Действие происходило в Большом концертном зале Радио-Франс. Габриэль Бока, молодая женщина, преисполненная решительности и упорства, подошла к трибуне и торжественно сбросила мантию. Все присутствующие зааплодировали. На ее выступление, которое транслировалось в прямом эфире по телевидению и в интернете, зрителей – в том числе и меня – отобрали по жребию. Это был исторический день. Двадцать шестого декабря 2029 года прошел суд над Правосудием.

– Дорогие друзья, я раскаялась первой. Сдала адвокатское удостоверение, сняла мантию, попросила прощения. Вам, поверившим в институт права, вам, которых слушали, но не слышали, я хочу еще раз сказать: правосудие вас предало. Устаревшее правосудие, которое вершат назначенные властью судейские чиновники, правосудие, признающее презумпцию невиновности и сроки давности, – это правосудие себя изжило. Неспособное защитить самых слабых, оно погрязло в компромиссах и занимается показухой. Сколько преступников оно оставило безнаказанными? Сколько безвинных жертв бросило на произвол судьбы? Проявляя терпимость к злодеям, мы приговорили пострадавших к пожизненному наказанию. Но сегодня эта эпоха подошла к концу.

В глубине зала играла музыка. Слышалось легкое дыхание гобоя, жалобно стонала скрипка. Я закрыла глаза. Кто-то все быстрее, все громче отбивал дробь на натянутой коже барабана. Кажется, следом зазвенели тарелки, дыхание у меня сбилось, заболела голова. Как только грянули литавры, я ушла в себя. Вспомнила прошедшие дни, полные ненависти, ночные расправы, женщин с крыльями эриний, горький вкус мести. Вспомнила, как все это время была словно парализована. Семь дней. Это продолжалось семь дней.

Все началось, когда известный инфлюенсер по имени Хулиан Гомес подал жалобу на своего дядю. Он рассказал миллиону своих подписчиков, как этот человек изнасиловал его, когда он был маленьким, и как это отразилось на его дальнейшей жизни. Несмотря на широкий резонанс, несколько интервью и шум в прессе, дело было закрыто без всяких последствий “за истечением срока давности”.

Хулиан Гомес провел опрос в своем сообществе. Должен ли он сам свершить правосудие? Среди опрошенных 87 % ответили “да”. Следующим утром он нацепил на лоб видеокамеру, отправился в дом 6 по бульвару Араго в Париже, поднялся по лестнице на седьмой этаж, навстречу судьбе, постучал в дверь своего дяди и воткнул нож ему в горло. Потом направил камеру на себя и расплакался.

Когда его арестовали, то со всего мира стали приходить послания в его поддержку и требования его освободить. Поскольку правительство никак не реагировало, по всей Франции развернулись манифестации. Люди несли фотографии выпущенных на волю обвиняемых, портреты “мерзавцев”, так и не представших перед судом. Все больше людей рассказывали о том, что с ними приключилось: каждый спешил выразить свои претензии к судебной власти, ее нерасторопности, ее бездействию. Сайт министерства юстиции взломали и переименовали его в министерство беззакония.

Однажды ночью здание Парижского суда заняли около сотни женщин – членов ассоциации жертв семейного насилия, и министр внутренних дел приказал их выдворить. Они отказались подчиниться, стали отбиваться, и одну из них полицейский ударил дубинкой. Этот эпизод, показанный по телевидению, вызвал гнев протестующих. Сотни молодых людей в социальных сетях согласовывали и планировали свои действия. Они собирались все вместе и в одно и то же время повторить поступок Хулиана Гомеса.

Хештег Revenge Week – “Неделя мщения” – завирусился. Францию охватил мятежный дух. Жертвы наказывали своих палачей. Молодой рабочий из Мюлуза выбросил из окна своего начальника, который несколько лет изводил его. Студент из Амьена столкнул под поезд своего соседа, бывшего военного, мучившего его собаку. Экологический активист отравил главу нефтяной империи, по чьей вине случились разливы нефти. Одного за другим убивали родителей, измывавшихся над детьми, священников-педофилов, полицейских, злоупотреблявших полномочиями, коррупционеров, избежавших заключения. Расправы снимали на камеру, распространяли в сети, и их лайкали сотни тысяч пользователей. В Безье один пожилой мужчина пришел в полицейский комиссариат и признался в том, что в давние годы, работая спортивным директором футбольного клуба, трогал мальчиков за разные места. Он знал, что бывшие ученики идут за ним по пятам, они запостили его фото и искали адрес. Он боялся за свою жизнь и настаивал на том, чтобы его посадили в тюрьму. Полицейские попросили его зайти позже, но не гарантировали, что найдут ему место в камере. Все, словно громом пораженные, впали в ступор, и никто, в том числе в моем подразделении, не решался даже пальцем шевельнуть.

Президент Республики, также получавший угрозы, укрылся в форте Брегансон, и страна осталась без власти.

После семидневного террора Хулиан Гомес вышел на свободу.

Габриэль Бока, его адвокат и медийная персона, основала движение “Гражданская открытость”, чтобы помочь людям, попавшим в схожую ситуацию. При поддержке других покаявшихся представителей законодательной и исполнительной власти она предложила помиловать всех, кто совершил преступление во время Revenge Week, при условии, что насилие прекратится:

Меньше чем за сутки под ее петицией поставили подписи три миллиона французов. При таких результатах плебисцита “Гражданская открытость” решила пойти дальше. Габриэль Бока запустила проект “Генеральные штаты[2] онлайн”, чтобы граждане могли придумать новую модель государственного управления. За несколько месяцев движение снесло общественные институты и свело их до уровня административно-хозяйственных учреждений. Законы, как и все судебные решения, отныне должен был обсуждать и принимать сам народ в интернете. Министерские документы (за исключением оборонного ведомства) предполагалось выкладывать в сети. От политического класса, обвиненного в коррупции, отказались вовсе.

Когда я открыла глаза, выступление уже заканчивалось. Вокруг меня сидели взрослые и дети с синими, белыми и красными полосками на щеках. Габриэль Бока пригласила подняться на сцену Виктора Жуане, молодого архитектора, активного участника движения. Он прокашлялся, откинул со лба длинную прядь и заговорил:

– Всего за несколько месяцев мы совершили революцию: сделали Францию реальной демократией, отдали власть народу. И все же, если мы хотим, чтобы открытость сохранилась надолго, она должна прежде всего применяться к нам самим. Насилие, издевательство над детьми и стариками, злоупотребления, агрессия – все виды жестокости по отношению к людям и животным имеют одну общую черту: они совершаются вдали от глаз, за глухими стенами, в квартирах и домах, в офисных лифтах. Закрытые пространства опасны. Стены представляют собой угрозу. Каждый из нас ради всеобщего блага должен ограничить свою частную жизнь – ведь речь идет о гражданском мире.

В тот день архитектор, заручившись согласием граждан, утвердил нормы нового урбанизма. Барон Осман в XIX веке перестроил Париж, чтобы сделать город более здоровым и безопасным. Грандиозные работы Виктора Жуане имели целью “моральное оздоровление” и “оптимальную безопасность”. Современные постройки будут прозрачными. Культовые сооружения и памятники исторического наследия будут обновлены, насколько это возможно: каменные стены заменят стеклянными. Многоэтажки, школы, тюрьмы, больницы, магазины снесут и на их месте построят дома-виварии, где каждый житель будет гарантом безопасности и счастья своих соседей.

– И в самом деле, разве нам есть что скрывать? Если нам не в чем себя упрекнуть, почему не согласиться все показать?

Собравшиеся зааплодировали и запели “Марсельезу”.

За двадцать лет Франция полностью преобразилась. По ночам дома освещались изнутри красным светом. В течение дня можно было рассчитывать на бдительность соседей. Промышленникам удалось создать стекло XPUR – инновационный материал с повышенной тепло- и звукоизоляцией, меньше отражающий свет, расчерченный черными линиями, чтобы птицы не врезались в него на лету. Эти полоски почти невозможно было разглядеть невооруженным глазом, но пернатые их различали – как правило.

В одном из таких стеклянных домов жили и мы с моей дочерью Тессой и мужем Давидом. Никто нас к этому не принуждал. Никакой диктатор, никакой деспот. Общество само себя регулировало по принципу капиллярности. Новая французская демократия вовсе не была диктатурой: вы могли сами выбирать, поселиться ли в прозрачном районе или в зонах беззакония за пределами городов. Согласно преамбуле к Конституции 2030 года, Открытость стала “общественным договором, основанным на всеобщей доброжелательности и личной ответственности”.

Поначалу Давид не решался переезжать в современный район, побороть сомнения помогли ему наши друзья. Каждый приводил какой-нибудь любопытный случай, перечислял цифры, выдвигал свои доводы:

– Представь, в Мулене и в Ницце резко упал уровень преступности, результат впечатляющий, полицейские сидят на террасе кафе и пьют кофе, им просто нечего делать, ты, кстати, видел фотку с полицейскими в кафе?

Я и сама набивала в телефоне запрос “полицейские кафе фото” и показывала ему. Я с энтузиазмом его убеждала. Больше всего я боялась, что на меня станут показывать пальцем. У нас в комиссариате некоторых моих сослуживцев (тех, кто принял новые принципы урбанизма) всячески поощряли, а других позорили, обвиняя в эгоизме. В коридорах я то и дело слышала: “Что ты из себя строишь, Нико, нет, серьезно, кем ты себя возомнил? Что ты так держишься за свою “частную жизнь”? Да плевать всем на твою жизнь, Нико, никому она не уперлась, твоя сраная жизнь!”

Нико-сраная-жизнь в конце концов сдался. Правда, он решил поселиться прямо напротив нас, и мы часто приглашали его к себе на ужин, когда видели, что вечером он сидит один.

В Открытости была и хорошая сторона.

Благодаря ей мы стали внимательнее к другим. Когда вам бывало одиноко или грустно или когда вы болели, кто-нибудь из соседей непременно звонил в вашу дверь. В домах престарелых началась новая жизнь, там соблюдалась идеальная гигиена, и персонал был приветлив.

В детских садах, отныне полностью застекленных, детям больше не угрожали жестокое обращение и сексуальные домогательства. Что уж говорить о бойнях: они закрывались одна за другой, потому что никто не мог смириться с убийством животных в промышленном масштабе. Многие французы, своими глазами увидев казнь животных, поставленную на поток, перестали есть мясо. Открытость зачастую позволяла ликвидировать слепую зону, отделявшую человека от его человечности.

Что касается меня, то охотно признаюсь: я испытала огромное удовольствие оттого, что Давид остепенился. Возможно, с моей стороны это было эгоистично и смешно, но я не говорю, что я святая. В то время, до всей этой истории, мой муж вел себя легкомысленно. Мы были женаты три года, и он часто не ночевал дома под тем предлогом, что задержался на работе допоздна и лег спать прямо в офисе. Когда он не приходил домой, я не могла уснуть. Всю ночь ходила из угла в угол, слушала грустную музыку, открывала бутылку вина, пела и плакала, лелея свою боль. Я, словно подросток, красиво обставляла свою печаль, мне только это и оставалось, чтобы почувствовать себя живой, и еще ярость, а следом ревность. Я мысленно рисовала образ его любовницы: она наверняка была совсем не такой, как я. Она точно не работала в полиции (одной полицейской не изменяют с другой полицейской). И любить умела лучше, чем я. Скорее всего, хорошо готовила: Давид всегда был гурманом. Я никогда не обладала этим талантом, как и не умела проявлять свои чувства: я не была ни нежной, ни мягкой, ни беззащитной. Я представляла себе свою соперницу взрослым ребенком с белоснежной кожей, которому ничего не нужно – только смеяться и любить, она виделась мне ужасной притворщицей, которая с озабоченным личиком, прикусив губу, спрашивает обо мне: “Как там твоя жена?” А он отвечает: “Знаешь, Элен такая холодная, до нее невозможно достучаться”. Я ненавидела его. Клялась себе, что закачу ему сцену, что буду вести себя как опереточная любовница, а если понадобится, то и шантажировать тем, что убью себя. Но стоило ему вернуться – в те ночи, когда он все-таки возвращался, – я ныряла под одеяло и, закрыв глаза, старалась ровно дышать и надеялась на ласку, на объятие. Он падал в кровать и замирал. Я поворачивалась к нему и в конце концов успокаивалась, влюбленная в него так, что даже не смела с ним заговорить. Я не хотела давать ему повод уйти от меня.

После Революции и введения новых правил все изменилось. Давид больше не мог ничего от меня скрывать. Теперь он всегда проводил ночь дома и возвращался вечером в один и тот же час. Произошло то, на что я так надеялась. Опережая мои расспросы, он сообщил, что начальник отныне запрещает ему ночевать на работе, потому что это не одобряется, что свет, горящий в офисе всю ночь, наносит вред природе, кроме того, все обязаны соблюдать график работы, оглядываться на профсоюзы, на трудовую инспекцию… Короче, нес всякую чушь. Но я победила стряпуху.

Сейчас уже можно признаться: торжествовала я недолго. Я уже не боялась его потерять, но нам нечего было сказать друг другу. Я очень быстро забеременела, как будто нашла лекарство от унылой повседневности. Тесса – дитя Открытости. Сейчас ей шестнадцать, и она не знала никакой другой жизни, кроме этой. Для нее любовь – это план. Для меня, и отныне я в этом уверена, любовь – это порыв, это фуга. В музыкальном смысле. Голоса ненадолго сливаются в общую мелодическую линию, потом расходятся и звучат контрапунктом. Сильнее всего я любила мужа, когда его не было рядом. Его свобода была моей воображаемой страной, страной моих фантазий и тревог. Я любила его, потому что его как будто не существовало. Я любила его, потому что могла придумывать его вновь раз за разом в весенние моменты каждого дня, призывать в свои сны, окружать тайнами. Я любила его, потому что ждала.

К тому времени, когда пропала семья Руайе-Дюма, теперь уж год назад, я плавала в мутной стоячей воде. Работа потеряла для меня всякий интерес, а если верить моим коллегам, она должна была меня радовать; покушений на людей стало меньше, преступность пошла на спад. Теперь меня называли не полицейской – это слово считалось уничижительным, – а стражем безопасности. Моя работа заключалась в том, чтобы, разъезжая на велосипеде, проверять, все ли хорошо там или сям, принимать превентивные меры, если замечу какое-либо правонарушение, и вмешиваться, если это необходимо. В каждом районе волонтеры – соседские патрули – проводили регулярные обходы, чтобы убедиться, что стекла ничем не закрыты. Нам сообщали о малейших попытках насилия или даже подозрении в этом. Чаще всего ничего не происходило. До среды 17 ноября 2049 года.

Дом осмотрели сверху донизу. Ни люка под паркетом, ни запрещенного подвала, ни потайного хода. На кухонном столе лежал едва початый именинный пирог. Свечи. Три тарелки.

Соседский патруль в последний раз видел семью Руайе-Дюма в 17:07. Мило, как всегда, вернулся из школы пешком. Родители его ждали. В рапорте больше ничего не сообщалось. В любом случае ничего необычного. Но часом позже, в 18:22, одна из соседок оповестила наше подразделение. Окна в доме были замазаны мылом: законодательством это категорически запрещалось.

Когда приехали стражи безопасности, матери, отца и их маленького восьмилетнего сына уже не было. Определить местонахождение их телефонов не удалось, и никто не видел, как они уходили, и это казалось невозможным. В мире, где все следят за всеми, исчезновение – это скорее побег. Тем более что они жили в Пакстоне, самом дорогом районе города. Как жительница Бентама, более скромного квартала, могу вам точно сказать: безопасность в Пакстоне обеспечена наилучшим образом. Там Открытость – своего рода религия. Соседи бдительны, а стеклянные стены – просто гигантские. Ни у кого нет машин, по Пакстону круглые сутки ходит трамвай, тоже, разумеется, прозрачный, и он всегда битком набит. На входе в район частные охранники следят за перемещениями жителей и регистрируют их гостей. Даже деревья растут там совершенно прямо: они держатся на деревянных подпорках. Это район орхидей и растений без шипов. Там нет ничего, кроме роскоши, спокойствия и безопасности.

На следующий день Люк Буарон, мой начальник, поручил это расследование мне.

– Элен Дюберн, это дело как раз для вас. Остальные – лохи, – как всегда тактично, заявил он.

К тому же я была одной из немногих, кто мог бы вести это дело, поскольку была самой старшей из сотрудников. Я знала прежний мир, тот, в котором в лесу находили обгоревшие тела любительниц бега, а в городских подвалах – трупы подростков, изрешеченные пулями. За годы, проведенные без привычной работы, мои мозги немного заржавели, но я не до конца растеряла старые инстинкты.

Я сразу же поняла, что это дело особенное. В этой истории ничего не сходилось. Первое несоответствие: при проверке данных выяснилось, что ни у кого из членов семьи Руайе-Дюма не было дня рождения в ноябре.

7:30

Я всю ночь не сомкнула глаз. Этот дом не давал мне покоя. А Давид, с тех пор как его жизнь стала похожа на жизнь хомяка, только и делал, что спал. Он целыми днями медленно крутился в виртуальном колесе, сводил и сортировал данные, как будто перебирал крупу. Возвращался домой как выжатый лимон. Тесса уже позавтракала и целый час провела в гостиной, занимаясь гимнастикой. Я с удовольствием похвалила бы ее, если бы этот спортивный сеанс не был для нее предлогом демонстрировать свои анатомические подробности группе пожарных. Каждое утро они совершали пробежку по нашей улице, а она в коротенькой маечке и трусах делала растяжку у стеклянной стены: “Мама, пусть не смотрят, а я почему должна прятаться?”

Моя дочь – профи по части зрелищ, притом что зрелище – это она сама. Если бы она могла, то ходила бы с фонарем над головой, чтобы он всегда ее подсвечивал самым выгодным образом. Наверное, я покажусь вам консервативной, но мне понятно, что эта тенденция возникла уже давно, когда каждое фото в инстаграме приоткрывало окошко в вашу частную жизнь. Мы выставляли на всеобщее обозрение наш интерьер, наше тело, наши мнения. Сдержанность очень быстро стала считаться возмутительным высокомерием. Не показывать означало скрывать.

Многие предприятия и офисы снесли внутренние стены. Индивид в отдельном кабинете, в полном одиночестве – большой риск: что, если он не работает? Что, если в рабочее время ему вздумалось заняться личными делами или поиграть в онлайн-игры? Разрушая перегородки, работодатели экономили площадь, а главное, теперь точно знали, когда кто приходит, могли убедиться, что все занимаются своей работой, а заодно избежать двух-трех обвинений в непристойном поведении. Все это называлось укреплением взаимного доверия. “Мы вместе, мы команда”. Атмосфера взаимного доверия состояла из необходимости слушать телефонные разговоры Клары, терпеть чавканье Мишеля, смотреть, как Сильвен каждый день ровно в 11 часов удаляется в туалет. Общество пошло той же дорогой. Оно превратилось в гигантский опен-спейс.

Социальные сети достигли высшей точки развития к моменту восстания 2029 года. Нам сулили в грядущем метавселенную, где человек будущего с помощью шлема виртуальной реальности оторвется от материального мира. Никто не подумал об альтернативном сценарии – обществе, где без всяких шлемов и очков люди будут изо дня в день изображать аватары самих себя.

Тесса вышла из душа: души, как и туалеты, представляли собой непрозрачные кабинки, невысокие, скрывавшие только тело. Над стенками виднелась голова. Я мазала маслом тосты, когда она подошла и чмокнула меня в щеку:

– Я говорила тебе о поездке в Нью-Йорк?

(Впервые слышу.)

– Нашему учителю английского месье Биглу нужно было выбрать одного ученика на ассамблею лицеистов в ООН. Он провел тесты. Я получила лучшую оценку, как ты, наверное, знаешь…

(Я не знала.)

– Только вы с папой никогда не заходите в электронный дневник.

(Я так и не установила это приложение, весь смысл которого состоял в том, чтобы в закрытом режиме отправлять родителям оценки их детей.)

– В любом случае речь не об этом. Было бы логично и даже справедливо, если бы месье Бигл выбрал меня для этой поездки. Но он предпочел Батиста.

(Ее утреннему монологу не было конца.)

– Почему его? Просто потому, что он мальчик.

(Приехали. Школьница подтвердила закон Годвина[3].)

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Но от его аргумента весь класс впал в ступор. Он сказал: “Мне жаль, Тесса, но директриса из соображений безопасности запретила мне выбирать девочку. Она не хочет рисковать. Слишком много было дел, связанных… бла-бла-бла”. Директриса не доверяет людям. Так что меня дискриминируют во имя феминизма. Весело, правда?

Прежде чем я успела рассмеяться, к стеклянной стене кухни прижались фиолетовые губы Кати. Я вздрогнула. Кати была лучшей подругой Тессы и ее кошмарной тенью. Рядом с невысокой крепенькой Тессой Кати казалась еще более тощей и длинной. В первой было что-то от пародии на Лолиту, вторая была одержима всем, что связано со смертью.

– Значит, расследование поручили вам? – возбужденно спросила она. – Говорят, в ванной обнаружили следы крови.

Я не ответила. Тесса на прощание хлопнула дверью.

В эпоху Открытости информация стала распространяться слишком быстро.

Сегодня ночью наши эксперты-криминалисты нашли в том доме крошечную капельку крови. Это ничего не доказывало, но кровь принадлежала матери – Розе Руайе-Дюма.

Как и все дома-виварии, дом Руайе-Дюма представлял собой одноэтажный прозрачный куб с комнатами, разделенными стеклянными перегородками. Зимой стеклянные стены сохраняли солнечное тепло. Летом крыши становились непрозрачными, а с наступлением вечерней прохлады раздвигались. Дом-виварий соответствовал определенным стандартам, но каждый мог по желанию добавить что-то свое. Новый урбанизм не стер классовых различий: в районах поскромнее дома были похожи один на другой. Зато в Пакстоне у архитекторов появилась возможность разгуляться. Дома-кубы, очень похожие на кубики льда, соседствовали с домами-шарами и домами-аквариумами с прудиком внутри. Посещение Пакстона превращалось в экскурсию по музею современного искусства. Каждый представлял там свои творения, свою дизайнерскую мебель, свой хороший вкус.

Дом Руайе-Дюма поражал своей сдержанностью. Это было простое строение в форме бруска: ни архитектурных излишеств, ни коллекции произведений искусства. В нем поселилась сама природа. Шкафы в гостиной обвивали многолетние растения – звездчатый жасмин, девичий виноград. Роза подрезала их каждый день, чтобы они не заполонили все пространство. Она заботилась о своем жилище, как будто охраняла великую тайну, вкладывала свои способности в украшение интерьера, расписывала тонкими узорами комоды, раскрашивала льняные ткани.

– Моя сестра обожала свой дом. Здесь чувствуешь себя защищенным от всего мира.

Ольга, увидев, что я роюсь в вещах ее младшей сестры, подошла ко мне. Я не смогла определить, сколько ей лет. Седеющие виски плохо сочетались с ее манерой держаться, озабоченным выражением лица и тонким голоском. Ольга жила в доме по соседству. Она заверила меня, что не в курсе того, что произошло:

– Я уснула примерно в четыре часа дня… Да, так и есть, в четыре. Я всегда сплю днем. Когда я проснулась, было примерно шесть часов, и они уже исчезли…

– Вы с сестрой были близки?

Она сняла указательным пальцем пылинку с листа монстеры.

– Да, она доверяла только мне. С другими говорила мало… но от меня ничего не скрывала.

Пока Нико, мой коллега и друг, осматривал комнаты, я опустилась на корточки перед живописными полотнами, сложенными кучей в гостиной. На всех была изображена одна и та же женщина в лесу. Выражение лица менялось от картины к картине, она была то испуганной, то грустной, нередко растерянной. На некоторых полотнах темноту пронизывал луч света, окружая ее лицо ореолом, как на иконах. На других мрак был таким густым, что ее черты были почти неразличимы. Ольга рассказала, что Роза постоянно рисовала себя, боясь, что забудет свое лицо. Она хотела удержать в памяти свой образ, чтобы не раствориться во взглядах других людей. Создать для себя непроницаемую капсулу в совершенно прозрачном мире. Это была почти непосильная задача. Она пыталась уловить суть своих эмоций. Иногда откладывала кисти и начинала торопливо рисовать пальцами, исправляла какую-нибудь деталь на незаконченном полотне, когда ей казалось, что результат не полностью соответствует ее ощущениям. У нее порой получалось найти решение – удачный жест, подходящий цвет, – но чаще всего она сердилась на себя за то, что у нее ничего не выходит, обхватывала голову руками, испачканными красками, и на ее желто-красно-зеленом лице отражалась болезненная требовательность к себе, которая заставляла ее начинать все снова и снова. Со временем Роза замкнулась в себе. Отныне она пыталась не просто добиться сходства, нет, теперь она хотела, чтобы ее картины были точными. Виртуозности она предпочитала чувство, правде – верность изображения, авторитетам – здравый смысл. Все, что выглядело слишком очевидным, казалось ей ложью.

– Еще в детстве, когда учителя просили нарисовать море и ее товарищи старательно изображали небесно-голубые волны под сияющим небом, в воображении Розы возникала морская пучина и черные бездны.

Ольга беспокоилась: ее младшая сестра ни за что не уехала бы, не предупредив ее, они так любили друг друга, что даже поселились рядом и созванивались каждый день. Судя по ее описанию, Роза была мягкой и чувствительной. А ее муж – совсем не таким. Она рассказала мне, что всегда недолюбливала “этого бездушного дикаря”.

– Мигель каждое воскресенье ходил на охоту, и притом что моя сестра обожала животных, ей приходилось смотреть на убитых уток, которых он приносил, иногда он разделывал кроликов, а когда мы упрекали его, спрашивал, не страдаем ли мы, год за годом покупая мясо в целлофане и даже не зная, как на самом деле выглядят животные, которых мы едим, не представляя себе, в каких жутких условиях их выращивают, как убивают и какого цвета у них кровь. Мигель был полной противоположностью Розы. Он был шумный, а она была тихой, он вел себя как мужлан, а она отличалась тонкостью и деликатностью. Даже внешне они друг другу совершенно не соответствовали. Роза отличалась редкой красотой. В лицее мальчики боялись к ней подойти, такой она казалась хрупкой.

Ольга показала мне в своем телефоне фото супружеской пары, сделанное прошлой зимой. Роза с ее светло-карими глазами, загнутыми ресницами, кожей, покрытой легким пушком, с золотисто-каштановыми волосами, длинными и непокорными как лианы, вызывала в воображении некий образ леса. Ее нос – изящная линия с удлиненным кончиком на гладкой поверхности лица – был словно вычерчен пером Namiki[4]. Родинка под правым глазом подчеркивала округлые скулы, порозовевшие от холода. А ее полная противоположность Мигель – гора мускулов, длинные волосы, густая бородка – напоминал ей “кабана”.

– Не злого, конечно, но необузданного. Из тех, кто легко выходит из себя, – заметила Ольга. – Вы нашли его ружье?

Я записала ее показания в мельчайших подробностях.

Если бы она сама не представилась, я бы никогда не подумала, что она сестра Розы. Ольга носила круглые очки с толстыми стеклами и постоянно одергивала слишком длинные рукава рубашки, как будто ей хотелось потянуться после каждой произнесенной фразы. Она переминалась с ноги на ногу, как неуклюжий подросток. У нее запотели очки, когда она заговорила о Мило: “У меня никогда не было детей. Я живу одна. Мило мне как сын”.

Наш разговор прервал Нико. Он сказал, что ему нужно поговорить со мной с глазу на глаз. Прежде чем попрощаться, я задала Ольге последний вопрос: “Вы знаете кого-нибудь из ваших друзей или, может быть, соседей, у кого день рождения 17 ноября?”

Ольга не раздумывая ответила отрицательно. Сама не знаю почему, но эта уверенность вдруг показалась мне подозрительной. Она сказала “нет”, ни секунды не подумав, не дернув себя за рукав, не переступив с ноги на ногу. Я пожала ей руку, и она ушла, опустив голову, как школьница, которая могла бы сдать экзамен на “отлично”, если бы не опозорилась в самом конце.

Нико протянул мне белую коробку:

– Смотри, что я нашел в комнате Мило. Шнурки всех членов семьи. Они были вынуты из всей обуви. Я проверил в шкафу в прихожей: ни на одной паре нет шнурков. Кроме этой странной детали, ничего необычного ни у меня, ни у экспертов. Они все обработали реагентом Bluestar, но никаких других следов крови не обнаружили. Опрос свидетелей тоже ничего не дал.

С тех пор как я стала стражем безопасности, Пакстон ни разу не попадал в мою зону наблюдения. Мой начальник Люк Буарон считал этот район самым надежным в городе: он никогда не посылал туда бригады, тем более что там имелась своя собственная служба охраны. Согласно экспертной оценке Тессы, два месяца встречавшейся с жившим в Пакстоне гитаристом, это район “богатых белых”. Узнав об исчезновении Руайе-Дюма, она мне сказала: “Это что-то вроде Беверли-Хиллз, сама увидишь. Продюсеры, архитекторы, артисты – культурная элита, типа того! Полно голубых. Есть и долбанутые семейки”.

Задним числом я осознала, что она описала все довольно точно.

Открытость точно так же изменила и другие города. Сетевые сообщества приняли реальные очертания. Наши виртуальные друзья, те, кто походил на нас и разделял наши взгляды, стали нашими соседями. Существование по принципу общежития сменилось существованием по принципу общежития для своих. Так, феминистки поселились в районах, куда мужчинам вход был воспрещен, в то время как другие активистки, менее радикальные, принимали их под свое знамя. Заповедники для консервативных семей располагались вдоль границ городов, религиозные люди обосновались в районах, прилегающих к храмам, церквям, синагогам, мечетям. Некоторые гомосексуалы тоже предпочли жить среди своих.

Иногда появлялись “перебежчики”: муж уходил от жены и переезжал в квартал геев, разведенная женщина перебиралась в район одиночек. С течением времени люди перемещались из одной зоны в другую. Те, кто не был уверен в своем выборе, селился на границе районов (например, Эвелин, одна из подружек Тессы, жила между черным районом и районом лесбиянок). Пожилые люди селились рядом из соображений удобства: поблизости имелись места для танцевальных вечеринок и работали многочисленные кабинеты врачей разных специальностей. И морг тоже был неподалеку – но об этом предпочитали не упоминать.

Единственное, что объединяло обитателей Пакстона, – это деньги. Новые, а не унаследованные. Деньги успешных людей, а не старые семейные капиталы. Деньги “полезные”, которые шли на производство фильмов, на помощь разным ассоциациям. Пакстон было принято называть “раем толерантности и дружелюбия”. Гетеросексуальные семьи жили по соседству с холостыми мужчинами, незамужними женщинами и с семьями, где родители были одного пола. Знаменитости чувствовали себя спокойно и не боялись, что к их окнам будут липнуть орды фанатов. В этом районе, населенном сорокалетними богачами, люди умели жить, все дети ходили в одни и те же школы, а родители делились друг с другом номерами телефонов нянь-иностранок и другой прислуги: “Просто сокровище, вот увидишь, она потрясающая”. Они им хорошо платили и предоставляли отпуск – пять недель в году. В Пакстоне предпочитали иметь хороший имидж. Впрочем, эта элита, проповедуя открытость для других, сама предпочитала жить в закрытом районе, чтобы не возбуждать нежелательную ревность и зависть. “Было бы неприлично дразнить тех, у кого другой уровень жизни”, – заявил мне однажды Ноэ, гитарист, бывший приятель моей дочери.

