До приезда в Японию мы смутно догадываемся, что там все несколько иначе. Что жители этой страны… они, конечно, не инопланетяне, но точно – иные. Самое правильное – это даже не пытаться ничего осмыслить и приложить к какому-то привычному шаблону.

«Простите, что я выхожу первым из лифта», – рассыпался в извинениях мужчина в плаще. В кабине он стоял у самых дверей и, судя по всему, переживал эту непростую ситуацию. Вежливость японцев иррациональна, беспощадна и переходит все возможные границы любого этикета. Они заточены на уважение к другому человеку. Они дисциплинированны до такой степени, что порой хочется внести немного хаоса, но ты берешь себя в руки.

А эти учтивость и выдержанность, это исключительное терпение к сервису. Однажды утром, выезжая из отеля, мы с моей коллегой Ольгой, главным редактором весьма уважаемого журнала, минут пятнадцать молча наблюдали за сценкой у дверей. Наш гид Мидори-сан, одержимая всегда следовать намеченному плану при любых обстоятельствах, распоряжалась погрузкой чемоданов в такси. Наша поклажа из трех огромных кейсов размера XL, совершенно очевидно, никак, ни по каким законам физики не влезла бы в багажник классической Toyota Crown Comfort. (О, эти токийские культовые такси, где водители держатся за руль в белоснежных перчатках, гармонирующих с вязаными подголовниками.) Но объемы багажа не смущали нашу сопровождающую. Таксист, которому на вид было лет 90, вежливо поклонился Мидори-сан и с трудом поднял один из чемоданов, покачнувшись под его весом так, что я чуть было не кинулась ему на помощь, беспокоясь, что он сломается пополам, начал укладывать его в багажник. Места для третьего не было. Таксист развел руками в перчатках, наглядно демонстрируя, что никак не получится вместить невпихуемое. Но Мидори-сан не удовлетворилась, белые перчатки водителя явно доминировали в сложносочиненной внутренней иерархии над возрастом. Следующие минут десять она заставляла водителя играть в бесчеловечный багажный тетрис. То она вежливо рекомендовала положить чемоданы плашмя, то поперек. Но каждый раз таксист, прикрывая крышку багажника, показывал: мол, не закрывается. Кажется, когда мы синхронно начали закатывать глаза и Ольга потянулась за второй сигаретой, решение было найдено. Нет, мы не закинули на переднее сиденье чемодан. Мидори-сан вызвала еще одно такси, в котором и поехал багаж.

Еще я люблю в японцах одну редкую черту – они могут абсолютно искренне восторгаться какой-нибудь ерундой. И это буквально может быть что угодно: странная игрушка из вендингового автомата, мороженое в виде хрюшки, рыжие волосы, огоньки поезда. Любая рандомная вещь. Однажды я снимала с дрона озеро Тюдзэндзи в Никко и, увлекшись съемкой и раздумьями, хватит ли заряда аккумулятора летающей пчелке или она уйдет под воду, в гости к дракону, даже не обратила внимания, что собрала за спиной внушительную толпу своих поклонников. Местные жители тихонько, чтобы не потревожить меня, подходили все поближе, чтобы посмотреть на съемочный процесс. А когда я ловко поймала дрон рукой, услышала аплодисменты и, обернувшись, так удивилась небольшой толпе, что от неожиданности поклонилась.

Эта способность быть в полном, почти детском восхищении воспитывается у японцев вместе с тонкостями процесса созерцания. Нам не дано понять всей глубины размышлений о камнях в саду, о карпах кои в пруду, о кружащемся листочке, упавшем с алого клена. Я тоже млею от минимализма икебан, цветения вишневых деревьев и алых кленов где-нибудь в старом парке «Рицурин», но меня не отпускают промашки в искусстве созерцания. Однажды я, например, так и не прониклась водоворотами Наруто.

Буйные омуты образовываются в узком заливе Внутреннего моря Сето между островами Сикоку и Авадзи, в который пытается со всей своей мощью проникнуть Тихий океан. Считается, что это четвертое по силе приливное течение в мире. Воронки довольно большого диаметра, закручиваются со скоростью 20 км/ч, исчезают и формируются вновь. Природный спектакль обычно происходит каждые шесть часов, в соответствии с расписанием луны, приливов и отливов. Лучшее время, как выяснилось, в новолуние и полнолуние, когда закручивает с особой силой.

Японцы очень любят рассматривать это уникальное природное явление со всех сторон. Сначала с высоты 40 метров, стоя на пешеходной дорожке со стеклянным полом Uzo-no-Michi, что оборудована под мостом Онаруто. Затем с берега, на площадках здания обсерватории Сендзедзики. И в кульминационном заключении – под водой, наслаждаясь пузырьками, закручивающимися вихрем за иллюминаторами корабля.

Именно в этой части я потеряла способность стоять, и включился режим приступа морской болезни. За окном все выглядело так, будто наше судно вместе с отважными пассажирами долго и тщательно смывает в унитаз.

Но именно с унитаза и началась, как ни странно, моя любовь к Японии. В свой первый приезд я сидела в номере на «…дцатом» этаже с точно таким же выражением лица, как у Билла Мюррея в фильме «Трудности перевода». Помню, что тогда шел третий день, как я не могла переключить режимы комнатного кондиционера, чтобы сделать в номере чуть теплее. Кнопки были подписаны иероглифами. Привычная последовательность действий вкупе с методом тыка не помогала. Можно было бы позвать на помощь кого-то снизу, но я не люблю ощущение фиаско. Меня могут понять те, кто впервые приезжает в Японию, сразу попадающие в ловушку крушения стереотипов. И от степени удивления и недоумения зависят дальнейшие отношения с этой страной. Я была опустошена всем увиденным. Так много людей, так много бетона, такое все непонятное, где этот футуристический город с роботами и крутыми штуками?

Меня поддерживал отельный унитаз, который, подмигивая огоньками, сразу окружил теплом и заботой, пусть и с другой стороны меня.

Унитазы фирмы Тото намного лучше роботов, которых я все же увидела позже. Новые модели умеют разговаривать и радостно приветствуют тебя, когда ты заходишь в туалет. «Тотошка» поднимает крышку и радуется иллюминацией: «Ну здравствуй, дорогая, я нагрел для тебя стульчак и включил музыку водоворотов Наруто».

О чем болтает унитаз – непонятно, щебечет он по-японски, но зато на панели управления много понятных рисунков, куда надо нажать, чтобы включить подсветку цвета сакуры.

И благодаря тому, что японцы визуалы, в какой-то момент станет легче. Японцам недостаточно текстового описания, всегда и везде все сопровождается многочисленными указателями и инструкциями с пошаговыми картинками, и на них надо бы обращать внимание. Я вот так купила отбеливающую зубную пенку. Радовалась два дня, как сверкают зубы, пока не изучила картинки: в эту пенку полагалось класть протезы, и то всего на 15 минут. И вот когда до тебя доходит, что, несмотря на нагромождения иероглифов, ты все можешь понять, тебя наконец отпускает и синтоистские боги наверняка тебе начинают аплодировать. Ты гайдзин[1] – тот, кто уже в теме, но пока с другой планеты.

Япония почти всегда и для всех начинается с Токио. Здесь сложно стать своим. Этот город никогда не подходит тебе по размеру: то он слишком велик для маленького иностранца, то слишком тесен для большого приключения. Понять его можно и не пытаться, вжиться в ритм можно попробовать, но быстро устанешь с непривычки и заберешься куда-нибудь повыше, в один из панорамных баров, парящих над городом. Токио – это большой весьма сложный квест. И по типичным правилам игры время ограничено обратным билетом, загадки сложны, а когда приходят ответы, ты с радостью бросаешься на новый уровень, чтобы через секунду остановиться перед чем-то непознанным на некоторое время.

В первый раз с Токио очень сложно синхронизироваться. Я металась по классической программе: отметилась в Асакусе и в Императорском дворце эпохи Эдо, сгоняла посмотреть на статую Хатико, потолкалась на перекрестке в Сибуе, искала странно одетых людей в Харадзюку, как советовали путеводители, и никого не нашла. Под конец я устала и затосковала по дому, яичнице на завтрак и черному чаю с лимоном.

В свой второй приезд я оставила весь хлам ассоциаций, советов «чем заняться в Токио» и вообще ничего не планировала, решив начать сначала – как с бывшим. И список того, чем я занималась в Токио тогда, больше похож на записки сумасшедшего, но именно он и помог пройти этот квест до конца.

В Акихабаре я забронировала столик в совином кафе. По аналогии с котокафе там можно пообщаться с глазастыми пернатыми. За 45 минут вступить в близкие отношения разрешалось с двумя совами. До кофе дело не дошло, но мне понравилось. В следующий раз пойду в ежиное и к капибарам.

Проходя мимо одного цифрового салона, я чуть было не сделала уменьшенную копию себя. Но остановила цена: за 3D-версию у меня попросили $1750. А так бы пригодилась на случай моего отъезда… В следующий раз закажу свой портрет на пенке капучино.

Я ела фиолетовые гамбургеры и выпивала с настоящими пингвинами, смотрела, как надираются в барах кварталов Omoido yokochō и Голден-гай уставшие клерки. Угрюмые люди в черных пиджаках, которые не в силах больше нажимать кнопки игрального автомата, чья жизнь по большей части проходит по вертикали. Они работают с раннего утра где-то там наверху, в поднебесье, откуда, поднимаясь все выше в карьере и заодно на более высокие этажи офисов в небоскребах, спускаются вечером вниз – в токийскую реальность маленькой уличной забегаловки. Я видела, как заботливо ухаживают прохожие за теми, кто перепил и уснул на тротуаре: поправляют галстуки, оставляют бутылки с водой, одергивают полы пиджака.

Я даже не пыталась разгадать секрет успеха мейдо-кафе, в которых девочки, косящие под школьниц в коротеньких юбочках и гольфиках, кривлялись под фонограмму. За столиками сидели, истекая слюной, мужчины – фантасмагорические дяди в костюмах японских мальвин. Я даже заказала там платную почти эротическую услугу: за несколько сотен иен мейдо-гёл разрисовала шоколадным соусом мои оладушки (не подумайте чего лишнего, я про круглые блинчики) и сделала со мной совместное селфи.

Я надолго зависала в торговых центрах, где продавали всякую всячину – я покупала томатные леденцы в подарок, листала картинки эротических манга. В отделе хобби я наткнулась на массу интересных вещиц. В тренде были мужские костюмы младенцев. К чепчикам и огромным памперсам в наборе прилагалась даже бутылочка, куда вместо молока вполне можно было бы плеснуть виски. Незатейливо спросила у продавца, есть ли размер побольше. Развернув памперсы и критически осмотрев их на предмет соответствия любимой заднице, я размышляла вслух: «У меня мужчина покрупнее будет». – «Он у вас сумоист?» – искренне поинтересовался продавец.

Я ездила на улицу Капабаши, чтобы своими глазами увидеть, как здесь делают пластиковую еду – ту самую, что выставляют для показа в каждом ресторанчике. Лакированная лапша, разрисованные креветки, прямоугольные кусочки тофу. Чуть было не закупилась на случай диеты. И даже попала на соревнования карпов кои в парке Уэно. Карпы всю жизнь плывут против течения, а затем превращаются в драконов – вы же знали? Что еще? Разбиралась в хронологии сегунатов и эпох в Национальном музее. У меня вышли кавайные снимки в пурикуре – фотобудке, где можно сделать милые фото в стиле k-pop. И наконец прошла очередной уровень. Обожаю Токио!

Я прогуливалась вдоль реки Ходзу в Арасияме и старалась правильно семенить ногами. Пыталась держать спину ровно и скромно улыбаться в камеры людей, которые постоянно меня снимали. Это был мой звездный час. Вполне возможно, большинство людей думали обо мне как о важной особе – я блистала в дорогом кимоно-фурисодэ ручной работы, голубого цвета, стоимостью несколько миллионов иен. За мной на почтительном расстоянии шагала целая команда: дизайнер, стилист, гид, которых встречные вполне могли принять за официальную делегацию. К тому же, как только я принимала позу и скромно расплывалась в полуулыбке, дизайнер, которая создала этот наряд, собственноручно, с особым японским перфекционизмом поправляла на мне невидимые складки, чуть съехавшую прядку волос и убирала налетевшую паутинку. Кимоно, в которое меня облачили, соблюдая все мельчайшие правила, создали из дорогого шелка специально для высоких гостей из России. Мне выпала честь прогуляться в нем, поскольку я была гостьей любимых партнеров. На длинных рукавах тамото взлетали космические корабли и кружились по орбите спутники, замерла в танце балерина, на подол дизайнер поместила храм, на спину – сказочную жар-птицу и надпись по-русски «Красота спасет мир». На поясе оби красовалась лента «обиагэ» с российским триколором.

Нарядиться в кимоно в Киото и отправиться в нем на культурную прогулку по храмам или в бамбуковую рощу Сагано – уже давно сложившаяся традиция. Не все разгуливают в столь дорогущем кимоно limited edition, конечно. Множество ателье и магазинов сдают напрокат традиционные наряды, которые в целом смотрятся на фото отлично. Сотрудницы таких заведений не только помогают с нарядом, но и укладывают волосы, выдают ридикюль, зонт, плащ на случай непогоды, белые носочки и гэта – обувь, похожую на стильные деревянные вьетнамки, ходить в которой великая мука. Ведь гэта должны быть чуть меньше твоего размера стопы, пяточке нужно изящно свисать с деревянной платформы.

Шагать широко – моветон, лучше семенить и при этом умудряться не смотреть под ноги. В этом весь шик и вся сложность ходьбы. И мне это удавалось с трудом.

Уверена, у японок должен быть какой-то секрет, как ходить в гэта, не уподобляясь Русалочке, вышедшей на берег, которой было нестерпимо больно с непривычки. Но его не раскрывают иностранкам. Японские женщины способны носить все это нагромождение шелковых правил и отполированные сандалии с особым изяществом. А еще томно обмахиваться веером, поправлять сумочку на руке и кокетливо держать бумажный зонтик.

Каждая деталь кимоно что-то значит: шнурок «обидзимэ» на поясе оби, завязанный разными способами, может означать и радость, и траур. Бант на спине повязывают также по обстоятельствам. Важен правильный нахлест на груди: откроешь много – уже вульгарщина, прикроешь слишком – сочтут за приезжую из японской деревни. Те же тонкости и с шеей. Раньше цвет кимоно соотносился с сезоном и возрастом, юные особы и совсем малышки носили яркие кимоно, девушки – пастельных тонов, темные надевали уже зрелые женщины.

По правде говоря, настоящие кимоно, которые многие надевают на праздники и официальные мероприятия, стоят целые состояния, они есть у каждой второй японки. Но наряд, прямо скажем, неудобный. Про туалет на какое-то время официоза приходится забыть.

Улыбнувшись для очередного снимка и получив порцию восхищения, я снова сосредоточилась на походке. У нас с сарафанами и лаптями как-то все намного проще было, но, признаю, не так сексуально и грациозно.

По Киото в кимоно я гуляла уже второй раз. Первый был менее помпезен. Несколько лет назад, холодным январем, я выбрала в обычном магазинчике недорогое цветастое кимоно. Но дамы в кимоношной убедили, что к моему лицу подойдет другая расцветка, и я уступила. Процесс облачения в кимоно похож на пеленание. Одеться по правилам без посторонней помощи нереально. Слишком много элементов одежды крепятся на спине. Кроме того, настоящей проблемой стала моя пышная грудь (она в Японии постоянно доставляет некоторые проблемы). Оказалось, иметь чашку D – национальный моветон. Осмотрев мой бюст, «фрейлины» взяли махровое полотенце банного размера и, сложив его в несколько раз, ловко перетянули мне грудь так, что я не могла дышать. Рельеф, конечно, стал менее очевиден. Когда я посмотрела на себя в нарядном виде в зеркало, чуть не рассмеялась: я была похожа на свернутый в рулон ковер и являлась самим воплощением туристической абсурдности Киото. Поскольку погоды в январе стояли минусовые, к моему образу также полагалась накидка с воротником из искусственного чебурашки.

Красуясь горжеткой, полагается гулять по дорожкам храма Чистой воды, Киемидзу-дэра, того самого, что построен без единого гвоздя. И я засеменила туда. Сразу же предательски замерзли ноги в шлепках на тонкий носок, холод пробирался и под кружевные подштанники. У меня коченели руки. Наверное, напишу крамолу, но довольно странно не иметь национальных теплых одежд на протяжении веков, живя в климате, где зимой температура опускается ниже нуля.

Но что поделать, не сдаваться же было, в самом деле. Комплекс Киемидзу-дэра большой, вокруг него стоит множество ворот и пагод. Можно было бы подумать, что со скалы, где сейчас находится деревянная терраса, люди всегда любовались видами Киото, но японцы отчего-то предпочитали бросаться вниз. Причем не с целью самоубиться, а напротив – выжить. Считалось, что таким образом должно сбыться желание. Сейчас по понятным причинам грезы о том, чтобы мечты сбылись путем самоликвидации, запрещены законом. Поэтому желания можно тихо-мирно озвучить в молитве или попросить взаимности у любимого у камней любви Дзисю-дзиндзя. К ним-то я и пошлепала в своих гэта.

Женщины в кимоно (процент мужчин в традиционной одежде сильно меньше) охотно позируют на фотокамеры, причем не только на свои. Но настоящая фотоохота ведется в Киото на гейко и их учениц майко.

В старых кварталах Гион, Камиситикэн и Понто-тё увидеть чаровниц совсем не просто. Еще в начале века в Киото жили почти 3 тысячи гейш, сегодня не наберется и полутора сотен. Японские жрицы развлечений появляются на публике крайне неохотно, быстро семенят к автомобилям или рикшам, моментально скрываются за дверьми чайных домиков.

Сотни фотографов-любителей щелкают затворами камер – это максимум контакта, который может произойти между туристом и гейшей. Большинству она попросту не по карману. Только японские толстосумы до сих пор проводят время с милой конферансье, слушая ее песнопения и льстивые речи, любуясь танцами. На что можно рассчитывать иностранцу, так это на групповую чайную церемонию, которую проведет гейша. Дорого. Странно.

Но вы только выиграете, если мастер чая будет без белого напудренного лица, черненых зубов и заискивающей улыбки. Чайных домов в Киото много, большинству перевалило за сто лет, но лучше ради такого мероприятия уехать в пригород Киото – Удзи, где чай подают с максимально возможным помешательством на всем идеальном.

Я, сбросив кимоно, с радостью надев на себя теплый свитер и впрыгнув в джинсы, поехала на электричке в Удзи, в чайный дом Taiho-An, Tea Ceremony House. Чайная церемония проходила на татами, в абсолютно пустой комнате и в полной тишине. Мастер чая чинно демонстрировала все этапы приготовления напитка. Это тоже своего рода медитация. Как говорят в Японии, чай и дзен одинаковы на вкус. Маття – измельченный в порошок чай, его не заваривают, а берут бамбуковой ложкой, предварительно просеивают и заливают водой правильной температуры. Дозировка важна: маття по вкусу будет горьким, если положить чуть больше. Чайный церемониймейстер взбила венчиком напиток до густой зеленой пены и подала пиалу. Ее полагалось выпить в три глотка. Кофеина в чашке такого чая намного больше, чем в кофе, маття на ночь лучше не пить. Хотя представить себе весь этот церемониал утром за завтраком, когда ты только проснулся, тоже очень сложно. Вкус маття делит людей четко на два лагеря: одни без ума от этого аромата и консистенции, другие не переносят на дух даже запах.

В принципе, во время чайной церемонии можно вести беседы о погоде или искусстве, главное – все проблемы, как самураи мечи, оставить за дверью чайной комнаты. Настоящая чайная комната имеет низкий вход, и, чтобы зайти внутрь, придется наклониться и вползти. Оставив тем самым гордость там же, где опять-таки самурай оставил меч. Каждая церемония имеет свою тему, и мастер чая подбирает чашки со специальным рисунком. Ладно гейши, а покажите-ка самурая.

Прогуляться в кимоно и выпить чаю – лишь два из десятка пунктов, которым люди стараются следовать в Киото. Остальные восемь, в основном это длинный перечень из посещений древних храмов, вызывают смешанные чувства красоты и недовольства от количества людей, пришедших полюбоваться известными постройками. Как известно, Киото был столицей Японии почти 1000 лет. В старом центре на одном квадратном километре площади легко можно найти десяток средневековых храмов и выстриженных под бобрик садов. Ну а как не попросить богатства в Фусими Инари Тайся, пройдя по знаменитому коридору из красных древних торий? Как не найти 15-й камень в саду Рёан-дзи? Чтобы не толкаться локтями и не идти стройными рядами с сотнями людей к очередному шедевру, охраняемому ЮНЕСКО, в Киото нужно щебетать ранней пташкой. С рассветом уходить вдаль, пересчитывая ворота в святилище Фусими Инари, уезжать еще затемно в ту же бамбуковую Арасияму, а поздней прозрачной ночью, лучше в полночь, при свете луны снимать пустые улицы Гиона и пятиярусную пагоду Ясака. Подгадать лучшее время для визита в Золотой павильон и Сад камней нереально: здесь всегда, круглый день и год, многолюдно. Но если не обращать внимания на пинки в спину, крики китайцев, оттоптанные ботинки, храм Кинкаку-дзи – тот самый Золотой павильон – полностью оправдает все возложенные на него ожидания. Сложно представить, что когда-то давно сегун Асикага Есимицу прогуливался вдоль озера Кекеоти, рассматривал островки Черепахи и Журавля. И был один! Совсем один! Знал бы он, что спустя столько лет в его обители спокойствия, в которой он обрел дзен и потерял интерес к политике и всяческим дрязгам, будет такое количество визитеров. Кстати, его дом погорел и Золотой павильон на самом деле – новодел.

Все так и бегают по кругу в Киото, не снимая кимоно: Золотой храм, Серебряный, вместо бронзового – Дайго-дзи, который, к слову, прекрасен в сезон момидзи. Квартал Гион и старый центр. Но если выйти из круга и оказаться в центре современного Киото, вдруг все станет серым.

Это город бетонных, абсолютно невыразительных, серых и безликих строений. И если станется, что не распускается вишня и не алеет клен, то городские виды могут повергнуть в легкое недоумение. Так что не снимайте кимоно!

Я была в шаге от того, чтобы информагентства региона Кансай опубликовали забавную новость: в ноздре у Будды застряла журналистка из России.

Инцидент, собравший большое количество зевак, произошел в Наре, в храме Тодай-дзи – самом большом деревянном сооружении в мире, где есть сакральная колонна с дырой, которая символизирует священное носовое отверстие Будды. Считается, что тем, кому удалось проскользнуть словно юркой сопле, несказанно повезет в этой жизни, а в следующей они и вовсе достигнут просветления. За десять минут до этого я внимательно изучила технику лазания через носовые пазухи на примере японских посетителей. У них это получалось легко и быстро, словно святейший чихнул и выдал на салфетку очередного гостя.

За желанием многие лезли уже явно не в первый раз. Японцы поднимали руки, складывали ладони домиком, наклонялись бочком и лезли в ноздрю. Далее извивались змейкой и вылезали страшно довольные. Так я и сделала, но неожиданно застряла в области груди (чашка D, вы же помните). Выдав по-русски культовую фразу из мультика про Винни-Пуха, я сразу ощутила легкую неловкость. Не с руки, вернее, не с груди было как-то застрять в носу у Будды. И что немаловажно, а желание-то теперь мое сбудется или путь к нему будет тернистым и воплотится оно, если только кто-то потянет меня за руки?

Сочувствующие раздавали советы, правда, по-японски. Я же смиренно ждала, когда моя подруга – главный редактор – перестанет смеяться до слез и уже начнет предпринимать какие-то отоларингологические меры по вызволению коллеги. Мы размышляли, куда лучше меня тянуть: назад или все-таки двигаться к светлому будущему. Я настаивала на исполнении желаний. Протиснувшись наконец-то и вывалившись на пол козюлькой, я решила, что акт просветления в любом случае должен состояться, вне зависимости от грациозности прохождения ноздри, и успокоилась.

В древнюю столицу Нару мы, как и все, ехали одним днем. Этого вполне хватает, чтобы увидеть храмы, о которых так трепетно заботится ЮНЕСКО, покормить оленей, погулять по старому центру.

Нара растеряла все свое былое величие. Кажется, что она слишком рано вышла на историческую пенсию и перебирает каждый день в шкатулке воспоминания, накопившиеся за 70 лет столичного статуса (с 710 по 784 г.), как запылившиеся перстни. Древних храмов и святилищ, драгоценных раритетов зданий и здесь много. Но все дороги первым делом ведут к порогу главного святилища – Тодай-дзи, построенному в VIII веке. Внутри – впечатляющая размерами статуя Великого Будды Дайбутсу весом в 500 тонн. Светлоликого отлили в бронзе по приказу императора Сему, на святой стройке трудились более двух миллионов человек! Будду собирали по частям, а бронзу для него свозили со всей страны. Статуя получилась большая, размер только одного уха около 2,5 метра. Соответственно, огромна и ноздря. Но в носу у самого Будды ковыряться нельзя. Людям предоставляется шанс пролезть в ноздрю символическую, хоть и соответствующую по размеру статуе. За святое отверстие выдают квадратную дыру в одной из деревянных колонн. Лаз рассчитан на среднестатистического японца и европейца размера medium.

На выходе из Daibutsu-den Hall можно совершить еще один ритуал. Нет, лезть в еще одно отверстие не нужно. У деревянной статуи бодхисаттвы Кшитигарбха в смешных красных одеждах (японцы зовут его Дзизо), не стесняясь, нужно дотронуться до того места Дзизо, которое болит у вас. Исцеление придет.

Это лишь далеко не полный перечень того, что в храмах Нары можно сделать на удачу. Японцы любят предсказания. Они покупают фигурки оленей с записочками во рту и оставляют таблички с пожеланиями и мечтами, гадают на палочках в храме. Молятся и приобретают различные талисманы. У каждого святилища всегда есть свой. А храмов в Нара-парке много.

Из важных – Кофуку-дзи, часть некогда большого комплекса из 175 зданий, от которого остались лишь трехъярусная пагода XIII века и святилище с сокровищницей внутри. И конечно, Касуга-тайся, второй по важности синтоистский храм на земле. Возле него обычно надолго замирают архитекторы и дизайнеры, любуясь строением с красными балками, белой облицовкой стен и изогнутой крышей. Место таинственное, окруженное древним лесом. Вокруг много тропинок, по обе стороны от которых стоят поросшие мхом каменные светильники, между ними блуждают олени.

Олени тут повсюду, и никуда от них не деться. Они в прямом смысле захватили Нару. На бедствие, конечно, еще не тянет, но стадо в 1200 особей чувствует себя вольготно. Олени выжимают из своего «священного положения богов синто» максимум. Завлекают туристов миндалевидными глазами, заглядывают прямо в душу. Японцы оленей боготворят. Они верят, что все парнокопытные Нары по умолчанию считаются потомками великого белого оленя, на котором с небес спустился бог-громовержец, ставший первым императором Японии. Парнокопытных кормят, тщательно за ними убирают, играют для них на горне Шестую симфонию Бетховена и обрезают им по осени рога.

Но не ведитесь на эти глаза и сердечки на мохнатых попках! Едва заметив, что турист решил раскошелиться на оленье печенье, животные начинают вести себя как пьяные английские болельщики: толкаются, лягаются, кусаются и пихаются, собираясь маленьким стадом вокруг кормильца. Это похуже кормления бабуинов, скажу я вам. Оленья банда оставила пару хороших синяков на моих бедрах и сожрала даже входной билет в один из храмов. И вот об этом в новостях не пишут!

В маленькой рыбацкой хижине, которая стояла на берегу Внутреннего моря, прямо посредине комнаты ярко горел очаг, над нами на решетке подрумянивались гребешки, устрицы и рыба. Вокруг суетились бабушки, все одинаково одетые: в белых платочках, рубашках, цветастых юбках и красных передниках. Погода в Тобе была хмурой, то и дело моросил дождь, а внутри было уютно, и выходить никуда не хотелось. Бабушки подливали чаю, переворачивали морепродукты, хихикали, прикрывая морщинистыми руками улыбки. И ничто в них не выдавало главного: все они были представительницами древнейшей профессии – «морскими девами» ама. Теми, кто, ныряя на глубину, собирает вручную жемчужных устриц, морских ежей и прочих съедобных моллюсков. Вот этих самых гребешков, что томились на огне.

Первые упоминания о ныряльщицах ама, которые умели опускаться на большую глубину и надолго задерживать дыхание, появились в одном из сборников японской поэзии почти 2000 лет назад. Затем, веками позже, этих морских нимф стали изображать на эротических гравюрах. Все дело в том, что ама работали обнаженными – любые костюмы им только мешали. Немудрено, что поэты воспевали красоту «морских дев», скрывающихся в пучине вод, художники были очарованы изящной наготой, сравнимой с куртизанками эпохи Эдо. Но это был лишь растиражированный образ. В работе ама не было никакого гламура, только тяжелый труд, полный рисков.

Впрочем, ама никогда не были похожи на кротких японок, «морские девы» были вне традиционного общества – хорошо сложенные (за сезон они теряли до 15 кг веса), загорелые, самодостаточные, решительные и жизнерадостные.

Стать ныряльщицей ама без родословной в несколько поколений в Японии почти не представлялось возможным. Дочери вырастали, помогали своим матерям, сначала присматривались к технике фридайвинга: учились управляться с острой палкой, охотясь на осьминогов и скатов, с веревками и ножами, таскали корзины с водорослями, помогали продавать улов. В 20 лет любая из ама могла спокойно искать добычу на глубине 20 метров и находиться под водой от одной минуты до двух.

Считается, что самое глубокое дыхание ама имеют в возрасте от 30 до 40 лет, некоторые могут не дышать и вовсе до двух минут. И погружаются дамы до преклонного возраста – даже когда им за 70, как этим гостеприимным бабушкам, они еще вполне способны добыть на морском дне всякого нужного.

Показательные выступления ама проходят в центре Mikimoto Pearl Island. На маленьком кораблике приплывают несколько женщин в белых костюмах, больше похожих на защитную амуницию, которую носят во время эпидемий, ныряют на забаву публике. Демонстрируют правильный заход в воду – пяточками наверх, кидают в огромные деревянные кадушки оке охапку найденных устриц и удаляются под аплодисменты.

Жемчуг уже давно не добывают таким образом. Жемчужницы на ферме в префектуре Миэ производят перламутровые драгоценные горошины под надзором технологов почти по годичному расписанию. Это как раз Кокити Микимото принадлежит идея искусственного культивирования жемчуга, которая ему принесла миллионы и сильно подкосила бизнес ама. Жемчужному королю пришлось задейстовать ама хотя бы в шоу, он облачил их в белые костюмы, в которых ныряльщицы и стали работать.

История «морских дев» скоро канет в пучину вод Внутреннего моря. Это раньше рабочий табель ама был напряженным: женщины дружно выходили в «час угря» (в девять утра) в море, делали несколько заходов за день, обычно два или три, проводя каждый раз под водой в общей сложности до часа и больше, погружаясь в среднем раз двадцать – тридцать. Современные японки нырять с голой попой в океан не желают, не хотят даже в гидрокостюмах, поэтому большинство ама уже на пенсии и разве что развлекают туристов воспоминаниями о том, как это было, да ныряют, чтобы быть в форме, в теплое время года. Говорят, в Японии осталось около 2000 ама и в префектуре Миэ живет больше половины. И наши старушки были из этого числа.

Рыбку и моллюсков с пылу с жару бабушки ама разложили по тарелкам и сели умиляться от радости, что мы уплетаем обед за обе щеки. Как только «внучки» насытились, стало совсем как в гостях у родных. Бабушки развеселились, начали наряжать нас в ныряльщиц, правда, не нагих, а пенсионного возраста: повязали нам платочки, переднички и затянули в хоровод.

Когда уже погас огонь в очаге, пришла пора уходить, бабушки нас обняли на прощанье, а Рейко – самая маленькая из всех русалок – сунула мне в ладонь маленький мешочек-талисман, чтобы море ко мне было всегда благосклонно и богато уловом.

За утренним супом мисо в гостиничном ресторане я прочла в местной англоязычной газете о том, что городу Ига в префектуре Миэ требуются ниндзя. Ощущалась их нехватка, несмотря на заработную плату эквивалентом 85 тысяч долларов. Причем это гораздо больше, чем они зарабатывали в Средние века. Даже представила себе собеседование на должность с местным HR: «Почему вы хотите стать ниндзя? А какие у вас навыки в метании сюрикенов? Есть ли опыт ликвидации объектов?» Интересно, берут ли женщин?

Ига – уютный городок, где вроде бы как зародилось движение людей в черном. В Ига-рю и Кога-рю базировались лучшие школы ниндзюцу во всей стране, учеников смолоду учили боевым искусствам, тайнам шифрования, мастерству быть незамеченным, травологии и применению ядов, основам дайвинга, скалолазанию, ориентированию на местности и совершенствованию собственных чувств, особенно осязания и обоняния. Но среди населения в сто тысяч человек уже не найти ни одного представителя клана, а самих ниндзя можно пересчитать по пальцам. Все они сотрудники музея Ига-рю или международного центра исследований ниндзя.

Первым делом в музее, который выглядит как типичный сельский дом, ты жестко разочаровываешься, ведь все твои стереотипы рушатся. Среди стендов с хитрым оружием и экипировкой для хождения по болотам ты внезапно узнаешь, что ниндзя никогда не носили черное, а облачались в темно-красные, темно-синие или коричневые мешковатые костюмы. А в свободное от заданий время и вовсе были фермерами, даже соседи не подозревали, что эти достопочтенные крестьяне – диверсанты и наемные убийцы.

Но затем ряженые актеры наглядно демонстрируют тайные ходы за бумажными стенами, лазы под циновками и ложные двери, дают небольшое представление с драками. Но не говорят о том, что происходило с теми, кому случалось провалить задание, а ведь их варили в кипятке.

Странно, что искусству ниндзюцу не нашлось места в современную эпоху и услуги наемников оказались невостребованными. Больше нет желающих плеваться ядовитыми стрелами через фукию, сидеть в пруду с лягушками и дышать через трубочку, выслеживая какого-нибудь гада.

Все превратилось в шутовство.

Образ ловкого неуловимого шпиона, находящегося на службе у самурая, Ига эксплуатирует нещадно. Проще говоря, слово «ниндзя» добавляют ко всему, что продается: от мороженого до отелей. Ну и конечно, всем полагается нарядиться.

Покряхтывая, я замоталась в черное, прикрыла лицо как надо, чтобы не узнали соседи, если я полезу на задание завалить бывшего мужа, взяла в руки пластмассовый меч и встала перед зеркалом, дабы отрепетировать позы для фотосессии и выучить движения нуки. Отражение надо мной подтрунивало. С образом ниндзя меня роднила только черепашка, причем явно похожая на мать Микеланджело. Впрочем, ничуть не расстроившись, я покрасовалась перед камерой. Местный фотограф не выдал себя, хохотал, наверное, дома. Те снимки, клянусь, не увидит никто.

Хотя, наверное, было бы забавно затеряться в толпе самых разных людей, наряженных в костюмы убийц во время фестиваля ниндзя – неуклюжих, высоких, в очках. И заодно было бы неплохо овладеть рецептами травяных сборов, которые могут заставить врага усомниться в здоровье, и нанесению вреда одним нажатием пальцев в особые нежные точки на теле. И еще, пожалуй, я бы научилась ходить бесшумно.

Остановиться на ночь мы, естественно, планировали в ниндзя-отеле. Но случилось непредвиденное: ниндзя-номеров хватило не всем. Об этом с грустью в лобби объявила наша гид Мидори-сан, однако тут же взбодрилась: «Но мы устроим лотерею с призами и разыграем их, чтобы никому не было обидно». Она начала копаться в своих многочисленных авоськах, которые повсюду носила с собой, и достала заранее приготовленные карточки.

Тем, кому не повезет переночевать в обители ниндзя, полагался утешающий приз – сумка-шопер с ниндзя. Мне выпал счастливый лот, а в качестве бонуса также полагался красиво завернутый рулон туалетной бумаги. С картинками сюрикэна по всей длине.

Поднявшись на ниндзя-лифте на свой этаж, я с волнением открыла номер. Ниндзя-номер выглядел примерно так же, как и тысячи типичных гостиничных комнат – с кроватью, столом, креслом. Не было ни тайных лазов, ни секретных дверей к соседу. В шкафу обнаружился брючный костюм темных цветов с пояском. Мне он был мал. На кровати лежал подарочный набор – пластмассовый меч синобигатана и сюрикэн. И интригующая записка, в которой было указано, что вся информация о проживании в отеле, а также пульт от телевизора и табличка «Не беспокоить ниндзя, он готовится к заданию» находятся в тайнике. Где бы он мог быть, неужели под стулом?

Я держала палочками прозрачный склизкий кусочек рыбы и не сводила с него глаз. Я никак не могла решиться положить его в рот. И дело было не в том, что выглядел он совсем неаппетитно: это была рыба фугу, чей яд примерно в 1200 раз опаснее цианистого калия. Смертельная доза составляет всего лишь один миллиграмм соответственно, яд одной рыбы фугу может убить 40 человек.

Надо признать, что из богатого ассортимента удивительных блюд в Японии деликатес из фугу – это самое странное. Крошечная доза яда иглобрюха способна раскрасить вечер удивительными ощущениями и чудесной эйфорией, а чуть большая порция отправит гурмана к праотцам, причем вместе с поваром, который по традиции должен сделать себе харакири, если клиент за поеданием рыбы фугу несвоевременно почил. Я не могла не думать о последствиях. А вдруг я начну чувствовать это ощущение онемения в уголках рта, свидетельствующее о том, что яд начал действовать? Я же завещание не оставила, не стерла в компьютере всякое, что не должно попасться на глаза наследникам. Даже несмотря на знакомство с шефом, имеющим лицензию на разделку рыбы фугу, несмотря на репутацию ресторана, было не по себе. Противоядия-то не существует. Сейчас, правда, все гораздо прозаичнее: фугу выращивают на фермах, где ей не позволяют есть всякий донный мусор, оседающий в иле и превращающийся во внутренних органах иглобрюха в токсичные молекулы яда тетродотоксина. Впрочем, даже несмотря на это, ежегодно несколько человек все же проигрывают в гастрономическую рулетку.

Я наконец-то решилась. Фугу жевалась плохо. Сашими, которое полагалось закусывать шалотом, было откровенно невкусным. Эйфории не наступило, но пришло удивление. В чем смысл этой игры со смертью?

На столе моноресторана в Такамацу, где подают только фугу, коих на острове Сикоку несколько, стояли еще тарелочки с рыбой, приготовленной иным способом. Я так же боязливо попробовала вареную фугу-зосуи, томленную в соусе, во фритюре, я опустила кусочек рыбы в котелок с бульоном, чтобы получилось набэ. И ничего из этого не вызвало восторга. По факту это была склизкая безвкусная пища.

Я прислушивалась к себе и к ощущениям. Не крутит ли живот, не холодеет ли душа. Опрокинув чашку саке в надежде на пейринг с добрым финалом, я поблагодарила хозяина и вышла совершенно голодной. Гастрономический древний опыт остался мною непонятым. Но размышлять об этом бесполезно, поскольку тут я ступаю на зыбкую тектоническую плиту, способную вызывать землетрясения в среде гурманов. Не говоря уж о коренных японцах.

Пробовали ли вы свеженарезанный гуидак? Чтобы сделать сашими, нужно выбрать в аквариуме задумчиво качающегося моллюска, поразительно похожего на мужской член, ошпарить его кипятком, опустить в чашу со льдом и снять кожицу. Нарезать мелкими кусочками и съесть с лимонным соком.

А варили ли вы как-нибудь в сладком сиропе свинину до карамелизированного состояния, чтобы получилось блюдо, которое обожают долгожители Окинавы? Они едят его вприкуску с орехом гингко.

А ели ли вы хоть раз на японских рынках? На Цукидзи в Токио, конечно, готовят божественные суши, а как насчет огромных глаз тунца, прозрачных мальков сирасу или копченых свиных морд?

Забронировали бы стол в ресторане, где все блюда из тофу, коих много в Киото? А видели ли вы, как готовят знаменитые пирожные мочи по старому рецепту, когда тесто просто со всей дури бьют палкой?

В гастрономическую культуру Японии я погружалась медленно, с каждым разом открывая что-то новое. В самую первую поездку, давным-давно, я страшно удивилась, когда узнала, что суши (правильнее все же будет «суси») надо обмакивать в соевый соус рыбкой, а не вымачивать в нем рис.

Затем я познакомилась с настоящей кухней тэппанъяки и завороженно смотрела на стейки из говядины, которые жарили передо мной серьезные шефы. Я ела колобки из осьминогов такояки и лепешки окономияки в Осаке, готовила омлет с гойей, постигала всю культуру бенто и созерцала красоту поданных блюд. Квинтэссенцией стала церемония кайсеки в Киото, но это вообще сильно на любителя. Я все еще не достигла того уровня эстетики, с которым нужно чинно вкушать все крошечные блюда на десятках тарелочек.

Однажды на званом обеде в честь начала сезона сакуры нам был подан обед от знаменитого шефа. Поскольку дело было в онсене, полагалось прийти в юкате и есть за маленькими столиками. Меня смутило появление самого кулинарного гения, который отчего-то вполз в залу на коленях и много кланялся, представляя свой праздничный сет. Перед нами поставили блюда, которые были украшены аккуратно вырезанными из овощей цветочками сакуры. Огромный лобстер, спрятавшись по брюшко в чаше, обещал вкуснейшую трапезу. Когда после долгих церемоний мы приступили к еде, я с удивлением обнаружила в тарелке лишь пустой панцирь и… больше ничего. Я незадачливо поковырялась палочками в чаше, но не нашла ничего съедобного. Посмотрела на других гостей, которые также были немного взволнованы. Лица официантов не выражали ничего. Ладно уж, я сдалась и попросила объяснить тонкости. Оказалось, у лобстера надо было съесть глаза.

Урок сябу-сябу мне как-то преподала прапраправнучка самурая Ханзабуро Йошикацу на Сикоку. Она держит в старом семейном доме ресторан. Ингредиенты – крабы – полагается варить самим в бульоне даси, оттого получается вкусно. На Сикоку, четвертый по величине остров в Японии, кажется, вообще нужно ехать как раз за гастрономическими забавами. Помимо вышеупомянутых ресторанов фугу здесь работает более 800 заведений, это родина удона. Традиционную пшеничную лапшу в бульоне сануки-удон в ничем не примечательных ресторанчиках подают в огромных деревянных кадушках, один тазик берут сразу на семью. Лапшу едят с неэстетичным шумом, затягивая ее губами. По вкусу блюдо кажется пресноватым, в кадушку хочется плеснуть кружку соевого соуса, добавить креветок, ростков бобов. Однако к лапше подают только палочки и батат в темпуре. Но отнесем это к ярким гастрономическим опытам Японии.

«Лысая горилла?» – я подумала, что ослышалась. Или, может, гид Национального парка вулканов в Руанде попросту подшутил надо мной, ведь слишком уж я беспокоилась о том, к какой группе горных горилл нам предстоит отправиться. Я не знала, смеяться или расстраиваться от такой новости. Серьезно? Мне досталась лысая горилла? Ранним утром я стояла в офисе парка и слушала инструктаж перед великим походом к редчайшим видам животных – горным гориллам. «Подопечных» распределяют каждое утро в офисе среди тех, кто заплатил нехилый взнос в полторы тысячи долларов. Семьи для группового визита подбирают по принципу физической подготовки туристов и удаленности горилл в горах. Десять обезьяньих сообществ привыкли к ежедневным визитам людей, еще за одной дикой группой наблюдают ученые. Есть семьи большие, где даже имеется несколько альфа-самцов с серебряным окрасом, достигших зрелости, тут их зовут сильвербеками.

Высказать свои предпочтения, какую из семей хотелось бы увидеть, наверное, можно, но не факт, что они будут учтены. Нам досталась группа Сабийньо, известная своими самцами – единственным в мире лысым по кличке Биг Бен и предводителем Гухондой, родившимся в 1971 году, то есть старейшим и самым крупным сильвербеком в Руанде. Всего же в семье Сабийньо насчитывалось 19 особей.

Фредерик вводил нас в курс дела, инструктаж был прост. Ничего не трогать колючего, странного, не пытаться это есть, говорить только шепотом, держаться группы, которую будут сопровождать вооруженные АК-47 треккеры и портеры – они будут нести всю поклажу, помогать карабкаться в горы и съезжать с грязных холмов, обходить болотистые местности. Завидев горилл, рекомендовалось поздороваться и затем наблюдать за их жизнью с расстояния не меньше 7 метров. Ближе подходить запрещено, но запрет часто нарушают сами приматы. Если гориллы полезут обниматься, а такое редко, но случается, предписывалось действовать по обстоятельствам. Я уже хотела обнять лысого. Ну или самого старого.

Несмотря на свой внушительный торс и сильные руки, горные гориллы совершенно неагрессивны. Но свою территорию они все же охраняют и чужаков в свой лесной круг доверия не пускают. Если сильвербек начнет бить себя руками в грудь, смотреть ему в глаза и продолжать снимать нельзя. С большой вероятностью можно получить затрещину и заодно набор явно матерных горилльих ругательств.

