«Карусель» — сборник серии «Мастерская», в который включены повести и рассказы ленинградских писателей-юмористов: С. Альтова, В. Верижникова, М. Городинского, Э. Дворкина, К. Мелихана.
Иногда приходится слышать, что роман должен быть только лишь произведением искусства, романист не должен ни поучать, ни проповедовать. Быть может, это требование подходит автору романов, но оно не подходит юмористу. Юморист не должен становиться проповедником, он не должен становиться учителем жизни. Но если он хочет, чтобы его произведения жили вечно, он должен и учить и проповедовать…
Я всегда проповедовал. Когда юмор, неприглаженный, по собственному почину входил в мою проповедь, я не прогонял его, но я никогда не писал свою проповедь для того, чтобы смешить.
Семен Альтов утверждает, что он давно и плодотворно работает «над темой идиотизма», что позволяет наиболее полно раскрыть окружающую действительность.
Умело сочетая лиризм, трагизм и комизм, автор иногда достигает подлинных вершин профессионализма. Наверно, поэтому творчество Альтова близко и понятно нашему читателю.
16 сентября сего года произошло ДТП на Посадской улице. Водитель грузовика Кубыкин, заметив женщину, которая стояла на пешеходном переходе, затормозил, пропуская пешеходку. Гражданка Рыбец, которой ни разу в жизни ни одна машина и даже лошадь не уступала дорогу, продолжала стоять, ожидая, когда машина проедет.
Кубыкин, убедившись, что женщина переходить не собирается, тронулся с места, Рыбец, видя, что грузовик едет медленно, прикинула, что, как обычно, успеет проскочить, и бросилась через дорогу. Водитель резко затормозил и сделал жест рукой, мол, проходите, гражданочка!
Рыбец истолковала жест в смысле «проваливай, пока не переехал!» и метнулась на тротуар обратно, дожидаясь, по ее словам, «когда этот псих проедет». Водитель, решив, что женщина странная, на всякий случай дал предупредительный гудок. Рыбец сообразила, что он гудит, приняв ее за глухую, и покачала головой, мол, я не такая глухая, как вам кажется.
Кубыкин расценил качание головой как «переходить отказываюсь» и, кивнув, поехал. Рыбец решила, что кивком он дал понять: «Еду медленно, проскочишь!» — и рванула наперерез. Грузовик встал. Рыбец остановилась, не зная, с какой скоростью он поедет, без чего не рассчитать, с какой скоростью надо перебегать. Кубыкин пришел к выводу — женщина сумасшедшая. Дав задний ход, он скрылся за углом, чтобы она успокоилась и перешла. Рыбец разгадала маневр так: водитель хочет разогнаться и выскочить на полном ходу! Поэтому переходить не стала. Когда Кубыкин через сорок минут выехал из-за угла, женщина стояла на тротуаре как вкопанная. Грузовик попятился, не зная, чего от нее ждать. Кубыкин, предчувствуя, что добром это не кончится, решил сделать крюк, проехать другой дорогой. Когда грузовик опять скрылся, Рыбец, не зная, что этот тип задумал, в панике бросилась бежать проходными дворами с криками: «Убивают, спасите!»
В 19.00 на углу Посадской и Бебеля они вылетели навстречу друг другу. Кубыкин едва успел затормозить. Рыбец едва успела перекреститься.
Поняв, что «не раздавив ее, грузовик не уедет», она показала Кубыкину кукиш, мол, не раздавишь!
Кубыкин, у которого, по его словам, уже плыли перед глазами круги, увидев в красном круге кукиш, принял его за дорожный знак «Водитель! Освободи проезжую часть!» и выехал на тротуар, освобождая шоссе идиотке.
Рыбец, сообразив, что водитель в доску пьян и будет давить ее на тротуаре, где могут пострадать посторонние люди, приняла единственно верное решение: бросилась навстречу машине, решив принять удар на себя.
Кубыкин дал задний ход. Рыбец сделала то же самое. Так они маневрировали часа три. Стало смеркаться.
И тут до Кубыкина дошло: тетку в детстве хорошо переехали, а он, очевидно, похож на водителя, который ее недодавил! Чтобы она его не боялась, Кубыкин натянул на лицо черные колготки, которые купил жене.
Вглядевшись, Рыбец опознала в Кубыкине особо опасного преступника, фото которого было напечатано в газете. Рыбец решила его обезвредить и с криком «Ура!» метнула в машину бидон молока. Кубыкин вывернул в сторону и врезался в фонарный столб, который, падая, придавил некоего Сидорчука, которого действительно пять лет разыскивала милиция.
Вот так, благодаря решительным действиям граждан, был задержан особо опасный преступник.
Провожающие уже вышли из вагонов, когда по перрону промчался человек с чемоданом.
Добежав до шестого вагона, он ввалился в тамбур и, протянув проводнице билет, вздохнул: «Фу ты, еле успел!»
— Минутку! — строго сказала девушка в пилотке. — Успели, да не туда. Это не ваш поезд!
— Как не мой? А чей? — испугался пассажир.
— Наш двадцать пятый, а у вас на двадцать восьмой. Он час назад ушел! До свидания! — проводница выпихнула мужчину на перрон.
Тепловоз гукнул, и состав медленно тронулся с места.
— Постойте! — закричал пассажир, набирая скорость вместе с поездом. — Я купил билет! Дайте влезть! — Он ухватился рукой за поручень.
— Я тебе влезу! — рявкнула проводница. — Руки уберите взад! Не лапайте чужой поезд! Бегите в кассу, поменяйте билет, тогда сажайтесь, если догоните! Или дуйте к бригадиру! Он в десятом вагоне едет!
Гражданин прибавил скорость и, поравнявшись с десятым вагоном, завопил в открытое окно:
— Извините! У меня билет в шестой вагон, а она говорит: не на мой поезд!
Бригадир, поправляя перед зеркалом фуражку, не оборачиваясь, сказал:
— У меня сейчас обход состава. Если нетрудно, загляните минут через тридцать!
Через полчаса он вернулся и, взяв через окно билет, начал его разглядывать.
— Все в порядке! Во печатают, да? Ни черта не разберешь! Скажите Гале, я разрешил.
Пассажир сбавил скорость и, поравнявшись с шестым вагоном, закричал:
— Галочка! Это я! Вам привет от бригадира! Он сказал: сажайте меня!
Девушка недовольно посмотрела на билет:
— «Он сказал»! У вас тринадцатое место! Вот! А на нем уже едет женщина! Незамужняя! Что вы с ней на одной полке делать будете? Не посажу! Так бригадиру и передайте!
Мужчина чертыхнулся и побежал разбираться.
Состав давно набрал скорость и грохотал на стыках.
Пассажиры начали раскладывать на столиках ужин.
— А ведь хорошо бежит товарищ. Я в его годы по утрам тоже, бывало, как выбегу! — сказал пассажир в тренировочном костюме, прожевав бутерброд с колбасой. — Могу поспорить: дома он будет раньше нас!
Пассажир в бобочке перестал нарезать огурец и заметил:
— По асфальту-то каждый может. Посмотрим, как он по болоту пойдет, родимый!
…Мужчина с чемоданом продолжал мотаться по шоссе вдоль поезда от проводницы к бригадиру и обратно. Он был уже в трусах, майке, но при галстуке.
В это время по вагонам пошли ревизоры.
— Кто это там бежит?
— Да вроде с нашего поезда, — сказал кто-то.
— С вашего? — Ревизор высунулся в окно. — Товарищ! Эй! А билет у вас есть?
Бегущий кивнул и полез в трусы за билетом.
— Не надо! Верю! Надо людям верить! — сказал ревизор, обращаясь к пассажирам. — Бегите, товарищ! Бегите себе, раз билет есть! А то, знаете, некоторые зайцем норовят! За государственный счет! Счастливого пути!
В купе ехали бабушка с внучкой и двое мужчин. Бабушка начала кормить девочку с ложечки, приговаривая:
— Это за маму! Это за папу! Это за того дядю, который бежит к своей бабушке!
Мужчины при этом чокались и повторяли: «За папу! За маму! За того мужика!»
Проводница пошла разносить чай. Проходя мимо окна, за которым маячил пассажир, она спросила:
— Чай пить будем?
Тот замотал головой.
— Ну как хотите! Мое дело предложить! — обиделась проводница.
Пассажиры начали укладываться спать. Четыре женщины долго метались по вагону, менялись местами с соседями, чтобы оказаться в одном купе без мужчин. После долгой торговли удалось выменять девичье купе целиком. Счастливые, женщины лениво переодевались ко сну, и тут дама в красном халате заметила в окне бегущего мужчину с чемоданом.
— Девочки! Он все видел! — Она возмущенно рванула занавеску, и та, естественно, упала с металлическим штырем на стол. Женщины завизжали, пряча свои прелести кто куда.
Наконец занавеску приладили, в темноте долго говорили о том, какие наглые пошли мужики и где их взять. Расслабленные воспоминаниями, задремали. И тут дама в спортивном костюме вскочила:
— Девочки, послушайте, что он делает? Ухает, как паровоз!
— Да это паровоз и есть! — сказала женщина с нижней полки.
— Не надо! Паровоз делает так: «У-у-у…», а этот: «ух-ух!». Мне сны нехорошие приснятся! — Дама в красном халате постучала в стекло:
— Можно потише?! Вы здесь не один.
…Человек бежал. Может, открылось второе дыхание, но бежал он с каким-то сияющим глазом. И внезапно запел: «По долинам и по взгорьям…»
Старичок в панаме, читавший газету и близоруко водивший носом по строчкам, прислушался и сказал:
— Запел! Точно сумасшедший! Из больницы сбежал!
— Не из какой не из больницы, — мужчина в пижаме зевнул. — Автостоп называется! Люди бегут автостопом. Так всю страну можно обежать. Дешево, удобно и чувствуешь себя человеком, потому что ни от кого не зависишь. Бежишь по свежему воздуху, а тут духота и обязательно кто-то храпеть будет! Обязательно!
Проводница шестого вагона сидела в купе и шумно пила чай, поглядывая в окно. Там в свете редких фонарей мелькал человек с чемоданом. Под мышкой, откуда ни возьмись, у него появился транспарант: «Добро пожаловать в г. Калинин!»
И тут проводница не выдержала. Чуть не вывалившись в окно, она заорала:
— Издеваетесь?! Ни днем ни ночью нет покоя! В глазах рябите! Убирайтесь отсюдова!
Пассажир странно улыбнулся, дал гудок и рванулся вперед.
Навстречу ему на всех парах из Москвы несся и непрерывно гудел грузный мужчина с чемоданом в правой руке и с женой в левой.
15 мая. Сегодня в 12.30 ушел от жены в открытое море… Не могу больше жить на одной и той же суше, ходить по одним и тем же улицам! Нет больше сил видеть лица, противные даже со спины, язык не поворачивается вежливо врать одно и то же. Так иногда тянет в открытое море, хоть из дома уходи! Что я и сделал сегодня, а надо было лет десять назад!
Своим беспримерным подвигом хочу доказать, что человек может выжить не только среди людей, но и без них. К тому же так хочется что-нибудь открыть, назвать своим именем.
Настоящий мужчина должен хоть что-то назвать своим именем! Чтобы потом не было разговоров, на моей лодке «Санта Лючия» все честно, никаких удобств: ни жены, ни телевизора, ни еды. Питаться буду исключительно планктоном, которого взял несколько килограммов.
Я в открытом море! Землей и не пахнет! Кругом сплошная вода! Светит солнце и никакой тени, кроме моей собственной. До чего же хорошо кругом!
16 мая. На горизонте показалось неизвестное мне судно «Академик Петров». Мне что-то просигналили флажками, после чего хотели взять на абордаж, но я не дался. Тогда меня флажками обматерили и оставили в покое в открытом море.
Снова тишина! Ни души! Вода, солнце и я. Сижу в одних трусах, дурею. Почему я не ушел в открытое море раньше?! Тут не надо бриться, носить брюки, разговаривать, когда не хочется, улыбаться черт знает кому. Не надо выносить мусорное ведро, уступать место женщине! Ни людей, ни машин!
Ощущаю, как разглаживаются морщины на лице и складки у рта. Глубоко дышу порами. Аппетит зверский. Сейчас бы мяса с картошечкой! Поел планктона и лег спать.
17 мая. Попал в сильное течение. Кажется, в Гольфстрим. Гольфстрим был весь в масле и другой гадости. Что за манера сливать всю дрянь с земли в воду? Расковыряли сушу, смешали атмосферу с грязью, так еще и воду мутят! Какой же это прогресс, если скоро каждый сможет на автомашине выехать на природу, а природы и в помине не будет?!
Поймал рыбешку, выжал из нее все, что мог, выпил полученный сок. Кажется, это был бензин.
Ночью не спал. Смотрел на звезды. Над морем они совсем другие. Большие и мокрые. Неужели и там живут? Интересно, какие у них женщины? Высокие или блондинки?
Что-то Валя моя сейчас делает? Небось ревет белугой.
18 мая. Переименовал судно из «Санта Лючия» в «Валентину». По горло в ледяной воде полдня выскабливал ногтем старое название и писал на борту авторучкой новое. Три раза шел ко дну, потом обратно, но все-таки переименовал! Сделал сам себе искусственное дыхание и, чтобы не окоченеть от холода, выпил немножко планктона.
Перед сном открыл необитаемый остров. Назвал его «Валентинины острова» и нанес на карту.
Ночью опять смотрел на звезды. Пузырев из 56-й квартиры уже наверняка приперся домой, жену лупит. Потолок у нас дрожит, штукатурка на ковер сыплется…
А надо мной никакая штукатурка не сыплется! Только иногда звездочка упадет в воду, да и то почти неслышно. Интересно, лифт починили? Вторую неделю починить не могут, бездельники!
19 мая. На горизонте показалась земля. Подгреб к ней и увидел на берегу живых туземцев! На наших похожи, только смуглее. Одеты своеобразно: набедренные повязки на голое тело, а некоторые еще и в лифчиках. Очень красивое зрелище.
Попытался войти с ними в контакт с помощью английского словаря. Не вошел. Местные жители не понимали меня ни по-французски, ни по-испански. Кое-как объяснился с дикарями по-русски. На градусник и зубной порошок выменял много разного планктона. В мою честь был дан обед с песнями, танцами и даже маленькой дракой. Туземцы уговаривали меня остаться, предлагали высокооплачиваемую работу, но я отказался, несмотря на дочь вождя в красном купальнике. Мое кругосветное путешествие еще не закончено, глупо бросать такое мероприятие на полпути!
Ушел от них в открытое море. Внезапно донеслось женское пение. Это была песня на слова Ильи Резника: «А я говорю: роса, говорю, она говорит — мокро…» Думал, сойду с ума: так захотелось повернуть обратно! Но вспомнил аналогичный случай с Одиссеем и сиренами. Плача, привязал себя к мачте, заткнул уши планктоном и только тогда смог плыть дальше.
И снова кругом вода! И ни души! И ни тела!
20 мая. Пока не затекли ноги, стоял на цыпочках: смотрел, нет ли где хоть какой-нибудь земли! Пусто. Одна вода! Наводнение, что ли?
Черкнул Вале записку. Запихал ее в бутылку из-под планктона и бросил в открытое море. Интересно, сколько идет отсюда бутылка до нашего города?
21 мая. Увидел родное судно «Академик Петров». Замахал белыми трусами и закричал: «SOS!» — но «Петров» не среагировал. Попробовал взять его на абордаж, но «Петров» дал деру!
Целый день пил планктон и пел песни народов мира. Спел все, что знал, сто раз и сорвал голос.
Сколько можно плыть?! А еще говорят: земля круглая! Вранье! Пропаганда!
Три часа стучал по борту кулаком азбукой Морзе: передавал в эфир сигнал бедствия. Ни ответа ни привета! Вот так у нас думают о людях.
22 мая. Ровно в четыре часа плюнул на свой беспримерный подвиг. Натянул на мачту рубашку, штаны, майку, трусы и под всеми парусами полетел домой. Хватит! Нашли дурака! Чувствую, что немного — и свихнусь.
23 мая. Иду полным ходом. Скорость 20 узлов. Остались позади Америка, Австралия, Копенгаген, Петрозаводск.
Показалась родная земля! Из последних сил подгреб к берегу. Сразу же ко мне бросились люди. Двое начали отталкивать лодку шестами, а третий закричал, что посторонним здесь причаливать запрещено. При этом все трое здорово ругались. Ну вот я и дома…
7 июня. Позавчера вышел из больницы. Лечили от невроза. Сижу дома, курю. С потолка сыплется штукатурка. Это Пузырев.
Еще вчера из окна был виден кусочек моря. Сегодня его закрыл девятый этаж нового дома. Больше смотреть не на что. Кругом одна суша.
Ночью не спал. Смотрел в потолок и видел звезды. Большие и мокрые.
— Скажите, это восемнадцатый вагон?
— Нет.
— Спасибо. А где восемнадцатый?
— Нет восемнадцатого.
— Спасибо… Но у меня же билет в восемнадцатый!
— Туда и бегите.
— Бегу… Так вы говорите — нету?!
— Конечно, нету.
— Так куда бежать?
— Бегите согласно билету. На месте разберетесь.
— Понятно… На каком месте, если вы говорите, его нету?
— Бегите! Бегите! Вон сколько народу в восемнадцатый кинулось! Что ж они, по-вашему, все дураки?
— Бегу!.. А как бежать туда, куда нету?
— А как все бегут? Быстрей, а то опоздаете!
— Не беспокойтесь. Было бы куда бежать! Если есть цель, меня не остановишь!
Действительно, жизнь полосата, как зебра. Да еще истинный цвет полосы — черный был или белый — проступает не сразу, а какое-то время спустя.
Сергей Михайлович Песочихин вел отсчет с того дня, когда Вика Глебушкина, женщина незамужняя, если честно, «без стыда, без совести», опять явилась на работу для того, чтоб похвастаться. В этот раз давала отнюхивать французских духов с манящим названием «Тайна какой-то мадам». В золоченой коробочке лежал нагишом стройный флакон фиолетового стекла. Сослуживцы растопыривали ноздри, стараясь унюхать побольше, выдохнуть поменьше, Женщины при этом вздыхали так, что было ясно: «С такими духами полюбит любой, а без них кому ты нужна…»
Мужчины пожимали плечами, хотя запах был недурной. Митюков долго мучился: «Где-то я это нюхал, но где?» — и вдруг вспомнил:
— «Изабелла»! Помните, портвейн молдавский красного винограда? Вылитая «Изабелла»! Точь-в-точь запашок!
— Дурак алкоголический! — обиделась Вика и, хлопнув дверью, пошла хвастаться «Изабеллой» по этажам. Целый день ее не было. Коробочка осталась лежать на столе. Песочихин уперся в нее глазами с такой лютой жадностью, что коробочка дергалась.
Неужели он никогда не сможет подарить жене такие духи?! Черт побери! До чего унизительно сознавать — и это не для тебя, и мимо того проходи и не нюхай! А ведь так хочется! Вдруг бы духи освежили супружеские отношения, которые с годами потеряли былую прелесть и превратились в дурную привычку…
Целый день Песочихин изводил себя подобными едкими мыслями, а за пять минут до конца рабочего дня вдруг хапнул коробочку из-под духов и скоренько вышел.
«Тьфу, глупость какая! — думал он, втиснувшись в потный автобус. — Как мальчишка! Совсем опупел! Коробка-то зачем?»
В лифте Сергей Михайлович открыл коробочку и пошатнулся. На атласной подушке разлегся изящный флакон!
«Когда она положила обратно, дура?! Украл, что ли? Фу, как нехорошо получилось! Вернуть немедленно!.. Ага! «простите, нечаянно украл!» Нет, нет! Оставить себе?.. Да как же я буду в глаза собакам смотреть, а Вика точно собак вызовет! Эти суки по запаху… Но никто же не видел! У нас сплошь порядочные, значит, можно подумать на каждого… Подарю своей Милке! А скажу, что нашел. Не всю жизнь терять, разок и найти что-то можно!»
Мила была поражена. Ласкала флакончик, прижимала к груди и нюхала, нюхала осторожно, боясь вынюхать запах.
На ночь она, как ребенок, положила флакон под подушку. Изысканный запах обволакивал мозг Песочихина, и снилось Сергею Михайловичу, будто наконец он спит с чужой женщиной, или со своей, но не он…
Конечно, на работе был жуткий скандал со слезами и воплями. Вика била по столу кулачками, голосила: «Ворье, все ворье! Как без этих духов прикажете жить одинокой женщине?! Как?! Сегодня же руки на себя наложу и записку оставлю, из-за кого… Всех посадят…»
Песочихину со страху казалось, будто от него разит «Изабеллой». Но духи не нашли и никто не повесился. На всякий случай Сергей Михайлович для маскировки жрал неделю чеснок, и оказалось, не зря: все переболели гриппом, а он воздержался.
Через месяц Вика вдруг заявилась в таком сногсшибательном платье из-под Парижу, что учреждение прекратило работу. Везде погас свет, встали лифты, вода из кранов не текла.
Это платье!.. Ну, словом… черт бы его побрал!.. И вроде бы та же материя, пуговки, ниточки… Но спереди две такие… и тут… на плече вокруг шеи под грудь… от бедра по ноге узенько щель, где виденьем чулочек… Эх, молодцы французы, сволочи!
И сразу всем стало ясно, чем мужчина отличается от женщины, — платьем! Вырез платья волновал больше, чем грудь! В узком разрезе на миг появлялась нога, и опять-таки видение ножки в разрезе томило сильней, чем все ноги Вуравиной, торчащие из-под мини-юбки. В этом не было тайны. А Викино платье было сшито из тайны, притягивало как магнит. Песочихин смотрел не мигая, забывая дышать.
Он желал это платье до потери рассудка! Бывало, он в жизни чего-то хотел, но безнадежно, если так можно сказать, без души. А тут воздух сгущался, от глаз к платью пробегала искра. Запахло горелым. Песочихин пытался с собой что-то сделать, уговаривал, что платье ему ни к чему и размер не его, да и вырез слишком уж смелый… Сергей Михайлович явно сходил с ума.
Домой Песочихин брел как в тумане, не соображая, какой дорогой идет. В прихожей долго шарил по стенам, позабыв, где включается свет. Наконец лампочка вспыхнула. Песочихин сбросил плащ, глянул в зеркало и вскрикнул. Поверх костюма на нем было зеленое Викино платье!
— Господи! Где? Когда? Неужели убил?! — Песочихин спрятал платье и всю ночь ждал милицию. В эту ночь не пришли. Значит, утром возьмут на работе.
Когда вошла Вика, абсолютно живая, Песочихин перекрестился. Про французское платье Вика не заикалась, вся была в новых итальянских туфлях, которые придавали ногам идеальную форму. И опять она была счастлива, а остальные несчастны. Что еще нужно женщине!
Как на нем оказалось Викино платье и Викино ли, Песочихин так и не понял. Но поскольку уголовное дело отпало, Сергей Михайлович вечером протянул жене перевязанный лентой пакет. Мила развернула и ахнула.
— Ну-ка примерь! — сказал Сергей Михайлович, купцом развалясь на диване.
— Откуда такая прелесть? — Не сводя с платья глаз, Мила начала раздеваться.
— Откуда, откуда. От верблюда! — нашелся Сергей Михайлович.
Объяснение Милу устроило, больше она ничего не спрашивала, с наслаждением погружаясь в зеленое платье, как в ванну.
— Зажмурься! — сказала Мила. — А теперь обалдей!
Песочихин открыл глаза и обалдел. У каждого мужчины есть женщина его мечты, а у женатого тем более. Так вот, перед Сергеем Михайловичем стояла женщина его мечты. Даже не его мечты, а чужой. С этого дня супружеская жизнь началась как бы заново. Бывают в жизни удачи, но чтобы полосой такой ширины!
Выходит, действительно, если очень захочешь, все может быть! И Песочихин начал мечтать изо всех сил. Теперь он сильно хотел каких-нибудь денег. И вот в субботу, открыв почтовый ящик, Песочихин вместе с газетой выудил перевод. На шесть рублей пятьдесят копеек! Странно, не иначе чья-то мечта по ошибке досталась ему. Песочихин мечтал о деньгах, но не о такой глупой сумме. Конечно, ошибка, но почему такая маленькая?
Через день пришел перевод на двадцать два рубля сорок пять копеек. На этот раз обратный адрес был: «Общество слепых РСФСР».
— Со слепыми точно ничего не было! — возбужденно шумел Сергей Михайлович. — Ну страна! Кругом слепые! Шлют деньги черт знает кому! Фиг мы так поднимем легкую промышленность! Не удивлюсь, если завтра пришлют тысячу! В таком бардаке все возможно!
— Нигде нет порядка, — вздохнула Мила. — Может, правда, пришлют тысячу? Было бы здорово! Давай зеркало новое в коридор купим. А то оно в пятнах, как в оспе, насмотришься — потом лицо чешется…
В новом зеркале Песочихины прямо помолодели.
Сергей Михайлович тайком от жены продолжал мечтать, надеясь, раз пошла пруха, вымечтать крупную сумму. Но три дня переводов не было. Песочихин тыкал ключ в скважину почтового ящика, — газеты, и все!
— Никто больше не желает помочь бедному трудящемуся! — мрачно шутил он.
Неделю ничего не было. Песочихин понимал: глупо ждать денег непонятно за что, но как билось сердце, когда несколько раз в день бегал в шлепанцах вниз проверять ящик!
И вот в понедельник, наконец, пришел перевод аж на тысячу двадцать четыре рубля! Это было на двадцать четыре рубля больше, чем мечтал Песочихин. В этот раз раскошелилась киевская киностудия. За фильм «Человек может все!»
— Кем же я там, интересно, был? — мучился Сергей Михайлович. — Режиссером? Актером? Автором сценария, наверно! Надо посмотреть, как они сняли. А то напишешь хорошую вещь, а снимут дрянь, сапожники!
Мила перепугалась — тысяча!
— Это не уголовное дело? Какая связь между тобой и киевской киностудией?
— Песочихин Сергей Михайлович пока что я! Ты ведь понятия не имеешь, что я делаю, когда ночью иду в туалет! Может, там пишу до утра, как Мопассан!
— Давай мебель новую купим, Мопассанчик.
Тут в дверь позвонили. Здоровенный мужик, сбивая с ног перегаром, спросил:
— Песочкин ваша фамилия будет?
Песочихин струхнул: «Пришли отбирать тысячу! С такой рожей наверняка сценарист!»
— А вы по какому вопросу, собственно? — спросил он, встав в боксерскую стойку, решив, если встанет вопрос «кошелек или жизнь», оставить себе кошелек.
— Мебель вашу привезли. «Сюзанна». Песочкин вы или нет?
Сергей Михайлович сразу расслабился:
— Ага, Песочихин — это мы. Долго везете. Давно ждем!
Такая «Сюзанна» Мопассану не снилась. Да и Песочихиным тоже.
И пошло. Везло теперь регулярно во всем. Когда Сергей Михайлович заходил в магазин, тут же выбрасывали дефицитный товар, и он всюду был первым. Нужно ли говорить, сколько цифр он угадывал в спортлото? Сколько надо, столько и угадывал! То есть все несбывшиеся мечты человечества посыпались на него. Захотел машину — купил один лотерейный билет и выиграл!
Как-то шел Песочихин по улице, никого, как говорится, не трогая, и вдруг на него прыгнул африканец в белом костюме и давай целовать огромным пугающим ртом. При этом что-то радостно лопотал и восторженно тянул Сергея Михайловича за волосы. Песочихин отбивался руками, ногами, но африканец владел конечностями не хуже, чем ртом, и, скрутив Сергея Михайловича, целовал его всласть, как хотел. Песочихин орал на всю улицу:
— Товарищи! Помогите! Целуют! За что?!
Невозмутимый переводчик объяснил Песочихину, что мистер Боулз никогда не забудет, как советский друг вытащил его из вод Нила в прошлом году.
— Это ошибка! — хрипел Песочихин. — Никогда никого не спасал, в Ниле тем более!
На что переводчик сказал:
— Не портите дипломатические отношения. Будут неприятности. Соглашайтесь, что спасли его вы.
Под угрозой безжалостных губ Сергей Михайлович согласился. Африканец потащил Песочихина в валютный магазин и скупил почти все.
Песочихина одели с головы до пят, завезли в дом стереоаппаратуру, видео, какие-то банки, склянки пахучие…
А тут еще под Новый год позвонили из инюрколлегии и сообщили, что в Канаде умерла чья-то тетка Элеонора Рубельбойм и завещала все состояние племяннику Игорю Перекрестову из Ленинграда, который, узнав о кончине тетушки и наследстве, на радостях умер. Из всех родных остался по материнской линии только Песочихин Сергей Михайлович, которому и надлежит вступить во владение наследством плюс дачей в Репине, которая принадлежала Перекрестову.
Сами понимаете, какие чувства это все вызывало у окружающих. Песочихиных не убивали только потому, что за ними постоянно следила милиция, которой все это тоже казалось весьма подозрительным.
Соседи перемывали косточки Песочихиных, грызли их и плевались.
Допустим, кому-то везет раз, два, три, но когда сто три, уже и посадить можно! Кто поверит, что все это честным путем, мы же не дети! И эту тетку в Канаде они наверняка отравили. Послали в посылке чего-то с ядом и отравили. На каждую удачу должна быть статья соответствующая. Да что ж остальные — не люди?! У Мамейкиных в форточку воры залезли, а брать нечего, так они матом обои со зла расписали. А к Песочихиным почему-то не лезут! Да туда полгорода залезет — всем хватит! Не лезут. Выходит, воры с ними заодно, одна шайка-лейка!
Конечно, желчь окружающих отравляла Песочихиным жизнь, но, закрывшись у себя дома, они что хотели, то и делали и плевать хотели на всех!
Однажды Сергею Михайловичу надо было позвонить. Он вошел в автомат, сунулся в карман за двушкой, но мелочи не обнаружил. Пальцы провалились в дыру, куда, очевидно, и ухнула мелочь. Песочихин расстроился. Черт с ней, с мелочью, не в копейках дело! Сам факт настораживал, впервые за последнее время вместо того, чтобы найти, он, наоборот, потерял.
Утром Сергей Михайлович спустился к почтовому ящику. Газета и, слава тебе господи, перевод!.. Нет, — квитанция!
«Уплатить в сберкассу за безбилетный проезд три рубля!»
— Как тебе это нравится! — сказал Сергей Михайлович жене. — Во почта работает! Кто-то без билета прокатил свою бабу, а мне — штраф? Паразиты! Не буду платить!
Через три дня пришло вторичное извещение.
— Да уплати ты, — сказала Мила, — из-за трех рублей! Плюнь!
В понедельник пришел счет за телефонный разговор. На сорок пять рублей. По коду определили, с кем был разговор. Оказалось, с Египтом.
— Да что же это, а? — психовал Песочихин. — Еще Египет на мою голову! Может, за Асуанскую плотину им заплатить?!
В субботу среди ночи позвонил Чимарев, школьный дружок, с которым не виделись тысячу лет.
— Старик, ну как ты?
— Нормально, — сказал Песочихин. — У тебя что-то случилось?
— А ты молодцом! Ну, раз дома, значит, не посадили! Я ж ребятам говорю: не такой Серега человек, чтоб с конфискацией да еще сесть!
— С какой конфискацией?
— Прочли про тебя фельетон в «Вечерке». Взятки, торговля левым товаром, завышение сортности. Преступная группа. Всем дали по шесть лет, а тебе только с конфискацией. Ну ты кое-что закопал, верно? Последнее время приподнялся, я слышал. Но надо поаккуратней, Сережа! А ты — дачу, машину — высунулся из нашей канализации по пояс, зря!
— Погоди! — Песочихин встал на постели. — С какой конфискацией? Какой левый товар?
— Ну как же! Черным по белому. Некий Песочихин С. М.!
— Некий! Разве я некий? Совпадение идиотское! Наследство из Канады получил! Все по закону!
В телефонной трубке хохотнули:
— Из Канады? Неплохо придумано. А может, ты прав: вдруг подслушивают! Если еще кто-то умрет в Канаде, имей меня в виду…
Песочихину сквозь дрему виделось, как из квартиры с песней выносят мебель, простукивая стены, ищут валюту.
На следующий день, когда Песочихины вернулись из гостей, дверь квартиры была распахнута настежь.
— Ограбили! — завизжала Мила и, увы, оказалась права. Вынесли все. Даже остатки джема из блюдечка вылизали!
На стене прикололи записку: «В следующий раз будешь делиться выручкой, сука, Ахмет Сулейманович!»
Мила рыдала. Горе утяжеляла обида: ограбили по ошибке, вместо кого-то. А Сулейманович, сука, сладко спит! «Звони в милицию!»
Приехавшие из уголовного розыска составили длинную опись похищенного, но по тому, как подробно расспрашивали, было видно, что больше интересует, откуда все это в доме взялось, чем то, как все это из дома исчезло.
Ночью, лежа на полу на подстилке, Сергей Михайлович до утра ломал голову, отчего Фортуна повернулась так резко задом. Зад Фортуны был страшен.
Через два дня во время грозы молния шарахнула в дачу — и все сгорело. Поговаривали, будто Песочихины навели молнию сами, заметая следы.
Когда через неделю угнали машину, Песочихины даже не заявили в милицию. Им было не до того. Они ждали, когда рухнет дом.
На работе Песочихина узнавали с трудом.
— Что с тобой? Неужели все-таки рак? — с надеждой спрашивали сослуживцы. Чтобы отвязались, Сергей Михайлович кивал головой, или она уже тряслась сама по себе.
