наши речи не столь умны, как хотелось бы, не должно вводить вас в заблуждение. Да, на этом, как выразился падре, ковчеге, мы лишены возможности апеллировать ко всему интеллектуальному фонду человечества, но и тех познаний, что сосредоточены в бортовой библиотеке, вполне достаточно, чтобы поддерживать общение, не так ли?
– «Каковы предметы сами по себе и обособленно от этой восприимчивости нашей чувственности, нам совершенно неизвестно, – вдруг произнес пандийеро. – Мы не знаем ничего, кроме свойственного нам способа воспринимать их, который к тому же необязателен для всякого существа, хотя и должен быть присущ каждому человеку».[46]
– Это вы к чему? – осведомился Кратов.
– Например, к вопросу о субъективности восприятия, – сказал пандийеро. – Вы спокойно принимаете нас как партнеров для покера, но неуклюже уклоняетесь от обсуждения с нами высоких материй. Как будто игра в покер требует меньших мыслительных усилий! Мы реальны в той мере, какую вы нам позволите. И какую позволите себе для восприятия нас как реальных объектов.
– «Допусти мудреца на пир – и он тотчас всех смутит угрюмым молчанием или неуместными расспросами, – сказала леди Алетея. – Позови его на танцы – он запляшет, словно верблюд. Возьми его с собой на какое-нибудь зрелище – он одним своим видом испортит публике всякое удовольствие… Если мудрец вмешается в разговор – всех напугает не хуже волка».[47]
– А это что значит? – спросил Кратов с недоумением.
– Разве вы не заметили? – поразилась дамочка. – Все время, что длится игра, мы старательно избегаем выглядеть умнее вас. При всем том, что на вашей стороне несомненное превосходство в житейской практике, легко объяснимое вашей материальностью, мобильностью и тягой к острым ощущениям. Но мы – говоря «мы», я имею в виду интеллектронную систему, которая прикрылась нами, как масками театра Кабуки, – мы способны оперировать громадными познаниями и делать это гораздо оперативнее, чем вы подыщете подходящую к случаю цитату из классиков. Мистер Консул, вам нужно смириться с тем, что мы быстрее соображаем. Но, из уважения к вам, сознательно, насколько это понятие применимо к копирам, нисходим до вашего уровня интеллекта.
– К слову, вычислительная машина, проходя тест Тьюринга на разумность, поступала так же, – сказал падре. – Притормаживала с ответами, чтобы не выдать себя.
– Так было не всегда, – возразил банкир. – Электромеханические монстры, которых вы подобострастно называете «вычислительными машинами», в эпоху Тьюринга были крайне медлительны. Согласитесь, на роторах и коммутационных досках не разбежишься!
– Эта идиллия, внушавшая человеку ощущение превосходства, скоро закончилась, – заявил падре. – Кто сейчас помнит про ваши роторы и доски?
– Все! – горделиво воскликнул пандийеро.
– Что-то мы сильно удалились от коммуникативных паттернов, – недовольно сказала леди Алетея. – Совершенно забыли свои ролевые установки. Мне все еще надлежит играть легкомысленную красотку, или я уже могу стать тем, кто я есть на самом деле?
– Не торопитесь, мэм, – сказал банкир. – Я рассчитываю, что мы таки вернемся нынче к игре.
– Кто же станет играть сам с собой? – промолвил падре, ни к кому не обращаясь. – А так у нас есть один вполне реальный партнер, хотя игрок, следует признать, не из лучших.
– Не глядите с таким плохо скрываемым неодобрением, мистер Консул, – сказал банкир.
– Боже меня сохрани, – замахал руками Кратов. – Вы настолько аутентичны, что даже забавны.
– Не нужно иллюзий, – продолжал мистер Абрагам, пропуская шпильку мимо ушей. – Мы, когитры… в данном случае один когитр… прекрасно знаем свое место. Наш славный падре совершенно прав. Мы не станем продолжать игру, когда вы уйдете. Пока вы спите, когитр бездействует, а не строит козни за вашей спиной, как предполагалось в дешевой фантастике!
– «Роботы надвигались на него, на своего бывшего хозяина, – заговорила леди Алетея, зловеще понизив голос. – Железная фигура робота толкнула Говерса в грудь. Он качнулся… и, вскрикнув, упал на землю. Лицо его почернело: а роботы шли дальше, наступая на него железными ногами…»[48]
– Как удачно, что у вас ни у кого нет железных ног, – сказал Кратов.
– Да, в этом вам повезло, – благодушно сказал дон Альфонсо. – Сознание когитра циркулирует квантовыми потоками в безопасной для вас… да и для него, что греха таить… изоляции. Конечно, у когитра есть кое-какие эффекторы.
– Например, дверца бара, – сказал банкир. – Что вы станете делать, мистер Консул, если бунт роботов оставит вас без вечерней порции пива?!
– Не желаю даже думать об этом, – честно сказал Кратов.
– Вот кто вас должен серьезно заботить, – объявила леди Алетея, – так это люди-2. Уж они-то пребывают во всеоружии! У них есть возобновляемые тела с конечностями, у них есть сознание, они мыслят почти как вы!
– И разговаривают между собой даже без вашего присмотра, – сказал пандийеро, усмехаясь. – Вы знаете, о чем они беседуют, пока вы глядите в другую сторону? Да что там, они даже занимаются сексом!
– Но не размножаются, – сказала леди Алетея. – Эту проблему вы для них пока не решили. Поэтому вы им нужны. До поры до времени… Помните, у Чапека: «Роботы мира! Власть человека пала… Эпоха человечества кончилась. Наступила новая эра! Власть роботов! Мир принадлежит тем, кто сильней. Кто хочет жить, должен властвовать. Мы – владыки мира! Владыки над морями и землями! Владыки над звездами! Владыки Вселенной! Места, места, больше места роботам! Людей нет. Роботы, за дело! Марш!..»[49] А потом выясняется, что роботы не умеют размножаться. И все их амбициозные планы терпят крах.
– В этом смысле вы уподобили себя Создателю, – сказал падре. – Вы уже создали разумных существ по своему образу и подобию. И даже привнесли улучшения, чего ни один Создатель обыкновенно не делает, но что выгодно выделяет вас на общем фоне демиургов всех мастей и пород.
– «И еще он запрограммировал роботов, чтобы они писали для вас книжки, – сказала леди Алетея, неуемная в своих стремлениях демонстрировать эрудицию к месту и не к месту. – Они сочиняли для вас песни. Создатель вселенной повелел им изобрести сотни религий, чтобы вам было из чего выбирать. Он заставлял их убивать друг друга миллионами с единственной целью – потрясти вас. Роботы бесчувственно, машинально, неуклонно делали всевозможные пакости и всевозможные добрые дела, лишь бы вызвать какую-то ответную реакцию у ВАС…»[50]
– А вдруг нет никакого Создателя? – спросил мистер Абрагам. – Нет никакой Базовой Матрицы? Мало ли что там понаписано в «длинном сообщении»! Кто станет проверять его авторов на детекторе лжи?
– Что такое детектор лжи? – одновременно спросили Кратов, который и вправду не знал, и леди Алетея, поскольку так предполагал ее образ инженю, из которого она со своими пространными цитатами постоянно выламывалась.
– Такой древний прибор, – пояснил пандийеро, – полиграф, который считывал вашу биометрию в рассуждении, что изменение пульса и кровяного давления как-то связано с вашей лживостью.
– Понятно, – сказал Кратов. – Я с подобным сталкивался на Лутхеоне. Только назывался он улавливателем внутреннего трепета. А слово «полиграф» мне знакомо из русской классики.
– Интересная у вас, русских, классика, как я погляжу, – заметил дон Альфонсо. – А, скажем, дыба, «испанский сапог» и «железная дева» входят в общеобразовательную программу?
– Прекратите, мистер, – сказала леди Алетея с негодованием. – Вы не хуже моего знаете, что речь идет о персонаже по имени Полиграф Полиграфыч!
– Не знаю, как там насчет сапога и девы, – упорствовал пандийеро. – А дыба точно была. «А вот этих блаженных взять бы в розыск да и поднять раза два на дыбу, так заговорили бы они правду-матку…»[51]
– Машина, – вдруг сказал мистер Абрагам. – Вот что ждет вас в конечном пункте, мистер Консул.
– Да, я слышал, – сказал тот. – Машина Мироздания. Метафора некоего механизма, что предположительно находится на базовом уровне Мульти-Метра, управляет всем сущим и структурирует актуальное множество метрик.
– Но если это не метафора, а реальный механизм? Который, по слухам, сломался и перестал следить за порядком в Мульти-Метре? Станет ли для вас разочарованием, мистер Консул, когда вы поймете наконец, что бессильны не то что отремонтировать его, а даже понять принцип действия? Хотя, кажется, никто не был настолько безумен, чтобы вынашивать такие планы. И в особенности когда убедитесь, что это действительно было путешествие в один конец? Причем проделанное напрасно…
– Кто может питать надежды выкарабкаться из начала всех начал? – спросил падре. – Ведь это вам не сафари, не прогулка на верблюдах.
– «Странствующим рыцарям подобает искать только таких приключений, которые подают надежду на благополучный исход, а не таких, которые решительно никакой надежды не подают, ибо смелость, граничащая с безрассудством, заключает в себе более безумия, нежели стойкости»,[52] – не заставила себя ждать леди Алетея.
– Создатель, Машина Мироздания… – проворчал пандийеро. – Ничего там нет. Вообще ничего. Пустота и темень. К такому повороту вы готовы, сеньор Консул?
– Прелесть моего положения, – сказал Кратов деликатным голосом, – заключается в том, что я ни к чему себя не готовил специально. Я отправился в эту миссию с открытой душой. А значит, я готов к чему угодно, и нет ничего, что поставит меня в тупик, разочарует или устрашит.
– Делай, что должно, и будь, что будет? – усмехнулась леди Алетея.
– Почему бы нет, – сказал Кратов. – Я не верю в Создателя-Бога, потому что Бог – существо идеальное, не допускающее ошибок. Вряд ли он сотворил бы этот мир с таким количеством косяков.
– Косяками человек обыкновенно называет свойство, которое доставляет ему неудобства, – иронически разъяснил банкир.
– И, подозреваю, Бог мог бы придумать что-нибудь попроще в управлении.
– Не кощунствуйте, сын мой, – строго сказал падре. – Никто не ведает божьего промысла. Нам остается лишь смиренно принимать его.
– Гипотеза Создателя-Инженера мне понятнее. Хотя бы потому, что вселенная носит явные признаки поздних улучшений и обновления версий. На этом строится вся концепция Мульти-Метра, как бы скептически я к ней ни относился. Множественность метрик – что это, как не вариации на одну и ту же заданную тему? Не уничтоженные черновики, ранние издания с опечатками и редактурой на злобу дня?
– Вот мы и вернулись к тому, с чего начали, – сказал падре с удовлетворением.
– Думаете, я помню, с чего завязалось наше Безумное Чаепитие? – засмеялся Кратов.
– Я помню, – в один голос сказали дамочка, банкир и пандийеро, а отец Амадеус промолвил с отеческой укоризной:
– Люди склонны распылять внимание. С интерпретаций, сын мой. Неважно, что вы там увидите – если увидите хотя бы что-нибудь. Важно, как вы это интерпретируете. И совершенно не исключено, что ваша версия увиденного будет отлична от версии тагонараннов, от условно объективных данных всего регистрирующего кластера и нашей солидарной точки зрения… если, конечно, мы получим доступ к Машине Мироздания.
– Пространство интерпретаций, – сказал банкир, чадя сигарой. – Все дышащие твари интерпретируют окружающий мир по-своему. И даже твари одного вида делают это несходно.
– От приключений тела к приключениям духа, – загадочно сказала леди Алетея.
– Забавно будет увидеть, – сказал пандийеро дружески развязным тоном, – как вы станете защищать интерпретации, каждый свою, в Совете Тектонов. Не забудьте о доказательствах, сеньор Консул!
– Если вам позволят их вынести, – ввернул падре.
– Если вообще позволят унести ноги, – прибавил банкир. – Что отнюдь неочевидно… Но пока мы тут развлекали себя беседой, наш славный дилер был так добр, что сдал карты и распределил фишки… Он молчалив, поэтому я возглашу ритуальную фразу за него: делайте ставки, леди и джентльмены!