Как долго нам предстояло искать горилл в лесу, было неизвестно. «Возможно, мы встретим группу на полянке уже через минут тридцать, но есть вероятность, что и спустя три часа мы все еще будем блуждать по дождевому лесу», – продолжал Фредерик. И хотя треккеры, которые наблюдают за гориллами, знают их примерное местонахождение к рассвету и сообщают гидам информацию с координатами, спустя несколько часов мохнатая семья может запросто сменить дислокацию.

Нас в группе было шестеро гоминидов, приехавших в Руанду и желающих своими глазами увидеть исчезающий вид горных горилл, из тех 80 туристов, которым ежедневно выписывают официальное разрешение. Свое мы оформляли за полгода, и кто бы знал, что я получу столь забавный бонус – лысую человекообразную обезьяну. Отгрузив портеру все сумки и гаджеты (по рукам мы ударили всего за $10), отправились через ромашковое поле в дебри тропического леса. Для удобства каждому из членов нашей походной команды выдали красивую резную трость с головами горилл на ручке. Шли мы довольно бодро. То продирались через непролазные леса, которые шедшие впереди ребята громили мачете, то пересекали какие-то болотистые местности, спотыкаясь о кочки, то почти «плыли» сквозь поля с травой в человеческий рост.

Над дождевым лесом Вирунги висели тяжелые облака. Я втайне обращалась к Вселенной, чтобы дождь зарядил потом, уже после того, как мы увидим горилл.

В окутанном туманом лесу на склонах горы Вирунга было и так влажно и грязно. Идти было тяжело, чувствовалась высота. Я переживала, что не выдержит техника, будут запотевать объективы и я лишусь возможности менять линзы.

«Почему Биг Бен облысел?» – не удержалась и спросила я Фредерика, одновременно уворачиваясь от ветки, летящей в лицо. Рейнджер рассказал, что Бен потерял шевелюру будучи совсем молодым, врачи не установили причину, а в целом он абсолютно здоров.

Биг Бена мы увидели первым, он сидел в зарослях бамбука и задумчиво жевал свежие ростки. Его мощное тело, крупное, мускулистое, было покрыто блестящими черными волосами, кожа на груди и животе, вполне себе пивном, отливала серебром. На лысине лежал маленький желтый листочек, упавший с дерева. Время от времени Биг Бен поднимался, поворачивался к нам крепким задом, демонстрируя сильные накачанные ягодицы и бедра, и ловко, буквально одной лапой, ломал очередное дерево.

Лысина с волосами по бокам, как у профессора философии или инженера НИИ, явно снижала градус брутальности, сильвербек Бен выглядел добряком. Вполне возможно, он таким и был, огромный самец не обращал на нас никакого внимания, хотя мы стояли довольно близко. Все киношные аналогии с огромной гориллой, крушащей здания и швыряющей людей одной левой, моментально забылись.

Его семья находилась неподалеку. В зарослях, похрюкивая от веселья, носился, ловко опираясь на костяшки пальцев рук, молодняк. Треккеры называют их траблмейкерами, именно они могут сами подойти к людям очень близко, любопытствуя. Чтобы не мешать гонкам, мы присели на несколько минут, пока молодые гориллы не умчались подальше. На нас подростки не обращали никакого внимания, кроме одного дерзкого момента, когда, заигравшись в догонялки, один из юнцов довольно ощутимо пихнул лапой мою соседку, пробегая мимо, и та свалилась кубарем в кусты.

Основная группа приматов отдыхала на маленькой вытоптанной полянке, среди папоротников и гигантских лобелий. Огромный сильвербек Гухонда лежал, как падишах, в самом центре гарема, вокруг него сидели его самки, мамы прижимали к груди кучерявых малышей, чьи забавные мордочки, маленькие ладошки и пяточки вызвали такое же умиление, как и при виде человеческих детенышей.

Кто-то из молодых самок невозмутимо нежился на свежей траве, кто-то лакомился листьями чертополоха. Повадки приматов – неосознанные почесывания разных мест, ковыряние в носу и даже пускание газов – слишком уж были похожи на наши в те моменты, когда за нами никто не наблюдает. «Да это же прям я, в такой же позе сериалы смотрю», – думала я.

Гориллы способны издавать 26 звуков, и с их помощью, оказывается, можно наладить первую коммуникацию. «Доброе утро» на их языке сильно похоже на легкое покашливание, словно прочищаешь горло – кхе-кхе. Гориллы реагируют мгновенно, ответное «кхе-кхе» вызывает бурю эмоций – от невероятной радости до чувства родства. Все же наши ДНК совпадают почти на 98 процентов. Интересно, на каком повороте эволюционной дороги мы пошли своим путем, оставив собратьев по геному в дождевых лесах?

Еще недавно на территории трех стран – Руанды, Уганды и Демократической Республики Конго – насчитывалось всего 680 особей. Во времена, когда спасением горилл занялась Дайан Фосси, их и вовсе было 250.

Дайан многое сделала для сохранения вида, но поплатилась жизнью из-за своего непримиримого характера. Она не только отчаянно и всеми способами боролась с браконьерами, но и конфликтовала с местным населением и властями страны. Однажды ночью ей перерезали мачете горло в ее хижине в горах. Убийц так и не нашли. Но совместными усилиями удалось поднять популяцию. Горных горилл теперь уже больше тысячи, но это еще все равно очень мало. Самка приносит лишь одного детеныша раз в два года. В 2023 году родились 22 малыша. В сентябре в Руанде проводят специальную церемонию Kwita Izina, во время которой всем новорожденным дают имена. Честь назвать гориллу выпадает немногим, это доверяют селебрити, посещающим страну, или выдающимся гражданам.

Рост численности популяции радует всех, но ученые начали замечать и тревожные звоночки. Группам горилл, которых становится все больше, не хватает территории обитания – площадь Национального парка вулканов всего 160 квадратных километров. Борясь за ареал, животные часто конфликтуют друг с другом. Кроме того, гориллы стали чаще выбираться из леса в деревни, чтобы полакомиться корой эвкалиптов, фруктами или фасолью. Местные жители просто отгоняют животных палками, потому что те ломают деревья и изгороди. Даже представила, как им в почтовые ящики бросают рекламки с треккингом к гориллам за $1500. А они их – веником «забесплатно».

А исследователи переживают, ведь обезьяны во время таких побегов могут подхватить какую-нибудь человеческую инфекцию. Именно поэтому на треккинг к горным гориллам нельзя выходить даже с малейшим насморком, кашлем или вирусом. Человекообразные приматы очень уязвимы для болезней. Были случаи, когда обезьяны погибали от простого риновируса, от которого у горилл нет иммунитета. За это ратовала и Дайан Фосси, считая, что туризм ускорит вымирание вида. Но пока все для горных горилл складывается неплохо, мало о каком исчезающем виде так заботятся.

Час, отведенный регламентом, прошел примерно через тысячу кадров и добрую сотню видео. Чумазая, в одном мокром ботинке, с оторванным карманом на плаще, с зудящей рукой (я все же нечаянно прикоснулась к местной крапиве), но полная впечатлений, я спустя пару часов вернулась в Bisate Lodge, чьи домики похожи на гнезда птиц или коконы гигантских бабочек. Сидя на балконе, наслаждаясь капучино с рисунком сильвербека, листая портреты черных горилл в телефоне, я не могла поверить, что все это было наяву. Я бы с удовольствием повторила этот не сравнимый ни с чем опыт прямо назавтра. Особенно селфи с лысым Беном. Но, увы, это было невозможно. Пообещала себе вернуться еще раз, да и деревенские детишки, с которыми удалось погулять пару часов, махая руками на прощанье, кричали: «Мзунгу, возвращайся!»

Накрапывал дождь. Такую погоду, когда одновременно светит солнце и идет дождь, в Руанде называют «свадьба гиены». Страна находится рядом с экватором, поэтому несколько месяцев в году дождливо каждый день. В глубинке, в одной из деревень, куда мы зарулили познакомиться с родственниками нашего гида, мне рассказали, что сильный дождь может остановить тот, кто рожден в семье последним, если покажет голую задницу небу. Но поскольку ливень никого не беспокоил, снимать портки чей-то мелкий не захотел.

В деревнях руандийцы верят во всякую ересь. Самый большой страх – быть покусанным привидением, которое живет в кронах деревьев. Именно поэтому никому не придет в голову забираться туда для сбора плодов в полночь. А одна женщина уверяла меня, что не может забеременеть по причине того, что у нее в животе живет крыса, которая съедает зародыша, как только ей удается зачать. Снадобья от такого диагноза у местного травника нет. Зато есть масса других, местный хилер подберет лекарство от всего – и от мигрени, и от нестоячки. До больницы мало кто доезжает, все сельские жители, как и везде в Африке, бедны.

Мы ехали уже пару часов, и все это время я не отрываясь смотрела в окно машины. А за ним мелькали деревни, хижины в полях, где часто остаются на ночь фермеры.

Почти все, кто живет далеко от столицы, заняты в сельском хозяйстве: выращивают бобы, маниоку, ирландский картофель, кукурузу, сорго и бананы. У большинства фермеров нет никаких сельскохозяйственных машин или агрегатов, облегчающих работу, нет даже фургонов для перевозки овощей. Овощами набивают огромные мешки общим весом до 100 кг и перевозят на велосипеде. Но у многих нет и его. Люди ходят везде пешком, вдоль дорог всегда многолюдно, ездят фермеры, женщины носят на головах огромные охапки с хворостом. Этому таланту я вообще не перестаю удивляться. Африканская девушка с грацией антилопы способна носить на голове тазы с ананасами, корзины со свежевыстиранным бельем, чемоданы с поклажей, швейные машинки.

Из-за большого пешеходного трафика вдоль дорог разрешенная скорость составляет максимум 60 км/ч, и то на некоторых участках. Чаще всего автомобиль тащится медленно, успеваешь пересчитать тысячи холмов, понаблюдать за детскими играми, женскими сплетнями у сельпо и не перестаешь удивляться одному невероятному для африканской страны факту – в Руанде идеально чисто! Даже в самых маленьких деревнях никто не складирует мусор на задворках, даже в центре столицы вы не увидите нигде куч мусора. Все потому, что вся страна выходит на масштабный субботник один раз в месяц – в последнюю субботу. На языке киньяруанда есть слово «умуганда», означающее «собраться вместе, чтобы помочь другому человеку». Жизнь в эту субботу замирает на некоторое время, потому что все руандийцы занимаются общественно полезными работами.

И сегодня как раз она и была. Люди убирали улицы, рыли ямы, возились со своими домами, размахивали метлами и красили заборы. Для страны, где практически 70 % населения живет за чертой бедности, это просто удивительно. Кроме того, Руанда еще и самое густонаселенное государство в Африке. Пожалуй, это единственная на моей памяти страна, которая опровергает равенство между бедностью и грязью на улицах и озлобленностью. Потому что руандийцы добры.

Их часто называют улыбчивой и приветливой нацией. И это правда. Мне улыбались везде, где бы я ни остановилась по дороге в Кигали: поддатые мужчины с пивом, отдыхающие после тяжелого дня, женщины в ярких нарядах умушанана, занимающиеся плетением на улицах, детишки, пожилые люди махали рукой. И это несмотря на все жуткие испытания, которые им пришлось пережить во время геноцида тутси в 1994 году. В Руанде сегодня безопасно как нигде в Африке. Здесь есть поговорка «Utaganiriye na se ntamenya icyo sekuru yasize avuze», которая в переводе звучит примерно так: «Тот, кто не разговаривает с отцом, не будет знать, что сказал дедушка». И они помнят и разговаривают друг с другом. Хотя и передают из уст в уста всякие мракобесные легенды про котов на длинных ногах или птиц-стервятников.

«От разъяренного слона нужно убегать спиралями из стороны в сторону» – очередной лайфхак от нашего нового гида уже в Национальном парке Акагера отложился в голове с пометкой «надеюсь, не пригодится». Мы разглядывали стадо слонов. Несмотря на сильный ливень, гиганты совершенно умиротворенно ломали ветки деревьев и лакомились сочными листьями. Мамы-слонихи поглаживали хоботом своих малышей, рядом носились два подростка, играя друг с другом. Сложно было представить, что может вывести слона из себя, чтобы он бросил свои слоновьи семейные дела и погнался за человеком. Впрочем, сидя в машине-веко, чувствуешь себя в полной безопасности: крупные животные и хищники воспринимают автомобиль как нечто большое и явно невкусное и по большому счету полностью игнорируют наше в нем присутствие.

Национальный парк Акагера начинается вскоре за тысячным холмом Руанды – там, где мир неожиданно из вертикального, где линия горизонта похожа на кардиограмму гипертоника, превращается в зеленый и горизонтальный, с озерами и оранжевыми дорогами, папирусными болотами и низким кустарником. Благодаря такому разнообразию биосреды в Акагере обитает большое количество видов животных, только одних птиц более 500. Столько копытных, что в подвидах антилоп не разберешься и за неделю. Хотя все начинают с «вкусных» и «несъедобных». Едва мы въехали за ворота, как из-за высокой травы начали выглядывать рыжие мордочки бородавочников, поднимать головы из грязных луж буйволы, бросаться врассыпную импалы. Не встретили мы только людей.

Акагера – небольшой парк по меркам некоторых африканских гигантов. Но тем не менее это дом и для большой пятерки: носорога, льва, буйвола, леопарда и слона, – и для малой: слонового прыгунчика, жука-носорога, леопардовой черепахи, буйволового ткача и муравьиного льва.

Уже по дороге в кемп Magashi встречаешь стада зебр и антилоп, слонов, бородавочников и жирафов. Но все же на «правильное» сафари выезжают с рассветом и в предзакатные часы. Именно тогда в саванне случается с голодухи самая большая активность. Кругом рыскает зверье и просыпаются птицы. По законам природы здесь все кого-то едят.

Почти двадцать лет в Акагере царило запустение, львов и носорогов полностью истребили во время геноцида, территорию парка повстанцы сократили в три раза. Но десять лет назад правительству Руанды все же удалось почти целиком ликвидировать браконьерство и восстановить дикую природу одного из старейших парков континента. В 2015 году в Акагеру завезли семь львов, два года спустя успешно реинтродуцировали 18 черных носорогов, которые даже уже обзавелись первым потомством. А ведь их, как и горилл, оставалось в мире всего около 1000 особей. Вернулись и слоны – сегодня в парке их насчитывается больше сотни.

Первая ночь в африканском лагере всегда самая запоминающаяся. Нигде больше вы не будете засыпать под жалкий вой гиен, крики сонных обезьян, шелест листьев и хохот бегемотов. Если вы никогда не слышали, как хрюкает гиппопотам, только за этим стоит отправиться в Африку. Лагерь, разбитый у любого озера, предлагает этот ни с чем не сравнимый опыт – затаившись в темноте, слушать, как хохочет где-то совсем рядом с тентованным домиком бегемот. Звуки, летящие над озером, разносятся далеко, и кажется, что гиппо, выбравшись из воды, гомерически, словно актер, играющий роль злодея в ТЮЗе, смеется буквально в метре от твоей кровати. Так было и в этот раз, когда я, утопая в белоснежных подушках, прислушивалась к звукам африканской ночи в Magashi Сamp, новом лагере, разбитом на берегу озера Руаньяказинга. По уверениям местных гидов, в небольшом водоеме жили семь сотен бегемотов.

В дверь постучали. «Good morning, Lady! Wake up, miss Olga. I bring to you a cup of coffee!» – «Муракози (спасибо)», – пробормотала я сонно. Кофе в мою африканскую постель принесли еще затемно. Рассвет ожидался через час, но надо было вставать. Распорядок дня африканской лагерной жизни суров: подъем часов в пять утра. Душ спросонья, горячий кофе с печенькой, легкий завтрак, который поглощаешь в состоянии дремоты. Осознание того, что в Африке наступает утро, приходит, когда ты уже видишь туманную поволоку над озером. Еще полчаса сна урывками во внедорожнике – и вот он, первый жираф дня, выглядит на портрете отлично, как лучший работник месяца. В кэмпе за тебя побеспокоились обо всем: в машине лежат теплые пледы, дождевики, вода, снеки, горячий чай и кофе, бинокли. Да что там, в Magashi все делают за тебя.

Накануне сафари, вечером, в баре к нам подошел рейнджер Адриан. Он представился, вкратце рассказал о том, что нас ждет, и спросил, кого бы нам хотелось увидеть. Вопрос застал врасплох – хотелось увидеть всех и вся: и большую пятерку, и малую, птиц и самых разных зверей. Но оказалось, наобум лучше не ехать. «Тогда давайте начнем со львов», – предложила я. Я обожаю африканских кошек, знаю обо всех их милых особенностях. Например, я многие годы живу с осознанием того, что у самцов очень короткая память. Львы помнят лишь то, что происходило в их жизни последние 5 минут.

Сафари в Национальном парке Акагера кажется домашним, а местный прайд и вовсе почти родным. Львиную семью отслеживают с помощью треккера, установленного на ошейнике одной из самок. Все, что нужно, чтобы обнаружить местонахождение прайда, – специальный локатор с биппером. С другими животными большой пятерки это не работает, больше ни у кого ошейников нет. Поэтому сложнее всего увидеть леопарда, скрывающегося большую часть дня в густых кронах деревьев, и восточноафриканского черного носорога.

Адриан заглушил мотор внедорожника. Достал антенну, включил устройство на прием, вышел из машины и поднял конструкцию над собой. В предрассветной саванне раздались тихие сигналы биппера. Рейнджеры ориентируются по звуку, поворачивают антенну по сторонам света, чтобы поймать более мощный сигнал и понять, где львы. Оценив ситуацию, Адриан снова сел за руль, и через полчаса мы нашли большой прайд. Малыши резвились на полянке, мамы делали вид, что дремали, но сами зорко следили за своим потомством. Не видно было только самцов.

В лагерь мы возвращались уже затемно. Наш гид Адриан включил инфракрасный фонарь и рыскал им по деревьям, дороге и кустам. То и дело красный луч освещал оскал гиены, трясущегося кролика, отражался в маленьких глазах бегемота, вышедшего из озера на ночную прогулку по саванне. Большинство гиппопотамов покидает водоемы в темное время суток, я силюсь представить, сколько их на самом деле бегает в кромешной тьме по саванне и возле номера.

Ту львиную семью мы захотели увидеть снова через пару дней. Как и в первый наш раз, воспользовавшись треккером, мы приехали на место, но никого не было видно. Мы битый час кружили в радиусе километра и никак не могли найти прайд. Адриан снова и снова доставал локатор, мы отчетливо слышали звук: львы были где-то здесь – и их не было. И тут Адриан рассмеялся, он наконец-то заметил кошек. Они мирно спали в кроне дерева, которая полностью скрывала их от посторонних. Совсем рядом с деревом даже спокойно сидели бабуины, ковыряясь в траве, совершенно не чувствуя опасности над своими головами.

Бабуины и оливковые павианы, буйволы, голубые мартышки, марабу, крокодилы, гиены, слоны, цесебе, ситтатунги, блуждающие в ночи бегемоты – кого мы только не встретили за два дня! Всех увиденных я педантично вносила в дневник юнната, который выдают постояльцам. В длинных списках птиц я потерялась и просто поставила жирную галочку напротив страуса марабу. Он, кстати, участник большой уродливой африканской пятерки, которую собирают как пасьянс те, кто уже видел большую и малую. Нарисовала я и грустный скетч.

Мы уже уезжали из парка в Кигали, когда наш гид заметил у обочины новорожденного теленка буйвола, который лежал на солнцепеке и был настолько слаб, что не мог даже еще стоять на ногах.

Это была довольно опасная ситуация: в теории, рядом с малышом могла оказаться разъяренная мать. Но беда была в том, что мамы не было рядом. Куда делась буйволица, которая пару часов назад родила малыша, неизвестно. Возможно, ее отогнали от теленка гиены или даже, может, она погибла. Какая-то трагедия явно случилась. Теленок звал маму и очень хотел пить. Рейнджер отнес его в тень и заботливо уложил в траву. Мое материнское сердце рвалось на части. «Давай его заберем, отвезем к ветеринарам или куда его можно отвезти?» – умоляла я. «К сожалению, нельзя. Мы не вмешиваемся в дикую природу», – ответил гид. «А что же с ним будет?» – волновалась я. «Если мать не вернется, то до утра он точно не доживет», – сказал рейнджер. «Да чтоб эту мамашу муха цеце покусала! – гневалась я. – Или тех, кто ее съел».

Tierrа del Fuego. Карамелькой во рту каталось название края света. Дальняя даль (а если хотите – ягодицы мира), финальная точка на карте – архипелаг Огненная Земля, состоящий из 40 тысяч островов. Дальше лишь строптивый пролив Дрейка, во время перехода по которому я буду молить днем позже всех морских богов о пощаде. Я сидела на лавочке у залива Бигл – мне нравится произносить с мягким «эль» на конце – тихого и кроткого, почти неподвижного, с темно-синими водами цвета сапфира высочайшей чистоты, и пыталась осознать себя в географическом удалении от точки рождения. Часом ранее я съела гору отменных крабов в ресторанчике на главной улице Ушуаи Сен-Мартен, присмотрела говядину на вертеле на ужин, поставила в паспорт памятный штамп с пингвином, приобрела сертификат, подтверждающий, что я побывала на краю света, попросила мужчину в тюремной робе сделать мне снимок у таблички, извещающей, что дальше только Антарктика. И вот уже битый час я любовалась кораблем, стоявшим на причале в порту, на котором завтра мне предстояло отправиться в самое эпичное путешествие моей жизни – к Антарктиде.

На краю света в ноябре предполагалась весна, но погоде было на это ровным счетом наплевать. За один только день она поменялась 33 раза. Неизменно было только одно – на Мальвинских островах всегда ветрено. Роза ветров тут вполне способна дать смачную пощечину, если ты спасовал перед ней и нерасторопно повернулся не той стороной. Абсолютно все вещи в моем чемодане имели пометку «непродуваемое», а кое-что даже не пропускало влагу. Я была готова.

Я наблюдала за тем, как разгружаются в порту большие баржи, а краны укладывают разноцветные контейнеры, как кирпичики «Лего», в целые геометрические кварталы. Ушуая – это еще и большой морской грузовой хаб, который хоть и потерял свою былую славу после открытия Панамского канала, но все еще является важной локацией в мировом судоходстве.

Туристам, которые добрались до самого южного города мира Ушуаи, показывают красоты Огненной Земли в национальном парке и жуткую тюрьму, которую открыли в 1888 году, куда ссылали в наказание каторжников со всей Южной Америки. Вот же причудливо складываются обстоятельства – мы платим нынче огромные деньги, чтобы оказаться здесь по доброй воле.

Край света словно большая книга душ. Сюда всегда заносило либо отважных, либо по ошибке, либо по волчьему билету. О человеческих судьбах можно послушать много историй, местные краеведы уже собрали более 3 тысяч досье, в основном преступников, которые оказались на краю географии. Правда, первая запись в этих хрониках островов все же должна быть за Магелланом. Сослепу в XVI веке, когда нелегкая в поисках южных берегов занесла мореплавателя в эти края, он дал название местности «Огненная Земля».

«А что горело?» – поинтересовалась я у гида. Оказалось, костры аборигенов, которые жгли их, чтобы согреться теплыми летними ушуайскими вечерами, предварительно намазав тела китовым жиром.

В честь Магеллана назвали небольшой пролив, что отделяет континент от островов, в честь судна «Бигл», на котором путешествовал отец эволюционной стратегии Чарльз Дарвин, – канал. Пролив, который стоит преградой на пути всех стремящихся в Антарктиду, получил имя в честь британского мореплавателя и по совместительству пирата Френсиса Дрейка.

В проливе Дрейка штормит как нигде на планете. Он устраивает такую трепку, что в полуобмороке представляешь, как два океана, Атлантический и Тихий, крепко перебрали при встрече и, не поделив Белый континент, затеяли драку. До Антарктиды из Ушуаи ходу без малого 56 часов. Штиля здесь почти никогда не бывает, штормит всегда: теплые воды с юга сталкиваются с холодными массами с севера, образуя огромные волны, достигающие в высоту до 12 метров.

Двое суток мне хотелось выкинуть прощальную записку в бутылке в бушующее море и отойти в летаргический сон, чтобы только не болтаться в океане над глубинами в несколько километров. Впервые в жизни меня свалила с ног морская болезнь. Пиратка в душе, морская волчица в фантазиях, я бессильно лежала в своей каюте, закрывая глаза каждый раз, когда корабль заваливался на бок и каюта погружалась во мрак.

По полу ездил от стены к стене мой фоторюкзак, а за ним весело скакали белые резиновые сапоги, выданные вместе со специальной непромокаемой фирменной ярко-красной курткой накануне. Я каталась голотурией (морским огурцом) на кровати с высокими бортиками.

После нескольких походов в туалет я поняла, что не пропаду в этой жизни и в случае чего вполне могу работать эквилибристом в цирке – дайте лишь поручень, похожий на клозетный, и точку опоры в любой плоскости, от которой можно оттолкнуться ногами. Буду показывать занимательные трюки без оглядки на законы физики. Если только когда-нибудь я доберусь до земли.

Я закидывалась таблетками от укачивания, поправляла браслеты и пластыри и даже отважно выползала дважды в общественные зоны. Первый раз – убедиться, что серая мгла экзистенциальна, второй – ради лекции про птиц Антарктики, во время которой я уснула на третьем баклане.

Я оставила попытки влиться в социум экспедиционного круиза и слегла на отметке волн в 7 метров, смиренно понимая, что пролив Дрейка – адская плата за шанс увидеть что-то необыкновенное. Все это напоминало бесконечное катание на американских горках, когда ты то падаешь в невесомость, то заваливаешься вбок, то резко стопоришься о волну. Оказалось, нам повезло, и за волнение в море отвечала миссис Дрейк, а ее супруг даже еще не начинал. Но это старая шутка с морской бородой.

Проснувшись на третий день, я поняла, что больше не качает. Мы вошли в спокойные воды где-то у Южных Шетландских островов, названных так потому, что они находятся на той же широте, что и Шотландия, только с другой стороны глобуса. Я стояла на палубе и смотрела, как мы медленно скользим по синей глади с белыми льдинами вдоль высоких гор.

«Эх, я бы тут покатался!» – с завистью сказал седовласый Йенс, мой новый знакомый из Швейцарии. Пассажиры начали появляться из кают, утомленные двухдневной качкой. Мы спешно знакомились, старались запомнить, кого как зовут. Мечтатель Гленн – бариста из Австралии, который грезил попасть в Антарктиду и несколько лет копил чаевые. Йенс и Анника – пожилая пара из Женевы, а может, и из Кейптауна или Боготы, где у них тоже были дома. Среди тех, кто не поскупился на путешествие мечты, были и доктор по литературе Университета Массачусетса Линда, и финансисты из Лондона и Берлина, и даже французская пара, решившая провести медовый месяц подальше от Бора-Бора. И я.

По плану мы должны были высадиться на одном из Южных Шетландских остров, Аитчо или Эйчо, но мало ли что там у нас указано в маршрутах, подумала Антарктика и затуманила прибрежные воды, осыпала корабль снегом в таком количестве, будто в небесной канцелярии чистили огромными лопатами самые южные крыши в мире и сбрасывали все в озоновую дыру.

Пришлось ей уступить. Так было во время этого круиза еще не раз. Потом мы не попали и в бухту Плено, и на остров Петерманн. Из-за погоды мы так и не пересекли Южный полярный круг, а это значит, что я не стала обладателем морского титула «Красный нос», который положен всем, кому повезло оказаться по обе стороны от параллели.

Для первых восторгов на замену нам был предоставлен остров Полумесяца, где мы и высадились после обеда на третий день.

Мой первый антарктический клочок суши длиной в два километра был до абсурдности кинематографичен. Пейзажи сюрреалистичной весны, словно на них наложили фильтр на несколько цветов: черный, белый, коричневый и голубой. На мрачном небе висели тяжелые свинцовые тучи. Скалы, столь кривозубые, что казалось, облака оставляют изрядные клочки, цепляясь за них. Белый снег под ботинками. Коричневые дорожки пингвинов, которые ходят по ним к океану.

Небольшая стая пингвинов чинстрапов стояла неподалеку от берега и с любопытством наблюдала за людьми в ярких спасательных жилетах. Забавные, они были похожи на детишек, которые только что научились ходить. Тонкая черная полоска на их мордочках, напоминающая улыбку, делала каждую особь невероятно приветливой. Пингвины-смайлики подходили вразвалочку все ближе, вертели головами, хлопали крыльями и даже пытались заглянуть в мой фоторюкзак. У меня возникла дилемма: по правилам Антарктики подходить к пингвинам ближе чем на 5 метров, а также пересекать их дорогу нельзя. Но как правильно поступить, если милые птицы сами идут навстречу и весьма гостеприимно настроены? Я была очарована. Чинстрапы стали моей первой пингвиньей любовью. Из 17 видов, обитающих в Антарктике, они стали моими любимцами. Ну как не влюбиться в того, кто может скользить на брюшке со скоростью 4 км в час и при этом улыбаться?

На острове Кувервиль Антарктика захватила нас в плен. Мы – это я с кучей фототехники, оператор Серхио, увешанный видеогаджетами, и Селин Кусто – внучка знаменитого океанографа Жака Ива Кусто.

Высадившись на очередной остров, мы провели на нем на несколько часов больше запланированного для съемок времени.

Контролировать строптивый нрав Антарктики, похоже, не удавалось еще никому, включая нашего капитана. Жить приходилось по фактической погоде. Погода фактическая располагала к приключениям: ветер стих, с неба сыпал почти новогодний снежок. Но это было антарктической ловушкой. Все больше Антарктида представлялась мне континентом одушевленным, разумеется, женского пола, с весьма стервозным характером.

Кувервиль принадлежит колонии пинвинов Генту. Кто-то зачем-то их однажды назвал ослиными пингвинами за их протяжные крики, хотя с виду они довольно милые – с красными клювами и белой полосой на голове. Кроме того, они не только быстрые пловцы, разгоняющиеся под водой до скорости под 40 км в час, но и известные фридайверы: Генту могут нырять на двести метров в глубину. Все это я узнала от Селин, когда мы плечом к плечу сидели в наспех выкопанном иглу, прячась от колкой метели в ожидании помощи. Болтали об озерах, что найдены учеными под толщей льда, полных живых микроорганизмов, бактерий и вирусов, которым явно не одна сотня тысяч лет. Про песни айсбергов – говорят, особенно они меланхоличны у шельфового ледника Росса.

Генту ходили около нас кругами, вытоптав дорожку, словно проверяя, как там у нас дела и все ли с нами в порядке. В целом до момента, когда полил ледяной дождь, было все не так уж плохо. Но постепенно влага пробиралась внутрь, промокла шапка, стали влажными перчатки. Аккумуляторы давно сели, техника была надежно укрыта в рюкзаках. Делать было совершенно нечего, кроме как смиренно ждать, когда Антарктика перестанет психовать.

Льды расступились так же внезапно, как и появились из белой тьмы. Макси и Родриго, члены команды Antarctic Dream, моментально кинулись в ледяное месиво, показывая нам забираться в лодку как можно быстрее. Но это оказалось самым трудным. Ни ноги, ни руки больше не слушались, я замерзла. Забраться на корабль помог Макси, заботливо подталкивая меня под мокрый зад на лестнице.

Капитан Бария лично убедился, что с нами все неплохо, и, нахмурив брови, удалился на свой мостик. Я обняла кружку с какао, уже разрумянившаяся, тихо сидела в гостиной, пытаясь найти в метели очертания Кувервиля. И как после этого, черт побери, поверить в то, что 53 миллиона лет назад здесь было тепло, росли пальмы и даже жили динозавры? Впрочем, ученые утверждают, что к 2050 году климат в Антарктике будет как в Норвегии, а горы как в Альпах.

Сложные метеоусловия всегда путали карты первооткрывателям. Вроде как первым в этих краях оказался авантюрист Джеймс Кук в 1773 году в надежде отыскать шестой континент. Вполне возможно, что прибрежные льды островов Южной Георгии его смутили, и, не поверив в свою удачу, он отчалил восвояси. В 1820 году у берегов Антарктиды ходили британцы, Эдвард Брансфилд и Уильям Смит даже дали название увиденным вдалеке скалам – Земля Тринити. Но двумя днями раньше официальные координаты Антарктиды занесли в судовые журналы Михаил Лазарев и Фаддей Беллинсгаузен. Капитаны русских шлюпов «Восток» и «Мирный» не высаживались на берег. И этот факт не давал мне покоя. Как вообще это возможно – преодолеть тысячи морских миль, бить склянки долгими неделями и даже не потоптаться по этой таинственной земле?

Тем больше гордости я испытывала, ступив сапогом уже через несколько часов на Антарктический полуостров. Я была не первым и, увы, даже не тысячным визитером – одним из 23 500 тех, кому повезло оказаться в этом бело-голубом мире в прошлые годы. А это всего лишь 0,00029 процента населения мира. Но меня не волновали цифры. Лишь координаты. Я – в Антарктиде!

Я покачивалась на волнах в заливе Андворд, сидя на борту зодиака, и протирала линзу фотоаппарата от попавшей невесть откуда капли. Как вдруг лодка подскочила на волне, и в метре от меня показалась черная спина косатки. Охнув от неожиданности, я восхищенно разглядывала через объектив огромную особь. Рядом показались четыре маленьких плавника – явно юная поросль. Мы покружились немного ради лучших ракурсов, сопроводили животных, пока те не ушли в глубину где-то уже в бухте Парадиз-Бэй. Косаток, архетипичных злодеев морских леопардов, ленивых тюленей, китов, тысячи птиц и особенно этот сатанинский дуэт поморника и буревестника мы видели каждый день, не переставая удивляться, как в таком ледяном царстве могут жить сотни видов. И признаться, внезапно появившиеся косатки отвлекли нас от важного действия – высадки на шестую часть света.

В заливе Андворд, где стоял наш корабль, находится бухта Неко, которая считается самым удобным местом для географической вылазки на материк. И на нем я топталась целый час, млея от счастья. Честно говоря, кроме факта бытия на шестом континенте делать тут особо нечего. На берегу стоит лишь запорошенная снегом, законсервированная до лучших времен аргентинская исследовательская станция, вдалеке белеет вечный снежник. Действующих станций на материковой части Антарктиды больше 30, на которых 6 месяцев в году работают более 4000 ученых. Но мы путешествовали вдоль континента и заколоченные станции на островах встречали намного чаще действующих. В честь высадки на материк нам устроили корабельную вечеринку.

Эрнест Шеклтон, английский исследователь Антарктики, умудрился забыть во время первой, ставшей неудачной экспедиции три ящика отменного виски – хайлендского солодового, купажированного, 15-летней выдержки. Об этом я думала, глядя, как в моем стакане в медовой жидкости тает тысячелетний лед, который наш бармен отколол от проплывающего мимо айсберга. Про исследователя я узнала многое во время корабельной лекции, и теперь мы обсуждали услышанное за бокалом. Через сто лет бутылки Шеклтона нашли под половицами на одной из заброшенных баз на мысе Ройдс, что на западной оконечности острова Росс, и известили об этом мир. Среди найденных бутылок три были столь редки, что производители попросили вернуть их в Шотландию на время, чтобы восстановить утерянную рецептуру 1898 года. Ведь вроде бы виски не стареет и вряд ли будет отдавать пингвиньим гуано. Но это же великий маркетинг!

Шеклтон был одержим Антарктидой, чего она ему в итоге не простила. Он вернулся сюда даже после того, как во время очередного плавания британский корабль раздавили льды, а экипажу в спешном порядке пришлось высадиться на дрейфующий айсберг и четыре месяца питаться пингвинами чинстрапами. Во время четвертой (и последней) экспедиции Эрнеста Шеклтона хватил удар, быть может, как раз из-за того забытого на базе отборного шотландского виски.

«Я выхожу на следующей остановке», – сказала моя собеседница Ханнели, когда мы стояли на палубе и восторгались падающими в воду лавинами в проливе Лемер. Это прозвучало так, будто мы едем на трамвае в ее родном Хельсинки, а мне по маршруту дальше.

Я удивилась. Оказалось, что юная девушка не турист, а волонтер фонда UK Antarctic Heritage Trust, прошедший сложный отбор на полугодовую побывку в Антарктике. На острове Годье Ханнели и ее коллега Хелен будут работать в музее, сортировать письма в самом южном почтовом отделении Земли, вести наблюдения за колонией пингвинов.

Корабль бросил якорь в Порт-Локрое спустя пару часов, и я попала на новое временное место жительства Ханнели. На острове Годье было только два дома, один из которых был жилой, а тот, что побольше, с яркими красными ставнями, служил местом общественным – в нем разместились почта и сувенирный магазин. Весь остров неспешным шагом, пропуская вперед пингвинов, можно было обойти минут за 15.

Я стояла на пляже и наблюдала за милейшей сценкой. Пингвин бросал к ногам своей самочки, утаптывающей гнездо, базальтовый камушек.

Полгода здесь? Самопроизвольно изолироваться от этого чудного мира? Условия для проживания, с точки зрения городского бездельника, сложные: принимать душ можно только на швартующихся в бухте кораблях, там же полноценно чревоугодничать. Связи никакой, интернет в ясные дни поминутно, нет ни телевидения, ни трансляций. Шопинг только в местном сувенирном за английские фунты. Маникюр, даже такой, как у Генту, – блестящий черный на розовых лапках, – не сделать. Из развлечений только шахматы и книги. Но сколько раз я читала о полярниках, которые в приступе гнева от проигрыша шли крушить сугробы вокруг дома, размахивая шахматной доской.

Не будут ли потом сниться крики ослиных пингвинов по ночам всю оставшуюся жизнь? Хотя без связи ощущение времени искажается, просто пройдет время сквозь пингвинов – и пора будет возвращаться. Плюсы тоже наверняка есть. Можно не комплексовать среди тюленей из-за лишнего жирка. Пинги бывшего не достанут. Как и новости о безумствах, происходящих в мире в другом полушарии. В конце концов, может, новые данные о жизни пингвинов Генту сделают его лучше.

«Насколько опасны айсберги?» – спросила я капитана накануне за ужином, глядя на одинокую глыбу грубоватой огранки, торчащую вдалеке в темной воде. Эрнесто Баррия, строгий, с военной выправкой, но с авантюрными искорками в глазах, как у всех этих парней, стоящих у штурвала и проводящих во льдах по полгода, даже не отшутился в ответ. «Для кораблей неопасны, в пустынных водах они видны издалека, но лучше не приближаться на маленьких лодках, потому что они периодически переворачиваются». Верхушка тает на солнце, у айсберга смещается центр тяжести, и он кувыркается вверх дном. Несколькими днями ранее Эрнесто, стоя на капитанском мостике, следил за нами в свой капитанский бинокль и громко в матюгальник отчитывал нашего гида, которого я подбивала прокатиться ради эффектного кадра через красивую ледяную арку в Шарлоттс-Бэй.

Мы весь вечер разговаривали об опасностях в Антарктике – так себе тема для тревожных, но к темному чилийскому карменеру идет идеально. Помимо льдов, представленных во всех ипостасях – вышеупомянутых, блуждающих долгие месяцы по Южному океану айсбергов, ледяной крошки, не дающей подойти зодиакам к берегу, толстым настам, которые под силу разломать только ледоколу, – в Антарктике случаются лютые морозы, снежные бури, шторма. Погода здесь вообще меняется как настроение у циклотимика. То сквозь многоуровневые тучи появляется солнце и освещает весь этот безмолвный мир и выдает столь яркие закаты, что они западают в самое сердце. То тихо падает снег, оставаясь снежинками на теплых варежках, а затем упаковывает тебя в белый саван без спроса.

С точки зрения капитана, самым сложным отрезком на пути нашей экспедиции является остров Десепшен, самый известный из Южных Шетландских островов, туда-то мы и шли полным ходом по проливу Брансфилда, планируя прибыть завтра.

Десепшен никакой не остров, а идеальная подкова – кальдера вулкана диаметром 14 км, причем действующего. Где-то глубоко под темными водами вулкан растопил ледяное сердце Антарктики и греет, греет, греет эти черные земли.

Оттого геологические процессы идут постоянно и рельеф дна меняется, оно поднимается с большой скоростью – примерно 30 см в год. Корабли медленно заходят через узкий проход «Меха Нептуна» шириной всего 400 метров, и на капитанском мостике не спускают глаз с приборов.

Похоже, это единственное место в мире, где можно «вплыть» в кратер действующего вулкана на любом судне.

Десепшен – лучшая естественная гавань в Антарктике. В начале прошлого века в этой бухте от непогоды укрывали свои корабли китобои, а на берегу бесперебойно работала станция, которая только за один сезон 1912–1913 года, согласно дневникам, переработала более 5000 китовых туш. Затем сюда пришли ученые, Чили, Аргентина и Великобритания построили исследовательские станции. Но после извержения вулкана в 1967 году люди покинули остров, оставив на память покрывшиеся ржавчиной топливные резервуары, странные металлические конструкции, покосившиеся бараки. Все эти штуки делают пейзаж неумолимо похожим на планету Железяка из книги Кира Булычева: заброшенная, странная, почти инопланетная земля на краю света.

Мы пришвартовались в заливе Порт-Фостер и высадились на берег, и я не могла избавиться от ощущения, что стерва Антарктика вводит в заблуждение. Пейзажи словно подменили – не было ни снега, ни льдов. Кругом лишь черный вулканический песок, в котором каждые сто метров торчали кости почивших морских гигантов, высокие темные скалы с терракотовыми расщелинами, покрытые пеплом ледники, старая китобойная станция и угрюмые дома исследовательских баз.

В кальдере гулял ветер. Когда порывы были особенно сильны, чудилось, будто они отрабатывают по центрифуге скал, разгоняясь по кругу, чуть спотыкаясь о самую высокую гору Понд. Ветер завывал в пустых домах и заставлял кряхтеть оконные рамы в старых бараках, едва заметно качались кресты, под которыми вечным сном спят те, кто покинул этот мир в столь странном месте.

И тем не менее сюда вся антарктическая фауна приплывает как на курорт, ведь среднегодовая температура на острове Десепшен всего лишь –2,9 °C. На теплом песочке греются тюлени и котики, у кромки воды топчутся пингвины, словно пожилые швейцарцы, готовясь окунуться в термальные источники. К марту даже взойдут растения, сплошь все как один эндемики, да что там, на Десепшене живет даже один вид мухи.

Над водой на мелководье поднимался белый пар, и было полное ощущение, что она горячая. Фактически это самое теплое место в Южном океане. Казалось, сейчас пройдусь по кромке воды – и моя нога ощутит тепло прямо через резиновый сапог и теплый носок.

На острове Десепшен принято купаться. Здесь проходят посвящение новички в экипажах судов: для того чтобы стать «своим» на антарктических рейсах, нужно занырнуть с головой.

Пассажиры начали срывать одежду и с воплями забегать в воду. И очень стремительно, но уже молча выбегать обратно. Я никак не могла решиться, все прикидывала, сколько по времени надо будет снимать куртки, флиски, шапки, термобелье, под которое я предусмотрительно надела купальник. «Оля, разве ты не старая морячка, ходившая много где?» – уговаривала я себя. Все поплыли – и мне надо. Я начала раздеваться. Забыв снять перчатки, я тут же запуталась в штанине, одновременно пытаясь стянуть сапог. Мурашками покрылись все уже открытые части тела, и нейроны, забегавшие в ужасе в мозге, начали недоуменно задавать вопросы: «Мать, куда это ты?»

Кое-как, вывернув наизнанку все вещи и разбросав их на камнях, не подумав дальновидно о том, что это позор полярника, я, завязав узлом рыжие косы на макушке, метнулась в воду. Меня сковали льды, перехватило дыхание, и мне показалось, что я обжигаюсь о холод. Иллюзия столкнулась с антарктической реальностью: температура воды по щиколотку была около 7 °C, чуть дальше – 0 °C. Через полторы миллисекунды я уже стояла, в ужасе от содеянного, на холодных камнях и, трясясь, вытиралась полотенцем. Нет, никакой бани в тех старых постройках с заколоченными окнами не было. Нет, я не догадалась взять с собой запасные трусы. Застывая на ветру, мой мозг медленно и размеренно раскладывал по слогам матерные, но очень изящные выражения.

Показывая голую задницу тюленю Уэдделла, я с остервенением натягивала на себя все, что попадалось под руку, в хаотичном порядке.

Кто-то из пассажиров похлопал меня по плечу и сунул в руку фляжку. Приятное тепло разлилось внутри, я сделала еще глоток и еще, натянула на уши шапку, застегнула молнию до подбородка и, попрыгав, окончательно согрелась. Наше вам от почетной антарктической полярницы с кисточкой.

За два дня лежки уже антарктическим тюленем на обратном пути в этой бесконечной болтанке Южного океана среди монотонных пейзажей я смаковала ощущение того, что побывала в Антарктиде. Она отпустила меня обратно, наигравшись, как предыдущими увлеченными странниками, наглядно продемонстрировав эту вечную борьбу за существование (с точки зрения пингвина) и это лютое, всегда ошеломляющее комбо из холода, монохрома, красоты, чистоты и ирреальной тишины. Мне даже казалось, мы стали подругами – две смелые женщины с непростым характером, но очень яркой судьбой.