Когда повесткой вызвали в милицию, Песочихин обрадовался. В тюрьме, зато под охраной. Туда ни одна Фортуна не проберется!
Но когда предъявили обвинение в зверском убийстве и показали на фото изуродованный труп, Сергей Михайлович понял: пахнет высшей мерой! Он вскочил, заорал диким голосом:
— Вы за это ответите! У нас есть правосудие! Сам читал в «Правде» — есть! Сравните меня и свой труп! Да тут десять таких, как я, неделю должны махать топорами, не приседая! Не шейте мне дело! А в том, что по-человечески жил, признаюсь сам! Запишите!
— Попрошу без истерик! — сказал следователь. — Свидетели показали, что вы, Песочихин С. М., последним выходили из квартиры убитого главаря шайки фальшивомонетчиков. А поскольку, как установлено, последнее время у вас фальшивых денег куры не клевали, вполне возможно, вы с шефом что-то не поделили, логично? Но нам это еще надо доказать! А ваше право сбивать нас с толку, юлить, — пожалуйста, начинайте! Пока возьмем отпечатки пальцев. Это не больно.
Вошла строгая девушка, перепачкала пальцы Песочихина дрянью и придавила к бумаге, с которой ушла.
Она скоро вернулась, подала следователю лист, шепча что-то на ухо. Следователь даже румянцем покрылся:
— Опять чутье не подвело! Полюбуйтесь, — отпечатки пальчиков совпали! Придется взять с вас подписку о невыезде.
Домой Песочихина привезли в «воронке».
Растрепанная Мила, поливая мужа слезами, шептала:
— Сереженька, это нас бог наказал! Признайся, миленький, меньше дадут!
— В чем мне признаться, Мила, в чем?
— Ну, я не знаю. Последнее время чего только в дом не носил… говорил, Фортуна, удача… а сам, наверно…
— Мила! И ты?!
— Но ведь отпечатки совпали!
— Это не мои! — Песочихин начал откусывать пальцы. — Пойми ты, идиотское совпадение! В жизни не совершал ничего такого. Просто непруха пошла, никак не остановить! Неужели нельзя жить нормально, никого при этом не убивая?! Единственное… духи те проклятые, помнишь? «Изабелла» вонючая!.. Они чужие. Украл. Но я не хотел! Так получилось!
— Не убивал, вот и умница! — Мила вскочила. — Отобьемся! Духи верни немедленно! Все из-за них! Жили нормально, без этих духов, без денег, без мебели, ты вспомни, как замечательно жили! Верни! — Мила протянула коробочку французских духов. — У меня чудом остались!
Назавтра Сергей Михайлович пошел на работу с духами. Когда в комнате никого не было, сунул коробочку Вике в ящик стола, а сам вышел курить. Через минуту раздался вопль Вики:
— Люди! Что делается, а? То воруют, то обратно подсовывают! Ну до чего скоты!
И в тот же день позвонили из милиции, извинились, сказали: убийцу нашли, так что Песочихин со своими отпечатками может спать спокойно.
Песочихин менялся на глазах. Появился цвет лица, морщины пропали. Постепенно перестали трястись руки, когда открывал почтовый ящик или снимал трубку, опасаясь дурных новостей. Соседи стали здороваться, улыбаться, спрашивали, не надо ли чем-то помочь.
В получку Сергей Михайлович получил свои шестьдесят семь рублей. Хотел на радостях купить шампанского, но прикинул — дороговато — и взял бутылочку пива. Поторговавшись, на полтинник купил Миле цветов. На всякий случай проверил почтовый ящик. Пусто! Ни хорошего, ни плохого. Красота! Насвистывая, взбегал по лестнице и вдруг увидел на ступеньке мятую бумажку. Поднял — двадцать пять рублей. Воровато оглянувшись, Сергей Михайлович сунул деньги в карман. Постоял и положил четвертной на место. Вздохнул и положил рядом еще пять рублей.
— От греха подальше! — прошептал он и зашагал наверх.
Внизу послышались шаги, кто-то взбегал по лестнице. Вдруг стало тихо, а потом стремительно побежали вниз, весело прыгая через ступеньки.
— Ну-ну, — вздохнул Песочихин, — поглядим, кому и чем повернется Фортуна…
Первый стакан пива Бурчихин выпил грамотно, в четыре глотка. Налил из бутылки второй стакан, посмотрел, как шевелится пена, поднес ко рту. Дал лопающимся пузырикам пощекотать губу и с вожделением отдался покалывающей холодком влаге. После вчерашнего пиво действовало как живая вода. Бурчихин блаженно зажмурился, маленькими глотками растягивая удовольствие… и тут почувствовал на себе чей-то взгляд. «Вот гадина!» — подумал Витя, кое-как допил пиво, звучно поставил стакан на замызганный стол и оглянулся. Через два столика от него сидел тощий тип в синем свитере, длинный шарф был намотан вокруг несуществующей шеи, в руках трехцветная авторучка. Тип бросал на Бурчихина цепкие взгляды, будто сверяя его с чем-то, и водил авторучкой по бумаге.
— Опись имущества, что ли?! — хрипло сказал Бурчихин, сплюнул и пошел на тощего.
Тот улыбнулся, продолжая чиркать на бумаге.
Бурчихин тяжело подошел и взглянул на лист. Там была нарисована родная улица Кузьмина, а на ней… Бурчихин! Дома были зеленые, Витя — фиолетовый! Но самое страшное, — Бурчихин был вроде и не Бурчихин!
Нарисованный Бурчихин отличался от оригинала чистым выбритым лицом, веселыми глазами, доброй улыбкой. Держался он неестественно прямо, с вызывающей гордостью! Витину фигуру облегал прекрасно сшитый костюм. На лацкане краснел значок какого-то института. На ногах красные туфли, а на шее такой же галстук. Словом, — пижон!
Большего оскорбления Бурчихин не помнил, хоть вспомнить было что.
— Так! — хрипло сказал Витя, поправив ворот мятой рубахи. — Мазюкаем? А кто тебе позволил над людьми надругиваться?! Не умеешь рисовать, — сиди, пиво пей! Кто вот это, ну кто, кто? Разве я?! Да еще в галстуке! Тьфу!
— Это вы, — улыбнулся художник. — Конечно, вы! Только я позволил себе представить, каким бы вы могли быть! Ведь как художник я имею право на вымысел?
Бурчихин задумался, уставившись на бумагу.
— Как художник имеешь. А из кармана что торчит?
— Да это же платочек!
— Скажешь тоже, платочек! — Витя высморкался. — А глаза зачем такие вымыслил? Причесал волосы, главное. Вот подбородок у тебя хорошо получился, узнаю. — Бурчихин, вздохнув, положил тяжелую руку тощему на плечо. — Слушай, друг, а может, ты прав? Я тебе ничего плохого не сделал. Зачем бы тебе это выдумывать? Верно? А меня побрить, вымыть, переодеть — буду как на картинке! Запросто!
Бурчихин посмотрел в свои ясные фиолетовые глаза, попробовал улыбнуться нарисованной улыбкой и почувствовал боль в скуле от потревоженной царапины.
— Будешь?
Витя протянул разломанную пополам пачку «Беломора».
Художник взял папиросу. Закурили.
— А это что? — спросил Бурчихин, осторожно дотронувшись до нарисованной черточки на щеке, и присел к столу.
— Шрам, — объяснил художник, — сейчас там у вас царапина. Она заживет, а след останется.
— Останется, говоришь? Жалко. Хорошая щека могла быть. А значок к чему?
Художник наклонился к бумаге.
— Тут написано «Технологический институт».
— Думаешь, институт кончу? — тихо спросил Бурчихин.
Художник пожал плечами:
— Вы же видите! Поступите и закончите.
— А в семейном плане что ожидается? — Витя нервно отбросил папиросу.
Художник взял авторучку и на балконе дома набросал зелененький женский силуэт. Откинулся на стуле, посмотрел на рисунок и чиркнул рядом детскую фигурку.
— Девочка? — фальцетом спросил Бурчихин.
— Мальчик.
— А кто женщина? Судя по платью, Люся?! У кого же еще зеленое платье?
— Галя, — поправил художник.
— Галя! Ха-ха! То-то я замечаю, она меня видеть не хочет! А значит, кокетничает! Ну, женщины, скажи, да? — Витя засмеялся, не чувствуя боль от царапины. — А ты хороший мужик! — Он хлопнул художника по узкой спине. — Пива хочешь?
Художник сглотнул слюну и прошептал:
— Очень! Очень хочу пива!
Бурчихин подозвал официанта.
— Пару жигулевского! Нет, четыре!..
Витя разлил пиво, и они молча начали пить. Вынырнув на середине второго стакана, художник, задыхаясь, спросил:
— Как вас зовут?
— Бурчихин я!
— Понимаете, Бурчихин, я вообще-то маринист.
— Понимаю, — сказал Витя, — это сейчас лечат.
— Вот, вот, — обрадовался художник. — Мне море рисовать надо. У меня с легкими плохо. Мне надо на юг, к морю. Чтобы ультрамарином! Здесь этот цвет ни к чему. А я люблю ультрамарин неразбавленный, чистый. Как море! Представляете, Бурчихин, — море! Живое море! Волны, утесы и пена!
Они выплеснули пену из стаканов под стол и закурили.
— Не переживай, — сказал Бурчихин. — Ну?! Все будет хорошо! Сидеть тебе в трусах у моря с ультрамарином! У тебя же все впереди!
— Правда?! — Глаза художника вспыхнули и стали как нарисованные. — Вы думаете, я там буду?!
— О чем разговор? — ответил Витя. — Будешь у моря, о легких забудешь, станешь большим художником, купишь дом, яхту!
— Скажете тоже — яхту! — Художник задумчиво покачал головой. — Разве что лодку, а?
— Конечно! А еще лучше — и мальчик, и девочка! Здесь на балконе у тебя запросто девчушка поместится! — Бурчихин обнял художника за плечи, на что ушло полруки от локтя до ладони. — Слушай, друг, продай полотно!
Художника передернуло.
— Как вы можете?! Вам никогда не продам! Хотите — подарю?!
— Спасибо тебе, — сказал Витя. — Спасибо, друг! Только сними с шеи галстук: не могу на себе его видеть — дышать тяжело!
Художник чиркнул по бумаге, и галстук превратился в тень пиджака. Бурчихин осторожно взял лист и, держа его перед собой, пошел между столиками, улыбаясь нарисованной улыбкой, шагая все тверже и уверенней.
Художник допил пиво, достал чистый лист и положил на мокрый столик. Улыбнувшись, нежно погладил боковой карман, где лежал нераспечатанный тюбик с ультрамарином. Потом поднял глаза на сопливого паренька за соседним столом. На руке у него было вытатуировано: «Нет счастья в жизни». Художник нарисовал фиолетовое море. Алый кораблик. Зеленого бравого капитана на палубе…
Стекло, которое нес человек, было настолько прозрачное и тонкое, что временами казалось, будто вообще в руках ничего не было. Человек шел по солнечной стороне, стекло вспыхивало, а человек жмурился и чему-то улыбался.
Прохожие осторожно обходили улыбающегося человека, уступали дорогу и сами невольно улыбались. Теплый ветер шевелил человеку волосы и тихонечко звенел на стекле.
Вдруг кто-то толкнул человека плечом.
Прохожие испуганно замерли, потому что человек застонал, пошатнулся — и стекло выскользнуло из рук.
Но никаких осколков на асфальте не было…
— Еще больше внимания каждому! — сказал директор. — Поэтому проведем День именинника. Попрошу вас, Галочка, выписать лиц, которым в этом году исполняется сорок лет, пятьдесят, шестьдесят и так далее до конца. В пятницу всех разом и отметим. А чтоб этот день врезался в память людям, — сорокалетним дадим по десятке, пятидесятилетним по двадцатке и так далее до конца.
Через час список был готов. Директор пробежал его глазами и вздрогнул:
— Что такое?! Почему Ефимовой М. И. исполняется сто сорок лет?! Вы думаете, что пишете?!
Секретарша обиделась:
— А сколько ей может быть лет, если она 1836-го года рождения?
— Ерунда какая-то, — Директор набрал номер. — Петров?! Опять непорядок! Почему Ефимовой М. И. сто сорок лет? Она что, памятником у нас работает?! В паспорте так написано?.. Сам видел?! М-да. Вот заработалась женщина.
Директор бросил трубку и закурил. «Какой-то идиотизм! Если за сорок лет даем десять рублей, за сто сорок… сто десять рублей, вынь да положь, так?! Хитрющая баба эта Ефимова М. И.! Черт с ней! Пусть все будет красиво. Заодно остальным стимул будет. За такие деньги любой до ста сорока дотянет!»
На следующий день в вестибюле появился плакат: «Поздравляем именинников!» Ниже тремя столбиками шли фамилии, возраст и соответствующие возрасту суммы. Против фамилии Ефимовой М. И. стояло: «140 лет — 110 рублей».
Люди толпились у плаката, сверяли свои фамилии с написанными, как с лотерейной таблицей, вздыхали и шли поздравлять счастливчиков. К Марье Ивановне Ефимовой подходили неуверенно. Долго разглядывали ее. Пожимали плечами и поздравляли.
Сначала Марья Ивановна, смеясь, говорила: «Перестаньте! Это же шутка! Мне в паспорте по ошибке написали 1836-й год рождения, а на самом деле 1936-й! Это опечатка, понимаете?!»
Сослуживцы кивали головой, пожимали ей руку и говорили: «Ну, ничего, ничего, не расстраивайся! Выглядишь прекрасно! Больше восьмидесяти тебе никто не даст, честное слово!» От таких комплиментов Марье Ивановне стало плохо.
Дома она выпила валерьянки, легла на диван, и тут начал звонить телефон. Звонили друзья, родственники и совсем незнакомые люди, которые от души поздравляли Марью Ивановну с замечательной годовщиной.
Потом принесли еще три телеграммы, два букета и один венок. А в десять вечера звонкий детский голос в телефонной трубке произнес:
— Здравствуйте! Мы, учащиеся 308-й школы, создали музей фельдмаршала Кутузова! Мы хотим пригласить вас как участницу Бородинского сражения…
— Как тебе не стыдно, мальчик! — закричала Марья Ивановна, поперхнувшись валидолом. — Бородинская битва была в 1812-м году! А я 1836-го года рождения! Вы ошиблись номером! — Она швырнула трубку.
Спала Марья Ивановна плохо и два раза вызывала «неотложку».
В пятницу к 17.00 все было готово к торжествам. Над рабочим местом Ефимовой прикрепили табличку с надписью: «Здесь работает Ефимова М. И. 1836—1976».
В полшестого актовый зал был полон. Директор вышел к трибуне и сказал:
— Товарищи! Сегодня мы хотим поздравить наших именинников, и в первую очередь — Ефимову М. И.!
В зале захлопали.
— Вот с кого надо брать пример нашей молодежи! Хочется верить, что со временем наша молодежь станет самой старой в мире! Все эти годы Ефимова М. И. была исполнительным работником! Она постоянно пользовалась уважением коллектива! Мы никогда не забудем Ефимову, грамотного инженера и приятную женщину!
В зале кто-то всхлипнул.
— Не нужно слез, товарищи! Ефимова до сих пор жива! Хочется, чтобы этот торжественный день запомнился ей надолго! Поэтому давайте вручим ей ценный подарок в размере ста десяти рублей, пожелаем дальнейших успехов, а главное, как говорится, — здоровья!
Введите именинницу!
Под грохот аплодисментов два дружинника вывели Марью Ивановну на сцену и уложили в кресло.
— Вот она — наша гордость! — Голос директора задрожал. — Посмотрите, разве дашь ей сто сорок лет?! Да никогда! Вот что делает с людьми забота о человеке!
Чем ближе к школе, тем больше нервничала Галина Васильевна. Она машинально поправляла вовсе не выбившуюся из-под платка прядь и, забывшись, разговаривала сама с собой.
«Когда это кончится?! Недели нет, чтоб в школу не вызвали! В шестом классе такой хулиган, а вырастет?! И балуешь, и бьешь, и как по телевизору учат, — мучаешься! Все впустую! Да и бить-то осталось полгода, а потом вдруг сдачи даст? Вон какой здоровый! В Петра пошел!» — с гордостью подумала Галина Васильевна.
Поднявшись по лестнице, она долго еще стояла перед кабинетом директора, не решаясь войти. Но тут дверь распахнулась и вышел Федор Николаевич, директор. Увидев Сережину маму, он улыбнулся и, подхватив ее под руку, втащил в кабинет.
— Дело вот в чем… — начал он.
Галина Васильевна напряженно смотрела в глаза директора, не слыша слов, стараясь по тембру голоса определить величину материального ущерба, нанесенного Сережкой в этот раз.
— Такое в нашей школе случается не каждый день, — говорил директор. — Да вы садитесь! Оставить этот поступок без внимания мы не хотим.
«Тогда за стекло десять рублей, — тоскливо вспоминала Галина Васильевна, — потом Куксовой за портфель, которым Сережка Рындина бил, — восемь пятьдесят! Нанесение телесных повреждений скелету из кабинета зоологии — двадцать рублей! Двадцать рублей за килограмм костей! Ну и цены! Да что я, миллионер, что ли?!»
— Вы послушайте, какое письмо мы получили… — донеслось до Галины Васильевны.
«Боженька! — задохнулась она. — Что ж это за наказание такое? Тянешь его одна с трех лет! Вся жизнь для него! Одеть, обуть, накормить, чтобы как у людей! Себе ведь ничего, а он…»
— «Дирекция металлического завода, — с выражением читал директор, — просит объявить благодарность и награждает ценным подарком ученика вашей школы Паршина Сергея Петровича, совершившего геройский поступок. Сергей Петрович, рискуя жизнью, вынес из горящего детсада один троих детей…»
«Один — троих», — повторила про себя Галина Васильевна. — И как один с тремя справился?! Вылитый бандит! Почему у других дети как дети? У Кирилловой Витька на трубе играет! У Лозановой девочка, как придет из школы, так до вечера спит! А этот где целыми днями пропадает?! Пианино в комиссионке купила. Старенькое, но клавиши есть! Так хоть раз без ремня сел?! Гаммы наизусть не исполнит! «Слуха нет»! А что у него есть?!»
— Вот так, уважаемая Галина Васильевна! Какого парня мы с вами воспитали! Троих детишек из огня вынес! Такого в нашей школе еще не было! И мы этого так не оставим! Завтра же…
«Конечно, не оставите, — зажмурилась Галина Васильевна. — Небось, двадцать пять рублей вынь да положь! Сейчас скажет: «Чтоб последний раз!» А дома опять за Сережкой с ремнем бегать и бить, если догоню. А он кричать будет: «Мамочка! Последний раз! Мамочка!» Господи! А потом опять все сначала! Вчера в саже и копоти явился, будто трубы им чистили! Лучше бы умереть…»
— Жду его завтра утром перед торжественной линейкой. Там все и объявим! — улыбаясь, закончил директор.
— Товарищ директор! Последний раз! — Галина Васильевна вскочила, машинально комкая в руках бланк, лежавший на столе. — Слово даю, больше такое не повторится!
— Ну почему? — Директор нежно разжал ее кулачок и забрал бланк. — Если мальчик в тринадцать лет совершил такое, то в будущем на что он способен?! Представляете, если бы все у нас были такие?
— Не дай бог! — прошептала Галина Васильевна.
Директор проводил ее до дверей и крепко пожал руку.
— Вы уж дома сыночка отметьте как сможете!
На улице Галина Васильевна постояла, глубоко дыша, чтобы не расплакаться.
— Был бы муж, он бы его отметил как положено! А я баба, что с ним сделаю одна? У всех есть отцы, а у него нет! Вот и растет сам по себе! Ну, выпорю…
Она зашла в магазин, купила две бутылки молока и одно пирожное с кремом.
— Выпорю, потом молока с пирожным — и спать! А там, глядишь, перебесится, человеком станет…
Галя еще раз проверила, закрыты ли окна, спички спрятала и, присев у зеркала, говорила, отделяя слова от губ движениями помады:
— Светочка, мама пошла в парикмахерскую… Позвонит приятный мужской голос, скажешь: «Мама уже вышла». Это парикмахер… Позвонит противный женский голос, спросит: «А где Галина Петровна?» Это с работы. Скажешь: «Она пошла в поликлинику… выписываться!» Не перепутай. Ты девочка умненькая. Тебе шесть лет.
— Будет семь, — поправила Света.
— Будет семь. Помнишь, кому можно открывать дверь?
— Помню, — ответила Света. — Никому.
— Верно! — Галя облизнула накрашенные губы. — А почему нельзя открывать, не забыла?
— Бабушка говорит: «По лестнице нехорошие бандиты с топорами ходят, прикидываются водопроводчиками, тетями, дядями, а сами распиливают непослушных девочек и топят в ванне!» Правильно?
— Правильно, — сказала Галя, прикалывая брошку. — Бабушка хоть и старенькая, руки дрожат, посуду всю перебила, но про бандитов верно долдонит… Недавно в одном доме три водопроводчика пришли чинить телевизор. Мальчик открыл…
— А они его топором — и в ванну! — подсказала Света.
— Если бы, — пробормотала Галя, пытаясь застегнуть брошку. — В ванне утопили и все вынесли.
— И ванну?
— Ванну с мальчиком оставили.
— А бабушка придет, ей открывать? — спросила Света, откручивая кукле ногу.
— Бабушка не придет, она на даче. Приедет завтра.
— А если сегодня?
— Я сказала: завтра!
— А если сегодня?
— Если сегодня, это уже не бабушка, а бандит! По домам ходит, деток ворует. Куда я пудру сунула?
— А зачем детей воровать? — Света отвернула кукле ногу и теперь приворачивала ее обратно. — У бандитов своих нету?
— Нету.
— А почему нету?
— «Почему, почему»! — Галя тушью сделала реснички. — Потому что, в отличие от твоего папочки, хотят что-то в дом принести! Некогда им! Еще есть дурацкие вопросы?
— Нету вопросов! — ответила Света, внимательно глядя, куда мать прячет от нее французские духи.
— Вроде порядок. — Галя цепким глазом таможенника ощупала отражение в зеркале. — Буду часа через два. Нет, через три!
— Так долго обстригать будут? Ты же не слон!
— Не обстригать, а стричь. Это плохой мастер все делает тяп-ляп, а хороший мастер, — Галин голос потеплел, — настоящий мастер все делает хорошо, поэтому долго. Никому не открывать!
Мать чмокнула Свету и, хлопнув дверью, ушла.
Света достала из тумбочки французские духи, полфлакона опрокинула кукле на голову, приговаривая:
— Вымоем Дашке голову и будем обстригать. Не волнуйтесь, настоящий мастер все делает так долго, пока вам не станет хорошо!
Тут раздался звонок в дверь.
Света побежала в прихожую и звонко спросила: «Кто там?»
Хриплый голос ответил:
— Открой! Это я — твоя бабушка.
— Здравствуй, бабушка! А зачем таким страшным голосом говоришь?
— Да простыла, внученька! Уж и молоко с медом пила, а все хриплю! Открывай! Вишенок вкусненьких привезла!
Света наполовину открыла трудный замок, но вдруг, наморщив лобик, остановилась:
— Бабушка! Мама сказала: ты завтра приедешь! А сегодня еще сегодня!
— А я сегодня и приехала! Открой! Темно на лестнице, и ноги болят!
Света набросила на дверь цепочку.
— Бабушка, — задумчиво сказала она через дверь, — я открою, а ты — бандит?
— Какой еще бандит?! — бабушка закашлялась.
— Обыкновенный. Сама говорила: прикинется бабушкой, а сам распилит и в ванне утопит. Приезжай завтра, будешь бабушкой!
Старушка опустилась на ступеньку, заплакала:
— Стыд-то какой! Во, дитё воспитали! Родной бабке через двери не верит! Бессовестная! Надо людям верить! Когда мать с отцом будут?
— Папа после работы, — донеслось из-за двери, — а мама пошла выписываться к парикмахеру.
— Куда? — бабушка вскочила. — Все Сереже расскажу! Вертихвостка! И ты вся в нее, вся! Вот возьму и умру тут!
— Бабуль! Бабуль! — пробивался из-за двери детский голосок. — Ты не умрешь! Мама сказала, ты сначала нас всех похоронишь!
— Это Галка про меня такое сказала? Змеюка! Все Сереже расскажу! Про всех парикмахеров! Еще неизвестно, от какого парикмахера дочь!..
В это время по лестнице подымался мужчина в сапогах и спецовке. Разглядев в тусклом свете умирающей лампочки старушку в слезах, он остановился:
— Кого оплакиваем, бабуля?
Признаться постороннему, что тебя не пускает в дом собственная внучка, было так стыдно, что бабушка, проглотив слезу, соврала:
— Давление у меня пониженное, сынок… Вторые сутки с лестницы падаю.
— А мы в квартиру позвоним, валерьяночки хлопнешь! — весело сказал мужчина, нащупывая на двери звонок.
— Кто там? — спросила Света.
— Ребятенок, открой! Тут какая-то старуха концы отдает!
— Дядя! Там темно, вы потрогайте, — эта старуха, может быть, старый бандит!
— Мерзавка! — взвыла бабушка. — Перед людьми не позорь!
— А-а, так там внучка твоя оказалась? — сообразил мужчина. — Чья бы внучка ни была, а отпереть будь любезна! Слышь меня, стерва несовершеннолетняя!
— А при детях ругаться нельзя, — сказала Света. — Папа при мне никогда не ругается. Сначала уложит спать, дверь закроет и потом ругается с мамой! Понял, сын сукин?
— Во дает! — одобрительно хмыкнул мужчина. — Перспективная девчушка подрастает!
— А вы там кто такой? Один — бабушка, второй — дедушка, что ли?
— Я-то? Я дядя Коля — водопрово…
Бабушка, ладошкой зажав мужчине рот, зашипела:
— Не водопроводчик! Только не водопроводчик! Ей про водопроводчиков такого наговорили! Вы… почтальон!
Дядя Коля, пытаясь оторвать от себя бабушку, бранился шепотом:
— Чтоб вы сгорели! Почему водопроводчиками пугаете? У нас что, почтальон не может стать бандитом? По конституции…
— Но я прошу вас, — ныла бабушка, — скажите, что почтальон, она откроет!
Дядя Коля сплюнул в сердцах:
— Слышь ты там! Открой! Оказывается, я почтальон!
— А голос как у водопроводчика!
— Бабусь, внучка воспитана крепко. Граница на замке. Придется ломать дверь.
— Ломайте! — Бабушка махнула рукой. — Только аккуратно, как свою.
Водопроводчик достал инструменты и, напевая романс: «Отвори потихоньку калитку…» — начал выламывать дверь. Удары кувалды гулко бухали на всю лестницу. За это время шесть человек тихими мышками прошмыгнули по лестнице. Но, во-первых, соседи плохо знали друг друга в лицо. Во-вторых, на площадке был полумрак. А в третьих, как-то неловко спрашивать у незнакомого человека, в свою квартиру он ломится или в чужую.
Видя, как дверь начинает шататься, Света заплакала:
— Мама! Мамочка! Меня утопят! — Она дрожащей рукой задвинула засов старого замка, которым давно не пользовались, но с двери так и не сняли.
По лестнице, насвистывая, взбегал Светин папа. Увидев в полутьме сопящих у его двери, Сергей с ходу заехал водопроводчику в ухо.
— Сереженька, не бей! Это свои! — завопила бабушка и кинулась разнимать. Мужчины метили друг в друга, но в темноте в основном все доставалось бабушке, как обычно и достается разнимающим.
Когда старушка была положена на обе лопатки, мужчины успокоились и начали приводить ее в чувство. Наконец все очухались, помирились и, потирая ушибленные места, уставились на дверь.
— Света, открой, деточка! — простонал Сергей, держась за скулу.
— Сейчас, папочка, — ответила Света. — А ты правда мой папа?
— А чей же еще?
— А бабушка говорит, я от какого-то парикмахера получилась…
— От какого парикмахера?!
— Сереженька! — Бабушка в темноте выразительно посмотрела на сына. — Ты его не знаешь! Я все расскажу, если попадем в квартиру!
В это время на площадке остановился пухлый мужчина. Переводя дух, он сказал:
— Бог помощь! А что с дверью делаете?
— Видите ли… — замялся Сергей, — сигнализацию ставим. Мало ли…
— Ага, — ухмыльнулся водопроводчик, — можно вызвать на дом, а можете сами дверь в милицию отволочь. Дешевле обойдется!
— Понял! — Пухлый стал быстро подниматься по лестнице.
Сергей тряханул дверь:
— Светочка, открой немедленно, гадина! У меня ключи, отопру — выпорю!
— Выпорешь, если отперешь! — Света вздохнула. — Я на старый замок закрыла, от него ключей ни у кого нету, даже у папы, если он — это вы.
— Ну, что делать? — Сергей закурил. — Деньги мне надо забрать! Деньги! До двух держат цветной телевизор, маленький, за двести рублей.
— Как двести? Он четыреста стоит! — удивился дядя Коля.
— Да цельнотянутый! Прямо с завода!
— Что такое «цельнотянутый»? — спросила бабушка.
— Ворованный, утянутый, значит, — объяснил водопроводчик. — Цельнотянутый грех не взять, грех!
— А мой папа говорил: «Воровать нехорошо!» — произнес за дверью детский голос. — Значит, вы там все бандиты собрались!
— Нехорошо родному отцу дверь не открывать! — крикнул дядя Коля. — Дура старая!
В это время наверху что-то громыхнуло, охнуло и, ругаясь, покатилось вниз. Это были супруги Бирюковы из 57-й. Они волокли дубовую дверь. Тяжелая дверь неслась быстрей Бирюковых, била их о стены, перила, мотая из стороны в сторону.
— Что случилось? — успел крикнуть водопроводчик.
— Сказали: сегодня всем поставить сигнализацию! Завтра бандитов ждут!.. — Дверь уволокла Бирюковых вниз.
— Сумасшедшие! — Бабушка покачала головой. — Уже слух пустили с вашей легкой руки про сигнализацию! Сейчас все двери посрывают!
И действительно, наверху что-то грохнуло. Потом еще раз грохнуло в другом месте. Люди рвали двери с петель.
— Света! — Сергей постучал в дверь кулаком. — Слушай внимательно! Мама сказала, чтобы ты никому не открывала дверь, и ты молодец, что слушаешься, дрянь! Но про то, что деньги просовывать под дверь нельзя, мать ничего не говорила! А если человек, не заходя в дом, скажет, где у вас лежат деньги, значит, он тебе кто?
— Вор! — ответила Света.
— Идиотка! Он твой отец!
— Были бы моим папой, знали бы, денег у нас нет! Папа все время маме кричит: «Нету их, я не ворую!» Никак бандитом не может устроиться!
Сергей стукнулся головой в дверь:
— Светочка! У меня в копилке припрятано! Клянусь тебе, в ванной. За ведром. В мыльнице. Под мылом лежат деньги! Вынь, просунь бумажки под дверь!
За дверью было тихо. Наконец послышались Светины шажки:
— Бандиты, вы здесь?
— Здесь мы, здесь, доченька! Просовывай!
— Там нету мыльницы с деньгами, только папины носки. Сувать?
— Украли!! — охнул Сергей. — В кои-то веки в доме появились деньги — сперли! Бандиты пронюхали! А может, они там?! Дядя Коля, навались!
Мужчины прыгнули на дверь и вместе с ней рухнули в квартиру.
Вечером вся семья и дядя Коля ужинали, смотря новенький телевизор. Дверь уже поставили на место, с водопроводчиком расплатились, и он, возбужденный червонцем, хвалил хозяйку.
— Что ж ты папочку обманула, доченька, — перебила его Галя, — сказала: «мыльницы нет»?
— Испугалась! Бандиты узнают, — деньги есть, и дверь выломают. А они все равно разломали!
Все дружно засмеялись.
— Соображаешь! Молодец! — сказал водопроводчик, укладывая на хлеб девятый кружок колбасы. — Но запомни: обманывать старших нехорошо! Сначала надо вырасти, стать человеком!..
За стеной временами слышались стоны и треск. Это соседи волокли двери на установку сигнализации.
— Ничего не понимаю, — сказала Галя, — тащат и тащат! Может, правда? Весь дом засигнализируется, а мы опять как дураки!
— На какие, позвольте спросить, шиши?! — вскинулся Сергей — Я и так весь в долгах!
— Папочка, заплати, а то меня в ванне утопят!
— Да где ж денег возьму, доченька?
— Я знаю, где, — сказала Света, — у бабушки на антресолях полваленка деньгами набито!
— Врунья бессовестная! — завопила бабушка. — Какие полваленка? Там еле подошва прикрыта! При моей-то пенсии…
— Извини, бабушка, я во втором валенке не глядела. Выходит, это у мамочки полваленка денег… А у папы в мыльнице кусок мыла остался — долги раздать.
Наступила тишина.
Разряжая обстановку, водопроводчик дипломатично высморкался и сказал:
— Я извиняюсь. Домой надо. Девять часов… Пора сына пороть. Ведь, кроме меня, у него никого нет. Это у вас нормальная семья. Счастливо оставаться!
Это был удивительный остров. На острове жили удивительные люди. Между ними были удивительные отношения. На острове было все, что вашей душе угодно. Причем столько, что всем всего хватало. Поэтому на острове ни у кого не было денег. А зачем деньги, когда все и так есть? Пожалуйста! Только и слышно с утра до вечера: «спасибо», «пожалуйста»… Представляете?