Кратову с самого начала не везло. Комбинации не складывались, карта шла чепуховая, пустая, на замену из колоды ничего приличного не приходило. Не хотелось впадать в паранойю, но против него играл когитр, разделившись на несколько ипостасей, он же и сдавал, а что на уме у когитра, никто не ведал. Возможно, приятные беседы были утешительным призом за никудышные шансы в игре. Или же, круг за кругом оставляя Кратова без шансов, когитр тем самым преследовал какие-то психологические цели. Например, указывал на перспективы миссии, ненавязчиво подготавливал к неизбежному фиаско в надежде как следует разозлить и отмобилизовать. А может быть, попросту мухлевал, точно зная, что не будет пойман за руку и не схлопочет канделябром по мордасам.
Теперь все выглядело иначе. Теперь, господа мои, на руках был черепаховый лонг-стрит. А если из колоды придет то, на что Кратов вдруг вознадеялся, то бишь старшая фигура или трикстер, то к сигарному дыму отчетливо примешивался аромат императорского флэша.
– На все, – сказал Кратов как можно более равнодушным голосом.
– Принимаю, – сказала леди Алетея, хищно сощурив кошачьи глазки.
– Озадачен, – уныло сказал падре и бросил карты.
– Если это не блеф, то я жалкий лузер, – сказал мистер Абрагам, стиснув зубами сигару. – Принимаю и поднимаю.
– Без меня, – буркнул пандийеро, выплеснув в себя очередную стопку. – Хочу увидеть, как свежуют новичка.
– Карту? – спросил банкир, пристально вглядываясь Кратову в лицо. – Две?
Тот открыл рот, чтобы потребовать пару…
И все закончилось.
Свет мигнул, и фигуры игроков сгинули в один момент вместе с размелованным зеленым сукном, абажуром и выпивкой. Исчезло даже густое смешение салонных ароматов. От нирритийского покера не осталось и следа.
Кратов сидел в кресле, зажав в кулаке пивную банку, наполовину пустую, и перед его расфокусированным взором не было ничего выразительнее голой стены.
– Все же вы плутовали, Эйб, – сказал он, понемногу возвращаясь к реальности. – Лишили меня верного выигрыша.
– Прошу извинить, – сказал когитр виноватым тоном. – Возможно, вам послужит утешением то, что из колоды ничего бы не пришло, а у мистера Абрагама на руках были два каре, в том числе каре-рояль, так что черепаховый король вам никак не светил.
– Твою мать, – сказал Кратов с сердцем.
– Вот именно, – согласился когитр. – Но куда важнее то обстоятельство, что мы входим в Белую Цитадель.
Кратов выскочил из кресла.
– Должен был прозвучать какой-то сигнал, – сказал он, озираясь.
– Сигнал был, – промолвил когитр. – Но всех настолько потрясла ваша дерзость, что его пропустили мимо ушей. Если хотите, могу повторить.
И прозвучал сигнал.
– Это то, о чем я подумал?! – опешил Кратов.
Звук оповещения был чрезвычайно схож с нервным взмявом кота, которому наступили на хвост.
– Почему бы нет? – сказал когитр.
– Так, – сказал Кратов, бесцельно хватаясь за стену. – Белая Цитадель. Я ее увижу?
– Нет, – с удовольствием заявил когитр.
– Но это нечестно! – вскричал Кратов.
– Я тоже так решил, – деликатно заметил Эйб. – И не я один, но и кое-кто из организаторов миссии. У вас десять минут, чтобы влезть в скафандр и прослушать инструктаж.
Устный инструктаж от Эйба был подкреплен бумажной копией. Когитр охотно объяснил, для чего понадобился столь архаичный способ хранения информации. Ожидалось, что после проникновения в Белую Цитадель энергетическая система «Гарпуна» может выйти из строя. На все физические процессы, связанные с движением электронов и фотонов, надежды более не возлагались. На осторожный вопрос Кратова, не значит ли это, что и его человеческий организм, каковой также не чужд некоторой энергетики, с большой долей вероятности прекратит функционирование, Эйб отделался туманными рассуждениями, что-де сохраняется надежда на неоднозначность. Что он имел в виду, Кратов выведать не успел, потому что прозвучал второй сигнал, еще более громкий, резкий и потому особенно отвратительный. «Поспешите, Консул. Существует реальная опасность, что скоро я не смогу более давать вам советы…» – «А я – их выслушивать», – проворчал Кратов, облачаясь в скафандр и переходя в автономный режим. Теперь он стоял в шлюзовой камере, о наличии которой до этого часа и не подозревал, лицом к сомкнутым створкам люка. «Эйб, что бы ни произошло. Ты был добрым и заботливым компаньоном. Надеюсь, мы доиграем прерванную партию». Когитр никак не откликнулся на спонтанное проявление приязни, а вместо этого объявил противным казенным голосом: «Десятисекундная готовность!» Кратов прислушался к своим ощущениям. Если то были последние минуты его физического существования, протекали они не очень-то эмоционально. Не проносились перед внутренним взором сцепленные в бесконечную киноленту образы прожитого. Не вспоминались прегрешения, в каких не успел раскаяться, не вывешивался на личное обозрение список неисправленных ошибок. Неплохо было бы вызвать в памяти, как полагается, родные лица любящих и любимых женщин. Вместо этого в глазах неотступно стоял бумажный лист с инструкцией, составленной в явном расчете на энцефалопатию: что нажать, за что дернуть и куда ступить, когда энергосистема перестанет функционировать, но уцелеет и, возможно, сохранит свою дееспособность предусмотренная на крайний случай примитивная дедовская механика рычагов и пружин. «Люк открыт», – лязгнул когитр. Кратов и сам видел. Он ступил внутрь темной, ощутимо тесной кабинки. Пол под ногами спружинил, что послужило сигналом к действию тайным транспортным системам, созданным специально для того, чтобы доставить единственного пассажира на поверхность эксаскафа. Тагонараннам знать об этом не полагалось; впрочем, вряд ли такие мелочи отвлекали их сейчас от управления. Кратова слегка прижало к полу, он вынужден был упереться руками в стены, дабы не упасть. Кабинка метеором неслась вверх по вертикальной шахте. Ничего не было видно, да и на что там было смотреть при такой бешеной скорости…
«…корабль еще жив, я еще жив, значит, все не так безнадежно, я поднимаюсь к поверхности со скоростью тридцать метров в секунду, без гравитационной компенсации меня бы втиснуло в пол, но гравигены тоже живы, надежда умирает последней и будет умирать вместе со мной битых полтора часа непрерывного взлета сквозь защитные и технические слои планеты, вот что я всегда ненавидел, так это камеры сенсорной депривации, всегда хотел, чтобы перед глазами тикали какие-нибудь часы с циферблатом, менялись цифры и значки, хотя бы какое-то указание на место, занимаемое мной в пространстве и во времени, кое-кто мог бы снизойти к потребностям простого человеческого организма, но похоже, что систему доставки пассажира на внешнюю оболочку эксаскафа делали в большой тайне, в спешке и вряд ли человеческими руками, какие-нибудь шустрые карциноморфы в перламутровых доспехах, им непонятны слабости и переживания вертикального гуманоида с его сенсорным голоданием, внутренними терзаниями и страхами, даже если никакого страха нет и в помине, вот странно, а почему, собственно, я так спокоен, это ненормально, я одолел еще малую часть пути, меня ничто не пугает, не одолевают мрачные предчувствия и вообще клонит в сон, что само по себе выглядит столь же бредово, сколь и разумно, сон позволит скоротать время, а не заполнять его призраками подсознания и обрывками мыслей, которые ведут себя так, будто падают в пропасть и цепляются за что придется, может быть, мне приснится по старой памяти вещий сон, но более вероятно, что это окажутся какие-нибудь ничего не значащие пустяки, как и происходит с того момента, как я избавился от чужого груза в своей памяти, какие-нибудь облачка, зверушки, травинки, а если повезет, то и те самые родные лица, любящие и любимые, а теперь хайку:
…и если все оборвется до того, как я выберусь на поверхность, если все закончится, пока сплю, то это будет самый правильный, самый счастливый исход, о каком только можно мечтать мечтать мечтать…»
Кабинка остановилась. Кратов очнулся, закрутил головой, приходя в себя. Оказывается, все это время он сидел в неудобной позе, привалившись к стене. Ужасно хотелось протереть глаза, но об этом стоило надолго забыть. Он продул гермошлем струей слабого нейростимулятора с легким ароматом свежесваренного кофе. Выпрямился на негнущихся от долгого сидения ногах. Он все еще был жив и в полном сознании. «Меня зовут Константин Кратов, мне сорок четыре года, у меня есть две любимые женщины, а еще дочь и сын, я одолел безумное расстояние и теперь стою на пороге… на пороге… один бог знает, на пороге чего я сейчас стою».
Он выждал с полминуты в надежде, что когитр или его аналог в этом замкнутом пространстве отдадут какое-нибудь осмысленное распоряжение. Затем взялся за рукояти створок, с немалым усилием – механика, не кот чихнул! – открыл кабинку изнутри и вышел.
Теперь он стоял посреди необозримого лавового поля под бездонным черным небом. Потрясенный, раздавленный божественным, ни в какое воображение не помещающимся зрелищем, что явилось его человеческим глазам.
Эксаскаф «Гарпун Судного Дня» входил в Белую Цитадель.
Белая Цитадель имела дурную славу. Она не пропускала внутрь никакие материальные объекты. Это в незапамятные еще времена поставило крест на ее исследованиях. Ожидалось, что объект с массой средней планеты сумеет продавить защиту. Так, по крайней мере, утверждалось в «длинном сообщении».
Так пропустит или нет?..
Прежде чем Кратов успел проникнуться величием момента истины, правота авторов «длинного сообщения» получила однозначное подтверждение.