Что-то такое было в учебниках по истории вроде. Древнее государство, письменность, первые предметы искусства. Все мы знаем, что человечество зародилось в Африке, хотя вводные данные вскоре могут измениться ввиду новых археологических находок, но будем плясать пока от того, что есть. Вернее, сделаем па сразу на несколько тысячелетий вперед и поговорим про первую цивилизацию и точку на карте, где она появилась. А случилось это в Месопотамии, или, как ее еще называют, Двуречье, где обосновалось первое общество, которое стало стремиться к своему развитию. Тут надо признать, что в ногу со временем шагали не все. 27 веков назад, до н. э., люди выстроили первые города, придумали гончарный круг и клинопись – прообраз письменности, научились наблюдать за небесами и отсчитывать время, стали оставлять заметки и писать первые блоги на глиняных табличках и даже сварили первое в истории пиво. Благодаря первой цивилизации мы делим минуты на 60 секунд, а час – на 60 минут, неделю – на 7 дней – по количеству планет, исключая Землю. Представители тех эпох оставили нам в наследство первые предметы искусства, которые они начали создавать с середины IV века до н. э., ныне хранящиеся в музеях мира.

Территория Месопотамии, если переложить ее сегодня на карты, лежит одновременно в четырех государствах: Ираке, Кувейте, Сирии и Турции. И в последней, в ее восточной части, оказаться ради исторической миссии гораздо проще. Это удивительная Турция, которой не увидишь на побережье Средиземного моря и даже в Стамбуле. Здесь люди радушны, еда вкусна, а гранаты терпки. А реки Тигр и Евфрат все так же неспешно текут.

Тигр – одна из четырех рек, вытекающих прямо из эдемского сада. Так утверждается в Библии. Увы, никто не знает точно, где он находился. Но, по-моему, весьма очевидно – у истока реки!

Длина Тигра 1900 км, и большая его часть протекает по Ираку, меньшая – по Турции. Если отправиться на кораблике из Эгила да полазить по окрестным скалам – буквально попадешь куда-то в прошлое. Вдоль скал – могилы пророков, чьи имена упоминаются в Коране, и пирамидальные древние ассирийские царские гробницы разного периода. Квинтэссенция круизная – замок Эгил, к которому ведут длинные тоннели, прорубленные в скалах.

Кораблик по другой библейской и заодно месопотамской реке Евфрат выходит из порта Халфети. Неспешно плывет мимо римской крепости в Румкале, доходит до затопленного городка Савашан, разворачивается у затопленного минарета мечети, ожидает пассажиров, решивших обогнуть башню вплавь, и возвращается обратно. Евфрат полноводен даже после жаркого лета, и, как оказалось, это хороший знак. Ведь Откровение Иоанна Богослова предсказывает, что если Евфрат высохнет, то начнется подготовка к битве Армагеддона. Некоторые из пророчеств пророка Мухаммада свидетельствуют о том, что, когда Евфрат иссякнет, на его берегах появятся сокровища, кучи золота, которые станут причиной раздоров и войн. Но пока система плотин защищает нас от воплощения древних предсказаний. И никакого золота я не видела, уверяю, так что читаем дальше спокойно!

В одной из пещер Шанлыурфы, что в мечети Мевлид-и-Халиль, родился ветхозаветный персонаж – пророк Авраам, он же Ибрахим, строитель священной Каабы в Мекке. Здесь же, неподалеку, один из древнейших городов мира – Харран, известный своими глинобитными домами. В Мидьяте, основанном в IX веке до н. э., ассирийцы еще говорят между собой на особом местном диалекте под названием «туройо». Это одна из современных форм арамейского языка, на котором, как считается, проповедовал сам Христос. А сколько религиозных обителей в округе – христианских сирийских монастырей: Дейрулзафаран, Дейр Мор-Абрахам, Саффрон и Мор-Габриэль, последний называют одним из старейших христианских монастырей в мире. Он построен в 397 году. Правда, церковь Девы Марии, что рядом в деревушке Хах, старше. Ее заложили еще в первом веке нашей эры. Считается, что именно тут проходили трое волхвов, направлявшихся в Вифлеем.

Кажется, именно с города Мардин мультипликаторы срисовали архитектуру для мультфильма про Аладдина. Построенный из светлого камня на склоне горы, он отвечает всем канонам старого арабского города – с шумной улицей, где продают все: от месопотамского вина до миндаля в голубой глазури, от свитеров из ангоры до фисташкового мыла, с открытыми террасами на крышах, на которые так удобно приземляться коврам-самолетам. Поскольку я перетерла все попадающиеся под руку лампы и не обнаружила услужливых джиннов, подниматься по крутым лестницам, чтобы провожать на одной из крыш эпичный закат над долиной Месопотамии, мне пришлось пешком. На террасах вообще коротает вечера весь город – дымят кальянами и пьют чай.

Мардин стоит исследовать тому, у кого нет проблем с коленными суставами. Да и мои ныли поутру. Схитрить и продумать менее физически затратный маршрут не получится. Тут вообще не нужен план. Куда бы я ни шла, кроме главной улицы Джумхуриет, я то и дело поднималась по сотням ступеней вверх или спускалась на много пролетов куда-то почти в долину.

Самое интересное в этом городе находится где-то в хитросплетении домов и дворов: ослики, тянущие поклажу в гору, мальчишки, которые умудряются играть в футбол в трех измерениях, несущие зеркала рабочие. Ориентироваться проще по торчащему минарету Улу-Джами. Хотя волею случая здесь можно набрести и на церкви Девы Марии или храм Петра и Павла.

А по пути в 4000-летний Диярбакыр, где стоит древняя крепость (некогда самый восточный форпост Римской империи) и все еще зеленеют сады Хевсель, есть руины времен ранней Византии с впечатляющей цистерной и таинственным некрополем – город Дара, основанный в 505 году императором Анастасием I, спустя всего 30 лет с момента падения античного Рима. Когда-то, при императоре Юстиниане, здесь повернули вспять реку Кордес, благодаря чему город получил доступ к воде. Тут у дотошного журналиста, не удержавшегося от иронии, возник вопрос: не затопили ли по старой традиции и тогда какую-нибудь древность, как это случилось в Зевгме?

В Газиантепе не говорят ни на английском, ни на русском. Даже никто не зовет вас Наташей вслед. И не станет обещать подарить поддельную «ботегу венету» за поцелуй. Эта Турция – как в кино. Продавцы специй гремят огромными связками сушеных баклажанов, словно колокольчиками, щедро угощают орешками и чаем. В уличных мастерских пожилые мужчины чеканят кофеварки, те, что мы называем турками, чаши и прочую посуду. В одной такой я зависла на целых полчаса – ждала, когда седовласый мастер сделает мне мою новую утварь. Еще через две лавочки можно сшить брюки или рубашку и тут же, рядом, заказать пару йемени – кожаных тапочек всевозможных цветов и размеров. Здесь есть старая крепость, что построили еще при Юстиниане, свой Гранд-базар, новый музей-панорама, чье полотно, кстати, написано рукой русского художника Александра Самсонова, и старый хаммам, ставший музеем. Здесь из ресторанов доносятся такие ароматы, что, услышав запах кебабов или жаренных на гриле баклажанов, можно наплевать на все дальнейшие планы и отсыпать от живота комплиментов улыбающемуся повару. Но у него есть конкуренты – кондитеры, которые делают, пожалуй, самую вкусную пахлаву в мире – из фисташек. К ней подают и фирменный кофе, тоже сваренный из фисташек, но он, конечно, на любителя. Хотя погодите-ка, а я чуть было не забыла включить в гастрономический топ бореки с сыром на завтрак! Покупки и гастрономия уже вполне себе важные поводы для того, чтобы оказаться на улицах Газиантепа или за столиком в одном из ресторанов. Но есть и третья причина – Цыганка.

И она не спускала с меня глаз. Ее темные очи пристально следили за мной, в какой бы угол темного зала я ни отходила. Со своего мозаичного осколка она словно смотрела мне в душу и была бы готова дать мне возможность позолотить ей ручку. Только руки у нее не было. «Цыганка» – лишь фрагмент некогда целого мозаичного панно II века до н. э., главная реликвия музея античной мозаики в Газиантепе. Такая же любимица искусствоведов, как и «Мона Лиза». Их многое связывает: никто не знает, что за женщины изображены на этих предметах искусства. Обеих не раз крали из музеев. У обеих этот невероятный взгляд. Только есть и разница – никто не знает, кем была изваяна «Цыганка».

Она была найдена на стене старинной римской виллы в странном положении – на боку.

Нашли «Цыганку», как и сотню редчайших римских мозаик, в городке Зевгма. Это совсем рядом с Газиантепом. Зевгма была основана греками в 300 году до н. э. и объединяла Восток и Запад, как сегодня Стамбул: на одном берегу находилась Селевкия, на другом – Апамея. Зевгма уже во времена Римской империи была домом для одного из восьми римских легионов, дислоцированных в азиатских провинциях империи. Все говорит о том, что это был сказочно богатый город, маленький кусочек Рима на Евфрате. Здесь были храмы, роскошные виллы, особняки, агора, стадион. Вероятно, Зевгма была разрушена когда-то в результате землетрясения: город почти весь был засыпан камнями.

Это место считалось бы крупнейшим в мире по количеству прекрасно сохранившихся мозаик. Если бы… его не затопили в 2000 году! По решению властей под вопли археологов (и их можно понять) и любителей древностей античный город Зевгма был погружен под воду из-за строительства плотины Биреджик. За шесть недель до разлива реки Евфрат археологам пришлось срочно доставать и переносить свеженайденные шедевры в местный музей.

Вскоре он перестал вмещать все найденное, и было принято решение о строительстве нового музея мозаики, куда и перенесли «Цыганку» и остальные многочисленные фрески, фонтаны, статуи и барельефы – богато раскрашенную римскую мозаику с изображением Океана, Эроса и Психеи, статуэтку Афродиты из слоновой кости и бронзовую статую Марса в натуральную величину. На сегодня это крупнейшая коллекция римской мозаики в мире.

Что печально, раскопки в Зевгме так и не были завершены. Большая часть древнего города находится на глубине 60 метров под водой. Какие шедевры теперь скрывает река, неизвестно. Вот же река, а там наверняка еще столько всего не найдено! Ну, товарищи археологи!

Для кого-то эта яма с камнями не представляет интереса, даже фотографии красивой не сделать на фоне древних столбов. Да и мало ли мегалитов на планете? Но археологический комплекс Гёбекли-Тепе будоражит умы историков и археологов уже пару десятков лет, ведь эта находка переписала древнюю историю! Чего уж говорить обо мне, подпрыгивающей под знойным солнцем в нетерпении поскорее попасть сюда…

Гёбекли-Тепе заботливо укрыт от лучей палящего солнца белым навесом. Впрочем, ни солнце, ни время, ни песок, ни климат не нанесли урона самому знаменитому археологическому объекту последних лет, что находится в 12 км от Шанлыурфы. Многие тысячелетия песок скрывал древнейшее рукотворное сооружение на планете! И, кажется, именно ему сейчас принадлежит звание эпицентра человечества! Да, все именно так! Гёбекли-Тепе был возведен в XII–X тысячелетии до н. э., а это значит, что он старше Стоунхенджа и египетских пирамид на 6000 и 7000 лет соответственно! На таких объектах важно подключать воображение. Возможно, в скором времени нейросети все нам смоделируют, но пока приходится фантазировать по привычке, глядя на эти камни.

Гёбекли-Тепе называют первым храмом в мире. Но так ли это? Молились ли около этих истуканов люди эпохи неолита? Кем были их боги? Приносили ли они жертвы? На самом деле о Гёбекли-Тепе мало что известно. Найденное ставит в тупик многих ученых.

По жаре от информационного центра до главного раскопа идти добрых десять минут, но октябрь выдался знойным, и я ждала шаттл-бас. Погружаясь в собственные размышления о человечестве и догадки, не хотелось отвлекаться на пекло. А было ли жарко 11 000 лет назад, была ли так же выжжена земля? Или долина «плодородного полумесяца» выглядела совсем иначе?

Археолог Клаус Шмидт, открывший миру это место в 1995 году, с уверенностью говорит о том, что доисторические люди видели зеленые пастбища, где паслись стада газелей, и голубые реки, куда прилетали гуси и утки, повсюду росли фруктовые и ореховые деревья. Это он выяснил по огромному количеству костей животных, найденных рядом с Гёбекли-Тепе, говорящих о том, что древние люди, хоть и жившие небольшими общинами, еще не возделывали землю и, перманентно находясь в поисках еды, умели только охотиться.

Накануне я ознакомилась с последними данными об этом месте. И меня заинтересовала статья в Der Spiegel, в которой делалось предположение, что именно в Гёбекли-Тепе поселились Адам и Ева после изгнания из эдемского сада. Журнал обосновал это тем, что на земле, окружающей святилище, возделывалась пшеница. А ведь Библия говорит, что Адам был первым, кто возделывал этот злак после того, как он был изгнан.

Я медленно шла по деревянным парапетам, что ведут кругом над древним сооружением на искусственном «Пузатом холме», и разглядывала мегалиты. Они были странные. Многие T-образной формы, и было в них что-то от… гуманоидов. Но правильнее будет их назвать антропоморфными, похожими на человека. Я отчетливо увидела на одном из камней руки и пояс с пряжкой. Каждый валун достигает в высоту 6 метров и весит от 7 до 10 тонн. Возможно, это чьи-то безликие боги.

На многих из них начертаны изображения животных: лисиц, скорпионов, львов, стервятников, уток и леопардов. Кто высек это за 6000 лет до изобретения письменности? А ведь это самые ранние трехмерные изображения в мире. Явно эти валуны были тотемами или как минимум что-то значили для древних строителей. Причем на колоннах Гёбекли-Тепе преобладают изображения грозных существ: львов, пауков, змей и скорпионов. Есть даже грифы, которые в некоторых культурах долгое время считались птицами-падальщиками, переносящими плоть мертвых на небеса.

Археологи нашли более 200 столбов, расположенных кругами, их около 20, диаметром до 30 метров. Возможно, эти Т-образные мегалиты поддерживали крышу, ведь они находятся на одинаковом расстоянии друг от друга. Я заприметила архитектурную геометрию. А плоские камни уж больно похожи на вытесанные полы. Ученые предположили, что эти колонны могли быть когда-то раскрашены или даже декорированы тканью. Кроме того, святилище видоизменялось в разные века, новые поколения каменотесов вносили свою лепту.

Мастерскую резьбы по камню древние скульпторы обустроили неподалеку – в 800 метрах от главного археологического участка. Кремниевыми молотками и скребками они обтесывали столбы в известняке, переносили их на холм и устанавливали вертикально. Для строительства такого масштаба нужны были сотни людей, их нужно было кормить и где-то размещать. А значит, была уже социальная иерархия, и должен был быть лидер.

Возможно, Гёбекли-Тепе не совсем храм в нашем понимании, но точно святилище, свидетельствующее о доисторическом поклонении. «Только вот кому?» – размышляла я, уйдя в свои мысли. Другая теория, которой придерживается сам Клаус Шмидт, утверждает, что Гёбекли-Тепе – нечто вроде некрополя для древних охотников, наших предков, для которых духовное мировоззрение и некие его сакральные символы уже тогда были важны. Возможно, древние охотники оставляли тела умерших на съедение грифам, как это делали зороастрийцы? Отчасти эту версию подтверждают фрагменты человеческих черепов с насечками на затылке, найденные во время раскопок. А вот ученые из Эдинбургского университета, изучая одну из плит, на которой были изображены стервятник, обезглавленный человек и скорпион, пришли к выводу, что это карта звездного неба. Все это почему-то привело их к неоднозначному выводу, что Гёбекли-Тепе мог быть древней обсерваторией! Кроме того, шотландцы утверждают, что на этом барельефе начертано свидетельство о падении метеорита или кометы 10 950 лет назад, которое привело к большой катастрофе. И она была! И это подтверждают ледники Гренландии! Может, именно новый ледниковый период, последовавший за этим падением, и уничтожил культуру эпохи неолита?

Но и это еще не все. Ученые, которые называют себя астроархеологами, определили связь Гёбекли-Тепе со звездой Сириус. Она появилась на небе около 11 300 лет назад. Смоделировав на компьютере расположение и движение звезд на древнем небосклоне, дотошные исследователи получили интересные данные. Оказалось, что существует воображаемая линия между центральными колоннами Гёбекли-Тепе и Сириусом, находящимся строго на горизонте.

Много веков люди приходили сюда ради чего-то. И вовсе не для того, чтобы пасти скот и заниматься сельским хозяйством. Никаких жилищ здесь найдено не было. Это было их место силы, возможно, молитвы или последних прощаний. А если это место было храмом, то, значит, должны быть и ритуалы, а главное – организованная религия. Все это переворачивает наше представление о цивилизации. Получается, мы вообще не знаем ничего о тех людях, что жили тут в эпоху неолита. До этого считалось, что собиратели и охотники не имели навыков для постройки подобных сооружений. Они не умели делать металлические инструменты, однако как-то же древние люди вытесали эти камни и нанесли на них эти изображения?

Но потом что-то случилось 8000 лет назад. И люди… нет, они не ушли и не забросили свои святилища – они их надежно засыпали землей и песком, благодаря чему Гёбекли-Тепе и сохранился до наших дней. На этот вопрос у историков тоже нет ответа. А он так нужен! Возможно, когда древние люди стали земледельцами и научились обжигать горшки, у них поменялись религиозные верования, культ или ритуалы. И старый пантеон богов стал им неинтересен.

Ученым пришлось придумать новые главы в теории цивилизации, говорящие о том, что именно строительство святилища и заложило ту самую основу человеческого общества и оседлой жизни. А вовсе не совместные работы на сельхозполях, как считалось ранее. Гёбекли-Тепе был построен до того, как люди научились возделывать земли. Именно строительство Гёбекли-Тепе в конечном итоге привело к тому, что вы читаете эту книгу, летите куда-то на самолете, пьете кофе или ждете доставку, которую привезет вам ровер.

Но как же хочется узнать поскорее ответы! Впереди нас ждет много открытий, ведь исследовано всего лишь около 5 % этой территории. Где-то здесь точно кроется секрет того, как мы стали теми, кто мы есть. По крайней мере, мне так хочется думать.

До заката оставался час. Тени уже были длинными, вся долина Таврских гор начала окрашиваться в персиковые цвета. Честно говоря, мы с коллегами засиделись за обедом и приехали к подножию горы Немрут-Даг позже, чем планировали. Подняться по древнему церемониальному маршруту наверх предстояло быстро, если мы хотели застать закат. Подъем на высоту 2150 метров несложный, но лучше его преодолевать в своем темпе, делая паузы, наслаждаясь видами. Я, разумеется, запыхалась, сбила дыхание, и последние участки подъема дались с трудом. Все это было ради того, чтобы увидеть каменные головы богов. Не моих.

Эти головы встречаются повсюду на баннерах и в рекламных роликах в Турции, только мало кто знает, где они находятся и кому они когда-то принадлежали.

Отдышавшись и оценив, сколько у меня времени до заката, я подошла почти вплотную к изваяниям и внимательно изучила первый набор голов на восточном плато. Остальные хаотично лежали с другой стороны горы – на западе. Обезглавленные статуи на горе Немрут-Даг датируются I веком до нашей эры. Это времена, когда Коммагенским царством правил весьма тщеславный царь по имени Антиох I, считавший себя потомком Александра Великого, персидского царя Дария I и – ни много ни мало – верховным божеством. Уподобившись египетским фараонам, он задумал построить для себя гробницу. Выбрал место на вершине горы Немрут. Повелел скульпторам изваять статуи богов Коммагены: Зевса, Аполлона, Геркулеса… и себя в их числе. Пантеон богов в Коммагенском царстве в те времена был похож на коммунальную квартиру – тут нашлось место и греческим верованиям, и армянским, и персидским, и ассирийским.

Коммагенское царство основал Птолемей, он дальновидно заложил поселения на берегу Евфрата, прямо на Великом шелковом пути. Расцвет как раз пришелся на дипломата Антиоха I, чья мудрая политика позволила Коммагене разбогатеть благодаря торговле с Востоком и Западом. Царство просуществовало всего 200 лет, а затем оно было поглощено Римской империей в 72 году уже нашей эры.

Многие столетия простояли статуи на вершине горы, пока в конце XIX века их не обнаружил немецкий ученый Карл Сестер. Правда, святилище уже было в руинах. Каменные головы были снесены с плеч то ли землетрясениями, то ли агрессивными иконоборцами (похоже, отбитые носы Зевса и Геркулеса – их рук дело).

Гора снова попала в поле интересов археологов уже в середине прошлого века, раскопки проводились вплоть до 1981 года. Но, что меня поразило, гробницу царя так и не нашли. Археологи просто в какой-то момент оставили как есть и больше ничего не искали.

Легко представить, каким внушительным было святилище: когда-то статуи, сидящие на троне, были высотой до 30 метров. Они охраняли насыпной холм пирамидальной формы высотой почти 50 метров. Предполагается, что именно внутри него и находится усыпальница Антиоха I. И это знание волнует – наверняка совсем рядом может находиться гробница, полная сокровищ.

Тени грозились исчезнуть совсем, еще немного – и Немрут-Даг погрузился бы в сумеречную мглу. Я вприпрыжку побежала на западное плато. Если на восточной террасе головы стояли в рядок, засыпанные камнями по самую «шейку», то на западной террасе царил легкий хаос. Статуи богов, животных-хранителей – львов, символизирующих мощь земли, и орлов, демонстрирующих силу небес, – лежали и стояли беспорядочно. Кроме того, здесь есть и плиты, на одной из которых начертан гороскоп льва, а именно расположение трех планет – Юпитера, Марса и Меркурия – по состоянию на день 7 июля 62 года до н. э. Археологический беспорядок залило теплым светом солнца, все, кто был в тот момент на горе, уселись на дорожки и смотрели на шар, который множество столетий освещал эту долину.

Я провожала взглядом последние лучи и все никак не могла взять в толк: ну как же можно было не покопаться в этой горе – вот же она, и там внутри, клянусь Геркулесом, точно что-то есть.

Пограничник с неподдельным интересом посмотрел на меня, когда я ему ответила, что прилетела в Порт-Морсби – столицу Папуа – Новой Гвинеи – в отпуск. С целью туризма, естественно. В один из самых опасных городов мира, где нет ни одной достопримечательности, где остро стоит проблема ментального харассмента по отношению к женщинам и уличных грабежей, отчего строго не рекомендуется ходить куда-либо в одиночку и особенно по вечерам.

Он усмехнулся, поставил штамп в паспорт и сказал, что я довольно отважная.

Вообще, выходить в Порт-Морсби я и не собиралась: через три часа я уже сидела в стареньком винтовом самолете, который уносил меня вглубь страны – в Маунт-Хаген. «К людоедам?» – ужаснулась моя мама. «Уау, к людоедам!» – порадовался племянник Лёня. «Привези котеку», – попросил мой лучший друг Саша.

Людоеды – хоть и уходящий вглубь столетий, но все еще популярный стереотип о Папуа – Новой Гвинее. Развеивать предрассудки собственной персоной на вертеле не хотелось, но теперь я могу с уверенностью сказать: здесь не едят людей. Уже примерно лет семьдесят. Даже Миклухо-Маклай не видел этих обрядов, хотя в деревнях каннибалов бывал не раз. Но не просто же так эти истории возникли, не на ровном месте.

Едва я стала погружаться в вопрос глубже, читая книги во время долгих перелетов, я узнала и об истории, и о классификации каннибализма. Ученые мужи различают эндоканнибализм, когда ели соплеменника; ритуальный, или магический, каннибализм, когда покойного потребляли как часть ритуала скорби, чтобы приобрести особые навыки и духовную сущность; карательный, или экзоканнибализм, когда съедали побежденного врага, чужеземца. Был и «продовольственный, или бытовой, каннибализм», когда папуасы боролись с белковым голоданием.

Автор книги «Миф о людоедах: антропология и антропофагия» Уильям Аренс утверждал, что сообщения о каннибализме не более чем риторический прием устрашения для культурного превосходства. И к этой версии я склонялась больше. Даже все эти яркие костюмы и маски папуасов никогда не несли полезных функций, кроме как запугивания нападавших. Хотя, с другой стороны, все же читали о том, как гавайцы съели капитана Джеймса Кука?

Каннибализм в Папуа – Новой Гвинее объявили вне закона еще в конце XIX века. Но временами известия о том или ином случае все же доходили до властей. Последний официальный случай был зарегистрирован в 1964 году в провинции Восточный Сепик. Завоевателей-пожирателей, которые съели проигравших в межплеменном конфликте, тогда повесили австралийские патрульные после слушаний в суде. На самом деле тема каннибализма в Папуа – Новой Гвинее табуирована. Уже не встретить тех, кто мог бы поразмышлять на тему, каково на вкус мясо человека: похоже ли оно на молодого казуара или напоминает свинину. Так что шансы, что вас съедят, если вы поедете в Папуа – Новую Гвинею, минимальны, хотя, наверное, и не равны нулю. По крайней мере, все пассажиры моего рейса из столицы выглядели так обыденно и не были похожи на кровожадных папуасов (хотя не могу отдать должное некоторым типажам в шляпах), что я даже слегка разочаровалась.

Не было их и в Маунт-Хагене. Это город в самом центре Папуа – Новой Гвинеи, окруженный горами. В нем кипит жизнь, как в любом другом месте на любом континенте. Дети с утра идут в школу, на улицах людно – кто-то раскладывает товары на продажу, кто-то торопится на работу или в магазин. Ездят машины по хорошим дорогам, работают супермаркеты. Кого не встретить в Маунт-Хагене, так это папуасов в травяных юбках с боевым раскрасом. Ряженых аборигенов можно увидеть только в культурных центрах, где устраивают демонстрационные шоу для визитеров. Или же во время фестиваля, на который съезжаются все хранители традиций из дальних деревень.

Поэтому довольно сложно представить, что еще двести лет назад жители на острове Новая Гвинея жили по канонам каменного века. Они не знали ничего об одежде из тканей, в глаза не видели металлических инструментов и не пользовались даже спичками.

Свою интеграцию в цивилизацию они провели очень быстро, в разы быстрее, чем это сделала Европа за века.

Последствия ускоренного знакомства с благами цивилизации подарили Папуа – Новой Гвинее самое высокое языковое разнообразие на планете. На страну приходится почти 10 % всех языков мира. В среднем новогвинеец говорит на пяти языках, официальном – ток-писине, вобравшем в себя исковерканный английский, португальский и голландский языки, языке своего племени и соседних.

Не особо получилось довериться и идентификации. Никто точно не знает, сколько людей живет в Папуа – Новой Гвинее. Официальные данные колеблются в районе 9–11 миллионов, но на деле на пару миллионов может оказаться больше. Дело в том, что у большинства жителей страны просто нет документов и многие, кому за 50, даже не знают точно, сколько им лет. Селяне не считают нужным получать метрики ни себе, ни своим детям. Никаких бенефитов особо от государства они не получают, паспорт может понадобиться только тем, кто собрался передвигаться по стране на самолете, но таких счастливчиков совсем немного.

Не принесло все это и хорошего уровня жизни. «Ольга, видели ли вы где-то в мире более бедные страны?» – спросил меня за ужином пожилой турист из Америки на ранчо Rondon Ridge, впечатленный увиденным. Я давно знаю, что бедность шокирует. Видела, конечно, и в Африке, и в Азии. Бедность одинакова на всех континентах.

В Папуа – Новой Гвинее дорого все: связь, вода, электроэнергия, бензин. По вечерам страна погружается во тьму. Доступа к электричеству не имеет половина жителей. У некоторых есть генераторы, но электроэнергию экономят.

Свиньями оплачивают долги, услуги старейшин и учителей, целителей (если случились проблемы со здоровьем) и отдают приданое за невесту. Семья будущей жены ожидает платы в размере около 30 свиней. Стоимость одной особи высока: упитанного поросенка можно купить от 1000 кина, за свинью постарше попросят уже от 1500 кина (около 400 долларов). Кроме того, Папуа – Новая Гвинея отличается от других стран только одним: здесь еще живут люди, которым вообще не нужны деньги. И их-то я и хотела отыскать.

«А сколько у вас стоит жена?» – спросил меня мой гид Клеопас, кажется, самый улыбчивый человек в Микронезии, когда я выспрашивала подробности экономики домохозяйств. «В свиньях-то? – задумалась я. – Ты знаешь, у нас точно дешевле, я вышла замуж бесплатно, у нас это называется “по любви”», – расхохоталась я.

Клеопас недоверчиво оглядел меня на предмет курса конвертации к свиноматке и явно не понял шутки.

Из-за свиньи у меня случилась и самая неприятная история в Маунт-Хагене.

Идея пойти на рынок, естественно, была моей, парни – Клеопас и водитель Джордж – не возражали, но в целом от просьбы напряглись. Возможно, они даже припрятали мачете под куртку. Так что гуляла я под присмотром.

Самый главный в городе базар в любом городе Папуа – Новой Гвинеи несет в себе не только товарообменную функцию. Сюда ходят послушать проповеди, потолкаться и посплетничать, поглазеть на публику, перекусить, починить одежду или обувь, поиграть в дартс. Продают здесь кнопочные телефоны, спички, какую-то ужасающую по виду еду. Остаться незамеченной и спрятаться в толпе не получилось: я была единственной белой в радиусе трех километров, и за нами увязалась уже приличная толпа. До меня постоянно дотрагивались, махали мне рукой, просили их сфотографировать и дарили мне улыбки. Эти знаменитые кроваво-красные слюнявые улыбки. Их обладатели смачно сплевывали на землю субстанцию терракотового цвета. Ею заплеваны все пешеходные поверхности города.

У всех без исключения простых новогвинейцев такие рты: с темными деснами, засохшей красной корочкой на губах. Жуть. Все дело в орехе бетель: его жуют везде прямо с утра, замешивая с цедрой лайма. Бетель – самый ходовой товар на рынке, в нем нуждаются каждый день, на него откладывают деньги из семейного бюджета, все от него зависимы.

Это природный энергетик, он дает заряд бодрости, эффект, говорят, как от пары чашек кофе. Но ходят, по ощущениям, все навеселе. Ну а что они все время ржут? Длительное употребление приводит к очень печальным последствиям для здоровья, не говоря уж о цвете зубной эмали. Но про это никто не думает, как и никого не пугает отражение в зеркале.

Из такого вот рта неожиданно посыпались ругательства в мой адрес. Я попала в заварушку в животноводческом отделе рынка – на грязной помойке, где огромные свиньи, привязанные за веревочки, копались в мусоре. Я снимала упитанных хрюнделей, когда боковым зрением увидела, как через кучи мусора ко мне пробирается боевым ходом не совсем трезвый свиновод. Было ясно, что зреют разборки. Я предусмотрительно спряталась за спину Клеопаса и, выглядывая из-под его локтя, наблюдала за скандалом. И без перевода было понятно, что продавец хряка был возмущен фотосъемкой товара. Требовал он, естественно, денег. С белыми, начитавшимися про криминалистическую обстановку в стране, это всегда срабатывает на ура: даешь несколько купюр – и возмущающиеся граждане ворча уходят восвояси, пряча довольные улыбки. Кроваво-красные. Когда оры стали тише, я вышла на переднюю сцену и сказала, что удалю фото без проблем. И очень даже жаль, что никогда мир не увидит его свиньи. Провернув традиционный фокус с псевдоудалением спорных кадров, которому учат на всех курсах репортажной съемки, мы неспешно ушли. Но я заметила, как Клеопас и Джордж выдохнули, когда мы вернулись на главную улицу.

И все же в Папуа – Новой Гвинее в большинстве своем живут довольно добродушные и беззлобные люди. Тут нет ни иронии, ни сарказма. Они наивны, доверчивы, возможно, излишне любопытны и совершенно не в курсе принятых норм беседы, социальной дистанции и прочих этикетов. Я ездила по округам Маунт-Хагена с этнографическо-антропологической миссией, в поисках племен, и везде встречала только теплое отношение. Возможно, где-то в неприступных горах живут неконтактные племена, которые бы приняли мое появление за сатанинское знамение. Но все, у кого мне довелось побывать в гостях, были очень гостеприимны.

Первой антропологической вылазкой стала провинция Дживака. Это фактически аббревиатура от Джимми и Камбя – горных хребтов на севере и юге – и долины Ваги. Где-то у подножия высоких гор, в маленькой деревне на зеленой лужайке, сидели плечом к плечу мужчины и женщины, покачиваясь из стороны в сторону. Они были разодеты в пух, прах и перья. У мужчин на головных уборах в такт их песне тряслись спрессованные опоссумы и плоские чучела попугаев. На лицах – традиционный яркий макияж, женские предплечья украшали свежие цветы. Грудь дживака, причем обоих полов, украшали многочисленные ожерелья из ракушек и бисера.

Протяжная, но совсем не грустная песня наверняка была о любви, подумала я, когда они затянули новый сингл. Переводчик уточнил: это песня для женихов и невест, то есть песня-флиртушка. Ее исполняют с кокетливым стреляющим взглядом тому, кто понравился, когда в племени устраивают коллективное свидание для новеньких.

От осознания, что ненароком, сама того не подозревая, можешь склеить местного жениха со спрессованным чучелом пернатого на голове, я посмеялась и глазами все больше стреляла в небо.

Вторая часть культурного шоу была посвящена колдовству. Это еще одна тема, о которой предпочитают не говорить приезжим. На злые чары в Папуа – Новой Гвинее списывается все – от неудач до болезней, включая ковид. Естественными причинами новогвинейцы почти не удовлетворяются, во всем повинны духи предков, злые призраки, которых наслал колдун. В магических действиях могут обвинить любого. Весьма удобная система правосудия, если тебе кто-то не нравится. Многие внимательно относятся к тому, чтобы нигде не оставлять своих волос или ногтей, особо верующие следят даже за сохранностью фекалий, которые может использовать чародей, делая зелье. Верят здесь даже в летающих ведьм, которые способны по ночам покидать свое тело и носиться по острову в поисках жертвы, чтобы съесть ее сердце. За такой нечистью следит специальный патруль из добрых магов. Их называют «Стеклянным мэном» (Glasman) или «Стеклянной Мэри» (Glasmeri). Их услуги стоят немалых денег, кстати. Ну чем не сюжет для фантастического романа?

В колдовстве, разумеется, чаще обвиняют женщин, чем мужчин. Под ударом те, у кого нет родственников-мужчин, вдовы и их дети. Ведьм могут сжечь заживо или же сильно покалечить.

Колдовство тоже официально запрещено на территории Папуа – Новой Гвинеи и, разумеется, очень осуждается церквями. Только вот охота на ведьм не несет никаких юридических последствий. К знахарству и вовсе относятся положительно, ведь в сельской местности нет больниц.

У дверей маленького дома мне наглядно показали, как местный хилер лечит мальчика, который приболел. Голосящая от волнений женщина с лицом, измазанным черной сажей, причитала. Целитель осмотрел больного и быстро поставил диагноз – сглаз. Он поплевал на лист, похожий на подорожник, приложил к мальчонке и, упав перед ним на колени, вытащил из его ноги свиной клык. Ловкость рук и никакого мошенничества. Это маленькое шоу неожиданно было очень хорошо поставлено. Актерам полагались аплодисменты. Я хлопала от души и купила бусы.

Такие культурные демонстрации, конечно, немного наивны и ориентированы на приезжего туриста, который, добравшись на край географии, знакомится с культурой местных племен. Я побывала в гостях у мелпа, где мы шуточно хоронили отца семейства, у скелетов чимбу, чье представление я назвала «зомби-апокалипсис». Примерила и тяжелую глиняную маску с инкрустацией клыками свиней мадменов асаро – племени, чья история не насчитывает и века.

И хотя все эти представления были забавны, мне хотелось не лубочных сцен, а настоящей жизни аборигенов. И я полетела вглубь острова.

Я сидела в ВИП-зале аэропорта Маунт-Хагена и ждала вылета нашего джета. Все бы ничего, если бы зал для пассажиров частной авиации не находился на задворках аэропорта, рядом с терминалом карго, куда из столицы несколько раз в день доставляли грузы. В комнате плохо пахло из туалета, дверь туда не закрывалась. Я сидела на грязном диване, просиженном не одной богатой задницей за долгие годы, и рассматривала картину на стене. Самой картины не было, заботливо прибита была только светлая рама. Мы ждали, пока наш самолет загрузят всем необходимым и совершат все предполетные приготовления. Как потом оказалось, пилот попросту заклеивал скотчем дверь, которая сильно вибрировала во время полета.

Вдруг я услышала вой. Протяжный людской хор из десятков голосов. Я с ужасом вышла из ВИП-зала, чтобы узнать, в чем дело. Носильщики как ни в чем не бывало возили на тележках кипы свежих газет, чей-то багаж и гроб. Под крышей на стеллаже стоял еще один. В ожидании покойника, протягивая руки за решетку аэропорта, выли его многочисленные родственники.

В Папуа – Новой Гвинее ушедших из мира сего на чужбине предпочитают хоронить на родине, и если смерть застигла человека вдалеке, то тело его стараются вернуть в родные земли, если у общины хватает денег на репатриацию. Распорядитель нашего рейса, седовласый новогвинеец с красным ртом, отловил меня у терминала карго и сказал, что скоро посадка.

«Они воют», – констатировала я. «Да, это тут каждый день происходит. Это зона выдачи покойников. Все ждут, когда им выдадут гроб. Они будут реветь и плакать, а затем увезут его в деревню. А может, и привезут обратно на обмен, тут часто путают гробы», – отчитался менеджер.

Маленькое происшествие лишь добавило впечатлений в полетную программу дня, и полтора часа спустя наш самолет, оставив позади аккуратные коричневые огороды Маунт-Хагена, пробравшись через облака, нависшие над горной грядой, пролетев сотню километров над зеленой чащей, приземлился прямо на траву на берегу реки Каравари, притока Сепика. Работник аэропорта, здания которого не было, размахивал флажком, показывая пилоту на парковку, которой не существовало. Слух о том, что сегодня прибудут гости, видимо, разошелся по окрестным деревням быстро. На зеленой лужайке, где остановился самолет, за нашей суетой наблюдали сотни глаз. Это были встречающие.

Мужчины и женщины, подростки и малыши стояли группами поодаль, стесняясь подойти ближе. Они следили за каждым нашим движением. Я расчехлила камеру и пошла знакомиться сама. Общего языка для общения не было, и это из 800 возможных! В регионе Сепик говорят более чем на двухстах пятидесяти языках, местные общаются на своем племенном, некоторые владеют ток-писином, немногие знают английский: лишь те, кто работает в Karawari lodge – единственном на три тысячи километров кусочке цивилизации в этой местности, да учителя, которых мы встретим позже в деревенских школах.

Позировать речным людям нравилось. Мужчины и дети принимали горделивые позы, вытягивали плечи, надували животы и напускали серьезный вид. Мы вместе рассматривали получившиеся кадры – все были довольны. Наконец весь необходимый груз погрузили на лодку, и мы пошли по реке Каравари в направлении лоджа, где мне предстояло провести несколько ночей вдали от цивилизации, прямо в джунглях.

В первую ночь бушевала гроза. Сквозь кромешную тьму прорывались молнии, грохотал гром. Дождь пробирался каплями через плетеную крышу моей хижины, ручейки воды стекали прямо под кровать. Генераторы в лодже отключают на ночь из-за экономии топлива, поэтому в черной ночи раскаты грома казались неимоверно громкими. Утихомирилась стихия лишь к рассвету, зарницы потухли, тучи уползли за вулкан, а промокший лес наполнился фантастическими, какими-то доисторическими звуками пения птиц.

Сразу после завтрака наша маленькая группа исследователей – я и случайные попутчики, ученые из американских университетов – отправилась в путешествие по реке в надежде на знакомство с местной публикой. После ночных ливней вода Каравари стала темно-коричневой. Течение несло сломанные ветви, тем, кто передвигался по мутной воде на плоскодонках, приходилось прилагать больше усилий и с силой налегать на весло. Каждый раз наш капитан, завидев очередную лодку, моментально сбавлял ход, чтобы волны от моторки не опрокинули утлые суденышки папуасов.

Это место точно можно было назвать красивейшими задворками планеты. На тысячи километров нет никаких признаков цивилизации: ни магазинов, ни заправок, ни вышек сотовой связи, ни электричества – ничего, что уродовало бы пейзаж, ничего, что напоминало бы о том, что где-то там, в полутора часах лета от реки, стоят шумные города. Лишь несколько деревень с десятками тростниковых хибар на сваях, «летними кухнями», площадками для игр.

Речные люди – каремы, ятмулы и ямандины – живут, как и сотни лет назад, мало контактируя с кем-либо. Это им не нужны деньги. Мужчины валят пальмы саго, из сердцевины которых женщины делают муку, а затем пекут безвкусные лепешки и варят розовое месиво – похожую на студень кашу. Женщины ловят, а затем коптят рыбу, возятся с детьми и обустраивают нехитрый быт. Они не жадны и, как бы мы ни верили мифам, не жестоки. Они заботятся о своих соплеменниках, делятся всем – от еды до табака.

Вся их жизнь проходит в тесной связке с рекой. Она кормилица, прачечная и дорога. Она единственный и жизненно важный способ путешествовать между деревнями, которые выглядят очень похоже.

В каждом таком поселении детвора, бегающая голышом почти до пубертата, играет в волчки, ловко прыгает с утесов и деревьев в бурые воды, совершенно не боясь крокодилов. Местные рептилии хоть и недотягивают размерами до африканских, но больно укусить могут. Но никто про это не думает: ни купающиеся с визгом дети, ни их мамы.

Женщины ходят нагими, лишь бедра прикрыты юбками из листьев пандануса. Я старалась не обращать внимания на анатомию, но порой ловила себя на том, что то и дело изучаю женскую грудь, которая наглядно давала представление о том, что происходит с женским телом, если не носить бюстгальтер, не пользоваться кремами от растяжек, долго кормить малышей.

Вечером у нас состоялся вполне научный разговор с новыми друзьями о непохожести наших миров. Мы уж тут точно пришельцы – со своими модными гаджетами, технологически удобной одеждой, полной косметичкой лекарств и даже обычной деревянной кроватью. Но, по счастью, мы не можем испытывать превосходства. Мы пользуемся благами цивилизации, радуемся цифрам на банковском счете, но что с этим делать, когда главные жизненные задачи здесь – вырастить дитя на берегу реки, полной крокодилов?

Вот вы могли бы себе представить такую жизнь? Отложите книгу, попробуйте вообразить себя здесь, вдали от больших городов. В маленькой деревне, на берегу реки, где все знают друг друга. Видеть одни и те же лица? Смогли бы выращивать овощи, собирать корешки и что-то съедобное в джунглях, ловить рыбу, забивать свинку по праздникам? Плести себе одежду? Спать на циновке на полу? Плавать по реке не на сапе, а на плоскодонке? Рожать и рожать детей, если растительная контрацепция не справилась. Не пользоваться косметикой, кроме церемониальных рисунков на теле? Не бояться крокодилов и уметь поймать казуара и райскую птицу? Не наблюдать смены сезонов? Не знать, что творится в мире, ведь тут настоящий информационно-исторический вакуум. Путешествовать только по реке в соседние деревни? А если повезет – поехать учиться в большой город? Не иметь документов? Делать добро в ответ на хорошие поступки, отвечать кровной местью на зло, чтобы не быть в ответе перед духами предков. И так можно продолжать до бесконечности, ведь при желании увидеть такие далекие миры себя в них надолго не помещаешь, ты тут гость временный. И я не о том, как несовершенен мир или несправедлива Вселенная. Это альтернативная жизнь, которая все еще существует. Но она может исчезнуть примерно через 30 лет, по уверениям ученых. Именно столько они дают на окончательную интеграцию племен.

В следующие дни мы посетили несколько деревень. Где-то нас ждали и готовились: женщины наряжались, украшали волосы цветками гибискуса, а тела – бусами из бобов, семян и ракушек, стучали в барабан гарамут, мужчины танцевали с тотемами синг-синг, с повязанной котекой поверх трусов, торговцы раскладывали деревянные маски, которыми так славится регион Сепик. В каких-то деревеньках принимали скромно и просто показывали свою инфраструктуру – школы и дома с просторными комнатами, где почти вповалку на циновках и без подушек спит семья. Нам рассказывали про женскую рыбалку, готовку, радости и успехи.

Чего не ожидала увидеть в тростниковой хижине, так это статуэтку Иисуса. К своему удивлению, я узнала, что некоторые племена считают себя христианами-евангелистами. За это в ответе миссионеры, которые добрались в дождевые леса и убедили папуасов отказаться от собственных традиций, прекратить практику охоты за головами и каннибализм, что было обыденным делом еще полвека назад. Дома духов, где когда-то делали скарификацию во время инициаций, переоборудовали в социальные клубы для мужских встреч. На детские шеи папуасы теперь надевают вырезанные из дерева крестики на длинной веревочке, возносят молитвы не духам предков, а Иисусу, празднуют Рождество так, как себе это представляют в диких джунглях Папуа – Новой Гвинеи. Вопрос, конечно, спорный: хорошо ли это – отказываться от своей идентичности, пусть и с жуткими ритуалами, чтобы стать порядочными христианами? И у меня нет на него ответа. Впрочем, в одном из поселений под названием Кундиман церковь стояла рядом с домом духов. И такой синкретизм я страшно люблю.

Я подняла с пола деревянного божка с вытянутой головой, покрытого паутиной, и повертела его в руках. Я стояла посреди покосившейся хижины из тростника, в доме духов, куда ни при каких обстоятельствах нельзя было заходить женщинам.