Подходит человек, у которого нет бананов, к другому, у которого бананы, и говорит:
— Будьте добры! Мне пять бананов, получше, если можно.
Второй ему отвечает:
— А плохих у меня нет. Кому они нужны, плохие? Вот вам десять бананов. Ешьте на здоровье!
— Замечательные бананы! Большое спасибо!
— Что значит — «большое спасибо»?
— Вы дали мне десять бананов вместо пяти, вот я и говорю «большое спасибо»!
— Побойтесь бога! Вам вместо пяти дали десять бананов. Тут одним «спасибо» не отделаешься.
— Одного искреннего «спасибо» вполне достаточно.
— За десять бананов одно «спасибо»?
— А сколько же «спасибов» вы за это хотите?
— Тридцать!
— Совесть есть? За десять бананов тридцать «спасибов»?!
— У меня десяток бананов идет за тридцать «спасибов»! Не хотите — не берите!
— Двадцать!
— Тридцать! И не торгуйтесь. Бананчики один к одному! Вчера брали по тридцать пять «спасибов», а я вам за тридцать отдаю, исключительно из расположения к вам.
— Хорошо! Чтобы вам сделать приятное! Я вам тридцать «спасибов», а вы за это сорок «пожалуйстов».
— Сколько?! Радость моя, вы горячитесь! Право же, я вынужден буду с болью забрать бананы обратно.
— Мне искренне жаль, что так получилось. Я, с вашего позволения, лучше за три небольших «спасибо» возьму ананасов за углом. Надеюсь, я вас не обижу этим?
— Глупости какие! Ради бога! Только, если не затруднит, подавитесь этими ананасами. Пожалуйста!
— Спасибо! А я от всей души, поверьте, от всего сердца желаю, чтобы ваши замечательные бананы застряли в вашем изумительном горле. Того же самого хочется пожелать и вашим маме и папе. И всей вашей родне.
— Благодарю. Вы так трогательно обо всех вспомнили. Дай бог, чтобы ананасы вашим деткам вышли боком!
— Спасибо!
— Пожалуйста…
Вот такой удивительный остров! Кругом только и слышно: «спасибо», «пожалуйста»…
Хватились Терехина только в пятницу, когда Валентина Павловна клянчила по тридцать копеек, в этот раз на ДОСААФ. Деньги отдали все, даже Купцов, который принципиально давал только на похороны.
Подсчитали все, что собрали, вычли из того, сколько обязаны были сдать, — тридцати копеек не хватало! Недостача была в размере одного человека-взноса. Кого именно? Батюшки, Терехина нету!
— Погодите, а сегодня он был на работе? А вчера?
— Вроде бы нет…
— Что значит «вроде бы»?! Вы же с ним рядом семь лет! А кто его видел последний раз?
Никто Терехина последний раз не видел. Ничего себе номера! Позвонили домой. Жена удивилась:
— За ним в понедельник заехали ночью, сказали: «Ничего с собой не берите, срочно в командировку!» И увели в пижаме. Что-то случилось?!
Во женушки пошли! Мужа уводят ночью в пижаме, а она: «Что-то случилось?»
Выходит, пропал человек?!
Обзвонили больницы и морги. «Не поступало тело гражданина Терехина? Такое светловолосое, в пижаме?» Увы, в пижаме никаких тел не поступало.
В милиции сказали:
— У нас и так забот по горло! Пропали перчатки жены начальника отделения. Объявлен всесоюзный розыск. Так что ищите своими силами. И постарайтесь найти тело не в нашем районе.
В конце дня позвонила супруга Терехина и нарыдала полную трубку:
— Пропал Коленька мой! А в среду получка! Кто же получит деньги за мужа! Как жить без него, без доверенности, не представляю!
Как могли, ее успокоили. Сказали: «Куда бы человек ни пропал, к получке вернется. Тем более премия!»
Забросив работу, все дружно вспоминали, какой это был человек, Терехин! Такой порядочный, такой скромный, такой незаметный, что толком его никто не мог вспомнить! Да, замечательный был человек!
И вдруг обнаружили письмо на имя директора:
«Мы, нижеподписавшиеся, похитили сотрудника вашего Терехина Н. И. Для возврата товарища придется скинуться на выкуп в размере тысячи долларов в любой валюте и положить деньги под сосну у беседки на 46-м километре Выборгского шоссе. Если таких денег не будет, пеняйте на себя и положите под ту же сосну триста рублей, две палки твердокопченой колбасы, три бутылки коньяка, соль и сигареты кончаются.
Во, ребята дают! Сперли человека, семья без кормильца, страна без труженика, ДОСААФ без взноса, — и после этого еще колбасу им отдавай! Совсем мафия обнаглела! Ну правда, просят за Терехина не жалкий червонец, а тысячу долларов! Как за миллионера какого-то! Ценят людей, подонки, не то что наша бухгалтерия!
А Валентина Павловна сказала:
— Мы с него тридцать копеек, а они за него тысячу долларов! Интересно, какой подоходный налог с такой суммы?
— Да с такой суммы я бы любой подоходный отдал! — крикнул Митьков.
Все сотрудники высыпали в коридор, и гвалт поднялся, будто стая ворон налетела на хлебную корку. На доске объявлений уже висела фотография Терехина в черненькой рамочке, а ниже аккуратные буковки соболезнования. Опять постарался художник Миша Хорьков. Его оперативность наводила на мысль, что он загодя приготовил некрологи на всех сотрудников.
Сразу вызвались добровольцы, готовые немедленно отправиться на поиски Терехина хоть к черту на рога, с сохранением оклада, естественно.
Человек пять предложили тут же содрать с себя кожу для пересадки Терехину, всего за два дополнительных дня к отпуску.
Предложенная кем-то резолюция: «Надо что-то решать, товарищи!» — была принята единогласно.
Первым естественным желанием было собрать мигом деньги, продукты и выкупить товарища по работе.
Вторым естественным желанием было собрать деньги и колбасу с сотрудников отдела Терехина, которые сроднились с ним за годы совместной работы. Те возмутились до глубины души:
— А разве Терехин не был одинаково близок и дорог всему коллективу?! К тому же раньше работал он в пятом отделе! Кто дал вам право лишать их возможности спасти человека?!
Кто-то крикнул:
— Вы забыли о вдове, вернее, о супруге Терехина! Разве не она самый близкий ему человек?! Вот кто последнее отдаст, лишь бы снова увидеть дорогие черты, прижать их к груди!
Председатель кассы взаимопомощи Свербляев, встав на чью-то ногу, заорал:
— Товарищи! Друзья! Сукины дети! Вы с ума посходили?! Речь идет о человеческой жизни! Пока вы базарите, Кольку, может, расчленять начали! Предлагаю немедленно собрать деньги в любой валюте, у кого что есть, а потом вычтем с колбасой и коньяком из зарплаты Терехина, чтоб он сгорел! В наше время надо быть порядочными людьми! Сегодня похитили его, завтра — тебя!..
Кто-то в углу истошно вопил, что в зарплате инженера не предусмотрена сумма на выкупление товарищей! Накинут — тогда ради бога! А то из ломбарда не можешь алюминиевую вилочку выкупить, не то что целого Терехина!
Пирогов предлагал желающим тут же набить их морду «за друга Колю» и непрерывно снимал и надевал пиджак.
Необычный митинг грозил перейти в обычную драку, но тут появился директор. Он сказал:
— Прекратите торговлю в рабочее время! Если наш друг, товарищ и брат на мировом рынке стоит сегодня триста рублей, кусок паршивой колбасы, три бутылки коньяка с солью, — наш святой долг: платить без разговоров!
— А завтра пол-института похитят! Всех будем выкупать? — выкрикнули из толпы.
Директор подумал: «Да кто ж вас похитит, кретины!» — и сказал твердо:
— Выкупим всех, не волнуйтесь, товарищи! — При этом посмотрел на главного бухгалтера, который кивал головой, разводя руками.
— Даю из директорского фонда рубль! Остальное прошу вас! Кто сколько может! — Директор первым швырнул металлический рубль в ведро у пожарного поста, и зазвенело ведро серебром, оторванным от чистого сердца.
В итоге собрали приличную сумму, почти полведра, и вручили ведро Кривошееву, который навещал больных на дому по линии заботы о людях.
На следующее утро Кривошеее отчитался по поездке. Дыша в сторону, предъявил два железнодорожных билета по тридцать копеек и сказал, что поручение выполнено на все сто! Только вместо трех бутылок коньяку взял шесть водки, как чувствовал: одна разобьется, что она, зараза, и сделала! Колбасы не было, взял сыру и вместе с деньгами и сигаретами положил все в условленном месте, кажется, на 46-м километре, вроде бы под сосну…
Пять дней новостей не было. Сотрудники как могли утешали супругу Терехина, вдалбливая ей, что, судя по детективам, похитители редко убивают жертву, поизмываются и все! А уж измываться над нами можно сколько угодно! И надо еще поглядеть, кто кого!
Наконец, на шестой день секретарша вскрыла письмо, где корявыми пьяными буквами вывели:
«Спасибо за мелочь, портвейн, сыр плавленый и англо-молдавский словарь. В связи с дополнительными расходами, связанными с содержанием товарища Терехина в неволе, просим положить по тому же адресу под сосну сто рублей, вина, спиннинг, топор и женский купальник сорок восьмого размера, лучше голубенький. В противном случае Терехина аннулируем».
Эта бандитская выходка вызвала бурю. Мало того, что одних похищают, а другие тут вкалывают в поте лица, так еще на содержание баб сорок восьмого размера раскошеливайся, когда тут жену содержать не на что и ей верен до гроба, потому что на пять рублей с кем же ты можешь ей изменить?!
— С этой мафией надо бороться! — выступил пропагандист Бутырин. — Нельзя идти на поводу! А то обнаглеют: сегодня купальник, завтра дубленка! Надо взять их измором! Ни купальников, ни вина, ни хрена, ни копейки! Они у нас попляшут, тут им не Сицилия! Увидите, к зиме добровольно сдадутся!
— Вот что они у нас получат! — подытожила секретарша Валечка, сложив пальчики в очаровательный кукиш.
Дельное предложение внесла Ира Мамонова:
— В субботу вылазка в лес за грибами в район Выборгского шоссе, — прочешем лес. Может, найдем бандитское гнездо, где томится товарищ наш Коля Терехин!
В субботу автобус не смог вместить всех желающих. Остальные добирались в лес на попутках. В районе сорок шестого километра народ кинулся в лес, воровато озираясь, не отвечая на редкие «ау». Можно было подумать, что никто не хочет выдавать потайные грибные места.
Как договаривались, водитель начал гудеть в восемь вечера. А кончил гудеть пол-одиннадцатого, когда окончательно стемнело. Сотрудники выходили из лесу по одному с пустыми корзинами, изодранные до крови, как будто в этом году бандитов в лесу было куда больше, чем грибов.
На следующий день все были тихи и печальны. Вздыхали, нюхали, затягиваясь, еловые шишки из лесу, и кто-то произносил:
— Что-то сейчас с Терехиным делается, хотелось бы знать…
И все подключались:
— Наверно, гаденыш, рыбку ловит…
— Грибков белых на зиму тонну, небось, насолил, алкоголик!..
Секретарша Валюша Синицына раскачивалась, как при зубной боли:
— До чего страна бестолковая! Неужели в таком большом коллективе нельзя было похитить более достойного человека! Хотя бы на суточки!
…Пошла третья неделя со дня похищения. Бандиты слали отчаянные письма, угрожая при отсутствии выкупа отравить Терехина, утопить, расчленить…
— Расчленить! — мечтательно повторяла Синицына, читая послание. — Ну почему одним все, а другим ничего?!
В институте поговаривали, что кой-кого видели вечерами прогуливающимися по Выборгскому шоссе в районе сорок шестого километра. Но никто похищен не был. Хотя сотрудницы смело бросались под колеса машин, а когда водители спрашивали: «Вам куда?», игриво отвечали: «Куда скажете! Вам виднее!»
Валюша Синицына по вечерам распахивала окно на пятом этаже, спускала до земли связанную из простыней веревку, ставила пластинку «Лучшие итальянские песни», ту же «Феличиту», и в прелестной ночной рубашке ложилась на диван, держа в руках чемоданчик с вещами. И хоть бы одна сволочь воспользовалась случаем! Лишь однажды в окне показалась лохматая голова и спросила: «Слышь, подруга, водочка есть?»
И в других домах было тревожно. Жены цедили сквозь зубы:
— Терехина почему-то похитили! Настоящие мужики нарасхват. А ты никому не нужное барахло!
На что мужья, свирепея, отвечали с достоинством:
— Дура! Да я последнее отдам тому идиоту, который спьяну позарится на тебя и умыкнет хоть на пару деньков!.. Я бы показал тут, какое я барахло!..
Короче, трудно сказать, каково приходилось Терехину, но остальным после его похищения не стало житья, это точно!
Поэтому, когда в очередном письме похитители взмолились: «Заберите Терехина назад вместе с пятью штуками сушеного леща и шестью килограммами сушеных грибов, исключительно белых», — общее собрание постановило: «Пусть возвращается, прохиндей! Мы ему такую встречу устроим, мафии не снилось! А грибы и леща разыграем! Плюс тысячу долларов за моральный ущерб!»
Согласно договоренности, в 15.00 к беседке на сорок шестом километре подъехала директорская «Волга». Из нее вышли Уздекин, Свербляев и Валя Синицына. На расстоянии двадцати метров притормозил красный лимузин. Двое здоровенных мужчин в черных масках выволокли из машины человека, отдаленно напоминавшего Терехина. Обросший, загоревший, ставший шире в плечах. Лишь отсутствие маски отличало его от тех двух бандитов. Увидев своих, Терехин рванулся вперед.
— Назад! — Уздекин поднял руку. — Товарищи! Где остальное? Где лещ, где грибы, где доллары?
Пока один бандит висел на Терехине, второй вытащил из багажника деньги, лещей, грибы и швырнул все Уздекину. Тот пересчитал лещей, доллары, взвесил на безмене грибы.
— Все сошлось! — торжественно сказал он разбойникам. — Проваливайте, товарищи!
Бандиты толкнули Терехина вперед, а сами рванулись к машине. Синицына и Свербляев отчаянными прыжками помчались в погоню. Свербляев по пояс ворвался в машину, но Синицына девичьим локтем так двинула его в бок, что Свербляев, согнувшись, рухнул на землю, а Синицына ласточкой влетела в рванувшийся с места автомобиль, захлопнула дверцу, и лимузин красной каплей скатился за горизонт.
Терехин заботливо поднял Свербляева на руки и отнес в директорскую «Волгу». Усадил на заднее сиденье и сел рядом с ним. Свербляев припал к широкой терехинской груди, жадно внюхиваясь в лесные запахи, которыми полна была рваная куртка, и зарыдал, как ребенок:
— Коля!.. Коля!.. Ну почему мне так всегда?! А?! Скажи, Коль, ну почему никому, даже мафии, я не нужен?!
Терехин не выдержал и заплакал:
— Сережка! Родной ты мой!.. Если бы ты только знал, как я без вас!.. по вам… боже ты мой!
Уздекин сказал:
— Николай, нам вас так не хватало! Представьте: все взносы сдали, а тридцати ваших копеек нет!
Машина набрала скорость. Уздекин, посасывая спинку леща, включил приемник, и, как по заявке, итальянцы запели «Феличиту».
Это бесшабашное слово у итальянцев означает «счастье». Терехин и Свербляев сидели, обнявшись, и дружно плакали каждый о своем.
Никак понять не можете! Никакого хулиганства не было! Женская честь не затронута была ничем. Но я не мог поступить иначе. Я за всех нас плавки снял. И за вас тоже, товарищ милиционер. Да, можно снять с низкой целью, но я-то снял их с высокой! Помыслы мной владели самые благородные.
Что значит «как могло прийти в голову»? Все зависит от строения головы. Тут один товарищ похвастался, как довелось в Венгрии лежать на пляже, и пятками ему в нос загорала парочка то ли итальянцев, то ли французов, во всяком случае магнитофончик японский. Под музыку целовались, гладились, потом встали, он плавки снял, шорты надел и пошли!.. Не понимаете, в чем криминал? Следите мысленным взором за последовательностью: при всем честном народе плавки снял с себя. А потом шорты надел на себя. А в промежутке криминал все и увидели! Но главное, как товарищ сказал, загорающая общественность на эту деталь ноль внимания! Будто человек при них не плавки снял, а очки! Ничего себе, фортель!
Вот тут я и ляпнул: «Подумаешь! Да у нас любой снимет не хуже вашего итальянца! А может, и лучше получится!» Ну выпорхнуло изо рта. Язык чертов с незапамятных времен борется за независимость от мозгов. Тот тип обрадовался: «На спор, не снимешь! На червонец спорим! Что ты из себя итальянца строишь?» Понимаете, какие внутривенные струны задел? Как говорится, честь государства затронулась. Тут бы и вы сняли, товарищ милиционер!
Короче, со словами: «Это я-то не сниму?!» — вскакиваю посреди пляжа, воздуха в грудь, руки на пояс, вниз — раз! И стоп! Не идет рука дальше тазобедренного сустава! Будто государственная граница пролегла! Этот тип слюнями побрызгал и говорит: «Ну, «итальянец»?! Надо бы с тебя в лирах взять, но, как договорились, — червончик пришли!» Отдал. И не столько денег жалко, сколько за державу обидно. Итальянец смог, а я нет?
Пришел в гостиницу, разделся, лег и думаю: «Почему забуксовал? Да, кое в чем они нас во всем обошли, бог с ним. Наш уровень жизни — их уровень смерти. Но тут экономика ни при чем вроде бы. Так почему не снял? Неужели нечего им противопоставить? Подошел к зеркалу — есть что противопоставить! Неудобно? Кому? Людям? Я же не с них плавки стягивать собираюсь. Может, нельзя? Где написано: «Плавки снимать воспрещается!» А все, что не запрещено, — разрешено! Я ж не за красными буями снимать собираюсь! Что за сила нас в плавках удерживает?
Утром вышел на пляж морально хорошо подготовленный, исходную позицию занял, зажмурился, мысленно прокрутил комбинацию, руки на пояс и, как штангист штангу вверх, так я нечеловеческим усилием жму плавки вниз! Р-раз! Ура! Руки аж до ступней дотянулись! Глаза открываю: руки внизу, а плавки на месте! Проскочил! Попытка мне не засчитывается!
Пять дней выходил на пляж, как на помост, — безрезультатно! Не считая пятидесяти рублей, которые тому типу отдал!
А уже народ в курсе. Относятся с пониманием. Предлагали снять с меня плавки или, наоборот, напоить, чтобы сам снял. Шептали, что есть надежные ребята, ночью в подворотне снимут все и недорого. Но я объяснил, что должен совершить акт сам на трезвую голову, элегантно, при стечении народа, но не привлекая внимания. Надо доказать, что кое в чем мы не хуже итальянцев! Как бы мирное соревнование двух систем! А то они думают, тут все по команде! Надеть, снять, надеть, снять! Точно стадо! А личность, она снимает плавки где и когда ей вздумается!
И всему пляжу стыдно стало, что такую ерунду себе позволить не можем. Но никто добровольцем не вызвался. Говорят: «Каждый должен начать с себя», — и на мои плавки смотрят пристально.
Старичок отдыхающий, в белой панаме, речь произнес:
— Что ж вы плавки снять с себя в затруднении? Что «неприлично»? А все остальное вокруг — это прилично? Плавать в море в том, в чем вы плаваете, — прилично? Вон за забором на интуристовском пляже из шезлонгов холодное пиво пьют, а мы лежим друг на друге, через копирку загораем, — это прилично? Хотя земля наша, пиво наше, заборы наши! Так жить — неприлично! А вы из плавок проблему делаете! Тьфу на вас!
Ему сказали: «Если ты, дед, такой умный, взял бы и снял бы!» А старик в ответ с грустью: «Поздно, юноша. Мне снимать не с чего». Сказал и ушел.
Ночью шквал поднялся, — унесло с пляжа все раздевалки в море. Переодеться людям негде. Слева кустик мужской, справа стебелек женский. За ними и переодеваются. Кто в простыню завернется, кто в полотенце, кто зонтиком прикрыться норовит, одна дамочка веером. Ну, цирк! На одной ноге прыгают, как цапли, падают носом в песок, с одной стороны закроются, а с другой занавес поднят. Мальчишки довольны, они и не думали, что ураган бывает с такими последствиями! Визг, писк! Ну, маскарад, только не итальянский, а наш.
И на интуристовском пляже на все это смотрят в бинокли, пивком запивая. И так больно за нас стало! «Если не ты, то кто?! — сказал я себе такие слова. — Завтра или никогда!»
Ночью вышел на берег моря. Вокруг смех, визг, в темноте народ голышом купается, без стеснения, чувствует себя раскрепощенно. Потому что в темноте! Неужели для того, чтобы мы себя свободными людьми почувствовали, обязательно темно должно быть?!
Тут подходит пограничник с автоматом, честь отдает и спрашивает:
— О чем думаем в двадцать три часа сорок минут в погранзоне?
Рассказал я ему все, как есть. Вздохнул пограничник и сказал:
— Слушай, сними завтра плавки! Покажи им, где раки зимуют! За нас всех сними, браток!
Пришел я утром на пляж, и чувство внутри такое, будто за мной вся страна стоит и на плавки смотрит.
— Граждане! — крикнул я. — Друзья! Соотечественники! Сейчас у вас на глазах, не привлекая вашего внимания, как бы невзначай, я сниму плавки, надену шорты. Прошу не обращать на это никакого внимания. Ведите себя естественно, как и подобает. Приготовились! Внимание! Раз! Два!.. — не успел я сказать «три», как все разом отвернулись. И женщины. И мужчины.
— Товарищи! — кричу. — Вы не поняли! Повторяю задачу: вы должны сделать вид, будто ничего страшного не происходит. Не отворачивайтесь, смотрите правде в глаза, а то как же я потом докажу, что произошло снятие! Просто нет раздевалки, и мне удобнее переодеться здесь. Это естественно! А вам на это наплевать должно быть! Вы бывали в музеях, видели шедевры мирового искусства, там же не отворачивались, терпели! Смотрите на меня, как на обычный шедевр. Мол, тьфу на него!
Кто-то говорит:
— Да как же смотреть на голого, когда сами все одетые тут! Не в бане же!
А женский голосок пискнул: «Вот если бы мы в бане…»
Толстяк в кепочке по лбу себя хлопнул: «Сделаем!» И через полчаса подогнал машину с мочалками. Раздал, и люди дружно начали мыться. Визг, смех, «потрите спинку»! Мыла нет, но неважно! Все так естественно! И сказал я себе: «Ну, гад, снимай!» Раз! Два! Три! И плавки проклятые наконец сорвал с себя вместе с кожей! А все ноль внимания! Молодцы! Знай мочалками без мыла друг дружку трут!
То есть вышло все как у итальянцев! Ну, конечно, на интуристовском за забором обалдели от такой нашей раскрепощенности! К решетке прижались, глаза и бинокли стали квадратные! Вот так мы им нос утерли.
Куда? В отделение? Теперь хоть на край света, товарищ милиционер! Минуточку! Только автограф даме дам, плавки надену и пойдем!
В жаркий полдень бегемот набрел на маленькое озерцо в лесу и с ходу плюхнулся в него. Вода, естественно, вышла из берегов. Рыбы закричали:
— Сумасшедший! Всю воду выплеснул! Мы погибнем!
Бегемот застыдился и стал вылезать из озера назад. Оставшаяся вода, естественно, едва прикрывала дно.
— Убийца! — завопили рыбы, хлопая жабрами. — Фашист! Без воды нам верная смерть! Куда выходишь, бессовестный! Назад!
Бегемот смутился и полез обратно в озеро. Вода поднялась. Рыбы сразу успокоились и начали шнырять между бегемотовых ног, выискивая себе пищу.
Бегемот так и стоит до сих пор по уши в воде. Что значит воспитанное животное! Оно всегда в чем-нибудь по самые уши, а вокруг бурлит жизнь.
Говорят, мир держится на трех китах. Не может быть, чтобы среди них не было ни одного бегемота!
Последний раз Ниночка видела у директрисы такое лицо в апреле, когда стало известно, что Васильев, Никонов и Лузин после третьего урока отправились искать золото на Аляску, и неделю их не могли найти ни здесь, ни там.
Директриса закрыла за Ниночкой дверь, задернула занавески и при свете настольной лампы шепнула учительнице пения на ухо:
— Завтра будете выступать в австрийском посольстве!
— Слава богу! Я уж подумала, что-то серьезное! — обрадовалась Ниночка.
— Нина Васильевна! Не понимаю, чему вы радуетесь?! — Елена Александровна навела на нее двустволку близко посаженных глаз. — Можно подумать, ваш хор по вечерам распевает в посольствах! Вы понимаете, какая это ответственность?!
— Так, может, не выступать? — упавшим голосом сказала Ниночка.
— Сказали: надо выступить! И предупредили: в случае чего… понятно? Соберите хор после уроков. Я буду говорить.
Когда Елена Александровна вошла в класс, крики чуть поутихли, а когда директриса трагическим голосом произнесла: «Товарищи!» — наступила гробовая тишина.
— Товарищи! Завтра у вас ответственнейшее мероприятие! Вам предстоит выступить в австрийском посольстве! Надеюсь, не надо объяснять, какая это честь и чем она может для вас кончиться? Я повторяю, Сигаев, не в грузинском посольстве, а в австрийском! Это не одно и то же. Другими словами, вы как бы отправляетесь за границу. Заграница — это местность, где проявляются лучшие качества человека! Как в разведке! Ни на минуту не забывайте, что у вас самое счастливое детство из всех детств! Обувь почистить, уши вымыть! В туалет сходить заблаговременно, дома. Сигаеву подстричься, как нравится мне, а не твоему папе. Челка — полтора пальца моих, а не его! Австрийцы говорят по-немецки, у вас — английский! Что бы ни предлагали, отвечать «данке шен», то есть спасибо! У наших австрийских друзей ничего не брать! Они должны понять, что у вас всё есть! Вы поняли? — повторила директриса. — У вас всё есть! Сигаев, и у тебя тоже! Руки в карманах не держать, матери пусть зашьют. Будут задавать вопросы — пойте! Будут угощать — не ешьте! И вообще держитесь как можно раскованней! Почитайте газеты, выясните, где эта Австрия, кто глава государства, чем занимается население… Кто сказал: «земледелием и бандитизмом»? Сигаев, не путай со своими родителями! Желаю отлично выступить и вернуться с победой.
Директриса пошла к дверям улыбаясь и так приветливо помахивая рукой, что всем стало жутко. Расходились молча, по одному.
Всю ночь родители гладили, подшивали, мыли, стригли. Утром хористы появились в школе чистенькие, страшненькие, как привидения на выпускном балу.
Ровно в десять утра директрисе сообщили, что концерт отменяется. Хористы обрадовались так, как могут радоваться только дети, узнав, что учитель тяжело заболел и уроков не будет. Сама Елена Александровна улыбнулась четыре раза и прямо помолодела. Но оказалось, что помолодела она преждевременно. В половине двенадцатого ночи позвонили и сообщили, что принято решение выступать завтра в десять утра. После чего сказали «спокойной ночи» и повесили трубку.
За ночь каким-то чудом удалось оповестить всех участников. Снова родители стирали, гладили, пришивали, и утром дети, отутюженные до неузнаваемости, еле стояли на ногах. Пять человек предусмотрительно заболели.
Ровно в десять к школе подкатил иностранный автобус с темными, как пляжные очки, стеклами. Елена Александровна, по такому поводу в парадном кожаном пиджаке и юбке, надетой на левую сторону, проверила у всех ногти, уши, обняла крепко Ниночку, и траурная цепочка исчезла в автобусе с темными стеклами.
Минут через сорок автобус подъехал к трехэтажному особняку. Ворота с чугунными кружевами распахнулись, и автобус мягко въехал во двор, другими словами, за границу.
Навстречу вышла загорелая женщина в голубом платье и непонятно с какой стати заговорила по-русски. Наверно, приглашала идти за собой?.. Иностранная территория угнетала неестественной чистотой, и подозрительно пахло чем-то вкусным, очевидно, международным скандалом. Хористы подымались по лестнице, обходя расстеленный ковер, прижимаясь к стенам, но не касаясь их чистыми руками. У Потемкина оборвалась пуговица, которую он нервно тискал свободной от Кирилловой рукой. Он хотел бросить пуговицу в урну, но, подумав, решил не рисковать, а просто сунуть пуговицу в карман. Карманы оказались зашитыми! Тогда Потемкин принял единственно верное решение: незаметно для себя сунул пуговицу в рот и языком пристроил ее к щеке слева.
В зальчике, где предстояло петь, около небольшой эстрады в креслах сидели пять взрослых и человек десять иностранных детей, одетых так аккуратно, будто они тоже должны были петь. Хористы парами стали взбираться на сцену, отчего возникла заминка, поскольку мальчики, как учили, пропускали девочек вперед, при этом продолжая крепко держать каждую за руку. Блеснуть хорошими манерами в таком положении оказалось непростым делом.
Наконец хор выстроился. Ниночка вышла вперед и, с трудом подбирая русские слова, увязая в прилипшем к гортани «данке шен», выговорила, что они рады присутствовать в этом зале у своих австрийских друзей. «Мы любим и знаем вашу страну, — бормотала Ниночка. — Особенно любим красавицу Вену, подарившую миру короля вальсов Штрауса и канцлера Крайского!»
Переводчица с трудом перевела, и, как бы поправляя прическу, наклонившись к Ниночке, шепнула: «Это не австрийское посольство, а венгерское!»
Ниночка качнулась от ужаса, лихорадочно соображая: что хуже, австрийское или венгерское? И еще: международный это скандал или пока нет?!
Зрители ждали. Надо было что-то петь.
Ниночка отчаянно всплеснула руками, и хор, стиснув зубы, запел «День рожденья только раз в году». Ребята пели, стоя плечом к плечу, мужественно вскинув головы, не мигая глядя в зал. Не знающему русский язык могло показаться, что это осужденные на казнь поют последнюю песню.
Согласно утвержденному репертуару вторым шел «Светит месяц». Солировать с третьего такта должна была Чистякова, но когда Ниночка сквозь взмах руки глянула на Иру, то поняла, что соло не будет! Чистякова стояла, закатив глаза, уронив набок голову, и не падала лишь потому, что с двух сторон ее подперли плечами Сигаев и Фокин. Ниночку обожгло: «Вот он, международный скандал!» Она продолжала машинально размахивать руками, и вдруг на двенадцатом такте песню повела Муханова, староста хора. В другой тональности, не тем голосом, но кто тут считает!
«Господи, миленькая моя!» — подумала Ниночка, непроизвольно загоняя темп. Еще три песни — и, слава богу, концерт кончился. Раздались аплодисменты. На сцену поднялся австро-венгерский посол, вручил Ниночке вымпел и тяжелый альбом, на котором было написано «Будапешт».
— Выходит, все-таки Швеция! — мелькнуло у Ниночки в голове. Она с ужасом смотрела, как дети спускаются со сцены и, значит, вот-вот рухнет потерявшая сознание Чистякова. Но со сцены спустились все! Сигаев и Фокин, зажав неживую Чистякову плечами, бодро снесли ее вниз и зашагали дальше с таким видом, будто с детства так и ходили втроем плечом к плечу.
— Фу! Обошлось! — имея в виду международный скандал, вздохнула Ниночка. Но оказалось, самое страшное — впереди! Гостей завели в зал, где был накрыт стол. Но какой! Разноцветные бутылки с лимонадом, кока-колой, вазочки с пирожными, конфетами, жвачками! И все пахло так вкусно, что сводило челюсти! Потемкин чуть не проглотил свою пуговицу. Посол сделал широкий жест рукой. Мол, угощайтесь. Провокатор!
Ребят тянуло к столу, но они устояли на месте. Так как смотреть на стол не было сил, все завели глаза к потолку и, сглатывая слюну, с интересом принялись разглядывать роспись потолка, где упитанные амуры целились из луков в полуголых бессовестных женщин. Посол, в это время рассказывая что-то смешное, налил Ниночке шампанского и предложил сигарету. Учительница пения не курила, но ухватилась за сигарету и начала торопливо ее посасывать, тревожно обегая глазами маленьких сограждан, при этом улыбаясь послу и непринужденно стряхивая пепел в карман его светлого пиджака.
В это время Сигаев (ох, этот Сигаев, что значит «неблагополучная семья»!) схватил бокал с лимонадом и опрокинул в рот. Это оказалось Ниночкино шампанское. Наступила жуткая пауза. Все ждали последствий. И они последовали буквально через две минуты. Алкоголь быстро впитался в кору детского головного мозга, и пьяный Сигаев устроил дебош! Он развязно взял из вазы пирожное и съел его! Потом взял второе и съел! Третье! Съел! Сунул в рот четыре конфеты разом! Под влиянием алкоголя, очевидно, забыв, что у него все это есть, Сигаев выпил два фужера шипящей кока-колы и, потянув посла за рукав, спросил: «А где игрушки? Витька говорил, у вас игрушки здоровские!»
Посол улыбнулся и распахнул дверь в соседнюю комнату. Все прошли вслед за ним. Да, игрушки были, действительно, здоровские! Полкомнаты занимала настоящая железная дорога. Поезда, вагончики, светофоры! Кто-то что-то включил, и красный паровозик, присвистнув, припустил по узким рельсам. При виде этого чуда Сигаев едва не протрезвел.