Я весь вечер ходила по району. Лучше всего было его исследовать с наступлением темноты. Мне казалось, будто я взглядом вскрываю замок, отворяю дверь и вхожу к людям в дом. Мне нравилось это ощущение. Мой взгляд пробегал по коридорам, вторгался в спальни, в ванные комнаты. Он вел себя нескромно, был назойлив. Я смотрела на незнакомцев. Я была всего лишь бесплотным духом, легким дыханием, частицей света. Я гладила кошку, наливала в бокал вино, рядом мужчина в футболке допивал свой, в открытую стеклянную дверь проникал аромат розмарина, пахло ореккьетте со сливками, и мне казалось, что я сама их пробую, он сбрызгивал их оливковым маслом, сверху натирал пармезан…

Кухонная столешница была мраморная. Мальчик в красной пижаме уже сидел за столом. Отец и сын жили вдвоем, от матери остались лишь изображения на черно-белых цифровых экранах в каждой комнате. В родительской спальне на кровати лежала только одна подушка. Я незаметно подошла поближе. На ночном столике около стеклянной стены стоял детский рисунок в рамке с подписью “Поль”: синее море, сияющее солнце – солнце улыбалось. Я вспомнила, что говорила Ольга, как она настойчиво намекала на то, что ее сестра – мученица, и намекала на первые признаки ее безумия.

Было уже девять часов вечера. Я перешла на другую сторону улицы. Мне хотелось разузнать все о Пакстоне и его обитателях. Я с удовольствием изучила бы их под микроскопом, прежде чем встречаться с ними. С террасы дома Руайе-Дюма открывался панорамный вид. Я рассматривала лица тех, кого мне предстояло опрашивать, обитателей домов, откуда хорошо было видно жилище пропавшей семьи. Сегодня каждый знает своих соседей.

В квартале, где стоял дом Руайе-Дюма, было чисто. Кроме него там было еще четыре дома. Первый, справа, принадлежал Ольге. Она развалилась у телевизора. Дом напоминал теплицу из алюминия и закаленного стекла, установленную на низенькой каменной стенке. Я уже много лет не видела садовых гномов, у нее перед дверью стояли целых два. В гостиной на столе лежали салфеточки, стояла кружка в цветах британского флага, бронзовая статуя Свободы и фарфоровые безделушки, расписанные вручную. Все это напоминало витрину сувенирного магазина.

Дом напротив был менее пестрым. В этом прозрачном кубе жила семья без детей – Лу и Надир. Я подошла в тот момент, когда они занимались любовью. Для того чтобы сохранить хотя бы минимум интимности, некоторые семьи потратились на кровати-саркофаги. Принцип их устройства был прост: каждый нажимал на кнопку со своей стороны – так обеспечивалось обоюдное согласие, – и кровать закрывалась, как коробка. Если возникали проблемы, тревожная кнопка позволяла открыть ящик и вызвать охрану.

Спальня выходила на стеклянную стену жилища Поля и его отца, любителя готовить. В день исчезновения никого из них не было дома. Оставалось еще два строения, отделенных друг от друга детским парком. Дом архитектора Виктора Жуане, яростного борца за Открытость и постоянного члена соседского патруля. Я хорошо его помнила: в 2029 году вместе с миллионами французов я слушала его речь. Его двенадцатилетняя дочь Саломе сидела за компьютером, прилипнув к экрану

И наконец, дом семьи Карель, пакстонианцев до мозга костей. Филомена и Йохан жили в доме-шаре, у них было двое идеальных детей, девочка и мальчик: они готовились ко сну и делали дыхательные упражнения.

Йохан достал бинокль. Он наблюдал за мной.

Было поздно, но Давид еще не спал. Он ждал меня на диване, держа на коленях журнал. Снаружи мне показалось, что я смотрю на картину Хоппера “Комната в Нью-Йорке”: мужчина, сидя в кресле, читает газету. Его жена играет на пианино. Художник поместил в центр полотна дверь, и кажется, что она разделяет их. Комната освещена, атмосфера печальна.

Не успела я снять пальто, как Давид метнул в меня фразу словно нож:

– Я обманывал тебя годами, я даже не старался это скрывать, а ты даже ничего не сказала.

Он признался в измене таким тоном, словно упрекал в ней меня. Уже несколько дней я уделяла ему недостаточно внимания. Взбудораженная расследованием, я получила заряд адреналина, которого мне так не хватало. Исчезновение семьи Руайе-Дюма меня не обрадовало, но мне было приятно вернуться в годы моей молодости, когда каждое новое дело превращалось в приключение. Давид, казалось, решил отомстить за мое приподнятое настроение. Мимо нашего дома прошествовал соседский патруль. Я поприветствовала его, подняв большой палец. Давид подошел ко мне, обхватил ладонями мою голову, чуть заметно улыбнулся и скользнул губами по моей шее:

– Элен, я тебя больше не люблю.

Он с наслаждением проговорил это по слогам. Мне сдавило сердце, кровь толчками пульсировала в артериях, венах, руках до самых кончиков пальцев. Под действием этого электрического тока у меня сами собой сжались кулаки.

Я не смогла бы точно сказать, когда началась наша нелюбовь, но уверена, что жестокость прорвалась в тот ноябрьский вечер и с тех пор не утихала. Как мы до этого дошли? Давид, кажется, ждал какой-то реакции с моей стороны. А я просто погладила его по щеке и села за пианино. Он развернул журнал.

На следующее утро я встретила Нико на скутере. На нем были темные очки. Ему казалось, что в них он смотрится классно, а на самом деле он скорее смахивал на слепого. Его стиль всегда шел вразрез с его намерениями. Когда он хотел выглядеть элегантно, то одевался как служащий похоронной конторы, когда хотел иметь спортивный вид, напяливал что-то такое, в чем стыдно из дому выйти, но хуже всего были те дни, когда он не хотел выглядеть никак. В такие дни он надевал вельветовую рубашку, а сверху джинсовую куртку, и тогда я жалела о тех временах, когда полицейские носили форму.

– Я видел вас с Давидом вчера вечером. Как же это красиво, такая нежность, после стольких лет…

– Да, нам повезло.

Он не уловил в моих словах ни малейшего сарказма, тем лучше, мне не хотелось изливать душу. Будучи моим коллегой и соседом из дома напротив, он и так знал достаточно. Нико протянул мне шлем: он решил, что нам нужно съездить в район под названием Сверчки.

Баннер на въезде сразу создавал нужный настрой. На нем были процитированы последние строки из басни XVIII века, в которой сверчок позавидовал красоте мотылька, а потом увидел, как того поймали:

В Сверчках никто не стремился к “блеску и похвалам”. Люди здесь жили в длинных перенаселенных многоэтажных домах либо в коробках с бетонными стенами и перегородками. Они жили вне зоны Открытости, одни – из-за нехватки денег, другие – по собственному выбору, и они имели на это право. Впрочем, семей, сделавших такой выбор, становилось все меньше. Многие в конце концов одумались, столкнувшись с подозрениями сограждан: “Вам есть что скрывать?” – с упреками близких: “Подумайте о детях, об их безопасности!” – с обвинениями в эгоизме, сыпавшимися со всех сторон: “А если бы все вели себя как вы?”

К этому нужно добавить, что мы, стражи безопасности, отныне не имели права вмешиваться в дела района. В отличие от старой полиции, мы не были вооружены. Применение силы могло привести к злоупотреблениям, к несчастным случаям – ко всему тому, за что общество нас винило в прошлом.

В обмен на это жителям Сверчков пришлось подписать заявление, в котором они отказывались от защиты. “Ответственные граждане не обязаны оплачивать обеспечение безопасности тех, кто берет на себя неоправданный риск”. А поскольку жители Сверчков не признали Открытость, им пришлось смириться с тотальным видеонаблюдением. Это был один из немногих районов, где центральная администрация установила камеры: с учетом того, что в случае нападения или иного преступления ни один страж все равно сюда не сунется, следовало хотя бы обезопасить другие районы. Если насилие не выйдет за пределы Сверчков, ничего не произойдет. Но если хоть один из его жителей вторгнется куда-то еще, он будет знать, что ему грозит: общество обойдется с ним сурово. Жизнь в таком месте служила отягчающим обстоятельством, и приговор обычно выносили в течение суток без судебного разбирательства. Некоторые дела, по причине их сложности или тяжести содеянного, выносились на теледебаты. Журналисты излагали свою точку зрения в передаче “Презумпция виновности”. Граждане голосовали в конце, по телефону или интернету, и судебный исполнитель оглашал результаты в прямом эфире. Если он подтверждал виновность, приговоренного в тот же вечер увозили в тюрьму, где стены камер были заменены односторонними зеркалами без амальгамы. Узника мог видеть кто угодно и когда угодно, как того требовала Открытость, но сам он видел только свое отражение. В этих тюрьмах 98 % заключенных были выходцами из Сверчков. Многие из них получили пожизненные сроки.

Нико повез меня в Южные Сверчки.

Чтобы туда попасть, пришлось сначала проехать через все Северные Сверчки, расположенные за чертой города. Это было место, где люди сводили счеты, торговали запрещенными товарами, наркотиками, контрабандными сигаретами, гетто, куда перебрались потребители крэка, пригород, где поселились проститутки и нелегалы, все те, кого общество не желало больше видеть, оттого что они были слишком бедны или слишком больны.

В Южных Сверчках вокруг опустевших частных домов и пришедших в упадок ферм тянулись пустыри и луга с пожелтевшей травой. На улицах встречались бродячие собаки, тоже брошенные, как и все остальное здесь, слышался скрип качелей, попадались сдувшиеся детские бассейны и даже один огород, где росли помидоры; здесь поселились сквоттеры, и прямо на клумбах с кустами роз сушилось белье. Здесь теперь селились маргиналы, упрямцы, не готовые расстаться со своим грошовым жильем, просто люмпены – или, по мнению некоторых, бунтовщики, – во всяком случае, люди, убежденные, что отстаивают некую идею свободы.

Шел дождь. Скутер прибавил скорость.

Нико был уверен, что Руайе-Дюма, если они неведомо почему ушли из дома по собственной воле, должны прятаться именно здесь. Отец Мигеля жил в Сверчках, в доме на отшибе, который он ни за что не хотел покидать.

– Только не говорите, что вы не полицейские, сейчас все полицейские. Что вы хотите узнать? Не укрываю ли я своих родных? Я вообще ничего не знаю. А теперь убирайтесь.

Пабло мозолистыми руками держал ружье “Шапюи” 20-го калибра, подставив открытый казенник под дождь. Ольга сказала про Мигеля, что он напоминает кабана, его отец был таким же – мощным и грубым, каким-то заскорузлым. Его потрескавшаяся кожа, казалось, никогда не знала воды, капли дождя весело поблескивали в глубоких морщинах. Он держался на приличном расстоянии от нас, спокойно, но настороже, готовый стрелять.

– Не хочу, чтобы вас видели возле моего дома. Людям здесь не нужны проблемы.

Нико тронул меня за руку, словно говоря: “Уходим”. Нико принадлежал к тому типу людей, которые, преисполнившись ощущения собственного героизма, втягивают вас в неприятности, а сами сдуваются при малейших затруднениях. Несмотря на дождь, он так и остался в темных очках. Я питала слабость к его нелепостям, смирилась с тем, что он тугодум и вообще звезд с неба не хватает, но на этот раз он вывел меня из себя.

Пабло не собирался приглашать нас в дом, я спросила, нельзя ли мне сходить в туалет, и пообещала, что мы сразу же уйдем. Он позволил.

– А ты, мокрец, снаружи постой.

Дом был обставлен по-спартански. Старый холодильник, ни журнального столика, ни стеклодисплея, ни телевизора, потертые, растрескавшиеся кожаные кресла и книжный шкаф, от которого я не могла оторвать взгляд. В городе они постепенно исчезли из интерьеров. Теперь люди охотнее пользовались легкими, удобными планшетами. Тем более что они позволяли прочесть самую последнюю, свежую версию произведения: с тех пор как авторы получили возможность править текст уже после публикации, книга перестала быть пыльным, застрявшим в прошлом предметом, она стала меняться, подстраиваться к эпохе. Издательства теперь нанимали профессиональных модераторов, которым вменялось в обязанность перерабатывать и вычищать некоторые пассажи вместо автора. Благодаря новейшим планшетам отныне были доступны три версии одного и того же произведения: необработанный вариант для университетских ученых, сокращенный – для нетерпеливых, и нормализованный – для самых чувствительных.

Я заметила, что одна книга в шкафу стоит корешком назад, обрезом вперед. Я достала ее. Это был сборник стихов “Ночь-бемоль”, написанный Мигелем Руайе-Дюма и опубликованный в 2025 году.

– Это библиотека моего сына. Он много читает.

Пабло взял у меня из рук книгу и, секунду на нее посмотрев, поставил на место. Его лицо уже не было таким напряженным.

– А еще он пишет. Мало кто об этом знает. Наверное, вам его описали как бездельника, живущего за счет жены, художницы из богатых кварталов, над которой он измывается. Но это она лишила его всего. Она высосала из него его суть. Он перестал писать, когда встретил ее. Она боялась всего. Он перестал пить спиртное, ведь алкоголь – это плохо. Его последней отдушиной была охота: его ружье здесь, вот, возьмите. Он не имеет права хранить его у себя, ведь оружие – это плохо. Обычно они с Мило приезжают по воскресеньям. Утром он охотится в соседнем лесу, а днем мы вместе ходим гулять. Мой внук обожает лесные прогулки. Он лазает по деревьям, собирает каштаны. Потом мы их жарим в камине. На его девятый день рождения – он будет через месяц – Мигель хотел подарить ему первое ружье. Внук о нем мечтал. Его мать всполошилась бы и стала ныть, значит, это был бы идеальный подарок. Городские этого не понимают. Сидят в своих стеклянных домах, как в теплицах, и не видят, что происходит в мире. Не понимают, что такое смерть, что она неизбежна. Они даже перестали понимать, что такое молитва. Они убили Бога и заняли его место. Для этого прилизанного мира мы просто дикари. Но хочу вам сказать: наша жестокость не идет ни в какое сравнение с их жестокостью.

Нико подошел ко мне. Он стал делать заметки, не прерывая Пабло, который тем временем налил нам подогретого растворимого кофе.

– Мигель приезжал ко мне каждое воскресенье, кроме последнего. Ни разу не пропускал. В Пакстоне моего сына недолюбливали. Вот увидите, скоро поползут слухи. Люди, они такие: у них на все есть свое мнение.

Нико торопился: у него было назначено свидание с женщиной, с которой он познакомился в интернете. Он выбирал всегда одинаковых: плотных брюнеток небольшого роста. Нико не верил в любовь, его интересовал только секс.

Он спросил, какие у меня планы. Я ответила, что должна еще немного поработать. Что нужно еще кое с кем встретиться, чтобы закончить опрос соседей. Правда была в том, что мне больше хотелось поехать в Пакстон, чем возвращаться к себе в Бентам. Я знала, что вечером Давид будет дома и сделает вид, будто ничего не случилось. Знала и то, что сама поступлю точно так же. Я знала, что наша жизнь – сплошная ложь, картинка для посторонних, потому что быть несчастным значит перейти в низший разряд. Нико я ничего не скажу. Не скажу ему, что наш брак распался, а то, что он видит, всего лишь иллюзия. Я часто пыталась вспомнить, когда это возникло, какого числа, в какой день недели нам вдруг захотелось жить в кукольных домиках, оформленных в пастельных тонах. Даже в интимной обстановке мы словно на сцене, и началось это не вчера: открытость появилась еще до Открытости.

Я прекрасно помню, что еще в 2020-е годы появилась мода на бьюти-блогеров, девиц с радостными лицами, которым производители косметики платили за то, чтобы они заходились от восторга перед всем на свете. В отличие от моделей прошлого, они смешивали бизнес с частной жизнью, снимали ролики в туалете, в спальне. Ничто не должно было ускользнуть от объектива камеры, этого падкого до зрелищ павлиньего глаза. Завершив обзор самих себя, продав кремы и готовые замороженные блюда, сушилки для белья и фены для волос, продав свои семейные отношения и свадебные фотографии, они заводили детей, чтобы успешно конкурировать на новом рынке. Нужно было все обнажить, все выставить напоказ: от УЗИ плода до самих родов, от первых шагов сына до первого купания старшенькой. У этих детей никто не спрашивал разрешения, но согласие и не предполагалось, когда виртуальное сообщество становилось семьей, когда ты общался с незнакомыми людьми как с друзьями.

Да я и сама в это верила, смотрела эти фотографии, испытывая уколы ревности и страшно завидуя; казалось, что счастье – это так просто, нужно только пойти в отель такой-то, поесть в ресторане таком-то, купить тот самый крем, те самые шмотки, заплатить такому-то коучу, и все это обойдется гораздо дешевле, если применить промокоды. Я наблюдала, как передо мной проходит жизнь других людей, и потому забывала о своей собственной: она казалась мне абсолютно неинтересной. Я не могла ни потреблять, ни быть продуктом потребления, как некоторые мои подружки, у кого были более покладистые родители. Они снимали себя в интимной обстановке, и чем более она была интимной, тем настойчивее их побуждал продолжать алгоритм сетей. Чем больше участков тела они обнажали, тем более видимыми становились и тем большее вознаграждение получали. “Лайк – цифровой эквивалент кусочка сухого собачьего корма”, – твердил мне отец, облысевший профессор философии. Он запрещал мне все это. Мы с ним жили вдвоем в коттеджном поселке, и я умирала со скуки. Он говорил мне: “Почитай книжку”, как будто напоминал: “Прими лекарство”, и искренне верил в то, что я его буду слушаться.

Тогда я любила книги. Проблема была не в том, что я перестала их любить, а в том, что я не знала, как сделать так, чтобы они работали. У них не было ни боковой кнопки, ни спящего режима. И даже когда мне удавалось сосредоточиться и осилить две или три страницы, я чувствовала, что у меня внутри все трясется от раздражения, страницы были слишком длинными, слишком многословными, они обращались не ко мне, и я сама должна была прилагать усилия, чтобы их прочесть и понять. Мой смартфон был куда более мощным, он ничего от меня не требовал, наоборот, предвосхищал мои желания и все, казалось, давал задаром. Позже я поняла, что он питался моей скукой, и я платила всем этим людям своим временем. Я верила заманчивым речам этих щебетуний, которые всячески демонстрировали женскую солидарность и сочувствие, а на самом деле наживались на моих подростковых комплексах.

Спустя несколько лет после смерти отца я вдруг почувствовала, что теперь я на его стороне. Я была слишком сосредоточена на себе и не обращала внимания на него, мне было стыдно жить так, как мы жили. Я стыдилась нашего старомодного коттеджа, фигурки кошки в прихожей, корзинки для мелочей в виде раковины морского гребешка, стыдилась нашего стационарного телефона, фотографии матери, которую он хранил, хотя она сбежала от нас, коврового покрытия в его комнате и обоев в моей, однообразия наших будней – всего того, что нельзя было выложить в инстаграм и из-за чего сегодня мне неудержимо хочется плакать, стоит мне увидеть в чьей-нибудь прихожей корзинку в форме ракушки.

В стеклянных виллах-калейдоскопах одновременно зажегся свет. Отовсюду веяло нескромным благополучием. В Пакстоне я собиралась встретиться с одной из соседок Руайе-Дюма, Филоменой Карель. В тот вечер, когда они исчезли, она первой подняла тревогу. Они с мужем и двумя детьми жили в минималистском доме-шаре на прилегающей улице. Филомена встретила меня домашним лимонным пирогом, который испекла не она. Дети были в школе, муж на работе – “он управляет строительной фирмой”, – а белый бишон-фризе лежал на диване. Она включила нагревательный экран, изображающий огонь в камине. Дождь на улице перестал.

– Вас не затруднит вытереть ноги? Этот ковер стоит целое состояние. Мы заказали его в Бенгалии – даже не знаю, где это. Впрочем, это не важно.

Одной рукой она поставила передо мной чашку чаю с кардамоном, выплеснув несколько капель на ковер. Она их не вытерла. Я сказала ей, что ее дом оформлен очень красиво.

– Когда есть деньги, это несложно.

Она взяла себя в руки, но все еще немного смущалась.

– Вы знаете, я очень много работала, чтобы всего этого достичь. Я помогла мужу создать предприятие, и мы вместе выиграли тендер, объявленный Виктором Жуане, когда произошла Революция: с тех пор Виктор стал нашим другом. Мы принимали реальное участие в развитии Открытости. Я даже несколько лет выступала как активистка. Тогда, сразу после Revenge Week, я была двадцатилетней бунтаркой и хотела изменить мир: нужно было все переделать. Я присоединилась к сообществу “Юнона”: оно сумело обеспечить соблюдение правил Открытости там, где их невозможно было соблюдать, например, во врачебных кабинетах. Мы добились того, чтобы французские медики всегда вели прием по двое. Мужчины-гинекологи отныне не имели права оставаться с пациентками наедине… Эта идея распространилась повсюду в Европе и даже в Соединенных Штатах, где также ввели правило, что пациентку принимают два врача, и я этим горжусь. Только знаете, что я вам скажу… Теперь, когда я получила то, к чему стремилась, теперь, когда общество полностью очистилось, я иногда тоскую по тому времени и по той яростной борьбе. По живой женщине, которой я была… – Она заправила в пучок выбившуюся белокурую прядь. – Но вы ведь, как я полагаю, пришли не обо мне говорить, мадам… Дюберн, правильно?

Филомена была похожа на шведок из фильмов Бергмана, независимых женщин и полновластных хозяек дома, деятельных, но отстраненных, блондинок без излишней холодности, элегантных в любое время суток и неуловимых. Она сидела, держась очень прямо, и шарила по столу, пытаясь нащупать портсигар:

– Это роскошь, которую я иногда себе позволяю. Я заказываю их поштучно в “Ла Сиветт”, там мой отец в свое время покупал сигары…

Время здесь шло по-другому, наверное, из-за двойного остекления, которое обеспечивало безупречную изоляцию, и это действовало почти угнетающе. Я не удивилась бы, если бы стрелки часов здесь вращались в обратную сторону.

Внезапно она уставилась на меня, ожидая, что я скажу. Я включила диктофон и задала ей обычный вопрос:

– Когда вы видели их в последний раз?

Она, слегка улыбнувшись, поднесла к губам сигарету, задумалась на несколько секунд и направилась к стеклянной стене.

– Вы бы лучше спросили, когда я потеряла их из виду. Когда я бывала дома, у меня появлялось ощущение, будто я живу у них в гостиной. Я знала все их привычки, знала, что они просыпаются поздно даже в будни, что их сын всегда опаздывает в школу и бежит сломя голову, чтобы не пропустить трамвай. Я видела, как отец выходит из дому поздним утром, а возвращается только вечером, к ужину. Он перебивался разовой работой – то здесь, то там. Иногда подрабатывал в убогой книжной лавке в Сверчках. Само собой разумеется, я там никогда не была. Поселиться в Пакстоне было желанием Розы. Раньше она имела колоссальный успех, выставлялась во всех известных галереях от Берлина до Токио, боролась за охрану окружающей среды, за права женщин, словом, участвовала во всех кампаниях. В 2029 году, после Revenge Week, она построила себе этот дом с широким обзором, и второй, поменьше, для своей сестры, которая помогала ей вести дела. Роза никогда не пропускала ни одного приглашения на ужин и сама устраивала грандиозные праздники у себя дома. Мы были добрыми подругами. А потом она встретила Мигеля. Он приехал из Сверчков: ему пришлось неожиданно подменить своего друга, который должен был отвезти полотна Розы на один из ее вернисажей. Кое-кто поговаривал, что он позарился на ее деньги… в общем, он ее соблазнил. С тех пор как он поселился у нее в Пакстоне около пятнадцати лет назад, он нарушал все наши правила. По ночам отключал красный свет, хотя это было запрещено. Когда к ним в дверь звонили, он делал вид, будто не слышит. С моим мужем у него несколько раз дело чуть до драки не дошло. Мигель нарушал наше спокойствие. А Роза не вмешивалась. Она постоянно сидела дома, почти не выходила, отказывалась от всех приглашений и тратила последние сбережения. Мигель запер ее в собственном доме…

К стеклянным стенам подошла группа из одиннадцати человек – пять пар и одна женщина, одетая как экскурсовод, в синей бейсболке и куртке с логотипом компании Glück. Пары вытащили мобильные телефоны и стали снаружи снимать по очереди все комнаты в доме. Филомена торопливо потушила сигарету, поднялась и без всякой нужды включила пылесос – умный робот-пылесос, который мыл пол только там, где он испачкался (подозреваю, чай она расплескала нарочно), втягивал пыль только там, где она была, и чистил пеной ковер. Я молча наблюдала эту сцену, сбитая с толку. Когда группа удалилась, Филомена села на место.

– Иногда я занимаюсь такого рода рекламой и получаю за это немножко денег. Бренды довольны, я тоже. Мне кажется, вы живете в Бентаме? Они тоже живут в Бентаме… в раю для среднего класса. Туристические агентства наткнулись на золотую жилу и стали устраивать экскурсии в наш район. Эти молодые пары ищут вдохновения для оформления своего дома, прикидывают, какую бытовую технику купить, как обустроить свое любовное гнездышко. Мне рассказывали, что в Бентаме существуют дома-близнецы, почти точные копии моего дома – разумеется, в бюджетном варианте. Надо сказать, это довольно приятно.

Дети Филомены вернулись из школы. Ее дочке Нинон было, наверное, лет пять-шесть, она сложила ладошки, поприветствовала меня насмешливым намасте и схватила с кухонного стола мадленку: “Мэй дома? Нет?” Мэй, их няню, кухарку и помощницу по хозяйству, Филомена отпустила до завтра. Артур, старший брат Нинон, у которого на шее висела лазерная ручка-указка, пожал мне руку. Я спросила у него, знаком ли он с Мило.

– Вообще-то да. Но не особо.

Я не отставала.

– Мы учимся в одном классе, но у него друзей почти нет. Он помешался на животных, он был такой один. – Артур бросил взгляд на мать, стоявшую прямо у меня за спиной, потом снова заговорил неуверенным голосом: – Он их мучил. А нам это не очень-то нравилось. Ну ладно, мне еще уроки надо делать. Можно я пойду?

Филомена проводила меня. Слова сына ей явно пришлись не по вкусу. Я почувствовала это по тому, как она словно отдалилась. Она рассеянно пожелала мне приятного вечера, сказала, что я могу не стесняться и приходить, когда захочу, и прибавила еще несколько вежливых фраз, которые мы произносим не задумываясь.

Дойдя до конца улицы, я обернулась и посмотрела на дом-шар. Стекло походило на пластик. Шведская киногероиня распустила пучок и снова закурила сигарету.

Я сняла скотч, которым была заклеена дверь дома Руайе-Дюма. Мне хотелось проникнуть в тайну этих стекол, которые порой казались неприступнее каменных стен. Я рылась в шкафах, открыла холодильник, по десять раз возвращалась на одно и то же место. Внимательно рассматривала автопортреты Розы, сваленные в углу. Все они были подписаны с обратной стороны черной тушью: Роза Делаж, ее девичья фамилия. Цвета глубокие, осенние. Позади Розы постоянно проступал какой-то неясный силуэт, словно таинственная аура. Роза никогда не была одна на своих портретах. Рядом с ней присутствовала тень. Чем позднее были написаны картины, тем внушительнее становилась тень. Чем позднее были написаны картины, тем больше они меня пугали.

Все соседи вскоре отправились спать. Все, кроме Филомены: она беспокойно металась по дому, переходила из комнаты в комнату, то перекладывала подушку, то зажигала свечу. Время от времени она бросала взгляд в мою сторону. Она напомнила мне мою мать. На публике она могла притвориться безгранично доброй и ласковой, а потом в долю секунды ее лицо менялось. Одного движения брови, незаметного для окружающих, мне хватало, чтобы понять, что она недовольна. Филомена принадлежала к такому же типу, только прикрывалась более благовоспитанной маской: Открытость обязывает.

Наблюдая за ней, я вспоминала давние времена, когда скрытые эмоции разрывали меня изнутри. В годы детства стены были моими друзьями и моим самым страшным кошмаром. Они служили убежищем для моих игр и моих вопросов, но еще они скрывали взрывы бешенства женщины со светло-каштановыми волосами, прятали ее мягкость, ее фигуру, все то, что случайно видишь в приоткрытую дверь, пленительное движение, манящий взгляд в зеркале ванной.

Моя мать была сделана из камня и стекла, из тайны и света. Крошечная точка на радужке светло-карих глаз придавала ей меланхоличный вид. Она напоминала нежную птичку, ее щеки, по контрасту с гладкими скулами, зимой покрывались нежным, почти белым пушком. Мне очень нравилось класть голову ей на колени. Она гладила мои волосы кончиками пальцев, я чувствовала, как краешки ее ногтей вычерчивают линии на коже: ничто меня так не успокаивало. Мы смотрели старое грустное итальянское кино – позже я поняла, что эти определения дублируют друг друга, – классические фильмы, которые она брала напрокат в видеосалоне, и мы вместе плакали над “Пиноккио” или “Дорогой”[6]. Она с вечера готовила мне еду в школу – хлеб, плитку шоколада. Добавляла к этому пакетик сока или молока и укладывала все это в мой рюкзак, потом подготавливала мне идеально отглаженную одежду на завтра. По примеру зажиточных соседей она записала меня в местную музыкальную школу и отвозила туда на машине каждую среду. Я брала уроки фортепиано и скрипки, но не проявляла способностей ни к тому ни к другому. Раз в неделю она приносила мне книги из библиотеки. Мне больше всего нравились детективы, в названиях которых упоминались животные: “Желтый пес”, “Собака Баскервилей”… Мне было десять лет, и я один за другим глотала романы Сименона, Конан Дойла, Мэри Хиггинс Кларк. Я уже тогда мечтала стать следователем, разгадывать загадки, находить преступника или преступников, а еще больше я любила ошибаться, поддаваться на изощренные уловки автора и его манипуляции, идти по указанному им ложному следу. Когда я делилась с матерью своими честолюбивыми замыслами, она неизменно повторяла: “Я все же надеюсь на большее. Если учесть, сколько мы с твоим отцом в тебя вложили, это было бы крайне огорчительно”.

Часто, когда я приносила из школы неважную отметку, она пользовалась этим, чтобы уколоть меня побольнее: “Да, с такими оценками у тебя и вправду выбор будет невелик. Служба в полиции – вполне достойная профессия для тех, кто не блещет умом. Если бы у меня были такие шансы, как у тебя… Интересные занятия, культура, возможность ходить в хорошую школу… Я бы горы свернула. Но ты слишком избалованная. А как иначе? Тебе все подносят на блюдечке…”

Она набрасывалась на отца, но тот, погрузившись в чтение студенческих работ, слушал ее вполуха. “А ты почему ничего ей не скажешь? – возмущалась она. – Если бы нам дали хоть четверть того, что получает она, мы были бы благодарны. Нашим родителям не было до нас никакого дела. Мои только и думали о том, как достроить свою лачугу в Португалии, этаж за этажом. Все их деньги туда уходили. Мы не ездили в отпуск на море, нет, мы все лето торчали дома и подыхали со скуки”.