Тем не менее один вариант все же был. Это мужское святилище пришло с годами в негодность: крыша прохудилась, провалился местами пол, на котором валялись деревянные статуэтки и настенный декор, украшавший когда-то это место. В такой, уже негодный, Haus Tambaran мне разрешил войти местный зодчий, который занимался как раз постройкой нового спирит-хауса. После открытия нового дома в деревне снова будут проходить тайные мужские инициации. На них также женщинам будет непозволительно взглянуть даже одним глазком, даже в дырочку в стене или в щелочку в двери. Оттого любопытство разыгрывается в разы сильнее.

«Ты можешь купить этого бога», – предложил мне мой новый знакомый, глядя на деревянную статуэтку, что я держала в руках. А вот это уже была редкая удача. За несколько кина бог дождей, видевший так много в этом доме духов, стал моим.

Резчик по дереву как раз работал над новым декором мужского святилища. По древней традиции в нем должны быть и маски предков, и фрески с изображением змей, крокодилов и казуаров, и клановые тотемы, и фигурные резные кресла, называемые стульями оратора.

Что происходит за дверьми дома духов во время ежегодного ритуала посвящения, в племени крокодилов знают только те, кто присутствует на церемонии. Даже антропологи со всемирно известными именами и учеными степенями изучали обычаи речных людей, живущих в регионе Сепик, лишь со слов жителей племени. Говорят, что старейшины в течение нескольких недель учат мальчишек, достигших половой зрелости, жизни: рассказывают о предках и о генеалогии клана, дают уроки почитания духов, проявляющихся в виде животных, и проводят главный символический ритуал «рождения мужчины». Люди-крокодилы верят, что их народ некогда произошел от первобытного пресмыкающегося, который дал им анималистическую силу.

Будущих «крокодилов» во время церемонии инициации шрамируют. Заостренной бамбуковой палочкой или лезвием под звуки флейт старейшины наносят на темные тела своих подопечных сотни и сотни глубоких порезов, рисунок делают под кожу крокодила: морду вырезают на груди, хвост уводят за спину. Это больно. Сложно представить себе агонию этого испытания. Но кричать участникам ритуала нельзя. Если подросток издаст хотя бы звук, все находящиеся в комнате одномоментно закричат, чтобы в деревне никто не догадался, что происходит. Долгие недели у новоиспеченных «крокодилов» заживает кожа, ее смазывают белой глиной и древесным маслом, чтобы хоть как-то унять боль и предотвратить инфекцию. Но в какой-то момент все зажившие болячки счищают и втирают в них золу – так шрамы потом будут выглядет эффектнее.

Весь обряд инициации построен на сепарации от матери и всей женской сущности на аллегорическом изгнании ее послеродовой крови из тела мужчины. Меланезийцы верят, что только женщины имеют право рожать людей, но только отцы могут создавать мужчин, наделяя их клановой властью.

Некоторые племена в регионе Сепик когда-то допускали к инициации лишь тех мальчишек, кто уже смог в бою победить врага. Тогда на веревках около спирит-хауса завязывали очередной узел, символизирующий одну отрубленную голову. В работах антропологов я прочитала и о том, как в ритуальной попытке избавиться от материнской составляющей во многих речных племенах в прошлом заталкивали бамбуковые ростки в горло до тех пор, пока не шла кровь, и даже потребляли «живительную субстанцию семени», дабы наполниться мужской сущностью, что придает смелости в бою с врагами. Но все это уже, похоже, в прошлом. Каким бы ловким интервьюером я ни была, как бы ни улыбалась и ни располагала к себе мужчин-крокодилов, об этом никто со мной не говорил и узнать подробности не удавалось.

«Пол, – снова и снова заводила я разговор с пожилым местным проводником, – расскажи мне про “крокодилов”. Вот, к примеру, почему между ног у этой женщины змея?» Мы сидели в гостиной лоджа среди деревянных антропоморфных истуканов с преувеличенным естеством, ярких ритуальных масок, висящих на стене за длинным деревянным столом. Мои американские друзья в это время, приклеившись к биноклям и попивая местное пиво с райской птицей на логотипе, пытались высмотреть их в живой природе, стоя на террасе. Пол рассказывал о верованиях и старых легендах, но как только я аккуратно сворачивала на беседу об инициации, Пол, многолетний верующий во Всевышнего и сына Его, уходил от ответа. Наконец он сдался. «Спроси лучше у Ленина (а именно так странно звали нашего шефа), он «крокодил», – вздохнул он и махнул рукой парню, который сидел неподалеку и слушал нашу болтовню.

«Т ы “крокодил”?» – изумилась я. Ленин кивнул, молча стянул форменную футболку – и я обомлела. Все его мускулистое темное тело было покрыто бугорками келоидных рубцов. На меня и правда смотрел крокодил глазами-сосками. И это выглядело органично красиво. Спасибо тебе, о мой бог дождей!

Я сидела на пеньке в зеленых зарослях джунглей Нагорья, где-то под Тари, и смотрела на мужчин и одного мальчугана в плетеных юбках, стоявших передо мной в ряд. На каждом из них был необычный головной убор, украшенный перьями райских птиц. У одного из папуасов он и вовсе напоминал треуголку Наполеона, да и стоял он с такой же военной выправкой, опираясь на трость, будто сжег не одну столицу. У мальчишки лет десяти на голове было нечто похожее на военную каску. Передо мной красовались вигмены хули.

Хули – одна из самых многочисленных народностей в Папуа-Новой Гвинее. Они известны несговорчивым характером и задиристым нравом в решении межплеменных вопросов. Но эта четверка передо мной никакой опасности вообще не представляла, их было сложно представить на передовой, все стояли молча и улыбались. Я на пеньке улыбалась в ответ.

«Ты обратила внимание, что его головной убор сделан из волос? Это волосы его отца, – объяснил мне мой новый сопровождающий Паулус и махнул в сторону дяди в летах, который сидел поодаль. – Пока он еще не поступил в школу холостяков хули, сын будет носить тот парик, что достался ему от папы». Отец, вальяжно гладивший себя по огромному животу, явно был очень горд, что когда-то отдал лучшую часть себя – свой волосяной покров – сыну, и кивал мне головой.

Я подошла поближе. Точно: каска на мальчугане была сваляна из человеческих волос, кучерявых, темных, еще без вкрапления седых. Подросток добродушно стянул головной убор и протянул его мне.

Вообще то, что происходило на полянке в лесу, было «открытым уроком» школы вигменов хули, устроенным специально для меня. «Наполеон» оказался учителем, который наставляет подопечных, достигших 14-летия, но еще не познавших плотских утех, всему, что может пригодиться взрослому мужчине хули: ловить птиц, стрелять из лука, выживать в чаще, драться, строить отношения с будущей женой, ценить воспоминания о предках, биологически и ритуально удовлетворяться, что бы это ни значило. Обучение у вигменов платное – семье ученика придется выложить наставникам одну свинью. В школу уходят на целых полтора года, а отучившись, мальчишки больше никогда не возвращаются в дом к маме. Главный же экзамен в школе холостяков юнцы сдают волосами – буквально на вес.

Все 18 месяцев, что они проводят с наставниками вдали от дома и в изоляции от остального общества, мальчишки отращивают волосы на парик (wig по-английски). Поэтому мужчин хули и зовут вигменами.

Старейшины отвечают не только за ментальное взросление будущих мужчин хули, но и следят за ростом волос учащихся. Несколько раз в день они окропляют кучеряшки мальчишек священной водой и произносят над ними древние заклинания. Когда шевелюра чуть отрастает, внутрь помещают бамбуковую палочку, которая придает ей форму, похожую на шляпу тореадора. Все эти недели ребятам приходится спать на специальном подголовнике с деревянной перекладиной, чтобы волосы не замялись. По окончании обучения отросшие волосы срезаются и становятся основной для культового парика хули.

Выпускники будут долго хранить срезанные еще не один раз до женитьбы волосы, чтобы в какой-то момент заказать церемониальный головной убор или же продать излишки соплеменникам, если хозяин был слишком волосат. Парик изготавливает мастер, он валяет волосы вместе с колючками, пучки вставляет в шиньон с помощью бамбуковой палочки. Украшенный перьями попугаев и райских птиц головной убор – истинный символ того, что его обладатель отныне может мужественно противостоять разрушительному воздействию брака.

Идее передать частичку себя наследникам не одна тысяча лет. Уж история знавала всякие традиции. Волосы предка – лишь одно из таких явлений. Никакой функции, кроме ритуальной, парик не несет. Парики из отцовских волос не защищают ни от стрел, ни от дождей. Но выглядят очень нарядно. Особенно если украсить перьями райских птиц.

Свои головные уборы хули надевают только по большим праздникам. Было бы наивно предполагать, что вигмены по сей день пасут свиней при полном наряде и живут церемониальным обменом батата на ракушки с побережья. Облачаются в традиционные наряды хули только несколько раз в год ради церемоний. Например, во время исполнения ритуального танца синг-синг. И что примечательно, делают это только мужчины. Женщины не носят ничего подобного. Они посматривают на своих комнатных орлов в перьях и идут работать: сажать и окучивать овощи, готовить еду, плести веревки и сумки, ухаживать за детьми.

Они вообще максимально сепарированы от мужей, супруги живут в разных домах. Вигмены считают, что женщины несут биологическую угрозу их мужественности, и предпочитают держаться от жен подальше, особенно в дни, когда у женщин регулы.

Хотя и не скупятся платить за жену огромное состояние. Жизнь женщин все еще конвертируется в свиньях. Кстати, курс не менялся десятки лет: одна жена – 30 свиней. После кончины супруга вдова всегда может выйти замуж снова, например за брата мужа или его близкого родственника. Но если новый супруг будет из другого клана, как минимум половину свиней, что отдала за невесту семья почившего, придется вернуть.

Мое пребывание в Тари тоже вышло гендерно раздельным. В мужской день я побывала в доме воинов, которые наносили свой знаменитый боевой мэйк. Глядя в маленькое зеркальце, брутальные мужчины ловко покрывали лицо красками: ярко-желтой амбуа, красной охрой, белой глиной, вставляли в носовую перегородку кости казуаров и, взяв копья и флейты в руки, показывали свои угодья.

В женский день прямо с утра я попала на встречу вдов.

Две женщины сидели на земле. Их лица были перемазаны белой глиной, вокруг бегали малышки в травяных юбках. Дамы с глубокими морщинами на лице молча смотрели на меня исподлобья – было в этом что-то жуткое. Но на деле женщины с плетенками на головах изображали скорбь по ушедшим мужьям. Оказалось, им не рекомендуется улыбаться полгода после смерти супругов. Послушав про церемониальные траурные ритуалы, я спросила, нельзя ли присесть рядом. Мне разрешили, хотя во время траура подходить к овдовевшим женщинам нельзя. У вдов всегда должно быть пространство, чтобы отбиться на случай нападения духа отдавшего концы супруга. Если нарушить правило – вдова может умереть.

Я не понимала, сколько им лет. А эти малышки – это дочки или уже внучки? Лица и руки морщинисты, глаза с поволокой. Вряд ли они молоды, размышляла я. Впрочем, жизнь женщин в Папуа – Новой Гвинее не назовешь легкой. Институты их брака слишком не похожи на наши. Здесь нет равенства, уважения, которым старательно следует европейский социум. Никто не пытается облегчить их труд. Оттого и так сложно определить возраст: та, что кажется глубокой старушкой, вполне может оказаться моей ровесницей.

После обеда, когда женское сообщество в Тари вернулось из церкви, я была приглашена в маленький двор на посиделки. Я слушала о жизни женщин, сопереживала, удивлялась, цокала языком, восхищалась умениями. Я-то батат не смогу высадить, да и принять роды у свиньи.

Для меня даже разыграли комедию из одного акта, рассказывая, как в Нагорье проходит сватовство. В роли невесты выступила уже замужняя дама, в роли жениха – артист из местного культурного центра. В сюжетной линии была масса второстепенных героев, которые сбивали меня с толку и порой вызывали смех: гражданин навеселе, постоянно засовывающий в дырку в носу ветку с листочками, какой-то полуголый дед, который покуривал веселящую траву, любопытные дети якобы незамужней актрисы, бегающие по двору в одних штанишках. Я задавала уточняющие вопросы про это комедийное сватовство, про свиней, свекровь и будущий дом невесты. И только лишь засыпая вечером на теплой электрической простыне, я вдруг осознала печальное: за меня-то не дали даже и одной свиньи, не хули я.

P.S. Таможенник в Сингапуре задумчиво смотрел на содержимое моего чемодана. «Что это?» – переведя взгляд с бога дождя на нечто тщательно упакованное, так и не опознав предмет, задал вопрос. «А это котека, чехол из тыквы на пенис», – ничуть не смущаясь, ответила я. Брови у него поднялись, он усмехнулся и дал добро на въезд.

Чтобы оказаться в сокровищнице Приполярного Урала, надо преодолеть долгий путь по воздуху и земле. А затем еще получить метафорическое разрешение от горы Неройки, которая показывается лишь избранным. Собственно, она и решает пнуть тебя под зад коленкой, если ты решил покорить ее против желания, наслать лютую непогоду, которой не могут противостоять люди со своими летающими машинами. Но я, как опытный интервьюер, с горой договорилась, и одним солнечным летним днем где-то на вертолетной базе под Няганью мы небольшой группой на взлетной площадке взошли на огромные весы, словно на пьедестал. На них уже водрузили весь наш багаж: десяток рюкзаков, коробки с едой, необходимые в походе вещи. Общий вес для полета на базу «Неройка» не должен был превышать полторы тонны, иначе вертолет не допустили бы к рейсу. Я было по привычке втянула живот, но, спохватившись, выдохнула. Мы уложились в норму и забрались внутрь Ми-8.

Все два часа полета я не могла оторваться от иллюминатора. В конце концов, занять себя особо нечем: из-за шума не получается болтать или слушать музыку, из-за легкой трясучки невозможно пялиться в телефон. Оттого я держала на изготовку камеру, чтобы успеть снять какой-нибудь красивый пейзаж.

Пробравшись через горные воздушные потоки с моим легким возгласом «ох», мы приземлились на маленькой вертолетной площадке. Нам полагалось оперативно покинуть воздушное судно под еще крутившимися винтами под углом 45° – экипаж и не собирался глушить двигатель. Мы послушно выполнили все инструкции, наши мужчины быстро выгрузили багаж, и мы проводили взглядом вертолет, улетающий обратно на базу, поднявший на прощанье такую гору пыли, что долго пришлось отряхивать себя, технику и багаж, наваленный горкой.

И вот мы были на месте – в глуши Приполярного Урала, в долине между горами Неройка и Салынер. На маленькой базе мы быстро освоились. Около главного кострища – кухня и баня, здесь же домики, где путники спят почти вповалку на настилах в спальных мешках. Для тех, кто предпочитает чуть больше комфорта – ну это же я, – есть опция устроиться в маленьких теплых вагончиках «Ермак», напоминающих купе поезда. В таких же жили горняки и геологи, с которыми мы и проводили много времени.

От вагончиков до главного места действия – в столовую – идти минут пять по волшебной дороге, усыпанной осколками сверкающего кварца, друзами горного хрусталя, халцедона, оникса, агата и прочих минералов. Мимо маленького музея, бывшего домика, где жила до недавнего времени семья горняков, по деревянному мостику через ледниковую реку Шайтанку, мимо огромного куска кварца, стоящего словно монумент.

Во многих шахтах в округе до середины 90-х годов велась добыча сверкающих ископаемых. Добывают кварц и сегодня, правда, далеко не в таких объемах, как раньше. Оттого геологическую базу адаптировали под нужды тех, кто приезжает исследовать красоты Приполярного Урала или совершить восхождение на Неройку. Но таких отважных тут немного.

«Тут недалеко», – уверял меня спасатель Паша Журавлёв, сопровождающий нашу группу на озера. Потом он это повторил, когда после затяжного подъема я чуть было не повернула обратно, потом – когда пришлось идти вброд через реку, карабкаться по валунам и пробираться через высокий кустарник, потом говорил это еще раз 10 – когда я хотела лечь под кустик и остаться в этой прекрасной долине навсегда. Это потом мне Паша сознается, что прошли мы километров 30 по пружинистому ягелю, траве и камням. Это для местных поход к Зейским озерам – прогулка для бабушек. А для людей творческих, ничего тяжелее пера не поднимающих, тяжко.

Паша, к слову, тащил помимо моей поклажи еще огромную кастрюлю и, пока я ныла и отдыхала, собирал в нее дикие ягоды: чернику, бруснику и шикшу на варенье, кружась возле меня. Я же, когда пейзаж менялся и на смену непролазному лесу мы попадали на ветреное плато, бастовала и отказывалась дальше идти, несмотря на обещание прислать мне банку варенья из этой ягоды. (Кстати, Паша, а где, собственно, обещанное варенье?) Но Паша, улыбаясь, терпеливо повторял: «Ну ты чего, да вон оно, озеро-то, уже близко. Метров 500».

Этот поход вполне можно было выдать за прогулку по доисторическим местам на планете. Описывать пейзажи в данном случае дело неблагодарное – ну с чем можно сравнить заросли травы в твой рост, горы с поволокой облаков, расставленных по пейзажу так, словно фотограф Всевышнего ставил свет и следил за композицией? Кривые деревья, в кроне которых можно увидеть всякое, например чей-то потерянный резиновый сапог. Медвежьи тропы в кустарниках, каньоны, куда катятся огромные валуны с гор, а между ними журчат ручьи. И нет ничего, совсем ничего возведенного руками человеческими: ни столбов, ни вышек. Только горы, и небеса, и медведи, которые шли своим семейством по хребту. Их в бинокль мне показал Паша.

Когда мы наконец-то разбили лагерь на берегу озера, я уселась около костра, который развели довольно быстро. Выяснилось, что гиды, сопровождавшие нашу группу, несли на себе не только удочки для рыбалки, вкусняшки к чаю, но и даже сам чайник. Так же быстро, несмотря на ветрище, сносящий мой дрон в соседнюю горную систему, ребята наловили хариуса и ловко его закоптили. В поход надо ходить с правильными людьми. Но зато я знаю много классных историй и могу травить байки у костра.

Когда солнце начало катиться за гору, настала пора возвращаться. Обратный путь прошел заметно легче. Паша веселил меня рассказами о местной жизни, учил выживанию в лесу, объяснял, как поймать росомаху и спастись от медведей. Я зачем-то заказала соболей на рукавицы – пушниной промышляют в Приполярном Урале до сих пор в рамках лицензий. Затемно вернулись на базу, и после сытного ужина все встретились в бане. Сидя в тепле, краснея от пара, я подумала, что дойти до Зейских озер было на раз плюнуть. Озера-то красивые. Горы Уральского хребта волшебные. Долины крутые, ручьи ледяные, ягоды дикие. Я такая счастливая, сижу тут себе в баньке. Повторила бы, естественно, да хоть завтра. Но назавтра я в прямом смысле слова ушла под землю.

Главной горе в округе, Неройке, наш повар Тамара постоянно наливала рюмочку. Шот наливки она ставила на окно и бормотала благодарности, просила о хорошей погоде. Но то ли гора-мужчина, а именно так переводится с языка манси Нер-ойка, была не в духе, то ли было похмелье, но в день, кода наша группа отправилась покорять вершину Неройки, лил проливной дождь и путешественников трепал, словно тряпичных кукол, ветер. Отметились на высоте 1645 метров далеко не все, а только те, кто через силу настойчиво шел вверх, преодолевая все трудности, карабкаясь по скользкому курумнику – неустойчивым осколкам сланца – и снося все эти природные чудачества. Меня в числе покорителей горы не было. Я, запихивая в рот двадцатый оладушек, спешила на встречу к Матвеичу.

Матвеич, бывший геолог, ныне пенсионер, неожиданно даже для самого себя стал экстрасенсом. В Саранпауле к нему ходят на прием все – от спасателей до почтальонов. Как так произошло, что инженеру открылся дар ясновидения, я так и не разобралась, но списала все на магическую силу гор и камней, с которыми он и провел всю жизнь.

С Матвеичем и геологами мы познакомились пару дней назад и за чашкой чая, воспоминаниями о былом как-то незаметно диалог вышел на рекламу услуг. Мне рекомендовано было пообщаться. Мы отошли с Матвеичем в сторонку, и он, держа какую-то вертящуюся палочку-маятник, сканировал мои дыры в ауре. И она, оказалось, была пробита шрапнелью предательств, зависти и прочего недоброго. «И как же быть? – расстроилась я. – Так и ходить в дырах?» – «Сейчас все исправим», – утвердительно сказал Матвеич и начал что-то бормотать за моей спиной. Буквально через пять минут ауру починили, и мне даже захотелось потрогать нимб над моей головой. Когда сеанс был завершен, а моя жизнь залатала пробоины, Матвеич позвал меня спуститься в старую шахту и посмотреть кое-какое волшебство.

Дождь нещадно хлестал словно холодными розгами, пробираясь даже через дождевик, и будоражил ледяными каплями теплое тело. С утра было пасмурно, но я чихать хотела на погоду. Ничто не могло помешать мне оказаться в старом поселке геологов Додо. Я с трудом залезла в кабину огромного ГАЗа-вахтовки и с любопытством осматривала окрестности.

До покинутого людьми поселка Додо от турбазы «Неройка» примерно полчаса размеренной езды – километров 10 по верхней дороге. Знай себе смотри по сторонам – на зеленые горы, водопады, ущелья, разрушенные штольни и вышки, покосившиеся амбары и кучи переработанной породы.

В этих краях добывали кварц и горный хрусталь. Так и образовался этот жилой геологический кластер – с 1929 года сюда приезжали работать геологи и горняки. Кто-то отрабатывал вахту и возвращался домой, а кто-то жил постоянно. Говорят, в лучшие времена в Додо жили до трехсот человек, но старожилы чаще говорят о ста жителях. Но больше здесь никого нет – три десятка пустых и разрушенных домов, стоящих на холмах, словно декорации из компьютерной игры, и есть Додо.

Месторождения кварца у подножия гор Додо и Неройка начали разрабатывать в 30-х годах прошлого века. Хотя местные оленеводы находили и раньше горный хрусталь прямо под ногами. В Приполярном Урале было найдено почти сто месторождений и кварцевых жил, и Додо было одним из крупнейших, здесь добыча велась около 70 лет. Как оказалось, из него не делают вазы и люстры. Кварц используют как пьезооптическое сырье для микросхем, из него производят теплоизоляционные пластины типа тех, которыми облицовывали космический корабль «Буран».

Около единственного дома в деревне призраков, из трубы которого шел дым, наша громадина припарковалась. Нас встречали два седовласых геолога: Матвеич, приветствовавший меня в шахтерской каске с фонарем, и Гена.

«Пойдем чайку выпьем», – пригласили нас геологи, и мы уселись на маленькой кухоньке, где топилась печка, а на плите стояли кастрюля с ароматным борщом из тушенки и закоптившийся чайник с уже заваренным напитком. На стене замерло время на пожелтевшем листе календаря, на столе стояли чашки с отбитыми ручками, железная банка с сахаром, печенье, ржавая табличка из шахты «Не бури в стакан». Из окон открывался невероятный вид на горы Приполярного Урала с поволоками дождливого тумана, на овраг, на дне которого журчал ручей. Чаем запивали местный крепкий самогон додовку, который быстро разогрел кровь. Пообещав вернуться к борщу, я пошла прогуляться по округе и слиняла из теплой компании.

Кроме геологов, возвращавшихся по зову сердца в места своей юности, да редких туристов здесь топчутся только северные олени, чьи миграционные пути проходят недалеко от Додо, да бурые медведи. Но мишки предпочитают держаться подальше даже от покинутого поселка, поживиться тут уже нечем.

Мой тур по городу был печален. У каких-то домов прохудились крыши, где-то сорвало двери и провалился пол. Через несколько десятков лет осядут последние постройки, и Додо останется лишь на старых памятных снимках тех, кто здесь жил и работал. Додо – все же не слишком удачное название, подумалось мне, это уже второй раз, когда нечто носившее это имя вымирает. Первой стала птица додо на Маврикии, которую истребили прибывшие колонисты.

Бродить по пустой деревне было жутко. Хозяйничает тут лишь ветер, который гуляет по пустым комнатам и завывает в трубах. Из-за него геологи даже свой деревянный туалет зовут в шутку «Байконуром»: заходишь, слышишь, как воет ветер снаружи, чувствуешь себя как на взлете.

Матвеич, уже накинув на себя теплую фуфайку, махнул рукой – «пора». Напялив забродники, защелкнув ремешок оранжевого шлема, даже проверив, работает ли фонарик на нем, нащупав в кармане теплые перчатки, я пошла за геологом по узкой тропинке на холме, цепляясь за кусты.

Доведись мне тут оказаться одной, вряд ли я бы снова нашла лаз в старую штольню «Снежная», которая перестала функционировать в конце 90-х годов. Отверстие было в холме завалено бревнами и закрыто, чтобы теплый воздух не попадал внутрь.

Нет, это нельзя было сравнить с кроличьей норой Льюиса Кэрролла, куда можно было провалиться без последствий в бело-голубом платье. Руки соскальзывали с влажных остовов, ноги в сапогах скользили по грязи. Я тут же оказалась по щиколотку в луже и не могла разогнуться в полный рост, потому что проход был слишком низок. Откуда-то из темноты я услышала голос Матвеича: «Пройди немного вперед, здесь будет просторно».

В свете фонарей подземелье выглядело невероятно таинственно. Все вокруг сверкало – рефлексировали крупицы хрустальных вкраплений в стенах. Я ощутила, как холод обволакивает мои ноги – я стояла в ледяной воде. Мы передвигались очень медленно, ощупывая ногой дно, аккуратно ступая, шаг за шагом. Матвеич шел уверенно, он легко ориентировался в хитросплетении коридоров: в этой шахте он провел многие годы.

Когда мы в очередной раз повернули в один из ходов, я ахнула. Под ногами застыл вечный лед, а стены и потолки были покрыты идеальными, геометрически изысканными ледяными снежинками гигантских размеров – с мою голову точно. Их изваял талантливый ювелир-великан. Они переливались в лучах света, сияя всем цветовым спектром. Большинство из них росли в форме гребешка сен-жак.

Я была очарована, я была восхищена и заворожена. В абсолютной ирреальной тишине хруст снежинок под ногами звенел ледяной перкуссией – я однажды слышала, как музыканты играли на ледяных инструментах. Наверное, нечто подобное испытывали киногерои Лара Крофт и Индиана Джонс, добравшись до скрытых веками тайн.

Ни в одной штольне в округе больше нет ничего похожего, видимо, в «Снежной» (странное название, снега-то тут и нет совсем) уникальный микроклимат, особая игра температур, движения воздуха и прочего физического, из-за чего образуются кристаллы льда. В дальних коридорах, куда не доходят редкие посетители, снежинки вырастают до 1,5 метров в диаметре и падают на пол из-за своего веса. Держа в руке фонарь с цветными фильтрами, я, сама того не ожидая, попала в настоящее царство ледяного света. Пожалуй, это одно из самых удивительных мест под землей, где мне удалось побывать.

Было чувство, будто мне доверили нечто сокровенное, словно мне показали сокровища или я оказалась в месте, сравнимом с Эльдорадо. Это уж точно было волшебство.

На некоторых снежинках уже можно было увидеть собирающиеся капли – от нашего дыхания изменилась температура воздуха, стало теплее, и тончайшие идеальные кристаллы льда разрушались. Это был знак, что пора уходить.

Выбравшись на поверхность, я все еще не могла прийти в себя от увиденного. Наступив на что-то, я потеряла равновесие то ли от впечатлений, то ли от опьянения красотой. Подумала сначала, что это кусок льда, и лишь затем поняла, что осколок горного хрусталя. Я подняла его и тут же почувствовала, как потекла теплая кровь. Сама не заметив, я обрезалась о камень, ведь у кварца очень острые грани. Я обмотала палец салфеткой, а Матвеич лишь усмехнулся: «Знала бы ты, сколько раз мы резали руки о камни. Но это лишь значит, что он твой – вы теперь породнились». Я положила находку в рюкзак. «Пойдем-ка, еще кое-что покажу тебе», – сказал геолог. Мы прошлись по старой дороге, на которой валялись опрокинутые ржавые вагонетки, некогда возившие тонны сверкающих кристаллов, и оказались у задней части дома, где я уже была. Матвеич открыл дверь и пригласил меня войти в комнату, в ней обои отвалились от стен и были сломаны половицы.

Это была геологическая сокровищница – сотни образцов породы лежали на всех поверхностях. Сюда приносили самые интересные самородки, которые потом отправлялись на исследования. «Выбирай, может, еще что-то понравится». Я почти физически чувствовала притяжение кварца. Он красив, даже необработанный. Не зря же люди приписывают ему мистическую силу. Меня выбрали еще несколько камней. Матвеич их завернул в старый картон и протянул мне.

Кусочки сверкающих самородков теперь лежат у меня на полке. Привезенные из недр гор Приполярного Урала, они, похоже, хранят намного больше тайн, чем можно было бы предположить. А что до Матвеича, так он обещал мне прислать браслет из самых что ни на есть кармических камней, который убережет меня от всего нехорошего, пусть я и поплачусь за это каплями своей крови.

За несколько десятков километров до границы надо свернуть к маленькому центру Сайлюгемского национального парка и бросить вещи в маленькой комнате.

Я ехала на окраину Алтая, вооружившись всем необходимым комплектом для съемки животных в дикой природе. Собиралась я на фотоохоту за снежным барсом, о чем за чаем объявила биологу Денису Маликову. Смеяться над моими планами Денис не стал (хотя я бы на его месте не сдержалась), но с некоторым сожалением лишил меня начисто всех амбиций фотографа-натуралиста. Оказалось, еще никому не удалось запечатлеть на профессиональную камеру снежного барса на территории России. Все снимки животного были отчего-то сделаны на монгольской стороне. Ирбис настолько скрытный и неуловимый, что увидеть его считается небывалой удачей. Более того, сами ученые-биологи, изучающие барсов, почти никогда их не видели в дикой природе. И сам Денис, который работает в национальном парке шестой год, ни разу барса даже мельком, даже хвостика за большим валуном не видел. Вот же облом! А я-то уже мечтала сделать крупные портреты этой дикой кошки.

– Но если нам повезет, – обнадежил меня Денис, – то завтра мы можем увидеть снежного барса, попавшего в объективы фотоловушек, проверим пару из них. У меня была целая ночь на то, чтобы отогнать химер фототщеславия.

Какова общая мировая численность снежного барса, ученые затрудняются ответить, предположительно от 4000 до 7000 особей. Такая разница объясняется просто: ирбисы – малоизученный вид, данные не обобщены, специалисты разных стран, где обитает снежный барс – Монголии, Китая, Узбекистана, Афганистана, Таджикистана и Индии, – между собой контактируют нечасто. В границах территории Сайлюгемского национального парка снежных барсов на момент моего приезда обитало всего 18 особей, и каждую кошку там знали «в лицо» – благодаря фотоловушкам и кадрам, всем выдали цифровой паспорт. На территории Монголии, по уверениям местных ученых, живет более 1500 кошек.

– Почему снежные барсы предпочитают Монголию? Вроде бы ландшафты очень похожи, – недоумеваю я.

– Монголы встречают снежных барсов в долинах рек, внизу ущелий. В России отчего-то ирбисы все больше предпочитают возвышенности. Мы склоняемся к мысли, что животные осторожничают. На них запрещена охота, они давно в Красной книге, но косвенная угроза все равно исходит от браконьеров. Ирбисы часто попадают в петли-ловушки, расставленные на оленя кабаргу. Барсы ходят по тем же тропам и становятся невинными жертвами.

– А почему бы не поставить снежным барсам чипы или ошейники с отслеживающими датчиками? – поинтересовалась я, когда мы уселись в глазастую «буханку» на следующее утро.

– Мы сознательно приняли принципиальное решение не чипировать их, поскольку даже при небольшой вероятности возможна гибель животного. Не можем и использовать даже гуманные петли. Барс может повредить лапы, когда будет в ней биться. Освободить зверя нужно сразу же, в идеале в этот же или максимум на следующий день. Но мы не можем контролировать ежедневно территорию, это труднодоступные места, – сказал Денис.

– А может, выследить барсов с помощью коптера? – не унималась я.

– Дронами можно, – соглашается Денис. – Но они должны быть профессиональными, с большим радиусом полета и желательно с тепловизором.

У моего дрона такой штуки не было. Тем не менее он сослужил неплохую службу, раскрыв преступление.

Мы ехали по пустыне терракотового и зеленого цветов с намерением подняться в горы. Наш уазик тарахтел, проезжая мимо редких стоянок скотоводов, стад овец, равнодушных полудиких белых верблюдов и пугливых, заросших шерстью яков.

А вокруг были такие просторы, что я не могла избавиться от ощущения, что мир вокруг меня раздвинулся вширь и в высоту: кругом были покатые горы без острых вершин, поросшие мхом долины. Все вокруг казалось замершим в вечном покое, и только благодаря зоркому взгляду биолога да линзам биноклей можно убедиться, что дикая дальная даль полна жизни.

Мы снова ехали в сторону Монголии. Хотя, возможно, мы уже подпрыгивали на бездорожье где-то в географической местности, принадлежащей обеим странам, по крайней мере, мы отметились на пограничном пункте и показали свои разрешения. Мы остановились поболтать со скотоводом, который посетовал, что пропал теленок яка – убежал куда-то и не возвращается. Затем сделали привал у старых скал, чтобы посмотреть на местные петроглифы. Сколько их тут, точно никто не знает, мы насчитали около 30. Древним людям в ожидании охоты, похоже, нечем было себя занять. Они рисовали все что умели: оленей, странных человечков и, конечно, козерогов.

Потом наш водитель внезапно заглушил двигатель: около дороги на камне сидела какая-то редкая птица. «Ну, поди ж ты, – сокрушался Денис, – на прошлой неделе искали с группой орнитологов отдельные виды, даже приманивали их тухлым мясом – тщетно. А тут – пожалуйста, сидит прямо в пяти метрах». Редкий вид, похожий на ястреба, угрожающе посмотрел на нас и спустя несколько минут нехотя упорхнул.

Редких видов здесь много: не считая снежного барса, можно в теории увидеть манула, кабаргу, косулю, ласку, волка, рысь, росомаху, медведя, упитанных архаров – баранов с лихо закрученными рогами – аргали. Из всего перечня мне довелось как раз увидеть их и козерогов, скакавших вдалеке на вершине холма.

Наконец, мы остановились у скалы, торчащей из земли, и полезли наверх, проверять одну из более 50 фотокамер, расставленных по всему Сайлюгемскому парку. Энергии хороших литиевых батареек хватает на полный год работы устройства. Впрочем, сотрудники парка стараются проверять фотоловушки раз в месяц.

Наверное, если бы на кону стояло что-то ценное, я бы, потратив несколько часов, все же отыскала фотоустройство. Но беглым взглядом заметить фотоловушку, прикрепленную к скалам, невозможно. Денис ловким движением открыл корпус, включил функцию просмотра и разочарованно вздохнул. Что-то пошло не так, и карта памяти оказалась испорченной.

Зато вторая камера отсняла более 4 тысяч кадров. Фотоловушки срабатывают от датчиков движения, а это значит, что здесь происходило много чего-то интересного в отсутствие людей.

Внезапно Денис выпрямился и стал всматриваться в даль. Он достал бинокль и промолвил:

– А вот там что-то случилось. Кружит стая черных стервятников.

– Может, мы запустим дрон и узнаем, кто пал жертвой? – предложила я.

Казалось, что до места, над которым суетились огромные грифы, не так далеко, но уже через полтора километра сигнал начал пропадать – мешали горы. Я настырно управляла своей летающей фотоловушкой и сделала первые кадры. На земле лежали останки маленького яка, видимо, того самого, что пропал.

– Наверное, его задрали волки, – предположил Денис. – Заедем на обратном пути к скотоводу и расскажем, но это вряд ли удивит его. Это здесь случается часто.

Вернувшись в гостиницу, я не могла дождаться, когда мы проверим кадры, полученные на пленэре. Едва проглотив ужин и не дав попить чаю Денису, я уселась около компьютера, и мы начали просматривать снимки. Большая часть из них оказалась техническим браком. Детекторы движения в камере среагировали на метель, и на карте памяти остались сотни снимков снежного бурана. Впрочем, было кое-что интересное. Покадрово была запечатлена охота волков на аргали, архары паниковали в ночи, убегая от хищников. Но, похоже, горным баранам удалось отбиться.

То и дело в кадре появлялся заяц. Он явно жил неподалеку от фотоловушки и, как только в этом районе начинались волчьи разборки, прятался в свою нору. Получились и отличные снимки принесенного ветром пакета. Снежных барсов не было.

– Часто ли попадаются снежные барсы в объектив фотоловушек? – любопытствую я, пока мы проматываем кадры метели.

– Случается, но чаще зимой, – отвечает Денис. – Летом их активность снижается из-за большого количества грызунов. Далеко за добычей ходить не нужно, барсы ленятся охотиться на козерогов – свою любимую добычу. А вот зимой, когда большинство грызунов залягут спать, барсам приходится искать пропитание, и вот тогда они часто делают «селфи». Если котик задерживается на одном месте, может постоянно попадать в кадр.

– Ну должен же быть хоть малюсенький шанс для дотошного и терпеливого фотографа, который вполне может часами сидеть в засаде? Это, конечно, не я. Но все же… – все еще не сдавалась я.

– Думаю, для этого нужно выследить самку с новорожденными котятами. Почти целый месяц после рождения они живут в логове – в скальных нишах или пещерах. Самка иногда их оставляет одних и уходит на охоту. Или же попробовать наудачу. Барсы – территориальные животные, у каждой особи свой персональный участок. Они делают длительные переходы, в среднем по 200 км. Мы долгое время наблюдаем за барсом, который три месяца подряд попадал в камеры в одну и ту же дату: пятого числа каждого месяца. Это говорит о том, что обход его индивидуального участка занимает целый месяц.

Мы листали кадры, и Денис мне рассказывал о том, что снежный барс – это совершенный хищник в своем ареале. Он находится на вершине пищевой пирамиды, и у него нет врагов. А еще он не умеет рычать и умеет передвигаться по снегу, не проваливаясь в него. Внезапно Денис радостно начал потирать руки. В кадр попалась кошка – но не та, которую я так ждала. На фотографии на нас с экрана смотрел манул.

– Считается, что у него самая слабая иммунная система из всех кошек на планете, – рассказывал Денис. – Это очень болезненный кот. Иногда, во время депрессии, он совсем пропадает из вида, и кажется, что он исчез из этих краев. Потом он снова неожиданно появляется.

– Депрессии? – переспросила я удивленно. Денис пояснил, что это научный термин, обозначающий спад численности. – Так у барса тоже, как и у манула, депрессия?

– Можно пока так сказать. Снежный барс в депрессии.

Проведите эксперимент. Спросите у кого-то рядом: где находятся Шантарские острова? Все знают, что они в Охотском море? И поверьте, многим людям довольно сложно объяснить, на кой черт сюда нужно тащиться. Ведь путь этот нелегкий и весьма дорогостоящий, почти сравнимый с миграционным путем гренландских китов, ради которых сюда и едут. На это приключение способны лишь легкие на подъем авантюристы – эти люди ничего не знают о китах, особенно об арктических, не разбираются в морской биологии. Разумеется, я в их числе.

Стоял жаркий август, в Хабаровске, откуда мы и должны были отправиться на три локтя по карте, термометры беспощадно показывали +30 °C. Такой погоды на Шантарах не обещали, но последний месяц лета считается лучшим для поездки сюда. Сезон на Шантарах столь короткий, что слетать внезапно на выходные не вариант. Здесь запросто может идти снег еще в июне, а льды тают и вовсе к июлю. В сентябре навигации уже нет. В октябре архипелаг сковывает лед, и жизнь замирает в снежных оковах. Поэтому в моем огромном непромокаемом бауле была одежда на все погодные условия, кроме такой жары.

Наша туристическая группа, которая должна была, по моему представлению, состоять из сплоченных и прожженных любителей приключений, адептов дикого туризма, ждала автобус, на котором мы через полсуток добрались до поселка Бриакан, откуда вертолет нас уже должен был доставить в бухту Онгачан. «Прожженные авантюристы» собирались в группы по интересам, радостно щебетали, поправляли прически, знакомясь и показывая фото внуков и взрослых детей. Почти всем женщинам, отправившимся в это путешествие, было за пятьдесят. Как так сложились звезды, что состав был на 99 % исключительно женским, я так и не поняла. Ложку дегтя в этой бочке гендерного меда звали Александр. Вместе с супругой Таней он стоял и курил в сторонке и поглядывал с интересом на единомышленников.

Цель активного знакомства дам друг с другом была проста: путешествующим в одиночку полагалось разбиться на пары. Чтобы создать полноценную туристическую ячейку в двухместной палатке, где всем предстояло провести немало ночей на островах. Я было начала разрабатывать хитрый план, который должен был привести к моему одинокому существованию на архипелаге, где любая тварь, пернатая или бьющая хвостом о воду, ищет себе пару, как вдруг заметила свое белокурое спасение. Учитывая обстановку, вести разговоры каждую ночь за жизнь с женщинами преклонных лет мне не хотелось, поэтому я довольно нахраписто (хотя, допускаю, это было обусловлено инстинктом ментального сохранения) заявила симпатичной блондинке: «Как насчет того, чтобы поспать этот десяток ночей вместе?» Девушка по имени Кира облегченно выдохнула, и уже через сутки мы хохоча шли в сельпо за бутылкой текилы.

Автобус, который вполне мог бы перевозить нашу самую пожилую участницу еще в ее юные годы, чадил черным дымом. Многие из его запчастей были примотаны скотчем, подвязаны веревочками или просто оставлены на волю судьбы: если уж отвалится, значит, и было не особо нужно. По бокам и на лобовом стекле транспортного средства надписи извещали о том, что это автобус «5 звезд». Кое-где ржавчина кракелюром выдавала годы транспортного средства. Оксюморон с велюровыми сиденьями внутри и неработающим кондиционером вызвал волнения у группы. Самые активные ее члены, которые явно собирали еще взносы в профсоюзы, попытались совершить транспортный переворот, устроив манифестацию с требованием о замене автобуса. Наш выезд в связи с этим задержался часа на три. Автобус так и не поменяли, и мы поковыляли на этой развалюхе уже впотьмах в сторону Комсомольска-на-Амуре, раз в два часа останавливаясь у каких-то придорожных столовых в ночи, где большая часть группы закупалась пирожками.

Утром мы, наконец, прибыли на место. Но встречающие нас тут же известили о том, что приключение лета снова откладывается на сутки, поскольку у вертолетного экипажа «ротация». Что по факту означало это важное слово, никто не спросил, но волею судьбы мы оказались в поселке, названном в честь советской летчицы Полины Осипенко, в миру носившей имя Пелагея Дудник. Она имела весьма затейливую биографию. Обучившись на курсах птицевода, Полина-Пелагея, дважды оказавшись замужем за военными летчиками, все же предпочла курам авиацию. Установив несколько рекордов, она в 1938 году совершила с товарками беспосадочный перелет из Москвы до Комсомольска-на-Амуре. Но из-за нехватки топлива девушкам пришлось совершить жесткую аварийную посадку в лесу неподалеку от города.

Это событие (не считая еще одного женского десанта – нашего), похоже, стало самым ярким в жизни села, которое и сегодня живет тихой и спокойной жизнью. Потеряв сутки в бесцельных шатаниях по паре улиц, дважды бегая в сельский магазин за алкоголем весьма сомнительного качества и мягкими подушками, пережив ночь в гостинице с тождественным названием «Пять звезд», где с потолка капала ржавая вода прямо на плюшевые кровати с пледами леопардовых расцветок, мы все же отправились в пункт назначения – на базу «Онгачан».

Именно с этой континентальной точки и начинается большое путешествие по Шантарским островам. Лагерь был разбит прямо на берегу Охотского моря.

На Онгачане все по-пионерски. Маленькие деревянные домики на четыре человека, похожие на купе поезда, идущего через всю Россию, удобства в шаговой доступности, баня, которую вечерами топят, таская ведрами воду из реки, беседка с видом на море для наблюдения за зашедшими в бухту китами и косатками и кают-компания, где та самая компания собирается на завтрак, обед и ужин, едва раздастся сигнал корабельного колокола. В свободное время нужно спать или гулять по пляжу.

Отчего-то пляжи холодных морей никогда не входят в топы самых красивых, но местный вполне бы мог претендовать на тройку лучших. Длинная широкая полоса, усыпанная тоннами черных камней, имела форму идеального полумесяца. Пляж окружали кривые сосны, принявшие невероятно фантастические формы из-за вечной борьбы с ветрами. Кроме того, он был просто завален топляком – тоннами отшлифованных морем бревен, веток, палок. Любая деревяшка, поднятая мной, вполне могла бы стать предметом искусства. И некоторые, в форме китов, теперь красуются на моей полочке в стеклянных колбах.

На пляж то и дело набегают туманы, да такие, что в них буквально растворяешься. Из-за этой серой пелены и вечно накрапывающих дождей Шантары и считаются труднодоступными, туман мешает вертолетам совершить посадку, а водному транспорту – ориентироваться на местности. Зато, похоже, именно туман когда-то спас в свое время от полного истребления китобоями гренландских китов.

За базой – озеро Онгачан, до которого минут 15 пешком по непролазным кустам, дольше – если останавливаться на любование цветущими ирисами и прочей таежной растительностью. Говорят, что совсем неподалеку живут медведи, но в лагерь они заглядывают редко: только если тихо и пахнет чем-то вкусным.