А в это время иностранные девочки показывали нарядных, словно живых кукол. Женская половина хора замерла в восхищении, и только староста Муханова, не растерявшись, очень к месту сказала: «А по запасам железной руды мы превосходим всю Европу, вместе взятую, между прочим!» И тут Кравцова не выдержала: пойдя на поводу у материнского инстинкта, она взяла куколку и так сжала ее, что та пискнула что-то похожее на «мама»! Судя по вытаращенным глазам австро-венгров, до этого дня кукла молчала.
Сигаев выхватил из груды игрушек почти настоящий пистолет и с аппетитом прицелился в Муханову. Черноглазый мальчик знаками объяснил, что пистолет можно забрать насовсем. Муханова, презрительно усмехнувшись, сказала: «Вот уж незачем. У нас в стране у всех есть пистолеты!»
— А железная дорога у вас есть? — спросил черноглазый через переводчицу.
— Железная дорога? — Муханова на секунду задумалась, и, словно отвечая по английскому текст «Моя семья», протарахтела:
— У меня есть железная дорога. У меня есть брат и сестра. Мы живем в пятикомнатной квартире с лужайкой. Имеем гараж и машину. По воскресеньям имеем традиционный пудинг со взбитыми сливками. И на машине отправляемся за город, где имеем уикэнд!
— А у тебя тоже есть железная дорога? — спросил назойливый черноглазый у Носова.
Носов чуть не проболтался, что у него есть настоящая железная дорога под окном, и все время кажется, что паровоз влетит в дверь. Но взяв себя в руки, четко повторил все, что говорила Муханова. Только вместо «взбитые» сливки, он сказал «избитые», а упомянув про традиционный пудинг, поморщился, вспомнив, как отец в воскресенье, приняв «традиционный пудинг», гонялся за матерью с утюгом…
Оказалось, что еще у четверых опрошенных есть железные дороги, пятикомнатная квартира, воскресный пудинг, машина, брат, сестра и уик-энд.
Этот черноглазый, «зануда такая», еще спросил: «У вас на всех один отец?»
— Отцы у нас разные! Но, несмотря на это, жизнь одинаковая! — гордо ответила Муханова.
— Ну, нам, наверно, пора, — заторопилась Ниночка, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, чуя близкое окончание дружеского визита.
— А я останусь! — сказал Сигаев, радостно целясь в товарищей из пистолета.
— Как «останусь»?! — воскликнула Ниночка, представив лицо директрисы, когда та узнает, что Сигаев остался за границей.
— А что такого? — сказал Сигаев. — Поиграю и приду!
— Смотри, доиграешься! — сказала Муханова. — Мы бы все с удовольствием остались, товарищи, но надо подстригать лужайки у дома, пока не поздно! Сереженька, дай пистолетик!
Муханова схватила кисть сигаевской руки и стала ее выкручивать. Сигаев рванул пистолет на себя — и грянул выстрел.
Резиновая пулька с присоской ударила в люстру, срезала белоснежный плафон, и тот лихо напялился на голову посла, который уже падишахом опустился на пол.
«Нарочно люстру над Сигаевым повесили, специально!» — бормотала Ниночка, разорвав блузку и пытаясь силой перевязать посла, а тот отбивался со словами: «Не стоит беспокоиться! Вот зараза!»
Кое-как посла из плафона вынули, голову перебинтовали, пол подмели, потом долго жали друг другу руки и наконец выбрались из помещения вон. Ребята быстренько влезли в автобус и оттуда с ужасом смотрели на посла с перевязанной головой. Он помахивал рукой и, морщась, приглашал приезжать еще.
И вот автобус выехал с территории посольства на родину. Ехали молча, только всхлипывала пришедшая в себя Чистякова да чем-то вызывающе хрустел Сигаев. И вдруг, словно по взмаху руки невидимого дирижера, весь хор разом рванул песню «Солнечный круг, небо вокруг…» Дети пели таким чистым, таким наполненным, слаженным звуком, которого Ниночка от них добиться никогда не могла! Особенной красотой и лихостью выделялся голос Потемкина. Как потом выяснилось в больнице, он на радостях проглотил-таки пуговицу.
Толстой признавался: «До пяти лет я узнал больше, чем за всю жизнь». К сожалению, писатель был прав. Более того, к пяти годам становишься тем, кем остаешься до конца дней.
Моему сыну четыре года шесть месяцев. В этом маленьком таракане я вижу отчетливо взрослого таракана, похожего на меня, выполненного в масштабе один к пяти. Как уместились в крошечных генах мои серые глаза, разлет ушей, прямой нос, будущие размеры которого не вызывают сомнений?! Даже мизинец левой ноги благодаря генам согнулся, как у меня! Жена подолгу разглядывает сына, хочет найти в нем что-то свое, но ее гены рядом с моими всего лишь свидетели. Более того, в гене помимо внешности чудом уместился и мой характер, уместился целиком, со всеми крупными недостатками. Дети играют, возятся, — он стоит и внимательно смотрит. Заберут игрушку, — молчит. Побежали наперегонки, — он пошел. Ест все подряд, не пережевывая. Просыпается с трудом, одевается медленно и кое-как. Любит листать книжки с картинками, читать не хочет, хотя знает все буквы, кроме «ы». Слух у него абсолютный. Как и у меня. Абсолютный ноль. Когда я запеваю, он подтягивает, — жена плачет. А нам нравится петь так. Мы чувствуем, как врем мелодию, но внутри нас она звучит правильно, и мы слушаем то, что внутри нас.
Жена заявляет: «Это твой сын, моего там нет ничего. Если ты не хочешь, чтобы вырос еще один бездарь, — займись им. Из тебя ничего путного уже не выйдет. То, что не смог сделать с собой, — сделай с ним. Из него можно лепить все что угодно. Но после пяти лет будет поздно!»
Я смотрю на него и думаю: «Что же мне из тебя вылепить, пластилин сероглазый? Мыслителя роденовского? Будешь ли ты тогда счастлив?» Если честно, мне лень лепить. Я вообще лентяй. Работать не люблю. Ухаживать за женщинами не люблю. Я все могу, но мне лень. Я люблю взять свежую газету, налить стакан крепкого чая, положить три ложки сахара, сделать бутерброд с сыром, причем масло — толсто. Сигареты и спички — рядом, чтобы, кончив жевать, сразу закурить. При этом читать газету. Спорт и юмор. Спорт — единственное, что меня волнует, а юмор кажется глупым, и по сравнению с ним я кажусь себе умным. От жевания с чтением получаю удовольствие, хотя оно однообразно, только сыр бывает то свежий, то несвежий. Вот и сын мой вырастает и будет получать удовольствие от сигареты с сыром и газетой. Но, с другой стороны, он мой сын! И, черт знает почему, хочется, чтоб он был лучше других детей! Это бьет по моему самолюбию! Когда бьют меня, — самолюбия нет, если бьют его, — появляется самолюбие!
Когда в магазине радостно говорят: «А ваша очередь прошла!» — я молча иду занимать снова. Я знаю, надо, багровея, заорать на их родном языке: «Не твое дело! Второй раз занимать дураков нет!» — и, толкнув плечом, влезть, взять без очереди. И они промолчат. Я знаю: они промолчат! У очереди свои законы. Чем ты воспитанней, тем дольше стоишь, тем меньше получишь, и наоборот, чем ты наглей, тем больше шансов. Когда-то в юности окрики посторонних людей бесили меня. Но я старался подняться над унижением, уговаривал, что они не стоят того, чтобы связываться. Все равно им не докажешь, что я лучше, а они хуже! Унизить меня становилось с годами все сложней и сложней. А чтобы успокоить себя, мне требовалось все меньше времени. Потом я вообще перестал обращать внимание на оскорбления. Научился делать вид, будто оскорбляют-то не меня! И кажется, сегодня унизить меня невозможно. Я стал выше любых унижений. Или ниже. Важно, что мы оказались в разных плоскостях и не соприкасались. Но чем меньше задевало плохое, тем реже трогало и хорошее. Внутри меня, очевидно, отмирали какие-то клетки, разрушались органы чувств.
Но когда отбирают игрушку у сына, и он, растерянно улыбаясь, смотрит, как ватага мальчишек с криками раздирает его машинку на части, я с ужасом понимаю, какая в его маленьком мозгу происходит лошадиная работа! Он говорит себе: «Они поиграют и отдадут. А если не отдадут, — машина старая, я с ней наигрался…» Но мозг еще недостаточно гибок. Сын не верит в то, что думает, — и на глазах выступают слезы обиды. И тут я взрываюсь! Мне вдруг становится больно, и кажется, меня ни разу так не унижали. Я бросаюсь на мальчишек, вырываю машину, раздаю подзатыльники. Потом хватаю сына за руку, зная, что делаю ему больно, но нет сил разжать пальцы. Он орет, а я сквозь зубы шепчу: «Болван! Почему молчишь, когда забирают игрушку?! Почему не треснул по шее?!» Я понимаю: эти слова мог бы не раз сказать самому себе, но в себе уже не замечаю, а сын стал наглядным пособием. Я чувствую в нем себя, а в себе — его.
И я решил обучить его боксу, объяснив, что бить первым нехорошо, но вторым необходимо. Когда-то в юности я занимался боксом, меня били, и я помню, как это делается. Я становлюсь на колени, чтобы он был не намного ниже меня, показываю боксерскую стойку и учу бить себя. Как и я, он не любит бить людей, предлагает пойти почитать. Я злюсь, узнавая в нем себя, и кричу: «Бей!» Он хнычет и бьет, сначала робко, неумело, потом все сильней и точней!
«Бей!» — кричу я, чувствуя ненависть к себе за то, что я бездарный и всегда им буду.
«Бей! Сила удара в его скорости!» — повторяю я чьи-то слова. И он проводит прямой правый в голову, да так, что из моих глаз сыплются искры.
«Бей! Бей меня за то, что я не нашел в себе силы стать тем, кем мог бы! Бей этого никчемного человека!» Крюк снизу — и я на полу. Нокаут! Мне на самом деле больно, но так мне и надо! Сын возбужденно топает ногами: «Папа вставай! Давай еще!» Я приподнимаюсь — он бьет. Сильно и точно. Глаза горят, он почувствовал вкус крови — он прекрасен, наконец-то это не мой сын!
«Бей!!» И он бьет. Пару раз со злости я даю сдачи, но он вошел во вкус и боль не воспринимает.
Теперь сын, приходя из садика, кричит воинственно, как индеец: «Бокс!»
Чтобы он не вырос лежебокой и, как я, не проспал жизнь, каждое утро я начал подымать его в семь утра, делать с ним гимнастику, поражаясь эластичности детских косточек.
Чтобы он не простужался так часто, как я, после гимнастики принимаем душ. Горячий — и резко холодный! Задыхаясь от холода и восторга, сын хохочет, топочет ногами, пока я растираю его повизгивающее тельце, согреваясь сам. Странно, после этой процедуры я чувствую себя бодрым целый день.
Когда он при мне профессионально ударил девочку и назвал ее дурой, мы провели беседу. «Бить девочек нехорошо. Они вырастут, станут мамами, у них будут такие же мальчики, как ты. Девочек надо уважать, защищать». Он насупился и сказал: «Ты сам кричал на маму, назвал ее дурой, тебе можно?» Пришлось перестать называть жену дурой, разговаривать с ней вежливо, мыть посуду и пол, чтобы у сына выработались эти джентльменские навыки. Не знаю почему, но жена после этого начала относиться ко мне иначе, и временами кажется, что она снова та прелестная девушка, в которую я влюбился семь лет назад.
Другие дети шпарят наизусть всего «Мойдодыра»! Этот не может по памяти связать двух слов!.. Как, впрочем, и я. Когда меня знакомят с кем-то, я мгновенно напрочь забываю имя и потом мучительно жду, когда к нему обратятся и назовут, чтобы вспомнить и тут же опять забыть.
Пришлось учить с ним стихи. Читаю ему: «Жили-были два соседа, два соседа-людоеда. Людоеда людоед приглашает на обед…» Повтори! Ну?!» Он пытается разжать пальцы, слепленные пластилином, и говорит: «Жили-были два человека. Одного звали людоед, второго сосед…» Он все рассказывает своими словами, хоть ты его убей! Зато я теперь запросто отбарабаниваю всего «Мойдодыра», «Муху-цокотуху», а «Федорино горе» я, несколько выпив, исполнил перед гостями, чем вызвал бурный восторг! Теперь меня могут знакомить с кем угодно! Недавно я запомнил с первого раза такое словосочетание, как Феофил Апполинарьевич Кукутузов!
Чтобы он клал вещи на место, пришлось показать, как это делается, личным примером. Теперь у нас дома образцовый порядок, и я сам знаю, где мои носки, а где записная книжка…
Прошел год, и я с уверенностью могу сказать, что занимался сыном не зря! За год я стал совершенно другим человеком. Появился цвет лица. В конце концов появилось лицо. В том, как я стал одеваться, двигаться, разговаривать, появилась уверенность в себе. Почувствовал я это потому, что на меня начали смотреть женщины, а они это чувствуют, как никто.
Недавно в троллейбусе дал хулигану по морде, чего не делал лет пятнадцать. Иначе поступить я не мог, со мной был сын. Кстати, удар получился великолепный!
К вечеру я чувствую усталость от того, что сделал за день, а не оттого, что ничего не сделал. Отношения с женой временами приобретают чуть ли не первозданную прелесть. Оказывается, жить интересно! Наконец-то мне стало некогда. Я не успеваю сделать то, что хочу. А хочу много. Поэтому, скажу честно, заниматься сыном теперь некогда. Да к тому же, когда человеку пять лет, его не переделаешь! Он по-прежнему сторонится детей, не хочет читать, хотя знает все буквы, включая «ы». Но меня это не волнует. Я занят собой. Мне надо столько успеть, а времени осталось гораздо меньше, чем у сына.
Но я за него спокоен. Когда-нибудь и у него будет сын. Я уверен, что с моими генами в сына вошло самолюбие. Он наверняка захочет сделать из своего сына человека. И тогда станет человеком сам. А пока пусть живет.
Не так боюсь холеры, как одиночества. Потому что с холерой давно покончили, а с одиночеством нет. На стенку лезешь, ухо к полу прикладываешь: не идет ли кто! Иногда полжизни дурацкой отдал бы за голос человеческий. Чтоб разговаривали со мной, смотрели в глаза мне; как дикторша на экране всем в душу заглядывает одновременно, чтоб вот так мне одному!
Надежда только на телефон красненький. Но друзья звонят, только когда им что-то от меня надо. А когда мне надо, ни один сукин сын не наберет!
Самому, что ли, позвонить? Ноль восемь…
«Двадцать три часа две минуты…»
Во женщина неприступная! Но все равно есть номера, по которым можно людей на дом вызвать!
Раньше горели самостоятельно. Без посторонней помощи. А теперь поджег, набрал ноль один — и лезут в окна несгораемые ребята с топорами и в касках. Поливают живой водой из брандспойта — и, хочешь не хочешь, живешь дальше.
Опять заскучал — заманиваешь в квартиру вора. Пока он ищет драгоценности, ты заветные ноль два набираешь. И люди мужественной профессии взламывают дверь, всех арестовывают и сажают за стол: до утра разговариваете, пьете кофе, даете показания.
Сердечко прихватило — не горюй! До аппарата доползи, ресничками наскреби ноль три — и «скорая помощь» найдет тебя живого или мертвого. Кольнут в белу рученьку — глаза откроешь, а над тобой люди склонились, — значит, снова ты не один!
С телефоном не соскучишься, это не телевизор. Газ включил, а спичку не зажег — вот и запахло противненьким. Немедленно звони женщине по ноль четыре! «У меня газом пахнет, чувствуете?» И трубку к плите подносишь. Не успеешь газом надышаться — приезжает аварийная как миленькая. Бесплатно делают искусственное дыхание, молоком отпаивают, переживают: умер ты или нет?! А что еще человеку надо, кроме искусственного дыхания и заботы?
Ну почему все спят, когда я не сплю! Телефонов-то в справочнике, телефонов!.. Вот! При укусе животного знаете куда звонить? Ни вы, ни животное не в курсе. А здесь написано: 240-41-40. Даже при укусе паршивого животного есть куда жаловаться! А кому звонить, если блоха не укусит, — просто тоска гложет. Позвонить, что ли, противостолбнячным товарищам? Приедут с гитарой, шприцами звеня. Посидим, потреплемся, а чтоб у них на работе неприятностей не было, поймаем животное, заставим укусить…
«Двадцать три часа тридцать пять минут…»
А если нет денег, вызываешь уголовный розыск на дом вместе с овчарками, даешь им понюхать рубль, собачка берет след и находит тридцать рублей!
Потом на все эти деньги закажу разговор с Парижем. Запросто. Чтоб позвонили мне, — все оплачено. Наверно, я ничего не пойму, кроме «жэ тэм» и «Нотрдам», но дело не в этом! Не понять француженку — кто откажется?
«Двадцать три часа сорок семь минут…»
Да, это не француженка! Хотя по голосу лет тридцать, не больше. Раз Париж не дают, значит… Париж занят. Ну, занята моя парижанка парижанином, у них это, как у нас мороженого поесть! И черт с ней! Зато таких белых ночей, как в Ленинграде, ни в одном Париже не увидишь!
Кому бы позвонить, а?..
«Двадцать три часа…» Вот зануда!
«Ноль часов три минуты…»
Конечно, можно поговорить с сыном. У каждого должен быть в первом часу ночи сын. Или дочь. Чтобы позвонить. У меня должен быть сын! Сидит у телефона в маечке, ждет, когда же я позвоню. Сколько лет ждет. Неужели у меня нет ни одного сына? Набрать по справочнику, допустим… ноль сорок два… «разговор с сыном». Но как с ним говорить, я понятия не имею! Дам-ка я лучше ему телеграмму! «Моему сыну от папы. Тчк».
«Ноль часов пятнадцать минут…»
И должны быть в телефонной книге на букву «Н» телефоны всех негодяев. Чтобы звонить им ночью и говорить в лицо все, что о них думаешь. Пусть потом гадают, кто это такой смелый нашелся!
Поставив негодяев на место, позвонить и срочно вызвать женщину, которая придет, уберет квартиру, постирает, сготовит и уйдет молча.
Потом вызвать другую, которая останется до утра и уйдет без слов, без слез. Молча.
Тогда срочно вызвать третью, с которой можно говорить обо всем, излить душу и чтоб слушала молча. И наконец, почувствовать ко всему этому отвращение. Найти в телефонной книге на букву «Л» номер любимой женщины, с ней одной можно делать все то, что с теми в отдельности, — вот почему жить с ней невозможно. Зато молчать с ней по телефону можно часами, слушая, как она прекрасно дышит! И не надо, кажется, в жизни ничего другого, лишь бы она там дышала и касаться ее губ через телефонную трубку.
«Ноль часов тридцать пять минут…» Да слышу я, слышу! Отстань!
Дали бы всем мой телефон, честное слово, я бы говорил время лучше нее! У меня бы никто никогда не опаздывал! И погоду на завтра буду обещать только хорошую! Не позволю себе никакой облачности, а о ветре всегда можно договориться. И при укусе животного не пугайтесь, звоните мне, я скажу: «Смажьте место укуса йодом…» Я буду утешать, веселить, делать гадости — все, что пожелаете! Лишь бы быть кому-нибудь нужным!
«Ноль часов сорок пять минут…»
Тьфу! Да кто ж так говорит?! «Ноль часов сорок пять минут!» Чувствуешь разницу, дура! А теперь давай припев на два голоса:
«Ноль часов пятьдесят мину-у-ут…»
Как медленно летит время.
Позвоните мне, пожалуйста! А то подожгу, вызову пожарных, чтобы со мной кто-то был! Или животное укушу!
…Алло! Алло! Да, я слушаю! Петя?! Нет, вы не туда попали! Кто скотина? Да я же не Петя? Тем более? Как вы меня назвали? Ух ты!.. Погоди, дорогой! Не бросай трубку! Отведи душу. Поругайся еще. И тебе того же, сукин сын!.. Фу! Поговорили.
Отлегло немного. Так, сколько у нас времени, дорогая?
«Ноль часов пятьдесят пять минут…»
Разве так важно знать, сколько времени прошло? Лучше бы ты говорила каждому, сколько ему осталось. Тогда не хандрили бы. Поняли: на это просто нет времени.
«Ноль часов пятьдесят семь минут…»
…Воз по-прежнему оставался на том же месте. Хотя рак добросовестно пятился назад, щука изо всех сил тянула в воду, а лебедь в поте лица рвался в облака. Всем троим приходилось нелегко, зато они были при деле.
Но вот однажды ночью местные хулиганы перерезали постромки и скрылись.
Едва рассвело, рак привычно попятился назад, щука, изогнувшись, рванула в воду, а лебедь замахал белыми крыльями.
И рак, ничего не понимая, полетел в воду. Щука, не успев толком обалдеть, по самый хвост увязла в речном иле. Лебедь испуганно взмыл в облака. Воз, предоставленный сам себе, укатил.
Теперь все трое часто встречаются в одном водоеме. Лебедь опустился и здорово сдал. Щука на нервной почве жрет всех подряд. А в глазах рака временами появляется прямо-таки человеческая тоска по большому настоящему делу.
В семье Окунько — четверо. Окунько-отец, Окунько-мать, Окунько-сын и Окунько-пес. Симпатичный большой пудель. Перед сном его пошел выгуливать Окунько-сын, тринадцати лет.
Собаке надо расписаться у столбов, разок зависнуть у куста основательно. И вся прогулка. Однако их нет полчаса, час.
— Сколько раз говорил твоему обормоту: ночью собаку с поводка не спускать! Снова удрала! Придет, я ему всыплю! — обещает Окунько-отец.
— Ты его так запугал, он будет ходить, пока не найдет собаку! Или пока его не убьют! — отвечает Окунько-мать и начинает плакать.
Окунько-отец чертыхается, хлопает дверью, уходит искать собаку и сына. Ночь. Темно. На улице никого. Проискав час, Окунько-отец возвращается с тайной надеждой: пока его не было, сын с собакой вернулся. Жена радостно сообщает: собаки нет, но сын нашелся, пришел домой, и она отпустила его встретить отца. Окунько-отец орет:
— Ты в своем уме? Один нашелся — и того выпустила! Вот иди и сама ищи! А я ложусь спать, мне на работу!
Окунько-мать тихо плачет и уходит искать сына и собаку. Проходит полчаса. Нет ни собаки, ни сына, ни жены. Окунько-отец вскакивает с кровати, одевается и уходит, надеясь найти хоть кого-нибудь.
В это время к дому возвращается пес. Он нагулялся, наелся на свободе недозволенной дряни, флиртанул с дворняжкой, у него отличное настроение. Хвост гуляет сам по себе. Дверь парадной закрыта. Никого нет. Поделиться радостью не с кем. Пес начинает скулить, тявкать, наконец лает. Открывается окно, с бранью швыряют чем-то в собаку и попадают, потому что, взвизгнув, пес убегает в ночь.
Возвращается, никого не найдя, сын. Звонит, потому что ключей у него нет. По переговорному устройству в парадной никто не отвечает. Окунько-сын думает, что его решили наказать, и, обиженный, снова уходит в ночь.
В это время возвращается жена. У нее тоже нет ключей, она уверена, что муж дома. Звонит. Никто не отвечает. Окунько-мать понимает, что муж ушел искать и всех, очевидно, зарезали. Она садится на скамейку, рыдает. Возвращается окоченевший сын. Мать кидается к нему, обнимает. Подходит издерганный отец, мысленно похоронивший семью. Увидев жену и сына живыми, бросается к ним. Все целуются так, будто попали под амнистию. Окунько-отец начинает искать в карманах ключи. Подбегает пес. Радуясь, что наконец все вышли с ним поиграть, радостно выхватывает из рук отца ключи. В этот момент появляется кот. Он спешит на свидание. Ослепший от любви, кот сбивает пса с ног. Задетый за живое, пес с рычаньем бросается за котом. Окуньки, ползая на корточках в темноте, ищут ключи, шепотом выясняя, кто во всем виноват. Сходятся на том, что во всем виноваты коты. Если бы эти сволочи не шлялись по ночам, то Окуньки давно бы спали. Правда, отец ворчит, что если бы он тогда не женился, то спал спокойно пятнадцать лет подряд. На что жена возражает: если бы не он, она спала бы в совершенно иных условиях с другими людьми в центре города и не искала по ночам в лужах ключи. В это время мимо проходит милиционер. Останавливается. Спрашивает подозрительно:
— Что вы тут делаете в два часа ночи?
— Гуляем перед сном, — простодушно отвечает Окунько-отец.
Из темноты возникает Окунько-сын с большим чемоданом и возбужденно шепчет:
— Папа, смотри, что я нашел!
— Пройдемте, товарищи! — негромко говорит милиционер. — Только что две квартиры ограбили, там был именно такой чемодан. Идите вперед.
В милиции Окуньки все объяснили, их отпустили и пообещали: если увидят собаку, то приведут по адресу.
Измотанные Окуньки без ключей бредут домой. Около парадной, как ни в чем не бывало, сидит пес, в зубах у него ключи, около лап — сапог. На свету рассмотрели, — сапог ну точно как жены. Это удача! Запасной не помешает!
Вчетвером с сапогом поднимаются к своей квартире. Дверь открыта настежь.
То ли отец забыл закрыть, то ли именно их квартиру ограбили. Окуньки кидаются проверять свое. Слава богу, ограбили кого-то другого. Ложатся спать.
Часа в четыре ночи раздается звонок.
— Кто там? — спрашивает Окунько-отец.
— Милиция!
Услышав слово «милиция», Окунько-пес разражается чудовищным лаем. Озверевший от бессонницы сосед головой долбит стену. Окунько-сын ладонями зажимает собаке пасть, та продолжает лаять. Звук, выходящий через другое место, ужасен. Окунько-отец открывает дверь. Входит милиционер.
— Вот ваша собака, забирайте! — Это дворняга черного цвета, вся мокрая. — Еле поймали! Ни за что не хотела идти домой! Гуляка! Вот ваши паспорта и три серебряные ложечки. Они были в том чемодане; проверьте, что еще у вас вынесли! — Усталый, но довольный милиционер уходит.
Значит, воры побывали именно в их квартире?!
Закрыв двери, Окунько бросаются шарить везде подряд. Самим интересно, что же у них можно украсть? Честно говоря, красть нечего, перед ворами неловко!
В это время Окунько-пес, проверяя, не украдена ли его косточка, натыкается на дворнягу. Они сцепились с лаем, хрипом, по всем правилам. Стучать начали сбоку, снизу, сверху и даже в окно, хотя квартира на десятом этаже. Кто-то исступленно орет: «Да вызови ты милицию наконец! Всю ночь нет покоя! Не дом, а псарня!»
Милиция приехала быстро. Когда полуживые Окуньки, растащив собак по углам, рассказали все по порядку, милиционеры начали смеяться. За ними следом начали хохотать Окуньки. Завыли запертые собаки. Тут ворвался сосед в нижнем белье, босой, в руках топор. Увидев милицию, сразу успокоился. Когда ему рассказали, в чем дело, он тоже начал смеяться, уронил топор на ногу и так взвыл, что погас свет. В темноте милиционер сказал:
— Вам еще повезло, что топор упал обухом и на ногу, потому что один товарищ попал острием по совершенно другому месту.
Сосед перестал стонать и, счастливый, заковылял к себе.
Милиционеры в темноте отловили лишнюю собаку и потащили за собой. Хлопнула дверь. Окуньки попадали на кровати. Сын тут же засопел, а родители тихо переговариваются. Жена сказала:
— Может, отдать серебряные ложки, они ведь не наши?
— Раз милиция принесла, значит, наши! — ответил Окунько-муж, соображая, сейчас сказать жене, что исчезла ее шубка из каракуля, или пусть выспится перед истерикой?
У двери, свернувшись калачиком, блаженствует дворняга. В темноте милиционеры увели из дома пуделя. На улице пудель упирается, хрипит: «За что в отделение? Что я такого сделал?»
В кустах сидит кот. Видит, как милиционеры волокут пуделя. Кот радостно потирает лапки, мурлычет: «Наконец милиция занялась настоящим делом!»
Дворняга прокралась на кухню и видит открытый холодильник, из которого чем только вкусно не пахнет! Она вытаскивает и жрет все подряд, с ужасом понимая, что утром ее, наверное, убьют. «Но до утра еще далеко!» — рассуждает дворняга, лакая бодрящую влагу рядом с разбитой бутылкой портвейна. Выпив и закусив, дворняга чувствует, если она сейчас не споет, то тут кончится. Набрав воздуха, зажмурившись, она завывает дурным голосом. Жильцы разом просыпаются и одновременно кидаются на стену. Дом падает на бок. Дворняга куда-то летит, успевая подумать: «Хорошо, сосиски успела съесть перед смертью. Пудель вернется, — а сосисок нету! Удавится!»
От смеха из глаз дворняги текут слезы…
Лохматый пес неопределенной национальности шагал не спеша. От зеленого забора до синего. От синего до зеленого. Лениво брякала железная цепь, на которой сидел пес.
Неподалеку остановились две вкусно пахнущие женщины. Одна держала на поводке собачку, каких пес в жизни не видел. Откуда ему, серому, было знать, что голубая изящная овечка называется «бедлингтон»?!
Скосив на барбоса черные с поволокой глаза, бедлингтон сказал:
— Хеллоу! Эй, псина! Как тебя там?!
— Тузик, сэр!
— О, Тьюзик! А меня Лорд! Ну что, всю жизнь так и сидим на цепи, май фрэнд?!
Пес, однако, за словом в карман не полез:
— А вы все за хозяйкой на поводке бегаете, френд… май… июнь!
Бедлингтон переступил с ноги на ногу:
— Знал бы ты, куда я бегаю! На приемы, на выставки, вот видишь, медаль золотая! За экстерьер получили!
— Это за форму морды, что ли?
— Да, за овал лица! Знал бы ты, где мы бываем! А что едим! Тебе и не снилось! Я лично предпочитаю жульены с грибами. Это о’кей!
— Врать не буду, окея не ел, — сказал пес. — Но хорошая кость — это полный бульен с мясом!
— А я тут в сауне побывал! — гордо сказал бедлингтон.
— Это что такое?
— Собираются приличные люди и часами потеют!
— А кроме как в сауне, у нас уже и попотеть негде? — удивился пес. — Ну дела!
— Видео тут смотрели у знакомых! Фильмы ужасов! Вот это да! Три ночи потом лаял во сне! — Бедлингтона передернуло.
— Видео не видал, — признался пес. — Но тут вчера сосед возвращался… Полчаса ключом забор открывал! Вот это было кино!
— А меня на той неделе везут в Москву в свадебное путешествие. Причем девочка специально приезжает из Швеции! Нас в мире всего семь осталось! Нам с кем попало нельзя! Представляешь, девочку везут из Швеции ко мне замуж!
— Постой! — изумился пес. — Постой! Так ты только, если твоя приезжает из Швеции!? Ну, дела! А я любую могу! Какая тут пробежала, какую к забору прижал, — моя! Бывает, по две в день! Кстати, могу познакомить!
— Да нет, нельзя мне! — вздохнул бедлингтон. — Породу надо беречь. Будь она проклята! Но я зато гуляю по миру! На той неделе у нас круиз вокруг Европы! А ты сидишь тут зато на цепи! Извини, искьюз ми!
— Нет, это вы меня искьюз, — ответил пес. — Вы же на поводке! Веселенький круиз! Вокруг целой Европы на поводке тащат.
— А ты-то, ты-то?! — завизжал бедлингтон. — Что ты тут видишь? Круиз от зеленого забора до синего! Годами сидишь на цепи!
— Кто вам сказал, что я сижу на цепи? Искьюз меня! Могу встать на цепи! Могу лечь на цепи! Что хочу, то и делаю! Меня никто не дергает! Сам себе хозяин!
— Здорово! — вздохнул бедлингтон, попробовал лечь, но повис на поводке, захрипел.
— Се ля ви, — сказал пес, — что в переводе значит: свобода определяется длиной цепи.
У меня семь пар очков. На каждый день недели. В понедельник надеваю с черными стеклами, чтобы после вчерашнего меня никто не видел. Целый день меня никто не видит. Правда, и я ни черта не вижу.
Во вторник, обалдев от вчерашнего мрака, так хочется чего-то чистого, яркого — синего неба хочется! Надеваю синие очки. И в любую погоду — синее небо! Все синее. Трава синяя. Огурцы свежие синющие! Не ели синие огурцы? Бр-р! Гадость!
Естественно, в среду хочется настоящих зеленых огурцов с весенним запахом и без очереди! Зеленые очки! И все такое зеленое, молодое, что скулы сводит! Какие огурцы, когда вокруг зелененькие женщины и, честное слово, каждой семнадцать лет! «Простите, вас как зовут, зеленоволосая?» И они не краснеют, а зеленеют, причем не от злости — от радости. Еще бы! В этих очках сам зеленоглазый, кудрявый и кажется, все зубы во рту свои, а морщины чужие или оправа бросает ненужную тень. Кажется, можешь перевернуть весь мир позеленевший.
В ночь с зеленого на четверг жутко чешутся руки. Утром бегу, не позавтракав, цепляя очки с дальнозоркими стеклами, чтобы определить фронт работ!.. Через увеличительные стекла видишь всю линию фронта! Волосы встают дыбом, руки перестают чесаться. Оказывается, многое сделано до тебя и ты видишь — как… Но почему никак не увидеть все таким, как хочется?!