Моя мать работала секретарем у врача, кабинет которого находился на другом конце Парижа, за окружной, она начинала рано, заканчивала поздно, проводила долгие часы в пробках, она была задергана и измотана, шеф изводил ее, и она злилась на весь мир, начиная со своих родителей. Она хотела, чтобы я стала более успешной, чем она, временами ее терпение заканчивалось, и мне крепко доставалось. Помню, как однажды в субботу мы с ней поехали в супермаркет, а когда вернулись, я случайно уронила бутылку масла. Моя мать в это время пошла к машине забрать оставшиеся пакеты с покупками. Бутылка разлетелась вдребезги, масло разлилось по всему полу, и я кинулась подбирать осколки и масло, пока она не вернулась. Она только утром вымыла пол. Первым делом она схватила меня, стала таскать за волосы, а потом возить по полу головой. В такие моменты она не слышала, как я кричу, для нее имели значение только ее крики. В глубине души я понимала, что она злится не только на мою неловкость, что ей нужно выпустить пар, ослабить невыносимое давление, успокоить нервы. Я сидела в уголке и плакала, как плачут дети, обливаясь горючими слезами, которые стекали по губам. До конца дня мы не перемолвились ни словом, я не шевелилась, сидела неподвижно, застыв от страха, а она жаловалась отцу на то, что я натворила, и рассказывала об этом всем, кто ей звонил: “Ох уж эти дети, ты знаешь, каково это…”

Ее замечания обижали меня. Я уходила к себе в комнату, усталая и побежденная, утешить меня могли только книги. Мои любимые писатели обнимали меня своими фразами, окутывали своим молчанием, я понимала, что в мире полно мест, похожих на ад, и враждебных земель, но существуют и тихие пристанища, островки тепла, безграничная любовь и верные спутники. Я поздно ложилась спать, меня уносило вдаль воображение детей, гораздо более взрослых, чем я.

Заслышав шаги матери в коридоре, я торопливо гасила лампу у кровати. Чаще всего она заходила ко мне, чтобы поцеловать на ночь, я вдыхала запах ее шеи и думала тогда, что ни одно стихотворение не может быть прекраснее ее аромата. Я на нее не сердилась.

Я много думала об этом. В 2029 году, в первые часы Новой французской революции, я была сторонницей Открытости; моя мать никогда не подняла бы на меня руку, если бы за ней наблюдали. Она была бы защищена от собственной жестокости. Когда я предложила Давиду переехать в Бентам, я как будто хотела взять реванш над своим прошлым.

Сегодня мне показалось, что Филомена пытается совладать с таким же бешенством, жертвой которого когда-то была я. Однако, в отличие от моей матери, у нее не было выбора, ей приходилось сдерживаться… И она хваталась за сигарету.

Когда я уже собиралась уходить, мой взгляд остановился на последней картине. Я ее раньше не заметила. Она стояла на столе Мило. Я ее перевернула. Ее написала не Роза, а ее сестра Ольга Делаж. На полотне стояла дата: 2024 год, это была ранняя работа. Я не знала, что Ольга так хорошо рисует. Меня это потрясло, ее неуклюжие манеры никак не сочетались с таким высоким уровнем живописи. Тем более что на картине был изображен лес – мотив, к которому постоянно возвращалась Роза. Я сфотографировала картину и отправила снимок Нико.

Впервые за многие годы без остановки падал снег. Целый день он напоминал нам об ушедшей в прошлое эпохе стеклянных снежных шаров, которые мы переворачивали много раз, и, сами того не зная, пророчили себе жизнь под прозрачным колпаком.

Нико в белом халате лежал на белых простынях, как полярный медведь на льдине, и вокруг него медленно падали снежинки. Он, как всегда, был один, ночные девушки исчезали с первыми лучами солнца.

Тесса в розовых, расшитых блестками мини-шортах вертелась у стеклянной стены и, наверное, радовалась тому, что может устроить шоу в таких невероятных декорациях. Ее отец еще спал, но она включила музыку на полную громкость и раскачивалась в такт, держа в руке чашку с овсяным молоком. Ее жизнерадостность меня успокаивала. Нередко я ей даже завидовала. Ей помахали пожарные в шапочках, закупленных на средства сайта знакомств “Фаренгейт”: “Ваш вечер будет горячим”. Возможно, проблема заключалась во мне. Возможно, я перешла в другой разряд: в разряд дурех, которые не умеют стареть.

Я спросила, что слышно насчет ее поездки в Штаты.

– Да, нам удалось добиться увольнения месье Бигла. Директриса одобрила наше заявление, в котором мы выразили ему недоверие.

(Каждый раз, когда Тесса рассказывала о лицее, мне казалось, что передо мной выступает депутат Национального собрания. Самодовольный вид дочери взбесил меня, и я ей напомнила, что не Бигл, а директриса запретила отправлять ее в США.)

– Месье Бигл, конечно, тоже в этом поучаствовал. Но ученики проголосовали. Либо я отказалась бы от поездки и смирилась с ущемлением моих прав, либо нам нужно было заменить один из членов уравнения, а именно – его. Так что я еду в мае с мадам Мандзано, учительницей итальянского.

Услышав об учительнице итальянского, я поморщилась.

– А что? В Нью-Йорке много итальянцев, разве нет?

Тесса продолжала танцевать. Вскоре появилась Кати и прижалась к стеклу своими ужасными фиолетовыми губами. Через час у нас с Нико была назначена встреча по ту сторону ограды, в Пакстоне.

Сайт агентства борьбы за Открытость был настоящей золотой жилой. Если вы искали сведения о ком-нибудь, вы в два клика получали его декларацию об имуществе, о доходах, информацию о группе крови, об образовании и даже отпечатки пальцев. Вы могли также получить все адреса, по которым он когда-либо жил, а также с кем и сколько времени. В браке ли он, есть ли у него дети. Французы каждый год заполняли гражданскую декларацию. Предприятия тоже участвовали, чтобы показать, что они небезразличны к неравенству в оплате труда. Мы все приобрели привычку подтверждать свою благонадежность, и никто не рискнул бы соврать. Если кто-нибудь из ваших соседей или кто-либо другой выражал сомнения в достоверности вашей декларации, достаточно было об этом сообщить, и проводилась проверка. Тех, кто жульничал, задерживали и предлагали переехать.

Нико протянул мне папку с результатами своих ночных поисков. Он тщательно все исследовал и в конце концов наткнулся на любопытную информацию. Прежде всего, это были банковские счета семьи Руайе-Дюма:

– Они были на мели. Не понимаю, как они до сих пор продержались в Пакстоне. Роза, конечно, была привязана к своему дому, но все же…

Его вторая находка была связана с прошлым сестер Делаж. У Розы и Ольги был младший брат. Он погиб в 2014 году в пятилетнем возрасте: его сбила машина в Лизьё. Водитель скрылся с места происшествия, его так и не нашли. Розе тогда было десять лет, она стала единственным свидетелем случившегося.

Нико потер утомленные глаза:

– Я также поинтересовался медицинской картой Розы. Не получив официального разрешения врача, выдававшего ей направления, я не могу открыть файлы, но их много. В названии каждого значится psych.LaCitadelle, потом дата. А это значит, что Роза в подростковом возрасте неоднократно лежала в психиатрической клинике. Я насчитал как минимум шесть раз. Проблема в том, что в 2029 году “Ситадель” закрыли. На ее месте построили новую больницу, но с тех пор персонал полностью сменился. Мне не удалось напасть на след врача, который подписывал документы.

Он мог бы на этом остановиться, но не таков был Нико.

– Если хочешь знать мое мнение…

(Нет, только не это, мне плевать на твое мнение!)

– Это скверно пахнет. Муж-здоровяк, жена-психичка, мальчик, который… который… Что он там делал? Что тебе сказал сын Филомены? Ах да, мальчик, который мучил животных. Мы действительно уверены, что хотим их найти?

– Ну конечно, зачем? На этом и остановимся. И снова будем разъезжать на велосипедах по районам, проверять, какая там обстановка, и составлять отчеты. Ведь ровно для этого я и выдержала конкурс, чтобы стать полицейским.

– Не полицейским. Стражем безопасности.

Когда меня взяли на службу в полицию – еще до эры Открытости, – мой наставник меня предупредил: “В большинстве уголовных дел, сама увидишь, виновным оказывается член семьи. Мужья мстят женам, братья меряются силой, сестры завидуют друг другу”. По его мнению, семья была средоточием коварства и низменных инстинктов. “Муж убивает жену, потому что она его бросила, – говорил он. – Женщина убивает сестру, потому что та флиртовала онлайн с ее дружком”.

Я много раз убеждалась в том, что его теория верна. Вот только когда речь зашла об исчезновении, карты смешались. Возможно, Руайе-Дюма пытались убежать от чего-то или от кого-то. Возможно, они все еще живы. “На этом этапе мы не отметаем ни одну из версий”, – любили повторять префекты старых времен. После утреннего разговора с Ольгой Нико сказал мне то же самое:

– Не отметаем ни одну из версий. – А потом добавил: – У меня такое впечатление, что нами манипулируют.

Было десять часов. Мы начали утро с того, что составили первый отчет о деле. Во время каждого расследования мы были обязаны публиковать отчеты на сайте Открытости и всякий раз демонстрировали чудеса эквилибристики: проинформировать общественность, не посвящая ее в детали. Я подсказала Нико снова выложить материалы опроса свидетелей, снабдив их фотографиями пропавших Розы, Мигеля и Мило с указанием их возраста, роста, времени исчезновения, а также уточнить, что реагент Bluestar не показал никаких следов крови у них в доме. Мы включили в отчет свидетельские показания Ольги, зато умолчали о фактах прошлого Розы. Отправив отчет, мы немедленно двинулись в Пакстон. Можно было приступать к опросу ближайшего окружения.

Когда мы приехали, Ольга собиралась уходить.

На ней была все та же слишком длинная блузка, что и накануне, только сверху она надела стеганую жилетку, а в правой руке держала перчатку. Она казалась крайне взволнованной:

– Пять минут, не больше, у меня встреча.

Мы стали задавать вопросы, стоя в дверях. Она отвечала, продолжая искать вторую перчатку в хаосе, который являл собой ее дом.

– Вы собираетесь на работу? – спросил Нико.

– Нет, я уже давно не работаю. Когда-то была медсестрой. Но у меня начались проблемы со здоровьем, и мне пришлось бросить работу.

Ее ответ заставил меня вмешаться:

– И у вас хватает средств, чтобы жить в Пакстоне?

Ольга опустилась на колени, заглянула под диван, потом, слегка запыхавшись, продолжила разговор:

– Да. Они у меня были. Благодаря… Благодаря моей сестре. Она все оплачивала.

– А между тем у нее и ее мужа было не так уж много денег.

– Вы хорошо осведомлены. Действительно, у них были финансовые трудности. Но я не в курсе деталей… Вы знаете, Мигель был очень скрытным. И не только в вопросах денег…

– Что вы имеете в виду?

– Ничего. Я бы посоветовала вам расспросить Лу, соседку из дома напротив. Они с ним очень близки. Ей наверняка известно гораздо больше, чем мне.

Ольга наконец нашла свою перчатку. Перед тем как уйти, я подошла к картине, установленной на низком столике. Я спросила, не занимается ли живописью и она тоже.

– Нет, вовсе нет. Весь талант достался моей сестре.

Ольга не собиралась больше ничего нам говорить. Мы пошли к дому Лу по узкой грязной дорожке, покрытой смесью земли и подтаявшего снега. Женщина, застывшая перед прозрачным кубом, казалось, уже нас ждала. Ее лицо было ясным, а улыбка – дружелюбной.

– Я, наверное, одна такая во всем районе, но я очень люблю Мигеля.

Лу Новак, хрупкой молодой женщине с короткими темными волосами и веснушками на носу, было лет двадцать, не больше. Она стояла у двери своего дома в шапке-ушанке.

– Может, зайдете? Сегодня очень холодно.

Она согнала с дивана кошку, освобождая нам место. Надир, ее партнер, был в душе, он кивком поздоровался с нами через застекленную перегородку.

Нико налил себе кофе и запустил руку в пакет с чипсами, лежавший на столе. Лу возбужденно заговорила:

– Я очень беспокоюсь. Мигель, с его-то габаритами, не мог остаться незамеченным. К тому же если они ушли по своей воле… К чему этот спектакль? В конце концов, они имеют право просто уйти! Надир думает, что Мигель сделал какую-нибудь глупость и ему пришлось бежать. Но я в это не верю. Мигель хороший человек.

Она легла на неубранную кровать-саркофаг. Лу выглядела совсем маленькой на фоне этого гигантского сундука с металлическими деталями. Надир был старше ее, лет примерно тридцати. Он подошел к нам, завернувшись в голубое полотенце, устроился рядом с ней и впился в нее долгим поцелуем. Я заметила в углу комнаты стопку книг и толстых тетрадей в переплетах и спросила Лу, не писательница ли она.

– Нет, я фотограф. Это книги Мигеля, он дал мне почитать. Когда мы с Надиром переехали в Пакстон, он тепло нас принял. Очень скоро мы обнаружили, что у нас одинаковые увлечения. Прежде всего поэзия. Он подарил мне “Послания к Лу” Гийома Аполлинера. Летом мы часами спорили, сидя в беседке, и пили испанское вино. Мигель – жизнелюб в обществе, где нет жизни, мечтатель в мире, твердо стоящем на ногах. Здесь его не любили, но ему было наплевать. Я восхищалась его смелостью. Он не считался с условностями и хотел так же воспитать своего сына. Поэтически правильно, как он говорил…

Надир сидел за кухонным столом и играл с пластиковыми зубочистками, сгибая их то так, то сяк. Он молчал, но его замкнутое лицо говорило за него. Нико спросил, что он делал в день исчезновения.

– Я был дома, дорабатывал речь для суда – я адвокат. Лу целый день была у клиента. Лично я ничего необычного не заметил. Примерно в пять часов я пошел выпить с друзьями, Роза пекла пирог, Мигель складывал белье. Вот и все.

Мимо стеклянных стен дома, не взглянув на нас, прошла Ольга. Она шагала решительно, туго затянув шарф на шее. Хилые деревца Пакстона рисовали на снегу зловещие тени.

Лу достала фотоаппарат и сделала снимок.

– А у меня вы не спросите, заметила ли я что-нибудь необычное? С момента исчезновения Ольга сильно изменилась. Она выходит из дому гораздо чаще, чем раньше, иногда заглядывает в гости к Виктору, хотя они никогда не дружили. Она скрытная, никто особо не обращает на нее внимания, но я наблюдаю за ней уже несколько дней…

Надир прервал ее:

– Ты не можешь утверждать, что она странная, только на том основании, что она стала чаще выходить из дому. Правда, Лу, я не знаю, что с тобой творится, но иногда ты несешь полный бред. Слишком много книг, слишком бурное воображение, слишком много поэзии. Зато про ссору ты даже не упомянула. Этот тип – скотина. Извини, Лу, но это правда.

Я спросила Надира, на что он намекает. Он вздохнул, как будто ему не очень хотелось рассказывать нам эту историю:

– Накануне исчезновения Мигель разозлился на свою жену. Он все кричал и кричал, а она не реагировала. В какой-то момент он схватил ее… Если бы Лу меня не остановила, я бы вмешался. Пожалуй, на этом я остановлюсь, потому что иначе мне самому не избежать семейной сцены, но вы можете расспросить Виктора. Кажется, после этого происшествия он их вызывал на беседу.

Во время одной из прогулок по Пакстону я наблюдала за ним. Он работал дома в маске на лице, занимался своими макетами. Когда он, вооружившись пинцетом, собирал детали, то напоминал хирурга. Виктор Жуане приобрел мировую славу как архитектор домов-вивариев. Сам он жил в одном из таких домов – огромном стеклянном сооружении, похожем на кубик льда. Ему было пятьдесят два, и он из чистого щегольства носил квадратные очки, хотя имел отличное зрение. Виктор сколотил состояние благодаря Открытости. У него была двенадцатилетняя дочь Саломе, рожденная в первом браке, и партнер, появившийся вследствие краха этого самого брака. Друг Виктора жил в районе геев, “и так, конечно, гораздо лучше, ведь жизнь вдвоем – это гроб”.

Его дом казался совершенно пустым. Индукционная плита была белой, конфорки сияли чистотой, как новые. Сквозь прозрачные дверцы холодильника были видны яйца и пачки масла. Нигде ни одного ковра, чтобы согреть светлый мраморный пол. Перегородки превращались в цифровые экраны, по которым рассеивались светящиеся точки – только эти цветовые пятна присутствовали в воздушном декоре дома.

Виктор протянул нам флакон с антисептическим гелем:

– Я горжусь тем, что забочусь о гигиене. Не могли бы вы снять ботинки? И поставьте их вон туда, в шкафчик для обуви.

На низком столике были разложены чертежи его будущего проекта. Собор из стекла, весь целиком, от контрфорсов до аркбутанов и даже колокольни. Конструкция нефа была задумана в форме оранжереи. Шпиль, инкрустированный кристаллами, должен был превзойти по высоте шпиль собора Нотр-Дам и достичь 103 метров. Архитектор оставил непрозрачной только розетку – огромную розу из резного камня. Здание планировалось возвести в Бентаме, в самом сердце города. Нико, как зачарованный, склонился над чертежами:

– Вы и правда собираетесь его построить?

Виктор сел в прозрачное изогнутое кресло:

– Мой собор будет финансировать знаменитая ювелирная фирма, если в этом суть вашего вопроса. Французам он не будет стоить ни гроша.

Саломе, дочь Виктора, вышла из своей комнаты и открыла холодильник. Она взяла два очень зеленых и очень гладких яблока, окунула их в мыльную жидкость и вытерла. У Саломе были длинные светлые волосы и ярко-голубые глаза. Она передвигалась как робот, абсолютно не замечая нашего присутствия. Перед тем как она вернулась в комнату и закрылась там, Виктор послал ей воздушный поцелуй.

– Моя самая большая гордость. Больше, чем собор, больше, чем дома-виварии. Это наследство, которое я оставлю своей дочери. Менее опасный мир, где она сможет выходить по вечерам, не боясь, что на нее нападут. Мир, где мужчины, эти отвратительные существа, не смогут ни изнасиловать ее, ни избить, прячась за стенами дома. Мы продолжаем его строить, этот земной рай. Уже сегодня страха больше нет, каждый присматривает за своими соседями, ненавязчиво, с сочувствием…

В 2029 году Виктор Жуане появился на первых полосах сразу нескольких журналов. Тогдашняя пресса называла его творцом Новой революции. Французы проголосовали за его проект урбанизма, который заключался в том, чтобы все смести, разобрать по винтикам, разломать. Он положил конец отдельным комнатам, уединенным будуарам, буржуазным интерьерам, замкнутым на самих себе. Виктор при поддержке адвокатессы Габриэль Бока использовал собственную историю, чтобы продвинуть свой проект. Он рассказывал о том, как в детстве страдал от давящей тяжести стен и безмолвия перегородок. В трогательном интервью, показанном по телевидению, он рассказал о плачевном санитарном состоянии детских интернатов. Тот выпуск произвел на меня неизгладимое впечатление.

– Вы помните то интервью? Ну и память у вас. Когда я размышляю о детстве Саломе, о ее приятной повседневной жизни, я говорю себе: у меня получилось. Сегодня ни один человек не смог бы равнодушно смотреть на страдания ребенка – те, что перенес я. В моем интернате кафель в душевых был покрыт плесенью, никто никогда не мыл туалеты, и в них стояла такая резкая, неистребимая вонь, что меня от нее тошнило. Никто не приходил будить меня по утрам. Я был предоставлен сам себе, брошен в этой грязи. Я питался кое-как, сахаром и жиром, жиром и сахаром. Моя мать, у которой не было средств, чтобы меня растить, забирала меня только на Рождество, и когда я ей это рассказывал, она считала, что я все выдумываю, все преувеличиваю. Из окна моей комнаты я видел семью, жившую в доме напротив, видел их чистую, теплую квартиру, мне хотелось зайти туда и остаться. Я хотел, чтобы и на меня тоже смотрели, чтобы кто-то знал, что я переживаю. Я уже тогда мечтал разрушить эти стены, скрывающие нищету.

Виктор резко встал, его трясло. Он снял маску и принял лекарство, запив его шампанским.

– “Рюинар, Блан де Блан”. Хотите?

Нико взял бокал. Я посмотрела на него с осуждением, и он поставил бокал.

– У нас есть пара вопросов в связи с расследованием. Если вы что-нибудь можете вспомнить…

Виктор подумал, потом не спеша ответил:

– Думаю, никакого дела нет. Нет тела – нет дела. Вероятно, они тайком уехали из города, и это доказывает, что никто не следит за гражданами. Я читаю в интернете, то здесь, то там, что это исчезновение ставит под сомнение мою систему. Но она уже показала себя. Уровень насилия резко упал, преступность сошла на нет, чего вам еще надо? Отдельные проявления, импульсивные действия, необъяснимые исчезновения – все это никуда не денется. Постойте, я видел вас накануне у Филомены. Мы с ее мужем Йоханом особенно заботимся о безопасности в нашем районе. Когда это случилось, мы как раз были на дежурстве как члены соседского патруля. Но мы не заметили ничего необычного. В последний раз, когда мы “засекли” Руайе-Дюма, все было хорошо… Их сын возвращался из школы. А больше я ничего не знаю.

Нико упомянул о ссоре накануне исчезновения. Виктор медленно пошел к двери, намекая на то, что нам пора уходить.

– Не я один был тому свидетелем. Роза выглядела до смерти напуганной. Мигель орал на нее, она попыталась уйти, но он еще больше обозлился и удержал ее силой. Мило забился под одеяло, чтобы ничего не слышать. Мигель все время кричал, Роза казалась растерянной, сбитой с толку. Это была бурная сцена, но мы установили, что никто никого не бил и не угрожал физической расправой. В тот же вечер они помирились. Тем не менее мы вызвали супругов, чтобы вместе обсудить случившееся. Совет района собирался принять их на следующей неделе. Мы сделали нашу работу.

Я удивилась, что Виктор заговорил о ссоре только после того, как мы о ней спросили. Мне не верилось, что он просто забыл об этом, и его поведение смутило меня. Когда мы надевали ботинки, присев на банкетку у выхода, Артур, сын Филомены, постучал в стеклянную стену комнаты Саломе. Он напугал девочку, и та вскрикнула. Она в ярости выскочила из комнаты и ринулась на улицу:

– Ты что, дурак?

Чуть заметно дернув головой, она показала, что мы здесь. Артур, думая только о своей неудачной выходке, даже не заметил нас, он прижал ладонь к губам и помчался обратно к себе домой.

Виктор дружелюбно, почти по-отечески тронул меня за плечо:

– Не обращайте внимания, Артур обожает прикалываться.

В тот вечер Тесса позвала к нам на ужин свою лучшую подругу, похожую на распорядителя похорон. Кати по-прежнему интересовалась исчезновением семейства Руайе-Дюма. Она хотела записать подкаст об этом “деле, о котором все говорят”, и прилагала все усилия для того, чтобы я помогла ей проникнуть в Пакстон. Давид приготовил фондю, хотя у его дочери непереносимость лактозы.

– Забей, он это делает нарочно, – обронила она. – Мам, передай мне салат.

Давид заявил, что у нее ни на что нет аллергии, но “как все дурочки в ее возрасте, она придумала себе аллергию, чтобы ничего не есть. Ты толстушка, толстушкой и останешься, потому что такова твоя кон-сти-ту-ция”. Я успокоила Давида, положив ему руку на бедро. Лиотары, наши соседи слева, и за меньшее едва не потеряли опеку над сыном. Давид извинился, сказал, что ему не следовало срываться. Счастливой особенностью Тессы было то, что она не придавала никакого значения тому, что ей говорят. Она пролистывала ленту в своем телефоне, поглощенная видео с котиками. Кати уже несколько минут крутила в фондю один и тот же кусочек хлеба.

– Мадам Дюберн, что вы думаете о Мигеле, муже Розы? Я прочла отчет Нико на сайте Открытости, вам не кажется, что этот тип довольно странный?

(Я хотела сказать: “Не более чем ты, моя дорогая”, – но решила промолчать. Я не обязана была раскрывать ей все детали только потому, что наши отчеты публикуются в интернете.)

– Я тоже немного покопалась, – продолжала Кати. – На каждом совете района он возражал жителям. Он никогда не соглашался с ними. Например, в прошлом году в Пакстоне вели громкое судебное дело. И представьте себе, один только Мигель защищал обвиняемого. Они ему, наверное, нравятся… преступники.

(Я отметила про себя эту информацию, но не показала, что меня заинтересовало ее тайное расследование.)

– По-моему, он из тех, кто может замочить всю семью и похоронить ее под бетонной плитой. Можно мне завтра пойти с вами?

Как раз в этот момент Нико постучал в дверь. Он извинился, что беспокоит нас во время ужина, не догадываясь, что меня взяли в заложники, а он меня спас.

– Я просмотрел записи с камер видеонаблюдения в Сверчках.

Кати навострила уши. Я вытащила Нико за дверь.

– Я обратил особое внимание на дневные часы семнадцатого числа, нашел, правда, не так много, кроме того что нам солгали сегодня утром, я в этом почти уверен… Приходи ко мне завтра, я тебе все объясню.

В моем сознании образовалась трещина. Я снова видела сны, и мне не хотелось вылезать из кровати. С тех пор как я начала это расследование, мой мозг приступил к исследованию новых территорий. Он строил гипотезы и размышлял без моего участия. Долгие годы я просто проваливалась в сон, напоминавший бесконечный туннель. Мир вокруг меня был ровно таким, каким казался, и у меня не возникало необходимости осмысливать и понимать его. В ту ночь, после всех этих сигналов, образов, невыразимых словами, не поддающихся логике, у меня возникло ощущение, что моя связь с невидимым восстановлена.

Мне снился лес. Я находилась внутри картины Розы, в заколдованном краю, где на вас неожиданно набрасываются волки, а корни деревьев норовят задушить. Под моими ногами вилась веревочка, я шла по ней, не зная, откуда она тянется и куда меня ведет. На земле копошились разные мелкие твари, в зарослях кто-то шуршал, я медленно продвигалась вперед. Лес тихо шептал, я боялась заблудиться.

Прошло немного времени, и передо мной проехали огромные бульдозеры с серыми людьми в кабинах. Подняв адский шум, они уничтожили все. Они развеяли мои страхи, разогнали всех волков, заставили умолкнуть сов, залили светом мрачные тени. Когда они уехали, настал ясный день. Я очутилась одна, вокруг меня лежали срубленные стволы, а в руке висела веревочка: она тоже была срезана. Появились какие-то женщины, стали сажать свежие цветы, я смотрела на них, беспомощная, охваченная тревогой.

У меня украли кошмар – хижину в конце тропинки, где скрывались мои чудовища и мои ночные страхи. Люди в сером все почистили, и теперь некому было жаловаться, не у кого просить защиты от тех, кто приговорил вас к счастью.

Я проснулась в объятиях Давида.

Наши тела сами собой прижались друг к другу вопреки нашей воле.

Вопреки нашему желанию.

Люк Буарон, наш начальник, ждал отчета о расследовании. Если к концу недели у нас не появится версия, он закроет дело: “Похоже, вы такие же лохи, как и все остальные”.

Четырехэтажное здание комиссариата само по себе было редкостью по нынешним временам. Все дома в городе были одноэтажными, кроме двух – комиссариата полиции и министерства обороны. Здание военного ведомства сохранило свои первоначальные металлические конструкции и сплошное пикселизированное остекление, которое не позволяло рассмотреть ни высоту этажей, ни расположение помещений. Что касается комиссариата, то его первый этаж был прозрачным, но верхние уровни, на которых располагались технические лаборатории, хранилища вещественных доказательств и комнаты для совещаний, снаружи не просматривались. Над делами, требующими особого внимания, всегда работали наверху. Но внутри все было прозрачно, и сотрудники приглядывали друг за другом. Люк Буарон целыми днями сидел в своем кабинете-лифте, который постоянно перемещался между этажами. Идея этой конструкции была позаимствована у Томаша Бати, основателя знаменитой чешской обувной фирмы. Кабинет-лифт располагался в центре здания. Собранный целиком из стекла, он спускался и поднимался с этажа на этаж, обеспечивая панорамный обзор всех рабочих помещений.

Нико пришел ко мне в проекционную кабину на четвертом этаже. Сенсорные экраны позволяли наблюдать за улицами в Сверчках в реальном времени. Материалы хранились неделю. Только за семнадцатое ноября накопилось 1968 часов записей.

– Восемьдесят две камеры, которые функционируют круглосуточно, значит, умножаем на 24, итого 1968 часов съемки. Я просмотрел только записи с улиц Южных Сверчков, там, где живет Пабло. Там двадцать шесть работающих камер, это самая малонаселенная часть района. Как ты понимаешь, я не смог изучить все 624 часа видео, только записи с четырех камер поблизости от его дома. И посмотри, на что я наткнулся. В 13:16 приезжает Мигель, паркуется на стоянке и проходит несколько метров к дому отца – предположительно, потому что на самом доме Пабло камеры нет. В 14:32 появляется молодая женщина. По этой дороге почти никто не ходит. Правда, ее лица не видно…

Я тут же узнала шапку-ушанку и легкую походку девушки. Это была Лу.

– Да, это она. Или же пусть докажет обратное. Мигель уехал около шестнадцати часов, мне удалось проследить его маршрут до границы Северных Сверчков. Если верить свидетельским показаниям соседей, он, похоже, вернулся домой. А вот Лу уехала только в 17:46. Потом в этой зоне не происходило ничего интересного. Лу больше не приезжала. И никаких признаков Мигеля я тоже не обнаружил.

Я похвалила Нико, он меня впечатлил. Зато одет он был совсем странно: в оранжевую рубашку и бледно-розовый свитер в тонкую белую полоску. Пора бы мне ко всему привыкнуть, но я так и не смогла. Кабинет Люка Буарона поднялся на наш этаж, стеклянные двери открылись.

– Часики тикают. Дюберн, отчет должен лежать у меня на столе в пятницу, я жду. Нико, ты нарядился лососем, это очень мило, но мы работаем не в рыбном магазине. Завтра мы очень постараемся, правда?

Нико повернулся ко мне:

– Что не так с моим свитером?

Давид завел привычку с улыбкой меня унижать. Он заговорил со мной о вчерашней ночи, о том, какое отвращение испытал, прикоснувшись к моей коже. Сообщил, что отныне будет спать на диване в гостиной, и налил себе пятый стакан вина.

– А что, если мы станем совершенно прозрачными, настолько прозрачными, что растаем и умрем? Что ты на это скажешь, Элен Дюберн? Ты хотела, чтобы мы поселились здесь, как приличные люди, а главное, чтобы меня повязать. И тебе это удалось. Теперь каждый день твоей убогой жизни я буду здесь, чтобы бить тебя словами, поскольку не могу себе позволить делать это по-настоящему.

Он растянулся на софе.

– Ты стала такой уродиной…

Я вставила наушники, чтобы его не слышать. Тесса сделала вид, будто занимается. Я могла поспорить, что она набивала на планшете невесть что – так она была увлечена нашим разговором. Встретив мой взгляд, она поднялась и закрыла дверь в свою комнату: стеклянные перегородки обеспечивали звукоизоляцию. Давид продолжал меня оскорблять. Зажегся красный ночной свет. Он выпил последний стакан вина, потом уснул. Его слова отдавались во мне как острая зубная боль: что, если мы станем совершенно прозрачными, настолько прозрачными, что растаем и умрем?