Ледяная вода моментально уничтожила остатки сна. Мелко трясясь от озноба этого раннего утра, я сидела на корточках у реки. Зубной щеткой отодвинув приплывший листочек, я зачерпнула рукой воду и ополоснула рот. Помывочная речная процедура на ближайшие дней десять была неизменной. Согревшись чашкой чая и быстро справившись с омлетом, я натянула экипировку: оранжевый непромокаемый костюм, в котором надо было отправиться на первый остров в этом приключении – Малый Шантар.

До третьего по величине острова на архипелаге минут 15 ходом на катамаране. С берега и не поймешь, а глядя на карту в кают-компании, видишь сразу: Малый Шантар по очертаниям похож на рыбу. Он почти весь покрыт тайгой, абсолютно необитаем. Людьми. Зато Малый Шантар облюбовали морские птицы, среди которых явно главенствует краснокнижный белоплечий орлан. Его огромное гнездо на высокой скале видишь сразу, как только высаживаешься на остров.

Если уйти в лес, можно сразу насобирать лукошко морошки и брусники. Вот только лукошка с собой не было, да и в не продуваемом ветрами костюме сделать это было бы крайне затруднительно. Да и что мне делать с лукошком морошки?

В тихой бухте из воды торчали любопытные поплавки с большими глазами: нерпы и морские зайцы, или лахтаки, как их еще называют, разглядывают вновь прибывших. Они держались на расстоянии, но с каждым нырком подплывали все ближе. До этой поездки все похожие мордочки, высовывающиеся из воды и шныряющие рядом с катером, были для меня тюленями. А теперь я знаю, что этот, например, морской заяц. Второй по размерам тюлень в Арктике после моржа. Он, как и киты, общается с сородичами с помощью разнообразных звуков и свистов. Мило соседствует с кольчатыми нерпами и сивучами и, не вступая в конкурентную борьбу за пищу, питается не рыбой, а рачками со дна.

Тем временем в нашем женском социуме тоже началась конкурентная борьба. Дамы сражались за внимание капитана, среди них выявились лидеры, подружки лидеров и недовольные происходящим группы женских лиц. Наблюдать за этим было не менее интересно, чем за лахтаками.

Уже час как мы прыгали и подлетали высоко в воздух на нашем судне, пытаясь преодолеть пролив между островами. Мы шли на остров Феклистова – неприступный и непригодный для жизни клочок суши длиной около 40 км. Море сильно штормило, я уже отшибла весь зад, максимально концентрируясь на рюкзаке с фототехникой. Шантарские острова хоть и находятся всего в нескольких километрах друг от друга, переход между ними может быть непрост из-за сложных стремительных течений и штормов. В один из них мы и угодили. Обычно переход из Онгачана не занимает много времени, но когда море волнуется, морские фигуры, в которые превращаются тушки пассажиров, подлетают в весьма причудливых позах. Я переползла поближе к капитану, чтобы привязать рюкзак под его креслом. Он хмурился, смотря на навигационные приборы, и управлял судном стоя. Я смотрела на карты, на которых мелькали странные названия, которые кто-то когда-то дал тем или иным локациям. За Гнилым углом надо было бы повернуть налево, пройдя мимо Птичьих базаров, встать на якорь в Красивой бухте.

На острове Феклистова мы остановились с ночевкой, прибыли к закату, разбили лагерь на узкой полоске пляжа, разожгли большой костер. Развесив одежду сушиться, мы нашей маленькой группой отщепенцев сели у огня и тихо хихикали, глядя, как капитан попадался в хитро расставленные сети очарования.

В лес по грибы и нужде нам было строго запрещено ходить. Ибо шанс встретить медведя был высок. Косолапого, правда, встреча так же сильно напугает, все же видит он двуногих с фонарем крайне редко. Медведи на Шантарах вегетарианцы, кормятся в основном орешками из шишек да ягодами, грызут корешки. Во время нереста рыбачат. В другое время рыскают по берегу и копаются в камнях в надежде на вкусняшки, принесенные морем. Одного такого мы и встретили поутру: мишка копался в водорослях и от неожиданной встречи с нами так сильно напугался, что в ужасе дал деру подальше, бросив пару рыбьих скелетов.

Но у нас были проблемы поважнее. Наутро прилив подошел почти вплотную к лагерю, отрезав путь к ручью и скалам, за которые ходили «припудрить носик». Спешно собравшись, мы закинули баулы на катамаран и отчалили в сторону Большого Шантара, где и располагался ближайший природный туалет.

На узкой косе стоит база сотрудников национального парка. Несколько человек постоянно живут в лагере, ведут учет и патрулируют морские окрестности.

В залив близ Большого Шантара мы заходили долго. Течения за год сильно меняют прибрежные рельефы, там, где в прошлом году были глубины, в этом можно сесть на мель. По одну сторону от острова торчат высокие скалы, поросшие елями, что цепляют облака тумана. С другой, если перебраться через насыпь мелких камней, – открытое море.

Если усесться на каменный холм, то в туманной дали время от времени можно различить плавники и темные спины млекопитающих. Мимо Большого Шантара проходят морские пути – здесь показываются гринды, киты и косатки, в заливе плещутся в огромном количестве нерпы. В узком проливе они чувствуют себя в безопасности: едва стоит появиться хищникам, нерпы шныряют в узкий и мелкий залив, куда крупные особи зайти не могут. И, кажется, потешаются над ними.

Большой Шантар выглядит так же, как сто тысяч лет назад. Кусты цветов, торчащие прямо из разноцветной гальки. Реки, полные рыбы, впадающие в море. Густой лес. Буреломы и снова топляк. Девственный каменный пляж, длинный и широкий даже в прилив. Гора Веселая, возвышающаяся над всем древним миром. Все было бы здесь абсолютно дико, если бы не Федор Конюхов, который добрался, разумеется, и до этого места и зачем-то построил в этой глуши часовню Святого Николая Чудотворца. В нее повадились ходить медведи, они дерут когти о стены и ищут чем бы поживиться.

Через пять сотен фотографий диких пейзажей, мордочек нерп и хвостов китов я уже кружила в нетерпении у палатки полевой кухни, откуда тянулись ароматы супа из лося и жареной рыбы. Ну а вечером мы согласно расписанию, составленному нашими активистами, наконец-то пошли в баню, которую для нас затопили работники национального парка.

Толкаясь попами, мы с Таней и Кирой, смеясь, опрокидывали на себя тазы с водой, смывая мыло и шампуни. Уже вытираясь полотенцем, я поняла, что что-то не так. Все тело зудело от соли. Я облизала губы, и они были соленые. Воду в баню натаскали прямо из моря – соленую и с частичками водорослей. Когда Таня и Кира стянули с голов полотенца, они замерли, глядя друга на друга: их белокурые волосы приобрели грязно-красный, почти ржавый цвет. Мои рыжие волосы стали чуть темнее. Чертыхаясь (а если честно, матерясь), мы еще добрый час стирали с себя влажными салфетками разводы соли, поклявшись друг другу никогда больше не мыться нигде, кроме ручья.

Гренландские киты, как испуганные телята, в истерике подходили все ближе и ближе к берегу, спасаясь от косаток. Они паниковали, выстраивались «в коробочку» в надежде, что это поможет им отразить атаку и не дать отбить зубатым китам детеныша или взрослую особь от семейной стаи. Несмотря на свой огромный размер и вес в сто тонн, противостоять косаткам гренландские киты так и не научились. Не пожадничай эволюция на порцию ума для этих гигантов, мы не наблюдали бы за этой драмой с берега. Если бы гренландцы были хоть чуть совершеннее, врагов в океане у них не было бы.

На этот раз все обошлось, косатки, напугав до смерти китов, спокойно, мне кажется, даже ухмыляясь, ушли далеко в море. А большеголовые гиганты еще долго приходили в себя. Кто-то бил хвостом о воду, кто-то ушел на глубину. Подходить в такие моменты к ним на сапе или на лодке опасно: киты нервничают и могут запросто ударить хвостом все, что попадется им в поле личного пространства.

Трагедии подобно той, что мы наблюдали ранним утром в бухте Врангеля, случаются в этой акватории регулярно. Как только в начале июля Охотское море освобождается ото льдов, сюда приходят гренландские киты. Почему именно в эти непривычно теплые для них воды на 55 широте, в юго-западную часть Охотского моря, не знает никто, даже ученые.

Каждое лето в лагере бухты Врангеля собирается весьма интересное сообщество. Свои полевые станции разбивают съемочные группы научно-популярных каналов, приезжают ради исследований ученые со всего мира, а также праздные любители и искатели необычных ощущений – вейлвотчеры и подводные фотографы. Ну и я.

Самый лучший способ наблюдать за китами – с борта катамарана. Киты чувствительны к звукам и от шума моторов уходят на глубину. Лучшие встречи происходят на дрейфе. Второй способ – сапборд. На доске можно часами плавать по акватории, но если повезет, кита можно увидеть в метре от себя. Это незабываемое ощущение. Приблизиться к китам можно и на весельной надувной лодке, но у единственной, что оказалась в нашем распоряжении, было сломано весло. К тому же лидеры нашей группы снова установили четкое расписание, с которым нам никак не удавалось ознакомиться. Мы попали в общественную опалу и, кажется, были отстранены женщинами за плохое поведение в экспериментальной группе.

На все эти неожиданные правила мы, конечно, начихали и гребли одним веслом навстречу китам тогда, когда считали нужным. Мы тихо сидели в метре от огромных массивных голов, выныривающих совсем рядом с нашей надувной лодчонкой, и восхищались этими гигантами.

Впрочем, гарантированный, но не самый удобный вариант увидеть гренландских китов – дождаться их появления, сидя на прибрежных огромных валунах. Бухта Врангеля представляет собой идеальную форму подковы. Внутри пологий песчаный пляж, позади лес и высокие скалы. По бокам – огромные валуны, словно горошины, выпавшие из кармана великана. По ним мы карабкались каждый день, четко сверяясь с расписанием приливов и отливов. Чуть опоздаешь – и приключение часов на 12 обеспечено, попасть в морскую западню легко. Отливы и приливы на Шантарах впечатляющие, разница в уровне воды может достигать 8 метров, от берега вода и вовсе уходит на десятки.

Счет был 17:23. Сидя, словно поморники, на скалах, мы играли в карты двое на двое и ждали китов, то и дело посматривая в бинокли и мечтая услышать шумный выдох. Шансы увидеть гренландских китов – как в лотерее. Факторы удачи замешаны как в барабане с шарами: вполне может неделю висеть туман, лить дождь и ливень, штормить море. А если будут тишь да гладь, возможно, не будет китов. Нет никакого графика, согласно которому морские арктические странники появляются в бухте Врангеля и исчезают из нее. Но если повезет – все муки долгих дорог и трудности экспедиционного формата сойдут на нет.

Гренландский, или полярный, кит (Balaena mysticetus) – один из редких долгожителей на нашей планете, его доказанный возраст 211 лет согласно базе данных по продолжительности жизни животных AnAge. Но это, похоже, далеко не предел. Говорят, у них отсутствует феномен старения, гренландские киты не дряхлеют и не умирают естественной смертью. Они задыхаются во льдах, погибают от болезней, нападения косаток или запутавшись в веревках и снастях, поскольку плавают на поверхности. Определить пол и возраст можно лишь с помощью анализа ДНК. Никто не знает ничего толком ни о репродуктивных скоплениях, ни об образе жизни. Исследователи пока лишь поняли, что беременность самки длится 13 месяцев, а следующее дитя они рожают через три года. У гренландского кита самый длинный китовый ус. Его рот, похожий на огромный ковш, достигает в длину 4 метров! Кроме того, ученые выяснили, что самцы гренландских китов никогда не повторяют брачные песни и каждый год исполняют новые. И эта была уже вторая причина после отсутствия гена старения для легкой зависти эволюционным играм природы.

Гренландский усатый кит – один из трех видов, обитающих в Арктике постоянно. Своей огромной головой киты пробивают толстые пласты льда, чтобы подышать. Нередко за группой из гренландских китов следуют нарвалы и белухи, чтобы иметь возможность сделать пару вдохов через разломы.

Двугорбые спины китов всегда появлялись внезапно. Тогда мы отбрасывали карты, бежали к камерам, телефонам и биноклям, чтобы не пропустить ни единого момента. На третий день мы заметили, что гренландцы следуют по большому кругу – от одной скалы на противоположном берегу бухты до «чесального камня», о который они терлись брюхом, и мыса на другом. Они делали несколько вздохов на поверхности, затем снова уходили под воду. Огромные черные тени медленно скользили в изумрудной воде. От величия момента или попросту от волнения, наблюдая за ними с дрона, я иной раз даже забывала нажать на спуск затвора фотокамеры.

Если верить хроникам, то когда-то, до начала китобойного промысла, капитанам, шедшим на Шпицберген, часто приходилось буквально пробираться через стада китов, так их было много. В XIX веке гренландский кит стал чуть ли не главным и очень легким из-за своей медлительности объектом добычи в Охотском море для китобоев. Доверчивых китов догоняли даже на весельных лодках и били гарпуном. Туши к тому же не тонули. Их ежегодно истребляли «эскадрами в двести судов, убивая до 50 китов в день у Шантарских островов». Губернатор Восточной Сибири генерал Муравьев-Амурский рапортовал, что только «в одном нашем Охотском море было в нынешнем году, по крайней мере, 250 судов китобойных, все большого ранга и с многочисленным экипажем». По некоторым данным, только за пару лет, с 1855 до 1857 год, на Охотоморье перебили более 6600 китов.

На китов охотились даже во времена действия запрета, браконьеры убивали млекопитающих вплоть до 1970 года. Сегодня охотоморская популяция гренландских китов, по самым приблизительным подсчетам, составляет всего около 400 особей, мировая – около 1,5–2 тысяч. Популяция гренландского кита, по счастью, все же восстанавливается в полярных водах, правда, очень медленно.

Накануне отъезда в цивилизацию мы решили устроить прощальную вечеринку. В лагере уже стемнело, мы паковали с Кирой рюкзаки в палатке, как вдруг услышали какой-то шорох снаружи.

– Кажется, это медведь, – прошептала я.

Снаружи стояла сумка со снеками, которые мы так и не успели доесть. Мы замерли и прислушивались к звукам. Зверь копался в наших вещах в надежде полакомиться чем-то вкусным. Через пару минут все стихло, мы просидели еще добрых полчаса, боясь выглянуть из палатки, чтобы не встретиться носом к носу с медведем. Когда мы осмелились выйти, внезапно поняли, что кто-то из наших дам-авантюристок у нас попросту своровал бутылку текилы, припрятанную на финальный праздник китов. Но он тем не менее удался.

«Я – олень!» – подумалось мне не без гордости за себя. Вернее, самка оленя. Но хорошо, что не выдра, например. Я вертела в руках копию древнего бронзового промыслового календаря в краеведческом музее Сыктывкара и пыталась примерить его на свою дату рождения, словно гороскоп. Но девять лесных обитателей на бронзовом солярном круге, начертанные кем-то в начале второго тысячелетия н. э., увы, даже не тотемные животные по рождению. Время горностая или лося на календаре коми указывает лишь на начало промысла, похоже, в основу календаря были заложены биологические циклы животных. Очередной годовой виток начинался в день весеннего равноденствия, 21 марта. Время отматывалось назад – против часовой стрелки, от медведя до куницы. Возможно, начать знакомство с народом коми в музее было идеей архаичной, но она дала необходимые вводные данные для увлекательного путешествия. В Коми гордятся своей идентичностью, любят легенды и следуют зову рода нордических предков – лесных охотников и собирателей. Охотно верю, что многие из них, оказавшись на природе, все еще верят в духов, разговаривают со «своими» деревьями, посыпают пни солью, заводят «четырехглазую» собаку, с пятнышками на бровях, способную видеть невидимое, а их дома и некоторые личные вещи отмечены родовыми знаками – «пасами». Промысловый календарь – один из двух главных раритетов в этнографическом отделе Национального музея Коми. Второй экспонат, достойный пристального внимания, – фрагмент самой древней лыжи в мире, которой насчитывается 8000 лет. Самое удивительное, что этот древний кусочек обработанного дерева подтверждает сказочную легенду коми об удачливом охотнике по имени Йиркап. Согласно байкам из прошлого, тот ввязался в драку между духами воды и леса, встав на сторону последнего. Леший Ворса в благодарность указал охотнику на волшебное дерево, из которого Йиркап сделал себе одну лыжу. Путаная история, в которой переплетены любовь, зависть, жадность, гнев и прочие людские пороки, привела к неожиданному финалу – охотник погиб в Синдорском озере, отравленный колдуньей. А его лыжу, ту самую, из музея, нашли как раз неподалеку от озера Синдор.

Из Сыктывкара до Усть-Куломского района, где люди еще живут по старинным укладам, часа три езды. По дороге разговор снова зашел об этносе, коми-зырянах, ижемцах да коми-пермяках, их традициях и верованиях. Жуя пирожок с капустой, я неожиданно для себя узнала еще одну версию сотворения мира: оказалось, прародительницей всего сущего коми считают утку. У них не стоит вопрос, что было сначала – птица или яйцо. В легендах четко говорится, что утка Чош снесла несколько яиц. А сначала в Коми и вовсе были только вода и пустота.

Сейчас по обе стороны дороги – леса, реки, населенные пункты, и почти все они упомянуты в эпосах и легендах. Переехали по мосту реку Вычегду, которую когда-то железной цепью перегородил разбойник Корта-Айка, требуя выкуп с каждого корабля. Пронеслись мимо указателя на село Маджа, жителей которого зовут «кашеедами». Когда-то в древности односельчане сжили со свету богатыря Юрку за то, что тот слишком много ел. И в честь этого события каждый год на берегу той же самый реки Вычегды варили кашу. Жаль, до другой реки – Вишеры – не доедем совсем чуть-чуть, а так бы узнали, почему в том районе не живут крысы.

Когда-то примерно по этому маршруту в конце XIX века путешествовал Василий Кандинский. Во время своей этнографической экспедиции он вел дневник, из которого позже стало всем известно, что художник побывал в Усть-Куломе и Небдино, послушал эти же легенды про лесных духов, вдохновился вычегодскими росписями на местных прялках. Чуть уловимые мотивы можно узнать на нескольких его полотнах. И ведь немногие искусствоведы знают о том, где именно зародились у Василия Васильевича идеи абстрактного экспрессионизма.

Это искусство мне ближе, чем церковные фрески. Буквально по наитию, не доезжая Усть-Кулома, мы свернули в Троице-Стефано-Ульяновский монастырь, где нас поприветствовал отец Антоний. Попросились на экскурсию, и он любезно показал обитель. Я смотрела на святые лики в часовне, где все пахло краской: реставрация еще идет, но фрески уже готовы. «Эта галерея святых – своеобразный тест на воцерковленность: если знаешь, кто есть кто, значит, верующий, – сказал отец Антоний, а когда проследил за моим взглядом и понял, что я не узнаю никого из них, примирительно добавил: – Ну, у каждого свои интересы и таланты. Я вот фотографировать не умею».

А позже мы залезли вместе с настоятелем монастыря на старую колокольню, распугав галок звоном колоколов, прогулялись до монастырских амбаров, ободравшись о старый забор, увидели весь скотный монастырский двор: ослов в репьях, стадо коз, щиплющих травку под образами, исполинских размеров коня, который гулял сам по себе по угодьям, встретили за разговорами о чем-то праздном закат. На прощанье отец Антоний благословил в дальнюю дорогу, окропив меня святой водой. Сквозь капли на стеклах очков я посмотрела на время: стало понятно, что на концерт в Усть-Куломе, где выступал местный ансамбль, мы безбожно опоздали. За что и получили знатный выговор от баяниста. Впрочем, поворчав, он все же растянул меха старенькой «Тулы», и женский хор голосов в синих таежных сумерках протяжно затянул народную песню на языке коми. Уже зная кое-что о легендах и неожиданных сюжетных линиях, можно было предположить, что песня была про любовь, но наверняка не обошлось без лешего.

До главного чуда Республики Коми не то чтобы подать рукой. До чуда ехать дня три на оленях, несколько дней идти пешком или три часа лететь на вертолете. Но логика мироздания понятна: с чего бы чудесам находиться в общедоступной местности? Оттого плато Маньпупунёр, на котором возвышаются семь кекуров, посещают всего лишь несколько десятков туристов в год. К тому же плато открыто для визитов только три месяца летом и два месяца зимой, то есть во времена горностая, росомахи, лося и куницы. На Маньпупунёр лучше бы добираться с приключениями – подниматься по реке, идти многие километры с гидом мимо водопадов и скал, ночевать в палатке или гостевой избушке. Я выбрала вертолет, времени не было на длительные походы.

Добрые два часа я не могла оторваться от иллюминатора. Под винтами старого и надежного Ми-8 проплывало то самое «песенное» зеленое море тайги с голубыми блямбами озер и лентами рек. Девственные леса Коми – самый крупный в Европе лесной массив, объект Всемирного наследия ЮНЕСКО. Это «легкие» Европы, которыми дышит континент. Это парма (с маленькой буквы, как синоним тайги), как называет ее Алексей Иванов, тот самый автор «Географа, что глобус пропил», в своей книге «Чердынь – княгиня гор» («Сердце пармы»). «Здесь росли деревья, которые надо рубить всей деревней, а горы, на которых можно поставить Суздаль или Рязань, даже не имели названий. Здесь реки текли неизвестно откуда, и всюду слышался гул движения чужих и страшных богов – под землей, где ручьи рокотали в пещерах; в неоглядных лесах; среди гор, где застыли чудища-скалы, живые, но живущие нечеловечески медленно».

Нечеловечески медленно – это 200 миллионов лет.

Ощущение временного континуума только усилилось, едва я ступила на тропу, ведущую к скальным гигантам. Подошла ближе и уже разглядывала шрамы, нанесенные ветрами, дождями за тысячелетия. Так проще представить себе миллионы лет воочию и дотронуться до земной геологии, что стоит тут так давно. Дотронуться до чуда света. Официального, кстати. Маньпупунёр (его менее обаятельное название – Столбы выветривания) входит в список семи чудес России. Мне позже даже вручили грамоту, где было зафиксировано, в какой день и год я попала в чудеса.

Это все, что осталось от высоких, но хрупких гор – семь столпов выветривания, или останцов, как зовут их геологи. Древняя история, исчисляемая миллионами лет, масштабируется пред тобой с каждым шагом, я ловила себя на мысли, что, рассматривая кекуры, даже замедляю свой ход.

Народ манси, на чьей земле находятся скалы, называет их «мансийскими болванами» от слова на коми «болвано-из». Когда-то давно им поклонялись и считали их идолами, подходить к ним разрешалось только шаманам манси, которые заряжались в этом месте энергией много веков подряд.

В безветренный день, а таких тут случается не так много, энергию места ощутить можно вполне. А еще ирреальную тишину. Я забралась на единственный в округе огромный валун с видом и любовалась пейзажами. Каждому, разумеется, в 30-метровых останцах мерещится свое. Манси верят, что это застывшие воины-великаны, пытавшиеся украсть местную красавицу. Я не могла отделаться от ощущения, что один из столбов – вылитый моаи с острова Пасхи. А в другой скале я увидела обнимающихся людей, в той, что большинство принимают за перевернутую бутылку.

На самом деле останцов восемь. Еще один, похожий на уставшего слона, стоит вдали. Его хорошо можно рассмотреть в погожий день, заодно отмерив взглядом расстояние до предгорья Урала, массива Торре-Порре-Из, и Сибири, – всего 10 км. Где-то там, совсем недалеко, перевал Дятлова.

Шум заведенного двигателя спугнул любопытного медвежонка, который кинулся наутек в тайгу. Капитан похлопал по циферблату наручных часов – пора было возвращаться в Сыктывкар. Напоследок вертолет сделал памятный круг над исполинами. Даже с воздуха семь столбов плато Маньпупунёр эпичны. Так выглядит вечность. Над которой властны время, ветер и дождь.

«В этой комнате и произошел тот интимный инцидент с участием 12-й жены короля. И именно на этой кровати министр юстиции спрятался под матрас, когда его адюльтер был раскрыт». Представитель отеля Royal Villas, похожего на советскую здравницу 80-х, не без гордости вручил ключ от номера, где мне предстояло провести пару ночей. Тайная встреча, ставшая явной, имевшая последствия для всех участников, кажется, послужила отличным пиаром для пятизвездочной гостиницы в Мбабане – столице Королевства Эсватини.

Портрет того, кому изменили, с пронзительным взглядом и полуулыбкой, красовался в лобби над стойкой ресепшена.

Сплетен про королевскую жизнь за пару своих поездок я услышала столько, что отличить правду от фантазий, факты от вымысла не представлялось возможным. Эсватини – последняя устоявшаяся абсолютная монархия на Африканском континенте. Королю Мсвати III поклоняются почти все подданные, но не чураются перемывать кости, его уважают, но носят на попе его портрет, изображенный на саронгах «эмахиях», завидуют его богатству, но жалуются на бедность и проблемы, иногда бунтуют, но быстро складывают щиты.

Кровать, где случилась измена, была жесткой. Я ворочалась, не могла уснуть и все же, не совладав с любопытством, загуглила, чем закончилась любовная история. И провалилась с головой в интриги королевского двора. Министра посадили в тюрьму и грозились выслать из страны, а королевскую жену отправили на пожизненное ПМЖ в дом свекрови, известной как Индловукази, или Ее Великое Слонейшество. Впрочем, из королевского дома невестку, посмевшую наставить рога мужу размером с те, что у антилопы куду, через пару лет все же изгнали.

Мсвати III, а с его ликом вы познакомитесь сразу, едва попадете в страну, еще сравнительно молод: ему за 50, на момент написания этой книги он был женат 15 раз. Forbes утверждал, что он один из самых богатых людей Африки и уж точно один из самых состоятельных монархов в мире. Каждой жене он отстроил виллу, поставил в гараж Rolls-Royce и BMW и щедро осыпал вторых половинок (хотя математически каждая уже не 1/2, а 1/16) дорогущими подарками. Ну а что до себя любимого, то в королевской собственности находится около 60 % земель, королю принадлежат доли во многих компаниях, в том числе и иностранных, которые все чаще открывают бизнес в маленьком государстве.

Не ограничивать число королевских браков решили давно. У предыдущего короля Собхузы II, отца нынешнего правителя, только официальных жен было семь десятков, а детей родилось и вовсе две с лишним сотни. Но далеко не все из них имеют шансы на престол. Сыновья и дочери первых двух жен не имеют права наследовать трон, поскольку их выбирает королю специальный совет. Настоящие чувства приходят с третьей и каждой последующей женой из разных кланов. Притом что официальной супругой женщина становится лишь тогда, когда родит ребенка, консумированный родами брак называется «людвендве». Какая из многочисленных жен будет главной, тоже решает не сам счастливый супруг. Еще один орган Ликоко награждает титулом избранную, и именно ее дети и будут считаться наследниками. Главное, чтобы эта женщина была представительницей клана Масебула. Так что остальным женам и их детям не светит ничего, кроме шопинга в Лондоне, и то если повезет. А если уж монарх потерял интерес к той или иной женщине из своего гарема, ну как тут не искать любовь в кабинете министров? Две жены Мсвати, поняв, что овчинка (читай «шкура леопарда») не стоит выделки, подали на развод. Или попросту сбежали из позолоченных клеток.

Простые подданные же позволить себе даже одну жену могут с трудом. Ведь за невесту родители попросят внушительное стадо из 17 коров (а при нынешнем курсе местной валюты лилангени к корове это дорого), семью придется содержать и как-то где-то зарабатывать. В отличие от короля, большая часть населения живет на пару долларов в день в деревнях, занимаясь натуральным хозяйством. О праздной и сверкающей жизни своего короля они узнают из газет.

«Говорят, он ест пиццу на обед каждый день!»

«Властитель купил себе самолет Airbus».

«Он выехал со всем королевским двором в тур по Юго-Восточной Азии».

Пантеон жен короля периодически пополняется новыми половинками. В мой первый приезд в страну мне рассказывали, что очередную супругу Мсвати III выбирает на ежегодных смотринах The Reed Dance, куда съезжаются десятки тысяч девственниц со всего королевства. На деле на празднике тростника монарх присмотрел всего трех жен, да и то те работали в оргкомитете фестиваля. Со временем, видимо под давлением мировой общественности, статус мероприятия изменили – он стал традиционным фестивалем, который, впрочем, потрясает своим масштабом. Прежде всего – количеством обнаженных танцующих участниц.

Несколько лет назад дату празднования объявляли всего за пару недель до события, так что спланировать заранее путешествие в Эсватини было делом весьма затруднительным. Проанализировав даты за последний десяток лет, я купила билеты в надежде на удачу. Но с королевскими смотринами под названием «Умшланга» я просчиталась, они начинались лишь через неделю. Однако спустя годы правительство королевства все же пришло к разумному выводу, что, объявляя дату заранее, можно рассчитывать на большее количество туристов и, соответственно, денег, поступающих в казну. И я вернулась в королевство, которое теперь стало называться Эсватини. Это, к слову, была прихоть монарха, который в свой 50-й день рождения вдруг без информирования парламента и без дебатов решил переименовать государство, дабы незатейливый путешественник не путал Свазиленд (Swaziland) со Швейцарией (Switzerland). Ну вдруг кто-то не заметит разницы?

Чтобы стать официальным гостем фестиваля The Reed Dance, журналистам необходимо было оформлять аккредитацию в отделении полиции Лобамбы. Несмотря на то что я подготовила все заранее и отправила онлайн, на месте выяснилось, что регистрироваться нужно по старинке: отстоять очередь на подачу заявления, сделать самую жуткую фотографию в жизни, хотя она вполне могла конкурировать со снимком на визу Танзании, где опознать меня не смог бы даже опытный специалист.

В ожидании, когда нас позовут для очередной бюрократической заморочки, мы с моим норвежским приятелем Сверре, известным художником комиксов, прятались в тени здания, как вдруг мимо нас продефилировали коллеги из Квазулу-Натал, направляясь прямиком в участок… голышом.

Мы со Сверре пялились, как неандертальцы, на голые груди и, не совладав с приличиями, обернулись, чтобы оценить упругость ягодиц. Из одежды на журналистках были только небольшие набедренные повязки из коровьих шкур и украшения. Я успела оценить макияж в африканском стиле. Когда получила инструкции о требуемом дресс-коде для женщин во время празднования Умшланги, который не рекомендовал надевать штаны, я и подумать не могла, что это правило можно было буквально взять за основу.

Через некоторое время репортеры вышли с большими бейджами на груди, нам же обещали выдать такие только через пару дней. И их надо было чем-то занять.

Примерно метрах в трех от меня стоял белый носорог. Огромное животное жевало какие-то корешки и косило в нашу сторону темным глазом. Мы с рейнджером стояли не шевелясь, я – так вообще не дыша, изредка воображая, как этот представитель большой пятерки может наподдать рогом. Мы стояли так близко, что я смогла разглядеть даже длинные ресницы и тонкие царапины на толстой коже. Еще несколько минут носорог раздумывал, чем бы ему заняться, повернулся к нам крутым задом и не спеша ушел в глубину зарослей.

И я, кажется, выдохнула. Наблюдение за животными со столь близкого расстояния тут называют «Магией Мкхайя». Местные носороги в одноименном парке беззлобные, тут за ними тщательно приглядывают. Их мирок ограничен тройными воротами под напряжением, как в Парке юрского периода, которые охраняют животных от всех невзгод, непредвиденных обстоятельств и даже от соляных мух, которые погибают с треском, попав в электрические ловушки.

Мкхайя – заповедник частный, основатель парка Тед Рейли фактически возродил популяцию в Эсватини и спас носорогов от браконьеров и последующего краснокнижного забвения.

Годы ретроиндукции дали свои плоды: носороги продолжат свою эволюцию длиной в 5 миллионов лет, хотя у паркинга под навесом десятки черепов без рога напоминали о том, насколько могут быть безжалостны некоторые двуногие особи, которые явились этому миру где-то неподалеку от Эсватини всего-то 140 тысяч лет назад.

Мы вернулись в джип и еще добрых пару часов ездили по бушу и наблюдали то за заботливой мамочкой и ее малышом весом под полцентнера, то за юным энергичным самцом, бегущим куда-то по своим делам. Рейнджер объяснял нам разницу между белыми и черными носорогами – дело в мордочках и нраве. Белые поспокойнее, черные славятся задиристым характером.

Помимо носорогов в парке живет много всякой живности – пернатых и копытных. И все чувствуют себя в относительной безопасности, ведь крупных хищников в парке нет. Львы давно предпочитают охотиться на просторах ЮАР. Слоны ушли на более плодородные земли. Возможно, кто-то посчитает, что сафари без представителей большой пятерки – занятие довольно унылое, и в какой-то степени будет прав.

Мы доехали до небольшого водоема, где бегемоты развлекались водным поло – пинали раздувшуюся тушку антилопы.

У берега столпились зебры, тревожно всматриваясь в темную воду и раздумывая, безопасен ли путь к водопою. Крокодилы – единственные опасные гады в парке.

В Мкхайе весь опыт натуралиста масштабируется, наблюдать за животными здесь интересно просто потому, что из-за небольших размеров парка они совсем рядом.

Это даже если не ерничать по поводу открытых ванных комнат в парковом лодже, где справлять нужду или возлежать в ванне можно тет-а-тет с обезьянами или забредшими в отельный садик импалами.

Опыт ночевки на природе не сравнить с палаточным походом. В домике под соломенной крышей, где есть только одна стена, которая скорее зонирует пространство между бушем и местом твоего временного обитания, спать жутковато. Сколько бы ни уверяли работники лоджа, что пятнистые гиены не появляются в общественных местах, под одеялом в свете керосиновой лампы лежать тревожно. Ночные звуки Африки оказываются вовсе не успокаивающими, а наполненными криками зверей, предупреждающих друг друга о какой-то опасности. Хотелось включить налобный фонарь, но меня остановило лишь осознание глупости этой затеи. Заряд на телефоне тоже надо было экономить, ведь в лодже нет электричества.

Эсватини – крошечная страна, родимое пятнышко на карте Южной Африки, окруженное Драконовыми горами и живописными долинами, где спеют ананасы, мимо которых мы и ехали на красном пикапе в сторону гор Лубомбо. Самое маленькое государство в Южном полушарии. Анклав, который из конца в конец можно проехать часа за четыре, если не торопиться.

Сандиле Машаба – наш проводник, координатор и водитель – вез нас в маленькую деревушку.

– Далеко до Шевулы? – спросила я.

– Да в Эсватини все недалеко, – усмехнулся Сандиле.

За окном мелькали плантации и придорожные кафе, собранные из чего попало. На выжженных полях мальчишки играли в футбол, у лавок с овощами толпились женщины.

По дороге мы болтали о жизни в королевстве, которая даже по меркам Черного континента весьма коротка. Всему виной высокий уровень заражения ВИЧ и туберкулезом. Если верить рассказам, то к жизни и смерти свази относятся порой до удивления легкомысленно и просто, без трагедии и излишних дум о будущем. Многие и вовсе платят женщинам с низкой социальной ответственностью в три раза больше за секс без презервативов. А коли не повезло и заболел – дешевле умереть, как бы страшно это ни звучало.

В рамках борьбы со СПИДом король Мсвати III принял в начале двухтысячных годов радикальный закон, в котором повелел запретить всем девственницам заниматься сексом. Все невинные девы (не очень понятно, правда, как их отбирали в фокусные группы) получили опознавательную коричневую кисточку, которую следовало крепить на одежду. За нарушение закона полагался штраф в одну корову. Как работал закон, сказать сложно, но отменен он был сразу после того, как сам король его и нарушил, взяв в жены несовершеннолетнюю девушку. Мсвати III покаялся и выписал себе штраф в одно мычащее животное. А гражданки, придерживающиеся целибата, забросали своими знаками отличия – кисточками – королевскую резиденцию.

Коровы по-прежнему в цене. О своем стаде мечтал и Сандиле. Показал на телефоне фото дочурки: симпатичный улыбчивый подросток, каких много в каждой стране. Папа же грезил о приданом от будущего мужа.

– А если твоя дочь влюбится и захочет просто быть рядом с кем-то, у кого нет коров? – уточнила я.

– А мне до это нет дела, я хочу своих коров, – упрямился он.

– Зачем тебе коровы, ты же работаешь в городе?

– Пусть будут, – сказал Сандиле с интонацией кота Матроскина. – Я не хочу в городе жить, выйду на пенсию – куплю трактор, я как раз коплю на него, буду выращивать овощи и продавать в супермаркете. И коровы пригодятся.

Шевула показалась местом туристическим, и после вполне сытного обеда, приготовленного женщинами из местной общины, я уговорила Сандиле свернуть с запланированного пути куда-нибудь туда, где нас не ждут. Мой друг свази не возражал, и уже через полчаса после прогулки по маленькому поселению, где за мной бегала ватага ребятишек и совершенно равнодушно смотрели вслед тощие козы, я оказалась в хижине у сангомы. Я сидела на полу среди веников сушеных трав, сотен склянок со странным содержимым, выцветших календарей с королевским ликом, плечом к плечу с Сандиле и невесть откуда взявшимся деревенским гидом, который вызвался переводить сеанс непонятно чего.

К сангомам в Эсватини – стране с христианским фундаментализмом в профиле – ходят все. Впрочем, cинкретизм отлично прижился еще со времен правления отца нынешнего короля Собхузы II, да и воскресные молитвы никак не мешают главному празднику – танцу обнаженных девственниц.

Сангома – целитель и хилер, местная весталка и медуница, в переднике из крысиной шкуры и с перьями в прическе – придирчиво осмотрела клиентку.

Спрашивать о диагнозах было боязно, лекарственные зелья выглядели устрашающе: а вдруг еще выдаст рецепт? Откровенничать в присутствии посторонних о жизни тоже не хотелось, как, впрочем, и дурачиться. Все же тетя выглядела так, словно владеет проклятиями вуду.

– Задай свой первый вопрос, – повелительно сказала она.

«Ну раз такое дело, начали», – подумала я.

Женщина в перьях долго перебирала изящными пальцами гадательный набор из весьма странных предметов: камней, осколков рогов и костей, косточки домино 6:1, монет и обломанных веток. Упавшие в том или ином раскладе предметы должны были раскрыть все тайны будущего и дать мне дельный совет. Но вопросов становилось все больше. Их надо было задавать до «штрафного» броска, и тогда сангома, закатив глаза, что-то бормотала и швыряла эти «руны» на циновку. Ответы полагалось домысливать самому, но, кажется, последний смысл терялся в переводе с сусвати на английский. Когда я уяснила, что мне надо подать нуждающимся и помянуть усопших, пришло время расплаты в настоящем за будущее. Цена обескуражила своей наглостью, торг не удался, и, вдруг став суеверной, я с улыбкой отдала ей купюры. В машине выяснилось, что на предсказания наложено метафизическое эмбарго, почему-то они действовали только на территории Эсватини. То есть гарантии никакой, что по возвращении в Москву любимый, согласно выпавшим предметам на циновке, будет ходить по пятам и предлагать замужество.

Мы со Сверре стояли в корпункте, где-то за стадионом в Лудзидзини, города, считающегося официальной резиденцией королевы Слонихи, в ожидании момента, когда нас сопроводят к участницам «Танца тростника». Но тайминг был непонятен, никто не мог толком сказать, когда планируется вечернее шоу, не говоря уж о том, что и как происходит «за кулисами» Умшланги.

Мимо нас дружным строем и большими колоннами шли девушки, прибывшие на праздник. Они несли длинные, под несколько метров, снопы тростника с кисточками.

Срезание тростника – одна из традиций фестиваля. Праздник длится целую неделю. В первый день Умшланги девушки из своих поселений приходят к точкам сбора пешком, откуда их забирают автобусы и доставляют во временный лагерь, где они живут в течение недели в бараках на полном королевском довольствии. Девочкам запрещено в эти дни носить брюки, пить алкоголь, ругаться грязными словами и воровать друг у друга.

В середине недели в определенный день девчата, вооружившись мачете, идут срезать тростник – на берега реки, на фермы и прочие места его произрастания. Еще через пару дней колонны девушек отправляются в сторону королевской резиденции, чтобы поднести тростник к ногам Ее Слонейшества или самого короля Мсвати III. Из собранного тростника потом сделают новый забор вокруг правительственных зданий, а группы девушек вернутся на стадион, чтобы станцевать перед королем, его подданными и зрителями. Сегодня был как раз тот самый день подношения тростника. По плану наша маленькая пресс-группа должна была сопровождать это шествие, но у меня появилось ощущение, что что-то идет не так. Поля за стадионом потихоньку заполнялись большими группами. Абсолютно все девочки были обнажены и стояли босиком в пыли. Единственным предметом одежды на их телах была крохотная юбочка на бедрах, прикрывающая перед, но кокетливо открывающая зад. Цвета юбки соответствовали клану, оттого все это было похоже на соревнование спортивных команд. У многих были на шее украшения из бисера, я купила себе такое же на рынке в Манзини, у некоторых на плечах и поясах болтались гирлянды из помпонов.

Умшланга берет свое начало от древнего ритуала защиты невинных девушек, когда их держали вне племени от греха и соблазнов подальше в прямом смысле слова – за ними присматривали старейшины. Принимать участие в празднике согласно правилам могут только девственницы. Впрочем, в последнее время ради большего количества «мейденс» на регламент праздника смотрят сквозь пальцы. Кто не рожал, тот и девственница. Но к иностранным участницам применяют более строгий контроль: гордым девам из Квазулу-Натал, например, приходится ежемесячно сдавать тесты, подтверждая невинность и свое право на поездку в Лобамбу.

По статистике, почти все женщины Эсватини танцевали перед королем хотя бы пару раз за свою жизнь, но все относятся к участию по-разному.

Кто-то в расчете на недельное приключение едет познакомиться с новыми друзьями, увидеть короля, побывать в столице Лобамбе. Кто-то соглашается на танцы ради того, чтобы привезти домой немного денег. За участие в Умшланге каждая участница получается сумму около 500 южноамериканских рандов (чуть больше $25), несколько килограммов мяса, крупы, кроссовки и школьный рюкзак. Кто-то отправляется на фестиваль в тайной надежде на милость короля, мечтает, что именно ей улыбнется удача и именно она станет его новой супругой. И тогда ей тоже подарят виллу и Rolls-Royce.

Что будет, если отказаться от участия, толком узнать не удалось. Об этом абсолютно все говорят неохотно. Вроде бы семью, которая отказалась отослать девочку на праздник, могут оштрафовать на корову. Это внушительная потеря для любого домохозяйства свази. Слышала я и о том, что противников «Танца тростника» могут лишить стипендий на учебу.

Мне не терпелось попасть внутрь событий, познакомиться и поговорить с девочками, но мы все ждали и ждали чего-то. Наконец кто-то из чиновников вызвался нас проводить, но едва мы дошли до первой группы девушек и как только я сделала несколько кадров, нам объявили, что протокол изменился, к королевской резиденции мы не идем и вообще: «Сворачивайте свои камеры и идите уже на трибуны стадиона». Все это я поняла интуитивно, поскольку уже успела отойти на большое расстояние от сопровождающих. Самое время было испариться.

Исчезнуть в рядах обнаженных темнокожих девушек белой одетой журналистке – задача, надо признать, нетривиальная. Но о тонкостях профессии репортера я когда-нибудь буду рассказывать на собственных лекциях, демонстрируя свои лучшие кадры, которые бы не сняла, не пропади я с радаров в нужный момент.

Я ускорила шаг, свернула за снопами тростника, тихим сапом прошла мимо нескольких довольно больших групп девочек и пролезла в толпу стоявших кругом. Девчонки пели песни и хлопали в такт, а в центр круга выбегали по очереди участницы для индивидуального исполнения танца свази сибхача с волнительными махами ногами. Каждая из тех, кто решился стать звездочкой на час, удивляла толпу и изображала что-то крутое под улюлюканье и аплодисменты. Танцовщицы совершали идеальные махи ногами под 180°, делали прыжки в шпагатах, удивительно гибко извивались.

Усевшись рядом с участницами Умшланги, я улыбалась, общалась. Из сотен человек только я снимала видео на телефон, все остальные просто ловили момент и радовались стихийному междусобойчику.

Девочки искренне поддерживали друг друга, веселились и хохотали. Они охотно позировали, высовывали языки и делали пальцами сердечки. А я старалась изловчиться и сделать кадры без излишней наготы, но это было сложно.

Вообще женщины в Эсватини не ходят обнаженными, да и не ходили даже век назад. «Танец тростника», в котором все участницы исполняют множество па без одежды, похоже, волеизъявление королей, хотя, разумеется, никто вам об этом не скажет. Публике это подается как чествование традиций и воспевание благодетелей. Сам правитель год от года призывает молодых девушек практиковать целомудрие до замужества. Но в эти финальные и самые главные дни Умшланги ни одна девочка не стесняется наготы. На нее просто не обращают внимания.

Я почувствовала, что кто-то крепко схватил меня за локоть. Меня поймали. Одному из охранников все же удалось это сделать, когда я потеряла бдительность и полностью погрузилась в атмосферу праздника. Отведя камеру за спину, я быстро достала флешку – на всякий случай, если попросят удалить отснятое. Но охранник лишь строго сказала, что снимать запрещено.

– Но я же журналист, вот у меня бейдж, доступ! – сказала я.

– Нельзя, пройдемте, мэм.

Девушки уже выстраивались в колонны, чтобы отправиться подносить тростник.