Чтобы совпало, надеваю розовые очки. Надеваю в пятницу. Пятница — жизнь в розовом цвете. Ах, эта розовая действительность! Надеваю носки с розовой дырочкой. Жена орет, а глаза у самой добрые, розовые. Лезу в карман, а там розовые, как червонцы, рубли! Вечером на симпатичных розовых обоях давишь розовых тараканов и плывешь в розовый сон на розовых новеньких простынях.
И суббота! Летишь по лестнице в очках с простыми стеклами, надеясь, что дело вовсе не в стеклах! И спотыкаешься обо все нерозовое, столько его кругом! Одна небритая рожа в зеркале чего стоит! Глаза жены накрашены — точь-в-точь тараканы. В углу таракану затаились, как глаза жены.
Зажмурившись, жду воскресного вечера. Надеваю выходную оправу без стекол, чтобы не выбили. Иду в ресторан. Там смело мешаю цвета, и вроде все приобретает желанный цвет, правда, затрудняюсь сказать, какой именно… Кто дал по голове, не разглядел. Хорошо, что в оправе не было стекол. Опять повезло…
В понедельник надеваю очки с черными стеклами, чтобы после вчерашнего меня никто не видел. Мрак полный.
Но я знаю: дома лежат синие очки!
Старый приемник неизвестной марки работал прекрасно. На черт знает каких волнах он ловил бог знает что.
Приемник занимал треть старого дубового стола и сразу бросался в глаза среди скромной обстановки бухгалтера Лямина.
Константин Юрьевич был вечно пятидесятилетним мужчиной с незапоминающимся лицом, единственной достопримечательностью которого была бородавка налево от носа, если смотреть на Лямина в фас. Но смотреть на него в фас никому не хотелось, поэтому ни Константина Юрьевича, ни его бородавку никто не запоминал. Однако именно этот дефект лица угнетал Лямина, мешал его продвижению по службе, сводил на нет его успех среди женщин. Да и что, скажите, можно ждать от жизни, если сначала в зеркале отражалась бородавка, а потом лицо?
Но в последнее время Константин Юрьевич смирился со своим лицом, с продвижением, которого не было, и с тем успехом, который он не имел у женщин. Другими словами, Лямин плюнул на себя, а значит, начал стареть окончательно. И осталась одна радость в жизни: посидеть вечером у приемника с кружечкой молока, покрутить ручки, послушать разнообразную музыку, тревожные точки, тире и волнующую непонятную речь. В тот вечер Константин Юрьевич поймал свою любимую станцию в диапазоне между двумя царапинами на шкале. Здесь непрерывно передавали чужие, но приятные мелодии. Лямин отхлебывал кипяченое молоко, отщипывал батон за тридцать копеек и ловко отбивал ногой в стоптанном шлепанце незамысловатый ритм.
Что-то в приемнике затрещало. Константин Юрьевич поморщился, покрутил ручку чуть влево, потом чуть вправо и вдруг услышал женский голос: «Лямин! Лямин! Я — ласточка! Как слышите? Перехожу на прием».
Лямин вытаращил глаза на светящуюся шкалу. Минуту было тихо, потом та же женщина спросила: «Лямин? Лямин? Я — ласточка! Как слышите? Перехожу на прием». Причем «перехожу на прием» было сказано так, что Константин Юрьевич покраснел. Женщина еще трижды выкликала Лямина нежным голоском, а на четвертый раз Лямин вскочил, забегал по комнате, натыкаясь на немногочисленную мебель. Споткнувшись о стул, упал, а в спину, проникая до сердца, ударил голосок: «Лямин! Лямин…»
— Да здесь я! Здесь! Господи! Я и есть Лямин! Константин Юрьевич! 1925-го года рождения! Холост! Образование высшее, окончательное! Лямин! Ласточка моя, слышу отлично! Прием!! — рычал Константин Юрьевич, дубася кулаками по полу.
Ровно четверть девятого женщина исчезла.
— Прием! Ну, прием же!! — завопил Лямин, бешено вращая ручки приемника, причем уши у него встали торчком, как у собаки.
«…Вода, вода! Кругом вода!» — восторженно пропел Эдуард Хиль, зарычал какой-то англичанин, — женщины, искавшей Лямина, не было. «Куда ж ты запропастилась?» — нервничал Константин Юрьевич, мучаясь странным ощущением, похожим на ревность.
Ночью он не спал и на следующий день впервые в жизни допустил ошибку в размере нуля рублей семи копеек.
Вечером он прибрал комнату, повесил свежие занавески, поставил в бутылку из-под кефира три красных гвоздики и в выходном старом костюме сел к приемнику.
Ровно в восемь знакомый ласковый голос произнес: «Лямин! Лямин! Я — ласточка! Как слышите? Перехожу на прием».
— Да здесь я, ласточка, здесь! Куда денусь? Тут и живу. Квартирка, скажем прямо, не очень. Но можно и ремонт сделать, как ты считаешь? Пол лаком, да? А хочешь, пианино куплю? Пусть стоит, да?..
— Лямин! Лямин! Я — ласточка!..
— Вот так-то, ласточка моя! Жалованье небольшое, зато регулярно: два раза в месяц! Премии вырисовываются! Если не кутить, то жить можно. Или нельзя? У тебя какой размер ноги? Туфельки на работе предлагали…
— Лямин, Лямин… — грустно сказала женщина и пропала ровно в четверть девятого.
— Ишь какая точная. Как часы ты у меня! — похвалил ее Константин Юрьевич и залпом выпил стаканчик портвейна.
Сеансы связи продолжались каждый вечер. За эти дни в Лямине произошли удивительные изменения. Он стал носить модный широкий галстук цвета свежей крови, где-то достал итальянские туфли на платформе, отчего стал казаться выше и шире в плечах. Да весь он стал какой-то другой!
Когда звонил телефон, Константин Юрьевич уже не вздрагивал, а широким жестом снимал трубку и говорил: «Лямин слушает. Прием!» Он начал ходить на почту, без очереди просовывая голову в окошко, внятно спрашивал: «Лямину ничего нет?»
Константин Юрьевич стал поглядывать на женщин, чего не замечалось за ним лет пять, причем смотрел с каким-то сожалением, чем смущал. Начал курить и при этом запускал такие лихие колечки, которых от него никто не ждал!
На профсоюзном собрании очнулись, увидев Лямина на трибуне. Он решительно вскрывал ошибки в работе директора. Тот попытался что-то сказать, но Константин Юрьевич так сказал «прошу Лямина не прерывать», что директор сел на место.
После собрания Лямин помогал надеть пальто Изабелле Барсовне, женщине необыкновенной красоты, как считали в учреждении. Она навела на него убийственные глаза, улыбнулась и прошептала: «Можете проводить». Константин Юрьевич пошатнулся, а Изабелла Барсовна, добивая глазами, сказала: «У меня есть бразильский кофе». Лямин покраснел и услышал, как говорит: «Извините, не могу, у меня через полчаса свидание».
Без пяти восемь он был дома. Еще раз побрился, поправил перед зеркалом волосы и сел к приемнику.
Ровно в восемь знакомый голос сказал: «Камин! Камин! Как слышите? Прием».
— Какой Камин? Что ты несешь?! — возмутился Константин Юрьевич. А голос опять: «Камин! Камин! Я — ласточка! Как слышите? Прием». Лямин покрутил ручку тембра, но женщина стояла на своем и пронзительно кричала: «Камин! Камин!..»
— Ласточка моя! Голубушка! — непослушными губами шептал Лямин. — Что с тобой сегодня?! Да не было у меня ничего с Изабеллой, честное слово! Только пальто на нее надел, и все! Это же я, Лямин! Не узнаешь? Что с тобой, родная?!
«Камин! Камин!»
— Не Ка-мин, а Ля-мин! Лямин! Что у тебя с дикцией?! Попробуй еще раз!
«Камин! Камин!..» — отозвалась женщина.
Лямин в сердцах саданул кулаком по приемнику, что-то хрустнуло — и стало тихо. Шкала погасла. Константин Юрьевич в ужасе оглядел опустевшую комнату и заплакал, сморкаясь в галстук.
Спал он кошмарно. Метался по кровати, кричал:
— Я — Камин! Я — Камин! Ласточка, разжигай! Переходи ко мне на прием!..
Утром комната показалась ему громадной, таким маленьким и ненужным ощутил он себя, как пылинку в углу Вселенной.
Кто-то шагал по руке. Константин Юрьевич приоткрыл глаз. Голодный комар суетливо тыкался в кожу, и наконец, проколов, принялся жадно пить кровь.
Лямин собрался прихлопнуть наглое насекомое, но уж больно здоров был комар. И Константин Юрьевич не тронул его. Будь что будет!
Комар, напиваясь крови, становился все больше и больше, а Лямин все меньше и меньше…
— «Нью-Йорк таймс» есть?
— Я же вам говорил: не бывает!
— Жаль. Но вдруг будет, оставьте, пожалуйста! А «Юманите Ламанш?»
— Диманш.
— Есть?
— Хоть три.
— Две. И «Пазе сера» одну.
— Пожалуйста.
— «Трибуну люду» и «Москоу ньюс».
— «Трибуна люду» старая.
— Неважно. Получите с меня.
— Простите, а вы что, читаете на нескольких языках?
— Да, знаете, люблю полистать газеты.
— Вы читаете на всех языках?
— Я листаю на всех языках. Уже без этого не могу!
— Но вы же ничего не понимаете!
— А зачем? Мне своих забот мало? Но когда листаешь, чувствуешь: везде черт-те что, — значит, у тебя как у людей! Будто перцовый пластырь — оттягивает. Дайте еще вон ту, название синее. Чья? Неважно. Спасибо. Культурный человек должен быть в курсе чужих неприятностей!
Для несчастья, как и для счастья достаточно ерунды.
У кассирши Шурочки кончилась мелочь, и она часть зарплаты выдавала лотерейными билетами. Все заработали по нескольку штук, в том числе Долькин Николай — два.
Спустя месяц на работу притащили таблицу и билеты проверили. Все шло нормально. Никто не выигрывал. Только Аверьяновой и Рыбину крупно повезло — выиграли по рублю. Последними проверяли билеты Долькина. Первый мимо. А вот второй совпал номером, причем все шесть цифр! Долькина бросились поздравлять с рублем, но тут Ефимова взвизгнула: «Серия!» Все затихли, боясь спугнуть выигрыш. Ефимова прошептала: «Зараза! «Жигули»!»
Долькин тут же потерял сознание. Когда очнулся, все было за него решено. Кто и когда поможет выбрать машину, устроит на курсы и прочее. Долькин хотел сказать, что лучше бы взять выигрыш деньгами, потому что кроме автомобиля в доме Долькина не хватало еще кое-чего. Но раз за него все решили — автомобиль, он промолчал.
Долькин вообще помалкивал последние годы, потому что с детства говорил невнятно, но тихо и его всегда понимали с трудом и не так. Если он в магазине бормотал: «Кило яблок получше, мне в больницу», — продавщица, кивнув головой, швыряла на весы два кило гнилых помидоров.
Как-то он открыл дверь парадной и, пропуская женщину, бормотнул под нос: «Прошу вас». И тут же получил пощечину со словами: «За кого вы меня принимаете?»
Избегая неприятностей, Долькин стал молча соглашаться со всеми. И оказалось, так удобнее. Не надо ни о чем думать, решать, — иди куда все, делай что все — не ошибешься.
Нет, конечно же, завидно было смотреть, как роскошно выходят из машины автовладельцы. Разве с таким шиком вываливаются граждане из общественного транспорта? Но одно дело тихонько мечтать, другое дело — вцепиться в руль самому. Мечтать безопасней, чем жить…
Как Долькин сдавал на права — это отдельная история.
В автомобиле ему то не хватало рук и ног, то их оказывалось в три раза больше, чем нужно. Трагизм был еще в том, что неверное движение дрожащей руки умножалось тысячекратно — и машина с ревом кидалась на ближайший фонарный столб.
Сидевший рядом опытный инструктор, естественно, был убежден, что Долькин все это вытворяет нарочно! И потому косо глядел на него с лютой ненавистью, отчего Долькин страдал еще больше и вместо ручки переключения передач хватал колено инструктора, а потом, извиняясь, пытался погладить колено. Инструктор брезгливо дергался и сквозь зубы шипел: «Кончай меня лапать!»
Короче, шансов сдать на права не было никаких. Но кто-то позвонил куда-то, и права-таки дали. При этом так долго жали руку, словно прощались с Долькиным навсегда.
Сосед уговорил поставить сигнализацию. А то угонят! Старый жук в лопнувших джинсах за сто десять рублей присобачил какую-то японскую схему с гарантией: «Спите спокойно! Орет так, любого вора кондратий хватит!»
И точно! Этот японский кондратий хватал Долькина почти каждый день. То ли не так соединилось, то ли не в той последовательности отключал, но когда он чуть ли не ползком приближался к машине или мчался от нее сломя голову, сигнализация срабатывала и выла, как обезумевшая японка. Казалось бы, сигнализация для того, чтобы спокойно спать, пока она помалкивает. Но Долькин не спал в ожидании, когда она заорет. Его швырял к окну кошкин визг, чей-то свист, крик: «Ко мне, Тузик!». Частенько ночевал он на ледяном подоконнике и, всхлипывая, грезил о том, как было бы славно, если бы машину украли! Вот выспался бы наконец!
Однажды утром глаза Долькина резануло процарапанное на капоте нецензурное слово. Правда, нацарапали наспех, не очень разборчиво, но при желании можно было прочесть. Долькин перочинным ножом кинулся выскребать, отчего буквы сверкнули на солнце отчетливо. Он добыл краску, замазал, но колера не совпали, и, когда высохло, то и ребенок мог прочитать по слогам крупные наглые буквы.
Прохожие опасливо поглядывали на хама-водителя с таким вот девизом, а Долькин готов был от ужаса провалиться сквозь землю. Сердце сжималось от страха, кровь леденела и не текла…
Долькина трясло до машины, в машине и после машины. А по ночам во сне являлся большой такой милиционер, бил жезлом по попке и приговаривал: «Не ездий, не ездий!» Тут Долькин орал, просыпаясь в слезах, и долго на коже горели рубцы.
Все время казалось, что смотрят на его «Жигули» подозрительно. Вот-вот подойдут, схватят за шиворот, спросят: «Откуда машина? Украл? Убил? Угнал?» А как докажешь, что не украл? Ведь никто же не видел, как он не крал!
В тот злополучный день, после обеда, к Долькину подошел Кислюков, главный бухгалтер:
— Старик, ты у нас теперь гонщик! Ас! Комикадзе! Тут из Тбилиси приехал Ванчадзе, земляк твой, гостинцев привез. Подбрось дары на машине, к теще закинь по-соседски, а я тут с ним посидеть должен. Договорились?
— О чем разговор! — бодро сказал Долькин. — Давайте гостинцы.
Вдвоем они снесли вниз картонную коробку и полиэтиленовый мешок с улыбающимся Вахтангом Кикабидзе. Причем Кислюков нес гостинцы в перчатках.
— Чтобы не оставлять отпечатки пальцев! — пошутил он. — Видал подарочки? Замша!
— А что в мешке? — спросил Долькин.
— Труп! — ответил Кислюков, и оба засмеялись.
— Труп так труп! — тихо сказал Долькин, но противные мурашки предчувствия поползли по спине сверху вниз.
Оставшись один в машине, Долькин перекрестился, мысленно повторил, где право, где лево, включил зажигание. Машина вдруг завелась с первого раза и тронулась. Впервые Долькин ощутил, что он здесь хозяин. На радостях даже сложил губы трубочкой, решив, что свистит.
Но милицейский свисток срезал чириканье.
Долькин обмяк, «Жигули» завизжали и кинулись на постового. Тот еле успел увернуться. Долькину безумно захотелось признаться во всем, но в чем, он понятия не имел. Ох, этот жуткий комплекс вины! Возможно, прапрадед Долькиных не там перешел Куликово поле, и виноватость сквозь века тянула к милиционеру. Сколько раз Долькин, сидя в машине, сам себя приводил в отделение, задавал каверзные вопросы, ловко на них отвечал, путал следствие, прижимал себя к стенке, юлил — и все это мысленно за рулем в потоке машин! В таком состоянии, действительно, можно было нарушить все что угодно.
Есть люди, которые много знают, но и под пытками будут молчать. Долькин, напротив, не знал ничего, но и без пыток готов был признаться в чем скажут!
Постовой чеканным шагом обошел машину и, отдав честь, сказал:
— Лейтенант Игнатьев! Попрошу права!
Долькин читал про гаишников много хорошего и слышал много плохого.
«Сейчас как даст по попе!» — вздрогнул бедняга, и неведомая сила поволокла к подножию милиционера. Он отстегнул ремень безопасности, но остался пристегнутым.
— Попрошу права! — повторил милиционер, отводя в сторону висевший на ремне мегафон.
Долькин хотел объясниться, но язык отнялся напрочь, изо рта шло шипение, будто Долькин испускал дух. При этом он бестолково лапал себя руками, — прав не было никаких.
Долькин ясно представил себя в кандалах, бредущим по Сибирскому тракту, и вдруг увидел в руках лейтенанта свои права. Откуда они взялись?!
— Долькин, чья это фамилия будет? Ваша?
Долькин хотел кивнуть, мол, моя фамилия, моя, но голову дернуло из стороны в сторону.
— Так вы не Долькин?!
Тут Долькину удался утвердительный кивок: мол, не Долькин!
— Ничего не понимаю! Да или нет? Вы немой? Или болгарин? У них «да», как у нас «нет», а «нет», как у вас «да»! Да? Нет? — Милиционер начал заговариваться. — Не ваши права, что ли?! А ну-ка попрошу паспорт! — Глаза лейтенанта налились бдительностью.
Долькин пальцами правой руки пытался вскрыть себе рот, а левая рука рыскала по карманам, за пазухой, под мышками, и вдруг паспорт нашелся между рубашкой и майкой! Долькин рванул паспорт и вместе с куском синей майки протянул постовому.
Инспектор, открыв паспорт, нахмурился:
— Это что такое?
Долькина обожгло: «Неужели паспорт не мой? Или майка не та?!»
Но, подняв глаза, увидел в паспорте деньги! Он же занял у Сомова сто двадцать рублей! Черт попутал сунуть в паспорт! Тьфу ты! Милиционер решит, что хочу откупиться! Конечно, хочу, но от чего?
Лейтенант пересчитал деньги:
— Сто двадцать рублей?! Ваши?
И тут Долькин заговорил. Но лучше бы он молчал. Потому что неожиданно для себя повторил слова милиционера:
— Ваши!
— Мои?! — зрачки инспектора перекрыли белки глаз. — За что же вы мне, интересно знать, такие деньги предлагаете?! А ну отстегнуть ремень безопасности! Свой! Не соседний!
Так вот почему Долькин не мог выбраться из машины. Отстегнув свой ремень, он рванулся к милиционеру и затараторил, не замечая, что от ужаса кричит членораздельно:
— Товарищ милиционер! Я все расскажу! Того, чего вам надо, там нет! Гостинцы для одной тещи! У меня с этой тещей ни гу-гу! Клянусь здоровьем министра внутренних дел! Поверьте, товарищ сержант!
Долькин хотел польстить милиционеру, и учитывая, что тот лейтенант, решил назвать его чином повыше, но нечистая сила выпихнула слово «сержант».
— Я лейтенант! — обиделся инспектор.
— Ничего, ничего, еще будете сержантом! — бессознательно продолжал рыть себе яму Долькин.
— А ну открыть багажник!
Долькин долго пыхтел над багажником, пытаясь открыть его ключом от квартиры.
— Давайте сюда! — милиционер отпер багажник и подозрительно уставился на гостинцы.
Сердцем чуя новые неприятности (черт знает, что за гостинцы), Долькин затараторил:
— Сейчас жуткие тещи пошли! Среди них попадаются наркоманки!
Милиционер достал из коробки пригоршню серого порошка, понюхал, лизнул. На зубах негромко заскрипело:
— Мак!.. Отличный мак! Пироги с маком…
Долькин рывком притянул милиционера к себе и зашептал в ухо:
— Пироги с марихуаной не пробовали? Да этот мак перегнать, — опиум такой, пальчики оближете! Мы напали на след банды по перевозке наркотиков!
— Молчать! — взорвался лейтенант. — Что вы из себя контрабандиста строите?! Уж больно подозрительно зубы заговариваете! Что прячем в мешке? — он ткнул пальцем в полиэтиленового Вахтанга Кикабидзе.
— Ничего особенного… труп! — ляпнул Долькин и, вспомнив, как при этих словах Кислюков подмигнул, тупо замигал милиционеру.
— Ну и шуточки у вас! — Лейтенант правой рукой расстегнул кобуру, левую осторожно сунул в мешок и тут же выдернул. Ладонь была в крови.
Долькина крапивой хлестнуло по мозгам: «Влип! Выходит, помог раскрыть не чужое преступление, а свое собственное! Кто ж поверит, что везу труп, не зная его по имени-отчеству?!»
Лейтенант, раздув ноздри, профессионально обнюхал ладонь:
— Баранина! Точно баранина! На шашлык!
Но Долькин продолжал выкручиваться:
— Товарищ лейтенант! Учтите, признался я сам!
— Вас никто не просил признаваться!
— Это и есть чистосердечное признание! Когда не просят, а ты признаешься! Говорят, тогда меньше дают!
— Да если вам дать в два раза меньше, чем вы нагородили, — и то пожизненная каторга!
— К а т о р г а!!!
Сердце опять ушло в пятки, но там уже были все внутренности, и сердечко заметалось по организму, испуганно стучась куда попало.
— Не имеете права! За то, что признался, нельзя на каторгу! У меня есть свидетели!
Действительно, как мухи на сахар, на скандал налипала толпа. Долькину, после обещанной каторги, терять было нечего. Он вырвал у милиционера мегафон и закричал в него:
— Товарищи! Я первый сказал про труп!..
Долькин пригнулся, услышав, как его голос мощно грянул над улицей.
Лейтенант попробовал отнять мегафон, но Долькин пихнул его так, что милиционер чуть не упал.
— Товарищи! Минуту внимания! — заполнял пространство левитановский голос Долькина.
— Разойдись! — побагровевший милиционер пускал петуха, но переорать человека с мегафоном не удавалось пока никому.
— Это сумасшедший! — надсаживался лейтенант. — Сейчас он признается, что царевича Алексея убил!
— Поклеп! — опустилось с небес. — Царевича Алексея пальцем не тронул! А ведь до сих пор неизвестно, кто убил царевича Алексея! Это упрек в сторону ваших органов, товарищ лейтенант!
Милиционер схватился за голову, крутанулся винтом и с воем бросился прочь. А Долькин, замирая от восторга, слушал густой бас, текущий из мегафона. Хронический страх выходил через поры, как простуда после чая с малиной.
После долгих лет молчания, кивания головой Долькин будто впервые в жизни заговорил. С удовольствием тянул гласные, чеканил согласные.
И его слушали. Еще бы! Голос гремел, и казалось, по спутникам связи обтекал шар земной. Вот она, долгожданная та минута, когда можно высказать все, что накопилось в душе! И Долькин рявкнул на всю планету:
— «Москвич» сорок пять — двадцать шесть, остановитесь!
Он и сам не понял, почему в мегафон ушла эта фраза, но «Москвич» послушно затормозил. Выскочил лысый водитель и, нервничая, протянул права:
— Я что-то нарушил?
Долькин взял права. Открыл. Почитал. Обошел машину. Заглянул в салон. На заднем сиденье лежали три палки твердокопченой колбасы.
Долькин выпрямился и заявил в мегафон:
— Колбаса!
Водитель метнулся к машине и протянул Долькину одну палку:
— Разрешите ехать?
— Проезжайте!
«Москвич» упорхнул.
Долькин повертел в руках колбасу, проглотил слюну и опустил руку с колбасой вниз. Очевидно приняв колбасу за жезл гаишника, рядом затормозила зеленая «Волга». Из нее, тихонько ругаясь, вылез парень в кепке.
— Виноват, шеф! — сказал он и протянул права. Долькин открыл. Там лежала сложенная пополам десятка.
— Машина государственная? — спросил Долькин через мегафон.
Парень кивнул.
— А девицу провозим личную! Ай-яй-яй! — разнеслось над улицей.
Долькин сунул десятку в карман, права отдал и изрек громогласно:
— Чтобы я эту девицу больше не видел!
И погрозил колбасой. «Волга» исчезла.
С мегафоном в левой руке и колбасой в правой Долькин почувствовал себя главнокомандующим улицей.
— Товарищи! Не скопляться! Переходим дорогу! Живей!
Люди послушно побежали через дорогу. Одна женщина замешкалась и поковыляла на красный свет.
— Гражданочка в синем, вернемся! — прогремел голос Долькина. Женщина подошла. Глаза ее бегали, пальцы нервно сжимали кошелку. Долькин просверлил женщину глазом до позвоночника и спросил:
— Что в сумке?
— Баклажаны, — выдохнула женщина. — А разве нельзя?
— Заплатите штраф за переход улицы на красный свет с баклажанами! Шесть рублей!
Женщина протянула две мятые трешки.
— Еще раз увижу с баклажанами… получите пятнадцать суток! За хулиганство!
Женщина перекрестилась и бросилась в обратную сторону, решив, что лучше улицу не переходить.
Высоко в небе тащил за собой белую линию самолетик. Долькин заметил его и заорал в мегафон:
— Прими левей!
Самолетик мгновенье промедлил и двинулся влево. Долькин расхохотался, до того хорошо стало на душе. Смех, пройдя мегафон, громыхнул, сжатый домами.
Долькин лихо размахивал колбасой, вещал в мегафон, забыв про все страхи, и тут вдруг видавшая виды дворняга, перебегая улицу в неположенном месте, рванула из рук колбасу за макушку. Долькин почти достал наглую мегафоном, но та ускользнула и, счастливая, бросилась прочь, на ходу заглотив колбасу.
— Дворняга, остановитесь! — рявкнул Долькин, но звук вдруг пропал. Он тряханул аппарат, дунул, прошептал: «Раз! Два! Три!» — но была тишина…
Шли пешеходы, летели машины, жизнь продолжалась, но Долькина в ней уже не было.
Исчез звук, пропал голос. И разом вернулся в Долькина страх. Он вспомнил все, в чем признался: и труп, и наркотики, да еще мегафон, отнятый у представителя власти…
Как в испорченном телевизоре, зарябило в мозгу одно слово: «каторга», «каторга», «каторга»…
Только что с мегафоном и колбасой он был свободным человеком, а теперь снова стал тем Долькиным, которым был раньше.
Подъехала милицейская машина. Из нее выскочили трое с погонами. Старший сказал:
— Отдайте мегафон и успокойтесь! Вы ж ничего не нарушили! Садитесь в свою машину и езжайте! Только спокойненько!
Долькина усадили в автомобиль, пристегнули ремень и, козырнув, захлопнули дверцу. Долькин остался один в своих «Жигулях», в которых всегда был чужим. Он с завистью посмотрел на громыхавший мимо родимый трамвайчик, набитый людьми, и включил зажигание, бормоча: «За что же мне эта каторга, господи!..»
Приметы — вещь верная! По себе знаю.
На той неделе проспал на работу. Вскочил, на бегу оделся, чаем побрился, мыла поел, из дома чуть ли не в тапочках выскочил. Только в автобусе отдышался и вспомнил: «Мама родная! Я ж майку впопыхах на левую сторону натянул! А согласно примете, сами знаете, есть шанс — бить будут!»
Слава богу, в автобусе не видать, что у меня майка на левую сторону. Во-вторых, тут пальцем никто пошевелить не может! Чем они бить меня собираются?
Словом, в автобусе, тьфу-тьфу-тьфу, пронесло.
Пришел на работу. Озираюсь. Кто из них, думаю, вмажет? Мне люди для здорованья руку протягивают, — я отпрыгиваю. Мало ли, за руку рванут, опрокинут и ногами по майке, по майке… И вы не поверите, — никто не тронул! Всех обошел: от директора до вахтера! И никто не догадался, что майка на левую сторону! Правда, на всякий случай целый день пальто не снимал. Чтобы успокоиться, даже к Хромому сам подошел. А он, все знают, после судимости. Говорю ему: «Давай выйдем!» Вышли. Я говорю: «Ты мою майку видел?» Он бежать. Трус! Короче, на работе обошлось, тьфу-тьфу-тьфу!
Еду обратно домой, петь хочется! Вот вам народные приметы! Глупости все! Не те времена! На какую сторону хочешь, на ту майку и надевай! Если ты ничего такого не сделал, — никто тебя пальцем не тронет! Не имеет права!
А вдруг дома изобьют? Не знаю — кто, но вхожу, а там гости — и подарками по голове… Какие гости? За пять лет никого не было!.. Но на всякий случай дай, думаю, три круга вокруг дома сделаю! Если кто-то и зашел в гости, увидит, меня нет, и уйдет.
Кружочек сделал, второй, а на третьем из кустов трое выходят… Наконец-то! Я сразу успокоился, — вот они, значит, и будут бить, согласно народной примете. Где же вы раньше были?
Подходят, спрашивают: «Какая ваша фамилия?» Ага, думаю, шанс-то у меня еще имеется! Скажу свою фамилию, — точно отмутузят, а скажу-ка им, что я не Петухов, а Михайлов! Нет, даже не Михайлов, а Врубель. И говорю: «А фамилия моя, товарищи, Миклуха тире Маклай. Я их дальний родственник, не пугайтесь!»
Ну, тут они опешили. Старший говорит: «Ребята, что будем делать, это оказывается Миклухо-Маклай!» Второй говорит: «А дать им обоим, и все!» И отделали за милую душу. Одежду разорвали, в одной майке остался.
Старший говорит: «А ну, переодень майку нормально!»
Я переодел.
— Ну вот, — говорит старший. — Теперь все в порядке. Извините, товарищ, у вас майка на левую сторону надета была. Народная примета гласит: «Бить будут!» А мы из общества охраны народных примет. Всего доброго! До новых встреч!
История такая произошла. Один отдыхающий взял в Симферополе такси до Ялты. Ехать там часа полтора-два. Только водитель включил счетчик, пассажир спрашивает его:
— Скажите, а вот вы могли бы человека убить из-за одного рубля?
— Да вы что?! — рассмеялся таксист.
— А за два?
— Никогда!
— А за пять?
— Да я и за сто не убил бы! — сказал водитель.
— А за сто два? — допытывался пассажир.
…Когда на счетчике было около семи рублей, пассажир дошел уже до полутора миллионов:
— Интересно, а вот если бы вы знали, что у меня с собой полтора миллиона, убили бы за такие деньги?!
— Нет, не убил бы! — сказал таксист сквозь зубы.
— А за два миллиона?
— Все равно не убил бы! — прохрипел водитель, пролетая на красный свет.
Короче, когда они подъехали к Ялте, пассажир, вцепившись в водителя, шипел:
— Врешь, что за два миллиарда не убил бы, врешь!
И тут таксист монтировкой по башке как даст! И убил!
Представляете? Убил человека из-за двух миллиардов рублей! На что только люди не идут из-за денег!
— Почем ватрушка?
— Это тефтель. Тридцать копеек.
— А сок какой?
— Какой сок?
— Ну, вот это — сок?
— Разве? А мы его от головной боли.
— От головной боли — сок?
— Как выпьешь, голову забываешь, так желудок сводит.
— Дайте того зеленого. Две порции.
— Пожалуйста. Только оно коричневое. Вглядитесь.
— Да вы что?! Зеленое, как трава.
— Трава у нас коричневая.
— А где народ? Воскресенье все-таки.
— Лосось идет. Все на берегу. Одни ловят лосося, а другие — тех, кто ловит лосося. Путина, словом.
— Чья это фотография?
— Жена первая. Все говорила: «Это не жизнь, я утоплюсь». Думал — шутит, а она, когда восьмой раз крыша рухнула, — утопилась. Ничего себе шуточки, да?
— А брусника у вас из чего?
— Местные корейцы готовят. Они здесь живут без гражданства, корейское им не дают взять, а наше они не принимают. И при этом утверждают, что корейцы! Странный народ. А как девки наши поют, слыхали?
— Это то, что с утра до вечера и не заснуть?
— Ага. Ансамбль. На конкурс готовятся, а репетировать негде, а первое место занять надо, иначе тюрьма. Вот они и поют.
— А мужиков почему мало?
— Да рыбачат же. Мужики в море, бабы на берегу. Видятся редко, но зато уж когда видятся, любят насмерть, поэтому семьи крепкие. Разводов нет. Печать разводную потеряли. А ребеночка на дереве видели?
— Видел. Он всегда там сидит?
— Мамку ждет. Рождаемость небольшая, но пять-шесть детей на ветвях найти можно.
— Живете тут давно?
— При Иване Грозном тут ничего не было, хотя территория уже наша была. А при Советской власти гигант алюминиевый взметнулся. Даст первые тонны серебристого металла, как только геологи найдут в окрестностях руду, содержащую алюминий. С тех пор сюда пришла жизнь и до сих пор не уходит. Зато северное сияние каждый день бесплатно показывают.
— А по вечерам что на горизонте горит? Пожары?
— Нет. Это местное население. Ургумы. Они тут на оленях ездили, в чумах жили, рыбу ловили. Ну им и создали человеческие условия. В коттеджи переселили, мотоциклы выдали и колготки. А ургумы народ темный. Из всей цивилизации одну водку признали. Ну и по вечерам вокруг костра пляшут. Запалят коттедж и хороводом вокруг.