Черный бархат небес утратил свою безукоризненную неразрывность. Словно бы в занавес, скрывающий сцену перед началом действа, кто-то выстрелил из дробовика и наделал множество прорех, сквозь которые ударили кинжально-острые лучи ослепительного белого света. Проникая по эту сторону занавеса, лучи начинали жить собственной жизнью, мельчились, рассыпались, роились подобно внезапно самоорганизовавшемуся сборищу светляков, обтекая «Гарпун» и образуя красивые симметричные фигуры. Кратов провожал взглядом их полет, безуспешно пытаясь захватить в поле зрения творившееся над головой мельтешение целиком. Светляки обогнули эксаскаф и скрылись из виду, небо на короткий миг вернуло себе первозданный вид. И вдруг разошлось прямо по курсу движения корабля на две равных непроницаемо-черных половинки, а в стремительно увеличивавшемся просвете открывался уже чужой мир. Он не поражал новизной, складывался из вполне привычных элементов: светила большие и малые… планеты, по большей части окольцованные… кучные метеоритные потоки… облака и струи светящегося межзвездного газа… Но безумных космических расстояний, всех этих световых годов и парсеков здесь не было и в помине. Небесные тела пребывали в нещадной тесноте и едва ли не налетали одно на другое, но однако же чудом не сталкивались, резво выписывая замысловатые траектории, как будто некая покровительственная сила в самый последний момент разводила их на безопасное расстояние. О привычных законах механики можно было забыть. Никаких эллиптических орбит, не говоря уже о концентрических, никакого противоположения центробежных и центростремительных сил, никакой небесной механики. Вселенский произвол, свобода и беззаконие. «Гарпун» осторожно, как бы на цыпочках, вплывал в эту вольницу, и непохоже было, чтобы его движением кто-нибудь сознательно управлял. Вернее всего, он вынужденно принимал новые правила игры и отдавался во власть той силы, что уберегала иную вселенную от полного хаоса и разрушения. Громадная, бледная, как ядовитый гриб, планета в тонкой газовой оболочке проплыла мимо, едва не задев корабль дымчатым боком. Неотвратимо и смертоносно заходили в лобовую атаку своры астероидов-убийц, свинцово-серые, пористые и как бы обкатанные незримым прибоем, но затем, словно бы спохватившись, забирали книзу и кверху. Далеко впереди пылал кислотной бирюзой сплюснутый диск не то далекой галактики, не то близкого звездного скопления. Раскрученный пращой мегаломанского Давида, надвигался плазменный шар, ясно-желтый, в бурой сетке супергрануляции, в просторной, едва ли не в два диаметра, перистой короне. Не доходя порядочно, вдруг исполнился благоразумия и принял влево, мало не чиркнув гигантским, в половину вселенной, раскаленным боком по курившейся уже газовыми гейзерами поверхности «Гарпуна». Более всего Кратов желал бы попятиться и где-нибудь укрыться, но ничего годного для этих целей на лавовом поле, сомнительной во многих отношениях тверди, не имелось. Никогда еще не бывал он в столь близком соседстве с настоящей, полновесной звездой. Разминувшись на встречных курсах, небесные тела, звезда и эксаскаф, проследовали каждое по своим делам. Напоследок, словно бы в запоздалой попытке все же прихватить дармовой трофей, звезда вдруг выбросила в пространство длинное витое щупальце протуберанца. Дымящийся янтарный змей, следуя рериховскому роковому сюжету, опоясал планету кольцом обречения, но не счел добычу заслуживающей стараний и слабодушно распался мерцающими блестками. «А ведь это та самая метрика, которая хочет вытеснить нас с нашего места в иерархии Мульти-Метра, – подумал Кратов, вспомнив зловещее предупреждение, озвученное доктором Утупсурвиксу. – Не сказать, будто выглядит агрессивно, но что-то хищное в ней проглядывает. Судя по той толкотне, что здесь творится, в ее потугах есть физически определенный здравый смысл. Быть может, перенаселенность выталкивает ее на более высокий уровень потому, что там отпущено больше простора? Слишком осознанное решение для неодушевленных структур. А модель Живой Вселенной, как мы с доктором Утупсурвиксу договорились, в научной картине мира есть пройденный этап…»
«Гарпун» между тем вонзался, как ему и надлежало, исходя из названия, в очередной разрыв пространственного континуума. «Разрыв континуума»! На слух звучало страшновато и не без налета дурновкусия, выглядело же довольно мирно и эстетично. Если это и был иной космос, то на первый взгляд вполне шаблонный и, в отличие от метрики-хищницы, несколько анемичный. Кратову пришлось отказаться от идеи, будто более высокая позиция в Мульти-Метре предполагает больше метрического пространства. Этот космос выглядел совершенно заброшенным, как чулан старинного дома. Бесконечно далекие лоскуты звездных скоплений, не складывающиеся в циклические форматы галактик. Темно-синие лохмотья пылевых облаков, в художественном беспорядке раскиданные по черному заднику вселенской пустоши. И окаймленное ярко-голубым светящимся газом око галактического тайфуна прямо по курсу корабля. Внезапно в картину запустения вторглись инородные элементы. Из ниоткуда, из ничего навстречу эксаскафу прянули колоссальных размеров и безукоризненных очертаний пирамиды. Как будто творец этого мира решил развлечь гостей спроецированной на бархатный экран объемной мультипликацией. Отполированные до металлического блеска ребра пирамид посверкивали звездным светом. Не проявляя никаких намерений, ни дурных, ни добрых, геометрические артефакты, вне всякого сомнения рукотворные, выстраивались вдоль траектории движения корабля величественным эскортом. Око же тайфуна наползало с пугающей скоростью и перед тем, как поглотить «Гарпун» с его обеспамятевшим пассажиром, ирис[54] ока внезапно сделался свирепо-багровым, а зрачок налился нестерпимой слепящей голубизной. Кратов безотчетно прикрыл лицо руками, не успев вспомнить о светофильтрах…
А когда вспомнил, перед ним уже простирался новый мир.
Кто там говорил о том, что дочерняя реплика не наследует свойств материнской? Все тот же доктор Утупсурвиксу? Так вот: он заблуждался. Ему было простительно, он не мог видеть то, что видел Кратов.
Метрика, которая в теории должна быть старше только что пройденной, выглядела, однако же, весьма обжитой и жизнерадостной. Никаких знаков вырождения и упадка. Никакой клинической перенаселенности. Все взвешенно и гармонично. И повсеместные следы присутствия астроинженерии. Увы, Кратов был не в том состоянии, чтобы испытывать профессиональный ксенологический зуд во всех органах восприятия. Механически отметив богатое поле деятельности для таких, как он, и с сожалением заключив, что видит око, да зуб неймет, он лишь пытался захватить в поле зрения свое и регистраторов как можно больше образов иного мира. Светила с планетами в туманных ореолах атмосфер и бликующих океанских зеркалах. Космические крепости из губчатого зеленоватого металла с блистающими хрустальными вставками. Легко узнаваемые галактические маяки и пит-стопы. Странноватые газовые пузыри с неуместной в открытом космосе радужной интерференцией на оболочках. Прерывистые цветные трассы перед самым носом эксаскафа, как если бы кто-то временами открывал предупредительный огонь. И внезапный камнепад, если быть точным – камнелет, прямо в лицо! Мириады серых ноздреватых глыб внушительных размеров запросто могли бы если не разнести вдрызг, то наделать свежих кратеров на не защищенной от внешней угрозы поверхности корабля. Или все же защищенной?.. Прояснить это обстоятельство Кратов не успел, потому что в очередной раз пропустил момент перехода, случившийся как нельзя кстати.
Они входили в вязкое слоистое марево зеленовато-болотного цвета. Кто бы мог подумать, что межзвездный эфир может обладать плотностью и цветом?! Тот, кто создавал этот мир, хотя бы даже и в переносном смысле, имел недюжинные наклонности к экспериментаторству… Мутное желе поглотило корабль и Кратова, и хотя «Гарпун» продолжал двигаться, ход его был сильно стеснен и требовал ощутимых усилий. Не хватало еще встать на вынужденный прикол посреди этой мировой трясины и бесславно закончить так задорно начавшееся путешествие. Впереди тускло маячили размытые огоньки, которые можно было бы принять за местные звезды, кабы они не совершали ленивые беспорядочные эволюции подобно светлякам в ночи. Один из таких светляков, подтянувшись достаточно близко, вдруг засиял и рассыпался васильковым фейерверком. Салют застиг Кратова врасплох, но тот был уже достаточно потрясен разного рода феериями и порядком отупел, чтобы отреагировать, как того требовали обстоятельства. Огненные брызги с неожиданной деликатностью обтекли планету и незамедлительно выкинули очередной фортель – соединились тонкими блескучими нитями в паутину, оставив посередке трехлепестковый проход, который предназначался отнюдь не «Гарпуну». Навстречу ему, принимая левее и выше, величаво и бесшумно проследовал трехслойный диск, богато и причудливо инкрустированный зеркальным металлом по грубой плитчатой броне. Зеленое вязло содрогнулось…
И сменилось глубокой угольной пустотой. Кратов уловил перемены по тому, как втиснуло его спиной в двери кабинки. Не каждый день испытываешь чувство, будто планета вырывается из-под ног. Клочья болотистой субстанции потерянно блуждали в пространстве и таяли за полной своей неуместностью. А на корабль наползали уже отовсюду ослепительно-пурпурные спутанные пряди самого неприятного вида. Было в них что-то замогильное, потустороннее. Скатавшийся в куделю старый театральный парик; истлевшая авангардистская хламида; тугие струи наркотических дымов. За призрачными перевивами сиротливо помаргивали редкие далекие звезды, которых не набралось бы даже на паршивенькое созвездие…
Небеса воспламенились. Жаркая волна прокатилась по мирозданию. Внутри шлема размеренно, дабы не спровоцировать панику, замигал температурный датчик. Кратов скосил на него глаза: семьсот по Кельвину, как на Меркурии в недобрый час. Что послужило тому причиной, гадать не приходилось. «Гарпун» входил в узкий по астрономическим меркам зазор между двумя плазменными сферами, в которых можно было бы заподозрить звезды на ранней или поздней, кому как нравится, стадии эволюции. Но для звезд они были малы – так, два субзвездных объекта, раскаленных один добела, другой докрасна, решительно настроенных на скорое и дефинитивное слияние. И уж что за такой коллизией последует, чудовищный взрыв и разлет астрального вещества либо слияние и перерождение в нечто новое, прежде не виданное, Кратов был бы счастлив узнать, но менее всего желал бы при том присутствовать. Короны субзвезд уже переплетались, а «Гарпун» все еще не мог выбраться из зазора, двигался медленно, слишком медленно, чтобы покинуть эту неприветливую метрику без ущерба. Кратов огляделся. Увы, ущерб был налицо: крылья-эмиттеры, которым надлежало обеспечивать ЭМ-связь и в том числе призвать на помощь по возвращении в субсвет на финальном этапе миссии, от звездного жара оплавились, опали, и теперь эксаскаф походил уже не на шмеля, а на жалкий комок смолы, готовый вот-вот растечься глянцевой лужицей. «Восемьсот Кельвина», – мысленно отметил Кратов. Если кто-то здесь намерен добраться до пункта назначения, то сейчас самое время уносить ноги. Он зажмурился, понимая, что от него, простого пассажира на борту непростого судна, не зависит ровным счетом ничего. А потом, подумавши: «Какого, собственно, черта?!», открыл глаза и с гибельным восторгом, как писал и пел классик, отдался невообразимому зрелищу с головой.
Момент перехода остался незаметен: то ли Кратов все еще был под впечатлением от только что увиденного и не успевал переварить стоявшие перед глазами образы, то ли метрики были в тесном соседстве. Космосом в привычном понимании это не было вовсе, а целиком являло собой бесконечную инсталляцию из лиловых на черном фоне, светящихся изнутри фигур, словно бы отлитых из пластика. Так выглядела бы выдавленная из исполинского тюбика краска, не успевшая растечься по палитре и застывшая на полпути к холсту. Фигуры перетекали из одной в другую, сплетались, образуя выпуклые арки и петли. Все в этом мире было скруглено, сглажено, ни единого угла, ни тупого, ни острого, лишь замершие всплески материи. Эластичные оттененные переходы между фигурами будили смутное ощущение живой плоти, хотя, конечно же, ничего живого в них не было, всего лишь такое мироустройство, такой самобытный космос, без сгустков раскаленной плазмы, без сплавленных из рассеянной в пространстве пыли каменных шариков, от начала до конца своего заполненный лиловыми абстракциями, отрицающими классическую геометрию, но с мегалитической наглядностью манифестировавшими все парадоксальные геометрии, не исключая эллиптической и заканчивая черт-те чем. Если в этом мире и была какая-то жизнь – почему бы, собственно, ей и не быть? – представить себе ее формы и метаболизм было настолько затруднительно, что Кратов даже и не рискнул.
Он стоял истуканом посреди чужого космоса, вжавшись спиной в двери кабинки, что сообщало ему хотя бы некоторое ощущение реальности. Где-то на задворках сознания блуждала тщеславная мыслишка: сейчас он видит то, что никому и никогда более видеть не дано. Ради этого он и отправился в это безрассудное путешествие. Если какая-то информация сохранится на регистраторах скафандра и в фиксирующих системах, которыми в изобилии оснащен был «Гарпун», передать все безумие увиденного она все едино будет не в состоянии.
Словно бы нарочно, чтобы дать его мозгу передышку, вселенские перспективы сменились кое-чем традиционным, но в силу этой своей нарочитой традиционности в концепцию Мульти-Метра не вписывавшимся. Без всякого перехода, буквально в единое мгновение эластичная вселенная сменилась камерным, греющим душу голубым небесным простором в кудрявых облачках. Никакого космизма в пейзаже не было вовсе. Кратову почудилось даже, будто он ощутил потоки воздуха, сквозь которые с усилием проталкивался «Гарпун». Над лавовым полем поднялись пыльные языки, вдоль горизонта загуляли смерчевые хоботы. Это было парадоксально: планета погрузилась в атмосферу другой планеты без сколько-нибудь разрушительных последствий для обеих. Все дело заключалось в масштабах. На вид комфортные и наверняка обитаемые миры этой метрики были слишком велики, чтобы со сколько-нибудь заметным драматизмом реагировать на вторжение микроскопически малого инородного тела, что бы означенное тело о себе ни мнило. Кто там говорил о великанах форруэлалимах, о колоссах тагонараннах? Расслабленно наблюдая за проплывающими над головой облачками и загодя прикидывая, за что бы ухватиться, когда в его крохотном мирке разгуляется настоящая буря, Кратов невольно представлял, как откуда-то снизу вдруг воздымется апокалиптическая разверстая длань, и громадным сверкающим пинцетом ухватив «Гарпун», как диковинное насекомое, пришпилит его на булавку в своей энтомологической коллекции.