Мэм вернули в корпункт, где вообще ничего не происходило. К королевской резиденции нас так и не пустили и через какое-то время сопроводили на стадион, где должно было начаться танцевальное шоу.

Никто из присутствующих на трибунах, а по большей части это были нарядно одетые местные, группы китайских туристов и путешественники, оказавшиеся в Лудзидзини по воле случая, несколько телевизионных репортеров из соседних стран – Мозамбика и ЮАР, не смог сказать, во сколько начнется шоу. Кажется, у этого спектакля не было режиссера. Умшланга происходит сама по себе, есть дни, есть традиции и ритуалы. Все проходит самопроизвольно. Все то же самое произошло и на следующий день, когда все просидели несколько часов в ожидании большого масштабного шоу. От скуки я даже дала интервью в прямом эфире телеканалу Мозамбика, причем на русском языке. Репортер, как выяснилось, учился в России и отлично говорил по-русски.

Когда ВИП-трибуны начали заполняться эффектно одетыми гостями, я поняла, что начало не за горами. Мужчины в набедренных повязках, головных уборах с птичьими перьями, прикрытые шкурами животных, держащие в руках трости со сверкающими набалдашниками, рассаживались на свои места в ложу. Это были гости короля – бывшие президенты ЮАР и Ботсваны Джейкоб Зума и Ян Хама, король Лесото Летси III и правители разных кланов. Они подъезжали прямо к красным ковровым дорожкам на больших черных автомобилях и, поднимаясь по лестницам, махали руками. Поскольку большинство из присутствующих не могли понять, кто это и чей вождь, оживления у публики их появление не вызывало.

Когда сумерки накрыли город, главное шоу началось. Двигаясь в едином порыве, группы девушек пели песни свази и танцевали. Их движения, явно хорошо заученные, были почти синхронными. Возглавляли шествие принцессы – королевские дочери, задавая темп колоннам.

Я стояла у кромки поля, мне запретили переходить за очерченную белую линию. Как только я, увлекшись съемкой, оказывалась на поле, приставленная ко мне охранница, улыбаясь, просила вернуться.

Девушки группами проходили мимо меня, громко распевая на сусвати песни Умшланги, гремя браслетами, поднимая в воздух бутафорские мачете – символы тех, которыми они срезали тростник. Оказавшись у королевской ложи, все поворачивались к монарху, стараясь максимально отработать движения на этом важном участке. За этим действом я почти не замечала наготы. Я видела горящие глаза, белозубые улыбки, длинные ноги и пыльные ступни. Но взгляд фотоснимком нет-нет да и цеплялся за красивую грудь статных красавиц – идеальной формы, которую хотелось бы показать пластическому хирургу в качестве примера. Останавливался он и на громадных бюстах, какого-то нереального размера.

Поле постепенно заполнялось группами. Сколько их проходило мимо? В газете на следующее утро я прочитала, что участниц было около 120 тысяч. 120 тысяч обнаженных девственниц королевства…

Сверре стоял рядом, совершенно завороженный этой процессией. «Я никогда в жизни не видел столько обнаженных женщин», – восхищенно сказал он.

С трибуны то и дело на поле выбегали ошалелые китайские мужчины, которые не находили в себе сил усидеть на месте от надвигающейся красоты. Почти с пеной у рта, отбрасывая фотокамеры в сторону, они пытались попасть в гущу событий, но их отлавливали охранники и терпеливо усаживали обратно на свои места.

Внезапно на стадионе появился огромный коллектив мужчин-воинов с обнаженными торсами, в шкурах и с головными уборами из хвостов антилоп, с копьями и щитами в руках. «Ё-моё», – теперь уже восхищенно пробормотала я. Свита короля окружила монарха, спустившегося из ложи. Все было готово к королевскому танцу Кудлалисела – квинтэссенции Умшланги. Участницы, люди в шкурах, репортеры – все одномоментно пришло в движение, едва начался танец. И толпа неожиданным образом вынесла меня прямо к королю.

– Здрасьте, – сказала я.

«А король-то голый», – мелькнуло в голове. На Мсвати III был надет лишь саронг, поверх которого красовалась шкура леопарда, явно дорогой выделки.

Поверх одеяния сверкал стразами ремень с его королевскими инициалами. С плеча свешивались помпончики, а в голове торчали красные перья. Монарх не отличался хорошей физической формой, впрочем, все мы не без греха. Ладно, чего уж там: у короля было брюшко, которое и свисало над ремнем в стиле D&G.

Смахнув лишние мыслишки, я улыбнулась королю, он мне в ответ, и танец начался. Король и его свита танцевали в поклоне, подбегали к участницам, приветствовали их. Поскольку траектория танца мне была непонятна, в скором времени я оказалась на обочине этого праздника, и пришлось признать простой факт. В жены меня не выбрали. Хотя с моей жизненной позицией мне не подошел бы 16-й номер. Да хоть и второй.

– Ну ты представляешь, какая сволочь, а? – красивая девушка, сидящая передо мной, грустно покачала головой и сделала глоток вина, издав стон девичьей печали. Я перебирала в голове все варианты точного перевода слова bastard, который наиболее точно подходил бы к этой ситуации. Разговор-то велся на английском. «Мерзавец? Подонок? Козел», – выбрала про себя я и тоже сделала глоток ради женской международной солидарности.

Сонам, как и тысячи разругавшихся со своим бойфрендом женщин в Нью-Йорке, Саратове или Амстердаме, то смахивала набежавшую слезу, вспоминая прекрасные моменты, то начинала злиться, то вдруг спрашивала что-то обо мне, о жизни по ту сторону гор, а затем снова погружалась в свою печаль. Я рассматривала ее в моменты, когда позволяли приличия. Тонкие пальцы, изящные ладони. Забранные в хвост черные волосы, высокие скулы, миндалевидные глаза.

Если бы кто-то заглянул в окно кофейни, то он бы подумал, что встретились две старые подруги и одна из них – я – в трудную минуту поддерживает вторую как может, подает салфетку, подливает вина и увиливает от констатации факта о козлиной сущности мужчин. Но с Сонам я познакомилась всего лишь за пару часов до первого упоминания неверного. Мы сидели в маленьком, но уютном кафе в Тхимпху, которое давно закрылось для посетителей. Над стойкой светил фонарь, витрины были пусты: свежую выпечку выложат рано утром. Принадлежало заведение моей несчастной собеседнице.

Строго говоря, все должно было быть наоборот – за мной должна была присматривать именно Сонам. В Бутане иностранных гостей по правилам всегда должен сопровождать кто-то из местных. И не ради слежки за объектом, вроде бы, а для комфортного времяпрепровождения. Но мой сопровождающий, встретив меня в аэропорту и заселив в отель, волнительно извиняясь, попросил замены и, передав меня своей подруге, умчался на свидание. Мои друзья и вовсе застряли в Дели на пару дней, опоздав на самолет в Паро. Так я осталась в Бутане совершенно одна под присмотром незнакомой мне девушки.

Сонам погрузилась в гнетущие мысли и выпустила тонкую струйку дыма. Я было хотела завести разговор о привязанностях и любовях, выдать набившие оскомину термины о гордости, уважении к себе и чувстве свободы – все, что я уяснила из мотивирующих видеороликов и бесед за деньги со своим психотерапевтом, но вдруг остановила взгляд на тлеющей сигарете. Курить-то в Бутане было запрещено[2]. Местным грозили большие штрафы, вплоть до тюрьмы. Иностранцам давали поблажку за оплату акциза на таможне. При въезде в страну каждому, в том числе и мне, выдавали документ размера А5 с номером, водяными знаками и большими синими печатями, официально дающий мне возможность курить на территории королевства. Разрешение положено было развернуть перед лицом стража порядка, если тот усомнится, оплатила ли я сбор за порчу горного воздуха никотином. Моя бумажка осталась в номере, а Сонам и вовсе не беспокоило нарушение закона в тот вечер, хоть сгори изба, ну или кофейня в Тхимпху.

Мне все же удалось немного отвлечь мою собеседницу от печалей. Бери я у хозяйки кафе интервью – оно бы вышло до дрожи чувственным. Мы говорили о семейных ценностях, о том, как традиции видоизменялись с момента открытия страны для туристов в 1974 году, о сложностях бизнеса и рецептах выпечки, ну и о мужчинах, естественно.

Еще полвека назад бутанцы жили как раньше, о своем кафе и даже не помышляли. Люди держали несколько яков, обменивались товарами, растили детей. Уклады не менялись десятилетиями. Сын приводил жену в родной дом, где все спали вповалку вместе с родителями, сообща занимались хозяйством: выращивали овощи, плели корзины, ткали.

Но все стало меняться с приходом к власти весьма молодого и прогрессивного короля Джигме Кхесара Намгьяла Вангчука, получившего образование в Оксфорде. Бутан, столетиями надежно укрывавшийся от внешнего мира за высокими горами, охраняемый легендарными драконами, открыл двери первым визитерам, которые попали в страну в 1974 году. Спустя еще несколько лет был ослаблен визовый режим, который, впрочем, имел ряд ограничений. А затем в стране успешно заработала программа Национального Валового Счастья, наделавшая шуму во всем мире. В крупных городах Бутана стали открываться отели известных цепочек, кафе и рестораны, банки и магазинчики. В стране появились телевидение, мобильная связь и завод кока-колы – как признак интеграции в мировой бизнес. Вот и Сонам открыла свою кофейню и стала одной из первых успешных женщин-бизнесменов в стране.

– Почему бы тебе не завести второго мужа? – спросила я. – Я читала, у вас вроде как многомужество не запрещено законом.

– В какой библиотеке ты это вычитала? – рассмеялась Сонам. – Когда-то да, в горных деревнях братья брали в складчину жену. Но я не знаю никого, кто жил бы с двумя мужьями. Ну, в прошлом веке, наверное, у кого-то и было два мужа. Но сегодня… да у нас даже у короля одна супруга.

– Жаль, так бы и горя не было. Один ушел, есть запасной, – пошутила я. Сонам расхохоталась и снова подлила мне вина.

– А ведь я ради нас с ним ездила в храм, где мне членом били по голове!

Тут по логике вещей и сценарию беседы должен был быть уточняющий вопрос, мол, что за храм, какого года постройки, в честь кого?

– Каким еще членом? – спросила я.

– Сакральным, деревянным. Его когда-то давно привез в Бутан из Тибета лама Дрюкпа Кюнле. Одиозный был персонаж, тебе еще расскажут про него завтра. Так вот, этим священным фаллосом до сих пор благословляют на рождение детей. У меня вот теперь двое.

Уже на следующий день я поняла, что от фаллосов в Бутане никуда не деться, когда увидела на окраине города картинку, вобравшую в себя все главное.

Под большим красивым мужским естеством сидел старец и, кажется, дремал на солнце. Огромная картинка на стене терракотового цвета была нарисована с большой любовью. Фаллос в цветочках извергал высоко семя куда-то под крышу с той же силой, что бьет фонтан Jet d’eau на Женевском озере. Художником были заботливо прорисованы детали – волоски и огромные тестикулы, между которыми и находилась лысая голова мужчины. Сбоку от дома на веревках сушилось мясо яка, бурые полоски которого трепетали на ветру, словно мантры у храма, на земле стояли оранжевые баллоны с надписью «Бутан».

Мужчина был одет в традиционный халат гхо, с широкими рукавами, с напуском над поясом, за пазухой которого бутанцы носят все самое ценное: телефон, килограмм перца чили, важные бумаги.

Рисованные пенисы в Бутане защищают дом от злых духов и сглаза, а заодно прославляют деяния весьма одиозного ламы Дрюкпы, которого в Бутане называют «сумасшедшим святым». Его орган вошел в историю отдельно, под именем «удар молнии пылающей мудрости». Это вам не нефритовый стержень.

Надо признать, методы работы по просветлению общественности у Дрюкпы, жившего на рубеже XVI века, были весьма неортодоксальны, эксцентричны и имели довольно яркий сексуальный контекст. Хроники утверждают, что монах был явным адептом промискуитета, страстно любил вино и женщин, а в дни, когда злые духи появлялись в королевстве и мешали его святым делам, он нещадно бил их по голове своим пенисом. Хотя в Пунакхе я слышала и иную версию: как лама смело победил демонов орально и те задохнулись. Есть и еще несколько интерпретаций легендарной битвы Дрюкпы со злыми духами на перевале Дочула.

Но мирянам Дрюкпа нравился, они восхищались его смелостью, а мужчины наверняка завидовали фертильности – считается, что Дрюкпа вывел на путь счастья более 5000 женщин. В его честь в конце XV века возвели даже храм плодородия Чими-Лакханг, что недалеко от Пунакхи, куда и ездила Сонам на благословение членом.

В монастыре хранится несколько древних деревянных пенисов. Считается, что один из них – самый длинный, из темного дерева с серебряной ручкой, привезенный Дрюкпой из Тибета около 500 лет назад, – как раз дарует радость материнства. Им легонько постукивают женщин по голове и благословляют на рождение детишек.

Фаллосы Дрюкпы разметало по всему Бутану. До сих пор бутанцы рисуют пенисы вокруг двери дома, изображают на автомобильных номерах и подвешивают их на крыши своих домов по четырем углам. Иногда деревянные лингамы возят по полям, отгоняя птиц, – в качестве пугала. Правда, в городах таких эзотерических муралов уже не так много, приходящая цивилизация привнесла некоторый стыд за неприличные традиции прошлого. А в горных деревеньках они еще извергаются мощными яркими каплями, на радость домочадцам и к ужасу демонов.

К обилию фаллосов маленькая компания, прибывшая наконец-то в Бутан, привыкла быстро. В первый же день мы дружно «обхихикали» все увиденные, как школьники на уроках анатомии. На третий, уже сами того не замечая, мы объясняли друг другу, как пройти в магазинчик с сувенирами: от большого члена в ромашках налево.

В Бутане есть и официальный символ – голубой мак, который я не видела ни разу, он вполне уживется с геральдическим драконом. Кое-где даже можно увидеть, как дракон восседает на огромном фаллосе и летит над высочайшими пиками Гималаев покорять врагов.

Druk – самое важное слово в Бутане. Начнем с того, что само королевство называется Друк Юл – Земля Громового Дракона. Великий титул дракона носит король страны, именем дракона названа национальная авиакомпания Druk Air, на государственном флаге тоже изображен мифический зверь, сжимающий когтями драгоценности. Здесь так почитают красно-оранжевых драконов, веря, что они являются к монахам на беседы, что через неделю и сам начинаешь думать, что они и правда когда-то летали над облаками, гнездясь в неприступных горах. И ведь наверняка в каких-то пещерах, куда не поднимались люди, где-то глубоко под снегом еще можно найти их яйца.

На террасе деревенского ресторана с чудесными видами на зеленые грядки и темные горы вдалеке задыхался молодой мужчина. Его красное лицо, выпученные глаза с застывшим в них ужасом, рука, приложенная к груди, прерывистое хрипящее дыхание выдавали в нем гурмана. Они все совершают одну и ту же ошибку – решаются попробовать стручок местного перца.

Еду в Бутане нельзя назвать просто острой – капсаицин из местных перцев сжигает все на своем долгом пути, раскаляя внутренние органы до температуры домны.

Любая пища без перца априори считается невкусной и пресной. Если попросить, нет, даже умолять не сдабривать блюда так обильно перцем – повара пожмут плечами и добавят совсем чуть-чуть. Чтобы из перечного небытия ты вернулся быстрее, чем тот парень.

Я положила ему руку на плечо, понимающе и поддерживающе кивнула. Пройдет. У всех проходит. Я через два часа после дегустации даже вспомнила, как меня зовут и есть ли у меня собственный бастард.

Перец стал гастрономической проблемой. Мы недоедали. Пища, которую подавали на завтрак, обед и ужин, была столь остра, что я ее ощущала на всем пути следования по кишкам. В этом и был смысл заповеди тсава сун, переводимой как «три уровня боли». Нужно, чтобы горело трижды: во рту, в желудке и, так сказать, на финальной стадии процесса. Но к такому наша маленькая группа оказалась не готовой. Мы клевали по зернышку липкий рис, внимательно разглядывали листья салата на предмет попадания посторонних пищевых перечных частиц.

Обычным делом стало хватать открытым ртом воздух и делать паузы в разговоре во время еды, чтобы прийти в себя после порции «неострой», по мнению поваров, еды. И вот день на третий, жуя якбургер (бутерброд с большой черной котлетой из мяса яка, острой, как мои шутки), запивая его странным по вкусу местным вином, я внесла в ресторанное застолье тему для обсуждения.

– Им надо как-то разнообразить пищу. Овощей добавить, хотя бы каких-нибудь, кроме перца и салата. Помидоры, баклажаны. Может, картошку варить.

– Патиссоны, кольраби, – подхватил Саша. И закашлялся от очередной острой порции еды.

Пару дней назад, когда исследовала город в ожидании прибытия друзей, я оказалась на рынке. Познакомилась с ассортиментом, состоящим преимущественно из гор зеленых стручков перца, в которых иногда встречался красный экземпляр. В Бутане из перца чили делают не только специи и острые соусы, но и полноценный гарнир, съесть который я не смогла бы даже на спор. Попробовала сушеное мясо яка и угостилась даже чаем суджа со сливочным маслом, этот напиток тоже на любителя.

– Надо исследовать вопрос глубже, – предложила я, вытерев остатки острого кетчупа со щек.

Для начала мы изучили меню всех кафе в Тхимпху. Тогда их было всего три. В основном меню в бутанских ресторациях были схожими: «эма датси» – огненная смесь чили и сыра, «шаму датси» – лесные грибы с чили, «кева датси» – картофель с чили, «шакам паа» – сушеная говядина с чили, «джаша тшоем» – куриное карри с перцем чили, естественно, супы: из репы, тыквенно-имбирный или говяжий бульон со стеклянной лапшой. Ко всему подают овощи: морковь, салат – и бурый местный рис. И момо, которые оказались нашим спасением.

Момо – пельмени, или димсамы, с мясной и, главное, неострой начинкой внутри, к которым подают огненные соусы. Впервые за несколько дней мы были сыты. Нам так понравилось блюдо, что на радостях мы заказали с собой момошек заодно и на ужин, который обещал быть скромным из-за предполагаемого отсутствия кафе в городке Пунакха, куда мы направлялись.

Мы долго ехали через перевалы, стояли в пробках, останавливались у храмов по дороге, сворачивали в деревеньки, прежде чем в кромешной тьме добрались до скромного отеля. Сюрприза не вышло. На ужин подавали все те же традиционные блюда, где главным ингредиентом был перец чили. Пришлось снова есть липкий рис и салат.

Свои гастрономические исследования мы продолжили самым очевидным способом – напросились в гости. Прикрывшись журналистским интересом, пообещав оплатить все расходы на трапезу, не жалея местных нгулутрумов, мы оказались в доме у милой девушки по имени Церинг, которая работала на ресепшене в нашем отеле в Пунакхе.

Ее скромное жилище с голубыми стенами было уютным. Сравнивать с европейским комфортом и привычными интерьерами я посчитала неуважительным и, пока хозяйка суетилась на кухне у больших кастрюль, разглядывала мебель, утварь и декор типичного простого домика в Пунакхе. Из этой самой мебели значился лишь сервант, именно это слово мне показалось самым подходящим. За стеклами стояли чашки и тарелки, статуэтки и маленькие фото. Любое жилище бутанцы украшают календарем с изображением короля и его супруги – они были точно красивы в 2012 году. Спят на полу на матрасах, едят сидя на циновке, поставив плошки с едой перед собой.

Мы попросили Церинг приготовить нам простые блюда, которые обычно едят по вечерам. И умоляюще произнесли свою мантру «поменьше перца». Кстати, по бутанскому этикету положено для проформы отказываться от предлагаемой пищи, нужно лишь притворно прикрыть рот руками и произнести «мешу-мешу», но, так уж и быть, согласиться что-то поесть после второго предложения. Но узнала я об этом позже, оттого отважно ела все, чем угощали.

Рассевшись в кружок вокруг накрытого пола и болтая, мы пробовали специалитеты. Я сразу узнала перец в сырном соусе, суп из чечевицы, бурый рис с курицей и зеленым горошком оказались обманчиво аппетитными.

Наварила нам хозяйка и выпить: в большую кастрюлю с самогоном ара плеснула чего-то еще, посыпала шафраном и разбила яиц. Еще горячее пойло она поставила в самую середину дружеских посиделок и гостеприимно разлила половником порции горячительного по кружкам.

Кремообразная субстанция сливочного цвета с плавающими волокнами яиц не внушала надежд на легкое опьянение.

– А сколько в этом градусов? – уточнила я.

– Да никто не знает, – хихикнула Церинг.

– А яйцо глотать?

Вот так, воротя нос, отпуская шуточки про дегустацию настойки «тигриное око», которая у нас состоялась в рамках гастрономических экспериментов накануне, мы неожиданно выпили всю кастрюлю.

Поблагодарив хозяйку от души, мы последовали зову зрелищ. Пойло делало свое дело, и мы оказались в пунакхском ночном клубе, которые в Бутане называют «драйангс». В маленьком помещении, украшенном гирляндами и сверкающим шаром, на импровизированной сцене танцевали девушки в традиционных нарядах кира. За юбки их трепали малыши, просясь на ручки. Танцовщицы улыбались гостям и не замечали мелких проблем. На лавках, что были поставлены рядами, сидели мужчины, пили пиво и смотрели на танцы. В углу диджей заведовал музыкой. Наше прибытие заметно оживило сценарий вечера, внезапно выяснилось, что в клубе можно заказывать песни. Но ни одну из предложенных мы не знали и радовались всему, что звучало. Когда подошла очередь песни в честь меня, ведущий объявил с помпой о том, что композиция исполняется для прекрасной O, L + A, приняв букву G за плюс. Так я обрела свой бутанский псевдоним до конца поездки.

Вернувшись в кромешной тьме в отель, мы поняли, что проголодались. Разбудив спящего на полу за стойкой портье, спросили, нет ли в отеле румсервиса. Ночной служащий долго не мог понять, о чем мы ему толкуем, а потом искренне рассмеялся.

– Момо! – вспомнила я. – У нас же есть момо. Давайте их разогреем!

Поскольку портье снова уснул крепким сном, заливая звонким храпом лобби, мы, набрав рекламных буклетов отеля, пошли на берег реки, чтобы разжечь костер и разогреть ужин.

Глянцевые страницы отказывались гореть и испускали лишь зловонный чад. Полчаса мы провозились, потешаясь над своими навыками выживания, отнекиваясь от попыток найти в темноте дрова и ветошь, пока не обнаружили, что наши момо сожрали деревенские собаки.

Монах в шафрановом одеянии чертил на песке фигуры тонкой палочкой. Он рисовал символы и тут же их стирал. Пока наконец не удовлетворился изображением. Он сверился с каким-то буклетом и выдал вердикт: мне не стоит ездить на северо-запад. Я зависла. Ответ надо было как-то приклеить к моему вопросу об отношениях. В маленькой комнате монастыря в Паро шел сеанс предсказаний. Вопрошающему полагалось спрашивать о будущем, монах-астролог без оглядки на звезды расплывчато говорил о грядущих событиях.

Не ездить на северо-запад? А от какой точки рассчитывать координаты? А как долго? А если с запада на север? А при чем тут отношения? В углу маленькой комнаты под изображением Будды сидел отрешенный ученик.

В присутствии двух мужчин, блаженного ученика чародея, сидевшего на стуле в углу под ликом Будды, и Саши, решившего поприсутствовать на сеансе предсказаний, я смущалась. Спрашивать о том, куплю ли я квартиру в Москве или получу ли Пулитцеровскую премию, было как-то неудобно. Пришлось спрашивать любовное.

– Чем обычно интересуются у вас? – спросила я у монаха.

– Спрашивают о замужестве, о детях.

– Ок, ну давайте начнем с этого: выйду ли я замуж? Снова.

Саша, сидевший на домотканом коврике на полу, закатил глаза. Монах в углу не шевельнулся и не выдал ни одной реакции. А я подумала, что надо было все же про счастье.

Так мы и гадали: я задавала вопросы, которых от меня ждали, получала пространные ответы – конкретики не было. Я решила, что все будет хорошо. Астролог прогулялся с нами до моста, давая наставления уже не только мне: «Жертвуйте на храмы, заботьтесь о счастье других, сосредоточьтесь на себе, думайте о смерти каждый день…» Последнее напутствие меня напрягло – но оказалось, все дело в реинкарнации. Когда в запасе несколько жизней, думать об этом проще и подготовиться к тому моменту, когда мы перестанем существовать, несложно. Примерно как выкинуть старый хлам из дома. Вот было бы круто, если бы реинкарнироваться можно было бы сразу в жилплощадь из прошлой жизни.

Сеансы предсказаний, конечно, не самый очевидный способ познакомиться с монахами и их бытием в дзонгах. Но меня оправдывало то, что дзонг в Паро был уже десятым по счету.

Бутанцы, впрочем, и сами часто советуются с монахами по любым вопросам. Без подобных бесед в королевстве не обходится ни одно важное жизненное событие – будь то выбор супруга, переезд в другой город или рождение ребенка и выбор ему имени. Святейший в шафрановом одеянии даст совет, успокоит душу и, разумеется, подтолкнет к самостоятельным решениям. В дзонгах обучают основам буддизма, проводят религиозные праздники и различные мероприятия государственной важности. В Ташичо Дзонге в Тхимпху и вовсе живет король и заседает правительство.

Ради дзонгов в Бутан едут и туристы. Уникальные по архитектуре строения, с белыми стенами, необычными крышами, маленькими окошками с резными окладами и расписными карнизами, яркими фресками, изображающими мифических животных, демонов и «личины» богов, навесными балконами, без преувеличения восхитительны. Говорят, что они даже построены без гвоздей. Они органично растворяются в этом гималайском микрокосме и выглядят так, будто вот-вот из-за резных крыш вылетит дракон.

За время нашего путешествия мы увидели много красивейших построек и даже разобрались в классификации. Дзонги – внушительные и грозные крепости, в которых живут монахи. Лхакханги – храмы, чортены – ступы, символизирующие пять основных элементов Вселенной: воду, землю, огонь, воздух и космос, которые надо обходить вокруг строго по часовой стрелке.

К дзонгу в Пунакхе ведет старый деревянный мост, на котором дремлют собаки в солнечный день и снуют туда-сюда послушники. Крепость возвели у излучины двух рек, Пхо-чу и Мо-чу, в переводе – «мужчина» и «женщина». Не знаю, кто из них кто, ну пусть Пхо-чу будет дамой. Эта старейшая обитель в Бутане. Когда-то здесь был коронован первый монарх, здесь хранятся мощи основателя монастыря монаха Шабдрунга и святейшее изображение Бодхисаттвы Сострадания, привезенное из Тибета. Сокровища праздным зевакам не показывают, но двери гостеприимно открывают.

После посещения Пунакхи-дзонга, его еще зовут Дворцом счастья, выработался некий ритуал посещения сакральных мест: понаблюдать за монахами, иногда они даже танцуют, найти самую странную скульптуру на крышах – гаруду или снежного льва. Крутануть молитвенные барабаны с сакральными символами, думая о счастье. Своем, чужом, ушедшем в прошлое, грядущем и таком желаемом. Все ведь сбудется, раз один оборот равен тысяче молитв. Развесить разноцветные молитвенные флажки Лунг Дхар, чтобы те трепетали на ветру, отправляя куда-то ввысь все мои помыслы и мечты, надежды на процветание и долголетие, на хорошую карму и простое женское счастье.

Но ничто не может подготовить вас к посещению дзонга Тактцанг Лхакханг в долине Паро, самой главной достопримечательности в Бутане – «Логова тигрицы».

Это почти мираж, эфемерная, парящая над пропастью обитель, она словно возведена демиургом, поклонявшимся одновременно Будде и Мерлину.

Красивая легенда гласит, что в древние времена высоко в горы на спине тигрицы вознесся рожденный в лотосе уже просветленным Гуру Ринпоче, он же Падмасамбхава, и остался на три года, три месяца и три дня медитировать в пещере. Высоко – это 3120 метров над уровнем моря и 900 метров длиной. Подъем занимает 2,5 часа.

И если Гуру Ринпоче прилетел на тигрице, то мы поднимались не столь эффектно – на мулах. Низкорослые животные медитативно перебирали копытами, высокогорный воздух успокаивал, и я погрузилась в размышления относительно легенды. Мне не давала покоя легкая нестыковка.

Считается, что святейший обратил тигрицу в женщину и сделал ее своей женой. Хроники умалчивают, однако, про тайминг. Великий Гуру это сделал до или после медитации? И все три года тигрица не мешала? Не мяукала в шесть утра и не просила корм? А если уже была женой – не просила уделять ей внимание и не спрашивала, любит ли он ее?

Вдруг мои мысли прервал неожиданно уродливый звук. У кого-то звонил телефон. Мы так отвыкли от связи, ее почти не было в горах, что уже и забыли, что где-то за хребтами и океанами есть жизнь без тигров и мулов. Звонили Саше.

Он сидел на муле, то и дело задевал ногами камни и, уворачиваясь от еловых лап, громко давал команды по размещению тендеров на закупки, внося явный дисбаланс с окружающей средой и хайкингом на копытных.

Удивленно положив телефон в карман, он немного подумал и выключил его вовсе. Есть такие места, где нет места чему-то извне.

Последнюю часть пути – преимущественно по крутым лестницам, мимо гималайских сосен, увешанных молитвенными флажками, журчащего водопада – всем все равно приходится преодолевать пешком. Высота давала о себе знать, мое сердце учащенно стучало, остановки делали все чаще. Хотелось тигра под спину и медитировать. Подгоняла лишь мысль об искуплении земных грехов, которую даруют всем дошедшим.

Забегая вперед, скажу, что все накопленные проступки за долгие годы пришлось унести обратно с собой. Оказалось, что благодать положена лишь тем, кто поднялся в храм пешком, а не филонил большую часть пути, восседая на лошадке.

Все нажитое пришлось оставить и у входа в монастырь. Попросили снять даже обувь – в «Логово тигрицы» пускают лишь босых. Отчего-то мне совсем не запомнилось внутреннее убранство, в памяти осталось лишь чувство умиротворения и тепла, исходящего от каменных ступеней, которое было почти осязаемо и я вполне могла бы его положить в чемодан.

Мой самолет из Бангкока опаздывал. Это означало, что, если он не появится хотя бы за час до заката, я останусь в Паро еще как минимум на день. В одном из самых сложных аэропортов мира авиалайнеры взлетают и садятся лишь в светлое время суток. Горы вокруг слишком требовательны к навыкам пилотов. Один из них, если верить досужим сплетням, зять самого короля. Отчего-то родство с монархом, никак не влияющее на безопасность перелетов национальной авиакомпании Druk Air с драконом на ливрее, меня успокаивало. Как и группа монахов, летящая вместе со мной в столицу Таиланда. Остаться в Паро? Да я только с радостью. Съезжу к Сонам, узнаю, чем закончилась любовная история, снова куплю текстиля в лавках, съем напоследок перец в сыре, несмотря на зуд на третьем уровне. Но через час самолет из Бангкока приземлился под аплодисменты ожидающих. Я улетала из Королевства Счастья, оставив в нем частичку себя и забрав немного счастья взамен. И это мне еще даже не настучали деревянным фаллосом по голове. Оставлю-ка я это для следующего раза…

Я не знаю ни одной нации в Европе, кроме испанцев, которая умела бы так неистово праздновать свои праздники. Их фиесты длятся неделями, к ним они готовятся долгие месяцы. И валенсийцы давали жару.

Людская толчея, жар от языков пламени, грохот салютов? Во время празднества Фальяс никаким фобиям нет места. По счастью, ни одна моя мне не мешала закинуть чемодан в гостиницу одним мартовским солнечным днем и отправиться на улицы Валенсии осмотреться. Фальяс начинается в конце февраля с шествия оркестров, первых фейерверков, установок скульптур и заканчивается уже в марте, когда валенсийцы в буквальном смысле поджигают город в ночь La Crema.

Фальи – скульптуры из папье-маше, которые возводят к празднику, – стояли уже повсюду, на каждой площади, на любом свободном пространстве. Фигуры всегда стоят парами: большая композиция со множеством деталей и рядом детская, поменьше. Как правило, обе фальи тождественны по тематике – это виртуозно исполненные карикатуры, злободневная сатира на общественно важные темы. Они высмеивают людские пороки, грешки политиков и селебрити. По всей Валенсии их устанавливают более 700, а затем сжигают все разом. У меня были преференции – я была гостьей Комитета по туризму, а значит, я абсолютно точно буду в курсе всех пожарищ.

В первый же день у меня появились любимчики. «Если повернуть направо от русалки с голубыми волосами на улочку, пройти мимо странного пузатого дядьки, то шагов через сто увидишь этих влюбленных – ну такая милота», – так примерно я объясняла, как пройти к понравившимся скульптурам.

Самая главная фалья всегда стоит на площади Plaza del Ayuntamiento, для ее создания организационный комитет праздника приглашает известных артистов. И это главная тема для разговоров на всех валенсийских вечеринках. Кому-то самая важная фалья нравится, кто-то недоволен. Почти все валенсийцы состоят в клубах фальерос, причем многими поколениями в одном и том же. Это нечто вроде наследного титула. Одноклубники скидываются на фальи деньгами – средняя стоимость одной фигуры от 20 000 до 100 000 евро. Говорят, самая дорогая фалья за всю историю праздника потянула аж на 900 000 евро. Каждая скульптура участвует в соревновании, побеждает, как правило, самая масштабная, с большим количеством нинотов – кукольных фигурок, из которых и состоит композиция. Кроме амбиций призеров, победа ничего не дает. Но для фальерос в этом и чисто испанский азарт – «уделать» соседский клуб. Избежать огня удается лишь одному ниноту, который соберет наибольшее количество голосов. Спасенную куклу ninot indultat отвозят в Museo Fallero de Valencia, в котором хранятся фигурки за последние лет 90.

На рассвете я проснулась и подскочила на кровати от жуткого грохота и взрывов. Сердце перестало стучать, когда я вспомнила расписание – это была очередная десперта, шалость местных. Часто она проходит под оркестровую музыку и обязательные взрывы петард без фитиля Tró de bac. Но днем меня ждала канонада помасштабнее.

Я топталась на крыше мэрии вместе с другими репортерами из нескольких стран мира. Телевизионщики настраивали свои камеры, на площади толпился народ. Кто-то подбежал ко мне и протянул беруши. «Даже так?» – хмыкнула я и положила их в карман. Абсолютно на всех балконах стояли люди, у окошек собрались целые компании. И все пели песню «Валенсия фальяс», мотив которой въелся в мозг так, что я мурлыкала его еще две недели по возвращении. Все пребывали в волнительном ожидании очередного безумия по расписанию под названием Масклета.

Тонкий голосок королевы праздника Фальеры Майоры дал команду: «Пли!» Только перед этим она обратилась вежливо к сеньору Пиротехнико.

С первым залпом в голове моей задребезжало так, что нервные импульсы дали команду руке нащупать беруши. Но было уже поздно. Масклета не имеет ничего общего с фейерверком, это настоящий Армагеддон. Главная задача пиротехника – задымить площадь и бабахнуть сотни раз так, чтобы вибрации от барабанных перепонок доходили до самых пяток. И так, не переставая, 15 минут. Стрекот гирлянд, вой петард, щебетание шутих – и все это под рев беснующейся толпы. В голубые небеса взлетали снопы разноцветных искр, под облаками взрывались звезды.

Я было открыла рот, но туда залетел пепел. Я стояла в полной дымовой завесе, сверху падали какие-то ошметки, под ногами тряслась крыша мэрии. Грохотало так, что мне привиделось, будто начали махать крыльями даже горгульи. Я чувствовала, как у меня вибрировали внутренние органы и съезжали джинсы.

Настоящий валенсиец никогда не заткнет свои уши, несмотря на то что звук достигает 120 децибел: шутка ли – только на одну такую Масклету уходит 120 кг пороха! Этот грохот – большая и важная часть Фальяс.

Когда все стихло, сеньору Пиротехнико устроили овации десятки тысяч человек, да такие, что не снились даже победителям «Оскара». А я была оглушена во всех смыслах и медленно приходила в себя: «Кажется, это было очень круто!»

Вереницы женщин всех возрастов в красивых старомодных платьях в пол медленно шли по улицам Валенсии, держа букеты цветов. Белая кружевная фата покрывала голову каждой. Почти у всех были одинаковые прически: волосы забраны в пучок, а виски прикрывали кругляши, в которые заворачивались спиралью локоны. Некоторые несли на руках наряженных по моде XVIII века, сладко спящих младенцев. В процессии La Ofrenda de Flores участвовали и мужчины – они вышагивали в панталонах и жилетах, у многих на головах были повязаны косынки.

Традиционный костюм для этой церемонии есть в шкафу почти у каждого валенсийца, и стоит он очень дорого. Цена жаккардового платья, сшитого в ателье, достигает 1000 евро, а за ручную работу, включающую корсет из ветвей оливкового дерева, просят уже 2000 евро. Дороги и материалы: шелковая материя, из которой делают платья, может стоить до 18 000 евро. Шиньоны, гребни и украшения для волос продают в специальных магазинах, они также стоят недешево. Полный комплект с парчовыми туфлями, кружевным фартуком и украшениями может стоить до 20 000 евро. Многие получают наряды в наследство, тут главное – не менять с годами размер.

Это единственная «тихая церемония» во время светопреставления Фальяс. Сюжетно подношение цветов 12-метровой статуе покровительницы Валенсии пресвятой Девы Марии выбивается из всего этого шума и гама. Но и это часть большой фиесты.

Статуя Девы Марии, что стоит на площади Plaza de la Virgen, – единственная, которую не сожгут. Просто потому, что она сложена из цветов – тех самых, которые подносят фальерос.

Едва женщины появлялись на площади, они вскидывали головы, и было видно, что они молятся и благодарят. У многих в глазах стояли слезы, а кто-то искренне улыбался. Дамы отдавали свой букет цветочникам и медленно уходили с площади. Ежегодно фальерос, а их в двухдневной церемонии участвует более 110 000 тысяч человек, подносят более 60 000 гвоздик, красных и белых, общим весом более 17 тонн. Их них дизайнеры выкладывают цветочную мантию Богородицы, каждый год по новому дизайну.

Это все было очень трогательно. Внутри взыграло это женское: «Хочу такое же платье! И фату. И ладно уж, такого же сладуна в бархатных панталончиках с кушаком и белой рубашечке, причмокивающего губами».

Для гостя Фальяс дни до кульминации в ночи заполнены процессиями и фейерверками, а в паузах между ними – праздношатаниями по городу, распитием праздничной орчаты, поеданием валенсийской паэльи с кроликом и курицей, пончиков буньелос, распитием вина и снова поеданием паэльи, но уже с морепродуктами.

Очередную паэлью готовили во дворике касаля – штаб-квартиры одного из клуба фальерос, куда меня пригласили. Во время таких вечеринок одноклубники решают организационные вопросы, выбирают дизайн фальи, сдают деньги на гаражи (это шутка). Ну а тем вечером рекой лилось вино и в огромной сковороде пыхтела паэлья (нет, пока еще не надоела). Жуя кролика, я внимательно слушала план на ближайшие пару ночей. Огонь этот ваш Фальяс. Грядут сумасшедшие, абсолютно безумные, дикие ночи. Все главные события должны будут начинаться в темноте. Днем можно пробежаться по кругу – снова ужаснуться взрывам Масклеты, побывать на ее дворовой версии в квартале Benicalap. Полюбоваться уже собранной до последней гвоздички цветочной Девой Марией. А потом посмотреть, как беснуются черти в аду. Причем дважды. Во время ночи фейерверков La nit del foc, когда пиротехники будут с пультов поджигать фитили в старом русле реки Турия на Парео де ла Аламеда. Стоило ожидать 20 минут пальбы, шоу с 5500 залпами и 30 визуальными эффектами. Если оценить действие в килограммах пороха, то должно было уйти 3 тонны.

Будет и парад нечисти – Correfoc. Бесы, драконы, змеи, рогатые небожители будут поливать толпу холодным бенгальским огнем, выдувать огонь из своих глоток, тягать за собой тачки с огненными конструкциями, изрыгать из себя искры.

Ну а затем La Crema.

Меня обдало жаром, огонь лизнул ветер в сторону толпы, и та взревела. На улице горела первая фалья, изображающая молодого и хорошего собой Нептуна. Сначала языки пламени обняли нинотов – c десяток милейших морских обитателей, а затем у морского бога с трезубцем загорелись длинные волосы. Объятый пламенем, он все еще смотрел через огонь на людей и улыбался. Оксюморон, не иначе. «Настоящие фальи – это фальи в огне!» – вскричали валенсийцы.

Итак, настал день Святого Иосифа – в город пришла La Crema. Все, что так долго возводили, сегодня станет лишь горстками пепла. Весь город стоял на ушах, гремел шутихами и петардами. Костры разгорались повсюду, следуя четкому расписанию, – на площадях и перекрестках. Огонь пожирал огромные фигуры даже в маленьких переулках, где фальи стояли чуть ли не вплотную к домам. Еще днем я поинтересовалась вопросами пожарной безопасности. Оказалось, огонь стараются делать управляемым. Поджигатели закладывают горючее в специальные выемки в фигурах, чтобы пламя поднималось по фалье только вверх: так и красивее, и безопаснее.

Фальяс для пожарных – самая тяжелая ночь в году, они дежурят почти всем составом. Перед каждым возгоранием пожарники поливают деревья и строения водой из брандспойтов. Но любое кострище выглядит все же волнующе. А после ночи La Crema уборщики убирают с улиц почти 8 тонн пепла!

За час я стала свидетелем того, как черным дымом унеслась вверх любовь сладкой целующейся парочки, как в кучу искрящихся дров превратились узнаваемые мировые лидеры, запомнилось, как особенно ярко сияла шляпа на фигуре, очень похожей либо на Гаргантюа, либо на Пантагрюэля, и уходил под огненную воду пиратский корабль. Фальи горели на удивление быстро, огонь буквально сразу охватывал фигурки и под пение толпы оседал в угли. В полночь костров стало больше. В какой-то момент я поймала себя на том, что лечу как мотылек на огни, почти не следя за временем. Оттого я пропустила огненный этюд с детской фальей, а ведь за нее там так переживают детишки. Но к феерической квинтэссенции – сожжению главной фигуры на площади городской мэрии – я подошла вовремя. На крыше административного здания у меня уже появилось свое место, ведь сколько раз за неделю я отсюда наблюдала за яркими событиями. Апофеоз праздника должен был случиться ровно в час ночи, но минут за двадцать до начала полил дождь. Ливень был таким сильным, что я моментально промокла до нитки – здесь было негде укрыться. Поскольку про зонт в ночь костров я даже не подумала, пришлось принять все как должное.

Фалья в виде древнегреческой богини занялась огнем быстро. Я лишь успела подметить, как у нее пропало в огне лицо и из зарева появился жутковатый каркас. Жаром обдавало так сильно, что казалось, я стою у домны, в которой плавится чугун. И я вдруг осознала, что и сама начала «дымиться» – от промокшей меня исходил клубами белый пар. Вот и я стала частью Фальяс.

Через полчаса я снова оказалась на улицах Валенсии. Народ гулял, танцевал, пел, веселился. На моем пальто не было пары пуговиц, на щеке размазался черный пепел «Венеры», в глазах стояли ужас и одновременно восторг. И это тоже часть Фальяс.

«Я демон в четвертом поколении!» – на полном серьезе сказал мне Жозеп Россиньоль, журналист и писатель из Берги, который любезно согласился сопроводить меня в праздничные дни феерии Патум. Сейчас в обличье дьявола пляшет его сын. И как раз его мы и пытались отыскать в большом помещении, где к вечернему выходу готовилась сотня демонов. В ангаре царила суета: участники и помощники носились с костюмами, разбирали ящики с пиротехникой, местное телевидение снимало репортаж. Сына Жозепа нигде не было видно.

Мужчины, не обращая внимания ни на кого из пришедших, сосредоточенно крутили венки из веток и травы ломоноса и собирали снопы. К вечеру им нужно подготовить 200 комплектов – ведь демоны будут плясать дважды. Растительные украшения демоны наденут на шею и голову. Это историческая техника безопасности: свежие листья предохраняют человека в костюме от возгорания, венок на шее поглощает отдачу от взрывов петард на голове.

В огненный путь зеленого демона родственники и друзья провожают как под венец, со слезами умиления и невероятной гордостью в глазах и бесконечными объятиями. Каждому участнику выдают «набор демона»: маску, две связки петард, которые будут крепиться на голову и на хвост, и костюм.

Правда, так случается, что переданный от деда наряд оказывается не по размеру, но на такие мелочи никто не обращает внимания. Подготовку к дьявольским пляскам начинают задолго до вечернего мракобесия, каждого демона наряжают вдвоем. Я остановилась в сторонке, чтобы понаблюдать, как молодому человеку в зеленых штанах накрепко перевязывали подбородок хлопковыми лентами. Это тоже мера предупреждения травм от взрывающихся петард. Один из помощников привязывал красные хлопушки к хвосту. Когда на голову демона водрузят зеленый куст, он уже почти ничего не сможет видеть, поэтому на площадь за руку его отведет сопровождающий.