— Холодина у вас. Не топят, что ли?
— У нас отопление вулканического происхождения. Когда извержение, — вода нагревается и тепло. Ну, а как извержения нету, — прохладно. А вообще земля тут богатая. Вчера пять рублей нашел.
— А икра есть?
— Вы что? Уголовное дело! Сколько вам?
— Ну, килограмм.
— Пять. Меньше не выносят. С этим строго. Наволочками несут. Одна наволочка — пять кило. Грамм в грамм.
— Фу! Откуда такие комары здоровущие?!
— Потому что коровы маленькие.
— Какая связь?
— Комары у коров кровь пьют. Вот комары толстые, а коровы худые. Эх, были б коровы такие, как комары! Или, на худой конец, комары как коровы. А то загрызли вчистую.
— А средство от комаров есть?
— Конечно.
— Дайте четыре флакона.
— Два. Два в одни руки, а то пьют его.
— А если мне надо четыре?
— Возьмите два, а потом снова станьте в очередь и возьмете еще два.
— Так никого нет.
— Подождите. Может, кто зайдет. За ним и займете.
— А сразу два и два?
— Не имею права. А вы, случайно, не с той военной базы за сопкой будете?
— Откуда вы знаете, что там военная база? Это военная тайна.
— Все знают, но мы никому. Хотя никто и не спрашивает. А скажите, война будет?
— Вряд ли.
— Я тоже так думаю. Сейчас не до того. А вы к нам надолго?
— Да вот жду, когда летная погода установится, чтобы улететь.
— Значит, надолго. Дело в полосе. Сесть на нее, когда бензина уже нет, можно, полосы хватает. А взлететь с полным баком, разогнаться самолет не может — коротко ему. Так что вы тут надолго.
Согласитесь, в каждом приличном городе должна быть достопримечательность. В Париже — Эйфелева башня, в Риме — развалины Колизея в хорошем состоянии. У нас в Зареченске таких достопримечательностей было две: дуб, в тени которого проездом стоял Пушкин, и скульптура античного героя Геракла, как известно, мужчины героических пропорций, причем из одежды, по мифологической моде, — один меч в могучей правой руке.
Рассказывают, что как-то городское начальство, обходя немногочисленные очаги культуры, остановилось перед Гераклом как вкопанное.
— Что я вижу? — возмутилось начальство.
Сопровождающие лица объяснили, что, мол, грек, из античных, звать Гераклом.
Начальство авторучкой ткнуло в середину композиции и сказало:
— То, что грек, я без вас вижу! А это что?!
Сопровождающие лица стали оправдываться:
— Нашей вины никакой нет! Недосмотрели предшественники десять веков назад при высечении товарища. Извините, конечно, за фрагмент, время было такое. А теперь из песни слова не выкинешь! Вроде памятник культуры!
Начальство, говорят, возмутилось до крайности:
— Памятник культуры должен культурно выглядеть! В центре города в таком виде? Дети в школу идут мимо чего? Конечно, низкая успеваемость! Молодежь необстрелянная вечерами вокруг чего прогуливается в непосредственной близости? Естественно, назавтра аналогичная производительность труда! Горсад — это где-то лицо города! А что у нас с лицом?! У себя в Афинах пусть стоит нагишом, а у нас чтоб было как у людей! Завтра же!
Наутро у Геракла все было как у людей. Он стоял, прикрывшись фиговым листком работы местного мастера Каравайчука. Розовый, как говорится, никем не надеванный листок нарядно смотрелся на потемневшей от времени могучей фигуре. Наконец-то Геракл мог, не стесняясь, честно смотреть в глаза зареченской молодежи.
…Каким ветром занесло в Зареченск комиссию по охране памятников из Москвы — неизвестно. Увидев Геракла в обновке, комиссия чуть в обморок не попадала:
— Охраняется государством! Десятый век! Немедленно отодрать эту гадость!..
Ну, ясное дело, Каравайчук за ночь свою гадость отодрал, и опять Геракл стоял честно, по-античному.
…Греческие туристы ворвались в город с востока месяца через три. То ли автобус сбился с маршрута, то ли с другими целями. Правда, Зареченск — городок незакрытый и ничего такого там не делается, но то, что делается, лучше не показывать, если ты любишь свой город.
Ну, греки народ странноватый, вроде и не пьют, а навеселе! Бегают, смеются, адресами обмениваются зачем-то. Все норовили сфотографироваться! Хорошо, что пленку купили в зареченском универмаге, ее срок годности истек в 1924 году.
Естественно, горсад оккупировали, а там земляк стоит! Греки от радости очумели, поют, местных жителей целуют, причем в губы метят принципиально.
Вдруг один из них, профессор, наверное, в очках, в штанишках коротеньких, по-ихнему закудахтал, переводчица перевела:
— Господин говорит, что, мол, это оскорбление их национального достоинства, поскольку акт вандализма, недружественный ко всему греческому народу!
Оказывается, то ли Каравайчук перестарался, то ли ветром сдуло, только стоит Геракл в чем мать родила, но не полностью!
Видя такое возмущение греческих товарищей, начальство дало команду: присобачить фрагмент в кратчайшие сроки!
Каравайчук опять не подвел. Наутро, когда греки продрали свои греческие глаза, Геракл был укомплектован полностью! Греки на память нащелкались с ним как могли.
…Письмо из Москвы пришло месяца через два. С вырезками из греческих газет и с переводом. Очевидно, у кого-то из туристов оказалась своя фотопленка. Геракловеды утверждали, что непонятно, с кого был вылеплен зареченский Геракл, поскольку отдельные пропорции не соответствуют ни исторической истине, ни медицинской!
Через дипломатические круги были получены точные параметры, снятые с оригинала в Афинах. Данные пришли, естественно, шифрограммой. Поседевший за ночь Каравайчук собственноручно расшифровал, и через день многострадальный Геракл ничем не уступал афинскому оригиналу. Более того, мог дать ему сто очков вперед!
Бедный Геракл простоял так три дня. Тревогу забила участковый врач Сергеева, бежавшая домой с дежурства. Она вызвала милицию и заявила, что повидала в жизни всякого, но такого безобразия еще не видела. Смущенные ее доводами милиционеры набросили на Геракла шинель и связались с начальством, не зная, как действовать в данном нетипичном случае.
То ли Каравайчук расшифровал неточно, то ли сведения были получены не с того оригинала, то ли подлог какой, — словом, фрагмент не вписывался в Геракла. А вернее, наоборот!
Дальнейшие реставрационные работы были поручены зав. мастерской по изготовлению надгробий и памятников Завидонову Никодиму. Что он там сделал и сделал ли, неизвестно, потому что было принято единственно верное решение — заколотить Геракла досками. То есть памятник охраняется государством — и все!
Теперь никто не мог сказать, будто у Геракла что-то не так. Но как только античного героя заколотили, к нему началось паломничество! Сказалась вечная тяга народа к прекрасному. Гости города фотографировались на фоне заколоченной скульптуры и уезжали с чувством выполненного долга. Кто-то стал сбывать из-под полы фотографии Геракла без досок… По рублю штука. Но скоро выяснилось — жульничество. Никакой это был не Геракл, а то ли Зевс, то ли Хэмингуэй в детстве! Когда обман обнаружился, фото пошло по два рубля!
Но что творилось в горсаду у заколоченного памятника! Как будто там за досками выставили Джоконду Леонардо да Винчи! Люди скреблись в зазорах, втискивали глаза в щелочки, оказывали сопротивление милиции.
Старушки, умирая, требовали показать им мученика Геракла.
В городе создалась угрожающая обстановка. Стали поговаривать, что за досками никого и нет, — наоборот, видали в пивной здоровенного мужика, который выдавал себя за Геракла и в доказательство предъявлял фиговый листок.
Поползли по городу слухи. Говорили, что Геракла заколотили потому, что, оказывается, его лепили с двоюродного брата атамана Петлюры.
В один из воскресных дней огромная толпа смяла наряд милиции, раскурочила доски и наступила жуткая тишина. За досками никого не было…
Возмущению горожан не было предела дней шесть, а потом потихонечку миф о Геракле стал удаляться в прошлое. В городе снова стало спокойно и тихо.
Что касается Геракла, то кое-кто в городе скажет вам, где он. Зав. мастерской по изготовлению надгробий и памятников Завидонов Никодим, согласовав вопрос с начальством, вывез скульптуру из горсада на кладбище. Очень кстати скончался один старичок, безымянный, глухонемой. Вот Никодим и водрузил ему на могилку статую Геракла с душераздирающей надписью: «Внучеку от дедули».
Так что в Зареченске опять две достопримечательности, как в каждом приличном городе: дуб, в тени которого проездом стоял Пушкин, и могила великого сына греческого народа товарища Геракла. Причем, чтобы не было разночтений, Геракл вкопан в землю по пояс. Отчего, как вы сами понимаете, памятник только выиграл.
Давным-давно жила на земле ящерка. Маленькая, из щели в щель юркала, никому не мешала. По глупости первобытные люди ящерку за змею ядовитую приняли и с дикими криками камнями в нее кидались. Каменюги большие, ящерки маленькие, — одним камнем двух ящерок уложить умудрялись. А когда бьют, — все тебе условия для вымирания созданы.
Делать нечего, начала ящерка вымирать. Но природа, в отличие от человека, беспокоится о том, чтобы каждой твари по крайней мере было по паре. Оставшиеся в живых ящерицы юрче прежних стали. Пока камень летит, ящерка — юрк! Юрк-юрк! Камнем ящерку уже не убьешь! Приноровились.
Но и человек с каждым веком уму-разуму набирался. Уже не с камнем — с дубиной бежали за ящерицами. Она — юрк! Дубина — хрясь. Юрк — хрясь! И нет ящерицы.
Но каждое существо выжить пытается. Стала ящерица тверже кожей. Человек дубиной хрясь — отскакивает! Хрясь — отскакивает!
Прошли века — у человека лук со стрелами появился. Он уже и сам не знал, зачем ящериц убивать надо! Но в памяти засело: «Бей ящериц!» Ящерица — юрк, стрела — д-з-з-з-з! Юрк — д-з-з-з! Юрк — д-з-з-з-з! И нет ящерицы.
Чтобы выжить, одной головы, выходит, уже недостаточно. И стали в аварийном порядке рождаться зверьки о трех-четырех, а то и о семи головах. Пусть стреляют! Одной головой больше, одной меньше, кто считает? А чтоб столько голов таскать, туловище разрослось — бревно бревном стало. И уже на такого гада не каждый кинется с дубиной или с копьем.
Тут очень кстати огонь изобрели. Стали в гада многоголового поленья горящие метать. Много гадов сгорело, пока один не проглотил головню и сам огнем палить начал из пасти при выдохе.
На всех живых страх наводило чудище-гидра многоголовая. О чем и говорится в старинных сказаниях. А не боролись бы с ней миллионы лет, так и осталась бы ящеркой.
Скольких гадов человек создал своими руками!
Поперек всей улицы по асфальту тянулась белая черта. Наверно, дети провели ее мелом. Около черты остановился мужчина в синей фланелевой рубахе с закатанными рукавами, изнутри материя была красной, так что казалось, будто на рукаве красная повязка. Стоя у белой черты, мужчина с повязкой закурил.
Прохожий, увидев у белой черты мужчину с повязкой, остановился и спросил:
— Можно пройти?
— Куда?
— Ну туда… за черту.
— А если я скажу «нельзя», не пойдете?
— Если черта и при ней человек с повязкой?! Дураков нет! Я подожду.
— Чего подождете?
— Когда разрешат проход. Вы только ответьте: а почему, собственно, стало нельзя?
Мужчина с повязкой хмыкнул, сплюнул и сказал:
— Ну раз черта, наверно, не просто так! Хотя, если у вас есть разрешение…
— Какое разрешение?
— На проход через белую черту.
— У меня только пропуск в погранзону. Пожалуйста.
— При чем здесь погранзона? Это белая черта! Русским языком нарисована!
— Простите!..
Собралась толпа.
— Что там такое?
— Да опять черту провели, никого не пускают!
— Если никого, зачем черта? Обычно черта, чтобы одних пускать, а других не пускать!
— Куда лезете? Ишь какой прыткий: на свадьбу к сыну он прилетел из Ташкента! Пропуск есть? Ну так и стойте за дамой в зеленом, не лезьте без очереди!
— До чего народ неблагодарный! И то для них, и это, и движение перекрыто — все не нравится! Говорят, там бомбу нашли!
— Да бросьте вы, бомбу! Я за чертой живу вчетвером в одиннадцатиметровой, десять лет искал бомбу — нет ничего!
— Слышали? Говорят, вчера одного арестовали. Хотел ночью под чертой проскочить! Но с вертолета засекли у финской границы!
— Позвольте пройти! У меня там жена, в конце концов!
— Где?
— За чертой, дом сорок два, второй этаж, занавески голубые.
— Вот несчастье-то! Как вас угораздило оставить там жену! И молодая была?
— Не валяйте дурака! Я поставил ей банки, через минуту надо снимать, а то втянет целиком, она и так крохотная!
— Сегодня свиданий нет. Говорят, завтра с двух до трех. Только с ближайшими родственниками. Жена — ваша родственница?
…Мужчина с рукавом, закатанным в повязку, докурил, бросил окурок и ушел.
Люди продолжали толпиться у белой черты.
Подошел милиционер с погонами лейтенанта:
— Почему скапливаемость, товарищи?
— Да вот черту провели среди бела дня!
— А какая организация проводила черту?
— В том-то и дело, что неизвестно! Вчера видели пограничников с девушкой. Может, границу переносят поближе к нам?
— Минуточку, товарищи! Разберемся! — сказал лейтенант и исчез.
На следующий день он вернулся с погонами капитана. Люди бросились к нему:
— Ну как наши дела?!
— Могу вас обрадовать, — сказал капитан. — Все в порядке. Ваш вопрос включен в повестку дня!
— Ну, а я что вам говорил?! — обрадовался мужчина в берете. — Ой, чьи-то головы полетят…
На следующий день, к обеду, подъехала черная «Волга», вышел мужчина, походил, посмотрел и сказал:
— До каких пор это будет продолжаться! Третий день люди стоят на улице — и ни тентов от солнца, ни трехразового питания! Не волнуйтесь, товарищи, будет и на вашей улице праздник!
Уже к вечеру приехала бригада артистов и совершенно бесплатно дала отличный концерт.
Вроде бы какой-то мужик ночью проводил сквозь черту за червонец. На него донесли. Мужика забрали за нетрудовые доходы. Порядок был восстановлен.
Как-то днем приехала специальная комиссия. Черту сфотографировали, замерили, взяли пробу грунта и со всем этим уехали в Москву.
Когда на небе собрались тучи, никто ничего не сказал вслух, но подумали все об одном: «Вдруг дождь смоет чертову черту!» Но когда после дождя выглянуло солнце, в отдельных местах черта проступила. Конечно, в образовавшиеся проходы можно было пробраться, но иди потом доказывай, — мол, были разрывы черты! Скажут: «А что вам помешало ее мысленно продолжить?»
Тут как-то проснулись, глаза протерли — а черты нет! Как корова языком! Асфальт ковыряли, царапали — нету! Кто стер? С чьего разрешения?
Один парень сдуру заорал: «Товарищи, айда, пока снова не выступила!» Его за руку: «Какая айда? Нам доверяют! Стерли границы, преграды, потому что это унизительно! Не те времена! Никаких запретов сверху. Все решаем сами на местах. Каждый должен сказать себе сам «нельзя»! Ну, что, рванем, как бараны? Или, как люди, будем стоять на своем?
Тут дружинники подошли.
— Граждане! Разойдитесь! Из-за вас ни пройти, ни проехать!
Толпа зашумела:
— Не имеете права разгонять! Не те времена! Руки уберите! Можем стоять где хотим, сколько хотим! Свобода стояния!
— Так у вас тут что, демонстрация?
— А может, и демонстрация! Имеем право!
— А что демонстрируете, если не секрет?
— Что хотим, то и демонстрируем! Мы долго терпели. Хватит!
Кто-то заорал:
— Ну вас к черту! Я ушел! У жены на балконе вторую неделю мужик в трусах курит! Не дай бог, дом подожжет!
— Стойте, юноша! — захрипел пенсионер с палочкой. — Я ходил на Колчака, на Деникина! Послушайте старика, не лезьте на рожон! Вот будет сигнал зеленой ракеты, — рванем! И нас никто не остановит!
Ровно в 13.00 приходит гора к Магомету.
— Вызывали?
— Вызывал. Присаживайся.
— Спасибо. Я постою.
— Садись, садись. Мне так удобнее.
Гора садится на краешек стула.
— Фу, какая ты большая! — Магомет вылезает из-за стола и, улыбаясь, идет к горе. Остановившись у подножья, он задирает голову и говорит: — Эй, как меня слышишь?! Самочувствие ничего?!
— Спасибо, ничего, — смущается гора и встает.
— Сиди, сиди! Жалоб нет? Склоны, расщелины — все в порядке? Снега зимой, солнца летом достаточно? Циклоны не беспокоят?
— Спасибо, — отвечает гора, — большое спасибо! — и снова встает.
— Да сиди ты, сиди! — Магомет смеется. — Значит, все хорошо. Жалоб нет… А я страшно рад тебя видеть, честное слово! Эй, меня отсюда слышишь нормально?
Гора смущенно кивает и смотрит вниз, на Магомета.
— Фу, какая большая стала! А я тебя вот такой помню, — Магомет машет рукой в сторону окна, на горную гряду. — Ну, ладно. Я зачем тебя вызывал? Не знаешь?! А чего пришла?! Ух, шутница! — Магомет грозит горе пальцем.
— Я правда не знаю! — пугается гора.
— «Не знаю, не знаю!» — передразнивает ее Магомет. — Такая здоровая, а не знаешь! Нехорошо получается!
Гора краснеет.
— Ну, ладно. Ничего страшного. Вспомню, вызову. А то сама заходи. Просто так! Без этих официальностей. Посидим, поболтаем. Ну, топай, а то у меня дела, — Магомет хлопает гору по хребту. — Да! Постарайся вспомнить, зачем я тебя вызывал! Не ставь меня в дурацкое положение. Раз вызывал, значит, я что-то имел в виду! Подумай на досуге, что именно?!
Гора бочком выходит.
Магомет садится за стол и долго смотрит на горную гряду за окном:
— Как я от всего этого устал! Их вон сколько, а я один! Хорошо еще, горы сознательные — сами идут к Магомету! А то пришлось бы Магомету идти к горе! Представляю, как нелепо бы это выглядело!
Магомет вздыхает и зачеркивает в календаре: «12.00 — вызвать гору».
Будучи настоящим мужчиной обращаюсь к главному модельеру московского Дома моделей товарищу Зайцеву от имени всех женщин. К тому самому Вячеславу Зайцеву, который не стесняясь заявляет, какие сочетания носить в этом сезоне и по телевизору на сногсшибательных дамах показывает, а наши жены, матери и сестры, во сне примеряя, кричат нехорошими голосами.
Слава богу, в магазинах эта одежда никогда не появится, ну а вдруг кто-то вслепую скроит по памяти?! То, что в этом сезоне будет модно, — понятно. Но конкретный вопрос: где у нас в стране этот сезон находится территориально? Хотелось бы записать адресок заповедника, где женщины открыто в этом на свободе разгуливают.
Давайте посмотрим правде не куда-нибудь, а в глаза! Как молодому человеку, с головы до пят в нашем, подойти к этой жар-птице? Чем ему зубы себе разжать, чтобы вымолвить «как вас зовут?» И о каком увеличении рождаемости мы говорим, если к ней даже не подойти!
А эти спины открытые ни с того ни с сего! Казалось бы, ну есть у тебя спина, носи на здоровье, никому не показывай! Не этим женщина гордиться должна, есть другие достопримечательности! А вы напоказ выставляете и очень даже красивое зрелище: шея, плечи, лопаточки! Но как вы, товарищ Зайцев, эту модель со спиной видите в автобусе в час пик?! А у нас этот час с утра до вечера! Ну, вошла она туда с открытой спиной, а вывалится оттуда? Что у нее открыто будет, вы об этом подумали?
А походка? Товарищ Зайцев, вы ногу им ставили? Эффектно, не спорю. Каждый шаг как спектакль Большого театра в замедленной съемке. Такое ощущение, — мы тут вообще не тем местом ходим! Но, извините за резкость и прямоту, пока ваша модель ножку поднимет, наша отечественная модель сто метров рысцой отмахает и обойдет вашу модель на прямой, на вираже, в гололед, у прилавка всегда первой будет! С такой восхитительной поступью вашей модели никогда ничего не достанется!
А на работе кто ж при ней материальные ценности создавать будет? Даже такие ценности, которые создаем мы. От вашей модели глаз не оторвать до конца рабочего дня! То ли дело — наши дамы. Одеты так, волей неволей работаешь, только бы они на глаза не попались!
Вы радостно щебетали насчет ансамбля: мол, как хорошо, когда у женщины юбка, сумочка и глаза совпадают по цвету. Ну, предположим, с годами глаза с туфлями сравняются. Но что вы за сумочку через плечо предлагаете? Я извиняюсь, пошла ваша модель с такой малостью в магазин. А вдруг ей бог послал кусочек сыра?! Больше пяти граммов в вашу сумочку не затолкать! А вдруг у нее семья? Бывают ведь и такие модели! В этом плане удачны накладные карманы. На пять кило картофеля каждый. Как говорится, есть в чем пойти в магазин! А уж получится ли ансамбль, совпадут ли по цвету глаза и картошечка, — неизвестно. Картошку, как и родителей, у нас не выбирают!
Я так вам скажу: ваши модели, на помостах живущие, — картинки с выставки. Вырезать — и под стекло. Но любить-то нам приходится своих, невзирая на то, как одеты, обуты, крашены. Идем на это в интересах нашего государства. Потому что, если не мы, то кто же с ними жить-то будет?!
Нет, конечно, приятно войти к себе в дом, а там такая Клеопатра в тюрбане блины тебе жарит. Но кем же ты сам быть должен, чтобы держать в доме такую вот женщину? Соседи тут же анонимку напишут про нетрудовые доходы. Потому что честный такую не потянет. По крайней мере — один. Так что, товарищ Зайцев, я хоть и не модельер, а наоборот, считаю, у вас два выхода: либо вы на землю к нам спуститесь и станете шить то, что с нашей жизнью гармонирует и в глаза не бросается, либо надо окружающую действительность перекраивать под вашу модель! И вот тогда наши женщины заулыбаются шире, чем ваши манекенщицы на помосте! Хочется, чтобы наша бурда от их бурды ничем не отличалась!
Кстати, я вчера на спину жены глянул нечаянно: вы знаете, — ничего! Тоже, между прочим: шея, плечи, лопаточки! Короче: что открывать, — у нас есть! А вот чем закрывать… Подумайте, товарищ Зайцев!
Тридцать восемь лет Леня Козлович честно прожил в коммунальной квартире на двадцать пять человек. Леня привык к соседям, к удобствам, которых не было, и к своей комнате площадью двадцать два не очень-то квадратных метра, такая она была вытянутая коридорчиком; зато как просторно под высоким лепным потолком!
Раньше во всем этом доме кто-то жил.
Жильцы на всё шли ради отдельной квартиры. Фиктивно женились, разводились, съезжались, менялись, азартно рожали детей, прописывали умерших, укрывали живых. А Леня с детства был недотепой, фиктивно жить не умел. Женился, родил себе девочку — все, что он мог.
И вот наконец дом пошел под капитальный ремонт. Людей расселяли в отдельные совершенно квартиры со всеми удобствами.
В понедельник Леня, радостный, как предпраздничный день, явился в отдел учета и распределения жилплощади. У комнаты номер шестнадцать была небольшая очередь. Принимал инспектор Чудоев М. П. Его имя произносили уважительно, выговаривая каждую буковку: Максим Петрович!
Дождавшись очереди, Леня постучал и вошел. Максим Петрович был чудовищно хорош в черном костюме, зеленой рубашке и синем галстуке. То ли он любил рискованные сочетания, модные в этом сезоне за рубежом, то ли был начисто лишен вкуса, что мог себе позволить в силу занимаемой должности. Небольшие карие глазки его косили так, что встретиться с Максимом Петровичем глазами практически было невозможно. То есть посетитель видел Чудоева, а вот видел ли Чудоев посетителя, поручиться было нельзя! Леня выложил на стол справки и спросил:
— Скажите, пожалуйста, на что мы можем рассчитывать?
Максим Петрович разложил пасьянс из мятых справок и сказал:
— Согласно закону получите двухкомнатную квартиру в районе новостроек!
Леня и сам знал, что положено согласно закону, но, как известно, закон у нас один на всех, а нас очень много, поэтому закона на всех не хватает, и тот, кто бойчей, свое не упустит, чье бы оно ни было. Но шанс, шанс есть у каждого!
И, подмигнув двумя глазами, Леня, как ему показалось, интимно шепнул:
— Знаю, что нельзя, но смерть как охота… трехкомнатную.
Максим Петрович развел глаза в стороны и сказал:
— Я бы с радостью, но вы же знаете сами! Если бы вы были матерью-героиней, академиком, хотя бы идиотом со справкой, то, естественно, имели бы право на дополнительную жилплощадь, а если вы пока нормальный человек, — увы!
И тут Леня выплеснул из себя фразу, бессмысленную до гениальности. Она прозвучала так:
— Максим Петрович! Размеры моей благодарности будут безграничны в пределах разумного!
Максим Петрович, пытаясь понять смысл услышанного, перестал на миг косить и, показав Лене глаза, которые оказались не карими, а зелеными, прошелестел одними губами:
— Зайдите в четверг после трех! И не забудьте размеры границ!
Дома, сидя за столом и тряся над борщом перечницу, Леня сказал жене:
— Люсь, падай в обморок! Я, кажется, выбил трехкомнатную!
Люся, как при команде «воздух», рухнула на пол и, припав к ногам мужа, заголосила:
— Ленчик! Миленький! Положена двухкомнатная — будем жить! Раз ты что-то задумал, — и однокомнатной нам не дадут! У тебя легкая рука, вспомни! Из ничего — бац! И беда!
— Цыц! — Леня треснул по столу вилкой. — Цыц, любимая! Сначала послушай, а потом убивайся! Тут все чисто! Ну, придется немного дать! Но иначе никогда не видать трехкомнатной!
— А ты что ему пообещал? — спросила жена.
Леня наморщил лоб, вспомнил неповторимую фразу.
— Я сказал: «Размеры моей благодарности будут безграничны в пределах разумного!»
Люся застонала:
— Переведи с идиотского на русский! Сколько это в рублях?
Леня сказал:
— А я откуда знаю? Сколько у нас на книжке?
— Осталось сто семь рублей тридцать пять копеек!
— Значит, столько и получит! — отрезал Леня.
Люся заплакала:
— Ленчик! Тебя посадят! Ты не умеешь давать! Тебя возьмут еще в лифте, в автобусе! А за дачу взятки от трех до восьми лет! Значит, тебе дадут десять! Ленчик, на кого ж ты нас бросаешь?!. Ты никогда в жизни не мог ни дать, ни взять! Вспомни дубленку, которую ты мне достал по дешевке за двести рублей! Этот кошмарный, покусанный молью или собаками милицейский тулуп, который еле продали через год за сорок рублей вместе с диваном! А сметана, которую Коля вынес нам с молокозавода? Ты ее тут же разлил в проходной, под ноги народному контролю! Тебя чуть не посадили, списав на тебя все, что с молокозавода вынесли трудящиеся!
Леня сидел как оплеванный, машинально выкладывая тушеной капустой в тарелке нецензурное слово.
Люся хлебнула компота и окрепшим голосом продолжала:
— А кто пригласил меня с Калитиными в валютный бар? Кто сказал: «Там дружок у меня, и все схвачено!» И действительно, нас тут же схватили! Пытались выяснить, с кем из иностранцев мы хотели встретиться и с какой целью! Хорошо, директор гостиницы, поговорив с тобой полминуты, велел отпустить! Поняв, что нет в мире иностранца, которого ты можешь заинтересовать! Не родился еще такой! Не давай взятку! Посадят!
Люся снова упала на колени. Леня опустился рядом:
— Ну а что делать? Посоветуй, если ты такая умная?
Они сидели на полу обнявшись и молчали.
— А что, если… — Люся медленно поднялась с пола. — Все в конвертах дают? Так вот, вместо денег сунь туда сложенную газету и отдай конверт, только после того, как получишь ордер! И беги! У тебя второй разряд по лыжам? Вот и беги! Не станет он орать, что взятку ему не додали! А когда ничем не рискуешь, можно рискнуть!
Леня чмокнул жену в щеку:
— Молодец, Людка! Соображаешь, когда не ревешь! Номер экстракласса! За трехкомнатную — газета «Советский спорт»!
Номер действительно был международного класса, но его еще надо было исполнить…
За ночь Люся на всякий случай подготовила три конверта с газетой, сложенной под взятку.
Назавтра Леня после трех вошел в кабинет.
— Проходите! Садитесь! — сказал Максим Петрович, доброжелательно кося глазами.
Легко сказать — «садитесь»! Наверно, летчику легче было ночью посадить самолет с отказавшим мотором, чем бедному Лене попасть задом на сиденье стула. Наконец посадка была завершена.
Максим Петрович, достав из папки бумагу, потряс ею в воздухе:
— Поздравляю! Вопрос решен положительно! Три комнаты! Осталось подписать у Новожилова — и все!
— Максим Петрович, а вы бы уж подписали… и тогда размер моих границ… не имел бы никакой благодарности!
Максим Петрович кивнул и вышел. Через минуту вернулся и помахал перед носом у Лени подписанным, вкусно пахнущим ордером. Там было написано: «Трехкомнатная»! Леню потянуло за ордером, но Максим Петрович изумленно глянул в ящик стола, потом на Леню, как бы прикидывая, войдет Леня в ящик или нет.
Леня выхватил ордер, бросил в ящик пухлый конверт и, быстренько пятясь к дверям, бормотал:
— Большое спасибочко! Заходите еще!
От радости, что все позади, Леня глупо улыбался и все пытался выйти в ту половину двери, которая была заперта. И тут двое молодых людей подхватили его под руки, разом предъявили удостоверения работников ОБХСС и хором сказали: «Ни с места!»
Широко улыбаясь, старший из них ласково поманил людей из очереди, очевидно, чтобы они разделили его радость:
— Товарищи, можно вас? Будете понятыми. Подтвердите дачу взятки!
Младший оперативник открыл ящик и достал оттуда конверт.
— Ваш!
Леня кивнул, хотя голова Максима Петровича отчаянно замоталась из стороны в сторону, словно увертываясь от петли. Старший жестом профессионального фокусника закатал рукава, дабы все убедились, что в рукавах у него ничего нет, и, ловко вскрыв конверт, бережно достал аккуратно сложенный «Советский спорт». Подмигнув понятым, давая понять, что фокус еще впереди, он начал нежно разворачивать газетный лист. Понятые, распахнув рты, с огоньком лютой справедливости в глазах ждали финала. Ничто не делает нас такими честными, как чужое преступление! Наконец газета была развернута в два полных печатных листа. Работник ОБХСС, не сняв улыбки, оглядел газету с обеих сторон, ударил бумагу ладонью и начал трясти, надеясь, что из нее посыплются денежки. Увы! Фокус не удался!
— Синицын, чтоб я сгорел, по-моему, это «Советский спорт»! — сделал он тогда смелый вывод.
Максим Петрович, для которого этот вывод был, наверное, еще более неожиданным, чем для остальных, недоверчиво потрогал газету рукой, ущипнул себя, работника ОБХСС, и к нему вернулся дар речи:
— Естественно, это «Советский спорт»! А что, по-вашему, там должно быть еще? Вот интервью с Дасаевым! Я с детства мечтал его прочитать! И товарищ любезно принес, как мы с ним и договорились!
Младший работник ОБХСС, с лицом человека, похоронившего за день всех родственников, машинально сложил газету, сунул в конверт и бросил в ящик стола. В глазах его стояли слезы.
А Максим Петрович бросился к Лене и долго тряс его руку:
— Спасибо за газету! Даже не знаю, как вас благодарить! Просто не представляю, как бы я жил без этой газеты!
Леня сказал:
— У меня журнал «Здоровье» есть! Принести?
— Нет, нет! Это уже статья, правда, товарищи? Да, заберите свой конверт, а то подумают, что я с посетителей конверты беру!
Максим Петрович сунул конверт из ящика обратно Лене в карман.
— Ну вы жук! — старший сотрудник погрозил Максим Петровичу пальцем. — Все свободны. Хотя, конечно, жаль!
Наконец Леня выбрался из проклятого кабинета и помчался домой. Влетев в комнату, не раздеваясь, Леня схватил жену в охапку и закружил по комнате:
— Люська! Трехкомнатная! Держи! — он царственным жестом протянул ордер.
Прочитав текст, Люська заплакала:
— Любименький! И нам повезло наконец! Господи! Такая удача — и ты на свободе! Садись кушать, радость моя!
Леня уплетал обжигающий борщ и, давясь, рассказывал, как все было:
— И представляешь, жук, — говорит: «Чтоб ничего не подумали, я возвращаю вам конверт!» — Леня бросил на стол мятый конверт. Люся подняла его, и вдруг оттуда посыпались песочного цвета ассигнации. Сторублевки. Десять штук.
— Ленечка, это тысяча рублей! Ты кого-то нечаянно убил? — Люся приготовилась плакать.