"Я вам все расскажу, только приходите одна". Она обещала мне, что будет говорить. Мы назначили встречу еще затемно. Нужно было пересечь весь район, пройти по освещенным луной переулкам и широким улицам, минуя опасные места. Сверчки никогда не спали, но ни один фонарь там не горел. Неясные силуэты приближались и удалялись, потом проваливались неведомо куда. Время здесь остановилось. Рестораны превратились в притоны, бары – в шалманы, гостиницы – в бордели. На пути нам попадались мужчины, которые любят переодеваться, и женщины, которые любят раздеваться. Навстречу брели зомби, убитые наркотиками, беспамятные старики, изломанные люди, идущие на работу в богатые районы.

– Можно найти средство от любого рая, – шепнула мне Лу. – Я здесь встречала столько мужиков из Пакстона. Они устраивают мальчишники в борделях, накачиваются дурью весь вечер, а вернувшись к себе в стеклянный куб, гневно осуждают наркотики и проституцию. В этом, по крайней мере, человечество нисколько не изменилось.

На выезде из гаража нас ждала машина. В Сверчках не было ни указателей, ни ограничений скорости, ни радаров. Мы очень скоро приехали к отцу Мигеля, он встретил нас своим традиционным подогретым “Нескафе”. Пабло протянул Лу связку ключей. Она отвела меня к заброшенному амбару неподалеку и открыла дверь. Мы спустились по лесенке в подвал, ко второй двери.

– Вот, это здесь. Входите.

Совсем маленькая комнатка была сплошь увешана фотографиями. Некоторые еще сушились на веревках, на бельевых прищепках. В углу фотолаборатории стоял новехонький увеличитель, “который позволяет перенести снимок с пленки на бумагу”, пояснила Лу. Рядом находилось нечто вроде выключателя.

– А это экспонометр, он показывает, сколько времени держать лист на свету. Фотобумага с серебром очень чувствительна к свету. Почти всегда приходится работать в темноте, точнее, при красном свете. В отличие от дневного света, красный не вызывает химической реакции.

Я гадала, зачем ей понадобилось читать мне ускоренный курс по фотоискусству. И не понимала, какова связь между этой лабораторией и делом, которым я занимаюсь. Она заметила мою досаду и не стала дальше держать меня в неведении:

– Ее оборудовал для меня Мигель. Никто об этом не знает, кроме его отца. Роза этого не поняла бы, а Надир тем более, поэтому мы никому не говорили. В день исчезновения я не ездила к клиенту, как вам сказал Надир: я была здесь. Мигель хотел помочь мне подготовиться к моей первой выставке, он ждал ее с нетерпением. Перед отъездом он сказал мне: “До завтра”. С тех пор я его не видела.

Лу заверила меня, что они были друзьями, но что об их отношениях поползли слухи. Они предпочитали проводить время в Сверчках, чтобы за ними не шпионили. Тем более что Лу мечтала работать с фотобумагой, а в ее доме это было невозможно.

– Как я вам говорила, мне нужна полная темнота. Я не могу проявлять и печатать свои снимки в Пакстоне, по крайней мере днем. Из-за этой Открытости у меня нет ни одной темной комнаты. Ну да, конечно, есть цифровая фотография. Но это не одно и то же. Каждый печатный снимок уникален. В зависимости от выдержки и времени воздействия реагентов будет меняться контраст и цвет. К тому же эти снимки живые, они стареют так же, как мы, одни желтеют, другие бледнеют. Мигель помогал мне потому, что воспринимал это как сопротивление духу эпохи. Он часто рассматривал мои пленки с негативами: “Никто в нашем обществе, которое “лайкает”, не может оценить работы на фотобумаге. Кроме того факта, что на бумаге негатив преобразуется в позитив”.

Я внезапно представила себе двух друзей – хрупкую Лу и грубоватого Мигеля, современных Бонни и Клайда, у которых вместо винтовок и пистолетов были фотоаппараты, стрелявшие только портретами. Я подошла поближе к маленьким развешанным картинкам. Узнала Ольгу и ее следы на снегу. И еще один снимок привлек мое внимание: подросток в наручниках в зале суда. У него был совершенно растерянный вид. На его коже, несмотря на юный возраст, уже появились отметины времени, даже морщинки, а во взгляде читалась бесконечная грусть.

– Жюль Перетти. Ему было двенадцать, когда его посадили в тюрьму. – Заметив мой недоверчивый взгляд, она уточнила: – Вы не смотрите передачу “Презумпция виновности”? В прошлом году ему посвятили целый выпуск. Я присутствовала на процессе, как и большинство обитателей Пакстона, потому что все там и произошло. Мигель был единственным, кто его защищал.

Ну конечно, теперь я вспомнила. И попыталась осмыслить то, что мне сказала Кати. Я не приняла ее слова всерьез, но теперь вынуждена была признать, что она стала копать там, где ни я, ни Нико даже не подумали искать.

Во всех городах Франции жители раз в месяц собирались, чтобы судить преступников и нарушителей порядка в своем районе. Пострадавшие имели право на адвоката, а обвиняемые – нет: им полагалось самим доказывать свою невиновность.

В прошлом году во время летних каникул в Пакстоне был арестован подросток из Сверчков. Жюль Перетти двенадцати лет, коротко стриженный, крепкий, как боксер, вместе с отцом делал ремонт в одном фешенебельном доме. Они с Камиллой, одиннадцатилетней дочерью хозяев, понравились друг другу. Камилла приносила ему на полдник лимонад и печенье. Она считала, что он не похож на ее знакомых мальчиков, и задавала ему кучу вопросов. Ее школьные приятели распространяли о Сверчках самые невероятные слухи, повторяя то, что им рассказывали родители: это пристанище преступников и людей вне закона. Но больше всего Камиллу интересовала работа Жюля, который бросил школу, чтобы обучиться профессии отца. Камилла ему завидовала: в Пакстоне дети обязаны были ходить в школу до шестнадцати лет.

Она каждый вечер умоляла его остаться. Она скучала, ее родители поздно возвращались с работы. Жюль каждый раз говорил ей, что устал, но, “возможно, завтра…”.

В последний день ремонта его отец поранился, и мальчику пришлось заканчивать без него. В конце дня Жюль согласился войти в роскошный дом-виварий и поиграть в настольный футбол. Он предупредил: “Мне нельзя задерживаться, папа приготовил ужин”.

Камилла открыла кухонный шкаф и достала целую гору лакомств, потом сложила в огромную миску фрукты всех цветов и оттенков – персики, абрикосы, сливы, малину. Отец Жюля никогда не покупал фрукты, это было слишком дорого, и мальчику захотелось попробовать абрикос, он разрезал его пополам и стал медленно жевать, чтобы запомнить вкус. Камилла потащила его в кровать-саркофаг, сделав вид, будто это игра. Они оба нажали на кнопки. Несколько минут спустя она включила сигнал тревоги. Жюль, как было заявлено, насильно ее поцеловал, крепко держа за запястья. Камилла якобы запаниковала и стала кричать, а поскольку она все не умолкала, он попытался ее задушить.

Это дело шокировало весь Пакстон. Жюля выставили сексуальным агрессором, начинающим насильником, почти убийцей. Но больше всего возмутило общественность то, что его нельзя было судить. Несовершеннолетних моложе тринадцати лет не отправляли в тюрьму даже за попытку убийства. За дело взялась передача “Презумпция виновности”. Журналистка с ярко размалеванным лицом утверждала, что достаточно взглянуть на Жюля, чтобы понять, в чем проблема: “Он совершенно не похож на ребенка, он выглядит взрослее меня”. Другой журналист возразил: “Ну, это не так трудно”, чем вызвал общий хохот.

Ведущий передачи стал доказывать, что “времена изменились. Правонарушения и преступления теперь совершаются в более юном возрасте, законодательство должно это учитывать. В Соединенных Штатах можно отправиться в тюрьму в девять лет, а Франция все еще плетется в хвосте”. На это Клодия, бывшая звезда реалити-шоу, ответила, что она с ним согласна, что можно как минимум понизить порог до семи лет, поскольку “семь лет, как говорят, это уже сознательный возраст. В особенности нам нельзя быть слишком снисходительными к мальчишкам из Сверчков, иначе они опять возьмутся за свое. Родители позволяют им вытворять невесть что, они подталкивают их к воровству, потому что знают, что дети ничем не рискуют”. Аргумент устрашения попал в цель. Бывший судья, приглашенный в студию, все же попытался защитить Жюля. По его мнению, следовало предпочесть заключению меры воспитания:

– Мне хотелось бы, чтобы он осознал серьезность своего поступка. В его возрасте можно исправиться, можно измениться. Мы действительно хотим жить в обществе, которое отвергает возможность прощения и искупления?

Журналистка в боевой раскраске обвинила его в том, что он живет в отрыве от реальности:

– Вы перестали понимать, чем живут французы, вы говорите как священник.

Публика зааплодировала. Довольный ведущий дал сигнал к завершению программы и напоследок объявил тему опроса телезрителей: “Вы за или против понижения возраста уголовной ответственности до семи лет? Друзья мои, вы можете проголосовать прямо в соцсетях!”

Французы высказались категорично: детей можно отправлять в исправительные учреждения для несовершеннолетних начиная с семи лет. Оставалось узнать решение суда, который должен был пройти в Пакстоне через неделю.

Мы поднялись из подвала и вернулись к Пабло. Отец Мигеля внимательно следил за делом Перетти. Он показал мне газету от 6 сентября 2048 года, которую сохранил:

– Мне кажется, вы давно не видели газет. В ваших районах прессу заменило общественное мнение. В Сверчках по-прежнему выходит ежедневная газета, она называется “Меч”: факты, здравый смысл, никаких сантиментов и ссылок на мораль.

На первой полосе о Жюле говорилось, что это “ребенок, приговоренный еще до суда”. Заголовок крупными буквами гласил: ПАРОДИЯ НА СУД. На фото был совет Пакстона в полном составе, заседающий в большом, отделанном деревом зале: Филомена и ее муж, Виктор Жуане, Надир, Мигель и Ольга. Жители района собрались, чтобы судить мальчика: виновен он или нет. Я разглядела кулинара-любителя, поклонника ореккьетте в сливочном соусе, и нескольких соседей, с которыми не говорила, но знала, где они живут, поскольку проходила мимо их домов. Лу заглянула в газету через мое плечо и показала супругов на фотографии:

– Родители Камиллы, пострадавшей.

– А вы? Где вы?

– Мне дали отвод. Надир был адвокатом этой семьи, и совет решил, что может возникнуть конфликт интересов. Они были очень далеки от истины: в этот период мы с Надиром пребывали в состоянии войны. Он потребовал для Жюля семь лет тюрьмы… Семь лет! Мы с Надиром даже расстались на несколько недель. Впрочем, именно в это время поползли слухи о нас с Мигелем.

Пабло протянул мне помятую пачку сигарет:

– Черный рынок.

Я ответила, что не курю. Он достал пиво из холодильника.

– Только не говорите, что еще и не пьете.

Лу передала мне открывалку. Я спросила у нее, как они с Пабло познакомились.

– Как раз на суде. Мигель меня с ним познакомил.

Пабло продолжал:

– Отец мальчика – мой близкий друг, он живет в двух шагах отсюда. В отличие от меня, у Перетти не было выбора, они вынуждены были поселиться в Сверчках. Им не хватало денег, чтобы жить в городе. Я думал, что это шанс для Жюля. Пока его не заставили за это заплатить. Свобода наказуема.

В газете Роза нигде не упоминалась. Я спросила об этом Пабло.

– Розы вообще никогда нет, она живет в своей голове. Этот суд ее пугал. Вообще-то им нужно было, чтобы она проголосовала, хотя бы символически, но она отказалась. В результате после отвода Лу и отказа Розы Мигелю пришлось одному защищать мальчика от тюрьмы. Даже Ольга проголосовала, как все остальные. Жюля приговорили к семи годам заключения. Он выйдет оттуда, когда ему будет восемнадцать, его имя будет замарано навсегда. Пара кликов, и любой сможет прочитать в интернете, что он сделал. Его будущие работодатели, женщины, которые ему понравятся, да все на свете…

Лу подошла к книжному шкафу. Она вернулась с толстенной папкой в руках и положила ее на кухонный стол. Там были собраны все выступления членов совета, Мигель их записал и сохранил. Лу фотографировала, она вложила снимки между страницами: начиная с 2029 года на процессах разрешили работать не только художникам, но и фотографам-любителям и операторам. Пабло предложил мне прочесть материалы.

Шестого сентября 2048 года Йохан и Филомена первыми пришли в зал суда. На Филомене было легкое темно-синее платье и туфли-лодочки. В то утро она вызвала команду стилистов, ей сделали прическу и макияж, и этот “сеанс красоты” она выложила в социальные сети. В зале собралось множество фотографов, она хотела предстать перед ними во всем блеске. Супругов встретил Виктор Жуане в бежевом льняном костюме, белых ботинках, шляпе борсалино и с полотняной сумкой. Он сделал комплимент Филомене, обменялся дружеским рукопожатием с Йоханом, заверив его, что решение будет вынесено быстро: “Мы в большинстве. Все пройдет гладко”.

Десятки любопытных выстроились в очередь, чтобы попасть на заседание суда. Ольга впустила их и рассадила по залу. Надир в сопровождении родителей пострадавшей занял место в первом ряду справа. На противоположной стороне сидел отец обвиняемого и читал свежую газету “Меч”: ее принес ему Пабло, первая страница была полностью посвящена его сыну. Лу ловко сновала между рядами. С аппаратом в руках она фиксировала момент ожидания, глубокомысленные физиономии, пристальные взгляды, инквизиторское выражение на лицах. Ровно в 14 часов пакстонские заседатели поднялись на сцену и уселись за стол в форме полумесяца. Мигель занял место последним.

Виктор встал и обратился к аудитории:

– Всем добрый день. В качестве постоянного члена соседского патруля я буду председательствовать на заседании. Итак, хочу напомнить вам несколько простейших правил. Мы здесь собрались для того, чтобы провести прения в атмосфере благожелательности и взаимного уважения. Каждый получит право высказаться в отведенное для этого время – максимум две минуты, – по истечении которого другие судьи смогут ему ответить. После этого мы проведем голосование поднятием руки. Вопросы?

Виктор пошарил в сумке, достал оттуда цифровой хронометр и поставил его перед собой. Он попросил стражей безопасности ввести обвиняемого. Зал затих. В стеклянном боксе появился коренастый мальчик со смущенным выражением лица. Он был одет в безупречно отглаженную рубашку, чтобы произвести хорошее впечатление.

Жюль робко улыбнулся отцу, Виктор вызвал к барьеру Филомену. Она подготовила речь и записала текст на смартфон. Расширила пальцами экран и начала читать:

– Уважаемый председатель, уважаемые судьи, прежде всего я хотела бы поблагодарить вас за то, что вы здесь собрались. Всегда непросто судить человека, особенно если это подросток. У меня тоже есть сын, которого я стараюсь воспитать как можно лучше. Я учу его уважать женщин, не злоупотреблять силой, и это повседневная работа. Возможно, Жюлю просто не повезло. Он потерял мать, когда был еще маленьким, его отцу приходилось много работать. Тем не менее я не считаю, что именно мы, образцовые граждане, должны платить за то, чтобы он пользовался медицинскими услугами или помощью педагогов. Общество и так сделало более чем достаточно для юных правонарушителей. Лучше используем эти деньги, чтобы помочь детям, которые страдают и которых еще можно исправить.

Филомена села на место. Йохан одобрительно погладил ее по спине. Виктор пригласил выступить Ольгу. Мигель бросил на нее суровый взгляд.

– Мне нечего сказать, – тихо, почти неслышно проговорила она.

Виктор не настаивал и пригласил выступить других жителей района. Они все высказались в том же духе, что и Филомена.

– Мы уделяем слишком большое внимание сексуальному агрессору, в то время как нам следовало бы позаботиться о пострадавшей. Как она себя чувствует? – спросила рыжая женщина, обращаясь к родителям Камиллы.

Они оценили ее слова, тем более что накануне их дочь в телеинтервью заявила, что не желает, чтобы напавшего на нее мальчика сажали в тюрьму.

Приглашенный психолог объяснил, что такое поведение типично для детей, перенесших травму:

– Ради своего спокойствия они склонны преуменьшать произошедшее.

Жюль смотрел в пол. Он отказался защищать себя, хотя закон предоставлял ему это право. Слово взял Виктор:

– В свою очередь я хотел бы обратить ваше внимание на положительную сторону этой ситуации. Возможно, я вас удивлю, но я полагаю, что можно расценить тюремное заключение как шанс. Кому, как не мне, это знать, я сидел в тюрьме Мо, когда мне было шестнадцать лет. Я воровал, меня ловили, но я снова принимался за старое. Я воровал, потому что хотел получить то, чего мне никогда не давало общество. Настрадавшись в детстве, я обрел в тюрьме безопасность и опору, которой мне так не хватало. Именно там я встретил своего наставника, волонтера, организовавшего кружок рисования. Он был архитектором и в свободное время старался заразить нас своей увлеченностью. Я всем обязан этому человеку. Он распознал во мне талант, и когда я вышел на свободу, он помог мне сделать первые шаги в профессии…

Мигель резко перебил его, повернувшись к публике в зале:

– Вы на самом деле верите во всю эту чушь? Виктор вырос в убогом приюте, иначе он не говорил бы о тюрьме как о “шансе”. Тюрьмы были грязными и переполненными, а одиночные камеры использовались в исключительных случаях…

Ему возразил Йохан, который еще не выступал:

– Вот именно. Теперь другие времена. Все тюрьмы отстроены заново, и в каждой свои порядки. К тому же они оснащены стеклодисплеями!

Мигель вышел из себя:

– Новые тюрьмы – это аквариумы, в которых изнывают от тоски приговоренные. Они сходят с ума, потому что за ними постоянно наблюдают, а они не видят ни одного человеческого лица. Стены из односторонних зеркал – одна из самых садистских идей. У заключенных нет личного пространства, нет ни горизонта, ни убежища, ни окна, но, разумеется, у них имеется телевизор. Как можно желать этого ребенку? До ареста Жюль был вполне счастлив. Он жил с отцом в маленьком домике, конечно скромном, но уютном. У него была кошка и вольер с птичками. Жюль почти все время проводил на воздухе, его не выращивали в капсуле, как наших детей. Он познакомился с Камиллой два месяца назад. Она предложила ему зайти в свой дом, потом закрыться в кровати-саркофаге. В их возрасте все мечтают о первом романтическом поцелуе, а не о постели в форме гроба. Ваша “антиагрессивная система” обернулась ловушкой. Не будь ваших дурацких изобретений и всех этих жестких правил, направленных на нашу защиту, Жюль не сидел бы сегодня в клетке для подсудимых.

Пабло жестом призвал сына успокоиться. В наши дни гнев не входил в число одобряемых эмоций. Мигель послушался и завершил свою речь спокойно, без лишнего пафоса:

– Я прошу вас только принять во внимание его возраст. Двенадцать лет. Он, безусловно, заслуживает второго шанса. Будьте живым доказательством того, что “благожелательность”, как вы говорите, – не пустое слово…

Надира пригласили выступить в конце заседания. Французские адвокаты лишились права надевать мантию, однако теперь они носили на рукаве белую повязку, чтобы отличаться от судей. Надир прочистил горло и вышел на край сцены:

– Дело Жюля Перетти дает нашему обществу возможность покончить с долгой эпохой вседозволенности. Теперь, когда возраст уголовной ответственности снижен, и это был свободный выбор французов, никто не поймет, если Жюль не будет наказан. И что еще хуже, мы можем создать прецедент. Любой подросток двенадцати лет сможет напасть на юную девушку, зная, что ничем не рискует. Кроме того, с Жюлем встретился психолог и не обнаружил у него никаких искажений в восприятии своих действий. В своем отчете он подчеркивает, что Жюль обладает “нормальным рассудком” и что его поступок не может объясняться “никакой ментальной патологией”. Он действовал осознанно, а значит, должен осознанно принять расплату. Мы не станем выносить суровый приговор, я попросил семь лет. Признайте, что за попытку изнасилования, отягощенную попыткой убийства, это мягкое наказание. В прежние времена адвокаты говорили, что лучше сотня виновных на свободе, чем один невинный в тюрьме. Последствия этого юридического вздора сейчас перед нами. Сомнение отныне следует истолковывать в пользу пострадавших, и только их.

Филомена в бешеном темпе снимала зрителей для своего Инстатока. Она выкладывала фотографии в реальном времени, сопровождая их эмодзи “бокал шампанского” и подписью JUSTICE FOR CAMILLE![7] Жюль поднял голову. Судьи приготовились голосовать. Он не сводил глаз с отца до самого конца заседания.

Лу сохранила лишь одно фото Надира: момент, когда он завершал свою речь. Он в исступлении выпучил глаза. Даже его руки выражали ликование. Он воздел их вверх и развел в стороны, повернув ладони к небу, вены у него набухли и, казалось, были готовы лопнуть. На заднем плане смутно виднелся Жюль.

Обогнав Лу и Пабло, я пошла вперед с ощущением, что теперь немного лучше знаю Пакстон и его обитателей. Мигель был раздражителем для всего района, слишком ярким и совершенно равнодушным к общественному признанию. Роза была замкнутой, она стала невидимкой еще до того, как исчезла. Я также знала, что дело Перетти создало дополнительное напряжение у них в семье и в их отношениях с соседями. Я размышляла на ходу, но с каждым шагом моя уверенность таяла. Мне нужно было время, я хотела встретиться с Ольгой, расспросить ее о погибшем брате, о лечении сестры в психиатрической больнице, побольше разузнать о Мило, о том, что именно он делал с животными, и почему у него в комнате стояла набитая шнурками коробка. И о дне рождения, которого не было… Я не могла себе представить, о чем буду писать в отчете. Между тем мне нужно было сдать его завтра.

Давид не вернулся домой. Он оставил письмо на столе в гостиной. Написанное от руки, а это был плохой знак. Он наконец ушел. Набрался смелости меня бросить. Не знаю почему, но эта новость меня не огорчила. Я плакала и была рада, что плачу, потому что со мной этого давно не случалось. Во мне что-то лопнуло. Я больше не верила в безопасность. Мне больше не нравились зоопарки. Я полюбила жизнь, которая причиняет боль, которая изматывает и разочаровывает. Мне нравился Давид, только что бросивший меня, притом что все вокруг клялись друг другу в верности. Мне нравилось признавать, что я немного расстроюсь, а может, даже погрущу следующие несколько дней. Грусть – это не так уж грустно. Мне это было знакомо. После смерти отца я думала, что никогда не оправлюсь. Я терпеть не могла, когда меня утешали. Я хотела в полной мере пережить эту боль, отдавая дань своей любви к нему. Я видела его таким большим, таким сильным, а он вдруг стал холодным и беззащитным. Я брала его за руку, а она безвольно падала. В наши дни, когда кто-то умирает, об этом сначала объявляют и только потом горюют. Близкие быстро выкладывают сообщение, снабдив его фотографией усопшего, чтобы продемонстрировать свою печаль. Друзья делятся сообщениями. Прежде чем погрузиться в печальные раздумья, надо проявить себя, высказаться. Рассказ о мертвых, рассказ о живых: мир – это роман, а книги – правда. Может, поэтому я так люблю литературу. Потому что она никогда не лжет. Кстати, книги меня предупреждали: любовь коротка, и поэтому ты будешь ее искать ради секунды безумия, которая дороже вечности, ради того, чтобы почувствовать себя особенной, хотя это банально.

В доме было пусто. Тесса тоже не пришла. И тоже оставила мне записку. Вернее, отправила сообщение:

Вечно она говорит: “Не беспокойся”, хотя у меня нет никаких причин бояться. Улицы освещены. Даже звездам скучно. В Бентаме, как и во всех районах города, за исключением Сверчков, ночи белые. Даже если Тесса отправится в клуб, он точно будет прозрачным. Нет больше ни укромных уголков, ни темных закоулков, ни комнат в подвалах. Нет ни наркотиков, ни драк, ни секса. Единственная опасность для Тессы – тяжелое похмелье.

Убаюканная собственным равнодушием, я наблюдала за соседями. В Бентаме все дома похожи. Нам не хватает ни архитектурной смелости пакстонцев, ни денег, чтобы выделяться из общей массы. Наоборот. Выясняя, у кого самый красивый торшер, самый уютный диван, самый стильный холодильник, мы в конце концов покупаем одинаковые вещи. Оттого что мы сравниваем себя с соседями и завидуем друг другу, мы начинаем друг другу подражать.

В этих театральных декорациях у каждого тем не менее развивались собственные неврозы. Живущие слева от меня Лиотары годами открыто враждовали со своими соседями из-за того, что их испорченный сынок целыми днями глазел на Рози, дочку Борелей. Открытость породила новые формы харассмента.

Соседка справа Миа только что отпраздновала восемьдесят седьмой день рождения, но наотрез отказывалась переезжать в район пенсионеров, по ее словам, “отвратительный и набитый стариками”. Поскольку Миа уже не очень хорошо видела, она считала, что ее тоже никто не видит, и постоянно выходила из душа голой. Никто не осмеливался ей об этом сказать. В тот вечер она облачилась в голубой халат, горделиво откинула голову и стала танцевать, погрузившись в воспоминания.

В доме напротив Нико сидел, уткнувшись в телефон. Судя по сосредоточенному виду, он листал приложение знакомств – этакий супермаркет, предлагавший женщин, “созданных для вас”. На днях, когда мы выходили из комиссариата, он показал мне на экране рекламу сайта с заманчивым предложением: “Хотите влюбиться и не страдать?” Любовь перевели в категорию протертой кашки из чувств, без сложностей, без последствий. Страсть несла в себе опасность, она служила оправданием для многих преступников, разгневанных мужей и обиженных любовников. Дрессированные чувства позволили бы сделать отношения умиротворенными, комфортными, безопасными, как сказала бы моя дочь. Сайт просит тебя указать свои пожелания, и ты отмечаешь совсем не то, в чем на самом деле нуждаешься: рост, возраст, знак зодиака. Нико найдет то, что хочет, тут всё без сюрпризов. Брюнетку. Небольшого роста, поскольку он сам невысок. У него свой стиль, свои вкусы, и он в своем праве. Безопасность не мешает расцвету чувств. Раньше в браках по договоренности появлялась любовь. В будущем любовь станет цепочкой договоренностей. Исключения никогда не станут правилом, может, это к лучшему. Случайная встреча – а что такое встреча, если не случай? – от этого станет еще более драгоценной.

В ходе моих визуальных прогулок меня стал мучить вопрос: “А наши соседи, что они думают о нас?” Они тоже пытаются нас разгадать. Они заметят, что Давид ушел, и, скорее всего, начнут меня жалеть. Поскольку одиночество – это отклонение от нормы, то они попытаются всеми средствами его исправить. Уход мужа больше всего меня этим и расстраивал: последуют визиты сострадательных соседей. Если я буду бодра, они сочтут мое поведение подозрительным: “Видно, не очень-то она его любила”. Если буду рыдать, то создам ненужное притяжение, и они решат, что им позволено меня утешать. Мне нужно держаться нейтрально, невозмутимо. И произносить бесцветные фразы: “Это непросто, но я держусь, спасибо за вашу поддержку”. Плевать мне на их поддержку. Я тоже очень хотела бы исчезнуть.

Я представила свой отчет в десять утра. Перечень бесполезных сведений, часов, имен, адресов в обрамлении расплывчатых, нечетких пояснений. Пусть лучше посмеиваются над моей некомпетентностью, нежели над истиной. Пусть лучше ничего от меня не получат, чем получат, но не поймут.

Нико пообещал мне, что история с видеонаблюдением, как и утренняя поездка в Сверчки, останется между нами. Обнародование этой информации могло бы поставить Лу Новак в трудное положение. Мы решили, что не будем больше копаться в прошлом Розы. Отчет был скрупулезной записью свидетельских показаний соседей, без признаков анализа, дедукции, разоблачений.

Люк Буарон закрыл дело, слово в слово повторив заявление Виктора Жуане “Нет тела – нет дела”, и добавил: “На этом и остановимся”. Как ни странно, я не почувствовала, что он огорчен скверным качеством моего отчета. Он просто отсканировал его, как любой другой служебный документ, и спрятал в ящик: “Мы его опубликуем на сайте, и все будут довольны”.

Мы с Нико снова оседлали наши велосипеды и возобновили объезд соседних территорий с того места, где его прервали.

Мы тогда еще не знали, что после одной зловещей находки следствие будет снова открыто семь месяцев спустя.

В первый день лета Пакстон открывал шлагбаумы и впускал посетителей. Жители района выбирали тему и, следуя ей, украшали свои сады и устанавливали прилавки и стенды, где можно было за плату перекусить или поиграть в детские игры. Каждый дом превращался в витрину какого-нибудь благородного начинания – фонда борьбы с раком или болезнью Паркинсона, помощи бездомным…

Цифровые счетчики показывали в реальном времени, сколько собрано денег; на фасадах были расклеены QR-коды, и любой мог сделать пожертвование. В конце маршрута дети голосовали за самый красивый дом, и благотворительную ассоциацию, в которой состоял победитель, потом в течение целого года субсидировал город. Самые крупные донаторы получали преимущества – приоритетное право на покупку жилья с освобождением от налогов на десять лет. Баннеры в форме глаза на каждом перекрестке призывали граждан быть бдительными. Район охраняло усиленное подразделение стражей безопасности, в которое в этом году попали и мы с Нико.

Я не была в Пакстоне уже семь месяцев. На самом деле здесь ничего не изменилось, разве что для Надира: теперь он жил один, двумя месяцами раньше Лу переехала в Шаро, район удовольствий и одиночек. Надир сидел на крыльце дома в спортивной майке, шортах и черных кроссовках. Он никак не украсил свой сад, его обида на свою бывшую все еще не утихла:

– Она сама настояла на том, чтобы жить вместе, хотела поселиться в Пакстоне, и больше нигде, вот я и купил этот дом. А в итоге она мне заявила, что несчастлива здесь.

Я не знала, что переезд в Пакстон был идеей Лу.

– Вы ее не знаете, – с горечью продолжал Надир, – она мечтала стать звездой фотографии, у нее были большие амбиции. Я вот тоже амбициозен, но мне хотя бы хватает честности в этом признаться.

Чтобы положить конец этому разговору, Нико похлопал его по плечу и сказал:

– Меня бросают раз в неделю. Мне ли не знать, каково это. Держитесь.

Чуть в отдалении я заметила Филомену в белом фартуке. Мы подошли к ней. Ее дом украшали лиловые орхидеи. В цветущем саду росли розовые георгины, перистые астры, высокий девясил и гигантского размера медно-красные ромашки. Цветы орошал распылитель. “Только дождевая вода”, – объяснял ее муж. Уже не первый год летние цветы начинали распускаться в марте, в июне стоял сильный зной. Филомена, создавая тематический сад, старалась соответствовать обстоятельствам: создать оазис прохлады для посетителей. Из фонтана текла белая жидкость: “Овсяное молоко со свекловичным сахаром”.