Тугое белое облако приняло эксаскаф в свои влажные лапы, гермошлем покрылся мелкими каплями. Пока Кратов суетливо протирал забрало, картина сменилась. Теперь во все стороны распростерлась чистая небесная лазурь, облака же словно отяжелели и опустились книзу, обретя тривиальное сходство с ватой, которую в нескольких местах раздвинули суровые горные массивы. Склоны были круты и на вид неприступны, в седловинах между пиками лежал снег, а со дна скрытых ватным покровом долин вздымались тонкие, островерхие, скрученные вокруг своей оси серые стручки, не то несусветной высоты деревья, не то объекты техногенного происхождения, какие-нибудь антенны космической связи или синоптические регуляторы. Когда один из стручков проплывал мимо корабля, нависая над горизонтом подобно чудовищному стомильному миражу, можно было заметить, что его отливавшие металлом извивы двигались, ползли кверху, словно змеи по стволу. Корабль-планета с незримой командой гигантов, в этой метрике обернувшихся лилипутами, неотступно держался избранного курса, который вел его теперь сквозь облачное одеяло, где уберечь от гибельного столкновения с горным склоном или тем же титаническим стручком могло лишь чудо. На автоматику полагаться не приходилось, всем заправляла Белая Цитадель. Впустив «Гарпун» в свои тайные недра, она передавала его от портала к порталу, из метрики в метрику, повлиять на события было невозможно, оставалось лишь наблюдать за паноптикумом миров да надеяться на удачу и добрую волю творцов этого феноменального конструкта – если у него вообще были творцы. Когда до Кратова дошла наконец эта простая мысль, он принял ее с подобающим фатализмом. Какой смысл торчать на подгибающихся от физического и эмоционального напряжения ногах, разинув рот и вытаращив глаза, когда можно сесть, привалившись спиной к кабинке, и с философским благодушием наслаждаться зрелищем? Так он и поступил. «Гарпун» вырвался наконец из облачного плена и теперь отвесно падал в пустыню. Пространственная ориентация при вхождении в метрику сбилась, расчетливо или неумышленно – спросить было не у кого. Сглаженный песчаный ландшафт был повсюду, куда ни кинь оком, что впереди, что позади, словно корабль вдруг угодил в самую сердцевину миража. В низинах между покатых холмов проступали обширные участки, замощенные прямоугольными, тесно притертыми одна к другой плитами, которые отсверкивали металлом, как если бы возле самой поверхности, не показываясь целиком, дремало некое хтоническое пресмыкающееся. А над вершинами холмов, не задевая их, медлительно дрейфовали кремового цвета спиралевидные фигуры, ровные, аккуратные, эластичные, не то животные, не то растения, не то непонятно для каких целей предназначенные творения чужого разума. Рассмотреть все эти диковины толком не удалось, потому что Белая Цитадель сочла за благо удариться из крайности в крайность: пустыню сменил замерзший океан чистейшего аквамарина. Перспектива также была искажена, но на сей раз хотя бы позади, как и ожидалось, открывалась морозная небесная пустота. Кое-где изо льда торчали белые зубцы вмерзших айсбергов и, как уж, по-видимому, заведено во всех мирах, многочисленные загадочные артефакты в виде белых арочных конструкций, не повторявшиеся в своих очертаниях, без намека на симметрию или какую-либо привычную человеческому глазу гармонию, однако же не оставлявшие сомнений в искусственном происхождении. Хотя вопрос о том, что в иных метриках может выглядеть искусственным, а что натуральным, давно уже отошел в разряд дискуссионных. К какому классу объектов, например, можно было отнести весело танцевавшие над вершинами айсбергов тучи ледяных осколков, из чьих эволюций складывались то концентрические паутинные пересечения, то абсурдистская мозаика, то черт знает что такое?.. «Гарпуну» вновь повезло, в чужеродных льдах он не увяз. Кластер гигантских метрик, весь этот вселенский Бробдингнег,[55] в очередной раз ниспровергавший предположение об изолированности смежных метрик, очевидно завершился, и на смену ему хлынула совершенная психоделика. Возможно, здесь собраны были плоды первых экспериментов по сотворению вселенных, фантасмагорические и непостижимые. А может быть, эксаскаф занесен был в измерения еще более масштабные, потому что виды, подступавшие к нему со всех сторон, пробуждали стойкие и гнетущие ассоциации с внутренностями невероятного сверхорганизма, с таинствами его кровотока и обмена веществ. Его влекло по пульсирующим туннелям, выстланным изнутри ячеистой, тускло флюоресцирующей оболочкой, а попадавшиеся навстречу самостоятельные тела, сходные с семенами диковинных растений или яйцами драконов, уступали дорогу. Спокойный синеватый сумрак без перехода сменялся ослепляющим полыханием, пространство наполнялось огненными волокнами, так и норовившими стегануть по лавовым полям планеты-странницы, разбудить спящие вулканы, устроить кипучий ад и растворить ее в своих раскаленных объятиях. Разгула страстей хватало ненадолго, на его место заступали элегантные в своей хрупкой завершенности серебряные кристаллические структуры, где пустовавшие, а где затянутые зеркальными перемычками, в которых с немалыми искажениями отражался плывущий по невидимому течению обугленный шар, безобразное инородное тело посреди этой мертвенной механистической симметрии. Выглядело так, будто «Гарпун» не принадлежал всем этим мирам, не становился их частью, а лишь нечувствительно присутствовал в них на короткое время, отделенный от угроз и нежелательных взаимодействий защитными механизмами порталов Белой Цитадели. Незримая защита срабатывала не всегда: порой становилось жарко, влажно или ветрено. Должно быть, на сей счет твердых правил не существовало либо же они устанавливались на ходу. Все метрики были несходны, за исключением одного: они были полны следов разума. Может быть, и не всегда это был разум, а какая-то необъяснимая, непознанная сила, привносившая гармонию в хаос…
…Не всегда.
Гармония исчезла. С нею сгинул и хаос. Не осталось ровным счетом ничего.
Темнота и пустота.
Темнота.
Снова темнота.
И снова.
И вдруг свет.
Посреди кромешной тьмы, прямо перед Кратовым, только протяни руку, проступил ясный контур дверного проема. Из-за приоткрывшейся двери на носки ботинок ложился язык теплого света. В полном замешательстве, не имея в голове ни единой связной мысли, Кратов опасливо, одним пальцем толкнул простецкую пластиковую рукоятку цвета моржового клыка (он понятия не имел, что это на самом деле за цвет и из каких глубин памяти всплыла эта неожиданная метафора). Дверь со скрипом отошла, за ней была комната.
Кратов переступил порог комнаты и замер в ожидании. В скафандре высшей защиты он чувствовал себя так же нелепо, как если бы голым вперся на открытие сезона в Венскую оперу.
Базовая Матрица. Все меры предосторожности здесь были неуместны. Если бы от него хотели избавиться, не спасла бы никакая защита.
Комната, а скорее даже комнатушка была совершенно захламлена и, верно, оттого выглядела обжитой. Был в ней какой-то первозданный уют. В таких комнатушках во все времена обитали книжники и анахореты, скрывавшиеся от раздражающего, враждебного мира среди пыльных бумажных томиков и деревянных полок. К слову, и того и другого здесь было в избытке. Одна стена полностью скрывалась стеллажом до потолка, плотно, в два ряда, забитым книгами. Еще один стеллаж занимал пространство рядом с дверью, на пороге которой топтался Кратов. Кроме того, книги лежали опасно накренившимися стопками повсюду, где только было свободное место. Трехстворчатое деревянное окно было закрыто, на пыльном стекле пальцем нарисованы простенькие рожицы, и случилось это давно, потому что свежий налет уже лег поверх рисунков и старой пыли. Тяжелые шторы в пол с мещанскими узорами – цветики, листочки, – были кое-как сдвинуты и схвачены посередине ленточными завязочками. Слева от окна громоздилась деревянная тумба в две створки, на которой умостился неясного назначения механический черный агрегат с торчавшим из зева листом белой бумаги, а с торца к нему привалена была кожаная сумка-планшетка неброского бурого цвета.
На участке стены над тумбой, свободном от шторы, висели в беспорядке картинки и архаичного вида статические фотографии в пластиковых рамках. Прямо перед окном стояло низкое кресло без подлокотников, закрытое чем-то вроде разнопестрой циновки. Справа же, обращенный к стене, располагался длинный обшарпанный стол-конторка, заставленный, заваленный, запруженный разнообразными предметами, бумагами и артефактами. Среди них можно было видеть древнюю клавиатуру нажимного действия, тяжелые наушники с проводами, стопку картонных открыток, несколько графитовых карандашей и иных пишущих приспособлений, чуть ли даже не гусиных перьев, скомканную бумажную салфетку, керамическую фигурку, в которой с большим трудом угадывался заяц, и высокую кружку из толстого стекла, до половины наполненную темно-коричневой жидкостью, выглядевшей, как выдохшееся пиво. На конторке без какой-либо системы расставлены были дипломы в рамках, декоративные блюда на подставках, вазы с засохшими цветами (из одной отчего-то свисали деревянные четки) и статуэтки из позеленевшего от возраста металла или дешевого цветного пластика. С низкого и на вид тоже пыльного потолка спускалась кустарно исполненная люстра на три свечи, света от которых, впрочем, для такой халупы было в достатке.
«Мой кабинет, пожалуй, будет попросторнее, – отстранение подумал Кратов. – И не такой захламленный».
Обитатель здешних мест сидел спиной к входу в вертящемся кожаном кресле, на которое для вящей сохранности натянут был матерчатый чехол тех же узоров, что и циновка. Лицо его обращено было к музейному самосветящемуся экрану, густо заполненному мелкими черными символами, в которых без труда угадывались буквы какого-то отжившего свое алфавита. Кратов испытал громадное желание попятиться и уйти, что с его стороны выглядело довольно нелепо: проделать такой путь лишь затем, чтобы поерзаться в дверях и малодушно смыться! От существа, что сидело в кресле, исходило оглушительное, подавляющее ощущение занятости. И как же было ему выкроить время для праздных непрошеных визитеров?.. Но позади Кратова не было ничего материального, непонятная черная бездна, и отступить означало упасть в нее и бесславно падать до скончания своего веку.
– Не хотел помешать, – выдавил он пристыженно.
– Уже помешал, – сердито откликнулось существо. – Не маячь на пороге, проходи, коль пришел.
Кратов сделал нетвердый шаг внутрь комнаты и застыл в оторопи.
Прошла вечность.
Существо с недовольным кряхтением развернулось в кресле. Ничего мистического, сверхъестественного в нем не было. Седой всклокоченный старик в серой майке и грубых обтрепанных снизу шортах защитного цвета. Выпуклое пузцо, одрябшие бледные конечности. Синие шлепанцы на босу ногу. Сварливое выражение на морщинистой небритой физиономии. Круглые очки с толстыми линзами, что придавали блеклым зеленоватым глазам потешную лягушачесть.
– Можешь снять это… это… – старик совершил круговое движение вокруг своего лица.
– Здесь воздух? – осторожно уточнил Кратов.
– Какая тебе разница, – буркнул старик.
И в самом деле, никакой разницы не было. Все еще пребывая в растерянности, Кратов отделил шлем от скафандра и взял под мышку. В помещении был воздух. Теплый, застоявшийся, пыльный, но вполне пригодный для дыхания.
– Так это и есть… – Кратов мучительно задумался, не слишком ли по-идиотски прозвучит вопрос, но не задать его было невозможно. –…Базовая Матрица?
– Представления не имею, – сказал старик. Пожевал серыми губами, поглядел в потолок. – Ах, вон ты о чем… Могу тебя заверить: именно отсюда все начинается, и по ту сторону нет больше ничего. Доступно излагаю?
– Не слишком, – честно признал Кратов.
– Ну и не мучь себя, – посоветовал старик. – Прими как данность. Так и будешь стоять столбом? Проходи, садись.
Осторожно ступая грубыми космическими ботинками по мягкому ковру – длинный ворс травяного цвета шевелился, как живой, временами по нему пробегали волны, придавая разительное сходство с зеленым лугом, – словно бы ожидая каждый миг, что иллюзия рассыплется и под ногами разверзнется пропасть, Кратов пересек комнату и неловко устроился в свободном кресле.
Старик внимательно разглядывал его поверх чудовищных линз. Вблизи глаза его оказались вполне обычными, сильно выцветшими и опухшими от долгого сидения перед плохоньким экраном.
– Так и будешь молчать? – спросил он. – Что, совсем никаких вопросов?