Танец дьяволов Сальт де Пленс (Salt de Plens) хоть и кульминация праздника Патум, но далеко не единственный ритуал в традиционном историческом сценарии. Днем мы с Жозепом стояли в квартире его знакомых на балконе, который выходил прямо на площадь Святого Петра. Она была заполнена людьми в красных рубашках и беретах. Все они танцевали в едином порыве. С небольшой высоты это выглядело как всеобщее помешательство. Хотя я еще не видела танца дьяволов.

Берга – крошечный городок в Каталонии, где 360 дней в году вообще ничего не происходит. 13 тысяч жителей Берги заняты будничными делами, смотрят по телевизору футбол, судачат с соседями, ходят на работу. Все без исключения горожане живут от Патума до Патума, праздника, который в Берге важнее, чем Рождество или Пасха. Никто и никогда не уедет из города в это время: свадьбы, отпуска и визиты к дальним родственникам в другие города откладываются на другие дни. И каждый человек в Берге, чьи волосы уже тронуты сединой, может с гордостью сказать, что пережил за жизнь больше пятидесяти Патумов. А каждая женщина вспомнит, что отметилась в роли черной невесты – так называют тех, кто сыграл свадьбу за год до Патума. Черное платье и кружевная фата – дань историческим нарядам, означающим вечную верность мужу.

На первый Патум здесь гуляли еще в Средневековье – в 1621 году, наперекор церковным устоям. Духовные сановники долгое время пытались бороться с языческой вакханалией, но в итоге воля народа оказалась сильнее, и Церковь разрешила гражданам праздновать, приурочив шествия к католическому празднику Корпус Кристи (праздника Тела Христова). Даты Патума всегда варьируются, но, как правило, он проходит в конце мая – начале июня.

Обывателю, попавшему на Патум впервые, не понять, что тут вообще происходит. Есть просто ощущение веселого хаоса и ожидание чего-то такого, что удивит, восхитит и поразит. Жозеп как раз и посвящал меня в детали, чтобы до меня дошел весь сокровенный смысл пятидневного исторического сумасшествия. Так я узнала, в чем символизм танца Орла, зачем на площади появляются огнедышащие гидры и что это за мавританские великаны ходят туда-сюда.

Главная площадь Святого Петра в Берге вмещает около 6000 человек. 6008, если быть абсолютно точным. Она обрамлена несколькими домами, мэрией и главным собором Святой Евлалии. Это и есть главная сцена Патума, где на крошечном пространстве в окружении толпы танцуют кавалеристы на игрушечных лошадках, карлики с большими головами – воплощение богатых бездельников, вступают в битву демоны и ангелы, пышут огнем драконы.

Все без исключения бергарианцы с детства знают сценарий праздника, в котором лихо закручены эпохи, языческие обряды, церковные наставления и театр. Роли в этом историческом спектакле, разыгрывающемся уже не одно столетие, строго передаются по наследству. Если прадед был великаном, то внукам никогда не стать карликами.

Все начинается с ударами «па-тум, па-тум» в эль-табаль (огромный барабан) табалером. Это главный распорядитель праздника, который, стоя на балконе в средневековом костюме и шляпе с плюмажем, дает сигналы барабанным боем к началу любых действий. Местные шутят, что мерный бой табаля разгоняет тучи – перед праздником даже природа вступает в противостояние добра и зла. Даже если шел дождь, он всегда прекратится перед самым началом. Официально Патум начинается, когда одна из огнедышащих гидр пронесет над головами людей упитанному табалеру бурдюк с вином. Сделав символический глоток, он даст отмашку к веселью.

Я стояла на балконе и с восторгом смотрела, как длинношеие гидры – драконы с туловищем осла, шеей жирафа, пышущие искрами, – не щадили никого, даже зевак, наивно стоящих на балконах. Это самые старые персонажи Патума, им по 400 лет. Двух драконов, мечущихся по площади, носят мускулистые парни в костюмах, за голову, «изрыгающую палево», отвечает еще пара человек. Но никто не разбегается: не испугаться и остаться – значит выстоять перед злыми напастями. Таковы правила Патума.

Внезапно все замолчали. Стеклянная тишина повисла над площадью, и я обернулась к Жозепу, чтобы узнать, в чем дело. Но тот лишь прошипел в ответ: «Тихо!» На площади появился Орел – главный персонаж Патума, символ свободы от феодального гнета, который пал в Берге в 1393 году. Голову птицы венчала корона, в клюве он держал букет.

Музыканты начали играть, и Орел закружился в людском круге, сбрасывая цепи, сковывающие ноги. Считается, что оказаться в первых рядах танцующих – большая удача. Но для этого нужно исключительно хорошо знать движения, вовремя уворачиваться от орлиного хвоста и приседать, когда птица начинает кружиться в танце свободы и независимости, за которую так борются каталонцы.

После дневного представления никто и не думал расходиться, начинаются народные гулянья за табалем и кукольной процессией по старым улицам Берги с остановками на танцы у домов уважаемых горожан. Главное во время гуляний – хорошенько потолкаться и сделать пару глотков баррежи, анисового крепкого напитка.

Мы тоже исполнили часть ритуала, но журналистское любопытство и человек из клана демонов в друзьях позволили мне оказаться за кулисами и посмотреть на подготовку к вечерней программе.

Экс-демон Жозеп вдруг потрепал меня за рукав.

– Надо бы тебе переодеться! – сказал он. Я недоуменно уставилась: вроде бы прилично одета, еще не облилась красным вином и не притерлась к грязной стене. – На Тираболь нужно одеться по-другому: что-то с длинным рукавом, обязательно брюки, ну и волосы свои рыжие под шляпу спрячь. Вот тебе красная шляпа.

Такой прикид необходим, чтобы синтетические наряды не вспыхнули на модниках, а на открытые участки кожи не попали искры. «Даже так? Что же там такое будет твориться…» – подумала я.

– Хотя от огня можно и не укрываться, – добродушно сказал Жозеп. – Ведь огонь Патума не жжет.

Теперь-то до меня дошло, почему все встреченные мною люди были похожи на обнищавших трубочистов. Это и есть официальная униформа Патума, праздника, во время которого пять дней кряду играют с огнем.

Полный Патум происходит только в сумерках. И мы снова стояли на том же балконе – это был самый удобный пункт для наблюдения. Плох он был только одним: мы не были участниками действа, и, судя по всему, это очень печалило моего каталонского друга. Патум не терпит полного невмешательства – либо ты в огне, либо ты сторонний наблюдатель.

Снова были танцы и прочий церемониал. Но чувствовалось, что все ждут Тираболя. Он повторяется четырежды – дважды в четверг и в воскресенье. Действо, судя по всему, должно было быть эпичным. На историческое празднование муниципалитет Берги не жалеет средств, ежегодно из казны на пять с лишним тысяч петард и сигнальных ракет тратят 350 000 евро. Полный цикл Патума с пиротехникой стоит 14 тысяч евро.

Наконец диктор сделал объявление на каталанском. Он говорил о том, что нужно повязать платок на лицо, закрыть нос и рот. Все вокруг стали спешно следовать инструкциям. В ту же секунду на темной площади появились 100 демонов, похожих то ли на леших, то ли на ходячие зеленые кусты на ножках.

Одновременно люди и демоны подожгли более тысячи петард, заиграла культовая музыка Кима Серра, и площадь утонула в огне. От увиденного я завизжала. Какими бы словами я ни пыталась рассказать о происходящем, их глубины и смысла недостаточно для описания – это вакханалия, безумная и огненная феерия.

Кара небесная на площади геенны огненной, кажется, должна выглядеть именно так. Демоны в огне кружились по часовой стрелке, люди, пряча лица от искр, почти в трансе, слушая музыкальный ритм, шли в обратном направлении.

Это было воплощение разгулявшегося зла: везде бесновались демоны с булавами, на которых были нарисованы страшные рожи. Они метались, скакали в толпе в неистовом танце, пока с последним дымком петарды не кончилась их дьявольская сила всевластия. Демоны «гибли» по одному, они падали к ногам «ангелов», которые расправлялись с ними не взмахом крыла, как можно было подумать, а острой шпагой. На площади догорали последние снопы, смолкла музыка. Битва добра и зла была окончена. Через полминуты дымовая завеса рассеялась, открывая взору бесконечно счастливую толпу чумазых людей. В схватке темных сил с белыми, ада и неба, победу одержал свет. Все зло сгорело в преисподней. Черт, а меня не было в эпицентре событий! «Но уж второй Сальт де Пленс точно не пройдет без меня», – решительно сказала я и повязала платок.

После полуночи, едва на площади снова появились демоны, я поправила шляпу, подняла на нос платок и была готова. Кто-то наступал мне на ноги, толкался локтями, я скакала рядом с искрящимся лешим, то и дело закрываясь руками от пучков искр. Жозеп и мои друзья танцевали где-то в этом мракобесии, я их тут же потеряла из виду. Это было какое-то странное действие, словно меня заколдовали. Кончилось, по ощущениям, все как-то очень быстро. Адреналин от всего этого выходил еще долго. И только потом я заметила, что на моей одежде куча прожженных дырок, а обугленное отверстие на рубашке похоже на орден: «Я прошла Патум».

У меня есть города – альтер эго. Их несколько, для разных настроений. Эдинбург, Лондон, Инсбрук – в котором, кажется, я мечтаю поселиться когда-нибудь, когда настанет тому время. Барселона в моем пантеоне отвечает за вечное лето и ничегонеделание. У одного из «моих» городов целых две покровительницы – святая Евлалия и святая Дева Милосердия Мерсе. В честь последней каталонцы 24 сентября устраивают празднества. И это меньше всего похоже на именины.

В 1714 году, когда Барселона потерпела поражение в Войне за испанское наследство, старейшины города назначили Мерсе даже главнокомандующей. Если верить легендам, святая Евлалия очень переживала из-за того, что придется делить полномочия покровительницы города с какой-то Мерсе, говорят, даже завистливо всплакнула от несправедливой участи и из вредности время от времени до сих пор плачет дождем в этот сентябрьский день. Праздник начинается с религиозной процессии – по улицам Барселоны носят статую святой Мерсе. За ней следуют важные мужи с серьезными лицами, представители городской аристократии и ярких национальных диаспор.

На Святую Мерсе в Барселоне гуляют по всему городу, без перерыва на сиесту, ночь, любовь и работу. Главные события фиесты разворачиваются на средневековой площади St Jaume, где перед мэрией устанавливают огромную сцену. Из ворот администрации стартуют парады гигантов, сюда же возвращается огненное шествие Correfoc. Можно дотошно изучить список всех мероприятий, а их в Барселоне во время празднования проходит более шестисот, но все равно, увлекшись чем-то, легко забыть про расписание.

Идешь себе куда-то по Готическому кварталу, лакомишься мороженым. Остановился посмотреть на сардану, на небольшие пирамиды акробатов-«соколов» или на исторические сценки групп «Мойщеганга». Если постоянно крутиться вокруг площади St Jaume, всегда будет на что поглазеть. Ну а вечером надо дойти до Барселонетты и остаться там до полуночи. Хотя лучше на Монжуик – там дают пиротехническое шоу.

Такой себе привычный испанский набор празднования Святой Мерсе – парад с шутихами и огнем, шпагоглотатели, танцы, паэлья.

Но я ждала людской феерии – башен кастельс. Человеческие пирамиды, замки и, собственно, башни – как только не называют это невероятное акробатическое чудо каталонского коллективизма.

Традиция стоять друг у друга на плечах возникла в конце XVII века в Вальсе, под Таррагоной, благодаря людскому соперничеству. Из года в год группы, называемые «кольяс», строили башни все выше, все сложнее. Сегодня наблюдать без придыхания за тем, как кастельеры возводят девятиэтажные пирамиды, абсолютно невозможно. Там же, в Таррагоне, я впервые и увидела, как это происходит, воочию.

Но не одна я пришла посмотреть на выступления кастельеров на площади St Jaume, здесь уже было не протолкнуться. Я попыталась протиснуться поближе, но стало ясно: я вряд ли что-то увижу. Обойдя квартал кругом, в какой-то боковой улочке я заприметила здание, с балконов которого вполне могла бы сделать пару кадров. Показав свою карточку репортера и увесистую сумку фототехники охране, я прошла внутрь, нашла вход на балкон, пройдя мимо праздничных фуршетов. И порадовалась широкому парапету, который просто идеально подходил для съемки.

Малышка лет восьми по имени Анна, по крайней мере именно так было написано на ее шлеме, в красной рубашке, белых штанишках, черном кушаке, гордо вскинула руку вверх, не успев расправить плечи. Постояла секундочку на самой вершине человеческой пирамиды высотой с добрых пять этажей. Толпа восторженно ахнула и зашумела аплодисментами. Это была anxaneta – последнее звено, венец невероятного замка из людей, который возвышался над площадью в самом сердце Готического квартала.

Ребенок аккуратно перекинул ногу, обхватил молодого парня и, крепко прижавшись к нему, начал скользить вниз по телам своих одноклубников. Пирамида, ярус за ярусом, быстро была «разобрана» участниками, и как только последние кастельеры спустились на землю, началась всеобщая радость: башня castell была построена.

Большинство из тех, кто строит пирамиды, – простые каталонцы: учителя, фермеры, работники порта, врачи. Каждый из них продолжает семейную традицию, почти у всех отцы и деды строили пирамиды.

На выступления принято приходить большими семьями: дети и внуки ждут своего звездного часа, когда их возьмут в команду, жены, матери и бабушки переживают за своих близких. Человеческие башни кастельеров – это символ единства и независимости Каталонии. «Это доказательство того, что мы можем строить великие вещи, если собираемся вместе», – говорят они. Единение – в прямом смысле. Люди крепко прижимаются друг к другу, обнимают за талии, держат друг друга за руки.

«Архитекторы кастелей» создают многоуровневые конструкции, в которых варьируется количество человек на каждом ярусе. Вариантов построения очень много – на каждом уровне может быть по трое или, к примеру, даже по пятеро кастельеров. Более того, каталонцы могут возвести многоэтажный замок с внутренней колонной!

Самые высокие башни на сегодняшний день, которые удалось построить лишь нескольким командам, насчитывают 10 уровней по три человека в каждом. Часто в построении столь высокой и сложной башни могут принимать участие до 600 человек, и это абсолютно завораживающее зрелище. Наблюдать за пирамидами лучше сверху, но шанс оказаться на чьем-то балконе невелик. И мне повезло.

Балкон потихоньку заполнялся людьми, мне улыбались и порой после очередной удачной пирамиды просили показать кадры. Звякнул сообщением телефон: «Оля, ты как оказалась в мэрии? Ты вообще знаешь, что рядом с тобой стоит на балконе мэр Барселоны?» – написала мне Таня из офиса по туризму, с которой мы вместе прилетели на празднование Святой Мерсе. «А, так это мэрия, ну, балкон у нее отличный», – порадовалась я и полезла в интернет узнать, как зовут мэра, а то ведь неудобно вышло.

Я смотрела вниз и наблюдала, как из цветного хаоса рождается людская геометрия. Сначала я видела только площадь, заполненную людьми, где яркими пятнами, как будто кто-то разлил огромные ведра с гуашью, группируются кастельеры.

Затем, то щелкая кадрами, то замирая на минуты от увиденного, я наблюдала, как из хаоса толпы вдруг рождаются четко структурированные линии. Так формируется первый и самый важный уровень будущей башни, называемый pinya – «шишка». Это основа пирамиды, ее фундамент, состоящий порой из нескольких сотен человек, которые плотно прижимаются друг к другу – затылок в затылок.

Большинство кастельеров в пинье – мужчины, они сильны, мускулисты и выносливы. Их называют baixos – они-то и «несут» на своих плечах весь мир. Им приходится выдерживать вес до 450 кг! Кастельеры крепко зажимают зубами воротнички рубашки, чтобы она не сползала в то время, когда им на плечи встанет партнер по команде, и начинают уплотняться.

На самом верху человеческого замка обычно стоит молодежь – сanalla, они шустры, атлетичны, гибки и совершенно бесстрашны. На лицах невозможно ничего прочесть, кроме сосредоточенности. Их дело – держать баланс этой дрожащей от нервных импульсов конструкции.

Все действия команды кастельеров сопровождает традиционная музыка, как правило, это группа из 5–10 музыкантов, которые играют на старинных инструментах: флейтах и барабанах. Построение начинается в полнейшей тишине, затем с определенного момента вступают музыканты. Пока играет музыка, башню можно строить, если замолкает – никаких ошибок исправить уже нельзя. Кастельеры, которые во время построения не могут видеть, что происходит наверху, ориентируются по звукам: услышав высокие ноты, понимают, что кастель коронована и малыш поднял руку, показывая людям четыре пальчика – символ четырех полос на флаге Каталонии.

Кастельеры строили пирамиду за пирамидой, как вдруг одна из башен зашаталась. Первым не удержался ребенок, и под всеобщий «Ах!» толпы полетел вниз с высоты четвертого этажа. Его поймали сотни рук, называемые «сетью безопасности». Мужчина подхватил на руки ревущего от ужаса на всю площадь малыша anxaneta и побежал к машине скорой помощи.

Все встревожились. Я тоже переживала. Разглядеть, что происходит в гуще событий, не получалось. После печального инцидента и довольно продолжительной паузы праздник продолжился. Но в воздухе чувствовалось напряжение, и пирамида другой команды также «сложилась», как карточный домик, уже на третьем ярусе. Нервозность передалась и следующим участникам, они также не смогли достроить свою башню.

Сколько бы ни тренировались кастельеры, человеческие пирамиды, случается, рушатся на глазах нервной достопочтенной публики. Падают, когда очень хотят превзойти результаты, или когда просто что-то пошло не так. То, что произошло, на языке кастельеров называлось carregat: башня упала во время разбора. Незавершенное действие произошло со второй командой, его называют intent, когда нарушился баланс, и пирамида рухнула до того момента, как самый юный участник победоносно вскинул бы руку.

О произошедшем я разговорилась с незнакомыми мне каталонскими чиновниками на балконе. Действительно серьезные травмы, по счастью, редки. При падениях, которые выглядят довольно жутко, большинство участников отделывается лишь легкими ушибами. Несмотря на очевидные риски, сами кастельеры настаивают, что их занятие сравнительно безопасное.

С малышом все оказалось в порядке, перепуганный, он вернулся в строй, где все кинулись его обнимать. Ему явно ощупали все ребра и потрогали руки-ноги. На месте матери я бы показала этим кастельерам… Но постойте-ка, если я мать юного кастельера, то сама была инициатором вступления в команду своего ребенка. Да и наверняка мой муж тоже – вот он, стоит в «шишке». И моя семья строит по 250 пирамид в год. И я – гордая каталонская мать.

Пожилая седовласая женщина с клюкой, особо не стесняясь никого, запустила руку в декольте и достала из разреза кофточки мятую двадцатку. Даже не потрудившись ее расправить, она положила видавшую виды банкноту на прилавок. За пять минут до этого она вошла в магазин, беглым глазом осмотрела фетровые шляпы, указала на одну из них, примерила ее и кивнула. Надо было признать, темно-синяя шляпа ей очень шла. Забрав покупку, она вышла из маленькой лавочки в центре старого Кито. Я обернулась к хозяйке сомбрерии Лупите Сезаре Анчале: «Я тоже хочу такую же шляпу». На примерку ушло гораздо дольше времени, да и деньги я достала из менее защищенного места. Хотя меня все предупреждали: воруют в историческом квартале Кито.

В семейные шляпные лавки за головными уборами ходят несколькими поколениями – за соломенными панамами ручной работы (вы же знаете, что их изобрели в Эквадоре?), за фетровыми токильями и карнавальными шляпами Аручико, с разноцветными лентами и зеркальцами, которые носят на праздниках Сан-Хуан и Сан-Педро.

Тем солнечным днем я разгуливала по центру Кито, по кварталу Сан-Роке, уже в новой соломенной панаме. Она стоила в три раза дороже фетровой. И это была та самая шляпа, которую едва наденешь на голову – и жди приключений, да таких, что лучше придерживать ее рукой, чтобы не сдуло с головы.

От высоты прогулки над уровнем моря на отметке примерно 2850 метров под шляпой все еще чуть кружилась голова. Кито – вторая самая высокая столица в мире после Ла-Паса. В отеле мне заботливо подавали чай из листьев коки, но для адаптации к жизни на уровне облаков нужно время. А у меня его не было. На столицу у меня было отведено три дня, и с первого момента стало ясно: этого отчаянно мало.

Кроме того, Кито оказался крут нравом – 2 км улиц в историческом центре резко ведут в гору. Забежать наверх с легкостью не получалось, предательски стучало сердце, чуть выкатывались глаза и появлялась одышка. То и дело, тяжело дыша, мы с Олей, женой моего брата, удачно влившейся в семью авантюристов, стояли на перекрестке холмистых улиц и провожали взглядом бодро поднимающихся в гору седовласых дедушек, несущих сетки с фруктами, кукурузой и картошкой.

Во время пауз мы разглядывали таблички на домах. В старом центре Кито все улицы названы в честь городов и государств Южной Америки. Это забавно. Пройдусь по Венесуэле, сверну на Чили, спущусь по Галапагосам, а затем пойду по Буэнос-Айресу. Но все равно окажусь на Пласа-де-ла-Индепенденсия или на площади Сан-Франциско.

Для приезжего с другого континента почти все самое интересное в Кито находится в историческом центре. Centro Historico внесен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО, причем одним из первых в Южной Америке. Улицы и здания колониальной эпохи, церкви и монастыри прошли проверку веками. Церквей в старом квартале очень много, около 30. Доминируют иезуитские, доминиканские и францисканские монастыри. А все из-за того, что когда-то Кито был одним из самых важных религиозных центров на всем континенте. Впрочем, и сегодня китеньос, так зовут жителей Кито, в большинстве своем остаются верующими людьми. В церквях все еще принято венчаться, приходить на воскресные мессы. Убранство многих церквей в Кито заставляет неподготовленных визитеров сильно удивиться. Помню, как впервые застыла перед статуей Иисуса, истекающего кровью, в церкви Сан-Франциско-де-Кито и не смогла отвести взгляд от длинных волос, сверкающих, словно после хорошей маски у парикмахера. К моему удивлению, волосы сына божьего оказались натуральными. Косы, как выяснилось, жертвуют монахини и набожные прихожане. Я дотронулась до своих рыжих волос и подумала, вряд ли, даже при всем желании, они пригодятся для парика церковных мучеников. Да и гоже ли после всего пережитого перекладывать с больной головы на святую копну волос, не вдаваясь в детали грехов?

Мы заглянули в базилику Дель-Вото-Насьональ. Это один из самых больших в Южной Америке соборов, его шпили, что нанизывают облака, видны из любой точки Старого города. К тому же с верхних галерей открываются столь чудесные виды на все четыре стороны, что можно идти сюда только с обзорными целями. Хотя чего стоят горгульи собора! Вместо традиционных уродливых тварей на каменном фасаде базилики можно увидеть черепах, игуан, кондоров – обитателей Галапагосских островов. Это результат слияния культур и религий, ведь до пришествия испанцев в XVI веке Эквадор был частью королевства инков, поклоняющихся солнцу и богам, перевоплощающимся в животных. Еще мы восхитились иезуитской церковью Общества Иисуса (Compañía de Jesús): снаружи она барочно скромна, а внутри вся в золотом убранстве. Каждый сантиметр поверхности стен покрыт сусальным золотом. Здесь даже Иисус буквально купается в золоте, что, мягко говоря, никогда не соответствовало действительности. Но зато отсылает ко временам, когда в Эквадор прибыли завоеватели, которых манили сокровища Южной Америки.

О церковном убранстве мы снова заговорили через переводчика в лавочке Гонсало Годжардо. В своем магазинчике он продает и реставрирует статуи Девы Марии и сыновей. Деревянные Гваделупские Мадонны хорошо идут по 200 долларов, из гипса намного дешевле. За реставрацию отколотых божьих ног Гонсало тоже берется, за новую ногу румяного младенца Иисуса просит немного, обычно ремонт стоит долларов 20. Гонсало предлагает и еще одну необычную услугу – может профессионально замазать фингалы и синяки уже несвятым и живым, заретушировать все внезапно появившееся на лице перед важными событиями. По счастью, такой сервис был мне не нужен.

На рынок Сан-Франциско мы шли долго. Я постоянно отвлекалась. Сначала – на товары, которые продают пожилые женщины, разговаривающие на кечуа, одетые в фетровые шляпы и традиционные юбки. В основном они торгуют овощами – у них дешевле, чем на рынке у касера – продавцов. На крики мужчин, тянущих тележки с грузом наверх. По дороге можно было почистить обувь, купить лотерейный билет, выпить смузи. Пара кварталов, быстрый взгляд на массивную конструкцию крыши Гюстава Эйфеля – и вот мы уже внутри. Сам рынок небольшой, и вроде бы все как везде: мясо, рыба, пирамиды овощей и фруктов. Начинаешь присматриваться: что ни картофель и кукуруза, так необычных цветов. Что ни фрукты, так столь экзотические, что ты честно не знаешь названий на русском – гуанабана, луло, тамарилло. На рынке нам тут же предложили выпить кукурузное пиво чича-де-жора или ярко-малиновую орчату из 28 трав. Еще можно было рискнуть и попробовать Agüita de la vida, или «живую воду», – напиток, приготовленный из лекарственных растений, включая льняное семя, орегано, валериану и «конский хвост». Но меня заинтриговали травяные лавки местных хилеров – курандера.

Я заприметила целый ряд небольших павильонов у дальней стены. В каждой кабинке проводят андский ритуал очищения под простым названием Лимпия, весьма своеобразный детокс. За 6 долларов того, кто разденется донага, оботрут крапивой. На коже курандера поставит диагноз и подберет травы, в большинстве своем успокоительные, от «эспанто» – состояния нервозности. Лимпией лечат все – от стресса до зависти. До сих пор это очень популярно в Эквадоре. Особенно по вторникам и пятницам, очищение в эти дни считается особенно эффективным. Но была среда, и экзекуция крапивой казалась столь малоприятной, что я была согласна остаться в уже давно привычном состоянии нервозности. Это, как в старой шутке, – моя несущая конструкция сознания.

В такие травяные кабинеты ходят и белые воротнички, и мамы с грудничками, и зрелые женщины, и мужчины. Медицина предков – таинство ритуалов, рецепты травяных сборов мазей, настоек и прочего – передаются, как правило, от матери к дочери. В таких лавочках можно заодно купить оберег на руку, капли, привораживающие любимых, средства от импотенции, ревности, разбитых сердец. Последнее зелье я была готова приобрести, но ингредиенты оказались вне закона. Как потом выяснилось, листья коки входят в состав почти всех средств, наряду с лечебной марихуаной. Но какими бы безвредными ни были чистые травы, провозить в Россию их запрещено даже в виде мазей от головной боли или капель от неразделенной любви.

Все делают порой досадные ошибки, чего уж там. Одна из них случилась в Кито в XVIII веке, когда французская геодезическая миссия неверно вычислила координаты линии экватора. На этом месте было решено построить монумент. Спустя пару веков с помощью GPS выяснилось, что экватор проходит в 240 метрах от воображаемой линии. Но памятник убирать не стали, а парк «Середина мира», посвященный экватору Mitad del Mundo, что в получасе езды от Кито, все так же популярен, несмотря ни на что.

Аллея с бюстами первооткрывателей и известных путешественников и географов и все парковые дороги ведут к главному монументу – 30-метровому памятнику трапециевидной формы c глобусом на самом верху. Это и есть «Середина мира». По земле с двух сторон тянется ярко-желтая линия, изображающая нулевую широту с большими пометками E – East и O – Ost, она условно делит памятник пополам. Это почти экватор. Сотни людей делают памятные снимки, демонстрируя, как они стоят одной ногой на юге, другой на севере. Но цимес, как вы поняли, в том, что географически все это еще юг. Кстати, считается, что ширина самого экватора примерно около 1 км, а линии, нарисованные на земле, условные и намного тоньше.

Про ошибку в замерах здесь не любят говорить, не принято называть и имен. К неверным данным вроде бы причастны французские ученые Жан Годен, Пьер Бугер и Шарль-Мари де ля Кондамин. В биографии последнего есть занятный факт о том, что на пару с Вольтером он нашел прореху в правительственной лотерее и смог нажиться на этом. Строго говоря, миссия французских исследователей в Южной Америке была предпринята ради других исследований. Ученые занимались измерениями окружности Земли, дуг меридианов с целью определить форму нашей планеты. Но как там на самом деле было, история уже умалчивает. А «лжеэкватор» все равно популярен, к нему относятся как памятнику, посвященному важной земной параллели. Да и культовое развлечение «поставь яйцо на шляпку гвоздя» предлагают в каждой лавке. Что интересно, в 240 метрах от настоящего экватора при должной ловкости рук все получается – и куриный овальчик легко стоит на шляпке.

В магазинчиках продают и сертификат об официальном пересечении линии экватора (ха-ха). Но купить стоит, причем вам даже поставят штамп с датой, удостоверяющий сие действие. Впрочем, где-нибудь в Эквадоре вы точно пересечете заветную линию, на которой будут сплошные нули: 0°0′ 0” – ноль градусов, ноль минут и ноль секунд. Я это сделала вообще в 47 км от Кито, потоптавшись на солнечных часах Solar Quitsato.

Мне так нравилось слово «Панамерикана»! Хотелось придумывать рифмы, вспоминались ретроплакаты с рекламой, ставшей культовой в свое время. Появилась мечта проехать однажды от начала до конца по самому длинному в мире шоссе, соединяющему два американских континента. Я вертела головой по обе стороны дороги, потому что мы неслись по самому живописному отрезку – Авеню вулканов, как назвал его географ Александр фон Гумбольдт. На протяжении почти 320 километров и справа, и слева стоят огнедышащие горы, регулярно плюющиеся пеплом и лавой. В Эквадоре почти три десятка вулканов, и если произнести вслух их названия, покажется, что ты читаешь стих про любовь: Корасон, Чимборасо, Каямбе, Пичинча, Имбабура, Соче, Котопахи. На последний даже рекомендую забраться в дни, когда он не нервничает и не испускает свои чары. Хайкинг на идеальную пирамиду Котопахи, хоть и технически несложный, похож на аутоасфиксиофилию (контролируемое удушение, применяемое некоторыми в сексуальных игрищах), по крайней мере именно так я себе это представляю, ибо уже на высоте 4864 метра дышать неподготовленному восхожденцу нечем. Особо дерзкие поднимаются на самую вершину – 5897 метров. Но и километром ниже хочется осесть в пепел и не смотреть на семьи эквадорцев, бодро поднимающихся к базовому лагерю Хосе Риваса с бабушками и грудничками. Мне же эти метры дались с таким трудом, словно я пробежала марафон на Марсе. Покачиваясь тогда на ватных ногах около таблички с указанием высоты, я пыталась понять: потемнело ли у меня в глазах или это просто облако переползает через вершину горы. В общем, это типичное эквадорское развлечение для гринго – забраться повыше и хватать ртом воздух. Почти все восхитительные природные локации страны находятся за отметками 3000 километров.

Мы уже потоптались на пыльных тропинках кратера Килотоа и сделали поднебесные фото в пончо, арендовав за один доллар нарядных лам. Поднялись к озеру Куикоча, образовавшемуся в кальдере спящего вулкана, после знатного шопинга на рынке в Отавало. «Куикоча» – слово из языка кечуа. Одна из версий говорит о том, что это переводится как «радужное озеро». Но мне нравится второй вариант, который по нраву и местным, – «озеро морских свинок». Объясняют это островками, торчащими из воды и напоминающими свинок, которых в Эквадоре называют нелестным для нашего уха словом куй.

Их в Эквадоре едят. Правда, в Кито не найти в меню куя, приготовленного каким-нибудь модным шефом, да и с трудом можно найти человека, кто тушил на выходных свинок в маринаде. Но фермеры, живущие в горах, все еще едят незамысловатую глазастую пищу. И тот солнечный день, когда облака развесили над вулканами на радость фотографу, мы ехали в сторону горных селений, не имея особо никакого плана. Панамерикана, горячие бискоччо в придорожном кафе у подножия Каямбе на завтрак (их макают в горячий шоколад и едят вприкуску с козьим сыром), теплые пончо в багажнике на случай, если снова придется оказаться на три километра ближе к небесам.

Мне казалось, что я была готова попробовать местный деликатес, и мы даже остановились у первого же ресторана у дороги, где на вертеле коптилась маленькая морская свинка. Я уставилась на гриль и решила, что пока не голодна, да и вообще ресторан не вызывает доверия. Это вам не крокодила жевать в африканском ресторане. Я вернулась в машину и как ни в чем не бывало снова начала болтать с гидом Даниэлем, который вызвался показать нам нехитрый быт эквадорских селян. В какой-то момент свернули с дороги и поехали по серпантину, забираясь все выше. Виды открывались такие, что позавидовал бы сам фон Гумбольдт, хоть и видавший вулканы и местные пейзажи много раз. Наш автомобильчик распугивал пасущихся около лам или альпак – кто их там поначалу разберет, кто из них кто? Я каждый раз выбегала сделать фотографии жующих недоумевающих морд и мохнатых торсов, так что под конец дня собрала отличный каталог местной живности.

Мы останавливались около знаковых панорамных точек, снова и снова восхищались вулканами и зелеными холмами и туманами. Пока наконец не заблудились. Мы особо не торопились, было ясно, что как минимум к закату надо бы спуститься. Но дорога вниз куда-то делась. Мы кружили по высокогорной долине, в которой не было ни души. Пока наконец наш водитель не сдался и не пошел спрашивать совета у кого-то из селян. Навстречу ему вышла женщина в красном теплом платке, в юбке с вышивкой по подолу и старой фетровой шляпе, она объяснила, как проехать, махнула рукой, а затем, выглянув из-за его плеча, помахала и нам.

Через пару минут донья Мария и ее супруг Хуан-Карлос совершенно не были против продать нам пару куев. Оказалось, семейная пара разводит милых свинок на продажу. А в свободное от куеводства время высаживают картофель и кукурузу на огородах на высоте около 4000 метров.

Обрадовавшись удаче, что сама пришла к нему в дом, дон Хуан гостеприимно пригласил нас в гости. Он нас сопроводил к клеткам, в которых сидели толстенькие симпатичные крошки, и гордо указал на свое хозяйство. Они были по пять баксов, именно за эту цену Хуан продает их на субботнем рынке в Каямбе. Зверьки так пронзительно смотрели на меня своими маленькими глазками, как мне показалось, с мольбой, что я начала подсчитывать, хватит ли наличных выкупить свинок всех разом.

– А что мы будем делать с ними потом? – резонно спросила Оля.

От плана «Барбаросса» по спасению куев пришлось отказаться.

«Брать будете»? – поинтересовался Хуан жестами, на кечуа мы не говорили. Я лишь удрученно покачала головой. Мужчина в полосатом пончо тогда гостеприимно пригласил нас внутрь своего глинобитного жилища, где они с Марией и живут долгие годы. В темной комнате была простая обстановка, по стенам висела нехитрая утварь, по углам стояли яркие плетенки. Яркие одеяла покрывали топчан. По полу туда-сюда бегали морские свинки – упитанные и тощие, белые и рыжие. Я наклонилась и погладила одну за ушком.

– А почему эти дружочки на свободе, – поинтересовалась я, – а другие сидят на улице в клетках?

– Да что вы, сеньора, это же мои домашние питомцы, мы их не едим! – ответила донья.

Никогда бы не подумала, что в свой самый первый вечер на Галапагосских островах я буду заниматься таким странным делом. Скрючившись у иллюминатора на круизном судне La Pinta, чтобы закатный свет подсветил масштаб недоразумения, я сидела и выдыхала с шумом каждый раз, когда Оля вытаскивала пинцетом из моей головы колючки кактуса. Сложность была в том, что рыжие тонкие иглы кактуса опунции, ушедшие на глубину почти в сознание, были абсолютно такого же цвета, как мои волосы. Процедура была неприятная, хоть и не сулила никаких опасных последствий. Разве что, почесывая голову в раздумьях, можно было получить нервный острый импульс от лимбической системы.

Воткнулась я в кактус на острове Саут-Плаза, самом первом пункте назначения в нашей недельной круизной программе. На него мы высадились после обеда в компании рейнджера национального парка, который объяснял первые правила поведения на Галапагосах. С дорожек не сходить, животных не трогать, не кормить, ну и не воровать. А то некоторые граждане наивно пытаются запихнуть в чемодан игуану.

Мы погрузились несколькими часами ранее на борт экспедиционной яхты со всем, что было нужно 48 исследователям-эпикурейцам. Ресторан, кают-компания, где все встречались вечерами за бокалом вина, открытая лаундж-зона, куда будут, как я потом узнаю, приглашать всех «сандаунеров» на закат. Тренажерный зал, бегло осмотренный мной, но никак не задействованный. Джакузи на палубе, которое как раз пришлось кстати в дождливый час парой дней позже. Ну какая экспедиция без джакузи, согласитесь.

Суета первых часов на корабле была приятной. Обязательный инструктаж на непредвиденный случай внезапного покидания корабля всегда во мне вызывает легкую тревогу. К самолетным памяткам я уже давно привыкла, к ситуациям на воде – нет. Прокручивать в голове, как ты, в пижаме с морскими котиками, хватаешь жилет и под звуки орущей сирены несешься на точку сбора, чтобы сигануть в шлюпку, довольно волнительно. Ты хихикаешь, теребя жилет, но стараешься запомнить, в каком шкафу он лежит, где находится спасательная шлюпка, и на всякий случай смотришь зачем-то на береговую линию, прикидывая, сколько плыть до ближайшего острова.

За час до первой высадки мы получили свои гидрокостюмы и комплект оборудования для сноркелинга, разобрали чемоданы, наполнили металлические бутылки водой (на Галапагосах запрещена пластиковая тара), переоделись для первого приключения и узнали, в чем разница между мокрой и сухой высадкой. Поскольку далеко не везде на Галапагосских островах имеются пристани, иногда зодиаки высаживают пассажиров прямо на пляж. Это и есть «мокрая высадка», когда надо закатать штаны до колен, плюхнуться прямо в теплую воду, в накатывающую на берег волну, под гогот морских львов. И наконец совершили высадку на Саут-Плазу.

Скорость, с которой мы шли по размеченной тропке, была черепашья. Сначала мы наблюдали за ярко-красными крабами, которые, крепко вцепившись в скалу, грелись на солнце. Затем умилялись семье морских львов, что дремали без задних ног в тени дерева. Малыш во сне посасывал молоко у мамы, а та лишь отгоняла назойливых насекомых своей ластой.

На этом же острове со мной многое произошло впервые: я увидела знаменитых игуан, разочаровалась от их размера. «Они не больше ящерицы!» – воскликнула я. Почему-то мне представлялось, что сухопутные рептилии будут не меньше комодских варанов. Игуаны питаются фантасмагорическими по виду кактусами опунциями, в один из которых я и воткнулась и повисла шевелюрой, увлекшись съемкой. Кстати, молодую поросль кактусов на острове обнесли легким забором, чтобы игуаны окончательно не съели пейзаж. А он совершенно необыкновенен: плоская блямба вулканической суши в синем море, поросшая ярко-красными суккулентами и чертовыми кактусами.

Проснувшись в шесть утра от громогласного приветствия, раздавшегося по общей связи, я, еще лежа в кровати, почувствовала, что корабль качает. Погода была пасмурная, но она не должна была никак поменять планы. Нас ждал древнейший остров архипелага Санта-Фе, где мы и высадились в заливе Баррингтона сразу после завтрака. Морские львы лежали сладкими батончиками на песке и, как обычно, игнорировали пришельцев с Большой земли. Хотелось привалиться рядом с ними, но гид снова напомнила, что подходить к животным ближе чем на 1,5 метра нельзя. Вот откуда у человека страсть погладить животное по головке и за ушком? Причем неважно, какое животное – морского льва, африканского льва или бегемота. Морских львов и котиков тоже хотелось обнять и потискать. Игуану, правда, не хотелось.

Прогуливаясь по кольцевой тропинке, Ванесса, которая сегодня отвечала за весь научпоп для юннатов, показала нам вьюрка. Именно на этих птицах зиждется теория эволюции авторства Дарвина. На всех Галапагосских островах, которые посещал ученый, обитали вьюрки. Только вот они отличались друг от друга. Их-то Дарвин и стал отлавливать и чучелками отправлять в Лондонскую Королевскую академию. Это уже потом, по ходу путешествия на Галапагосы, я узнаю, что вьюрки не столь безобидны. Они уже эволюционировали до кровопийц и воров, по крайней мере, галапагосские воробушки не гнушались тырить тортилью прямо из моей тарелки на берегу в Пуэрто-Айоре.

Санта-Фе, по которому мы разгуливали тем утром, «восстал из пены морской», поднявшись со дна. Он довольно плоский, самая высокая точка всего 259 метров, и не похож на острова, созданные вулканом, имеющие коническую форму. Среди здешних обитателей – лавовые ящерицы, несколько видов птиц и редчайшая сухопутная игуана Санта-Фе цвета турмалина. Те, кого удалось увидеть по дорожке, были невозмутимы и делали вид, что греются на солнце, даже когда шел дождь. По оценкам сотрудников национального парка, на острове Санта-Фе водятся 6500–7000 особей игуан местного вида. Я видела только три. Одна из них задумчиво смотрела куда-то в морскую даль. Где-то там живут ее собратья, с которыми ее развели эволюция и вулканическая активность.

Это был один из тех дней, которые попадают в твой личный топ самых запоминающихся моментов. Редкое ощущение, когда вы черт-те где, на маленьком клочке вулканической суши, сидите себе на пляже, смотрите на океан и безгранично счастливы независимо ни от чего.

Сан-Кристобаль мне понравился сразу. Кстати, именно этот остров стал первым на Галапагосском архипелаге, куда высадился Чарльз Дарвин в 1835 году. Мы сошли на берег «по-мокрому» на песчаном пляже Пунта Питт с рюкзаком, и не успела я бросить ласты под куст, как услышала детский плач. В десятках метров от меня и в паре метров от прибоя хныкал новорожденный морской львенок. Он весь вывалялся в песке, кубарем катался в очередной набежавшей волне и жалобно звал маму. Та ушла в море в поисках пропитания. «Вернется, – сказал гид, – найдет своего детеныша по запаху и накормит». Малышей трогать ни в коем случае нельзя, как бы ни хотелось помочь. Услышав чужой запах, самка больше не подойдет к своему сыну или дочери, ибо нарушится обонятельная связь между родителем и детенышем. Впрочем, самки морских львов – отличные мамы, кормят своих уже подросших толстеньких увальней аж до трех лет. Порой и не различишь по размеру, где мама, а где ее ребеночек. В смятении от нахлынувших материнских инстинктов мы пошли на прогулку.

Пробравшись через узкие каньоны, поднявшись на несколько десятков метров на небольшое плато, насладившись видами на океан, над которым нависли серые тучи, я увидела на дорожке свою первую голубоногую олушу. Олуша или, скорее уж, олух, поскольку это был самец, просто прогуливался по тропинке, словно хвалясь своими голубыми лапками. Птица была забавна, неуклюжа и неграциозна. Шуточек про нее предостаточно. Мы смеемся про олухов, американцы потешаются над игрой слов «bobbies», так называют птичку на английском – Blue-footed Booby, – и Boobies, что на сленге означает женскую грудь. Так что в вольном переводе получается что-то похожее на «птитьки». Считается, что все виды олушей получили свое название от испанского слова «bobo» – «болван, глупый».

По суше голубоногая олуша ходит переваливаясь, зато в воздухе и даже в воде она ловка. Если повезет застать охоту птиц – будете впечатлены увиденным. Олуши, словно копья, вонзаются в воду на большой скорости (около 97 км/ч) и уходят на глубину до 25 метров, ловя рыбу: сардину, скумбрию, богатую каротиноидными пигментами. Именно рацион питания и дает такой яркий окрас их лапкам. Большая колония олушей облюбовала скалистый Сан-Кристобаль, они тут гнездятся повсюду. Прямо рядом с дорожкой мы наткнулись на самочку, сидящую на яйцах. Она невозмутимо сидела в круге белого гуано, именно так голубоногие олуши очерчивают свое место обитания. Парочку влюбленных встретили в паре десятков метров от этого гнезда. Они ворковали и явно готовились к тому, чтобы завести потомство. Самцам приходится нелегко: самки олуши разборчивы и выбирают партнера «по одежке» – чем ярче лапки, тем больше у олуша шансов. Ярко-синие лапки означают, что самец в добром здравии, а значит, он прекрасный кандидат для ее потомства. И когда мы перестали подходить к вопросу деторождения так же?

Самец, проходящий кастинг, должен быть готов к долгому ритуалу ухаживания. В нем и подарки (надо бы даме преподнести ветку или камешек), и сложные «танцы» с демонстрацией лапок всех оттенков синего, и вращение клювом, и манящий свист. Если самочка решила, что чек-лист пройден, пара танцует уже вдвоем. Как раз такой танец мы и застали. И если верить гиду, эта пара сложилась на всю жизнь.

Вернувшись на пляж, мы застали оживление. Проснулись морские львы, и кажется, они в явном нетерпении ожидали, когда люди уже наденут на себя гидрокостюмы и уйдут в плавание вдоль прибрежных скал. Они переминались с ласты на ласту, и их звуки были не чем иным, как задорным подбадриванием нас: «Эй, людишки, ну, шевелитесь уже!»