Филомена помахала нам. Она продавала домашнее мороженое с восточными добавками – медом, финиками, инжиром, и все доходы от этого собиралась перечислить своей “Всемирной ассоциации “Юнона”, передовому отряду, борющемуся против жестокости в сфере гинекологии по всему миру”. Йохан расставил горшки вокруг сада с поникшими молодыми пальмами и вырыл прудик, где Артур и Нинон пускали миниатюрные парусники. Они соорудили себе бело-красные арабские головные платки из столовых салфеток, чтобы вписываться в тему, выбранную родителями. В ящике с влажным песком благоухали ароматные травы; несколько жадных клювов даже порылись в земле. Одна женщина в очках, заметив птицу в саду, по полосатым черно-белым крылышкам узнала африканского удода. Она спросила у подруги: “Думаешь, они уже докатились до того, чтобы брать птиц напрокат?” Йохан в бежевой гандуре разливал напитки. Виктор, настроенный воинственно, подошел выпить лимонада. Залпом проглотив его, он показал на счетчик у соседнего дома:

– Ты это видел, дорогой Йохан? Руайе-Дюма тебя обгоняют…

Тематическая экспозиция Йохана в самом деле пользовалась гораздо меньшим успехом, чем сказочный дворик Ольги. Ей удалось оставить за собой дом сестры, за которым она присматривала в ее отсутствие. Она создала в саду пропавших родственников “страну чудес” с площадкой для крокета и гигантскими игральными картами. “Еще одна спорная тема”, – усмехнулся Нико. Ольга собственноручно напекла целую гору оладий, хвороста, печенья с надписью “Съешь меня!” и пряничных человечков. Она развесила и разложила фрукты и сладости таким образом, чтобы каждый мог сам сорвать с дерева леденец или найти в траве мандарин. Нам навстречу вышла Ольга в костюме Белого Кролика. Она казалась более жизнерадостной, чем в минувшем ноябре. Ее щеки были пунцовыми, на них проступила тонкая сеточка голубоватых сосудов. Она протянула нам искусственные красные розы на раскрытых ладонях, перепачканных краской:

– Я сама их расписала.

Мы поговорили о погоде, о ее крыше, которая сломалась и теперь все время остается прозрачной, из-за чего невозможно днем затенять кухню, но, к счастью, кондиционер на солнечных батареях работает хорошо, иначе она не смогла бы приготовить лакомства в раскаленной фритюрнице. В конце концов она добралась до интересовавшей ее темы:

– У вас есть какие-нибудь новости?

Я ответила Кролику, что “следствие пока приостановлено”, но если она что-то вспомнит, пусть без колебаний сообщит нам “любую мелкую деталь, даже незначительную”… Нико не выдержал и улыбнулся, Ольга это заметила. Она сняла уши, потом большой белый шарик, заменявший хвост:

– Слишком жарко, я задыхаюсь.

Я достала свою визитную карточку, и она ее торопливо отсканировала.

Вокруг ее стенда столпились посетители. Ольга металась между ними, одному наливала чай, другому кофе, рассказывала о миссии, которую поддерживает: об ассоциации помощи сиротам-беспризорникам в Маниле. Ольга показывала фотографии, она сама ездила туда, когда ей было двадцать лет. На снимках она позировала в комбинезоне, с младенцем на руках, а у нее за спиной на скамейке сидел священник в белой рубашке.

– Основатель ассоциации, отец Доминик. В начале 2000-х он построил дом из стекла, чтобы дать приют детям. Он был первооткрывателем в те давние дни, когда репутацию Церкви опорочили скандалы, связанные с педофилией. Этот проект позволил спонсорам чувствовать себя уверенно и заранее оградить себя от ложных обвинений.

Речь Ольги производила впечатление на прохожих, и счетчик стремительно взлетал вверх.

– Благодарю вас от их имени. Благодарю.

Солнце постепенно склонялось к закату. Было все еще жарко, дома стояли открытые, до нас доносились обрывки разговоров, музыка, звяканье грязных приборов, когда их складывали в раковину. По улицам носились курьеры, доставлявшие готовую еду. Жители района с довольным видом людей, которые осознают, что хорошо поработали, упаковывали декорации. Виктор помогал Филомене и Йохану, в то время как их дети, Артур, Саломе и Нинон, находились в доме и смотрели концерт в режиме дополненной реальности. Они пели и танцевали как сумасшедшие: один прыгал на диване, другая скакала посреди кухни, третья, в шлеме на голове, вертелась волчком в гостиной. Ольга выиграла конкурс, она снова надела костюм, чтобы продлить удовольствие. Проходя по улице, люди могли наблюдать, как Белый Кролик приводит в порядок кухню. Цифровой счетчик перед ее дверью мигал синими и зелеными огоньками и запускал фейерверки. Пучки света озаряли опустевшее жилище рядом с ее домом. Мило, Мигель и Роза так и не вернулись. Нико зажег косячок, предложил затянуться мне, и мы курили вместе, глядя на это зрелище, такое же нелепое, как вся наша жизнь.

– Да, я шпионю за мужем. Мне ничуть не стыдно, потому что все так делают.

Нико молча меня слушал. Мы шли к выходу из Пакстона.

Семь месяцев. Семь месяцев, как ушел Давид. Я проходила мимо его дома почти каждый день. Он переехал на другой конец города и жил с женщиной – “другой” женщиной. Я часто за ними наблюдала. Луиза не работала. Она, как Филомена, зарабатывала рекламой. Щеголяла в нижнем белье, так чтобы были отчетливо видны лейблы: Fleur de Peau по понедельникам, Caramel по вторникам, Euphoria по средам. Она дарила моему мужу роскошные парфюмы и выставляла коробочки за стеклянной стеной. Луиза была изящной кошечкой, которая мурлыкала ему на ушко, завернувшись в одеяло. Давид машинально гладил ее живот.

– Зачем ты себя так мучаешь? – спросил Нико.

– Потому что там не на что смотреть.

У Луизы с Давидом не было кровати-саркофага. Они не прятались. Выставляли напоказ всю правду, печальную правду. Их тела были всего лишь плотью, а лица – всего лишь поверхностями, расположенными одна над другой. Меня от них тошнило, у меня начинал болеть живот и вообще все внутри. Когда Давид бросил меня, я не сомневалась, что он отправится в Сверчки или за границу. Но он решил остаться в городе. Трахаться, как другие накачиваются наркотиками. Когда он уходил, то в своей записке свалил все на меня.

Нико взял меня за руку:

– На самом деле ты его все еще любишь. – Он вытащил из кармана ключи от скутера. – Давай я приглашу тебя выпить. Сегодня вечером футбольный матч Франция – Уругвай. В такой обстановке ты быстро снимешь напряжение.

Я согласилась, я слишком сильно накурилась и слишком много наговорила. Скутер Нико стоял у самой ограды Пакстона. Когда мы отъезжали, я заметила Ольгу. Она ждала трамвая немного дальше по улице. Нико хотел проследить за ней, но у меня возникла другая идея:

– Возвращаемся в Пакстон.

Я показала охранникам свой бейдж стража. Нико шел за мной вплотную. Они подняли шлагбаум. Люди смотрели футбол. Все раздвинули крыши, чтобы наполнить дома вечерней свежестью. Нико помог мне перелезть через забор. Я вцепилась в алюминиевый каркас теплицы и очень быстро очутилась в доме Ольги. Костюм кролика лежал на виду, я его быстро надела, спрятавшись в нем полностью, с головы до ног, так что были видны одни глаза. Я нацепила и аксессуары – белый хвостик-шар и обруч с длинными ушами – и принялась открывать шкафы, прощупывать подушки, заглянула в духовку и вытряхнула мусор из ведра. Холодильник был полон разрезанных, но не съеденных пирогов.

Внезапно у меня завибрировали часы: Нико подал сигнал тревоги. Я еще не закончила, мне оставалось обследовать спальню, но мои поиски прервали блики фар совершенно бесшумной машины. Это был “ЛимоВиан”, дань поклонения Борису Виану. Для съемок фильма по роману “Пена дней” концерн “Пежо” создал прозрачный автомобиль и к нынешнему моменту уже запустил его серийный выпуск с водородным двигателем. В Пакстоне такой машиной владел только соседский патруль.

Виктор и Йохан подошли к дому. Я замерла у раковины, повернувшись к ним спиной. Красный свет в доме Ольги то загорался, то гас, думаю, что-то сломалось. Виктор окликнул меня:

– Ольга, в последний раз прошу, почини свою лампу. Не заставляй меня вызывать охранников…

Я, не поворачиваясь, покивала. Виктор рассердился:

– Ольга, может, ответишь, когда с тобой разговаривают?

Поскольку я промолчала, он обогнул дом, чтобы войти. Я не имела права там находиться, у меня не было на это полномочий. А из-за переодевания еще и осрамилась бы. Нико в панике швырнул камень в “ЛимоВиан” и пустился бежать. Йохан погнался за ним, к нему тут же присоединился Виктор.

Времени у меня было в обрез. Трясущимися руками я перерыла каждый уголок в спальне Ольги, опрокинула вазу, которая покатилась по полу, но не разбилась. Я чуть не уронила бронзовую статуэтку. Здесь повсюду царил беспорядок, папки громоздились одна на другой, торчали из ящиков. Я нашла папку “Продажа”, внутри которой была спрятана микрофлешка. Я сунула ее в карман, не зная, что на ней.

В доме напротив Надир в компании друзей смотрел футбольный матч. В тот момент, когда я собиралась снять костюм, арбитр подал свистком сигнал к перерыву. Болельщики вышли на террасу и открыли бутылки. Один парень, заметив меня, показал на меня пальцем, и все покатились со смеху. На машине соседского патруля все еще горели фары. Они освещали дом белесоватым светом. Я услышала, как парни хохочут: “Кролик, ослепленный фарами!”

Йохан и Виктор вернулись, осмотрели “Лимо”, и Йохан злобно воскликнул: “Мне бы только найти этого придурка…” Более озабоченные состоянием машины, чем моим странным поведением, они быстро уехали. Футбольный матч вскоре продолжился. Я воспользовалась этим, чтобы скрыться.

На выходе из Пакстона не было никого. Я уже смирилась с тем, что придется идти пешком, но тут неведомо откуда появился Нико. Я села на скутер позади него. Когда мы приехали ко мне, я гордо извлекла из кармана микрофлешку и отдала ему. Он вздохнул:

– Я должен был сегодня ночевать у Паолы, она итальянка… Помнишь, я показывал тебе ее фото в приложении…

Поскольку я никак не реагировала, Нико замолчал.

– Ладно. Посмотрю, что с этим можно сделать, но ничего не обещаю.

Мы договорились встретиться на следующее утро. Я с нетерпением ждала Нико в аудиокабине комиссариата. В комнате стоял компьютер, две колонки и больше ничего. Четвертый этаж. Комната 3B, 9:30.

В кои-то веки Нико пришел вовремя.

Ночью ему удалось частично вытащить данные с флешки.

– Не всё, но я тем не менее нашел то, что может тебя заинтересовать. Голосовое сообщение от Розы Руайе-Дюма, датированное десятым ноября прошлого года. Ольга сохранила его в личной папке, все файлы из которой были стерты семнадцатого ноября. В папке осталась только эта запись. Она ее забыла или сохранила намеренно? Этого я не знаю.

Нико вставил флешку в компьютер. В кабине зазвучал тягучий, далекий голос Розы:

Из-за проблем с деньгами Руайе-Дюма были вынуждены принять некое решение.

Нико проверил их банковские счета еще в начале расследования, и хотя он не нашел никаких нарушений или сомнительных транзакций, он отметил, что они уже несколько месяцев были на мели. К моменту исчезновения, вопреки тому, что нам сказала Филомена, они не тратили последние сбережения – они их уже полностью исчерпали. В магазине “Апостроф”, книжной лавке в Сверчках, он трудился бесплатно. В остальное время работал курьером, кровельщиком, официантом в Бентаме, но хозяева быстро его увольняли, предпочитая ему более дешевую рабочую силу. На временных работах все определяется законами рынка, нет ни минимальной зарплаты, ни трудовых договоров, в общем, как теперь говорят, ситуация волатильная.

В течение нескольких месяцев Роза и Мигель не могли соответствовать условиям проживания в Пакстоне с его высоким налогом на жилье, обязательными взносами в благотворительные организации и культурные программы, оплатой частной школы Мило.

– Ты думаешь, они пытались переехать? – спросил Нико.

– Мне трудно понять, почему они оставались в этом районе. Денег нет, друзей мало, не говоря о том, что Мигель постоянно нарушал здешние порядки. Роза не хотела уезжать, но они были загнаны в угол.

Нико согласился со мной, но у него остались сомнения:

– Допустим, что они хотели уехать из Пакстона. В таком случае что здесь делает Ольга?

Я достала из кармана свой диктофон. На нем были записаны все свидетельские показания – Виктора, Лу, Пабло. Я нашла файл “Ф.Карель_19_ноября” и промотала до интересующего меня места в показаниях Филомены:

Я поставила запись на паузу.

– Дом Ольги принадлежал Розе…

Нико недоверчиво пожал плечами. Я уточнила свою мысль:

– Я скажу тебе, что я думаю. Роза хотела продать дом сестры, чтобы не пришлось продавать свой.

– А что делать с Мило? Ты же сама слышала: “А еще есть Мило и все остальное, ты сама знаешь”.

Кабинет-лифт остановился на нашем этаже. Люк Буарон мог дистанционно подключиться к нашим рабочим местам на первом этаже, поэтому я предпочитала защищенные помещения наверху. Прежде чем стеклянные двери открылись, я успела спрятать флешку.

Буарон спросил, что мы тут делаем. Он не любил, когда мы без веских оснований, то есть без его разрешения, использовали защищенные кабинеты.

– Подводим итоги вчерашнего праздника в Пакстоне.

– И вам для этого обязательно сидеть в аудиокабине? Вы меня за дурака принимаете? – Он предостерег нас: – Надеюсь, вы больше не занимаетесь этим делом. Напоминаю, что любое доказательство, полученное вне официального расследования, не имеет юридической силы. Элен, вы подготовили досье “Позитив”, о котором я вас просил?

Я протянула ему флешку:

– Все здесь.

Раз в месяц муниципальный совет (состоящий из представителей всех районных советов) требовал от комиссариата обобщать и публиковать “позитивную” информацию, связанную с Открытостью. Мы представляли отчет о ситуациях, которые могли бы обернуться трагедией в прежнем мире, но были предотвращены благодаря стеклянным стенам. Например, на прошлой неделе в доме престарелых потушили не успевший разгореться пожар. Кто-то из соседей вовремя заметил, что воспламенился электрический щиток. Два дня назад был спасен семимесячный младенец. Отец оставил его без присмотра в ванночке на несколько минут, чтобы ответить на срочный вызов по видеосвязи. Ребенок соскользнул, перевернулся на живот, и его лицо оказалось в воде. Девочка-подросток, которая шла пешком в лицей, увидела это и забарабанила в стекло. Об этом происшествии мне сообщили в тот же вечер.

Соседи-граждане были обязаны сообщать нам о происшествиях подобного рода. Ребенка немедленно передали бабушке и дедушке, а город подал жалобу на отца.

Все эти истории публиковались на сайте Открытости и бесконечно крутились на экранах в комиссариате. На данный момент во Франции насчитывалось за год более 17 000 жизней, спасенных благодаря стеклянным стенам. Снизилось число несчастных случаев дома. Когда Тесса была маленькой, меня тоже посетила одна соседка и строго указала мне на то, что я должна “обратить внимание на ручку кастрюли, повернутую наружу”. “Если ваша дочь ее опрокинет, она может получить ожоги”, – предупредила она. Попробовала бы я сказать: “Не лезьте не в свое дело!” На меня бы тут же написали заявление в органы опеки.

В социальных сетях все говорили только о них, и с самого утра информационные каналы показывали их фотографии. В новостных выпусках шли в прямом эфире репортажи о “жуткой находке”. Некоторые журналисты даже позволили себе делать выводы об Открытости как таковой, потому что, “как мы видим, здесь, в Пакстоне, районе, который считается передовым в сфере безопасности, несмотря на бдительность соседей, было совершено ужасное двойное убийство”. По экрану бежали крупные титры: “Убийства в Пакстоне: системный сбой?”, “Воскресшее насилие: что об этом думают французы?”.

Столкнувшись с массовым нездоровым интересом, Пакстон закрыл доступ туристам и посетителям и ввел запрет на рекламу. Мой телефон разрывался от звонков с просьбами дать интервью. Я подошла к игровой площадке. Вокруг нее были натянуты белые тентовые ограждения. Криминалисты обследовали площадку, Нико записывал показания рабочих, нашедших тела. Земляные работы проходили в двух шагах от дома Руайе-Дюма, в детском парке Пакстона.

Изначальной причиной находки стало нарушение графика. Примерно год назад, еще до исчезновения семьи, в детском парке произошел несчастный случай. Капюшон одной малышки защемило между боковой планкой и поверхностью горки в тот момент, когда она оттолкнулась, чтоб съехать вниз. Девочка потеряла сознание от удушья, и ее пришлось реанимировать. Совет района тогда закрыл парк, приказал убрать горку, а также пружинные качалки, сочтя их слишком опасными. Жители захотели на месте площадки устроить зону водных игр: бассейн-лягушатник, веселые фонтанчики, арки с разбрызгивателями. Приступить должны были в сентябре прошлого года, но не успели. А в то утро рабочие спозаранку начали копать экскаватором лужайку, и ковш извлек на поверхность трупы.

Два тела. Не три.

Журналисты строили предположения. Они говорили, что Мигель был “жестоким человеком, выросшим в Сверчках. Человеком, не принявшим новый порядок”. Роза и Мило, по их мнению, “жили взаперти и зависели от настроения своего мужа и отца, которого соседи считали непредсказуемым. Ссора, разгоревшаяся накануне исчезновения, заставляет опасаться худшего”. Их репортеры-расследователи наладили канал двусторонней связи, установили камеры прямо у стеклянной стены дома и бесцеремонно снимали предметы мебели, кровать мальчика, картины Розы, семейное фото, кухонный стол, “за которым, как сказано в первом отчете полиции, семью видели в последний раз, перед тем как все они испарились”, не забывая в непрерывном потоке предположений упоминать идеального подозреваемого: “Если Мигелю удалось бежать, как он мог остаться незамеченным? А тем более как он мог убить жену и сына, не привлекая внимания соседей?”

Среди этого шумного балагана мы, стражи безопасности, были единственными, кто знал. На площадке были найдены трупы Розы и Мигеля.

Маленького Мило так и не нашли, он пропал без вести.

Розу и Мигеля бросили в яму глубиной полтора метра и засыпали землей. В момент обнаружения их тела лежали одно на другом и уже довольно сильно деформировались. На Розе была мягкая пижама из тонкой мериносовой шерсти, на Мигеле – толстый зимний свитер бордового цвета и темно-синие джинсы. Чтобы от жары тела совсем не разложились, их спешно увезли в морг, расположенный в промышленном здании между районом пенсионеров и Сверчками.

В ожидании результатов вскрытия Люк Буарон вызвал нас к себе в кабинет. Он распечатал наш последний отчет и стал махать им, словно тряпкой, у нас перед носом. Он нас предупредил:

– Если не арестуем виновных, меня уволят. И вас вместе со мной.

Главы служб безопасности, в числе которых был и он, избирались муниципальными советами и должны были нанимать сотрудников и обеспечивать поддержание порядка. У каждого города был свой шеф безопасности, своего рода шериф на французский манер, и городские власти могли с ним поступить, как им заблагорассудится: отстранить от должности либо оставить. Выборы происходили в конце года, и Люк Буарон знал, что дело Руайе-Дюма может ему дорого обойтись.

– Я занимаю эту должность уже больше двадцати лет. Да, несмотря на Открытость, некоторые преступники совершают злодейства – импульсивно, в приступе безумия, из ненависти, – но за двадцать лет я не видел ни одного двойного убийства, у которого нет ни виновника, ни свидетелей. И знаете почему?

Буарон провел ладонью по бритой голове. Потом посмотрел на каждого из нас по очереди маленькими, подвижными глазками-бусинками. Выпяченная нижняя губа придавал его лицу презрительное выражение.

– Потому что такого не бывает. Вот почему я никогда такого не видел.

Он дал нам месяц на то, чтобы расследовать это дело, месяц, чтобы найти преступника или преступников, месяц, чтобы отыскать Мило.

Был час дня. Я упросила Нико отвезти меня на скутере в ресторан “У Олимпы”, расположенный в другом районе.

Я обещала Тессе, что, когда она вернется из Нью-Йорка, я свожу ее в ресторан высокой кухни. Мы не смогли отпраздновать ее день рождения, потому что она была в отъезде, и договорились сделать это в другой день, то есть сегодня. Но обнаружение двух трупов все перевернуло вверх дном. Я попыталась объяснить Тессе, что у меня много работы, но она и слушать не хотела. По ее мнению, я должна “ставить личную жизнь выше карьеры, которая, кстати говоря, подходит к концу”.

Я сдалась, несмотря на ее нахальство, потому что уже давно по-настоящему не проводила с ней время и потому что сегодня была среда. Моя дочь, как и многие лицеисты, три дня в неделю училась дистанционно. Со среды по пятницу она занималась самостоятельно. Ученикам полагалось посмотреть какое-то количество видеоуроков, за которыми следовали контрольные тестовые задания: их можно было переделывать, чтобы получить более высокий результат. Каждый сам выбирал, когда ему удобнее учиться. Тесса работала по ночам, а днем расслаблялась. Часто она, позанимавшись гимнастикой утром, залипала в телефоне, забыв про время. Поэтому я решила пригласить ее пообедать.

Я заказала столик в Шаро, районе одиночек. Ресторан “У Олимпы” стал пользоваться известностью, с тех пор как его шеф Олимпа Пиньон стала победительницей в популярном телешоу. Как и все звездные повара, она дружила со многими знаменитостями, футболистами, актерами и музыкантами мирового уровня, в частности с Жасинтой, любимой певицей моей дочери.

Тесса, как только уселась, сразу же обратилась к теме, которой мне совершенно не хотелось касаться: она заговорила об отце. Из-за поездки она не виделась с ним две недели, но накануне вечером они встретились. Он наконец-то познакомил ее с Луизой, Тессе она показалась “классной” и “открытой”: два эпитета, в которых нет ровно никакого смысла.

– Открытой чему? – спросила я ее. – Что значит “открытая”? Открытая миру, любопытная, внимательная? Я не понимаю, что значит “открытая”.

Тесса имела в виду “толерантная”. Она ей сообщила о своей бисексуальности, и Луиза нашла, что это круто, а вот я, когда дочь сказала мне об этом в апреле, только пожала плечами. Я не понимаю, что крутого может быть в сексуальной ориентации.

– Она просто такая, какая есть, и ты имеешь право жить так, как считаешь нужным. Я ничего не думаю о том, что кто-то бисексуален, так же как ничего не думаю о том, что кто-то черный, а кто-то азиат, я не по этому принципу сужу о людях.

Тесса напряглась. Я предпочла сменить тему и спросила ее о поездке в Нью-Йорк. Она представляла Францию на международной ассамблее юношества. Каждый год учащиеся со всего мира становились посланцами своих стран и пытались решить серьезные проблемы нашего времени, такие как климатический кризис, мировые конфликты, бедность, миграция. Добиться успеха там, где взрослые потерпели поражение. В этом году собравшиеся обсуждали “угрозу демократии”.

В здании Организации Объединенных Наций Тесса с ученым видом изложила то, чему ее учили на занятиях: “В нынешнем поляризованном мире, перед лицом все более и более авторитарных режимов, Франция служит примером иной модели, примером демократии, безопасности, свободы, уважения к голосу каждого гражданина”. Один студент из Бельгии возразил ей, что маргинальные зоны вроде района Сверчки служат свидетельством того, что в стране существует глубокий раскол. “Многие французы после Революции эмигрировали в Бельгию”, – добавил он. При этих словах одна американская студентка – “лохматая сова в круглых очках” – вскочила и стала восхвалять систему Открытости, приведя в пример здание ООН, “это место, друзья мои, где мы собрались на дебаты. Вы, конечно же, знаете, что Секретариат ООН называют стеклянным дворцом. У нас в Нью-Йорке любят этот материал, мы построили из него небоскребы и магазины Apple, но мы отстали от французов. Во Франции встает заря всех революций”. Заседание закончилось, когда итальянский студент, категорический противник французской модели, в завершение своего выступления упомянул Дом Фасций в городе Комо, образец фашистской архитектуры, созданный по принципу открытости. После этого сравнения половина участников стала кричать и свистеть, а вторая половина – аплодировать, и дебаты пришлось прервать.

Официант принес нам салаты. Салат Тессы был без заправки, а свой я щедро полила оливковым маслом. Она по-прежнему не ела. С каждым месяцем она ела все меньше. Клевала, как птичка. Взвешивала все, что собиралась положить в рот. Я смотрела, как она режет помидоры на маленькие кусочки и очень медленно их жует. Время от времени она подцепляла оливку накладными ногтями. Мне хотелось ее отчитать, но я не посмела, боясь, что она решит переехать к отцу.

Она перехватила мой взгляд, направленный на ее тарелку, и поспешно заговорила о расследовании, наверное думая, что обсуждение трупов успокоит меня. Между тем я не могла ничего ей рассказать, тем более что ее лучшая подруга Кати недавно начала встречаться с мальчиком из Пакстона, сыном ведущего программы “Презумпция виновности”. Его семья, жившая в Бентаме, только что перебралась в этот VIP-район, чтобы чувствовать себя спокойнее. Меня не так легко обмануть: я сразу поняла, что Кати стала крутиться вокруг этого мальчика, как только узнала о том, что он скоро поселится в Пакстоне. Она вела свое расследование дела об исчезновении и при каждой нашей встрече настойчиво уговаривала меня взять ее с собой.

Я рассказала Тессе, что были обнаружены тела: это она и так уже знала, а личности жертв я ей раскрывать не стала.

– Какой ужас, – повторяла она, – какой ужас! Мигель чудовище, чудовище, Кати была права.

Я не пыталась ее разубедить. Она без перехода снова заговорила об отце:

– Тебе нужно сделать усилие над собой и поговорить с папой.

Сделать усилие? Зачем? Мою дочь переполняют идеи, а усилие должна делать я. Здесь никто не делает усилий. Впрочем, никто нас к этому не призывает. Ни школа, ни общество, ни технологии. Я включаю смартфон и уже не знаю, где правда. Да какая разница? Важно только то, что это распространяется. Потоки информации. Тренды. Позволить твоим собственным представлениям оказывать на тебя влияние. Алгоритм одобряет, поддерживает наши мнения, подтверждает наш выбор. Я делюсь текстами, постами, восхваляю своих друзей, свою семью. Я делюсь, не обсуждая. Не общаться, чтобы не развиваться. Обмениваться, чтобы не меняться.

Так что усилие…

Морг представлял собой непрозрачный ангар на подъезде к Пакстону.

Пабло, в отличие от Ольги, настоял на своем присутствии.

Когда он прибыл, то поздоровался со мной, пожав мне руку ледяной рукой, и это нисколько не походило на его недавнее сердечное рукопожатие в Сверчках. Нико стоял рядом с телом. Пабло кивнул ему, потом патологоанатом расстегнул мешок.

Пабло долго, ни слова не говоря, всматривался в лицо сына. Я отвернулась. А он нет. Когда доктор Ноэль попросил его подписать документы на погребение – чтобы разрешили поместить тело в гроб, – он произнес:

– Единственное, что должно быть прозрачным, – это гробы.

Мигеля собирались похоронить на следующий день вместе с женой на Пакстонском кладбище, расположенном совсем рядом, в чистом поле. Кладбище в Сверчках выглядело примерно так же, как и сам район, оно было тесным, неухоженным, к тому же Пабло не хотел разделять супругов.

– Мой сын отказался от своих желаний, согласился жить под стеклянным колпаком, поэтому я был сердит на нее… Но теперь это кажется такой ерундой.

Я впервые услышала в голосе Пабло подступающие слезы. Он сгорбился, склонил голову под тяжестью горя и попросил нас проводить его к машине. Я часто спрашивала себя, в каком возрасте у человека наступает старость. Возможно, в тот день, когда он хоронит кого-то из близких. Можно еще в молодости стать стариком. Когда умер мой отец, мне было девятнадцать.

В этом году мне исполнилось столько же лет, сколько было ему, когда он меня покинул.

К этому тоже никто из нас не бывает готов. Мертвым всегда будет столько лет, сколько было в момент смерти.

Пабло открыл багажник машины.

Автопарк всех городов заменили трамваи и машины на водородном двигателе; только жители Сверчков и сельских областей по-прежнему ездили на бензине, который продавался на черном рынке. Нико обошел машину кругом и осмотрел кузов.

Пабло вытащил из кожаного портфеля книжку. Я сразу узнала синюю обложку. Это был сборник стихотворений его сына, изданный в 2025 году, “Ночь-бемоль”.

– Я не хочу, чтобы с этой книгой что-то случилось. Я ею очень дорожу.

Он отдал ее мне. Заметив мое удивление, он опередил мой вопрос:

– Если завтра так случится, что мой дом будет разграблен, брошен и в нем никого не останется, мне не хотелось бы, чтобы эта книга попала неведомо к кому или, что еще хуже, вообще ни к кому. Я вручаю ее вам на тот случай, если вдруг Мило объявится в мое отсутствие. Этот сборник – для него.

Как только был опубликован отчет о вскрытии, каждый час по телевидению объявляли о розыске мальчика. Рабочие перекопали весь парк. Команда добровольцев прочесывала окрестности Пакстона. В Сверчки отправили специальный патруль безопасности в гражданской одежде. Тщетно.

Вернувшись домой, я сразу же открыла книгу Мигеля. Я вдыхала запах ее страниц, шершавых, деревянистых, они пожелтели и шуршали, как сухие осенние листья. Я пробежала глазами все стихотворения и встретилась с покойником, с почти живым покойником. “Тот, кто пишет стихи, не умрет никогда”, – прочла я на странице 12. Мигель был повсюду, в каждом слове, в каждой строчке. Его манера, ритм его голоса взволновали меня, я ощущала его легкое дыхание, гармонию гласных, стремительный бег фраз.

Сборник был невелик. Некоторые пассажи кто-то подчеркнул, оставив заметки карандашом: я решила, что это Пабло. На нескольких страницах остались следы, не особенно заметные, пятнышки, небольшие заломы, указывающие на то, что уголки загибали.

В отцовской книге Мило найдет следы, оставленные дедом. Эта мысль потрясла меня. Я снова вспомнила о матери, все книги которой были украшены рисунками на полях. Это все, что она мне оставила, хотя она все еще жива.

Живая мертвая: такое тоже бывает.

Мое внимание привлекло любовное стихотворение на 26-й странице. Он написал его в те годы, когда все было возможно: нежданное счастье встречи, маленькие радости. Я тоже в это когда-то верила.

Я познакомилась с Давидом в лицее. Не назвала бы это любовью с первого взгляда: она зародилась позже. В то время он казался мне папенькиным сынком, из тех, кто потом оканчивает коммерческую школу или, хуже того, финансовую. Давид происходил из буржуазной среды, о которой я, дочь секретаря врача и профессора философии, отзывалась презрительно. К тому же у него были оттопыренные уши, и я считала его мальчишкой. В юные годы мне больше нравилось встречаться с мужчинами постарше. Истории без продолжения казались мне менее рискованными, к тому же я ощущала власть своей молодости. Я не была ни невинной, ни наивной. Я пользовалась желаниями других.