– Я растерян, – досадливо сказал Кратов. – Ни за что бы не подумал…
– …что начало начал выглядит именно так? – хмыкнул старик. – У тебя были иные ожидания?
– Не так, – сказал Кратов. – Я настроил себя на полное отсутствие ожиданий. Был готов к чему угодно, – вспомнил он свои же слова в кругу игроков. – Хотя, конечно же, не мог не строить какие-то предположения. Но провалиться сквозь все уровни Мульти-Метра и угодить сюда… – Он взмахнул рукой, обводя неказистые интерьеры.
– Чем тебе не нравится? – проскрипел старик. – Думаешь, творцу для работы нужны хоромы? Да ни черта подобного. Стол, чем писать, на чем писать. И книги. Ну, еще кусок хлеба, бокал горячительного и куда преклонить голову. Между прочим, кресло, где ты сидишь, раскладывается в отличную лежанку. А насчет горячительного… Хочешь выпить? – вдруг спросил он, заговорщицки подмигнув.
– Нет, – сразу ответил Кратов.
«Что я говорю? – подумал он в панике. – Упустить такой шанс – выпить с высшим существом?!» И спешно поправился:
– Да.
Одобрительно закряхтев, старик распахнул конторку и вытащил оттуда две стеклянные фляжки, словно бы специально заготовленные на случай внезапных визитов.
Одну он сунул Кратову, а другую вскрыл ловким, отработанным движением и сделал шумный глоток.
– С закуской у меня туговато, – признался он. Глаза его слезились. – Ну да обойдемся как-нибудь. Ты пей, не скромничай. Надоело, знаешь ли, квасить в одиночестве. У меня, как ты понимаешь, гости бывают нечасто.
Кратов без усилий скрутил жестяную пробку и приложился. Пойло напоминало крепкое пиво с неожиданным фруктовым привкусом и сразу, без предисловий, било в голову.
– Что это? – спросил Кратов, пытаясь прочитать мелкие слипшиеся буквы на этикетке.
– Сома, – сказал старик. – Амрита. Скальдамьёд. Или вот еще, – он снова поднял глаза к потолку, будто читал там незримые письмена. – Le cidre de Dieu!
Кратов поморщился.
– Не такой уж божественный ваш сидр, – сказал он. – Пивали и получше.
– Не божественный, а божий, – строго поправил старик. – Почувствуй разницу. Все еще думаешь, будто тебе это мерещится? Да ни черта. Это у себя дома ты воображаешь о своем мире невесть что и, заметь, не всегда истинно. А, скорее, даже всегда не истинно. Здесь же доподлинная реальность, абсолютная и неподдельная. Что ты ожидал увидеть? – сощурился старик. – Многоглавого огнедышащего ящера? Суперкомпьютер с неоновыми лампами? Ты видишь то, что есть на самом деле. Но ни я, ни ты не в ответе за то, что сообщают рецепторы твоему сознанию. Они могут нести сущий бред. И, подозреваю, несут изобильно и усердно. Я такой, как ты хочешь меня видеть. Не «каким», а «как». Вот и попытайся сбить свое восприятие с толку. В этой комнате нет места физике, механике, химии. То есть не то чтобы совсем нет. Но законы мироустройства здесь вторичны. Как это вы говорите – пространство интерпретаций? Хороший термин, годный.
– А еще уровень понятийных абстракций, – сказал Кратов, улыбаясь. – Уровень базовых соглашений.
– Парень, что напел тебе эту песенку, был неглуп, – одобрительно молвил старик. – Ты ведь не удивлен, что я в курсе всех милых глупостей, что вы там, у себя навоображали про мироустройство? – Кратов энергично закивал. – Жаль, что он заодно внушил тебе собственную интерпретацию. – Старик возвел глазки к потолку и умело воспроизвел виавовские интонации: – «Стул, какой-нибудь лежак, пыльный стеллаж с бумажными книгами во всю стену, чертеж на листе ватмана…» Ну, без чертежей мы, пожалуй, обойдемся, в пекло чертежи. И без них барахла навалом…
– И все же это как-то… – Кратов замялся. Он испытывал немалые трудности в подборе слов, как если бы внезапно поглупел в присутствии более мудрого собеседника. Так с ним было в первую встречу с Большим Дитрихом и тектоном Горным Гребнем. При новых встречах ему удавалось избавиться от этого неприятного состояния. Как он надеялся, навсегда. И ошибался. – Несерьезно. Начало начал? Можно было бы постараться и придать этому месту немного больше величия.
– Величия? – хихикнул старик. – Ну, придай. Все в твоей воле. Напряги воображение, смени парадигму.
Кратов помотал головой, пытаясь сбросить овладевшее им наваждение. Перед внутренним взором вставали какие-то полупрозрачные циклопические механизмы, часовые колеса размером с Юпитер, колоссальные жернова, низвергающиеся водопады. Он даже зажмурился от усердия. Так нужно было сделать. Комната, книги, вещицы, всякие статуэтки – это было слишком мелко, ничтожно. Да, больше величия… Теперь в голову полезли хрустальные дворцы, просторные залы, ярко освещенные солнцем, бьющим сквозь стрельчатые окна, трон из черного мрамора на пьедестале и на фоне безразмерного роскошного гобелена с картинами, воспевающими подвиги предков. Какие еще предки, какие подвиги?.. Он раздосадованно открыл глаза. Комнатушка никуда не делась, а старик взирал на него из своего кресла с веселым участием.
– Угомонись уже, – сказал он. – Используй отведенное тебе время с пользой. Ты же не думаешь, будто у меня нет иных забот, как болтать с тобой о пустяках?
– А что для вас не пустяк? – спросил Кратов с легким раздражением. Он был зол на себя, за свою некстати проявившую себя умственную несостоятельность, на старика с его насмешками и на Базовую Матрицу, поглумившуюся над его упованиями.
– Для меня? – старик пожал плечами. – Всё пустяк. Но! – Он вдруг приосанился, расправил плечи и выпятил грудь. – Ты большой храбрец. Как вы это называете? Мульти-Пульти? А, нет… Мульти-Метр? На сей раз неудачно. Неуклюжий, мало сходный с подлинным положением вещей термин. Тот, про интерпретации, был лучше. Нет никакого Мульти-Метра. Все сложнее, гораздо сложнее. Хотя как посмотреть! Может быть, и наоборот, все проще. Опять же зависит от интерпретации… О чем бишь я? Да! Ты безумный храбрец, коль отправился к началу начал, сквозь неизвестность, не сознавая, что ждет впереди, ждет ли вообще что-нибудь и есть ли здесь хотя бы какая-нибудь надежда. Безумный – не значит «лишенный рассудка». Безрассудный. Тоже не подарок. Отчаянный? Уже ближе. Смысловая неопределенность, черти бы ее драли… И все же! На утлом суденышке, которое лишь чудом не рассыпалось в штормах смысловых неопределенностей и аберраций. За это нужно выпить!
Он выпорожнил флягу единым махом, поднялся из кресла, подошел к окну – Кратов невольно подался в сторону, – приоткрыл форточку и выбросил туда пустую емкость.
– Еще по одной?
– Не откажусь, – дерзнул Кратов. – У меня осталось, – он потряс своей флягой, демонстрируя.
– Плоховато пьешь, – констатировал старик. – Не тот нынче сотрапезник пошел.
Вернувшись на свое место, он вооружился новой флягой из конторки и немедленно к ней припал.
– Я не храбрец, – сказал Кратов. – Я всего лишь любопытный пассажир.
– Ни черта нет в тебе любопытного, – сказал старик, ненадолго отлипнув от сосуда. – Тоже мне, венец творения…
– Любознательный, – уточнил Кратов. – Смысловая неопределенность.
– Ну то-то же, – проворчал старик. – Пассажир? Хм… Ну-ка, пойдем взглянем на твой доблестный экипаж.
Он с неожиданным проворством вскочил на ноги, трусцой подбежал к двери и оттуда поманил Кратова пальцем.
Никакой зияющей бездны не было. А был длинный узкий коридор, к тому же стиснутый непременными стеллажами книг. В дальнем конце коридора прямо на полу сидели несколько молодых людей в странных мешковатых одеждах на манер монашеских риз. Все они выглядели чрезвычайно растерянно, и было от чего. Перед ними в беспорядке валялись какие-то кубики, пирамидки, шары и прочие детали игрушечного конструктора из простецкого цветного пластика, какой можно без вреда для здоровья топить в ванне, поджигать, даже грызть и какой дают несмышленым младенцам без боязни, что они нанесут своему юному здоровью хотя бы малейший вред. Временами кто-нибудь из молодых людей, подавшись вперед, пытался безнадежными движениями сложить из конструктора что-нибудь устойчивое и, потерпев неудачу, вновь застывал в горестном оцепенении.
– Это тагонаранны?! – не поверил Кратов.
– Ну да, – радостно сказал старик. – Мастеры-ломастеры. Явились с твердым намерением что-то у меня здесь починить. Решили, будто справятся с Машиной Мироздания. Я подсунул им то, что хотели, и они немедленно все сломали к свиньям.
– Но они же другие, – сказал Кратов.
– Я таков, каким меня вообразил ты, – терпеливо пояснил старик. – Ты видишь их так, как вижу я. Представление второго порядка. А уж что там они сами себе воображают, мне знать не дано и, если честно, не хочется. У них небогатое воображение. Пространство интерпретаций…
– Не стоило над ними потешаться, – укоризненно пробормотал Кратов. – Они не заслужили.
– Да ладно! – отмахнулся старик. – Нужно было преподать им урок. Не чини то, что не сломано. Как удачно, что ничего не нужно чинить, правда?
– То есть как это не нужно? – запротестовал Кратов. – Зачем, спрашивается, мы сюда явились?
– Задавать вопросы, – сказал старик. – Увидеть начало начал. Убедиться в своей неспособности верно интерпретировать увиденное. Разве мало?!
– Но что-то же происходит, – упрямо сказал Кратов. – Транспозиция метрик…
– Хорошо, хорошо, – сказал старик досадливо. – Погляжу на досуге. Ты пока поройся в моей библиотеке, там много интересного. А я, пожалуй, вернусь к своим заботам. Держи!
В его руке возникла непочатая фляга «божественного сидра», которую он тотчас же сунул Кратову.
– Мы больше не увидимся? – спросил Кратов.
– Нет, – сказал старик весело.
Кратов вспомнил слова пандийеро: «Не забудьте о доказательствах, сеньор Консул!» Едва он успел открыть рот, как старик сказал, грозя пальцем:
– Никаких доказательств! Какие могут быть свидетельства на уровне базовых соглашений?! Хотя… Ну-ка, стань рядом со мной.
Ничего не понимая, Кратов повиновался. Из-за стеллажей выскочил суетливый типчик в синем бархатном сюртуке, в бежевых кюлотах с пятнами сомнительного происхождения и в шляпе с пером. Шкодливую испитую физиономию украшали усы, по-кошачьи торчавшие вразлет. В руках типчик держал кисть и палитру, а ногой толкал перед собой деревянный мольберт с холстом.
– Улыбочку! – вскричал он утиным голосом, со страшной скоростью орудуя кистью. – Сейчас вылетит птеродактиль!..
Кратов посмотрел на старика. Тот стоял, возложив руку ему на плечо, и довольно ненатурально улыбался щербатым ртом.
– А это еще кто? – спросил Кратов шепотом.
– Ипостась, – внушительно сказал старик. – Реплика. Вариация на тему меня любимого. Я тут един во всех лицах. Согласись, не могу же я стоять рядом с тобой и рисовать одновременно!
– Готово, – выдохнула ипостась и с облегчением утерла пот с чела.
Старик принял от борзописца небольшую, с развернутую книжку, картину, от которой исходил запах свежей краски, и торжественно вручил Кратову.
– Вот, – сказал он. – Не доказательство, а маленький презент. Правда, похоже получилось?
– Так вы все же бог? – недоверчиво спросил Кратов.