Леня медленно лил борщ из ложки на брюки, не отрываясь глядя на невиданные деньги.
— Может, инспектор тебе взятку дал за то, что ты его спас?!
— Погоди, Люсь, погоди! Вот, значит, как оно! У него в ящике лежала чья-то взятка в таком же конверте! Он побоялся, что станут искать, и сунул конверт мне в карман! Вот сволочь! Не отдам! Это на новоселье от ОБХСС!
— Ленчик! — Люся привычно опустилась на колени. — Верни! Узнают, что ты трехкомнатную получил и за это взятку взял! В законе еще статьи для тебя не придумали!
— Не отдам! — Леня смотрел на жену исподлобья. — В кои-то веки мне дали взятку! Когда я еще получу?! Не всё взятки давать нечестным людям, пора уже и честным давать!
— Ой, Ленчик, не гонись за длинным рублем — дороже выйдет!..
Они бранились целый день и даже ночью. К утру Люся убедила мужа, что не в деньгах счастье.
В конце дня Леня вошел в кабинет Максима Петровича и сказал:
— Заберите свой конверт. Нас дешево не купишь!
Максим Петрович, воровато закосив глаза за спину, протянул руку. В тот же миг в кабинет откуда-то сверху впрыгнули два человека, дышавших так тяжело, будто они сутки гнались друг за другом. Это были все те же работники ОБХСС. Лица их были по-ребячьи радостны и чумазы, фокус таки удался.
Старший сказал: «Попрошу вас конверт и ордер, дорогие товарищи!»
Леня съежился: «Вот он, его, Ленин персональный шанс! Шанс, который его, Леню, в этот раз не упустит!»
Старший дрожащими руками открыл конверт, затряс им в воздухе. Максим Петрович упал в кресло. Леня зажмурился. Тяжкий стон заставил открыть глаза! Из конверта выпадал «Советский спорт»…
У работников ОБХСС было такое выражение лица… выражение даже не лица, а черт знает чего. Максим Петрович окосел окончательно, его глаза смотрели уже не наискось, а вовнутрь! И тут Леня начал смеяться. Перегнувшись пополам, держась за живот, Леня хохотал. Он-то понял, в чем дело! По рассеянности он взял вместо конверта с деньгами тот запасной конверт с газетой, который Люся приготовила в прошлый раз.
Леня смеялся как ненормальный.
Выходит, конверт с тысячей, который лежал рядом, он по ошибке, вместо конверта с газетой, бросил утром в мусоропровод! Вот повезло, так повезло! «Я же все время говорил Люське: «Со мной не пропадешь!» Если человек родился под счастливой звездой — это надолго!»
Слышь, Гриш, сосед про Сахалин такое рассказывал — зрачки из белков выпрыгнут! Удивительные дела происходят в окрестностях земли. На Сахалине водится животное — морской еж. Сосед передал одного сушеного в дар. Натурально наш ежик, круглый, колючки, все дела, а вот мордаху найти невозможно. Зато вместо ног присоска на месте пупа, он ею ползает по дну моря.
Так вот, бабонька местного значения поделилась с соседом государственной тайной: ежовая икра, а он икрой размножается, обладает чудодейственным действием. Особенно, если ты мужчина, но на подъеме с дамой глохнешь и никак не заводишься. В каком смысле? Ну ты, Гриш, ребенок, честное слово! Мужик с той икры сильно приподымается в глазах женщин. И жена, и прочие в изумлении. Бабка сказала: у японцев эта икра бешеных йен стоит. А ты думал! Японец на ерунду не раскошелится. Сосед взволнованно бабку спрашивает: «А вы лично не пробовали употребить внутрь?» Бабка говорит: «А что остается? Когда есть нечего, пенсии на морскую капусту не хватает, а ежей в море — как собак нерезаных».
Сосед задал вопрос ребром: «Ну и как, бабуся, ваш организм в результате ежовой икры воздействия?» Бабка крестится: «С той икры три дня по сопкам бегала за брусникой не приседая!» Представляешь, Гриш? Не приседая! А старухе семьдесят пять вместе с астмой. Сосед сообразил, что на золотую жилу наехал, и на все деньги из ежей икры наковырял, в баночки закатал. Ну и на 1 Мая решил жене сюрприз сделать. Перед сном три столовых ложки втихаря запил пивом. Сядь на место, Гриш, сядь. Я соседу встречный вопрос: «Ну?» Сосед в ответ заикается: «Результат превзошел все ожидания жены! Действительно, не приседая, неделю в туалет бегал рысью! Не мог смотреть ка пищу вообще и на женщин в частности».
Вот такая, Гриш, провокация со стороны японцев. Их стимулирует на одно, нас на противоположное! Способ приготовления ежовой икры утаивают, черти! Но у них способ, а у нас на Сахалине ежи! Был бы я в Совете Министров: пока японцы тайну ежовой икры не откроют, — ни одного им ежа! А как секрет выдадут, — тем более ни одного! Ты прав, Гриш, стратегическое сырье!
Японцы вообще народ скрытный. Глаз зауженный. А у нас наоборот: душа нараспашку. Мало им нашего леса, нефти, рыбьей чешуи, из которой они компьютеры гонют, так еще ежей отдай! Может, наша последняя надежда до мирового уровня с той икры приподняться, чтобы мир ахнул.
Да еще. Про морского ежа разные слухи ходят на суше. Иди сюда, Гриш, ближе. Ну не настолько же! Ежик морской, ты понимаешь, ни с кем не живет. Размножается самостоятельно, без посторонней помощи. «Как это, как это?» А вот так это. Да погоди ты моргать! Ученые-ежологи пришли к выводу: ежиха в самом еже размещается. Ну фигура, колючки — общие, а внутри: и он и она. Полное слияние разделения организма. Извращения? Не скажи, Гриш. Природа сдуру ничего не соединяет. Это тебе не Совет Министров!
Представь, какие преимущества перед тобой ежом открываются! Вообрази на минуту, что твоя благоверная сидит у тебя внутри, то есть ближе ее у тебя никого нет. Когда не видишь с кем живешь, можно с ней и до ста лет дотянуть в любви и согласии.
А с подрастающим поколением как еж устроился! Я балдею. Отметал икру, дал, как говорится, путевку в жизнь — и свободен! Когда у тебя, Гриш, как у всех, один икреныш, конечно, над ним трясешься, пока есть чем трястись. А метнул бы ты, как еж, тысячу наследников, не один, так другой в люди выбьется. Гори они все огнем, ты свой отцовский долг выполнил — ползи дальше.
В морском ежике природа все продумала. У нас, Гриш, кожа да кости, на которые нервы намотаны. Конечно, человек — ранимое существо. Чуть что — слезы, крик, кровь. А из ежа повсеместно колючки торчат, — даже акула пальцем не тронет! Поэтому еж спокоен, никаких нервов в организме нет, нервничать ему нечем. Почему в жизни одним все, а другим остальное? Вот была б, Гриш, у тебя вся рожа в шипах, кто б к тебе сунулся? А значит, все дороги перед тобой открыты, полная свобода личности получается.
Причем, погляди, ежик гадость из моря в себя всасывает — чистую воду выпускает, а человек, наоборот, чистое берет, а грязь после себя оставляет.
Еще мысль. Все, Гриш, последняя. Мне обидно за человечество. Ведь ежик одним своим пупом больше чувствует, чем мы всеми органами. Объясняю. Еж во время ощущения на пупе сосредоточивается целиком. Головы-то нет, вот и не отвлекается. А мы? Ну, скажи, Гриш, все органы в разные стороны. Носом нюхаешь, а руками карман щупаешь, — хватит ли денег. Глаза видят на прилавке одно, а рот ест совершенно другое. Ты извини, но в интимной близости очутившись, прикидываешь, где для ремонта обои достать. Башка черт-те чем набита. А когда мозг в ощущении не участвует, жизнь не цветная, а черно-белая.
И выходит, вместо того чтобы, как люди, в человечьих условиях жить, всю жизнь на создание человечьих условий гробим. А что хорошего вспомним, лежа в гробу? Кажется, прожил на свете полтора-два часа. А где остальные семьдесят лет? Вот так-то, Гриш.
А ежик ползет по жизни со скоростью двадцать сантиметров в день. Не суетясь, каждую песчинку пупом ощупает, выучит наизусть.
Гриш, веришь, нет, как поем на ночь кабачковой икры, — сон вижу. Ползу ежом по дну моря. Жена внутри тихо дышит, не вякает. И никуда не спешу, ни за чем по дну моря не бегаю. Водоросли ласково трогаю, запоминаю. И никаких в голове забот, одни впечатления. Словом, чувствую себя человеком. Ведь так им побыть хочется, хоть не просыпайся.
Новенький красный с белым трамвай подкатил к остановке. Наверху, где положено, номер 49. А в нижнем углу, слева от водителя, другой номер — 25. Очевидно, один из номеров при перемене маршрута забыли снять.
Люди, толкаясь, лезли в двери, тревожно переспрашивая друг друга:
— Как он идет, идет как? По 49-му или по 25-му?
— Слепой, что ли? Номер вверху видал? 49-й!
— Ничего такого подобного! Это 49-й, но сегодня пустили по 25-му по просьбе трудящихся.
— Дайте влезть! Вы в 49-й садитесь?
— Сажусь, но не в 49-й, а в 25-й!
Короче, набился полный трамвай тех, кто сел в 49-й, и тех, кто влез в 25-й. Двери захлопнулись, трамвай поехал.
— Товарищи! Кто-нибудь может толком сказать, в каком трамвае я еду?
— Лично я еду в 49-м!
— Ага! Люди! Посмотрите на нее! Все едут в 25-м, а барышня в 49-м! Я счас от смеха умру!
— Умрете вы позже, когда приедем на 49-м на кольцо, в Кузьминки!
— Милая моя, сначала доедете с нами в Мамоново. А оттуда на такси за двадцать пять рублей рванете к себе в Кузьминки! Да вас еще никто и не повезет, оттуда не уезжают.
— Спросите у вагоновожатого, он-то должен знать, куда едет!
— Вожатый закрылся, у него орет транзистор, что-то объявляет в микрофон, но звука нету!
— Граждане! Друзья! Мы же разумные существа! Дама, вас я не имею в виду! Проголосуем! Куда едет большинство, значит, туда поедут все! Это логично! Кто едет в этом трамвае в Кузьминки, поднимите руки! Так, пятьдесят пять. А есть идиоты, которые думают, что они в этом же трамвае доедут в Мамоново? Та-ак… Тоже пятьдесят пять…
— Женщина! Прекратите истерику, не сморкайтесь в меня! До моста 49-й и 25-й идут одинаково! А там он повернет налево!
— А я говорю — направо, это и ежу понятно!
— То-то я не вижу здесь ни одного ежа. В отличие от вас, ежи никогда не садятся в трамваи, которые идут по двум маршрутам одновременно.
— Что значит «одновременно»?! Как можно идти направо и налево одновременно! Или трамвай за мостом разваливается напополам?
— Дама, кончай реветь! У всех муж дома голодный! У тебя где муж голодает, слева или справа? Слева? Поздравляю! Умрет голодным!
— Послушайте, товарищ! Все орут, а вы молчите! Некрасиво. Можно подумать, вы один знаете, куда идет трамвай!
— Да, я знаю. Но вам не скажу.
— Почему?
— Вы тогда выброситесь.
— Вы меня пугаете! Куда идет этот трамвай?!
— Между нами, он идет по восьмому маршруту. Я дал вожатому пятерку, он обещал подвезти. Только тс-с! Не надо остальных волновать!
— Как по восьмому? Пустите, я выброшусь!
— Никто не выбросится, двери заклинило, до кольца никто живым не выйдет!
— Дайте водителю по башке! Скажите — от меня! Мы имеем право знать, куда едем!
— Если ему дать по башке, трамвай сойдет с рельсов!
— Пусть! Лучше сойти с рельсов, чем по рельсам неизвестно куда!
— Уступили бы место старушке! Бугай в кепке, я вам говорю!
— Это я-то старушка?! Да я моложе вас всех, вместе взятых! Просто после вчерашнего плохо выгляжу.
— Видите, может, она моложе меня. С какой стати уступать место?! К тому же я еду в 49-м, а бабушка в 25-м! Пусть сначала в наш трамвай пересядет!
— Слушайте, может, это террористы?!
— В каком смысле?
— Ну, угнали трамвай и на нем — в Турцию.
— С каких это пор 49-й начал ходить в Турцию?
— Простите, жена просила дрожжи достать. Не в курсе, в Турции дрожжи есть?
— В Турции есть все, но на 25-м туда не доедете!
— А на 49-м?..
В это время трамвай выехал на мост. Все замерли. Направо не повернул! Половина пассажиров восторженно взвыла. И налево не повернул! Тут подпрыгнула от радости вторая половина. И кинулась целовать первую. Трамвай шел вперед, прямо, туда, куда никому не было нужно. Но все были счастливы, потому что справедливость восторжествовала.
Героиня одного из рассказов Виктора Верижникова обожала чехлы. Сам же автор считает, что чехлов в нашей жизни должно быть как можно меньше — незачем зачехлять ни хорошее, ни плохое.
На протяжении своих тридцати лет автор мечтал опубликоваться в сборнике «Карусель». И вот теперь наконец на эту карусель получил билет.
Это потом все подтвердили. В самый разгар матча шляпа сорвалась с головы Решетовского и улетела.
Я сижу на берегу реки. Напротив меня — баржа. На ней только что закончилось какое-то собрание, и по его итогам какому-то человеку предлагают прыгнуть за борт, а он отказывается. И правильно. Я бы тоже отказался.
Я как-то написал моему двоюродному шурину в Сызрань: «Любишь ли ты синусы?» Он почему-то очень обиделся и перестал писать, только регулярно шлет посылки с песком. Разумеется, не сахарным.
Сейчас мне сюда, на берег, принесли телеграмму — шляпа Решетовского уже пролетела над Костромой.
Человек с баржи все-таки прыгнул в воду. Оказывается, его просили, чтобы он поднял со дна ножовку. Это разумно. Я бы тоже поднял.
Принесли посылку от шурина. В сущности, он неплохой человек. Благодаря ему я соорудил на берегу неплохой пляж. И этот песок очень кстати — именно одного ящика и не хватало.
Принесли фототелеграмму — шляпа Решетовского уже над Сызранью. Причем прислал телеграмму совершенно незнакомый человек, а шурин что же? Никакого ему нет дела. Плохой он все-таки человек!
На барже вовсю идет работа. Пилят доски той самой ножовкой, что-то приколачивают. Оказывается, решили переоборудовать баржу в теплоход. Разумно. Я бы тоже переоборудовал.
Принесли еще посылку от шурина. Вот это уж зря. Лишним ящиком песка можно весь пляж испортить. Но нет, это не песок. Это шляпа Решетовского. Хороший все-таки человек шурин!
А вот и сам Решетовский бежит. Видимо, матч уже закончился. Руками размахивает, кричит, не видел ли я его шляпы. Я отдаю шляпу Решетовскому. Пора и по домам — семьи заждались. Теплоход уже совсем готов, и мы садимся на него, только предварительно даем телеграмму шурину: «Любишь ли ты тангенсы?»
В этом деревенском доме было полно каких-то странных — голубых, почти кубической формы плодов. На столе стояло несколько мисок с этими плодами, под столом стоял наполненный ими же большой таз. Хозяин брал плоды, один за другим надкусывал их и, морщась, выбрасывал в окно.
— Ухлюпы это, — пояснила хозяйка. — Вон с того дерева — ухлюпины, стало быть.
Я выглянул в окно и увидел высокое дерево, напоминающее своими устремленными вверх ветвями тополь в южном варианте.
— Ухлюпина? — удивился я. — Откуда такое название?
— Да муж так назвал, — объяснила хозяйка. — Степа, а не помнишь, почему?
Хозяин отрицательно кивнул.
— Замучились мы с ними, — вздохнула хозяйка. — Невкусные — жуть! А растут как высоко! Давеча Степа сверху упал, собираючи, и синяк набил. Покажи ему, Степа!
Муж неохотно расстегнул пуговицу и показал синяк на боку.
— Да ты весь, весь показывай! — сказала жена. — А как их трудно с веток срывать! Только клещами и обходимся. А варенье какое из них — жуть! Вы поверите — как сварим, так всё на помойку и выливаем. Тут я свинье этого варенья дала, так она после этого за сутки килограммов на тридцать похудела. Степа, покажи гостю нашу свинью.
— Да спасибо, не надо, — отказался я.
— Ну, не хотите, так ладно. Я думала, может, вам интересно. А еще опрыскивать надо ухлюпину от разных жучков-гусениц. Ядохимикатами. Степа, покажи гостю ядохимикаты.
— Кончились вчера, — буркнул хозяин. — Опять ехать покупать.
— Ну вот, еще одна забота, — опечалилась хозяйка. — А уродилось сколько их нынче! Куда их только девать!
— А вы угостите кого-нибудь, — предложил я.
— Кого же?
— А хотя бы меня.
Супруги молча переглянулись, потом взглянули на меня, а потом опять переглянулись.
— Ну что же, — тяжело вздохнул хозяин, — идемте.
Мы вышли из дома, хозяин подвел меня к дереву и показал на самую верхнюю ветку:
— Вон, видите, там ухлюп растет? Так и быть, сорвите его, все равно кривой.
— Но… — начал было я.
— Погодите, мил человек, сначала дослушайте, а потом перебивайте. Так вот, говорю, сорвите его, половину съешьте, а вторую моему соседу напротив отнесите — он давно просил попробовать.
Где находился этот дом, я вам говорить не буду — все равно вы его уже не найдете. Имел он всего два этажа, штукатурка на нем, истерзанная петербургскими, петроградскими, а затем и ленинградскими дождями, частью обвалилась, а та, что не обвалилась, потемнела до невозможности. В нижнем этаже было ателье, а второй этаж… Собственно, это и заинтересовало меня больше всего. Второй этаж рассекала широченная трещина. Она начиналась у самой крыши и, извиваясь, как река на географической карте, доходила как раз до вывески «Закрутка плиссе-гофре». Казалось, когда-нибудь дом распадется на две половинки.
Впервые я обнаружил этот дом во время одной из прогулок с папой. Налюбовавшись трещиной снаружи, я предложил зайти в дом и посмотреть, как она выглядит изнутри.
— Нельзя, Федя, — возразил папа. — Там же люди живут. Вон кактус выращивают. Не надо их тревожить.
Кактус на ближайшем к трещине окне был действительно роскошный, со множеством отростков и большим розовым цветком…
Но трещина завладела моим воображением. Каждый день я просил отвести меня в ту комнату с кактусом, но увы… Снилась мне эта трещина каждую ночь. Каждую ночь я видел, как она разрезает надвое обои и какую-то картину на стене. Возле такой трещины и сидеть-то, поди, жутко. Но интересно. После этого обычно снились трескающиеся пополам кактус, холодильник, лифт, гантели, шляпа, ходики… Если я садился рисовать, то рисовал только трещину. Я даже стихи про трещину написал, но они, как я теперь понимаю, были слабоваты, и приводить их тут я не буду.
И однажды родители сдались.
— Хорошо, Федя, — сказали они. — Вот скоро у тебя день рождения, так что мы доставим тебе это удовольствие. Ты вымоешь уши и шею, причешешься как следует, и мы, так и быть, побеспокоим хозяев этой комнаты.
День рождения, безусловно, наступил. Когда я рассматривал подарки, услышал за спиной:
— Кажется, забыл. И слава богу.
— Нет, не забыл! — вскочил я. — Мне еще больше захотелось увидеть трещину. — Идемте, как обещали!
…Не буду описывать, как мы искали нужную комнату. Это длинно. Но мы ее нашли. Она была узкой и темной.
— Пожалуйста, заходите, — встала с дивана седая женщина. — Мальчик, как тебя зовут?
— Покажите мне вашу трещину! — вдруг выпалил я.
— Какую трещину? — удивилась женщина.
— Мы, извините, пришли, чтоб… — пытались объяснить родители. — У мальчика день рождения…
И тут мы все сразу увидели, что никакой трещины в комнате нет. Абсолютно целые обои с розовыми цветочками, такой же, только чуть увядший цветок на роскошном кактусе… Я подбежал к стене, ощупал ее и стукнул по ней ладошкой (подчеркиваю — ладошкой, это сейчас у меня ладони такие огромные).
До сих пор не понимаю, как это произошло. Наверняка это было просто совпадение. Но именно в этот момент раздался треск, обои лопнули, показалась широкая трещина, а сквозь трещину показалась широкая улица. В комнате сразу стало светлее, но сердце у меня начало куда-то опускаться.
— Что наделал, негодник! — в один голос закричали родители. — Извинись хотя бы!
А женщина подбежала ко мне, обхватила и стала осыпать… Нет, не тумаками, а поцелуями.
— Боже, какое счастье! — говорила она. — Сколько я ждала этого. Наконец-то! Уж теперь-то меня переселят из этой квартиры с четырнадцатью съемщиками!
…Теперь на месте этого дома новый, светлый, девятиэтажный. Я часто хожу мимо него, и иногда мне чудится на уровне второго этажа извивающаяся, будто река, трещина. Я приглядываюсь — но, конечно, ничего такого нет. Крепкая ровная стена, какая и полагается каждому новому дому.
Через несколько дней после новоселья в квартиру Баковых наведались люди в спецовках.
— Я прораб, — представился один из них. — Простите, вы не можете одолжить нам на некоторое время вашу газовую плиту? Нам нужно срочно сдать корпус номер три — вон, напротив, а с плитами перебои. Не беспокойтесь, скоро вернем.
Баков посмотрел на жену, пожал плечами и впустил людей в спецовках в квартиру.
— Да, чуть не забыл, — сказал прораб, когда рабочие демонтировали плиту. — Дело в том, что ванну, которая у вас, мы одолжили в корпусе номер один. Надо вернуть. Но не волнуйтесь, как ванны поступят, вам выделим.
Целую неделю Баковы готовили обед на электроплитке. Потом опять пришел прораб.
— Видите ли, — смущенно сказал он, — нам очень срочно нужны раковины. Раз уж мы взяли у вас ванну…
Через неделю принесли плиту, но разобрали часть паркета в прихожей.
— Совсем ненадолго, — заверил прораб.
Вскоре вернули раковину, но сняли электросчетчик. Потом прораб со слезами на глазах умолял одолжить хоть на денек входные двери.
— Нет! — отрезал осмелевший наконец Баков. — И, кроме того, если в трехдневный срок все не вернете, письмо напишу куда следует!
Через две недели при тусклом свете керосиновой лампы Баковы написали куда следует.
— Пойду опущу, — сказал Баков. — Они у меня попляшут!
Он вышел из квартиры, но тут же вернулся.
— Машенька, — растерянно пробормотал Баков, — ты знаешь, куда-то девался лестничный пролет!
Чермагин стоял у ларька и пил пиво, когда к нему подошли четверо. У одного в руках был портфель, у другого — чемодан, у третьего — рюкзак, а у четвертого — бидон.
— Простите, вы не скажете, как пройти на кладбище? — спросил тот, что был с портфелем.
— А вам какое надо? — уточнил Чермагин, ставя кружку на прилавок.
— А нам все равно. Какое поближе.
— Если поближе, то вам подойдет Ново-Лучезарское. По монорельсовой дороге одна остановка.
— А вы не знаете — место там есть свободное?
— Место? — переспросил Чермагин. — Я, знаете, сам только что случайно оттуда, так что точно скажу. Есть там место, даже могила вырыта, так что вы, если поторопитесь, успеете ее занять.
— Вот спасибо, — закивали все четверо. — Это очень ценная информация. — И они направились к монорельсу.
— Погодите! — остановил их Чермагин. — Если вы только место едете смотреть, так вы не успеете. Вы и покойника сразу с собой захватите.
— Не беспокойтесь, — ответил тот, что был с портфелем. — Покойник у нас с собой.
— Как с собой? — не понял Чермагин. — Я ничего такого не вижу.
— Если вы ничего не видите, это еще ничего не значит. В портфеле — голова, в рюкзаке — руки-ноги, в чемодане — все остальное.
— Да? — ошарашенно проговорил Чермагин. — А почему же кровь не капает?
— А мы ее вот сюда сцедили, — ответил тот, что был с бидончиком. — Еще тепленькая, — уточнил он, проведя по бидончику рукой.
— За что же вы так беднягу? — вырвалось у Чермагина.
— Бедняга? — грозно переспросил тот, кто был с портфелем. — Вы еще называете его беднягой? Да вы знаете, что он натворил?!
— Что?
— Ужас! Представляете, сегодня на работу на целый час опоздал! Я начальник цеха, а это, — показал он на остальных, — бригадир, профорг и страхделегат. Так что все законно.
И четверо торопливо направились к монорельсу.
Чермагин тоже торопливо допил пиво и чуть не бегом помчался на работу. Кто знает, — может, и у них всерьез за дисциплину взялись.
Иван Петрович Сидоркин обнаружил в своем почтовом ящике послание следующего содержания:
«Уважаемый товарищ Сидоркин!
На Вашу жалобу сообщаем, что с водопроводчиком Черпаковым проведена беседа. Он обещал впредь подобных просчетов в работе не допускать. Приносим Вам свои извинения.
Послание было отпечатано типографским способом, и только фамилия Сидоркина была вписана от руки. В самом низу значилось: «Тираж 5000 экз.».
Недоумевая, Сидоркин пошел в ЖЭК.
— В чем дело? Ведь водопроводчик должен быть у меня только завтра.
Сидевшая за столом женщина стала просматривать какой-то журнал.
— Сидоркин… Да, действительно, на завтра. Значит, мы поторопились. Работы, знаете, много, что-нибудь да напутаешь… Давайте письмо сюда. Мы вышлем вам его, — женщина что-то подсчитала на счетах, — через пять дней, будет как раз вовремя…
Никакой труд у нас не зазорен. Не зазорен и тот, которым занимается Гоша. Целыми днями он подхватывает ящики с вином и спускает по обитому железом желобу вниз, в кладовую.
На вид Гоше можно дать от тридцати пяти до семидесяти. Одет он в неизменную серую фуфайку, мятые брюки, видавшие виды ботинки и замызганный галстук. Гошин подбородок всегда покрыт щетиной. Тут какая-то загадка: бороду он не отпускает, и в то же время побритым его ни разу не видели.
Как его отчество и фамилия, никто не знает. Никому не ведомо, была ли у него семья и другая профессия. Кажется, он работал здесь всегда, и представить магазин без Гоши невозможно, как и Гошу без магазина.
Гошу нельзя назвать алкоголиком. Он давно прошел уже эту стадию. Если Гоша в течение двух дней подряд не примет живительной влаги, он умрет. Об этом он говорит всем желающим в минуты отдыха, когда присаживается на пустой ящик и смолит «беломорину». Умрет, его похоронят за казенный счет в этом же самом фартуке и на могилке напишут: «Гоша». Потому что никто не помнит, как его фамилия.
Как-то Гоша не вышел на работу. Два дня в магазине выжидали, а на третий решили послать делегацию — завмага Николая Христофоровича и продавщицу Любу, полную, крашеную, с хриплым прокуренным голосом. Они узнали в отделе кадров райпищеторга адрес и, прихватив сто пятьдесят граммов конфет «Старт», плавленый сырок и шесть бутылок недорогого портвейна, пошли навещать больного.
Дверь открыли соседи. Гоша лежал на раскладушке, глаза его были закрыты, а щеки ввалились сильнее обычного.
— Хорошо, что сегодня пришли, — сказал Николай Христофорович и поднес к Гошиным губам бутылку. Даже не раскрыв глаз, тот обхватил бутылку губами и стал жадно втягивать в себя портвейн. Когда бутылка опустела, Гоша приободрился и присел на раскладушке. На щеках появился румянец.
— А, это вы… — пробормотал он. — Пришли, значит. Благодарю…
Сесть он не предложил, да и некуда было. Мебели в комнате, кроме раскладушки и гвоздя в стене, не было. Кругом громоздились окурки, пачки из-под папирос, мутное стекло было заклеено оберточной бумагой.
Вдруг завмаг и Люба разом посмотрели на фотографию, висевшую высоко под потолком. С нее на делегацию глядели бравый молодой летчик и женщина, склонившая голову ему на плечо.
— Это кто, Гоша? — спросил завмаг.
— Это? — поморщился Гоша. — Неужели не узнаете? Я. С женой. Ушла она из-за этого дела.
— Летчик?! — воскликнул Николай Христофорович. — А почему работаешь не по специальности?
— Так не берут почему-то… — вздохнул Гоша.
— М-да… Ну ладно, лечись пока…
Делегация ушла.
— Летчик, надо же, летчик! — говорил по дороге Николай Христофорович. — Надо его как-то встряхнуть. Но как?
Они поравнялись с мебельным магазином. У входа стоял мужчина, а рядом с ним — большой темно-коричневый шкаф с искусанными собакой ножками и потускневшим зеркалом посередине.
— Не купите? — предложил мужчина. — В магазин не приняли, а на свалку нести жалко. Да и далеко. Берите — три рубля.
— А подарим Гоше шкаф! — вдруг сказал Николай Христофорович. — В воспитательных целях.
— Так ему туда и класть нечего, — возразила Люба.
— Вот именно! Увидит, что класть нечего, и, глядишь, остепенится. И в зеркало хоть поглядит. И занавесочки б ему на окно…
Через полчаса шкаф стоял в Гошиной комнате. Люба развешивала собственноручно сшитые из списанного синего халата занавески. Гоша плакал и поглаживал скрипучую дверцу шкафа.
— Вот я какой стал, оказывается, — говорил он, глядя в зеркало. На портрет, выходит, совсем уже и не похож…
— Да ты еще не так плохо выглядишь, — пожалел его завмаг. — Просто зеркало старое.
За двумя бутылками «Пепси-колы» завмаг и Гоша договорились, что теперь Гоша будет пить меньше, купит безопасную бритву, а потом, быть может, и электрическую. Потом сдаст ботинки в починку, купит светло-серый в полоску костюм и повесит в этот шкаф. Потом разыщет жену, они будут здесь жить, купят еще какой-нибудь мебели. Потом Гоша пойдет в аэропорт и попросит работу по специальности. Механиком-то ему уж доверят быть.
— Спасибо, Николай Христофорович, вы меня всего этим шкафом перевернули. И занавесками. — Гоша утирал слезы о рукав шефа, забыв о полагающейся все-таки дистанции.
Наутро Николай Христофорович опять проходил мимо мебельного. Вдруг он остолбенел: на тротуаре стоял тот же самый шкаф, а рядом с ним — Гоша. В зеркале смутно отражался зеленый троллейбус.
— Купите за трешку! — предложил Гоша и вдруг осекся: — Ой, это вы!..
Гоша замигал и стал разглядывать асфальт и свои стоптанные ботинки, зашнурованные бельевой веревкой.
— Гоша! — сказал завмаг. — Ты что, забыл?! Мы же вчера говорили с тобой о костюме! Светло-сером! В полоску! А ты?
— Так это, — замигал Гоша. — Не купить мне костюм-то. Расходы большие.
— Премию выпишем. Тебе, поди, ни разу и не выписывали.
Гоша еще ниже склонил седеющую голову.
— Так расходы…
Завмаг скрипнул зубами и пошел прочь. Поравнявшись с Гошиным домом, он взглянул на окно третьего этажа. Синих занавесок тоже уже не было.
— Ты извини, Гоша, — сказал назавтра завмаг. — Мы не то тебе подарили…
Через несколько дней он принес Гоше направление на лечение от алкоголизма.
— Вот, Гоша. Уж это не пропьешь…
Гоша уехал лечиться. В его бывшую комнату вселилась супружеская пара. Новоселы выгребли все окурки и бутылки, а на освободившемся месте расставили мебель. А Гошина фотография так и осталась висеть высоко под потолком.
Нельзя сказать, что супруг-новосел часто пьет. Но нет-нет да и приходит домой навеселе. Тогда супруга указывает на молодого Гошу и строго говорит:
— Вот это я понимаю — мужчина! Бравый, непьющий. А ты? Постыдился бы!
Родион Карнизов работал на асфальтовом катке, а после работы возвращался на нем домой. По вечерам он сажал на каток Елизавету из дома напротив и катался с ней в обнимку до полуночи.
Как-то в воскресенье Родион и Елизавета решили поехать на катке за город. Они долго двигались по забитому машинами шоссе, потом свернули на проселочную дорогу и оказались у небольшого перелеска. Там они оставили каток в кустах, а сами пошли собирать еловые шишки. Вернувшись, Родион и Елизавета обнаружили, что каток исчез. Родион помрачнел.
— Глупенький, ты способен расстраиваться из-за таких пустяков? — удивилась Елизавета.
— Пустяки? А как же мы доберемся домой?
— Об этом я не подумала, — надула губы Елизавета.
Лицо Родиона вдруг просветлело:
— Идея! Я знаю, как его найти! Это ж столько металла! — Он достал компас.
Родион и Елизавета двинулись туда, куда указывала стрелка, и вышли к деревушке. В одном из дворов стоял каток, а щуплый мужичок в сапогах, поминутно оглядываясь, перекрашивал его в зеленый цвет.
— Бог в помощь, папаша! — приветствовал его Родион.
— Иду это по лесу, — заторопился мужичок, — гляжу, стоит. Чего, думаю, добру-то пропадать? В хозяйстве пригодится — тесто раскатывать, белье гладить. Опять же в район ездить…
— Мой это каток, папаша, — сухо сказал Родион.