В шестнадцать лет меня интересовала только власть. О любви я не думала, у меня была вся жизнь впереди. Давид наблюдал за мной. Он считал, что я веду себя отвратительно, и потом говорил мне об этом: “Ты развлекалась, ты танцевала – блуждающий огонек, гонимый ветром. Каждую пятницу у ограды лицея тебя ждал какой-то мужчина с седеющими висками. Он всегда приезжал заранее и всякий раз делал вид, будто удивляется, увидев тебя; он понимал, что настанет день, когда ты без предупреждения ускользнешь от него. Тебе не составит ни малейшего труда бросить его, потому что таков порядок вещей”.

Давид был прав. Я игнорировала мальчиков моего возраста, как и все то, что могло выбить у меня почву из-под ног. Когда два года спустя я снова встретила Давида на одной из вечеринок бывших выпускников, я уже не была прежней. Я уже ничего не контролировала. В соответствии с моими предсказаниями, Давид поступил в финансово-коммерческую школу и занимался анализом данных для крупного предприятия, но при этом был любознательным, остроумным и честным. А оттопыренные уши, отличавшие его от всех остальных, стали для меня самой притягательной чертой, благодаря которой он поселился в моей памяти. Моя любовь вся целиком сосредоточилась на этой детали, служившей, как я узнала позже, источником его комплексов: он даже подумывал о том, чтобы сделать операцию.

Мы любили друг друга, не думая о любви. И я тоже могла бы написать такие же юношеские стихи, как Мигель. Я чувствовала, как во мне зреет невыразимая боль, нескончаемая тоска, страх, что все оборвется.

Я прочла один раз. После второго раза перевернула книжку, чтобы посмотреть дату выхода. 2025 год. Поймала себя на том, что пытаюсь представить себе тайную связь между Мигелем и Ольгой, но тут ко мне постучал Нико. С тех пор как Давид ушел, он считал нужным заходить ко мне каждый день.

– Решила немножко почитать? – насмешливо спросил он.

Я показала ему книжку Мигеля и поделилась своими соображениями. Сначала картина в доме Розы с именем Ольги на обратной стороне. Потом эти стихи, написанные Мигелем и адресованные некой Ольге.

– Это меня немного беспокоит, а тебя нет? Каждый раз, когда мы ожидаем увидеть Ольгу, появляется ее сестра.

Нико не стал ходить вокруг да около. У его были сильные подозрения на ее счет:

– Я, конечно, не понимаю, как она могла в одиночку проломить голову зятю и задушить младшую сестру, потом вырыть яму в парке и закопать их, так чтобы никто не заметил. Это значит только то, что у нее могли быть сообщники.

Я, со своей стороны, не особо верила в эту версию. У Ольги не было никакой причины, чтобы пойти на такую крайность.

– Она зависела от своей сестры, она не работала. К тому же из всех ее родных осталась только Роза, они доверяли друг другу…

– Ты забываешь, что Ольга только что выставила на продажу дом Руайе-Дюма. Если Мило не объявится, все деньги достанутся ей. И еще: я проверил, на арт-рынке стоимость работ Розы после этой истории выросла втрое. Завтра я продолжу искать информацию на Ольгу. А пока займемся тем, о чем говорили. Ты едешь в школу Мило, это в приоритете, встретимся во второй половине дня на похоронах.

Я кивнула. Нико поцеловал меня в щеку крепче, чем обычно, и ушел.

Мне пришлось кроме раздвижной крыши открыть еще и боковые стекла, чтобы создать сквозняк. Я приняла холодный душ, город спал, как будто сам себя замучив. Я любила эти неурочные часы, когда мои соседи засыпали, а с ними и их подсознательная подозрительность. Полуголые, кое-как прикрытые простынями, они выглядели такими беззащитными. Будь они животными, охотиться на них было проще всего в это время. Хватило бы одного сигнала, чтобы все они пробудились и приникли к стеклам, дивясь жестоким человеческим нравам, интересуясь даже самыми незначительными событиями, семейной ссорой, задержанием нарушителя. Но чаще всего они спали мертвым сном; они знали, что за ними тайком наблюдает недремлющее око неподалеку: я, патруль, собака моих соседей Борелей, Миа, которая не спит, как и я. Она – потому что старая. Я – потому что не так давно пробудилась от десятилетнего сна.

Я налила себе травяного чаю. Как было указано на коробке, “для спокойного сна”. Кухня наполнилась запахами ромашки и липы и цитрусовым ароматом вербены. Тесса не нуждалась в настоях такого рода, она спала на животе, повернув голову набок и открыв рот. Ее рука свесилась с кровати и болталась в пустоте. Тесса дышала тихо. Я прилегла рядом с ней, как в ту пору, когда она была маленькой, и погладила ее по спине.

Когда на меня мало-помалу стала наваливаться усталость, я что-то заметила на улице прямо за нашей стеклянной стеной. Это был черный мотоцикл с потушенными фарами, он остановился перед нашим домом. Шлем водителя не был прозрачным, как положено, и я не могла разглядеть его лица. Он заглушил мотор. Я встала.

Мотоцикл рванул с места и исчез в ночи.

Ничего святого больше нет. Это первое, о чем я подумала, подъехав к школе имени Жана Нувеля[8] на окраине Пакстона. Здание было вытянуто в длину, классы расположены анфиладой, один за другим, как вагоны поезда. Прозрачные наружные стены были оснащены звуковым оборудованием, чтобы родители могли следить за своим потомством: и смотреть, и слушать. Инспекторы появлялись без предупреждения, им не нужно было получать разрешение. Ученики сидели тише воды ниже травы, понимая, что за ними может наблюдать кто угодно.

Учитель Мило встретился со мной во время перемены. Этот мужчина лет семидесяти с белой, аккуратно подстриженной бородкой, одетый по-уличному – в широкую майку и джоггеры, – напоминал Виктора Гюго в кроссовках. Школьные столы были расставлены островками – для удобства работы в группах. Ученики могли сидеть на пуфах или фитболах, могли пересаживаться с места на место, как им угодно, и в любое время лежать на упругом ковре из вспененного полиэтилена. Несмотря на это, ни снаружи, ни внутри не было слышно ни звука. Только голоса учителей звучали в проходах.

– Когда я в молодости начинал работать учителем, я жаловался на то, что школьники все время болтают. Сегодня я изнываю от тишины. Тишина, она повсюду…

Я заметила в школьном дворе Артура, сына Филомены, с лазерной указкой на шее. Он склонился над смартфоном. Ученики первого года третьего цикла держались рядом, но друг с другом не разговаривали. Не отрываясь от экранов, они играли вместе, погрузившись в виртуальный мир и превратившись в героев. Их разум постоянно пребывал в этой параллельной жизни. Когда раздался звонок, их вялые тела, так и не подключившись к мозгу, потянулись в класс и опустились на свои места. Июньский зной лишь способствовал летаргии.

Учитель отвел меня в сторону.

– Вы пока не напали на след? – спросил он и уселся на скамейку в тени. – Мило – загадка для меня, как и для своих товарищей. Я бы не сказал, что он особенный, я не очень люблю такое определение, но он, если можно так выразиться, держится особняком. Весь день он смотрит в стеклянную стену, с любопытством наблюдает за птицами, несколькими птицами, которые садятся на сухое дерево в глубине двора. Думаю, вам уже рассказали о том инциденте…

Об инциденте. Я не спешила проявлять интерес. Уже много лет школьники даже не помышляют о том, чтобы списать на экзамене. Несуразные идеи посещают их крайне редко. Для того чтобы произошел инцидент, нужны две составляющие: свобода и скука – и то и другое в дефиците.

– Нет-нет, мне ничего не рассказывали, – ответила я. А поскольку ему понадобилось некоторое время, чтобы собраться с мыслями, включилось мое воображение.

В этом возрасте я мастерски подделывала свои отметки: теперь это искусство, увы, вышло из употребления. Учась в школе, я столько нолей переделала в напыщенные девятки и пузатые шестерки! Когда отзыв учителя был неблагоприятным, я выходила из положения, добавляя что-нибудь в текст, отчего смысл фразы несколько хромал: “Элен на уроке не вертелась”. План у меня был простой. Если бы мать заметила подделку, мне пришел бы конец, но он пришел бы и в том случае, если бы она увидела мои настоящие оценки. А если бы ничего не заметила, я была бы спасена. И даже могла бы с честью выйти из положения, получив вознаграждение и поцелуй в лоб. Это было моим пари Паскаля[9], я делала ставку на подделку, потому что так и так либо выигрывала, либо ничего не теряла. Я часто писала шпаргалки – просто ради порции адреналина. Мне приходилось проявлять изобретательность. Меня мучила бессонница, я заранее покрывалась испариной, представляя себе, как меня поймают за руку, я покраснею со стыда, сердце будет бешено колотиться, и мне придется спешно искать себе оправдание, во всем винить мать – почему бы нет? – я ведь на самом деле боялась ее. Да и вообще, какой ребенок в такой ситуации скажет правду: “Я это сделала, чтобы почувствовать себя живой, я все выучила, можете проверить”. Нередко оказывалось, что я знаю урок даже лучше других, потому что изготовление шпаргалки требовало умственных усилий и формулировок более изощренных, чем у моих одноклассников, которые были не способны посвящать столько времени и стараний такой кропотливой работе. Я бы сказала, ювелирной.

Учитель вернул меня к реальности.

– Это было в понедельник, во время утренней перемены. Дети забыли про телефоны, поглощенные находкой: у стеклянной перегородки сидел раненый дрозд. Когда они хотели поймать его, чтобы вылечить, птица в панике заметалась, как-то сумела взлететь и ударилась о стекло. Оглушенная, она упала на землю. Мило подошел, посмотрел на нее и погладил кончиками пальцев, потом свернул ей шею. Эта сцена потрясла его одноклассников, и они отказались идти на урок, пока он не будет отстранен от занятий. Мило попытался объясниться: он хотел “избавить от страданий” дрозда, который еще дышал, но все равно скоро умер бы, однако беда уже случилась, родители учеников узнали о том, с какой жестокостью Мило прикончил дрозда, и в тот же вечер потребовали директора принять меры.

– А потом?

– Мило стал просить прощения у остальных. Он также согласился целую неделю убирать класс после уроков, лишь бы его не выгоняли. Директриса не любит шутить, когда речь идет о жестокости…

Эти слова вызвали у меня запоздалую улыбку.

– Мило и прежде не очень-то любили, но после этого случая все стало еще хуже. Товарищи придумывали ему прозвища: Мухомор, Джек Потрошитель…

– Когда это случилось?

– В начале учебного года, кажется, в середине сентября. В последующие недели Мило стал замкнутым, только смотрел наружу через стекло или на свои ноги, ожидая, когда закончится учебный день. Он так и не набрал баллы, которые потерял.

– Баллы?

– Да, извините. В этой школе действует тот же принцип, что и для водительских прав. У каждого ученика в начале года на карточке есть десять баллов. Тесты, участие в школьных делах, хорошее поведение позволяют заработать баллы. А Мило потерял сразу два балла после истории с птицей. Я беседовал с его родителями по этому поводу, чтобы они разрешили сыну посещать психолога два раза в неделю вместо одного и чтобы по четвергам вечером он ходил в студию инь-йоги. Мать была за. А отец закатил глаза к небу и сказал: “Пожалуй, надо поменять школу”, – или что-то в этом духе. Они ушли рассерженные, так и не договорившись…

– Когда это было? Когда вы встречались с его родителями?

– Погодите, я вам сейчас скажу… Шестнадцатого ноября в семнадцать часов, – сообщил он, заглянув в свой ежедневник в телефоне. – На следующий день Мило пришел в школу, я точно помню: это был последний раз, когда я его видел.

Я заново обдумала показания Надира и Виктора, они оба упомянули о бурной ссоре Руайе-Дюма накануне исчезновения. Стало понятно, что Мигель хотел уехать из Пакстона ради сына.

– Вы говорили, что Мило ходил к психологу. Я могу с ней встретиться?

– Да, она с ним работает начиная с подготовительного класса. Если его мать и хотела, чтобы он ходил в школу в Пакстоне, то только ради нее. Мило был очень привязан к Жоэль Лебра.

Протяжно зазвонил тибетский колокол.

Вторая половина дня в школе Жана Нувеля была посвящена состоянию блаженства и нетрадиционной медицине. Несколько комнат были превращены в коконы и шары. “Расслабьтесь, и вы наполнитесь творческой энергией, – обещали цифровые экраны в пастельных тонах. – Научитесь лучше понимать себя. Настройтесь на позитивные мысли”. Школьников призывали “сфокусироваться на себе и следовать велениям своего тела”. Я смотрела, как одни дети медитируют, надев маски для сна, а другие не отрываясь смотрят на лампы для люминотерапии. В баре ученики с тридцатью и более баллами на карточке могли бесплатно выпить натурального сока из расчета одна порция в день. В шаре, не оснащенном звуковым оборудованием, который прозвали отдушиной, школьникам разрешалось кричать, выть, плакать. “Избавьтесь от негативных эмоций”, – призывала надпись.

– Милости просим к психам! – приветствовал меня бодрый голос. – Пойдемте со мной.

Жоэль, на вид примерно моей ровеснице, похоже, перевалило за пятьдесят, это была полноватая, рыжеволосая женщина с упругими кудряшками. Когда она улыбалась, на ее пухлых щеках появлялись очаровательные ямочки, придававшие лицу что-то ребяческое. На ней было красное платье и ожерелье из некрашеных деревянных шариков. Несмотря на добродушный вид, Жоэль отличалась предельным здравомыслием:

– У меня нигде не было столько работы, как в этой стране счастья.

Мы дошли до ее кабинета, также не оснащенного звуковым оборудованием и расположенного в самом конце западной части здания. Внутри стояли стол, два стула, большой вентилятор, и все. Подобный минимализм стал для меня неожиданностью, я скорее представляла себе что-то вроде кокона с ароматическими свечками, подушками и пушистыми одеялами. “Пространство психолога”, как сообщала табличка на двери, представляло собой маленькую комнатку без всяких украшений и излишеств.

– Чтобы мысли были ясными, глаза ни на чем не должны задерживаться, – объяснила она.

Я включила диктофон и попросила ее представиться.

– Жоэль Лебра, пятьдесят с мелочью, с целой кучей мелочи. На самом деле мне почти шестьдесят. Я психолог. Никогда не была замужем, это мой личный выбор. Но у меня есть дочь. Она замужем. За придурком. А вы замужем?

Эта реплика меня рассмешила. Я тоже никогда не понимала, почему сверстницы моей дочери так стремятся выйти замуж. Вдобавок в белом платье. Строить из себя непорочную деву, будучи феминисткой, – это само по себе казалось мне противоречием, не говоря уж о маркетинговом смысле церемонии, который состоял в том, чтобы превратиться в рекламную витрину и клон одновременно. Никто так не похож на невесту, как другая невеста. Я сама попалась на эту удочку, поскольку тогда мало что понимала. Но если бы могла вернуться назад, выбрала бы бежевое платье, ресторан с компанией друзей, улитки по-бургундски, пироги с грибами и сыром, предгрозовое солнце, взлетающие к небу шляпы, а на десерт – “Плавающие острова”. Мне безумно хотелось поговорить об этом с Жоэль Лебра, но у меня было не так много времени. Мы вернулись к расследованию.

– Можете рассказать мне о Мило? Описать его? Я видела его только на фотографии и представления не имею ни о его характере, ни о его особенностях…

Жоэль Лебра лукаво усмехнулась:

– Я-то могу. Но что именно вы хотите узнать? Что хотите услышать? То, что я думаю, или то, что нужно сказать?

– Как хотите. Я все равно не смогу проверить.

– Умно. Что ж, я выбираю первый вариант: я устала, условности меня утомляют. Могу вам сказать, что дети в Пакстоне безупречны, чудовищно безупречны. Нет ничего более преступного, чем безупречность – застывшая, совершенная, необратимая. Каждый день я вижу уверенных в себе школьников, которые смотрят на мир как на координатную сетку с абсолютно четкими линиями раздела между добром и злом. В их жизни нет места сомнению, неуверенности, неопределенности. Меня пугает их моральный ригоризм.

Жоэль встала и налила себе воды. Прежде чем сесть, спросила, не хочу ли я тоже пить.

– Я вам все это рассказываю, потому что Мило выбивался из общей массы. Вам, вероятно, рассказывали историю о птице, о противоречивом поступке, свидетельствующем о том, на какое сочувствие и на какую жестокость он способен. Если бы школа была шахматной доской, Мило не нашлось бы места ни на черных, ни на белых клетках. Он много времени проводил в лесу с отцом и чувствовал себя здесь несчастным, не таким, как все, можно сказать, вне игры. И он убегал. Стражи несколько раз его ловили: он шел один в сторону Сверчков. Его товарищи с настороженностью относились к его свободе. Они воспринимали ее как оскорбление. Когда он должен был убирать класс, они нарочно разливали напитки, размазывали ногами еду под столом, “чтобы он хорошенько осознал, что сделал”.

– У него были друзья?

– Нет, почти нет…

Жоэль, чуть помедлив, спохватилась:

– Впрочем, да. Но он рассердился бы на меня, если бы я рассказала.

– Если это поможет его разыскать…

Психолог на секунду задумалась и доверительным тоном поведала мне, что Мило изготовил себе подругу по имени Веревочка.

– Учительница подготовительного класса, заметив, что Мило на перемене разговаривает сам с собой и смеется, решила, что мальчик страдает душевным расстройством, и направила его ко мне. Тогда еще никто, кроме его родителей, не знал о существовании Веревочки. Она успокаивала его, он накручивал ее на руку, теребил, чтобы уснуть, а все остальное время прятал в кармане. Он делал ее из обувных шнурков, связанных между собой, и мог сплести когда угодно: достаточно было запастись новыми шнурками.

– Если я правильно понимаю, это что-то вроде… воображаемого друга?

– Совершенно верно. Ничего удивительного, в его возрасте это довольно распространенное явление. Уже несколько лет мои коллеги психологи отмечают, что дети все чаще стали прибегать к подобным символическим играм. Наверное, из-за потребности построить свою интимную сферу, свой собственный мир.

Жоэль достала из ящика стола ежедневник, в котором отмечала все встречи с Мило.

– И последнее. За три недели до исчезновения Мило перестал ходить на наши плановые сеансы. Я решила не сообщать об этом, чтобы у него не было неприятностей и он не потерял еще больше баллов, но вам я это говорю…

Пронизанный светом летний день подходил к концу. От зноя воздух наполнился крошечными оранжевыми частичками, а небо словно осело под тяжестью солнца. Кладбище находилось совсем рядом, за высокими воротами из кованого железа. На похороны Розы и Мигеля Нико надел белую рубашку, серые брюки с защипами у пояса и черные очки.

Мы дошли до пересохшей, потрескавшейся земляной дорожки. Светская церемония прощания у старого каштана еще не началась. Охранник преградил нам путь:

– Вы родственники?

– Мы из полиции, – ответила я.

– Вы хотите сказать, вы стражи безопасности?

Не дав мне времени к нему прикопаться, Нико достал удостоверение:

– Так и есть, мы стражи безопасности. Вот мой бейдж, а вот бейдж моей коллеги.

Церемонию хотели провести в узком кругу, но пришли все соседи. Даже Кати ухитрилась примазаться. Она что-то обсуждала с Саломе, дочерью Виктора. Двенадцатилетняя Саломе была ростом с Кати, которой уже почти исполнилось шестнадцать. Ольга предупредила: “Не одеваться в темное”, но они обе явились в черном. Не знаю, какая из них меня больше пугала. Кати с темными волосами оттенка “холодный каштан” напоминала героиню “Дракулы”, а Саломе запросто могла бы получить роль Кэрри в одноименном фильме. Что заставило меня с ужасом вспомнить героиню картины Брайана де Пальмы? Может, бледная кожа девочки, или ее светло-золотистые волосы, или нечто совершенно ненормальное в ее взгляде? Я не понимала.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я Кати.

– Я пришла со своим приятелем, – сообщила она, показав пальцем на юного эфеба в бермудах грязно-белого цвета.

– С приятелем?

Кати знала, что я не дура, и добавила:

– Ну да, с моим возлюбленным.

Филомена подошла ко мне поздороваться. Как обычно, очень элегантная. Ухоженная до кончиков ногтей. Ее розовая юбка-карандаш безупречно сидела на бедрах, составлявших столь же безупречно прямую линию с плечами, с которых мягко спадала белая блузка с цветочной вышивкой. Ее сыну Артуру было не по себе, он сел поодаль, под каштаном. Йохан прервал беседу с Виктором, чтобы его приободрить. Он присел на корточки рядом с Артуром и дал ему конфету. Его дочка Нинон подбежала к ним: она тоже хотела конфету.

Я заметила Лу в бледно-желтом платье, она обнимала Пабло. Надир сделал вид, будто ее не заметил, но не мог сдержаться и время от времени поглядывал на нее. Она села подальше от него, так далеко, как смогла.

Когда на кладбище привезли гробы, Ольга бросилась к ним. Она хотела помочь нести гроб своей сестры, а Пабло – гроб сына. Шествие сопровождала нежная и печальная мелодия из “Лебединой песни” Шуберта, которую любила Роза. Церемонию можно было начинать. Пабло взял слово, но еле выдавил из себя несколько слов. Ольга, наоборот, с трудом сдерживала эмоции:

– Я все потеряла. Брата, сбитого мчавшейся машиной. Отца, заболевшего вскоре после этого. Мать, которая умерла от горя. У меня оставалась только Роза, моя горячо любимая сестра. Но и ее у меня тоже отняли. Вы смотрели на нее, но по-настоящему не знали. Вы видели только то, что было на поверхности, круги на воде…

Я внимательно за всеми наблюдала. Лу ни с кем не поздоровалась. Она явно была не в своей тарелке и щипала себя за руки. Филомена держалась невозмутимо, даже слишком. Я встретилась глазами с Виктором. Он тоже ощупывал взглядом собравшихся. Речь Ольги затянулась, и по мере того, как она говорила, Артур все больше дергался. Он не дружил со своим одноклассником Мило, но тот факт, что на стройке были обнаружены трупы его родителей, стал потрясением для всего района. В последние дни охрану усилили, кроме того, у ограды Пакстона теперь дежурили дополнительные силы стражей безопасности, а соседский патруль чаще объезжал территорию, несколько команд каждый день сменяли друг друга, чтобы успокоить жителей. Несмотря на это, дети, уверенные в том, что убийца бродит где-то рядом, были взбудоражены.

В тот момент, когда Ольга закончила свою надгробную речь, Артур упал в обморок. Все бросились к нему: “Дайте ему воды, отнесите его в тень”. Филомена, бешено сверкая глазами, крикнула Йохану: “Я же тебе говорила, это плохая идея – брать с собой детей, я же говорила!” Артур быстро пришел в себя. Ольга, у которой моментально сработал инстинкт медсестры, задрала ему ноги, “чтобы поднять давление”.

Виктор взял микрофон:

– Для всех желающих в моем доме через час будет накрыт стол с легкими закусками. Разве можно нам вот так разойтись прямо сейчас? Все вы, разумеется, будете желанными гостями.

Пабло ничего не сказал в ответ, только попросил, чтобы его кто-нибудь проводил до дома. Он уже достаточно на все это нагляделся.

Виктор нанял на полставки беженку с Мальдив – готовить и делать другие работы по хозяйству. В последние годы из-за подъема уровня воды в океане в Европу прибыло множество климатических переселенцев, и стало модно нанимать в прислуги бывших жителей Мальдив, тем более что это обходилось дешевле.

– Ханане просто супер. Должен отметить, она еще более незаметная, чем моя филиппинка, – сообщил Виктор.

Среди гостей неслышно скользила молодая женщина в белом фартуке с подносом в руке – мини-морковь, черный редис, дынные шарики с пряной солью, хрустящие овощные чипсы, веррины с карри, черри в карамели с кунжутом. Филомена поблагодарила ее, сложив руки, как для молитвы:

– Выглядит божественно, спасибо, Ханане.

Виктор открыл бутылку шампанского. Он налил гостям: Филомене, Йохану, Лу, Надиру, Ольге, Нико и мне. Неразлучные Саломе и Кати смотрели видео на стеклодисплее. К моему удивлению, все согласились снять обувь. Надир потопал босыми ногами по полу.

– Это так приятно – ходить голыми ступнями по охлаждаемой плитке. По крайней мере, здесь не так страдаешь от жары.

– Ты еще не все видел.

Виктор нажал на потайную кнопку под кухонной столешницей. Раздвижная крыша сложилась внутрь, перегородки, в том числе стеклодисплей, ушли в пол, и четыре наружные стены дома-куба раскрылись, как лепестки цветка.

– Или как быть одновременно внутри и снаружи! – рассмеялся он.

Он снова нажал кнопку, и под зачарованными взглядами гостей куб принял прежнюю форму.

– После этой блистательной демонстрации я, пожалуй, пойду.

Лу до сих пор не проронила ни слова за весь вечер. Я пошла ее проводить.

– Как дела после переезда, все хорошо?

– Да, я довольна, что уехала из Пакстона. Этот прием – мрак какой-то. Не знаю, как мне взбрело в голову сюда притащиться.

– А Надир? Думаю, расстаться с ним было непросто.

– Наоборот, очень легко. Извините, мне и правда пора…

Виктор предложил всем повернуться лицом к западному фасаду дома и полюбоваться закатом. Артур пожаловался отцу, что с того момента, как он упал, у него болит рука: “Тянет”. Ольга помогла ему снять рубашку:

– Обычная ссадина. Погоди, я сейчас с ней разберусь.

Она опустилась на колени, выдвинула ящик, последний на кухонном островке, в самом низу. Достала оттуда дезинфицирующую жидкость, обработала ранку и наложила повязку:

– Ну вот, мой дорогой, теперь тебе не будет больно.

Когда мы уходили, я спросила Нико, какие у него ощущения. Мне хотелось знать, что он думает о той сцене, свидетелями которой мы стали.

– Не понимаю, о чем ты, – ответил он.

– Когда ты не у себя дома и что-то ищешь, то первым делом откроешь ближайший к тебе ящик, разве не так? Ольга прекрасно знала, где находится антисептик. Она ни секунды не сомневалась.

– Ты права, это было спонтанное движение.

– Она хорошо знает дом своего соседа. Ты помнишь, что Лу нам сказала об Ольге? Ей показалось странным, что в последнее время та очень часто выходит из дому и заходит к Виктору…

Нико предложил мне поужинать в районе Шаро, в лучшем в городе итальянском ресторане.

– Заодно расскажешь мне, как ты сходила в школу.

Я согласилась, потому что был субботний вечер, а по субботам Тесса ночует у Кати. К тому же мне нечего было делать. Мне уже доводилось врать Нико, говорить: “Сегодня вечером я не могу, занята”, – и оставаться дома. Я знала, что он наверняка все понимает. Он видел, как я валялась на диване со стаканчиком мороженого в руке, но никогда меня не упрекал. Мы с Нико заключили молчаливый дружеский пакт: мы имеем право лгать о нашей личной жизни и имеем право притворяться.

В ночь с 27 на 28 июня меня разбудил звонок из комиссариата. Мне сообщили, что моя дочь и ее подруга Кати были задержаны, когда возвращались из Сверчков, накурившись марихуаны. Мой коллега Идрис счел необходимым меня предупредить, пока дело не получило огласку. Он попросил их забрать и пообещал, что ничего не скажет Буарону.

Случись такое несколько лет назад, это известие привело бы меня в ярость. Приехав в комиссариат, я запретила бы дочери встречаться с этой подругой, на три месяца лишила бы ее права выходить по вечерам из дому и даже, возможно, залепила бы ей пощечину – я еще не полностью избавилась от агрессивности, – о чем немедленно пожалела бы, но было бы уже слишком поздно: из чувства мести она тут же сдала бы меня Службе охраны детства, а потом переехала к отцу и Луизе – “классной и открытой” Луизе.

Сегодня я не собиралась делать ничего такого. Я почти успокоилась. Моя дочь – не просто обычная нимфетка в мини-шортах. Более того, я поняла, почему они с Кати так хорошо ладят. Они слеплены из одного теста. Разумеется, перед коллегой я притворюсь страшно огорченной, а им сострою рассерженную физиономию. Но в глубине души я видела в этой выходке надежду. Если подростки по-прежнему нарушают правила, если некоторые из них – пусть даже таких немного – по-прежнему не желают подчиняться взрослым, мы спасены. Смертоносная безупречность, о которой говорила Жоэль Лебра, перестает быть неизбежностью.

Кати и Тесса поклялись мне, что ноги их больше не будет в Сверчках. Они вообще туда поехали только потому, что нашли там пространство, свободное от любого контроля, объяснили они. Они находились в том возрасте, когда человек лучше раскрывается в укромном месте между стенами, а не за стеклом. “Стены представляют собой угрозу”, – провозгласила Габриэль Бока. Именно это их и возбуждало. Тесса призналась мне, что они регулярно ходили на подпольные вечеринки в Сверчках, “если честно, то каждую субботу, но я в них участвую только последние полгода”. Подростки из Бентама договаривались между собой и обеспечивали доставку – напитки, музыку, – остальное находили на месте, “но только марихуану, больше ничего”, поклялась она. Они назначали встречи каждый раз в разных домах, чтобы их не засекли, чаще всего в заброшенных коттеджах, где веселились до рассвета: даже представить себе не могу, как молодые люди, долгие годы лишенные личного пространства, ведут себя в четырех стенах. Им сообщали адрес в день встречи и ставили на соседних улицах часовых, чтобы, если что, поднять тревогу. Их застукали, когда они уходили. Стражи безопасности узнали о вечеринке из анонимного доноса. Они подождали, пока подростки вернутся в Бентам, и приняли их. И вместе с другими погрузили в полицейский автобус.

После того как я в комиссариате “опросила” дочь, я выставила ее за дверь, чтобы поговорить с Кати с глазу на глаз:

– Итак, твоего возлюбленного сегодня с тобой не было?

Кати была не в настроении шутить.

– Вы расскажете моим родителям?

– Конечно расскажу.

Слабым местом Кати, и я хорошо это знала, был ее отец. Ее родители развелись, мать ей многое разрешала, а вот отец мог, не задумываясь, сурово покарать дочь. Он вполне мог отправить ее в центр реабилитации, чтобы там ее организм очистили от наркотиков, которых она даже не принимала.

– Но у меня есть к тебе одно предложение…

Кати немного оживилась. Я объяснила:

– Ты была готова помогать мне с расследованием, теперь я даю тебе эту возможность. Моя идея такова: кажется, Ольга часто навещает Виктора, но я не думаю, что они друзья, скорее уверена в обратном. Мне хотелось бы, чтобы ты почаще общалась с Саломе и собирала сведения, чтобы ты проводила с ней больше времени. В общем, чтобы ты снабжала нас информацией.

– Вы просите меня манипулировать девочкой и подслушивать под дверью? Я вас правильно поняла?

– Совершенно верно.

– Но это незаконно…

– Точно. Как и хранение наркотиков.

Кати согласилась. Я дала ей кое-какие инструкции. Первая – никому не рассказывать, и прежде всего Тессе, уже какое-то время внимательно наблюдавшей за нами через стеклянную перегородку.