Едва я зашла задом в воду, как полагается, когда ты в ластах, морские львы подросткового возраста ринулись ко мне. Я попыталась отплыть подальше и предаться безмятежному плаванию с морскими братьями, но это было невозможно. Животные носились с большой скоростью, как торпеды, вокруг меня, я не успевала уследить за всем происходящим. Я вернулась на мелководье и наблюдала, как морские львята озорничали рядом. Иногда я плавала за ними вслед, иногда – они за мной. Казалось, брось я им мяч, они помчались бы за ним, словно веселые щенки. Сноркелингом в полном понимании этого слова этот опыт нельзя называть. Эти игры на равных в изумрудных водах Тихого океана не имеют аналогов. Ты такая же единица эволюционной истории, как этот морской лев, олуша или, чего уж там, яркий куст суккулента.

После обеда лучшего галапагосского дня я побывала на самом красивом пляже в своей жизни – Серро Брюхо, на «ведьмином холме». Место точно заколдованное. Будь я ведьмой, я даже поставила бы защиту, чтобы никто никогда не узнал про него. Невероятный контраст природы предстал передо мной: теплые изумрудные воды, черные лавовые языки, уходящие далеко в море, и белоснежный песок такого цвета, что на солнце слепит глаза. Лава выглядит свежей, как будто излилась в Тихий океан не тысячи лет назад, а буквально неделю. Но время тут имеет свой ход. Я посмеюсь потом, когда узнаю, что белый песок – это отходы жизнедеятельности рыб-попугаев, которые едят кораллы и перемалывают их в мельчайшую пудру. За миллионы лет рыбы потрудились хорошо: пляж широк, мягок и «песок» словно перина.

Накупавшись вдоль, я улеглась прямо на песок рядышком с семьей крепко спавших морских львов. Они даже ластой не повели. А я все хотела запомнить эти пейзажи навсегда именно такими – суровыми, необитаемыми, с торчащей на горизонте скалой Кик-Рок, так похожей по очертаниям на Железные острова из «Игры престолов». Я бы осталась тут Робинзоном на неделю, жаль, нельзя.

– Пожалуйста, не наступайте на игуан! – попросила наш гид.

Я тут же заметила игуан на дорожке. Они заняли всю тропинку, с которой, как вы помните, сходить запрещено правилами парка. Игуаны мирно спали на песочке.

– Э-э-э, и как быть? Как пробираться-то? – спросила удивленно я, рассматривая лежбище морских игуан.

– Аккуратно, – чуть посмеиваясь, сказала Карина и медленно двинулась вперед, осторожно отодвигая игуаньи хвосты.

Побережье острова Эспаньола, на который мы высадились на причале в Пунта-Суарез, целиком и полностью принадлежало морским игуанам.

Игуаны, на чьи хвосты и лапы я так старательно не наступала, звались за свою окраску рождественскими. Красные и зеленые пятна на их теле кому-то когда-то напомнили Рождество, и вот получите – Christmas iguana. Я почти не смотрела на пейзажи, полоса препятствий не заканчивалась – игуаны были повсюду. Выйдя на скалистое плато, я присвистнула. Ящерицы лежали строго по направлению в одну сторону. Зрелище было удивительным.

– Они поворачиваются по ветру, ловят теплый воздух, – объяснила Карина.

Игуаны вообще большую часть времени проводят на суше, накапливая тепло. Они спят на горячих камнях, подставляют солнышку свои спинки и даже обнимаются. Я стала умиляться. Повсюду парочки игуан заботливо обнимали друг друга, растопырив лапки. Карина надо мной посмеивалась:

– Они просто используют друг друга и, считай, греются за счет другой особи, это не имеет никакого отношения к чувствам.

Морские игуаны живут только на Галапагосских островах. Эволюция заставила их охотиться в морских водах, задерживать дыхание на час и смешно отфыркивать остатки соли через ноздри. В целом, если рассматривать игуану с точки зрения животной красоты, она, конечно, страшна собой – этакая мелкая годзилла. Шипы, глаза, в которых нет ничего, кроме пустоты, странный окрас и чешуя. Чарльзу Дарвину она не приглянулась, он назвал ее «безобразным животным, глупым и медлительным». Это, конечно, он зря.

Тропинка увела в сторону от берега, и едва мы прошли несколько десятков метров, как Карина показала на гнездо, в котором восседал птенец альбатроса. Если вы хотя бы примерно можете вспомнить, как выглядит волнистый альбатрос (крупная белая птица с желтым клювом), то ее птенца вы не опознаете ни за что. Детеныш альбатросов ростом с родителей, непонятного окраса, выглядит так, будто его подбросили в чужое гнездо какие-то птицы-пропойцы, а он взял и куда-то залез, где его ударило током, и все перья у него встали дыбом. Разумеется, так задумано природой, чтобы птенец максимально мимикрировал под окружающую среду – сухую траву и камни. Это были жилые кварталы альбатросов, гнезд с птенцами было множество.

– Ты стоишь на взлетно-посадочной полосе и мешаешь отправиться в полет альбатросу! – сказала серьезно Карина.

Я, не поверив, отошла. Через пять минут, разбежавшись, альбатрос почти скинулся со скалы и, поймав воздушный поток, улетел вдаль. Альбатросы не любят взлетать с земли, у многих это вообще плохо получается. Поэтому они отправляются в полет с высоких скалистых берегов, буквально срываясь с них. Они могут летать днями и месяцами, не садясь на землю. Большую часть жизни птицы проводят в море. Со своей птичьей половинкой альбатросы расстаются надолго, но затем снова встречаются на острове Эспаньола, чтобы завести птенцов со своим прежним партнером. Интересно, как они договариваются о встречах? Или один ждет другого? Но моногамию альбатросов пошатнуло глобальное потепление, Карина на полном серьезе сказала, что птицы стали чаще расставаться и заводить новые пары.

В нашем чек-листе юного натуралиста отсутствовала одна важная галочка. Мы все еще не видели толком галапагосских черепах. Обменявшись контактами с друзьями-круизерами, обнявшись на прощание с экипажем «Ла Пинты», отправив багаж в отель в Пуэрто-Айоре, где собирались пробыть еще несколько дней, мы отправились прямиком в исследовательский центр имени Чарльза Дарвина на острове Санта-Круз.

Чарльз Дарвин, конечно, не думал о том, что судьба гигантских слоновых черепах будет настолько печальной. В 1835 году, когда он высадился на остров Сан-Кристобаль, их популяция была большой, считается, что на архипелаге обитало четверть миллиона особей. С тех пор черепах почти всех съели: пираты, китобои, первые поселенцы, все, кто останавливался в поисках пищи и воды у этих берегов. Спохватились, когда черепах почти не осталось.

Галапагосская черепаха – слоновая, самая большая в мире, а их ближайшие родственники, что живут на Сейшелах, другого вида, они относятся к гигантским черепахам. Слоновая рептилия в 100 раз крупнее своего ближайшего живого родственника, черепахи чако из Южной Америки. Ну а весит она как 70 домашних кошек.

Черепахи были бодры и, как ни странно, активны – после завтрака. Я не могла отвести взгляд от их длинных шей, похожих на хобот слона. Не зря же их зовут слоновыми. В какой-то момент я вдруг поняла, что своего инопланетянина Стивен Спилберг точно срисовал с галапагосской черепахи. По крайней мере, глаза у них были очень выразительными.

В центре ведут большую работу по спасению этого вида. В инкубаторах «греются» яйца черепашек, я узнала, что, регулируя температуру, можно контролировать будущий пол: чуть подкрутил тепла – и вуаля, готовы самочки. Малышей нумеруют, рисуют порядковый номер прямо на панцирях и отправляют в детский сад, где сортируют по возрастным группам. Лет через пять, когда они уже достигают размера, который не по клюву ястребам, черепахам разрешают гулять по территории, а еще спустя пару лет перевозят в дикую природу.

В центрах по спасению видов, а их на Галапагосах три, уже выпустили в дикую природу более 7000 особей. Их увидеть на островах сложно, в их ареалы не пускают туристов. Чтобы понаблюдать за пресмыкающимися, надо отправиться в частный заповедник El Chato Tortoise Reserve, что примерно в 20 минутах езды от Пуэрто-Айора. За вход берут небольшую плату, всего $3, но в нее входит сопровождение гида. Чашка кофе, и вот мы уже с нашим маэстро по зоологии стоим на зеленой лужайке, где, как огромные пеньки, торчат панцири огромных черепах. В маленьком зеленом болотце отдыхает еще почти десяток.

– Это их любимое место – черепаший спа, – пошутил гид.

Видно было, с каким удовольствием черепахи лежали в вонючем озере. Теплая вода, водоросли, грязюка – не жизнь, а черепашья сказка. Лежат тут черепахи десятилетиями и наслаждаются жизнью, путешествуют раз в год к океану, чтобы отложить яйца. На вояж к побережью уходит шесть недель, затем они так же неспешно возвращаются на любимые места обитания. Понять, сколько лет той или иной черепахе, практически невозможно. Когда рептилия перестает расти, кольца на ее панцире перестают обновляться – ей может быть и 50, и 150 лет. Официальные источники утверждают, что средняя продолжительность жизни слоновых черепах – 150 лет. Считается, что столь преклонных лет достигать животным позволяет низкая скорость обмена веществ, оттого процессы старения нескоротечны. Ученые вообще недавно выяснили с помощью экспериментов со вспышками света, что для слоновых черепах время летит в четыре раза быстрее. То есть если и живет Тортилла 150 лет, в ее мироощущении время бежит быстро. Только пришла в спа, только улеглась в зеленую жижу – а уж зимние муссоны подули и вся жизнь пролетела.

Было полное ощущение, что я попала в мезозой, а если сузить временные рамки – в юрский период. В непролазной чаще, где все стволы увиты лианами и висячим мхом, а кроны деревьев столь огромны, что почти не пропускают свет, все шевелилось, чавкало, дышало, ухало и переливалось голосами обезьян-ревунов. Мне постоянно казалось, что вот прямо сейчас я услышу хлопанье крыльев и успею поймать взглядом какого-нибудь птеродактиля, прежде чем он пропадет в облаке, висящем над лесом. Лес Машпи был полон жизни, и я была его гостьей.

Дождь лил почти все время, прерываясь лишь иногда на пару часов. По факту регион Чоко – это одно из самых влажных мест на планете. Осадков здесь в год выпадает более 3000 мм, в Москве – в шесть раз меньше. Этот вечный дождь не мешает ничьему существованию. В облачном тропическом лесу обитает почти 400 видов птиц, две сотни видов млекопитающих и тысячи видов всяких гадов поменьше: многоножек размером с пилу, пауков, змей и лягушек. И ни у кого не мокнут лапки и крылья, не пахнет мокрой собакой шерсть, не превращаются в колтуны вечно влажные волосы, как у некоторых видов женского пола из более плоской части этой планеты. И какую зверушку ни возьми – та будет редчайшая королева видов, обитающая только здесь. Какое-то царство эндемиков.

От ощущения, что ты пребываешь в биолаборатории, в которой исследуют что-то необыкновенное, невозможно отделаться. Даже лодж, в котором мы остановились на три ночи, был похож на исследовательскую станцию, коей она иногда и бывает. Masphi Lodge курирует множество научных программ и сотрудничает с учеными по всему миру. На территории есть даже собственный павильон Life Center, где энтомологи занимаются изучением местных бабочек.

В экоотель я приехала накануне, пробравшись сквозь облака, леса и огромные ворота. Я уже успела понаблюдать за колибри из окна своего номера, получить набор исследователя дождевого леса: железную бутылку для воды, резиновые сапоги по размеру, дождевик и непромокаемые штаны. Я уже побродила по окрестным тропинкам, увидела бабочек и туканов чоко и провела чудесные часы за ужином из пяти блюд и бутылкой чилийского вина в ресторане. Меня ждал день, полный приключений, и мне надо было выбрать каких.

Я держала небольшую поилку, похожую на фонарь, которая была наполнена сахарной водой. В нескольких сантиметрах от меня порхал крошечный колибри, прилетев полакомиться сладкой водицей. Впервые в жизни, не считая краткого опыта в Коста-Рике, мне довелось так близко и так долго рассматривать колибри. Его перья переливались глубоким синим цветом, хвостик дрожал, крылья трепетали с такой скоростью, что их невозможно было увидеть. Я чувствовала легкий ветерок, который нежно обдувал мое лицо. Это невероятное, абсолютно медитативное действие, опыт, который вряд ли где можно повторить.

Ежедневно рейнджеры заповедника наполняют кормушки 10 литрами нектара, и его весь, без остатка, выпивают милые пташки 18 видов, слетающиеся на сладкое со всей лесной облачной округи.

Сюда я приезжала все три дня – просто посидеть и изредка сделать фото колибри необычных расцветок. А заодно и понаблюдать за тайрой, которую мы приманивали, прихватив бананы по совету рейнджеров. Темное шустрое животное, похожее на куницу или ласку, влекомое бананами, внезапно появившись откуда-то из леса, быстро расправлялось с лакомством и так же мгновенно растворялось в листве. Кроме тайры я для себя открыла новых животных, о которых ранее не слышала: агути – толстенького грызуна с милой мордочкой, коати – енотообразное существо с длинным полосатым хвостом, оцелота – пятнистого кота, его тут зовут «тигрильо».

Я смогла уловить лишь молниеносные движения в кронах деревьев и услышала громогласное гортанное хрюканье обезьян-ревунов. Они, к слову, самые громкие млекопитающие в мире. И хотя гид рассказывал много интересного, запомнила я главное – ревуны кидаются какашками и точно мочатся на врагов, показывая превосходство. Я успела задуматься, не враг ли я ревунам и не получу ли я «посылку из леса», но кровная месть не случилась.

Вечером зарядил ливень, и вместо пижам мы натянули на себя дождевики. Нас ждала эпическая экскурсия в дебри ночного леса. В темноте он выглядит совсем иначе. Вернее, даже не так. Ночью лес звучит совсем иначе. Шумит ливень, где-то льется вода. Чавканье становится столь громким, что кажется, что кто-то пускает слюни, чтобы тебя съесть. Иногда сквозь эту какофонию прорывается резкий и звенящий стеклянный звук квакающих хрустальных лягушек. Дневные обитатели засыпают, а ночью просыпаются мафия насекомых и кланы земноводных.

Мы свернули с дороги на лесную тропу Лагуна Торрентир. Далекий от науки гость вряд ли способен самостоятельно увидеть ночью обитателей леса. Все они совершенствовали свой камуфляж тысячелетиями. Гид показывал, как под огромными листьями под дождем укрываются голубые электрические бабочки, пряча свои крылья и остерегаясь, видимо, чтобы их не ударило током. Я видела, как свернулась колечком зеленая змейка. Маленькие, почти прозрачные лягушки с любопытством смотрели на пришельцев, сидя на круглых мокрых листьях. Мы зачем-то помешали спать тарантулу. Алонсо выманил из большой дыры в земле жуткого паука с мохнатыми ногами, я попятилась: ну не люблю я членистоногих.

– Ну куда ты отошла, иди сюда, – позвал меня Алонсо, – посмотри на паука, если он разозлится – его ноги начнут светиться фиолетовым цветом.

Мне бы такую способность: бесишься, а сам светишься люминесцентно. Любопытство победило, и я подошла ближе и наклонилась, чтобы внимательно рассмотреть огромного паука. Паучьи ноги были мохнатыми и черными. Он явно не сильно расстроился из-за вечерней вылазки наружу. А может, уже привык к Алонсо и воспринимал это как дружескую встречу.

Я парила над дождевым лесом. Я летала над облаком. Я медленно плыла по воздуху над водопадами, поросшими зеленью оврагами, где журчали ручьи, и зеленым морем леса. Я сидела в маленькой зеленой кабинке подъемника Dragonfly Canopy, который медленно вез меня над массивом Машпи на высоте 200 метров. Флора вокруг поднималась как плюшки в печи. И ведь где-то там я бродила еще вчера, причем еще и ночью. Не хватит и дня, и высшего ботанического образования, чтобы идентифицировать все деревья вокруг. Для меня это было единым целым, впрочем, я узнала копалы – самые высокие деревья в Машпи, достигающие 30 метров и источающие сильные ароматы вокруг. Название этим великанами придумали атцтеки – Copali означает «ладан». Говорят, смолой копала лечили боли.

Прямо по курсу висело облако, и тележка канатной дороги мягко влетела в белоснежную перину. Мне показалось, что звуки леса стали тише, цвета пропали, я протянула руки, пытаясь ущипнуть клочок облака, словно сладкую вату в парке аттракционов. Но мир тут же снова стал зеленым, заурчали ручьи и запели птицы. С ними можно даже устраивать перезвон – гиды на специальном приложении в телефоне включают чириканье, и тут же из леса раздаются трели в ответ.

Этот реликтовый лес полон сюрпризов. Ежегодно ученые здесь находят неизвестные ранее науке всяческие виды. То распустится диковинная магнолия, то кваканьем известит мир о своем существовании новая древесная лягушка. А ведь когда-то Чоко был сплошной полосой леса, простирающейся от Восточной Панамы до Северо-Западного Перу. Наверняка там водилось еще множество причудливых цветочков и квакушек. Но за сто прошедших лет от тропических лесов осталось лишь 2 %.

На обратном пути мы вышли на средней станции, чтобы спуститься вниз и вернуться в наш лодж пешком. Старые деревья, упавшие на ручей, уже покрыл мох. Кое-где приходилось карабкаться по валунам, пробираться по скользким камням, осторожно переставлять ноги в глубоких местах.

Я поскальзывалась на речной глине, цеплялась за длинные лианы и не верила своим глазам. Я не могу сравнить это прогулку по облачному лесу ни с чем, где мне доводилось бывать до того момента.

Спустившись на старой веревке к водопаду, повесив котомку на ветки деревьев, мы долго купались в прохладной воде – прыгали с валунов, лежали под струями. Одни в этом лесу.

Это был forest bathing в действии. Этот термин придумали японцы в 80-х годах, в дословном переводе звучит немного глупо – «лесные ванны», но на деле означает терапию от стресса. Для этого даже не нужно обнимать деревья и лежать ничком в ручье. Достаточно просто стоять посреди журчащей воды, запрокинуть голову и почувствовать капли дождя на твоем лице, пробравшиеся сквозь кроны деревьев. В Машпи ты не только дышишь лесом, ты чувствуешь его энергию, ты получаешь свою дозу зелени, радости, удовольствия. Ты становишься полноценным обитателем. Его дочерью. Наравне с тайрой или колибри.

На моем фотоаппарате от влажности запотела линза, но оставшиеся недоснятыми кадры навсегда останутся в моей памяти. Узкая заросшая тропинка. Капли, стекающие по листьям. Какие-то странные грибы. Футуристические ярко-красные цветы бромелии и свисающие гирляндами геликонии. Биение сердца прозрачной маленькой лягушки. Клубящийся, похожий на заклинание туман. И я – очень-очень счастливая.

Дорога к чайным плантациям петляет несколько часов жутким серпантином. Если в дороге укачает и ты провалишься в дрему, велик риск пропустить невероятные красоты Эллы и Нувары-Элии. В окне будут мелькать шумные индуистские города с многочисленными лавочками, где продают всякую всячину, живописные ущелья с водопадами и, конечно, чайные кусты. По улицам вереницей будут идти школьники в белоснежной униформе, ожидать своих клиентов водители разноцветных тук-туков, дамы в ярких сари, держа в руках зонтики, закрывающие их от солнца, будут бежать по своим будничным делам.

Большинство сохранившихся домов в чайных регионах Шри-Ланки переделали в роскошные бутик-отели. В них поддерживают атмосферу былых времен, оставив старую мебель и посуду, незаметно подключили уже привычные постояльцам технологии, все тот же wi-fi. Теперь можно показывать в прямом эфире, как бегают по твоему садику мангусты, как твое собственное облако, которое полчаса назад подглядывало за тобой через окно, теперь пытается удрать незамеченным, но зацепилось за вершину холма. Здесь подают к пяти вечера чай со сконами, могут зарядить граммофон и сделать фото на старую камеру, стоящую в лобби на огромной треноге. К вечеру, когда опускается прохлада, в гостиной разжигают камин, и, пока ты наслаждаешься ужином, в твоей комнате опускают над кроватью москитную сетку и взбивают подушки.

В некоторых колониальных особняках поутру на зеленой лужайке бреют мужчин. Я даже как-то раз позавидовала моменту и винтажному шику.

– Будьте любезны, – обратилась я к батлеру, поведя кистью руки в воздухе для пущей убедительности, – приготовьте вечером к моему возвращению ванну, – распорядилась я, так и не придумав, что можно было бы противопоставить бритью на лужайке.

Эта игра в колониальные времена ужасно увлекательна, ты неожиданно вспоминаешь, как там все это делается по этикету. Принаряжаешься к ужину, ведь тебя все зовут «мадам». Утром за завтраком, когда ты любуешься видами и наслаждаешься птичьими трелями, тебя неожиданно раздражает чужая болтовня, ведь ты хотела насладиться звуками чайных плантаций.

Ты вдруг намазываешь томно масло на тост и просишь чай вместо чашки кофе. У кровати есть звонок, по нажатии на кнопку которого можно высказать желание принести чего-нибудь этакого. А ты, как назло, никак не можешь придумать, что это. Вода с лаймом? Банальный кофе в постель?

– Кит, – спросила у нашего гида, – как ты пришел к тому, чтобы стать зоологом?

Мы сидели на вершине холма в Богаванталаве, в маленькой хижине, и обедали с видами на чайные плантации. Это называлось «обедом плантатора» и было призвано погрузить гурманов во времена, когда надсмотрщики обедали прямо на пленэре. Во время трапезы они могли осматривать владения и видеть, все ли хорошо работают.

Я же осматривала окрестности и пребывала в перманентном восхищении. Вокруг меня раскинулись зеленые холмы, которые, казалось, кто-то причесал огромной расческой. Где-то внизу виднелось старое здание чайной фабрики. Поскольку надзирать во время обеда было не за кем, я приставала к Киту с расспросами. Выяснилось, что на этой территории живут леопарды, и он даже видел одного пару недель назад.

Кит, несмотря на свое увлечение зоологией и биологией, исследования в области сохранения экосистем, работал гидом на чайных плантациях. Экскурсия, начавшаяся как вводный урок в чайное дело – с подробным рассказом о том, как делают разные сорта чая из листьев, собранных с одного дерева, – переросла в дружескую беседу.

– Я всегда любил зверей. С детства у нас дома жили самые разные животные. Мой отец не хотел заводить кошек или собак, он был довольно оригинальным человеком. Поэтому у нас дома жил дикий азиатский кот-рыболов и слон Раджа, он всего на два года был старше меня, и, считай, мы вместе выросли.

Ого, да если бы у меня в детстве был собственный слон!

– А где сейчас Раджа? – поинтересовалась я.

– Когда я уехал на учебу, мы его перевезли в Анурадхапуру, теперь он живет с монахами при храме. У него вполне хорошая жизнь. Я приезжаю к нему примерно раз в год, он очень радуется.

– То есть если тебе сейчас 34, то Радже 36?

– Да, у него впереди долгая жизнь.

Утром Кит провел экскурсию по чайной фабрике. В старом деревянном здании пахло чаем, сквозь большие окна проникал косой свет. Фабрика была пуста, сушильные машины молчали, и я подумала, что старая чайная мануфактура давно стала музеем. Но оказалось, что немногочисленные сотрудники выключают все агрегаты, чтобы те не шумели во время того, как визитеры посещают чайное поместье. Кит травил чайные байки, рассказывал о нехитром процессе подготовки чайных листьев к заварке: сушка, нарезка, ферментация, упаковка в большие мешки и транспортировка на чайный аукцион в Коломбо – развенчивал очередной миф.

– Нет никаких сортов зеленого чая, есть только один чайный куст. Из него и делают самые разные сорта чая, от белого до черного, дело лишь в ферментации. И никогда не называй мятный или ромашковый чай чаем. Это по факту суп! – наставлял он.

Под запись Кит дал самый правильный рецепт идеального чая: 3 грамма чайных листьев на небольшой чайник, настаивать пять минут.

Желательно взять оранж пико (Orange Picoe) – словосочетание, определяющее базовое качество хорошего чайного листа. Остальная буквенная градация для праздного любителя чая, такого как я, оказалась сложной. Запомнила я лишь шуточную расшифровку аббревиатуры «FTGFOP», обозначающую высший сорт, как «Far Too Good For Ordinary People» (слишком хорош для обычных людей).

После ланча мы отправились на прогулку по плантациям. Всегда берите с собой биолога – главный мой совет. Тогда хайкинг превратится в кладезь знаний, которые, впрочем, довольно тяжело применить на родине. Я теперь знаю, как отличить лемонграсс от похожих кустов, что ни в коем случае нельзя спать под цветами «ангельских труб» – ярких колокольчиков, которые источают опасную для здоровья человека пыльцу: можно не проснуться. Я видела растение, которое ненавидит человеческие прикосновения и моментально стыдливо прячет лепестки. Попыталась запомнить, как выглядят экскременты дикого зайчика.

Внизу сверкало на солнце голубое озеро Кастелру, с видом на которое мы неспешно завтракали в колониальном бунгало с одноименным названием. Я спросила у Кита, естественное ли озеро, чтобы поддержать разговор о природе и видах. И, к своему удивлению, услышала невероятную историю о том, что озеро Кастелру рукотворное и в 1952 году спущенная дамбой вода, хлынувшая в долину, затопила городок Хаттон. Его жители теперь перебрались повыше и снова открыли свои лавки вдоль дороги.

– В жаркий сезон, когда уровень воды становится низким, над поверхностью можно увидеть крыши старых домов, – сказал Кит. – Смотри, вон там из воды торчит монумент – он когда-то стоял на кладбище, чуть подальше можно увидеть купол индуистского храма.

– То есть если я устрою дайвинг, то могу поплавать по улицам и заплыть в дома? – восхищенно уточнила я, представив этот эпичный опыт.

Кит усмехнулся:

– Вообще не рекомендую тебе лезть в воду, там очень много бактерий.

Он перечислил с десяток, названия которых для меня были непереводимы, но в целом было понятно: затея – швах.

Прогуливаясь между чайных кустов и заприметив сборщиц чая, я подошла поближе. Чай собирают так же, как и сотню лет назад, – вручную. Ранним утром на плантации выходят женщины тамилки с большими корзинами или мешками за спиной и начинают ловко срывать свежие, едва появившиеся чайные ростки. Надсмотрщик наблюдал за работницами, чтобы те поменьше болтали и не отвлекались от работы. За день каждой из них нужно собрать 18 кг чайных листьев – это две полные корзины. За это женщины получают пару баксов в день. Ставка не менялась за долгие годы. Вспомнила, как в мой первый визит на Шри-Ланку я остановилась поснимать тамилок за сбором чая. Мы сразу договорились об оплате, чтобы дамы не переживали из-за потери времени. Молодые и в возрасте, в выцветших на солнце сари, они охотно позировали среди зеленых кустов и улыбались. После съемки меня пригласили на обед. Женским кругом мы уселись прямо на земле между чайных кустов. Женщины достали из корзин видавшие виды кульки из фольги, в которые были завернуты рис с карри и сморщенные бобовые стручки. Еда выглядела неаппетитно и даже сомнительно. Поскольку отказываться было неудобно, я подумала, что впереди меня ждет нелегкая туалетная история, о которой-то в красках и не расскажешь. Спустившись с холмов в машину, помню, как выпила шот виски, чтобы на всякий случай добавить антисептика в ЖКТ. Бандула лишь усмехнулся:

– Да ладно тебе, не переживай, у меня в багажнике лежат четыре рулона туалетной бумаги.

Бандулу мне послали все Будды Шри-Ланки. Добродушный, очень веселый и добрый сингал – он стал мне другом, братом, спасителем, за чьей спиной можно сразу спрятаться от стада диких слонов, так угрожающе направлявшихся в нашу сторону. С ним вдвоем мы исколесили весь остров, попадая в пробки из повозок, запряженных буйволами, тук-туков, расписных деревянных автобусов, забитых людьми, и огромных слонов, гремящими цепями на ногах. Он придумывал, как воплотить все мои этнографические затеи, договаривался на раз-два с местными жителями, подтрунивал надо мной в придорожном кафе, где мы ели руками странные на вид, но вкусные блюда. Мы толпились вместе с рыбаками до рассвета на рыбном рынке Хиккадувы, высматривая, у кого какой улов. Купили мне зачем-то свадебное сари из голубого шелка – 6-метровый отрез ткани с блестящими аксессуарами, слепящими третий глаз в той же лавочке, где когда-то выбрала себе наряд жена Бандулы Чампа. Фотографировались у старого голландского форта в Галле, выпускали в ночи маленьких оливковых черепашат в их первое плавание, болтали с рыбаками, что сидят на шестах в прибое (о том, как я пыталась залезть на шест и что из этого вышло, я, пожалуй, скромно умолчу), и даже мыли слона в Пиннавеле кокосовой кожурой в реке Махавели.

Бандула долго смеялся, когда я рассказывала ему, почесывая мотто – наклейку на лбу от сглаза, – про очередную аюрведическую процедуру, когда меня, умасленную, юная сингалка положила в деревянный ящик, похожий на гроб, под которым она развела костер и чуть не сварила меня в ароматном фритюре. Мы обошли множество небольших ступ, где я каждый раз, сбрасывая сандалии, повязывая иногда мужской саронг, с интересом наблюдала за молитвами и разнообразными ритуалами, подношениями лотосов и риса с карри.

Были мы и в самых важных храмах на Шри-Ланке: ездили в Дамбуллу, Анурадхапуру, исследовали Канди – бывшую столицу Цейлона, в святилище Шри Далада Малигава, где хранится главная реликвия Шри-Ланки: Зуб Будды. Считается, что после кремации в погребальном костре остались почему-то всего четыре зуба, их растащили по миру, и один из них, может, даже коренной, попал на остров Цейлон. Представители королевской династии Шри-Ланки много веков назад верили, что святое костное образование без намека на кариес имеет волшебную силу, а обладающий им властен над всем бренным. Сегодня он хранится в семи ларцах, так что увидеть его невозможно. Это самый охраняемый объект на острове. Шкатулку с зубом показывают лишь во время фестивального шествия Эсала Перахера – праздника, посвященного реликвии, ее торжественно провозят по улицам на спине священного слона.

Поднялись мы и на Сигирию – скалу, где когда-то на вершине, на высоте 370 метров над уровнем моря, стоял дворец царя Кашапы, возведенный в V веке. Правитель в хрониках остался в весьма нелицеприятном образе, иначе как отцеубийцей и узурпатором его и не называют. Но его любовь к роскоши подарила миру, мне и Бандуле прекрасное наследие, хоть большей частью и лежащее в руинах, – Зеркальную галерею, фрески обнаженных королевских наложниц «небесных дев», Львиные ворота.

Ну и дважды вышли в океан.

«Бритни, не дай мне уйти из жизни вот прямо здесь», – взмолилась я, глядя на выцветшую фотографию певицы Спирс, вырезанную из какого-то журнала много лет назад и приклеенную на стену маленького кубрика. Я лежала на топчане, видавшем не одну уставшую спину, и смотрела в одну точку, пытаясь представить, что за джинсовыми шортами с расстегнутой ширинкой, где-то там, есть горизонт. Я пыталась дать мозгу хоть какой-то ориентир.

За пару часов до этого где-то в прибрежных водах Шри-Ланки меня одолел сильный приступ морской болезни, и в трюм меня почти под руки снесли матросы патрульного судна военно-морских сил, на борту которого я оказалась волею случая. Еще час назад мне заботливо принесли какую-то зеленую аюрведическую субстанцию, замешанную на травяном порошке. Я была слишком слаба, чтобы упираться, и безропотно съела несколько ложек, не задумываясь о последствиях.

Отдать свои швартовы – читай «концы» – в таком странном месте, клянусь, не планировала. За пару дней до этого происшествия я праздно торчала на пляже Бентоты и делала вылазки в порт Панадуры, где готовились к старту участники международной регаты. Я снимала их радостные лица, перемазанные белым кремом от солнца, трепещущие паруса на ветру. В день старта яхты мгновенно умчались вдаль, и организаторы предложили мне сделать съемку с воды. Ранним утром, забрав меня с большим рюкзаком фототехники прямо с пляжа на резиновой лодке, два молчаливых морских пехотинца доставили на борт патрульного катера, где меня встретил чинный капитан. Мы следовали параллельным курсом за яхтами участников регаты, где уже определился явный лидер. Через час, поправив панамку, я сказала, что готова вернуться на берег, тем более что скоро уж солнце войдет в зенит. И вдруг получила отказ.

– У меня приказ доставить вас на берег к шести вечера, мэм, – все так же чинно ответил капитан.

Мэм была обескуражена – я не знала, чем заняться ближайшие часы на маленьком катере, болтающемся под жарким солнцем Северного полушария. Я еще поснимала яхтсменов, потом еще. Обошла кругом небольшую палубу. Береговая линия Цейлона, вся заросшая кокосовыми пальмами, с белоснежными пляжами, на которые накатывали изумрудные волны океана, была так близко – и так далеко. Она манила. Мне хотелось в Бентоту. Надвинуть на глаза шляпу и пить кокос на пляже, купаться в теплом океане, читать книгу и засыпать на второй странице, игнорировать торговцев, а самой подглядывать через очки, чем это они там торгуют. Да хоть обгореть, в конце концов! Совместно с экипажем, который был смущен и не знал, что, по сути, со мной делать, мы придумали досуг – рыбалку. Рыбы наловили быстро, наполнив корабельное ведро. И тут капитану пришла в голову идея – заехать на ланч к знакомым и пожарить наш улов. «Знакомые» – целый взвод морских сил – были тут неподалеку: ходили по океану уже на судне побольше, с вертолетной площадкой, экипажем человек в сорок. На корабле мне даже провели небольшую экскурсию и разрешили подняться на капитанский мостик, а затем щедро накормили обедом. Но едва ступив на палубу катера, я почувствовала, что меня сразила морская болезнь. И я осела прямо на руки матросам, как слабохарактерная героиня в комедии Чарли Чаплина.

Аюрведическое нечто начало действовать, и к моменту возвращения меня на берег, с тысячами снимков яхтсменов и странной историей в анамнезе приключений на Шри-Ланке, я уже была на ногах. Хотя кровать подо мной в отеле качалась, как на океаническом фарватере, всю ночь. Спустя несколько дней, уже в порту Мириссы, где мы на утлом деревянном корабле снова выйдем в океан в поисках синих китов, я попросила у своего сопровождающего Бандулы достать то же зеленое, аюрведическое, так помогающее от качки. Закинувшись до отвала странной смесью, я лежала, разглядывая облака.

– Бандула, ты хоть раз видел китов? – спросила я.

– Только издали один раз, – добродушно ответил он.

И кажется, вероятность увидеть кита равнялась шансу встретить леопарда.

Джули, Джеймс, Джессика – так звали леопардов в Национальном парке Яла, чьи территории мы пересекали на джипе. Считается, что шанс увидеть во время сафари красивых пятнистых кошек здесь самый высокий в мире. Здесь живут около 60–80 особей. Ради этого я встала рано, еще затемно. В 5:45 уже поеживалась от утренней свежести и вертелась на влажном сиденье внедорожника. Мы подпрыгивали на ухабах оранжевой дороги, чтобы быть в числе первых у ворот парка, которые открываются ровно в 06:00.

– План таков, – сказал наш рейнджер Даршун, – сначала мы едем полчаса вглубь парка и пытаемся найти леопардов, а уже потом остановимся ради мелких зверей и птиц, их тут тьма и проблем понаблюдать за ними нет.

А пока солнце не встало, есть шанс застать леопардов после ночного бдения, пока они не уснули где-то в кронах деревьях или в удобных пещерках между огромных валунов.

Мы проезжали мимо зеленых зарослей, в которых мирно паслись пятнистые олени.

– Их много, они спокойны, а значит, хищников рядом нет и в помине, – сказал рейнджер парка Даршун, когда мы ехали по территории Клубнички – так звали самку леопарда, которая держала под контролем эти земли. Держала плохо: вон сколько джипов ехало по дорогам, а ей хоть бы что.

В Ялу (второй по величине природный заповедник Шри-Ланки) приезжают за леопардами. Хотя тут еще водятся черные медведи-ленивцы, которых вообще сложно отыскать, дикие азиатские слоны, шакалы, мангусты, олени, водяные буйволы, сидящие целый день в грязных лужах, словно дамочки в спа. Добрая сотня различных птичек, особенно много павлинов на всех стадиях флирта и смешных петушков, которые выглядят точь-в-точь как обычные деревенские кукарекушники в России. Цейлонские джунглевые куры считаются национальными птицами Шри-Ланки, поскольку имеют окрас перьев в цветах флага страны.

Если послушать гидов, все самое интересное в парке произошло вчера. Вчера абсолютно все видели десяток леопардов, которые прогуливались рядом, позировали и представляли миру своих детишек. Вчера один из них поймал добычу и ел у всех на глазах. Вчера озлобленный слон накинулся на джип в поисках еды и даже перевернул его, из машины выпал турист, но все кончилось хорошо. Но сегодня все вокруг выглядит умиротворенно и буднично. Семейство слонов посыпало себя песочком, ломало ветки акации. Буйволы нежились в грязных болотцах – из воды только рога и торчали. Пушили свои хвосты павлины, скакали обезьянки по деревьям.

Чтобы разжечь интерес и добавить ажиотажа сафари, каждый гид сосредоточенно изучает следы на песке и уверяет, что вот буквально час назад тут прошел леопард. И сейчас мы отправимся на его поиски. В другом варианте нашему только что позвонил другой гид и сказал, что где-то в буше видели семью черных медведей-ленивцев – и мы отправляемся немедленно туда и подкарауливаем мишек с другой стороны. Туристы сосредоточенно всматриваются в чащу, в которой никого нет. Напряжение нарастает. Все молчат и ждут появления семейства, чтобы благоговейно прошептать «уау» и снять явление медведей народу на смартфон. Но медведи не появились в той локации, где предполагалось. Больше их никто не видел.

Как, собственно, и Джеймса, Джули и Джесси. Если смотреть на жизнь с точки зрения большой кошки, то с чего бы ей тащиться на звук десятка тарахтящих джипов с туристами, вооруженными фотокамерами? Моего кота не отыщешь в день, когда я беру в руки пылесос. Зачем леопардам гулять по дорогам, полным машин, когда у них есть огромное пространство вдали от этой суеты? И если думать как леопард, шансы его увидеть становятся очевидными.

Поэтому остается довольствоваться варанами, пресноводными крокодилами, пожирающими лягушек, и птичками, рыскающими между рептилиями в поисках наживы. И многочисленными черными коровами, которые повадились ходить в парк из соседних деревень, где их покрывают дикие буйволы. Беременные, они возвращаются с приплодом к фермерам, а те и рады. И коровы сыты, и телят будет больше.

К девяти утра, когда пыль дорог Ялы плотно осела на всех поверхностях джипа и тела, когда солнце начало припекать всех, кто не спрятался в укрытии, большинство джипов неторопливо покидают парк, чтобы вернуть в мир людей – тех, кто уже думает о шкварчащем беконе со скрэмблом и свежем круассане с джемом. В парке остаются лишь те, кто забронировал сафари на целый день.

В лодже на побережье Ялы часам к одиннадцати наступает покой: все, кто отметился на утреннем сафари, идут спать, чтобы наверстать упущенный в поисках леопардов сон. Самый оживленный час наступает перед закатом, когда на берег океана выходят полюбоваться волнами, разбивающимися на тысячи брызг о валуны, и садящимся солнцем. За бокалом вина все обсуждают увиденное. «Видели леопарда? Нет, увы. Говорят, вчера видели целых три особи. Завтра поедем еще».

Когда я уже решила, что не хочу снова вставать ни свет ни заря, а лучше сладко посплю под птичьи песни и вопли обезьян, меня атаковали виртуальные леопарды. Подруга, которая была ровно год назад, прислала видео сладкой парочки пятнистых кошек, идущих по равнине. Рейнджер достал из бокового кармана зеленых штанин свой телефон и показал, как буквально вчера леопард бродил в метре от него. Под натиском видеодоказательств я сдалась и завела будильник на 5:20. Ладно, леопард, я тебя найду.

Но наутро все повторилось: сотни машин перед воротами, павлины и петухи вдоль дорог, буйволы на релаксе. И никаких кошачьих.

– Не уверена, помните ли вы меня, – пробормотала я, пожимая руку пожилому мужчине с крашенными в радикально черный цвет волосами. Мне все еще казалось забавным, что фортуна меня снова спустя 15 лет занесла в уютный дом на окраине Коломбо, к одному из самых знаменитых хиромантов в стране.

– Ну почему же? Отлично вас помню, – сказал мистер Перейра. – Я даже написал о вас главу своей книги.

Я подумала, что ослышалась, и переспросила.

– Да, все верно. У вас довольно примечательные ладони, мэм. Запоминающаяся судьба. Поэтому я включил ваши руки. – Их он попросил пока помыть перед новой сессией, а сам удалился в свой маленький кабинет.

Вот как раз его кабинет я помнила отчетливо. Желтые стены. Стол, пара шкафов. На столе линейка. По углам – стопки листов с отпечатками ладоней тех, чьи линии готовы были предсказать будущее. Пыльный вентилятор. Тогда за окном была кромешная ночь, мы приехали с Бандулой ранним утром, перед моим обратным рейсом в Москву. Уж не знаю, как мой друг уговорил гуру хиромантии принять меня на рассвете, но я оказалась в этом кабинете.

А началось все накануне, когда мой юный смотритель виллы, на которой я остановилась на несколько дней в Тангалле, городке на юге Шри-Ланки, присвистнул от удивления, глядя на мои руки.

– Мадам, вы будете такой богатой, – сказал он беззаботно.

Я оживилась. Он был столь юн, что, кажется, не имел ни малейшего представления о том, чем живет этот большой мир. Он мечтал добраться до Ченная – большого индийского города – в поисках лучшей жизни, спрашивал, где находится моя страна и больше ли она Великобритании.

В тот вечер, когда мы болтали о столь разных укладах нашей жизни, заговорили об основополагающем векторе для любого жителя Шри-Ланки – астрологии.

– Без похода к астрологу, – учил меня Бандула, – на Шри-Ланке не делается ни одно важное дело. Никто не может пойти против своей судьбы!

Подросток водил пальцем по моей ладони, вероятно следуя за линией денег, и, восхищаясь, кажется, немного завидовал. У мальчонки, что хвостом ходил за мной третий день, отчего-то постоянно предлагая мне что-нибудь постирать, мама трудилась хиромантом в родной деревне, и кое-что о линиях судьбы он знал.

– Только ждет вас нелегкая полоса после 55 лет, – спрогнозировал он.

Бандула, споря, вступил с ним в перепалку, показывая на мои руки: оказалось, сын хироманта что-то напутал в линиях и в возрасте дожития все должно быть у меня неплохо. И предложил поехать к профессионалу.

Тем утром, много лет назад, Гунаратна Перейра сделал мои отпечатки и замерил линии линейкой. Помню, что тогда подумала: разве можно измерять продолжительность жизни в сантиметрах? Хиромант делал пометки на листе, уточнял дату и время рождения. Ланкийский вещатель безошибочно рассказывал все детали моего прошлого – черт, да он знал в лицо всех моих скелетов в шкафу и, кажется, код от сейфа! Линии не оставили никаких секретов – от него не скрылось ничего: развод моих родителей, мои болезни и хирургические вмешательства, мои взлеты и падения, мои любови и мои слабости. Обо мне он знал абсолютно все. Я переводила его рассказ, не в силах поверить, что так можно выдать себя.

Он с точностью определил профессию и характер, став меня называть в процессе «Мадам Либерти». Да, я стану богатой уже к 36, а к 38 годам и вовсе смогу позволить себе купить все, что захочу. Все заработаю сама, продолжив трудиться в своей сфере. Второго замужества прорицатель не обещал, зато гарантировал парочку детей. Рекомендовал быть внимательной к себе, советовал не бояться приключений, что составляют мою сущность. Звучало неплохо. С личной жизнью можно было не запариваться, по словам Гунаратны, всю жизнь меня будет любить один прекрасный, хоть и властный человек. Было забавно задавать вопросы о себе, той, которой я стану, почти смакуя исполнившиеся мечты. И все было бы замечательно, если бы только это сбылось. Но с будущим вышла промашка: судьба свернула с проложенных в прекрасное будущее троп на ладонях. А может, квакерское трудолюбие все же стерло нужные линии. Вернувшись на остров Цейлон, мы за ужином вспоминали с Бандулой о былых приключениях, и разговор зашел о хироманте: я честно призналась, что почти все из предсказанного было мимо жизненных мишеней. И Бандула настоял на повторном сеансе.

Так я снова оказалась в том маленьком кабинете в ожидании новых предсказаний на будущее. Но перед этим Гунаратна протянул мне в подарок книгу, в которой где-то посередине был рассказ о моей судьбе на сингальском.

Линии на руке в прочтении мистера Перейры рассказали о сложностях в прошлом (а почему они не предостерегли меня в прошлый раз?), пообещали мне в будущем ношение очков, некоторые сложности со здоровьем, лелеяние своих амбиций. Снова было обещано много всего хорошего, к которому проведет путь длиной лет в пять. Шаг за шагом, сказал он, постепенно все будет так, как я захочу.

Мы тепло попрощались, я уносила с собой в новую жизнь мотивацию и книгу. Уже в номере я навела камеру переводчика с сингальского на текст в книге. Он начинался словами о том, что к нему пришла журналистка с рыжими волосами, явно пребывая в скептицизме и заточенная на то, чтобы сделать репортаж. А заканчивался рассказ фразой, меня удивившей.