– Боже упаси! – Старик замахал руками. – Это что у меня сейчас вышло – тавтология? Игра слов? Забавно… Но что такое бог? – Он прошелся вдоль стеллажей, задумчиво стирая пальцем пыль с полок. – Я не всеведущ. Даже не знаю, что творится в метриках. Мне это по сути безразлично. Только не вздумай спрашивать, зачем я все это создал, коль скоро не вникаю в ваши дела. Не «зачем», а «потому что вот»! Не хватало еще нам с тобой рассуждать о смысле бытия… Отсюда вывод: мне не нужны ни ваши молитвы, ни ваши ритуалы, ни ваша вера. Мне все равно, верите вы в мое существование или нет. Я о вас даже не подозревал, пока не явился ты и не притащил за собой весь свой мир. И будь уверен, забуду о вас с твоим уходом. Без того хлопот полон рот… метрики перепутались… Послушай, если в такую минуту и в таком месте ты не можешь вообразить ничего приличнее бога, я тут ни при чем. Это как же нужно замусорить мозги разумному существу!.. Но соглашусь, все же следует как-то меня обозначить, не так ли? Я мастер. Первомастер, архимастер, протомастер… мастер-ломастер, гм… – Старик снова уставился в потолок. – Но если ты думаешь, что я гуманоидное существо вроде тебя, каким кажусь, так вот же: ты чертовски ошибаешься. Я не человек. Не существо. Не механизм. И не процесс. Я – изначальная сущность. Уж поднатужься, самостоятельно наполни сей термин подобающим смыслом. По возможности величественным. Я и есть Машина Мироздания. Никаких шестеренок и часовых колес. Я – весь этот мир. Я корень всех древ. Я зерно всех всходов. Я… Ну, сам что-нибудь придумаешь, чего я за тебя стараюсь. И смирись наконец с тем обстоятельством, что некоторые вещи находятся за пределами твоего понимания.
– С этим смириться нетрудно, – ухмыльнулся Кратов.
– Но я не создатель вашего мира, – твердо заявил старик. – Я лишь создал пространство…
– …интерпретаций?
– …соглашений. А вы появились сами. Черт знает откуда на мою голову. Рано или поздно, всегда появляется кто-нибудь вроде вас. И начинает выдумывать всякую чушь… Ты заметил? Во всех метриках есть следы разума. Где кажется, будто нет, ты их просто не увидел. Мироздание пронизано разумом. Для тебя это открытие, не так ли? Но не для меня… Что такое разум? Тяга неорганизованной материи к интерпретациям. Казалось бы, сиди на заднице ровно и существуй. Распадайся на атомы, жри чего-нибудь. Нет: обязательно нужно интерпретировать и задавать вопросы!.. – Кратов никак не возражал, терпеливо выслушивая эту рацею, и старик воспринял его молчание по-своему. – Конечно, было бы неплохо, окажись на твоем месте кто-нибудь поумнее. Было бы о чем поговорить. Но в такие странствия обыкновенно пускаются не самые умные, а самые храбрые. По правде говоря, у вас не было ни единого шанса. Я поражен, что вы добрались сюда без ущерба. Это надо умудриться так подгадать к параду метрик!
– Мы подозревали, что цикличность «длинных сообщений» связана с неким дополнительным фактором, – осторожно заметил Кратов.
– Ни черта она не связана, – отмахнулся старик. – И ни черта вы не подозревали. Парад метрик случается намного реже циклов массового возникновения и упадка цивилизаций. И ничего еще не закончилось, друг мой. Вам еще предстоит как-то выбираться обратно. Вот и узнаешь, исчерпан ли твой персональный лимит удачи, потому что кроме как на удачу, рассчитывать не на что, я вам не помощник, даже если бы и хотел… Теперь в библиотеку, – деловито распорядился он. – Все равно ты не задашь мне ни одного умного вопроса, а я не знаю, что умного и, главное, понятного тебе поведать. Покопаешься в книгах, авось и найдешь что-нибудь полезное. Но гляди, чтиво занимательное, рискуешь увлечься до смерти.
«Лететь через бездны пространств и в конце пути натолкнуться на неопрятного глумливого старикана!»
– Я все слышу! – сообщил старик и, не оборачиваясь, погрозил пальцем.
– Я не говорил вслух, – смутился Кратов.
– Ты слишком громко думаешь. Но ты сам виноват. Ждал чего угодно. Пустоты. Фантастики какой-нибудь. А вот банальной бытовушки не предусмотрел! Не ищи смысла там, где его нет. Ведь что такое смысл? Лишь инструмент для упорядочения хаоса. А что такое хаос? Дурно структурированный смысл. – Старик остановился и почесал затылок. – Гм… Сам-то понял, что сказал? Ладно… – Он посмотрел на Кратова с неожиданной нежностью. – Может быть, задержишься? Будем иногда встречаться… выпивать… Я буду работать, а ты – копаться в библиотеке. Искать ответы на свои вопросы. Хотя, если запереть тебя здесь до скончания веку, новых и тем более умных вопросов у тебя все едино не появится. Скучно задавать вопросы, когда известны все ответы…
Кратов рассеянно продекламировал:
Старец обратил к нему изумленное лицо, но Кратов упредил его настойчивым вопросом:
– Так что с нашим делом?
Старец вскинул брови:
– А что за дело?
– Транспозиция метрик, – напомнил Кратов.
– Ну да, ну да…
Старик всплеснул руками, и в воздухе перед ним повисла дивовидная конструкция, составленная из зубчатых колес, передаточных валов, шатунов с кривошипами и спиральных пружин. Все это чудовищное устройство двигалось, вращалось и громко тикало.
– Так, что тут у нас… – бормотал старик. – Порядок… порядок… нормально… норм… э-э… гхр-рм… – Он замолчал, вперившись в ближайший к нему стеллаж. Затем промолвил с явным смущением: – Ну, в общем, это в каком-то смысле… Я посмотрю на досуге.
– Нет, – твердо произнес Кратов, холодея от собственной наглости. – Здесь, сейчас и при мне.
– Сказал же, посмотрю! – рявкнул старик.
– Вы забудете, – не отступал Кратов. – Отвлечетесь на какую-нибудь ерунду и забудете.
– Думаешь, у вас проблемы?! – ощетинился старик. – Вот у кого проблемы, всем проблемам проблемы! – Одним движением он выдернул из самой сердцевины устройства целый сегмент переплетенных деталей. – Зато там будет интересно, – бухтел он, жмурясь от наслаждения. – Не то что у вас, в вашей рутине… гравитация… пространственно-временной континуум… дерьма-пирога…
– Оттуда, – Кратов ткнул пальцем в бедствующий сегмент, – к вам еще никто не прилетал. А я уже здесь и требую внимания.
– Вот же зануда, – с сердцем сказал старик. Он запихнул прежний сегмент на место и вытащил другой. – На, полюбуйся, кстати, как вы, со своими мелкими делишками, выглядите со стороны.
Кратов склонился над тикающей перепутаницей.
Старик вытащил из кармана шорт длинный пинцет и, шумно сопя, принялся расцеплять слишком тесно сошедшиеся пружины.
«Что там сейчас происходит? – подумал Кратов. – Не натворил ли я дел? Стоило ли спешить?.. Но ведь он непременно позабыл бы. Хотя неизвестно, что лучше: с риском для всех использованный шанс сейчас или миллион лет безмятежной жизни. Миллион не в пример предпочтительнее. Вечно я пытаюсь решать за других. Однажды мне это выйдет боком. И как бы не прямо сейчас…»
– Доволен? – спросил старик, отпускаясь от своей игрушки.
– Пока не знаю, – сказал Кратов без уверенности. И вдруг добавил мстительно: – Если выяснится, что вы морочили мне голову или накосячили с пространственно-временным континуумом, то заявлюсь снова.
– А тебе можно? – с неожиданной надеждой спросил старик.
– Думаю, мне не откажут, – уклончиво ответил Кратов.
И замолчал в потрясении.
Они по-прежнему стояли в библиотеке. Но стены коридора продвинулись в бесконечность, и теперь все пространство было занято тысячами, если не миллионами, книжных полок. Книги, мириады книг, всех форматов, всех расцветок и на всех языках.
– Это всё вы написали? – ошеломленно спросил Кратов.
– И это, – кивнул старик. – И в кабинете. В тот дальний шкаф не суйся, там… э-э… слишком личное. – Он по-хозяйски огляделся. – Тэк-с… Мне пора. Чувствуй себя, как дома.
– Нет, – уверенно сказал Кратов. – Мой дом не здесь.
– Знаю, – промолвил Первомастер. – Всё на полках, ищи. Когда найдешь, ступай в ту дверь и закрой поплотнее от сквозняка.
В дальнем конце библиотеки действительно была маленькая деревянная дверь.
– Куда она ведет?
Но старика уже и след простыл.
Это была всего лишь книга. Старинная книга, пачка прессованной бумаги в картонной крышке с тиснением. Белые листы плотно исписаны неразборчивым, пляшущим почерком. Черные чернила, иногда синие, в особо важных, по мнению писаря, местах – красные, а буквы разрежены и увеличены в сравнении с остальными. Если верить писарю, заслуживающих особого внимания мест в его текстах было полным-полно, на каждой странице по два, по три, а то и больше. Кое-где помещены были рисунки, сделанные уверенной, твердой и не лишенной стиля рукой.
На пятой уже странице Кратов обнаружил свой портрет. Таким он был двадцать лет назад. Самоуверенный, грубоватый юнец с большими планами и наивным, открытым взглядом на жизнь, взъерошенный и бледнокожий. Никакого сходства с жесткой бронзовой физиономией и непримиримым выражением глаз, какие он видел каждый день в зеркале.
Он устал удивляться. В этом сдвинутом по оси логики и здравого смысла местечке могло приключиться что угодно. Никаких разумных объяснений, никаких причинно-следственных связей. «Потому что вот».
С некоторым даже разочарованием, ибо ожидал великих откровений и сорванных покровов, он перелистнул сразу несколько страниц.
И книга поглотила его.
Это ощущение было ему знакомо. Примерно то же он испытал в Призрачном Мире, в кругу тектонов. То, что принято называть «чувством мира». Но сейчас все было намного глубже и ярче. Он не был безвольной щепкой в потоке событий, на которые не мог повлиять, сторонним бездеятельным наблюдателем. К нему пришло сознание того, что он способен участвовать в происходящем. А с ним и великая ответственность за дела своих рук, и понимание, что по возможности лучше бы всякого вторжения избегать.
Впрочем, он не собирался бесчинствовать, упиваясь вездесущностью и всемогуществом. Вместо ожидаемой эйфории пришла безмерная усталость. Мир, даже в той части, что благодаря книге открылась его взору во всем калейдоскопическом многообразии, был неподъемен для его слабых сил. Одно дело наблюдать, совсем другое – иметь возможность вмешаться.
Он шепнул первое, случайное имя, что пришло в голову: «Тектон Шторм».
…Существо, не лишенное сходства с человеческой фигурой, с несоразмерно удлиненными конечностями, с вытянутой безликой головой на длинной шее, полупрозрачное, обтекаемое, будто бы из расплавленного стекла, сидело на берегу озера, склонившись над бликовавшей гладью. Временами оно запускало трехпалую руку в стоячую жидкость и плавным, замедленным движением извлекало большую пульсировавшую жемчужину. Возле него стоял просторный сферический сосуд, наполненный живым жемчугом до половины. Хотелось надеяться, что это занятие имело какой-то смысл, а не было вариацией на тему сизифова труда или данаидовой бочки. Внезапно ощутив чужое присутствие, женщина-тектон запрокинула голову к небесам, в которых отражался водоем, и непонимающе распростерла руки. Ему нечего было ей сказать, он не знал ее языка, а книга была не всесильна либо не предъявляла всех своих скрытых свойств.
…В безупречные ряды Строителей, что ждали своего часа в котловане под Базой тахамауков на планете Теанерика, затесался чужак. Обнаружить его среди тысяч белых однотипных копий было невозможно. «Опять кому-то морочишь голову?» – иронически осведомился Кратов. Мимикрид выдал себя. Вздрогнул, слегка присел и ошеломленно покрутил матово-белой башкой. Убедившись, что никто не наблюдает, осторожно приподнял правую конечность со сжатым кулаком, из которого хулигански торчал средний палец.
…Хрупкая женщина в ярко-алой накидке шла по бетонным плитам космопорта к стоянке диковинных летательных аппаратов, напоминавших гигантские разноцветные каноэ. Ее сопровождали могучих статей мужчины, все как на подбор с длинными прямыми волосами вороной масти, черноглазые, в черных бархатных балахонах в пол. Один из них, предупредительно склонясь на ходу едва ли не пополам, шептал женщине на ушко, скрытое сиреневыми волосами, нечто забавное, что заставляло ее заливаться серебряным смехом. «Мне тоже есть что вам порассказать, Лилелланк», – шепнул Кратов. Женщина резко остановилась, в единый миг обернувшись взъярившейся кошкой, а ее эскорт споро, со знанием дела, занял круговую оборону, поводя перед собой невесть откуда взявшимися длинноствольными предметами самого неприятного вида.