– Она непременно попытается узнать, о чем мы говорили, поэтому советую тебе заранее подготовиться, чтобы соврать ей что-нибудь правдоподобное. Второе правило: действуй скрытно. Никто не заподозрит, что девочка-подросток принимает участие в расследовании; однако если кто-то узнает о том, что мы делаем, меня отстранят от работы, и тогда твой отец узнает, при каких обстоятельствах ты была завербована, чего никто не хочет, не так ли? Третье и последнее правило: если когда-либо тебя раскроют, мы с тобой не знакомы. Это единственный способ тебе помочь.

– А как я буду с вами связываться? В моем смартфоне нет опции телефона…

Смартфон у Кати, как и у моей дочери, служил только для связи через интернет. Подростки ведут переписку в защищенных мессенджерах и соцсетях, они никогда не звонят друг другу. Их поколение считает, что телефонные звонки – это вторжение, к тому же они совершенно бесполезны. Это напомнило мне, как однажды, когда моя дочь беспокоилась, не получая сообщений от своего тогдашнего парня Ноэ, я наивно спросила: “Почему бы тебе ему не позвонить?” А она ответила: “Потому что у меня нет его номера”.

– Тебе не нужно с нами связываться. Мы сами будем узнавать, как у тебя дела, об этом не беспокойся.

Я вызвала девочкам такси, чтобы они вернулись к матери Кати: ведь предполагалось, что они ночевали там. Когда я возвращалась домой, то заметила тот самый мотоцикл. На этот раз он был припаркован в конце улицы. Водителя на нем не было. Я увидела, что он стоит и рассматривает мою комнату через стеклянную стену, положив на нее руки в красных перчатках. Я посильнее нажала на педали велосипеда и разогналась до максимума. Мужчина бросился бежать. Было еще темно, я побоялась, что он вернется и будет наблюдать за мной, когда я сплю. Я несколько секунд в оцепенении постояла у своей двери, потом позвонила в дом Нико: мне не хотелось оставаться одной. Он проснулся и открыл мне в одних трусах. Смутившись, я рассказала ему о дочери, о мотоцикле, о своей панике. Мое сердце было готово выскочить из груди. Я расплакалась. Он ничего не сказал и обнял меня. Раздел. Я не сопротивлялась, потом улеглась в кровать-саркофаг, вся дрожа. Он нежно поцеловал меня в лоб, потом в щеки, потом в губы. Я не знала, хочу ли этого. Мне даже казалось, что не хочу. Обнаженный Нико прижался ко мне. Я закрыла глаза и попыталась ни о чем не думать. Он спросил меня, хочу ли я. В ответ я поцеловала его, чтобы не говорить “нет”. Он положил мой палец на боковую кнопку кровати-саркофага, и я подумала, что это скорее кровать-людоед: ее створки сомкнулись над нами, как челюсти. Я в полусне проделала привычные движения, любовную гимнастику без чувств. Ранним утром кровать выглядела так, словно ей вспороли брюхо. Ветер бил в стеклянные перегородки. Я послушала барабанную дробь дождя, посмотрела на серое летнее небо после нескольких недель жары. Ощутив мерное дыхание Нико на своем затылке, я сообразила, что мне ничего не приснилось. Я бесшумно поднялась, оделась и молча ушла.

Когда Нико постучался ко мне поздним утром, я ему не открыла. Вместо этого я отправила ему сообщение:

Он понял, что этой ночи как будто не было и что ему не стоит о ней упоминать. Он ответил “Ок” и добавил смайлик с поднятым вверх большим пальцем.

Тесса могла скоро вернуться. Мне нужно было принять душ, избавиться от запахов прошедшей ночи, привести в порядок волосы, достать посуду из посудомойки, но я не могла себя заставить. Я осмотрелась. Я повсюду чувствовала отсутствие Давида. Пустота лежала на диване, чистила зубы в ванной, открывала холодильник на кухне и пила апельсиновый сок прямо из бутылки. Пока он и вправду не ушел, я не понимала по-настоящему, насколько ощутимо отсутствие может заполнять пространство. Кресло Давида стало предметом искусства. Я рассматривала его, не испытывая желания сесть, я не хотела, чтобы оно превратилось в обычное кресло, потому что это было его кресло. Когда Давид мне изменял, мной владело обнадеживающее беспокойство. Я боялась, что меня бросят, но этот страх разжигал мою страсть. Позже, под давлением морали и Открытости, его присутствие стало меня напрягать. Я перестала бояться.

Если не боишься, значит, уже не любишь.

В то утро беспокойство вернулось. А вдруг он не вернется никогда? И мне придется привыкать к объятиям другого?

Я скучала по Давиду.

Нико вроде бы на меня не обиделся. Он снова занялся расследованием как ни в чем не бывало. Накануне он весь день копался в прошлом Ольги. Он почти ничего не нашел, но потом у него возникла идея взглянуть на список RW, в котором были перечислены имена всех участников Revenge Week 2029 года. Их всех помиловали, но записи о них сохранились в архивах бывшей полиции.

“В 2029 году Ольга участвовала в Revenge Week. Она убила женщину тридцати восьми лет, Марин Готье. Ольга призналась тогда, что нашла, а потом убила женщину, которая в 2014 году сбила ее пятилетнего младшего брата и скрылась с места происшествия. Судя по полной записи ее признания, имевшейся в архиве, она не раскаивалась. Следователям, которые ее допрашивали, Ольга заявила: “Марин Готье разрушила нашу семью. По моему мнению, эта женщина – чудовище и пострадала заслуженно. Я горжусь, что отомстила за брата, хотя и сознаю, что этим его не вернуть”. Марин Готье была отравлена, когда отмечала свой тридцать восьмой день рождения в баре NoGo в Кане, это заведение уже десять лет как закрыто. На своей странице в инстаграме Марин регулярно выкладывала фотографии этого бара, она посещала его каждые выходные. В субботу вечером Ольга поджидала ее, не сомневаясь, что она там будет. Когда Марин Готье пришла со своим парнем и их маленьким ребенком, Ольга сумела подлить ей в стакан пентобарбитал, сильнейший барбитурат, который она украла накануне в больнице, где работала. Этот наркотик используется в смеси для эвтаназии. Хватает одного грамма. Марин Готье скончалась на месте. Ольга не была осуждена за это убийство, поскольку ее “оправдали” по критериям Revenge Week: она отомстила преступнице. Тем не менее ее обвинили в краже препарата, расценив это не только как преступное деяние, но и как грубое нарушение профессиональной этики. В соответствии с судебной процедурой ей запретили работать медсестрой”.

Послушав Нико, я поняла, почему Ольга так зависела от сестры. Она просто не имела права работать.

С самого утра Нико разыскивал родных Марин Готье, но этому мешали три обстоятельства. Прежде всего, слишком распространенное имя: “Ты представить себе не можешь, сколько во Франции Готье, у меня на это уйдет целый год”. Во-вторых, вполне возможно, что это была ее девичья фамилия, что еще больше затрудняло поиски. И наконец, не так-то просто было раздобыть информацию о женщине, погибшей двадцать лет назад, тем более что убийство имело место во время Revenge Week: родственники по возможности скрывали лица своих убитых близких, чтобы им не досаждали сообщениями, полными ненависти. Убийство убийцы в те времена не считалось преступлением. Многие французы видели в этом справедливость.

Я поддержала Нико в его намерении разобраться в прошлом Ольги, которая предпочла не рассказывать нам свою историю. К нынешнему моменту у нас не было достаточно данных, чтобы действовать. Мы не могли ни арестовать ее, ни даже допросить, не рискуя раскрыть ей сведения, важные для дальнейшего расследования. Она думала, что ее ни в чем не подозревают, а значит, могла совершить ошибку.

Видя, что я собираюсь уходить, Нико робко махнул мне рукой. Мне, наверное, следовало бы поговорить с ним о вчерашней ночи и объяснить свое поведение, но я не нашла в себе сил.

Июль возвестил начало школьных каникул. В Бентаме, преимущественно семейном районе, повсюду копошились дети. Некоторые забавлялись тем, что стучали в стеклянные стены домов, другие играли на улице в футбол.

Нет, лучше начну снова.

В Бентаме, преимущественно семейном районе, дети должны были носиться повсюду, потому что наступили летние каникулы, но большинство из них сидели по домам. Дети исчезли с улиц, они больше не играли в мяч и проводили целый день, напялив на голову шлем виртуальной реальности. Они уезжали на каникулы в призрачные земли, строили замки из песка на виртуальных пляжах у искусственных океанов. Когда они снимали шлем, мамы и папы тоже казались им ненастоящими. Родители сделали все для того, чтобы стать такими, какими мечтали быть, физически и профессионально, постепенно превращаясь в собственные аватары. “Станьте лучшей версией себя”, – призывала реклама клиники “Элит” в Шаро, специализирующейся на пластической хирургии.

Моя дочь сама подолгу занималась гимнастикой, надеясь стать похожей на всех. Она теперь нечасто виделась с лучшей подругой, считая ее “ненадежной и корыстной. Кати быстро нашла, кем меня заменить. Ты знаешь, мама, с тех пор как она стала таскаться в Пакстон, я ее не узнаю. У нее новые знакомые, новые сферы интересов, каждый раз, как мы собираемся встретиться, она на меня забивает”.

Я пыталась ее утешить:

– Это ненадолго, Кати быстро поймет, что она потеряла.

По правде говоря, когда мы доверили Кати миссию тайного агента, она отнеслась к ней очень серьезно (и даже слишком). Я обнаружила, что она ловкий манипулятор, так что даже стала подумывать, не должна ли моя дочь порвать с ней, когда эта история закончится. Кати была одаренной лгуньей. Она ухитрилась в мгновение ока завоевать симпатию Саломе. То, что Кати рассказала мне об их “дружбе”, скорее наводило на мысль о преступном сообществе. Например, Саломе без колебаний отправлялась царапать фасады домов у тех, кого называла крысами, и просила Кати ей помогать. Кати соглашалась – “только чтобы завоевать ее доверие”, оправдывалась она. Прежде эту работу Саломе поручала Артуру, сыну Филомены. Мальчик полностью подчинялся властной соседке. “Он сделает все, что я захочу, он меня слушается”, – несколько раз говорила она Кати. Саломе вела журнал, в который записывала имена тех, кто не моет руки перед едой, тех, кто ложится спать, не помыв посуду, кто не убирает постель по утрам и т. д. Это “визуальное загрязнение атмосферы”, как она выражалась, дико ее раздражало, и она, не сомневаясь в своей правоте, разрисовывала дома провинившихся граффити или царапинами. Кати спросила ее, входили ли Руайе-Дюма в число крыс. Саломе ответила: “Нет, они в другом журнале. Но я не хотела бы об этом говорить”.

По словам Кати, Саломе была “больна на всю голову”.

– Я никогда не видела, чтобы кто-то страдал такими жуткими маниями. Она еще хуже, чем ее отец Виктор. Саломе дважды моет все, что ест, и бесконечно смотрит мукбанг – корейские вирусные ролики, в которых люди поглощают безумное количество пирожных с кремом, потому что, как она говорит, когда она смотрит на людей, набивающих брюхо, у нее очищается мозг и…

Я знаком попросила Кати остановиться, она рассказала достаточно, и это было отвратительно. Мне больше хотелось узнать о журнале Саломе.

– У тебя получится принести его нам?

Кати вытащила из сумки маленький желтый блокнот и положила его на стол:

– Все страницы, посвященные Руайе-Дюма, вырваны.

Я вывела Кати из комиссариата через заднюю дверь и настойчиво попросила продолжить поиски. Она заверила меня, что будет стараться.

Я пообещала вскоре ей написать:

– Как и сегодня, ты получишь сообщение с фальшивого аккаунта. В случае острой необходимости, но только в таком случае, ты можешь отправить нам письмо на адрес слесарной мастерской: serrurier@secure-assist.com. Напишешь, что у тебя ключ от дома не срабатывает, и я пойму.

Нико поймал меня на улице и решительно повел на остановку трамвая. Десять минут спустя мы уже вышли в Шаро, у простенького кафе с деревянными стульями и торговым автоматом. Нико взял два сэндвича, два шоколадных эклера и два кофе и поднес свои часы к платежному терминалу. Я не понимала, что мы тут делаем.

– Если ты хотел пообедать, можно было найти более симпатичное место, и поближе к офису.

– Мы в двух шагах от дома Лу, и я решил, что тебе, возможно, захочется ее навестить, после того как я тебе кое-что расскажу.

Я заметила, что нога Нико под столом дрожит: у него это было признаком крайнего возбуждения. Ему не терпелось поделиться со мной результатами расследования, и он взахлеб начал рассказывать:

– Я попросил коллег из комиссариата, Идриса и Сесиль, мне помочь. Идрис нашел интересные факты о жертве Ольги, Марин Готье. Ему удалось напасть на след бывшего владельца бара NoGo, который сейчас управляет ночным клубом на юге Франции. Он не забыл о том деле, но ничего больше не знает, кроме того, что, как он помнил, Марин Готье дружила с одной из его барменш, Эмилией. Вчера я с ней встретился, с этой самой Эмилией. Гречанка лет сорока, с короткой стрижкой. Вот только она не хотела говорить об этой истории. Я настоял, ты же меня знаешь. В итоге она мне сообщила, что Марин Готье в то время жила с неким Иваном Новаком. Тебе ни о чем не говорит эта фамилия?

– Новак – как Лу Новак?

– В точку. Лу – дочь Ивана Новака и Марин Готье, убитой во время Revenge Week нашей… Ольгой.

Я понимала, к чему он клонит, но почему в таком случае она расправилась с Розой, а не с Ольгой? И почему убила Мигеля, с которым, судя по всему, ее связывали теплые отношения?

На обратном пути Нико спросил, не хочу ли провести вечер у него, “чисто по-дружески, обещаю”. Я ему даже не ответила.

Вечером Тесса вернулась, не проронив ни слова. Обычно, возвращаясь от отца, она ездила мне по ушам болтовней о “сказочном уикенде”, который они провели вместе. Она показывала мне тысячу фотографий, начиная с приготовленных Давидом блюд и заканчивая совместными развлечениями – “Луиза тоже обожает Жасинту, она взяла билеты на ее концерт, мы ходили на него вдвоем. Я все время снимала, вот смотри”, – не говоря уж о животных, которых они собирались завести, и отелях, куда мечтали съездить.

Я открыла стеклянную дверь в ее комнату:

– Ладно. Что случилось?

– Ничего. Это все папа.

С тех пор как возобновилось расследование, мне не хватало времени шпионить за Давидом. Я была слишком занята на работе, но Тесса прекрасно выполняла обязанности усердного информатора. Она докладывала мне обо всем, даже не приходилось задавать наводящие вопросы.

– Он бросил Луизу. Она уехала в прошлый понедельник…

Я изо всех сил постаралась не улыбнуться.

– Ты расстроена из-за нее?

– Нет, из-за него. Я волнуюсь. Он неделю не ходит на работу. – Тесса попыталась изобразить умудренную опытом женщину. – От него осталась только тень, мне кажется, он по тебе скучает…

“Осталась только тень”. Это несколько устаревшее выражение заставило меня задуматься. Так чудесно стать тенью, тенью самого себя. Можно прятаться под собственной листвой. Тесса ничего не знала о чувствах, которые я по-прежнему питала к ее отцу. Она считала меня жесткой, в то время как я тоже была тенью. Тенью, сгорающей на солнце.

Пока я размышляла над тем, как продолжить этот разговор, у меня на экране появилось тревожное уведомление. Я получила мейл на адрес “слесаря”.

Кати что-то нашла.

– Мы тебя слушаем.

Нико включил запись. Для того чтобы снова не приводить Кати в комиссариат (что вызвало бы неприятные расспросы со стороны коллег и нашего начальника), мы назначили ей встречу на другом конце города, в заброшенном парке между феминистским районом Одек и Латапи, раем для экологов. Место было тихое, из-за жары между полуднем и двумя часами дня никто в нем не задерживался. Спутанная и высохшая газонная трава местами отрывалась от корней и клубками каталась по земле, как в вестернах. Только редкие пятна зелени вокруг питьевых фонтанчиков еще сопротивлялись зною. Мы устроились за столом для пикника. Нико прихватил с собой переносной холодильник с бутылками газированной воды. Кати откупорила бутылку:

– Предупреждаю вас, это невероятно…

Она откашлялась и сделала долгий жадный глоток.

– Вчера Саломе велела Артуру принести десяток пончиков. Не знаю, почему этот мальчишка беспрекословно ее слушается. К концу дня он доставил ей из лавки коробку пончиков. Саломе потребовала, чтобы я ее снимала: хотела сделать видео, такое же, как мукбанг. Она помыла руки, натянула латексные перчатки и стала есть пончики, повернувшись лицом к камере. Ее отец был дома, но он, надев наушники, трудился над 3D-макетом своего собора: он слушает классическую музыку, когда работает. После этого мне захотелось пойти домой, но Саломе настояла на том, чтобы я осталась смотреть с ней фильм на стеклодисплее. Я ушла от нее только ближе к полуночи.

До сих пор ничего ненормального, кроме обычной ненормальности. Параллельно с аудиозаписью Нико делал заметки в блокноте.

Кати продолжала:

– Когда я пришла к своему приятелю, то сообразила, что забыла свой рюкзак с компьютером и еще кучей разных вещей. От усталости, наверное. Я потащилась обратно, и вот тут я увидела у них в доме Ольгу.

– В котором часу это было? – спросила я.

– Около часа ночи. Матти, мой приятель, живет в Пакстоне, но довольно далеко, примерно в двадцати минутах ходьбы. Так что пока я вернулась…

– Что делала Ольга?

– Представления не имею. Но самое странное, что она мигом исчезла. Не успела я голову повернуть, и секунды не прошло – а ее уже нет. Я подошла к дому Жуане. Саломе меня увидела, вышла из дома, швырнула мне рюкзак и выпалила: “Спокойной ночи, я устала, до завтра”. Она не спускала с меня глаз, пока я не отошла достаточно далеко.

Нико вмешался в разговор:

– И это все? Ты не вернулась к их дому? Мы только время теряем, выслушивая весь этот бред…

Кати вскочила, я удержала ее за рукав:

– Погоди. Это важно. Ты ничего не заметила, ты уверена?

– Я же сказала, нет. Но меня уже достало это расследование. Можно мне уже идти? Я не подписывалась на то, чтобы работать видеооператором у психопатки, а тем более чтобы со мной говорили таким тоном. А вам, кажется, по барабану, что какая-то девчонка ведет расследование вместо вас… не говоря уж о ваших методах. Шантаж. Создание фальшивого аккаунта и…

– И ты права.

Она не ожидала такого ответа. Со времен Революции нам стало трудно расследовать преступления. Мы должны действовать бездействуя и прибегать к незаконным методам. Парадоксальная ситуация: утопическое общество без тайн вынуждало нас лгать.

Я отправила Кати мгновенный денежный перевод:

– Ну вот, можешь добавить к своему списку еще и коррупцию.

Она допила воду и ушла, явно довольная суммой, высветившейся на экране.

Нас настойчиво попросил о встрече некий Руди Мерме: он уверял, будто знаком с Розой. Он заявил, что располагает важной информацией, поэтому и проделал долгий путь из Нормандии в комиссариат в Бентаме.

– Вы уверены в том, что говорите, месье Мерме?

Перед нами был худенький мужчина с изможденным лицом, впалыми щеками и обвисшими веками. На нем были заляпанные грязью резиновые сапоги и клетчатая рубашка.

– Я настолько уверен, что проехал двести километров, чтобы вам это рассказать. Мы с ней учились вместе в лицее, в Аржантане. Когда я первый раз увидел по телевизору передачу “Вызываем свидетелей”, где упоминали об этом деле, я сказал жене: “Убиты муж и жена, какая трагедия! Тем более что Роза как две капли воды похожа на мою одноклассницу”. Но я не стал вдаваться в подробности. Сначала я решил, что это всего лишь совпадение, внешнее сходство – такое иногда бывает. Но на прошлой неделе сын попросил меня поделиться с ним воспоминаниями моей молодости. У меня дома есть шкаф, набитый всяким старьем, в том числе лицейскими фотографиями с дурацкой футбольной стрижкой – в общем, стыд, да и только. Он вволю надо мной посмеялся, нашел любовные письма – сейчас их редко пишут, вернее, не пишут совсем, почтовые ящики остались в прошлом, наши имена мы пишем на дверях, чтобы доставщик мог найти, а вот писем мы совсем не получаем. Так вот, порылся он в моих вещах, а я все еще вспоминал то фото по телевизору: прелестное лицо, красивая женщина, знаете, я ведь был в нее влюблен, а если любишь, такое не забывается, даже после стольких лет – в особенности после стольких лет…

Я не стала перебивать Руди, и он продолжал:

– Так вот, вернемся к моему сыну: открыл он, значит, один из альбомов с фотографиями. Кстати, я его вам привез. Выпускной L, двадцать второй – двадцать третий год. Вот она. Та же родинка под правым глазом, видите?

Он показал кончиком ручки на юную девушку, которую сравнил с фото, показанным в телепередаче. Рядом, на странице справа, значились имена учеников в том порядке, в каком они были изображены на снимке.

Нико тут же все понял. Он немедленно отправил команду комиссариата по адресу Ольги:

– Скажите ей, что нам хотелось бы задать ей несколько вопросов.

Только что стемнело. Прежде чем допрашивать Ольгу, Нико предложил мне пойти в какую-нибудь комнату наверху и подвести итоги. Свидетельские показания Руди стали поворотным пунктом в расследовании, нам нужно было подготовиться к беседе с Ольгой. Я одним глотком опустошила чашку кофе. Нико бродил из стороны в сторону, размышляя вслух, и записывал на цифровой доске имена и даты.

– Начнем все сначала. Ольга и Роза Делаж выросли в небольшой деревне в Нормандии, у них еще был брат Тома. В 2014 году, когда они проводили каникулы у бабушки в Лизьё, Роза пошла за хлебом, взяв с собой младшего брата. По дороге Тома, который шел впереди нее, был сбит машиной. Роза успела только заметить блондинку за рулем: та нажала на газ и скрылась, а Тома без движения лежал на тротуаре. Он умер до приезда скорой. Ему было пять лет. А Розе десять.

Прошлое Розы, гибель ее брата, а позже, в подростковом возрасте, лечение в психиатрической клинике – все это мы знали благодаря сайту Открытости. Но имелись кое-какие несовпадения. Я снова подумала о картине, подписанной “Ольга Делаж”, в доме ее сестры. Подумала о стихотворении Мигеля, посвященном “Ольге, милой Ольге”.

Мы встретились с Ольгой в комнате для допросов. У нее было замкнутое выражение лица, но как только мы заговорили о показаниях Руди Мерме, она подняла на нас глаза:

– Он говорит правду. Но для меня все началось со смертью моих родителей.

Ольге было тяжело продолжать. Она подбирала слова, и тогда я обратилась к ней на “ты”, чтобы она почувствовала себя свободнее:

– После кончины родителей ты пошла учиться на медсестру? Так?

– Да, я училась в Кане, благодаря тому, что сестра каждый месяц отправляла мне деньги. После смерти матери она получила большую часть наследства, да почти что все. Она была настолько красивее, настолько умнее, настолько талантливее меня, что родители даже не скрывали, кто у них на первом месте.

– Значит, в те годы ты уже зависела от сестры?

Ольга кивнула. Она теребила манжет блузки, как и в первую нашу встречу. Я по-прежнему не могла вообразить, что она способна на преступление.

– Сестра очень скоро бросила меня одну в Нормандии. Она мечтала о Париже. Она поселилась там в 2025 году, чтобы учиться в Школе изобразительных искусств, и в тот же год встретила Мигеля; они познакомились у общих друзей. Мигель публиковал романы и стихотворения, но они не пользовались большим успехом. Он влюбился в нее – все в нее влюблялись, – он посылал ей стихи, письма, но не пользовался взаимностью. Моя сестра тайком встречалась со своим учителем, преподавателем истории искусства. В конце года она даже уехала из Парижа в Филадельфию, где он получил должность в Фонде Барнса.

Нико выдвинул стул и сел, сосредоточившись.

– Когда она приехала в Штаты, то захотела, чтобы ее звали Розой, потому что ее любовник считал, что это более продаваемое имя для американской публики. Ее никогда не интересовало мое мнение, никогда. Я была ее никому не известной сестрой, прячущейся где-то в дальнем углу, сестрой, которая не нуждалась в имени. Так Ольга стала Розой Делаж. Розой. Это цветочное имя так ей подходило! Когда она продала свои первые работы и начала хорошо зарабатывать, она стала ставить подпись на задней стороне полотна – Роза Делаж. Ее положение на арт-рынке отныне было связано с этим именем – моим именем, которое она присвоила. Ее талант очень быстро получил признание в Нью-Йорке, потом в Берлине и Токио, она путешествовала по всему миру. В своем аккаунте в инстаграме она защищала модные общественные идеи, организовывала сбор средств на борьбу с изменением климата и гуманитарными кризисами, выкладывала бесплатные “зеленые номера”, номера горячих линий, а я смотрела на все это издали, она мне почти не звонила, я была не той сестрой, которую всем показывают, вы же понимаете…

Руди Мерме был прав. Имя его бывшей одноклассницы отличалось от того, которое ему несколько дней подряд называли и показывали по телевизору и в интернете. Роза, та Роза, которую мы знали, в прошлом звалась Ольгой. Всю свою юность, вплоть до отъезда в Штаты, она носила имя Ольга. И стихотворение Мигеля было написано для нее. Я только никак не могла понять, почему нынешняя Ольга согласилась поменяться именами.

– Из-за Revenge Week, – ответила она. – Незадолго до этой кровавой недели я нашла женщину, сбившую моего младшего брата. Когда я выходила после занятий в Кане, я узнала ее машину: это была белая “Дачия”. Каждый раз, видя эту марку автомобиля, я невольно рассматривала водителя: а вдруг? Женщина за рулем не сильно изменилась: то же одутловатое лицо, та же короткая закругленная челка. Я проследила за ней до ее дома и записала имя: Марин Готье. Я хотела засудить ее. Поговорила об этом с сестрой, которая как раз вернулась из Штатов: ее учитель бросил ее ради другой студентки. Она тоже считала, что ее нужно передать в руки правосудия, но прокурор ей заявил, что срок давности истек, “вы же понимаете, пятнадцать лет, мы не соберем доказательств кроме показаний вашей сестры, но как можно быть в них уверенными, раз прошло пятнадцать лет?”. Когда среди всеобщего хаоса началась Revenge Week, моя сестра попросила раздобыть ей яд, она хотела сама разобраться с Марин Готье. Я украла из больницы флакон барбитурата, но налила его она. Вот только спустя неделю, когда схлынула эйфория, она пожалела о том, что сделала. В это же время Габриэль Бока заявила, что люди, которые получили помилование, должны пройти специальную комиссию, и хотя им не дали срок, их все же следует внести в базу: обычная мера предосторожности. Узнав эту новость, сестра запаниковала и стала беспокоиться за свою репутацию. Она сказала, что зарабатывает гораздо больше меня и ей надо иметь возможность обеспечивать наши общие потребности. Имя Розы Делаж уже было известно в художественных кругах, “значит, надо идти до конца”. Мы поменялись документами. В молодости мы были больше похожи друг на друга, к тому же, честно говоря, никто никогда не сличает вас с фотографией на удостоверении личности. После заседания комиссии меня осудили, я все взяла на себя: и кражу барбитуратов, и стремление отомстить за брата, которое привело к убийству безрассудной водительницы, разрушившей мою жизнь. Комиссия вынесла решение, запретив мне работать по специальности. Итак, на данный момент я не имею права работать и состою на учете за преступление, которого не совершала. Роза отняла у меня все. Она даже хотела продать мой дом, когда ей понадобились деньги.

– И как ты это восприняла?

– На этот раз я решила действовать. Пошла к Надиру: мне нужен был адвокат. Я рассказала ему всю историю и сообщила, что мы поменялись документами во время Revenge Week. Еще я ему сказала, что этим домом она расплатилась со мной за то, что была мне должна. Но знаете, после этого я в итоге отказалась от борьбы. Я не позволила себе еще больше усложнять ей жизнь. Роза задыхалась под тяжестью долгов, к тому же она так и не пришла в себя после того, что натворила. Преступление отравляло ее. Что ей дала эта месть? Кошмары, приступы тревоги, все более частые, все более тяжелые – я ощущала это в ее картинах, – скрытую боль, чувство вины. И что еще хуже, каждый год, с приближением семнадцатого ноября, дня рождения нашего брата Тома, ею овладевал странный невроз, например, она стала отмечать чьи-нибудь годовщины смерти, забывая при этом о собственном сыне. Позже, много позже, я осознала, какой ранимой была моя сестра. В детстве, видя, что у меня проблемы, она скрывала свои. Она не имела права на боль. Это я присутствовала при трагедии с братом, именно я в подростковом возрасте пыталась свести счеты с жизнью и лечилась в психиатрической клинике. В общем, я причиняла родителям много хлопот. “Роза – трудный ребенок”, – твердили они, говоря обо мне. Моя сестра, чтобы это как-то компенсировать, спряталась под панцирем безупречности и благоразумия. Но если вдуматься, ее детские рисунки уже носили отпечаток грусти. Ей было всего восемь лет, когда погиб Тома.

Ольга сдержала слезы. Она сделала глубокий вдох:

– Если хотите знать, Мигель был в курсе нашей тайны. Когда он снова встретил мою сестру после Революции, она сказала ему правду, думая, что это заставит его уйти. Он не ушел.

Нико, по-прежнему считавший Ольгу виновной, не собирался на этом останавливаться.

– Мы знаем, но не все. Мы так и не нашли Мило и до сих пор не обнаружили убийцу Розы и Мигеля.

Устав от допросов, я попросила сделать перерыв. Ольга предпочла подождать в помещении для допросов. Мы вышли размять ноги.

Нико не отступал:

– И все же… если ей не в чем себя упрекнуть, почему она не рассказала нам это раньше?

Я взяла неделю отпуска, чтобы уехать. Просто для того, чтобы уехать. Одри, моя подруга детства, позволила мне пожить в ее домике на берегу Ла-Манша, вдали от больших городов и от их невыносимой чистоты. В морском курортном городке, который отверг Открытость, центральными властями были установлены камеры и радары, но жители разбили их, потом эти приборы снова были установлены, и их снова разбили. Местные стражи безопасности в городок не совались, они не имели права туда вторгаться, пожарные и спасатели тем более: жители подписали отказ от защиты, как и обитатели Сверчков. Впрочем, в высокий сезон сюда приезжало довольно много туристов. Самые богатые перемещались с эскортом телохранителей и платили частным агентствам, чтобы те обеспечивали безопасность их летних резиденций. На все остальное они оформляли безумно дорогие страховки. Как и большинство французов, я не могла позволить себе такую роскошь и решила взять риск на себя. Мне нужно было сменить обстановку.

Мы с Тессой поселились в доме Одри – вытянутом в длину строении, похожем на корабль. Отделанная деревом гостиная напоминала каюту. Спальни, казалось, покачивались под натиском ветра. Нашим единственным соседом напротив был горизонт, а еще на выступе под окном шумно отряхивались чайки. Мы оставили смартфоны в Бентаме, поэтому не могли ни фотографировать, ни снимать видеоролики, зато собирались запастись воспоминаниями, которые, вероятно, когда-нибудь сотрутся. Мы планировали плескаться в волнах, совершать прогулки на велосипедах, ходить в музей и смотреть на произведения искусства – по-настоящему на них смотреть. Кроме того, нас ждали устрицы, морские петушки, большие крабы, морские улитки и вонголе – все, что добывается в море и пропитано его солью.

Мы не смогли бы показать то, что нам предстояло испытать, – только рассказать об этом. Подобрать точное слово, описать эмоцию, передать цвет, обрисовать лицо. За несколько лет у меня набралось много фотографий на внешних дисках, и хотя одни не представляли для меня никакого интереса, а другие были ценны, я их никогда не печатала. Я знала, где они хранятся – только это имело значение, – я их копила, копила, делилась ими с друзьями, отправляла родственникам, которые не задавали вопросов. Ответы вроде “красиво”, “супер” или смайлика вполне меня удовлетворяли – до следующего раза.

Тесса согласилась на время прервать упоенную, неистовую пляску пальцев по клавиатуре. Мы ходили гулять к красным и зеленым маякам, мы научились испытывать скуку, не такую, как от мимолетных нескончаемых удовольствий, – скуку, которая не надоедала. Тесса уже стала почти взрослой женщиной, и эти каникулы, наверное, были последними, которые мы провели вместе. Я смотрела на нее: она листала комикс, тихонько пощипывая себя за шею. Все в моей дочери – ее характер, ее странные привычки – напоминало мне ее отца.

– Мама, пойдем купаться?

Пока меня не было, арестовали Лу.

Нико даже не поставил меня в известность, я узнала об этом, когда приехала в комиссариат. Он переслал Буарону файл с информацией об Ольге, полагая, что тот ее арестует. Но, прослушав запись допроса, Буарон сделал вывод, что только у Лу имелся серьезный мотив: отомстить за смерть матери.

Нико рассыпался в извинениях:

– Элен, мне так жаль. Он потребовал представить первые результаты. У меня не было выбора.

– Ты знаешь, Нико, что у трусости есть две причины. Первая – слабодушие, и в этом случае ты меня огорчаешь, вторая – тайное честолюбие, и в этом случае ты меня пугаешь. В обоих случаях мы больше не друзья.

Ровно в эту секунду появился Буарон:

– Дорогая Элен, мы бы с удовольствием арестовали Ольгу. Однако все, что у вас есть на нее, – это микрофлешка, найденная во время незаконного вторжения в ее жилище, и подозрительное поведение, о котором сообщила несовершеннолетняя девочка, привлеченная вами к расследованию, также противозаконно. Я вас предупреждал. Судебный процесс из-за этого мог оказаться под угрозой. У вас есть сутки на то, чтобы освободить кабинет.

Нико не смел поднять на меня глаза. Он действительно все слил. Я ему поаплодировала: “Отлично сработано!”

В ожидании суда Лу находилась в предварительном заключении в женской тюрьме в Одеке. В порыве гнева я пролетела через весь город на велосипеде: мне нужно было с ней поговорить. У меня еще не отобрали бейдж, но ждать осталось недолго. Я знала, что Лу невиновна, по очень простой причине: у нее было алиби, в момент преступления ее не было в Пакстоне. На записях с видеокамер в Сверчках мы видели, что она ушла из фотолаборатории в 17:46. Филомена подняла тревогу в 18:22. За такое короткое время Лу никак не могла убить двух человек, тем более в одиночку, перетащить их тела в парк и закопать, так чтобы ее не заметили соседи.

Женская тюрьма в Одеке представляла собой ультрасовременное кубическое сооружение из прозрачного поликарбоната. В каждой камере был установлен душ, японский туалет с перегородками priva-lite, меняющими уровень прозрачности, кровать и стеклодисплей. Снаружи я увидела Лу, лежавшую на кровати. Она смотрела в потолок. Вокруг ее камеры сгрудились фотографы, они хотели заставить ее пошевелиться, свистели ей, кричали, как медведю на ярмарке.

На вахте я добилась, чтобы меня пропустили к мадам Новак для допроса. Меня проводила к ней женщина в белом халате. В коридорах пахло хлоркой. Я вошла. Лу в тюремной робе не поднялась с кровати:

– Не хочу, чтобы они глазели на мое лицо.

– Понимаю. А я не хочу, чтобы они читали по моим губам.

Я достала из сумки медицинскую маску и надела ее, прикрыв рот:

– Вот. Я готова.

Лу так и лежала с закрытыми глазами.

– Я знаю, что ты ни в чем не виновата. Но мне нужно, чтобы ты со мной поговорила.

– Они арестовали меня из-за Надира. Когда комиссар Буарон его спросил, он сказал, что я знала про Розу и Ольгу, знала правду о том, кто есть кто на самом деле…

– А ты не знала? В таком случае зачем хотела переехать в Пакстон? Подозрительное совпадение.

– Это не совпадение. Да, я действительно хотела отомстить. Но Ольге. Я напала на след, изучив файлы Revenge Week, касающиеся смерти моей матери. В них упоминалось ее имя. Мне так и не хватило смелости перейти к действию. И я правильно сделала, потому что теперь я знаю, что она ни при чем.

– Когда Надир узнал историю сестер Делаж, он мог рассказать ее тебе…

– Мог, но не рассказал. Послушайте, если вы пришли меня обвинять, можете отправляться домой.

Лу поднялась и пошла к двери, чтобы выпроводить меня. Я спросила ее, почему, на ее взгляд, Надир солгал.

– Хотел отомстить. Наверное, узнал, что я встретила другого человека. Со всеми этими стеклянными стенами узнать нетрудно. Надир всегда был очень ревнивым.

Уходя, я заверила ее в том, что не сомневаюсь в ее невиновности. Она показала на стены камеры:

– Но я уже не невиновна. Сами видите.

В тот вечер передача “Презумпция виновности” была посвящена “делу Лу Новак”.

Дело Руайе-Дюма сменило имя. Иллюстрацией к выпуску служила фотография из материалов следствия. Бледная, с темными кругами под глазами, Лу выглядела на ней гораздо хуже, чем в жизни. Зачесанные назад темные волосы придавали непривычную жесткость ее нежному лицу. Нужна была ведьма, чтобы сжечь ее на костре и успокоить общественное мнение.

В начале передачи ведущий включил запись с “обвинительными показаниями” соседей. Надир изображал из себя наивного бывшего парня, он описал Лу как “манипуляторшу, которая инспирировала переезд в Пакстон с единственной целью – осуществить свой макиавеллиевский план”. По его словам, она “постаралась соблазнить Мигеля, чтобы усыпить его бдительность”. Филомена, которая снималась в своей гостиной вместе с дочерью Нинон, выставила всю линейку средств бытовой химии, выполняя свои рекламные контракты. По поводу Лу ей особо нечего было сказать, разве только что она “совершенно не ожидала такого от этой прекрасно воспитанной девушки”. Виктора, нежившегося в шезлонге в своем саду, возмущала “тревожная атмосфера, установившаяся из-за этой истории”, однако, сказал он, “надо радоваться тому, что преступница найдена. К несчастью, риски все равно не нулевые, даже в таком безопасном районе, как наш. Кто мог подумать, что в яблоке завелся червь?”. На заднем плане, внутри дома, были хорошо видны Саломе и сын Филомены Артур за игровой приставкой. Ольга в репортаже не появилась.

– Несмотря на наши многочисленные просьбы, она отказалась давать интервью, – сообщил ведущий. – Но совсем скоро, в конце передачи, вашему вниманию будет предложен эксклюзивный материал – разговор с родственницей Лу, живущей в Брюсселе: она согласилась связаться с нами по телефону.

Вина Лу была установлена, хотя ее еще судили. Ее виновность, если прибегнуть к формулировке одной из журналисток программы, казалась вполне “логичной”.

Я выключила стеклодисплей, не дожидаясь результатов опроса: “По вашему мнению, Лу Новак виновна или невиновна?”

По вашему мнению.

Прежде чем покинуть комиссариат, я попыталась в последний раз убедить моих коллег в невиновности Лу:

– На записи с камер видеонаблюдения в Сверчках видно, что она вышла из фотолаборатории в 17 часов 46 минут. Она не могла их убить, это физически невозможно.

Люк Буарон насмешливо посмотрел на меня:

– Мне кажется, вы не упоминали о существовании этой фотолаборатории в своем отчете.

– Тогда это было несущественно для расследования.

– Значит, вы не проявили открытости, так как же можно вам верить?

Я в свое время сделала резервную копию видеозаписей. Она должны была лежать в базе данных. Я попросила Люка взглянуть на нее, “это займет две минуты, не больше”, и пообещала, что сразу уйду. Поднявшись в кабину, я попыталась найти файл, но он был недоступен. Буарон стал терять терпение. Мне на помощь пришел Нико:

– Элен права, Лу действительно была в Сверчках в момент исчезновения Руайе-Дюма. Я свидетель, я сам просматривал эти материалы.

Видео мы так и не нашли. Оно было удалено. Кто-то стер единственное доказательство невиновности Лу.

– Это ты убрал видео? – спросила я Нико.

– Нет, конечно нет.

Люк Буарон подошел ко мне и протянул руку:

– Ваш бейдж.

Я достала бейдж из кармана и отдала ему. Для меня расследование на этом закончилось. Нико вышел на улицу следом за мной:

– Элен, прости, мне очень жаль. Я не должен был все выкладывать Буарону. Но прошу, поверь: видео я не удалял.

Двери трамвая захлопнулись.

Я не поехала прямо домой. Мне нужно было увидеть Давида, сказать ему, как я устала, сознаться, что он был прав, а я ошибалась. Я поверила в дружбу. Поверила в открытость. Ничего этого не существует.

Казалось, Давид меня ждал. Едва увидев, что это я, тут же открыл дверь. Он меня не поцеловал. Сначала долго на меня смотрел, вглядывался в мое лицо. Во мне поселился новый страх. Казалось, все вокруг жаждут мести. Нико расквитался со мной за равнодушие к нему. Надир отомстил Лу. Лу хотела отомстить Ольге, которая хотела отомстить за брата. Мстительность распространялась как эпидемия. Давид вполне мог прогнать меня в тот момент, когда я возвращалась к нему. Мог заставить меня заплатить за прошлое, за то, что я пыталась лишить его права на личные тайны. Мне показалось мало делить с ним жизнь, я вздумала взять под контроль ту ее часть, которая была мне еще недоступна. Открытость разрушила много браков: любовь испарялась, по мере того как ее выставляли напоказ, она разлеталась вдребезги от посторонних взглядов.

Давид меня не прогнал. Он погладил меня по щеке, и его улыбка больше не была ложью, рассчитанной на любопытство прохожих. Его улыбка была обращена ко мне.

Я устроилась у него на груди, как в молодости, когда мне хотелось, чтобы его руки лежали у меня на спине, а пальцы рисовали на ней длинные линии, замедляя мое дыхание. Когда я уснула, он встал, открыл холодильник и стал пить прямо из бутылки. Эти звуки разбудили меня. На стуле у кровати я заметила знакомые перчатки. Пару красных кожаных перчаток поверх байкерской куртки. И я тоже улыбнулась.

Тесса ждала меня к ужину. Я схватила сумку, и Давид не стал меня удерживать. Он только спросил, когда мы снова увидимся. В тот вечер я ушла от него с легким сердцем, уверенная в том, что с будущим еще не покончено.

Суд над Лу прошел без сюрпризов. По форме он был скорым, по сути – радикальным. Будучи обвиняемой, она не получила права на адвоката. Единственным, кто осмелился защищать ее, был Пабло. Он видел ее в тот вечер, когда его семья исчезла, и мог это засвидетельствовать.

– Чего стоит слово человека, который ненавидит наши установления? – возразил Надир, чтобы пресечь прения. – Кроме того, напоминаю вам, что жители Сверчков не имеют права вмешиваться в наши дела.

Лу спокойно изложила свои аргументы:

– Почему вы не спросили у охранников Пакстона, в котором часу я вернулась? Они записывают, кто когда входит и выходит. Уж они-то знают, что меня там не было.

– В Пакстоне частная охрана, – ответил Люк Буарон. – Им платите вы, жители Пакстона. Следовательно, мы не можем доверять их записям, которые, кстати говоря, ведутся довольно неаккуратно…

– А видеонаблюдение в Сверчках? Вы проверили записи?

– Мы не храним материалы с видеокамер так долго.

– Но как я одна могла убить двух человек?

– Мигель получил удар по голове. Это не требует большой физической силы. Что касается Розы, то все соседи подтверждают, что она была неврастеничкой.

– Я ни за что не смогла бы перенести их в парк, учитывая мое телосложение…

– Вы могли волочь их по земле. Мы провели реконструкцию события, парк в двух шагах от их дома. Это, конечно, трудно, но осуществимо.

– И ни один человек меня не заметил? Никто из соседей?

– Виктора и Йохана, дежуривших в соседском патруле, не было дома. Надир ездил развлекаться. Видеть вас в тот вечер могли только Филомена и ее дети, а также Ольга.

Виктор призвал их дать показания. Он пришел на суд в рубашке в голубую полоску и бежевых льняных брюках. На ногах у него были элегантные лакированные оксфорды коричневого цвета, с патиной на носах.

Филомена встала и заговорила уверенным голосом:

– Как я уже объясняла следовательнице, во время исчезновения я помогала детям делать домашние задания. Мы полностью сосредоточились на них.

Нинон и Артур сидели в зале с каменными лицами. Йохан посмотрел на них и принялся энергично кивать, заставляя их последовать его примеру. Они тоже послушно закивали, подтверждая слова матери.

Ольга поднялась на трибуну:

– После обеда я спала. Приняла таблетку снотворного, так что даже не заметила, что стекла были замазаны мылом. Меня разбудила тревога, которую подняла Филомена.

У меня создалось ощущение, что передо мной разыгрывается фарс. Спектакль по басне Лафонтена “Волк и ягненок”. С Лу в роли ягненка. Она попыталась снова и снова представить свои аргументы. Тщетно. Они уже решили ее сожрать, обставив это как судебный процесс.

Подростки в зале дружно, в один момент поднялись с мест и устроили флешмоб. На них были майки с надписью: “Где Мило?” Они молча смотрели на обвиняемую.

Лу приговорили к тридцати годам тюремного заключения. В момент голосования жители района зааплодировали. А Виктор подошел ко мне:

– Я устраиваю у себя маленький аперитив завтра вечером. Такова традиция. После каждого суда мы собираемся то в одном доме, то в другом, чтобы отпраздновать торжество правосудия. Теперь, когда дело закрыто, я хотел бы пригласить вас…

Я уже была готова отклонить его приглашение, но почему-то – возможно, потому что он ожидал отказа, – сказала “да”. Я знала, что больше не вернусь в этот район, никогда не увижу всех этих людей. Мне тоже было необходимо перевернуть эту страницу.

Мы собрались к пяти часам. Виктор только что доделал макет своего прозрачного собора. Стройка должна была начаться в ближайшие месяцы, и он хотел воспользоваться нынешним “праздником”, чтобы представить свой проект соседям. Компактная конструкция длиной полтора метра и шириной шестьдесят сантиметров возвышалась в центре гостиной на черной мраморной подставке.

Гости крутились вокруг нее, чтобы рассмотреть поближе.

– Трогать запрещается, даже чистыми руками, – повторяла Саломе, охранявшая отцовскую работу.

Виктор разглагольствовал о том, что посвятил этому проекту несколько месяцев, что это здание “нейтрально, потому что это не религиозное сооружение, а храм потребления, по образцу Хрустального дворца архитектора Джозефа Пакстона, имя которого носит наш район”.

Кати тронула меня за плечо:

– Я тоже здесь в последний раз. Я только что рассталась со своим приятелем.

Мне было приятно видеть Кати. Я поняла, что эта девушка гораздо умнее, гораздо сообразительнее, чем я себе представляла. Я обняла ее, чего она совсем не ожидала, а я тем более. Она рассмеялась.

– Спасибо, – сказала я ей. – Спасибо за помощь, я восхищаюсь твоим хладнокровием и твоей смелостью.

Кати смущенно опустила глаза. К нам подошла Саломе. Она гладко зачесала волосы и собрала их в высокий тугой хвост.

– Привет, Кати. Говорят, ты уходишь?

Я оставила их вдвоем. Ольга избегала меня. Делала вид, будто меня не видит, переходя от одной группы гостей к другой и держась от меня на почтительном расстоянии. Если я присаживалась в гостиной, она шла посмотреть, как дела у Ханане на кухне, и предложить ей помощь. Если я направлялась в сторону кухни, она замечала старого знакомого, задержавшегося на входе: “Фредерик, как дела? Мы не виделись целую вечность!”

Пока Артур и Нинон охлаждались под электрическими вентиляторами, Филомена и Йохан слушали речь своего друга Виктора, который говорил о соборе как о символе новой цивилизации:

– Это под силу только стеклу! В нем воплощается одновременно открытость и закрытость. Сквозь него все видно, но ничто не доступно. Оно отделяет внутреннее от внешнего, не загораживая вид. Стекло – воплощение компромисса, ценности, которой мы все дорожим. Стекло легко бьется, но не гниет, не разлагается; оно умудряется быть прочным и при этом хрупким. Это материал, который стремится выйти из своего состояния, мечтает о нематериальности, чистоте, облаках… Я думаю, этот собор будет похож на нас…

Соседи слушали его речь как завороженные. Я услышала слово “провидец”. Надир произнес тост за Виктора, “человека, который открыл нам двери в новую эпоху”. Виктор поднял бокал:

– За эру стекла!

– За эру стекла! – хором подхватили остальные.

Когда стемнело, гости стали понемногу расходиться. Я отметила про себя, что Нико не пришел ни на процесс, ни на аперитив. Филомена на прощанье махнула мне рукой. У нее был красный нос. Наверное, из-за шампанского. Соседи пребывали в прекрасном настроении, пожалуй, все, кроме Ольги, которая незаметно ускользнула, воспользовавшись очередной волной отбывающих.

Я открыла шкаф для обуви, чтобы забрать свои кроссовки. Пока завязывала их, слушала разговор Виктора с Йоханом, который планировал отхватить кусок территории Сверчков, чтобы построить там дома-виварии:

– В городе не хватает места, нам трудно разместить всех желающих. Думаешь, получится?

Виктор попросил его говорить тише:

– Обсудим это в более спокойной обстановке.

Когда я уже собиралась уходить, что-то меня удержало. Я повернула назад. В обувном шкафу ровными рядами стояла обувь Саломе и Виктора, безупречно чистая и натертая. Нет, мне не почудилось: ни на одном ботинке, включая оксфорды Виктора, в которых он накануне приходил в суд, не было шнурков.

Мило был в этом доме совсем недавно, не позднее прошлой ночи, возможно, находился в нем прямо сейчас. Мне нужно было поговорить с Нико.

Мне не составило труда убедить Нико. С тех пор как меня уволили, он был передо мной в долгу. Я не сомневалась, что Мило все еще в Пакстоне, может, прямо в доме у Виктора.

– Ольга регулярно ходит в этот дом. Это как-то связано, разве нет?

Нико кивнул. Он согласился обыскать дом Виктора без разрешения Люка Буарона.

– У нас нет законных оснований проводить обыск, но я готов сходить туда сам. Думаю, Идрис составит мне компанию.

– Видимо, я не смогу пойти с тобой?

– Нет, не сможешь.

Он стал собираться, а я покосилась на кровать-саркофаг. Он перехватил мой взгляд:

– Я выставил ее на продажу. Мы с ней похоронили столько историй.

– В тот день… Извини, я не должна была уходить вот так…

Нико приложил палец к губам, требуя, чтобы я замолчала. Он убрал пистолет в кобуру и, секунду помедлив, вытащил его и прицелился в меня. Не успела я среагировать, как он с усмешкой опустил ствол:

– Уйди из моего дома, если не хочешь, чтобы я тебя поцеловал.

Мило нашли живым в доме Виктора Жуане. Он очень исхудал, и вся левая сторона его тела носила следы ожогов. Нико сам провел опрос мальчика в непрозрачной комнате на одном из верхних этажей комиссариата. Я не могла присутствовать, но он мне все рассказал.

Он описал мне лицо мальчика, его черные, очень черные глаза, которые он щурил от дневного света, живость ума, лукавую манеру говорить, кудрявые волосы и шрам на левой щеке: один мальчишка оцарапал его еще в детском саду. Мило сжимал в руках Веревочку и говорил, что она его спасла.

Все началось после того случая с птицей, пресловутого “инцидента”. В тот же вечер Артур, сын Филомены, вместе с приятелями дождался Мило у школы и стал ему угрожать: “Ты знаешь, что делают с убийцами?”

Мило не обратил внимания на это предупреждение. Они всегда относились к нему враждебно, не имея на то особых причин. Мило пребывал в своем собственном мире, часто опаздывал в школу, порой хитрил и был очень чувствительным, и это раздражало других учеников. Но теперь у них появился конкретный повод. Они считали, что выполняют законную миссию – убить чудовище, и, похоже, ничто не могло их остановить. Каждую ночь Артур наводил свою лазерную указку на лицо Мило, чтобы разбудить его и напугать. Куда бы ни пошел Мило, ему старались навредить. Другие дети давали ему понять, что не оставят его в покое, что всюду его достанут – в школьном дворе и даже дома. Система Открытости позволяла преследовать его и после школы, благодаря стеклянным стенам. Мило больше негде было скрыться. На него шла постоянная охота. Артур ему угрожал:

– Скажешь хоть слово своему отцу, мы тебя убьем.

Артур открыл свой секрет Саломе, и она тоже пожелала участвовать:

– Лазерной указки недостаточно. Предлагаю перейти к чему-нибудь более серьезному. Избавимся от этого червяка.

Девочка-подросток, садистские наклонности которой поражали воображение, ради забавы выкопала яму в детском парке, закрытом после несчастного случая. Она попросила Артура помочь “вырыть ее еще глубже, чтобы получилась настоящая могила”, потом они в школьном мессенджере отправили фото этой ямы Мило. Мальчик перестал спать, он извелся от страха. Из зоопарка выпустили стаю животных, и они накинулись на зверька, свободе которого всегда завидовали. Их жестокость, годами крепко связанная, прорвалась наружу, тем более что им казалось, будто они борются за “правое дело”. Конечно, это был только предлог. Насилие стало неминуемо.

Семнадцатого ноября 2049 года это неотступное преследование приняло трагический оборот. Идея принадлежала Саломе. Макиавеллиевский план. Она хотела “облить” Мило – вроде бы ничего страшного. В тот день она дала Артуру бутылку холодной воды и подробно объяснила свой план: “Я его загоню в парк, а когда он поравняется с тобой, ты его обольешь”.

Артур согласился.

Когда Мило оказался рядом, Артур открыл бутылку и вылил на него, как и было условлено. Мило взвыл, стал кричать, истошно, пронзительно кричать, слишком громко для того, кого облили обычной холодной водой. Мигель услышал из дома душераздирающие крики сына. Когда он прибежал, Мило лежал на земле, кожа у него на шее растрескалась и местами облезла до мяса. В последний момент Саломе заменила минеральную воду соляной кислотой.

Артур был потрясен:

– Я думал, там вода, клянусь вам, Саломе дала мне бутылку, это все Саломе.

Пока Ольга хлопотала, оказывая помощь ребенку, Мигель взял ружье и пошел к Филомене и Йохану.

– Мама умоляла его остановиться, не делать глупостей, но он был слишком зол, он ничего не слушал, – рассказал Мило.

Он не знал, что случилось потом. Помнил только, что проснулся утром в подвале, “такой большой комнате, где было холодно и горел желтый свет”. Ольга приходила его навестить каждый день, приносила поесть, меняла повязки и давала обезболивающее: “Ольга ко мне хорошо относится”. По ночам она иногда позволяла ему подниматься наверх, чтобы подышать свежим воздухом. Тогда-то он и понял, где находится:

– Тайник был у Виктора. Ольга мне сказала, что нужно скрываться, пока меня не перестанут доставать.

У Виктора под гостиной был устроен бункер. Открытость запрещала иметь подвалы, но, будучи архитектором, он сделал для себя исключение.

– Осторожность лишней не бывает, не так ли? – прокомментировал Нико.

В последние недели Ольга и Виктор ослабили бдительность. Мило дольше задерживался наверху. Прошлой ночью он воспользовался этим, чтобы сделать себе новую Веревочку, сняв шнурки со всех ботинок в шкафу.

Мальчик больше ничего не знал. Нико было тяжело, он выдвинул стул, сел и, глубоко вздохнув, снова заговорил:

– В конце он стал тереть глаза, как маленький ребенок, ему очень хотелось спать. Он взял меня за руку и, уже засыпая, прошептал: “Мои родители не вернутся, да? Веревочка мне все рассказала”. Мне не хватило духу ему ответить.

Когда Люк Буарон узнал правду о гибели Розы и Мигеля, он немедленно проинформировал обо всем Габриэль Бока. Как основательница “Гражданской открытости”, она была гарантом коллективной безопасности. Такого рода событие, как дело Руайе-Дюма, могло поставить под угрозу это общественное движение.

Нас с Нико вызвали в министерство. Нам предложили подписать “документ о неразглашении”. Никто ни о чем не должен был знать.

Нико отказался. Он вспомнил мою реплику о трусости и решил показать мне, что может быть смелым. Габриэль Бока спросила у меня, как я намерена поступить.

– Как Нико, – ответила я.

Тогда Бока предложила нам сделку:

– У вас два варианта: вы начнете говорить, и Мило отправят в сиротский приют, или вы промолчите, и он будет жить с дедушкой в Сверчках. В первом случае Нико придется сдать свой бейдж. Во втором случае он его сохранит. И последнее: в обмен на ваше молчание мы обязуемся освободить Лу.

Стоит ли говорить, что мы немедленно все подписали. Мы не смогли оставить Лу гнить в тюрьме, зная, что она невиновна. Мне легче было стерпеть, что обитатели Пакстона гуляют на свободе.

Семнадцатого ноября 2049 года, после нападения на его сына Мило, Мигель пригрозил Филомене, Виктору и Йохану подать иск против их детей.

Артур и Саломе уже представляли себе, как их обвинят в покушении на убийство. Совет собрался в доме Ольги, которая оказывала помощь Мило. Роза хотела позвать стражей безопасности – “немедленно, я не хочу больше ждать, вы такое сделали с моим сыном”, – она прижимала ладони к щекам, как будто хотела содрать с себя лицо, кричала, плакала, ведь Мило чуть не убили. Виктор предложил им деньги, чтобы Мило отказался свидетельствовать в суде, “два миллиона, – сообщила Ольга, когда давала показания, – он знал, чем рискует его дочь Саломе”.

Однако Мигель не удержался и напомнил ему, что “после дела Жюля Перетти можно сажать в тюрьму детишек начиная с семи лет. Разве не вы проголосовали за этот закон? Всего несколько месяцев назад твою дочь, дорогой Виктор, которой, кажется, еще нет тринадцати лет, никто бы не судил. Что касается тебя, Филомена, то что говорить о твоем сыне? Ему только что исполнилось девять. Я не намерен вас щадить. Вы считаете, что такое может случиться только с кем-то другим… преступные наклонности, жестокость, уголовщина… но когда речь о ваших собственных детях…”

– Виктор предложил три миллиона. Мигель плюнул на его лакированные ботинки, – рассказала Ольга. – Потом разыгралась жуткая сцена, свидетелями которой были многочисленные соседи по району. Никто не вмешался. Все последующие недели и месяцы никто не упоминал об этом случае. Их обвинили бы в неоказании помощи человеку, находящемуся в опасности. К тому же, когда ты живешь в комфорте, кто рискнет все разрушить? Их глаза были соучастниками преступления. Они видели, как Йохан и Виктор схватили Мигеля за руки. Он стал сопротивляться, отбиваться и, отшвырнув Виктора, изловчился и сел верхом на Йохана, чтобы утихомирить его. Йохан дергался, оскорблял его. Мигель занес над ним кулак, Виктор схватил с моего столика бронзовую статуэтку – миниатюрную статую Свободы, которую сестра привезла мне из Штатов, – и раскроил ему череп. Меня словно парализовало. К счастью, Мило уснул: я дала ему таблетку морфина. Мою сестру трясло. Она обезумела от горя. Они сочли, что она не способна сохранить тайну, и решили, что лучше ее тоже убить. Филомена натянула ей на голову пластиковый пакет и туго обвязала скотчем вокруг шеи. Йохан связал ей руки, и они стали ждать, когда она задохнется. Потом они пошли в дом Руайе-Дюма и намылили стекла, чтобы казалось, будто они уехали сами. Йохан и Виктор вдвоем похоронили тела в детском парке: им посоветовала это сделать Саломе, которая еще раньше выкопала там яму. В 18:22 Филомена подняла тревогу.

Соседи не тронули Ольгу, так же как и Мило, который ничего не видел. Виктор предложил спрятать мальчика в бункере, пока они не придумают, что делать дальше. Ольге поручили позаботиться о нем. Она знала, что ее ждет, если она заговорит.

Ей это дали понять со всей открытостью.

Бывают такие годы, когда один считается за два. За этот год я сильно изменилась.

Солнце украсило мою кожу несколькими коричневыми пятнышками, по волосам рассыпалась седина, но ни один из этих внешних признаков не был таким явным, таким очевидным, как внутренние перемены, произошедшие во мне. Я больше не нуждалась в том, чтобы на меня смотрели и тем более рассматривали: я избавилась от посторонних взглядов.

Не буду утверждать, что жизнь в Сверчках всегда легка. Мы отказались от наших прав, от нашей безопасности и стали реже видеть нашу дочь: Тесса решила остаться в Бентаме, они с Кати пополам снимают дом. Но я ни о чем не пожалела. В просвечивающих насквозь кварталах стены были зеркалами, отражавшими размытые силуэты. Чувства плутали и терялись в стеклянных лабиринтах, где им не за что было зацепиться, они скользили по коже, не задерживаясь у нас внутри. Давиду казалось, что он там постепенно сотрется и умрет. Мы отдалились друг от друга и от наших ближайших соседей, хотя целыми днями только и делали, что за всеми следили.

С тех пор как мы оттуда уехали, я обрела почву под ногами. Я снова стала получать удовольствие от самых простых вещей, которые считала утраченными: теперь, когда мы собирались где-нибудь поужинать, я могла закрыть дверь в свою комнату, примерить наряды, так чтоб Давид меня не видел, и поразить его своей элегантностью. Достаточно ослепнуть на один день, забыть о себе на какой-то момент, чтобы заново себя узнать. Нужно находить время мечтать, чтобы глаза отдохнули от того, что успели увидеть.

Мы с Давидом выкупили книжный магазин в Сверчках.

Пабло помог нам, он был знаком с владельцем, другом Мигеля. Я не стала скрывать от него правду. Он узнал, как разбили голову его сыну и как задушили невестку. Каждую субботу Пабло приносит цветы на их могилы. Он берет с собой Мило, и они вдвоем стоят в раздумьях перед каменными стелами, вокруг которых разрастается девичий виноград и звездчатый жасмин. Книгу стихов Мигеля они отдали Лу. Она часто к ним приезжает и печатает фотографии в лаборатории.

Нико остался в Бентаме. Он решил забыть и жить дальше.

У меня не получилось, поэтому я решила нарушить запрет. Обо всем написать. Не думаю, что это на что-то повлияет. И не думаю, что человеку становится легче, когда он пишет. Просто он оставляет следы, вот и все. Бередит свою боль, выражает невозможность говорить, неспособность действовать. Сколько бы мы ни заполняли буквами страницы, тетради, книги, мы все равно упираемся в тупик: мы не открыты для себя самих.