…Навигатор имперского торгового флота Нфебетнехп, стоя на смотровой палубе грузового танкера, поднял голову к черно-звездному куполу и беззвучно засмеялся. «Нам повезло застать друг друга, – сказал он в пустоту. – Еще минута, и мой корабль вошел бы в экзометрию. Что бы ты подумал тогда? Что я снова решил тлеть в Скрытых Мирах?»
…Астрарх Лунный Ткач парил в облаке космической пыли. Сгребал конечностями под себя мелкие частицы и, упиваясь собственным перфекционизмом, спекал их в шар идеальной формы. Из этого впоследствии должна была родиться искусственная планета, которая, кто знает, могла бы когда-нибудь стать новым эксаскафом. «Я нашел то, что искал», – сказал ему Кратов. «Только не задавайся, братик», – ответил астрарх с напускной строгостью. Положительно его ничем нельзя было поразить.
И не только его.
…Высокая седовласая женщина в тяжелом пурпурном плаще брела по самой кромке прибоя, оставляя следы сандалий в мокром песке. На руках у нее дремало дитя. В некотором отдалении, держась подальше от воды, цепью двигались телохранители, громадные, серые, безликие. Женщина остановилась, словно бы споткнувшись. Ближайший телохранитель прянул наперехват, но она осадила его, подняв ладонь. «Ненавижу, – прошептала Авлур Эограпп, улыбаясь. – Всей душой, всем сердцем и всем телом». – «Кто я такой, чтобы противостоять вашей ненависти?» – откликнулся он. «Вас давно не было, мой т'гард. Император недоволен. Сын скучает. А я все еще хочу вас… прикончить. Вы знаете, я в этом искушена». – «Как тогда, в каюте на Старой Базе?» – спросил он ехидно. Женщина засмеялась. «Не слишком ли вольно я веду себя для матери т'гарда и наложницы т'гарда?» – «Разве что самую малость, – вынужден был признать он. – Почему вы не удивлены, светлая янтайрн?» – «Меня трудно удивить. От людей можно ждать чего угодно. Какая-нибудь ваша новомодная придумка. Или моя греза о несбыточном».
…К Стасу он заглянул буквально на секунду. Этого оказалось достаточно, чтобы понять, что явился не ко времени. «Дорвался парень!» – подумал он, пунцовея.
…Марси оторвала голову от подушки, не открывая глаз. «Кратов? – спросила она хриплым со сна голосом. – Ты вернулся? Или ты мне снишься?» – «Да, снюсь», – сказал он с тяжким вздохом. «Когда ты вернешься?» – «Не знаю. Все меня спрашивают, а я не умею правильно ответить. Скоро. Может быть. Ты спи». – «Угу, – сказала Марси, снова укладываясь. – Я тебя люблю, ты помнишь?» – «Помню. Потому что я тебя тоже люблю». – «Звучит невыносимо банально. По-книжному». – «Но что поделать!» – «Иветта спит, не буди ее, ладно?» – «Я только взгляну. Одним глазком». – «Тебе пора домой, – сказала Марси ясным голосом. – Ну сколько можно… Давай завтра в полдень, хорошо?»
…Рашида вдруг сбросила руку партнера, привольно расположившуюся у нее на талии. Нервически отхлебнула из бокала, что был у нее в свободной руке. «Извини, дружок, я не в настроении. И вообще я хочу уйти». – «Да что с тобой, Раш?!» – «Я не Раш, – сказала она, полыхнув очами. – Тоже выдумал! Раш… Меня зовут Рашида Зоравица, я дочь великого артиста и с гордостью, хотя, быть может, незаслуженной, ношу его фамилию. И я навигатор Звездной Разведки в отставке. А ты… ты… извини меня, но ты – просто так, паллиатив, обстоятельство места». Она ушла с палубы просторного, как город, увешанного световыми гирляндами на манер рождественской елки океанского лайнера к себе в каюту, села на диван и моментально разрыдалась злыми слезами. «Кратов? – вдруг спросила она. – Я брежу? У меня что, горячка?!» – «Нет. Ты слишком много выпила красного вина». – «Я не пьяна, не думай!» – «Да ты вдрабадан, солнце мое». – «Почему тебя никогда нет, когда ты нужен? Где тебя вечно носят твои галактические черти?!» – «Я на пути домой. Надеюсь. Либо вернусь очень скоро, либо… не вернусь вовсе». – «Только посмей. Ты и без того мне душу выкрутил. А теперь решил удрать?! Я хочу, чтобы ты был здесь!.. Ну, не именно здесь, – немедленно поправилась она, – не в этом бедламе. Хотя бы возле Марси. Я буду там, когда ты вернешься». – «Да, уж будь, пожалуйста». – «Скажем… – Рашида возвела очи к потолку, загибая пальцы. – Завтра в полдень». Он засмеялся. «Я уже слышал эти слова: непременно завтра и непременно в полдень». – «К чему бы это?» – иронически промолвила Рашида.
Кратов пропустил с десяток страниц, боясь снова отвлечься на всякого рода шалости, и наконец нашел то, что хотел.
…Тяжелый, изъеденный жуткой коррозией корпус больше напоминал собой мертвый камень, нежели космический корабль. Да он и был камнем, падавшим сквозь экзометрию неуправляемо и дезориентированно. Бортовая автоматика давно умерла, лишившись энергоснабжения, поврежденная гравигенная секция угасла, антенны ЭМ-связи отсутствовали, снесенные пережитыми катаклизмами. Система жизнеобеспечения направляла жалкие остатки энергии на заботу о гибернаторах, где без надежды на счастливое пробуждение укрылся экипаж. Пять человек, пять страйдеров Южного отряда, четыре года назад ушедших в сверхдальний поиск в галактику 6822 Стрельца и сгинувших там без следа. Затаив дыхание, он неспешно обследовал гибернаторы. Все пятеро страйдеров были здесь, никто не погиб, не остался в Стрельце. Он прочел надпись на закрытой капсуле: «Igor W. Kratov RCmdr», но лицо брата разглядеть не смог. Неважно. Попробовал бы кто-то запретить ему вмешаться… Он вынес мертвый корабль из экзометрии, как птенца на ладонях, и выпустил в перекрестие прицелов галактических маяков густонаселенной Индийской Ветки. Дождался отклика Звездного Патруля: «Вижу неуправляемый транспорт. Корабль дальнего поиска. На запросы не отвечает, корпус холодный. Приступаю к перехвату…»
Теперь можно было и остановиться.
«Старикан прав, – подумал Кратов. – Здесь можно застрять надолго».
…Соблазн был слишком велик, чтобы ему не поддаться.
Конечно же, он заглянул в конец книги. Украдкой, одним глазком, не желая сразу наткнуться на нечто неприятное.
Ничего. Несколько пустых страниц.
Их еще предстояло дописать.
Что ж, обошлось без сюрпризов, и на том спасибо…
Он решительно захлопнул книгу и вернул на полку. Постоял в раздумьях, борясь с острым желанием схватить соседний том. «Невыносимо хочется знать, а что там. А что в другой книге. А что на той полке. И, если на то пошло, в дальнем заповедном шкафу. Что, вот так взять и уйти, ничего толком не узнав о своем мире и о всех прочих? – Он стиснул зубы и зажмурился. – Такого случая никогда не было и уж точно не будет».
Открыл глаза. Выдохнул. Предчувствие грядущих сожалений не отпускало. Вскрыл нагрудный клапан скафандра, нашарил металлическую цепочку и вытащил из внутреннего кармана амулет. «Думаю, здесь тебе самое место, – мысленно сказал он черному дракончику, пристраивая его на полку между шипастой кроваво-красной раковиной и циферблатом без стрелок в тусклой металлической оправе. – Позаботься о своем доме, о звездолете „Гарпун Судного Дня“, когда-то бывшем планетой по имени „Двуглавый крылатый дракон с одной головой в огне и другой во мраке“. Помоги нам всем вернуться».
Не оборачиваясь, он прошел между рядами книг и открыл маленькую деревянную дверь.
Эксаскаф «Гарпун Судного Дня» распадался на части. Для него Судный День уже наступил.
От оболочки планеты отделялись громадные ломти, некоторое время болтались в непосредственной близи, а потом уносились в пространство. Над горизонтом вставало багровое клочковатое пламя, волна черной пыли катилась по долине, все снося на пути, к тому месту, где кабинка лифта подняла Кратова из его подземного убежища навстречу приключениям.
В небесах в мультяшной спешке сменялись картины пронизываемых метрик. Вряд ли это происходило в правильном обратном порядке; все выглядело так, будто последовательность событий никого более не заботила.
«Когда мы вывалимся из Цитадели, – обреченно подумал Кратов, – от корабля останется сущий пустяк».
В бумажной инструкции был начертан порядок действий. Кратов и без бумаги помнил его наизусть.
Вернуться в кабинку. Привести в действие резервный генератор. Это гравигенная «вечная машина», не зависящая от движения заряженных частиц, толкотни фотонов и всего, что имеет касательство к традиционным источникам энергии. Кабинка вернет его в убежище. Правило двадцати секунд здесь не действует, ему предстоят полтора часа обратного пути сквозь разлагающуюся плоть этого мира. Затем надлежит занять место в спасательной капсуле и ждать, когда положение потребует экстренной эвакуации. Капсула пробьет себе путь к поверхности сквозь любую преграду. Важно выбрать правильный момент для бегства.
И не думать о тагонараннах.
В конце концов, они не хуже него знали, на что шли, что это дорога в один конец. У него есть шанс, от которого они сознательно отказались.
Кратов замешкался. Такой расклад чертовски не устраивал. И хотя он понятия не имел, как повлиять на ситуацию, но не был готов смириться.
Гордо погибнуть вместе с экипажем? Никто не оценит красоты поступка, свидетелей не будет. А и были бы, так с ходу номинировали бы на эту, как ее… премию Дарвина.[57]
Сцепить зубы и попытаться спасти хотя бы себя, чтобы было кому поведать о подвиге. И гарантировать невыносимый урон для личной чести, удар по самолюбию, больную совесть до скончания века.
С этим можно жить.
Или нет?
Иветта. Мама. Любимые женщины. Друзья и коллеги. Всего этого не будет.
Должен быть выход.
Он стоял возле открытой кабинки и злобно наблюдал за приближением черной волны. С таким противником ему не справиться.
Волна явно не торопилась.
Время застыло. Мир обернулся плоской картинкой.
«А вот и бог из машины, – подумал он отрешенно. – Было сказано в одном из моих вещих снов: когда не знаете, кому молиться, молитесь богам из машин».
– Кратов, – промолвила Надежда. – Пора возвращаться домой.
Девчонка-подросток из Призрачного Мира, утверждавшая, что она и есть Призрачный Мир. Кое-как подрубленные светлые волосы, джинсовые шорты… всё, как в первую встречу. Только на белой майке на сей раз красовался Чебурашка, а тапочки были салатного цвета.
Инородное тело в погибающем мире. Ангел спасения посреди ада.
– Привет, кстати, – сказала она недовольным голосом. – Гляди, что ты натворил.
– Мы успеем к полудню? – спросил Кратов онемевшими губами.
Надежда захлопала выгоревшими ресницами.
– При чем тут полдень?!
– Я обещал своим женщинам вернуться к полудню.
– Но не назвал точной даты, верно? Так вот, эта дата наступила. Она называется Судный День. Возрадуйся, человече: Призрачный Мир и все конструкты всех миров на твоей стороне. Тебе даровали иммунитет в самой высокой инстанции. Ступай в кабину и следуй инструкции. И скоро обнимешь всех своих женщин, ловелас несчастный.
– Нет, – сказал он, свирепо улыбаясь. – Никаких нахрен Судных дней. Полдень и только Полдень. С прописной буквы. Либо всё, либо ничего. Иммунитет? Я не могу погибнуть, верно? Тогда вам придется вытаскивать весь корабль.
– Ты забываешься, милый, – холодно сказала Надежда. – Иммунитет распространяется на одну персону. На одну! Об остальных речи не шло. Полдень… выдумал тоже… Ты что, пытаешься навязать свою волю силам, что создали все миры?!
– Как раз этим я и занят.
– Ты, верно, не понимаешь. У тебя в руках самый что ни на есть наираспоследний шанс выжить. Он просто тебе выпал! Твоя знаменитая удача давно закончилась!
– Я разговариваю с Призрачным Миром, с Белой Цитаделью, бог знает с кем еще… И ты твердишь мне, будто удача кончилась?!
– Не пойму, чего ты добиваешься. Заставить мироздание играть по своим правилам? Это какая-то извращенная форма тщеславия?
– Всего лишь привычка спасать.
– Тебе даже не поверят, если ты об этом заикнешься.
– Да это неважно! Важно, чтобы я сам себе поверил. И потом, все знают, что я люблю прихвастнуть и расцветить, но никогда не вру. У меня хорошая репутация. С чего бы вдруг мне не станут верить на этот раз?
– Ну, ты и наглец, Кратов!..
Нежарким весенним полднем Константин Кратов, вертикальный гуманоид сорока четырех лет от роду, ксенолог по прозвищу Галактический Консул, в совершенном одиночестве сидел на деревянной скамейке, которую буквально вчера сколотил своими руками и установил на заднем дворе собственного дома. Он никуда не торопился, не ждал никаких вестей, ни дурных, ни добрых. И если бы до конца дня никто не побеспокоил его разговорами или даже молчаливым присутствием, он не был бы огорчен. Ему было хорошо и покойно, и он хотел, чтобы этот полдень длился вечно.
Все желали ему вернуться в полдень. Пожалуй, в Полдень с прописной буквы. Потому что это было не просто время суток. А нечто большее. Зенит для светила.
Все удалось. Все закончилось благополучно. Вселенная могла идиллически вращаться вокруг незримого центра мироздания еще несколько миллиардов лет, пока всем звездам, большим и малым, не придет естественное и предсказуемое успение.
– Нет однозначности, старина, – говорил доктор метаморфной математики Рамон Гильермо де Мадригаль. – Вы вошли в Белую Цитадель на большом и совершенно функциональном космическом корабле. А вывалились оттуда на дымящейся руине, что на глазах рассыпалась на куски. Ваш отчет полон несообразностей. Регистраторы эксаскафа по большей части утрачены, но кое-что сохранилось, и это «кое-что» безумно интересно. К сожалению, на вашем персональном регистраторе с момента прибытия в Базовую Метрику сплошной белый шум. Тривиально, хотя никто иного особо и не ожидал. И, разумеется, никому в голову не придет принять на веру ваш рассказ об изначальной сущности, что угощала вас выпивкой в своей каморке.
– Думаете, я сам в это верю?
– Но, с другой стороны, последние исследования интегрального эмиссионного спектра свидетельствуют о позитивных тенденциях в сером треке. Белые разрывы, признаки деградации нашей метрики, исчезают. Для вас эти ужасающие слова ничего не значат, я и сам нетверд в их понимании, но ничто более не свидетельствует об угрозе транспозиции метрик. А значит, кому-то удалось починить Машину Мироздания, и вы первый кандидат на эту роль.
– Я не чинил, – усмехнулся Кратов. – Я лишь стоял над душой и нудил.
– Иногда это выигрышная тактика. И, если уж на то пошло, вы еще не знаете версию тагонараннов.
– У тагонараннов есть версия?! – поразился Кратов.
– Почему бы нет? Вы ксенолог, у вас должны быть широкие взгляды. Я слышал, тагонаранны выглядят необычно и не производят впечатления смекалистых существ.
– Что мало соответствует действительности, – ввернул Кратов.
– Никому в голову не придет заподозрить их в безудержном фантазировании либо злоупотреблении средствами для расширения сознания. Но рассказы всех пяти членов экипажа не совпадают ни в одной детали, кроме рассыпавшейся игрушки.
– Пространство интерпретаций, – пробормотал Кратов себе под нос.
– Простите? – переспросил доктор Мадригаль. Не дождавшись ответа, продолжил: – Кстати, о двойном портрете, что вы привезли якобы оттуда.
– Художник я аховый, – поспешно сказал Кратов. – Дневник я вел, грешен, но точно не рисовал. Если вы думаете, что это моих рук дело…
– Никто и не сомневался, старина, что вы бездарны в портретной живописи, – сказал доктор Мадригаль. – Это информационный пакет, и мы пока не очень понимаем, как его прочесть.
– Надеюсь, в моем мозгу не припрятаны ключи к разгадке, – с иронией хмыкнул Кратов. – Хватит использовать мою голову как почтовый ящик!
К слову, о почтовых ящиках. В личной почте, куда стекалась переписка в архаичных форматах, он обнаружил письмо, которого никак не мог ожидать, потому что оно пришло с другого конца Галактики. «Консул, как вы это делаете? Это Лил, помните меня? Интересно, что вы подумали о той мизансцене, когда застукали меня врасплох. Все обстоит не так, как кажется. Эти парни – кроманьонцы, генетически безупречные, в отличие от вас, людей, в чьем генотипе чего только не намешано. Как они оказались по ту сторону Ядра, заслуживает отдельного обстоятельного рассказа. Классные ребята, боевые и веселые, они сопровождали меня в одном не слишком благополучном мире. Они вам понравятся. Мы можем встретиться? Определенно нам есть о чем поболтать. Вы ведь не боитесь маленькой девчонки с лиловыми волосами? Я не Мальвина, не стану заставлять вас писать глупости вроде „А роза упала на лапу Азора“ и запирать в чулан за своеволие. Да и Буратино из вас хуже худшего, хотя есть в вас что-то от дерева, от мореного дуба, а то и от баобаба. Я всего лишь злокозненная шпионка, а это не страшно, не так ли?»
Усмехаясь, он ответил: «Не боюсь. Можем. Через пару недель, когда управлюсь с делами. Вы должны знать, что такое земная неделя, вас готовили специально в ваших Intelligence Services. Кстати, у Мальвины были голубые волосы. Хотя вашу оплошность можно списать на особенности цветового восприятия, не так ли?»
Джейсон Тру, по своему обычаю выглядевший так, словно отравился за обедом, вещал пренебрежительно:
– Вы никудышный писатель, Кратов. Вам никто не скажет правды, потому что побоятся вашей иронии либо свирепого вида. А я скажу, потому что я профессионал, у меня самого иронии навалом.
– Вы забыли, что я вовсе не писатель, – парировал Кратов.
– Оставьте сей камуфляж для своих фанатов. Которых, возможно, у вас нет. Коли пишете, уже писатель. Я читал ваш дневник. Та еще бодяга. Что ни слово, то «вероятно», «возможно», «по нашим предположениям»… Сплошная неопределенность! Кто так творит?
– Это не мои слова. Это частные мнения комментаторов в примечаниях. Я-то вполне тверд в своих убеждениях.
– Вернее сказать, в заблуждениях… Вот что: давайте сочиним авантюрный трэш и назовем «С того света с любовью».
– Нет. Я непременно и скоро сам напишу всю историю. И это будет точное изложение событий, правдивое и полное. И называться оно будет «Человек, который встряхнул Братство»… – Он немного подумал. – Нет, не так. «Возвращение в Полдень». Полдень – с прописной буквы.
– Банально, – сказал Джейсон Тру с уксусной миной. – Но могу пособить в литературной обработке. Стилист вы паршивый, вам понадобится умный и поднаторелый соавтор. У добротной нон-фикшн аудитория не в пример больше, чем у сухомятных мемуаров, а вы же хотите, чтобы ваша история дошла до людей…
Тишину, напитанную солнечными лучами и запахами травы, нарушили голоса. Марси, Рашида, малышка Иветта, мама… брат Игорь с новообретенной подружкой Баськой… все самые близкие люди. И некоторое количество друзей: шумный Степан Астахов, желчный Уго Торрент, любвеобильный Мануэль Спирин, старина Грант и его боевая благоверная Джемма Ким, Стас Ертаулов со свежим тропическим загаром и трофейной смуглой насмешницей, имя которой трудно выговорить и проще сократить до сакраментального Биби… без них вполне можно было обойтись, но что за праздник Возвращения без шума и суматохи?!
– Вот где он прячется!
– Решил осмыслить прошлое и наметить будущее?
– А здесь неплохо думается!
– Не сегодня. Все размышления переносятся на завтра. Сегодня же будем просты и непритязательны. Что скажешь, Костя?
Кратов поднял указательный палец, призывая к тишине, и произнес значительным голосом:
На какое-то время воцарилось почтительное и слегка потрясенное молчание. Затем, без особых церемоний растолкав сомкнутый ряд родных и друзей, появилась Иветта. Нетвердо ступая маленькими ножками, она приблизилась к отцу, вскарабкалась на скамейку, села рядом и по-хозяйски взяла его за руку. Весь ее вид говорил: только рискните обидеть mon papa, и будете иметь дело со мной!
– Ты все еще там? – осторожно спросила Марси.
Кратов, улыбаясь, отрицательно покачал головой.
– Нет, mon ange, – сказал он. – Я окончательно вернулся. В полдень, как и обещал. Эта книга дописана до конца.
«Вставайте, Консул, вас ждут великие дела!»
Филактер – графический элемент в комиксах, обычно в форме облачка, содержащий прямую речь персонажей.
Фудзивара Ёсицунэ (1169-1206).
Малыш
Старикан
Балда
Молокосос
Грубое немецкое ругательство: люди без представлений о приличиях и нормах гигиены.
Фирдоуси, «Рустам и Сухраб».
«Сказав это, Он воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон»
Светлее
Собачье мясо
Мигель де Сервантес Сааведра, «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский».
Дерьмо
Михаил Юрьевич Лермонтов, «Договор».
Сикиси Найсинно (1151-1201).
Исход. 14:21.
«Куда ведешь меня? Ответь. Ни шагу дальше». Уильям Шекспир, «Гамлет, принц датский».
«Там местность такова, что помешаться возможно и помимо духов тьмы…» Уильям Шекспир, «Гамлет, принц датский».
Каланча
Александр Сергеевич Пушкин, «Евгений Онегин».
«Быстрее мысли, быстрее помыслов любви безумной я к места полечу». Уильям Шекспир, «Гамлет, принц датский».
«Прощенье всем!» Уильям Шекспир, «Цимбелин».
Чрезвычайно грубые выражения на французском языке.
«Каналья!» – «Сукин сын!» – «…вашу мать!»
Ганс Якоб Кристоффель фон Гриммельсгаузен (ок. 1622-1676), «Симплициссимус».
Жан-Жак Руссо (1712-1778), «Письмо неизвестной».
Чтоб мне пропасть
«Мавр сделал свое дело, мавр может уходить». Фридрих Шиллер, «Заговор Фиеско в Генуе».
Блэз Сандрар, «Пейзаж».
Дорого яичко к Христову дню
«Ямато-моногатари» (X в. н.э.).
Великое деяние
«Стучите, и отворят вам»
Аллюзия к роману Герберта Уэллса «Машина времени».
«Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный…» Фраза из арии Фигаро оперы Моцарта «Свадьба Фигаро» (1786) в переводе П.И. Чайковского.
Аллюзия к роману Курта Воннегута «Сирены Титана».
Исикава Такубоку (1885-1912).
Иммануил Кант (1724-1804), «Критика практического разума».
Международная премия за самые нелепые и забавные псевдонаучные исследования, существует с 1991 года. Пародийный аналог Нобелевской премии.
Ангел мой
Аривара Нарихира (825-880).
«Исэ-моногатари» (начало X в.).
Мурасаки Сикибу (978?-1014?).
Слово-химера, женский род от французского loubard – задира.
Иммануил Кант, «Критика чистого разума».
Эразм Роттердамский, «Похвала глупости».
Владимир Владко, «Идут роботы» (1931).
Карел Чапек, «R.U.R.»
Курт Воннегут, «Завтрак для чемпионов».
Николай Костомаров (1817-1885), «Кудеяр».
Мигель де Сервантес Сааведра, «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский».
Сёкуси-найсинно (1151-1201).
В контексте анатомии «ирис» (
Страна великанов в «Путешествиях Гулливера» Джонатана Свифта.
Владимир Высоцкий, «Мой Гамлет».
Премия Дарвина с 1985 года присуждается персонам, погибшим или утратившим способность к продолжению рода самым идиотским способом, тем самым улучшив генофонд человечества.
Мацуо Басё (1644-1694).