— Твой? — удивился мужичок. — Не может быть…
— Честное слово!
— Если честное слово даешь, верю, — вздохнул мужичок. — А может, уступишь мне? Я тебе взамен овцу дам и еще соленых помидоров…
— Соглашайся! — Елизавета дернула Родиона за рукав. — Мне дубленка нужна.
Родион закрыл на минутку глаза, представил Елизавету в дубленке, а потом самого себя, утаптывающего асфальт ногами. И мотнул головой.
— Жмот! — прошипела Елизавета и высыпала на Родиона все собранные шишки.
Домой возвращались порознь: он — на катке, она — на попутном молоковозе.
Наутро, когда Родион асфальтировал площадь перед районной библиотекой, к нему подошло начальство.
— Гляди-ка, техника как сверкает! — сказало оно. — Сам красил?
— Сам… — растерялся Родион.
— Тогда тебе премия полагается! — разъяснило начальство. — И раз ты так технику любишь, посадим тебя на более сложную машину — на грейдер.
Премию Родиону вручала миловидная девушка, по имени Люба. Теперь по вечерам он катает ее на грейдере.
— Расти надо, Боря, — сказала жена Ковшову. — Расти.
Ковшов уставился на жену долгим непонимающим взглядом.
— Духовно расти, — пояснила жена. — Вот открылась выставка горчичников, а ты был на ней?
— Нет, — вздохнул Ковшов.
— Я тоже не была, — призналась жена. — Но я, во всяком случае, думаю туда пойти. А у тебя, наверное, и в мыслях ничего подобного нет.
Ковшов промолчал.
— Собирайся! — бросила жена.
Ковшов открыл шкатулку, где у него хранились накладные усы, и стал их примерять. Перебрав три десятка усов всех цветов и фасонов, он остановился на висячих, темно-каштановых.
В выставочном зале было полутемно и полупусто. Сразу же бросился в глаза висевший на стенде экспонат с выцветшей надписью: «Горчичникъ. Царицынскій заводъ».
— Какая прелесть! — захлопала в ладоши Ковшова. — Боря, ты видел когда-нибудь такое?
— Не видел, — согласился Ковшов.
— Антикварная вещь, — пояснил экскурсовод. — А вот это горчичник с островов Фиджи. Сделан из пальмового листа. Вот автогорчичник для ленивых — после процедуры сам отскакивает…
— Здорово! Здорово! — восхищалась жена. — Боря, ты чувствуешь, как духовно растешь?
— Чувствую, — пробормотал Ковшов, разглядывая свои усы в оконном стекле. К раме почему-то была приколота записка: «Проветрено — мух нет. Уборщица Кондрашова».
— А вот еще одна редкость — горчичник из королевской аптеки Людовика XVI. Изготовлен по личному его проекту. Великолепная атласная бумага с водяными знаками и портретом монарха…
Экскурсия закончилась.
— Билеты не выбрасывайте, — предупредил экскурсовод. — Поставите их, когда простудитесь.
Ковшова шла по улице сияющая.
— Это не выставка, а целая обогатительная фабрика! В переносном смысле, конечно. Боря, ты чувствуешь, как увеличился твой багаж? Духовный, разумеется.
Муж кивнул, поглаживая усы и мурлыкая под нос:
Дома жена первым делом села к телефону.
— Маша! — закричала она. — Знаешь, мы только что были на выставке горчичников! Так здо… Что? Ты тоже там была? Ясненько…
Улыбка сразу же сошла с ее лица, она что-то буркнула и бросила трубку.
— Не рассчитали, — вздохнула она. — Лучше было бы на выставку декоративных пепельниц сходить…
— Там больше духовного багажа, — согласился муж, приклеивая другие усы.
Ольга Петровна властным жестом показала мужу на кресло.
— Садись, Анатолий. Мне надо серьезно с тобой поговорить. Тебе уже за сорок, а ты ведешь себя совсем неподобающе. На днях выманивал у соседского Кольки пряник. Было такое?
— Было, — согласился Анатолий Егорович.
— Да не грызи ты карандаш! Ну что мне с тобой делать! Вчера зашел к соседу, так тот и оглянуться не успел, а ты уже три листа с фикуса слопал. Разве они такие вкусные?!
— Невкусные… — поморщился Анатолий Егорович.
— Да не жуй ты бумагу! А сегодня еще почище номер выкинул. Ну зачем ты стал у собаки эту несчастную кость отнимать?! — Жена повысила голос. — Обещай немедленно, Анатолий, что прекратишь свое мальчишеское поведение!
— Обещаю… — печально сказал Анатолий Егорович и вздохнул.
— Ну ладно, будем кушать, — сообщила Ольга Петровна. — Сегодня у нас диета номер двадцать шесть.
Она подала на стол два ломтика сырого картофеля и по полстакана кипяченой воды, а потом вынула из кошелька восемь копеек и протянула мужу:
— Вот тебе завтра на обед. Только смотри, не переедай!
— Надо бы сшить на диван чехол, — сказала Ариадна Петровна.
— Да, милая, — согласился муж и поступил опрометчиво.
Через день на диване появился чехол.
— Надо бы сшить чехол и на кресло, — сказала Ариадна Петровна.
— Да, милая, — согласился муж и поступил еще более опрометчиво.
Через день чехол появился и на кресле. Потом — на всех стульях, серванте, картинах, письменном столе и холодильнике.
— Не хватит ли чехлов? — робко поинтересовался муж.
— Нет, конечно! — возразила жена, ловко орудуя иголкой.
Вскоре в чехлах были батареи, провода, водопроводный кран… И кухонная утварь была в чехлах. Правда, на время еды Ариадна Петровна разрешала снять чехлы с тарелок, вилок и солонки, но после трапезы они немедленно зачехлялись снова. Муж ходил по зачехленной квартире и напряженно думал, как избавиться от этой напасти. И придумал.
— Ариаднушка! — сказал он, входя в комнату, где жена шила чехол для только что купленной кофемолки. — А не пора ли нам сдать все чехольчики в стирку?
— Верно! — согласилась Ариадна Петровна. — Ты вовремя мне напомнил.
Она прекратила шить, зачехлила по привычке иглу, нитки и ножницы, потом спохватилась, снова расчехлила их, а также все остальные предметы. Супруги связали чехлы в шестнадцать гигантских узлов, вызвали грузотакси и отвезли их в прачечную.
Вот, собственно, и все. Первое время Ариадна Петровна очень тосковала по своим чехлам, а потом смирилась.
— Нету, нету сейчас рыцарей! — сокрушенно говорила Ксения Петровна мужу. — Сегодня в трамвае с двумя сумками стою, а передо мной сидит здоровенный детина, усы до подбородка — и хоть бы что ему! Не только что место не уступил, а даже и к окну не отвернулся для приличия. Ну и люди пошли!
— Пошли… — вздохнул Вячеслав Иванович.
— Ну, а ты тоже хорош! Догадался подарить к Восьмому марта восемь плоских батареек!
— Не серчай, дорогая, — примирительно сказал муж. — Про главный сюрприз я тебе еще не сказал. Я заказал тебе на пятнадцать тридцать настоящего рыцаря. Квалифицированного. Из бюро добрых услуг. Здорово придумали — к Новому году можно заказать Деда-мороза, а к Восьмому марта…
Тут раздался звонок в дверь. На пороге появился человек в алюминиевых латах, кольчуге и шлеме с забралом.
— Рыцаря заказывали? — пробасил он деловито, не снимая забрала.
— Заказывали, заказывали! — обрадовался муж. — Проходите.
— Каблукова? Ксения Петровна? — уточнил рыцарь и встал на колено. — Разрешите, любезная Ксения Петровна, преподнести вам этот огненно-красный тюльпан.
— Спасибо, — зарделась Ксения Петровна.
— Не за что, — сказал рыцарь. — Это мой долг.
— А ты мне когда-нибудь цветы дарил? — беззвучно, но с энергичной жестикуляцией спросила Ксения Петровна мужа.
— А теперь послушайте серенаду. — Рыцарь достал из чемоданчика гитару и опять встал на колено.
Серенада была трогательная, и Ксения Петровна прослезилась.
— А ты пел мне когда-нибудь серенады?! — опять, обернувшись к мужу, беззвучно спросила она и уронила платок. Рыцарь тотчас же нагнулся и изысканнейшим жестом подал платок Ксении Петровне. Это ее так растрогало, что она уронила платок снова. Рыцарь подал его еще галантнее. Ксения Петровна немного подумала и уронила платок третий раз. И снова рыцарь поднял его и вручил виновнице торжества.
— Извините, что я заставила вас поднимать платок на «бис», — сказала Ксения Петровна. — Но вы так галантны… Вы настоящий рыцарь. Не то что этот, — она кивнула в сторону совсем растерявшегося мужа.
Рыцарь прижал руку к груди и поклонился.
— Ну, я пойду. У меня еще десять заказов. Напоследок разрешите поцеловать вашу ручку. — Рыцарь поднял забрало и поднес губы к руке Ксении Петровны. Ксения Петровна взглянула на усатое лицо рыцаря, и у нее округлились глаза.
— Это… Вы?! Вы ехали сегодня сюда на пятьдесят третьем трамвае и не уступили мне место?!
— Ну, ехал. А почему я должен был уступать?
— Но вы же рыцарь! — почти крикнула Ксения Петровна.
— Ну и что? — удивился рыцарь. — А если человек маляр, так что, он с утра до вечера красить должен? Вот и мне отдых от работы полагается…
— Ну что я здесь вижу, в этой пресловутой сельской местности? — говорила Катя своей подруге Любе. — Тоска тут. Какие тут развлечения? Ну, взад-вперед по улице с ребятами прогуляться. Ну, в домино, морской бой и крестики-нолики сыграть. Ну, телевизор посмотреть. Ну, на танцы сходить…
— Да, ты права, — соглашалась Люба. — Тоска…
— То ли дело в городе! — Катя заканчивала укладывать чемодан. — В общем, как говорится, уезжаю я. Всего доброго.
Вскоре от Кати пришло письмо:
«Устроилась в городе. Живу интересной, насыщенной жизнью. Гуляю с ребятами взад-вперед по улице, играю в домино, морской бой и крестики-нолики. Смотрю телевизор. Хожу на танцы…»
— Везет же людям! — завистливо вздохнула Люба и тоже побежала собирать чемодан.
— Как это ужасно, когда кто-то шаркает ногами! — говорила Филиппина Герасимовна. — По-моему, тот, кто шаркает, совершенно опустился и вообще человек конченый.
За свою жизнь ей пришлось сменить несколько мест работы — из-за того, что сослуживцы шаркали ногами. Один раз она была вынуждена уволиться потому, что раскритиковала на профсоюзном собрании директора — конечно, за шарканье.
Часто доставалось и пришедшим к ней гостям.
— Боже, что это такое! — говорила она с неподдельной горечью. — Вы шаркаете ногами! Умоляю, выйдите из квартиры и зайдите снова, но уже без шарканья.
Первую часть просьбы выполняли все, а вторую — лишь немногие.
Один раз Филиппина Герасимовна, простояв в очереди несколько ночей, достала билет на концерт любимого певца. Тот вышел на сцену в безукоризненном костюме, но… шаркая ногами. Филиппина Герасимовна немедленно покинула зал. С тех пор она считала певца бездарностью.
Однажды Филиппина Герасимовна с ужасом заметила, что и ее муж стал шаркать. Немало бессонных ночей пришлось ей провести, немало состоялось трудных разговоров. Она даже собиралась уйти к маме.
Муж очень любил Филиппину Герасимовну. Он стал уходить на пустырь и там часами упражняться в ходьбе. И перестал шаркать.
Когда Филиппина Герасимовна и ее муж вышли на пенсию, они стали посиживать на бульваре и делать замечания прохожим, которые шаркали ногами. Но те реагировали без должного уважения. И тогда Филиппина Герасимовна сказала:
— Записываемся в дружинники.
Муж сначала заартачился, но Филиппина Герасимовна его уговорила.
…Едва успев надеть повязки и выйти из опорного пункта, супруги остановили какого-то человека.
— Гражданин, шаркать ногами очень нехорошо, — сказала Филиппина Герасимовна. — Пройдемте.
Прошли.
— Ну и ну! — удивился дежурный лейтенант. — Еще и трех минут не минуло, а уже первый задержанный. В чем же он провинился?
— Шаркал ногами.
Лейтенант несколько секунд сидел молча, а потом сдвинул фуражку на лоб и расхохотался. Засмеялся и задержанный, но как-то нервно. Тогда лейтенант вгляделся в его лицо и присвистнул:
— Ого! Да это же Гринька Хвощ! Мы его давно разыскиваем. Ну вы и молодцы, товарищи дружинники!
— Вот видишь? — говорила Филиппина Герасимовна мужу, когда они покинули пункт. — Я всегда была уверена — те, кто шаркает, люди конченые…
Два пожилых человека с красными повязками шли по улице, старательно поднимая ноги.
— Дорогой муженек, завтрак готов. Чаем не обожгись. Ну вот, обжегся. Вилкой нос не оцарапай. Ну вот, оцарапал. Галстук сметаной не запачкай. Ну вот, запачкал. Когда будешь вставать, за отрывной календарь не зацепись. Ну вот, зацепился. Запонку не урони за плинтус. Ну вот, уронил. Комод не опрокинь. Ну вот, опрокинул. Будешь причесываться, расческу не проглоти. Ну вот, проглотил. Будешь пальто надевать, воротник не оторви. Ну вот, оторвал. Портфель не забудь. Ну вот, забыл. И все это каждое утро. Да, поди, еще не то было бы, если б я о нем так не заботилась…
Вернувшись из турпохода, Вениамин увидел на стене своей комнаты портрет какой-то девушки.
— Поздравляю, Веня, — заулыбалась мама. — Это Галя, твоя жена.
— Как? Ты хотела сказать — невеста? — не понял Вениамин.
— Нет, жена, — повторила мать. — Тебе давно было пора жениться. Я нашла отличную девушку. И ты ей понравился. На фотографии. Паспорт твой был дома, так что вот… — Она достала паспорт и показала Вениамину штамп о регистрации брака.
— А… а… а как же свадьба?
— А мы ее уже сыграли. Прошло все очень хорошо. Были только свои…
— Но где же моя жена? — осведомился Вениамин.
— Уехала в командировку, — развела руками мать. — Что поделаешь, такая уж у нее работа.
Гали не было очень долго. Однажды она прислала письмо, в котором передавала мужу привет и выражала надежду в скором будущем познакомиться лично. Вениамин иногда вечерами порывался куда-нибудь пойти, но мать осаживала его:
— Куда?! Ты теперь человек женатый. Нечего тебе шляться.
Потом Вениамина послали в подшефный совхоз. Вернувшись через месяц, он не увидел Галиного портрета.
— А где портрет? — спросил он. — Она хоть возвращалась?
— Возвращалась, — вздохнула мать. — Я поняла: все это было ошибкой. Вы с этой Галей не сошлись характерами.
— И что же?
— Вы развелись, — мать показала Вениамину штамп о расторжении брака. — Но худа без добра не бывает. Ты хоть приобрел опыт супружеской жизни. А опыт — великая вещь.
Кое-какой опыт Вениамин действительно приобрел: теперь, куда бы он ни отправился, паспорт всегда берет с собой.
На днях я понял такую истину: благодаря книгам к нам приходят ценные мысли. Вот послушайте, как дело было. Есть у меня такая книжка «Родился в фуражке». Я ее много раз читал. Интересная. Там про одного мореплавателя прошлого века, забыл, правда, про какого. Так вот, сижу я вечером, на мандолине играю и вдруг думаю: «Что ж это такое получается, я книжку несколько раз прочел, а сосед ни разу». Захожу к нему и говорю: так, мол, и так, будьте добры эту книжечку прочесть, и как можно внимательнее. Поблагодарил он и дверь закрыл.
Назавтра еду в автобусе — смотрю, какой-то дядька мою книжку читает. А у меня она приметная: у нее от задней обложки кусок откушен. Я как-то примерял — нет, не я откусил, у меня челюсть мельче.
Если я у кого книжку возьму почитать, лучшему другу ее не дам. А этот дядечка моему соседу вообще не друг — я его друзей всех знаю. Короче, без лишних слов я книжку у него выхватываю, к челюсти примеряю — не подходит, значит, точно моя. И выхожу, поскольку моя остановка. Книжку опять соседу приношу.
— Извините, — говорит. — Это случайно. Больше не повторится.
На следующий день захожу зачем-то, зачем, не помню, в бюро находок. Наверху на стенке у них плакат висит: «Что посеешь, то и возьмешь», а чуть пониже на полке моя книжка стоит. Я рассказал, как она начинается: «Утлый шлюп «Пресвятая богородица» бороздил просторы…» ну, и так далее, и мне ее выдали. На улице к челюсти примерил — не подходит. Моя! Сосед еще больше извиняется, говорит, нечаянно.
Назавтра в букинистический захожу — стоит «Родился в фуражке» уже там на полке. Продается. И всего тридцать копеек стоит, обидно за такую хорошую книгу. К челюсти примерил и купил, разумеется. Сосед покраснел весь, лицо руками закрыл — стыдно. Простите, говорит, бес попутал.
На следующий день в парк прихожу — на лыжах покататься или на санях для бобслея, — словом, что в прокате будет. А мне говорят:
— В залог что-нибудь давайте. Паспорт или что-либо другое ценное. Вот, к примеру, перед вами товарищ был — он ценную книгу сдал.
Глянул — а там моя книжка лежит. Только цена, что букинисты поставили, на «30 руб.» переправлена. Так я разозлился, что никаких лыж не стал брать, а решил здесь, в пункте, соседа за руку схватить и сказать все, что я о нем думаю. Ждал до вечера — но он так и не появился. Прихожу домой, смотрю — лыжи в коридоре сохнут, а сосед на кухне чай пьет.
— Такую книжку на лыжи променять! — в сердцах закричал я и решил применить прием самбо, но вспомнил, что самбо не знаю, а сосед вспомнил, что знает, и применил. И тогда подумал я, что полезно не только читать и играть на мандолине, а и самбо заниматься. И эта ценная мысль пришла ко мне, как я вам сразу и сказал, именно благодаря книге.
Оскомин получил письмо на пяти тетрадных листках и очень обрадовался. Он прочел письмо, а потом из одного листка скрутил несколько самокруток, в другой листок завернул собранные с кактуса семена, третьим листком заткнул трещину в серванте, а четвертым листком вытер ботинки.
Потом он вывернул конверт наизнанку и на оторванной от пятого листка узкой полоске написал:
«Как я рад твоему письму! Пиши, пожалуйста, как можно чаще и подробнее».
Обычно Анастасия заканчивала оклеивать свою комнату обоями в десять вечера. Отклеиваться же они начинали с одиннадцати. Отклеивались обои в течение всей ночи, а к утру уже лежали на полу, свернутые в рулончики. По выходным Анастасия кончала оклейку к двенадцати дня, а отклеивались обои к шести вечера, так что она успевала проделать эту работу и второй раз.
Так продолжалось много месяцев. Анастасия очень привыкла к своему занятию и уже не представляла без него свободное время.
Однажды ее сослуживец Валентин поинтересовался:
— Настенька, вы за меня не сделаете вечерком кое-какие расчеты?
— Я занята сегодня, — ответила Анастасия. — Клею у себя обои.
— А завтра?
— Тоже клею обои.
— А в воскресенье?
— И в воскресенье.
— Несравненная вы моя! Давайте-ка я вам помогу! Бог с ними, с расчетами…
Придя к Анастасии, Валентин был слегка шокирован.
— Это всего-то восемь метров? М-да…
— Но они отклеиваются, — грустно произнесла Анастасия. — А я их все равно приклеиваю и приклею когда-нибудь.
— Я это… — замялся Валентин. — Вспомнил, что забыл про это… Короче, мне надо идти.
И он ушел. Но на лестнице вдруг остановился и задумался:
«А ведь она трудолюбивая. И упорная. Еще какая упорная! И порядок любит. Да и почему ее некрасивой считают?»
Он еще немного потоптался и пошел обратно.
— Слушайте, Настенька, — сказал он. — У вас ведь не только обои не клеятся, а и личная жизнь. Так почему бы нам не соединить наши автобиог… Словом, вы меня поняли. Согласны?
Анастасия кивнула.
Вскоре справили свадьбу. Стены в комнате сверкали свежей масляной краской.
Жена Диабазова вернулась со дня рождения подруги очень довольная.
— Зря, Игнаша, ты со мной не пошел. У Батареевых было так прелестно. Нинкин муж только что вернулся из-за границы, и день рождения отмечался по последней загранмоде. Ах, как мы отстаем от заграницы! Прежде всего, за столом сидят теперь без электрического освещения.
— Вот как? — удивился Игнатий Федорович.
— Вот так. Только гости рассядутся, полагается гасить свет. Причем во всей квартире. А на стол ставится керосиновая лампа.
— С каких это пор керосиновые лампы стали употреблять в пищу?
— Не иронизируй. Лампу употребляют для освещения. Но заметь: керосину в нее наливают столько, чтобы хватило до третьего тоста. После этого зажигают свечку. Одну-единственную. Ее должно хватить до конца чаепития. А когда гости встанут из-за стола, дорогу им полагается освещать спичками.
— И это все?
— Нет. За границей популярен такой сюрприз. При подаче горячего блюда под гостем, сидящим через человека от хозяина, должен развалиться стул. Одну из штор кладут на пол, чтобы гости могли вытирать об нее ноги.
— Но… — попытался было возразить Игнатий Федорович.
— Да, да! Кстати, скатерти модны теперь не чисто-белые, а в этаких коричневых фигурках, наподобие полуэллипса.
Игнатий Федорович задумчиво кивал головой.
— Через неделю у тебя день рождения, — продолжала жена. — Давай отметим его по-современному. Батареевых пригласим, пусть убедятся, что мы от них не отстаем.
В день рождения Диабазов достал с антресолей лампу, рассчитал по часам время горения, принес откуда-то старый полуразвалившийся стул.
— Жаль, коричневой краски не нашли, — сокрушалась жена, нанося на скатерть полуэллипсы.
Нельзя сказать, чтобы все прошло как по нотам. На поломанный стул сел непосредственный начальник Диабазова. Кто-то из гостей запутался в шторе и толкнул стол, уронив лампу, отчего керосин вылился в салат. Под конец, зажигая спички, виновник торжества едва не прожег кому-то пальто.
А Батареев отвел его в сторону и возмущенно проговорил:
— Я понимаю, вашей жене не понравилось, что у нас в тот раз перегорели пробки, упала штора, развалился стул и мы случайно подпалили скатерть, когда гладили. Но демонстративно отвечать нам тем же — это уже слишком!
Зовут меня Капитолина Андреевна, но речь пойдет не обо мне, а о моем муже. Такой уж у него характер: допроситься, чтобы помог по хозяйству, довольно трудно. Но если возьмется, — так увлечется, что и остановиться не может.
Взялся он как-то пол в кухне покрасить. Я решила по магазинам пройтись, чтобы ему не мешать. Иду обратно, смотрю: кто это асфальт красит? Подхожу ближе — а это мой муженек!
— Валериан, как это понимать? — трогаю его за плечо.
— А? — огляделся он. — Это уже тротуар? То-то я смотрю, пол такой пошел — уступами, уступами… А ты сама виновата: почему дверь входную не закрыла?
Или раз картошку я ему поручила почистить и сварить. Прихожу на кухню, кастрюлю открываю — что-то не то.
— Валериан, как это понимать? — говорю. — Я ведь не горох просила сварить, а картошку.
— Это и есть картошка, — отвечает виновато. — Просто я, когда чистил, увлекся.
А один раз доверила я ему ответственное дело — клубнику законсервировать. Прихожу, смотрю — он уже двадцать семь банок сделал и двадцать восьмую докручивает.
— Валериан, как это понимать? Ведь клубники было только на девять банок.
— Увлекся, — разводит руками.
Одну из банок посмотрела — батюшки! Брюква в ней плавает, крупа, пряники… Все законсервировал!
А последнее поручение… Ох! Была у меня в гостях знакомая и засиделась до полуночи. Одна боится из дому выходить.
— Валериан, — говорю, — проводи Клавдию до метро.
Ушел он. Час его нет, два, сутки, неделю… А через год встречаю его на улице. Идут они с Клавдией под ручку и мило так беседуют. И коляску перед собой толкают.
— Валериан, как это понимать?! — преграждаю ему дорогу.
Он глаза опустил и говорит:
— Увлекся…
— Ты куда? — спросил муж у Валерии Валерьевны.
— За покупками, — ответила она.
— Ты только уж сильно-то не траться, — посоветовал муж.
Валерия Валерьевна зашла в булочную и купила батон. Потом зашла в ювелирный магазин и купила серьги с бриллиантами. В хозмаге купила кусок мыла. В магазине музыкальных инструментов ей приглянулся рояль. Она купила его и оформила доставку. Потом она купила зубную щетку, норковую шубу, стереомагнитофон и бутылку кефира.
Незаметно Валерия Валерьевна оказалась на окраине города. Внимание ее привлек деревянный двухэтажный дом с затейливой резьбой и импозантным балкончиком.
— Покупаю! — сказала она и достала все еще тугой кошелек.
Жильцы сразу стали паковаться и выносить вещи.
— Благодетельница вы наша! — говорили они. — Да за такие деньги мы каждый по дому купим!
— Ну, как покупки? — спросил муж у Валерии Валерьевны, когда она вернулась домой.
Валерия Валерьевна все рассказала.
— Молодец! — сказал муж. — Сегодня ты мало потратила. Не то что всегда…
— Интересно, готовитесь ли вы к моему шестнадцатилетнему юбилею? — спросил Толик у родителей.
— Вообще-то готовимся, — ответили родители. — Некоторую сумму уже выделили.
— Какую именно? — поинтересовался Толик.
— Как обычно, — ответили родители.
— Маловато, — поморщился Толик. — Может, это и банально, но я хотел бы джинсы. Вот что я предлагаю: выделите сразу деньги и на два следующих дня рождения. Отметим заодно и семнадцатилетие, и восемнадцатилетие.
Родители согласились.
— Может, это и банально, — сказал Толик через год, — но я хотел бы электрогитару.
— Но ведь в прошлом году мы сделали тебе подарок и за этот год, и за следующий, — ответили родители.
— Ну так и что же? А теперь мы отметим мое девятнадцатилетие, двадцатилетие и так до двадцатитрехлетия.
Родители согласились.
— Может, это и банально, — сказал Толик еще через год, — но я хотел бы стереомагнитофон.
— Но ведь… — заикнулись было родители.
— Ну так и что же? — понял их мысль Толик.
Родители согласились.
…Через несколько лет Толик отмечал еще один день рождения. Под окнами квартиры стоял подарок родителей — мотоцикл. А в квартире было очень весело, вот только никто не мог понять, отчего родители, поздравляя Толика, сказали:
— С двухсотлетием тебя, сынок.
Знакомиться Сарабумов любил.
— Ведь как бывает? — говорил он жене. — Утром ты даже и не знал, что такой человек на свете есть, а вечером!..
— И все-таки, — вздохнула жена, — кого это ты опять привел?
— Это Варя. Варвара, — объяснял он, помогая молодой женщине снять цигейковую шубку. — А зачем привел, так это я тебе уже объяснил — знакомиться.
— Ты же женат! — укоризненно покачала головой жена.
— А она, между прочим, замужем. Только он в командировке. В Южно-Сахалинске.
— С этих командировок все и начинается, — махнула рукой жена и ушла на кухню.
— Жена у меня не ревнивая, — сказал Сарабумов Варваре. — Что да, то да — не ревнивая.
Он провел ее в комнату, усадил за стол и сам сел напротив.
— Так. Синицына Варвара… Как вас по отчеству?
— Тустагиповна.
— Ага, Тустагиповна, — не моргнув глазом, повторил Сарабумов. — Работаете секретаршей… На работе есть какие неприятности?
— Да нету, вообще говоря… Одно плохо — шеф не любит, когда «ё» без точек.
— «Ё»? Без каких точек?
— Да в газетах. Там ведь, сами знаете, над «ё» никогда точек не бывает. А шефу не нравится. Вот я и должна раньше него все газеты прочесть и точки расставить…
Тут в комнату вошла жена с чайником и тремя бубликами.
— Вы, Варенька, не стесняйтесь, — жена наполнила чашки и тоже села за стол. — Семен человек хороший. Недавно премию принес…
— А с мужем как? — спросил Сарабумов у Варвары.
— Так четвертый месяц он в этом Южно-Сахалинске…
— Так долго! — покачала головой жена, разламывая бублик.
— И пишет редко, — продолжала Варвара. — Ну, пишет — ладно, из него вообще писатель плохой, способностей нет. Но хоть бы денег прислал! Вроде на это и таланта никакого не надо…
Они долго еще беседовали.
— Ну-с, не смею вас задерживать, Варвара Тустагиповна, — наконец встал Сарабумов.
Варвара ошарашенно вскинула глаза.
— В каком смысле?
— Я ведь вас познакомиться пригласил. Вот и познакомились.
— И все?!
— Покажи ей свой альбом с марками, — подсказала жена. — У него столько марок, знаете, Варенька…
— При чем тут марки? — метнула на нее взгляд Варвара. — Будто я марок никогда не видела!
— А что же вы хотите? — спросил Сарабумов. — Я женат, вы замужем. Приедет же он в конце концов.
— Приедет, Варенька, — подтвердила жена. — Вот увидите.
— Хам! — заорала Варвара на Сарабумова и, путаясь в рукавах цигейковой шубки, поспешила к выходу.
— Да что же вы так скоро-то? — устремилась за ней жена. — Сейчас я вам фотографии покажу, как мы в Тамбов ездили, потом Семен на губной гармошке сыграет…
Но дверь уже захлопнулась.
— Какая это по счету? — спросила жена после некоторого молчания.
— 256-я, — ответил Сарабумов. — Как все-таки хорошо, что ты у меня не ревнивая…
Однажды Спаржин прогуливался по лесу. Зашел в сумрачную еловую чащобу и видит: стоит под большой елью пианино. Все обсыпанное иголками, обросшее мхом, потрескавшееся, но совсем формы не потерявшее — сразу видно, что пианино, а не что-нибудь другое. А за пианино на круглом вертящемся стульчике сидел скелет. Скелет был одет в пообтершийся фрак и манишку, кисти его опирались о клавиши. На фаланге безымянного пальца виднелось обручальное кольцо.
Нельзя сказать, чтобы Спаржин испугался, — в жизни он видел и не такое. Но все же слегка удивился. Он обошел вокруг пианино и, решившись, засунул руку во внутренний карман фрака. Достал оттуда паспорт и стал перелистывать. При жизни Валерий Геннадьевич (так, оказывается, звали пианиста) имел густую, чуть седоватую шевелюру и большую родинку на щеке.
«А теперь ни родинки, ни шевелюры — только скелет остался», — подумал Спаржин. Он перевернул несколько страниц и нашел адрес: «Проспект Молодых Металлургов, д. 5, кв. 48».
«Поеду-ка туда», — решил Спаржин.
Дом на проспекте Молодых Металлургов был новенький, блочный, с большими светлыми окнами, как и все дома в том районе.
— Вы к кому? — спросила Спаржина показавшаяся на пороге женщина. За ее спиной виднелись полированный сервант и цветной телевизор.
— Валерий Геннадьевич — ваш муж? — спросил Спаржин.
— Да, — ответила женщина. — Только его нет дома. Он ушел, куда — не знаю. Сказал только, что придет ровно через три года в десять утра. Вот как раз через неделю он должен прийти.
— Ну, ясно, — сказал Спаржин и ушел.
«Наверное, она надеется, ждет, рассчитывает на скорую встречу. Видимо, счастлива, что так мало осталось, — думал он. — Пусть же она и умрет такой счастливой».
Он изготовил поддельный рецепт, купил в аптеке цианистого калия, потом в магазине без рецепта бутылку «Алазанской долины» и снова позвонил в ту же квартиру.
— Валерий Геннадьевич просил, чтобы я распил эту бутылку вдвоем с вами. Вот я и пришел выполнить его поручение.
Женщина явно удивилась, но впустила Спаржина в квартиру. Достала из переполненного посудой серванта два бокала и поставила на стол. Спаржин налил вина.
— Простите, не принесете водички? — попросил Спаржин. — Я привык запивать.
Женщина направилась на кухню, а Спаржин снабдил один из бокалов ядом, сел на стул и подвинул к себе другой бокал. В это время женщина вошла в комнату.
— Валерий Геннадьевич просил, чтобы никто не входил в комнату в уличной обуви, — сказала она.
Спаржин устыдился своей некультурности и вышел в прихожую снять обувь. Тем временем женщина передвинула стол поближе к окну и случайно развернула его на девяносто градусов. Спаржин вернулся, по ошибке выпил вино с ядом и через несколько минут ушел в мир иной.
— Черт знает что! — возмутилась женщина. — Что теперь делать?! — и, не найдя ничего лучшего, выбросила труп в мусоропровод.
— Да что ж это такое?! — возмущался дворник. — То воды в мусоропровод нальют, то подожгут, а теперь вон что — труп выкинули.
Потом он сказал водителю мусоровозки:
— Слушай, труп подкинули. Надо вывезти его куда-нибудь. Я тебе за это бутылку «Алазанской» поставлю.
— Идет! — согласился водитель.
— Все в порядке! — сказал через некоторое время водитель. — Проезжаю мимо леса, в чащобу захожу — а там какой-то скелет за пианино сидит. Ну я и пристроил этот труп рядом на ящичке. Вроде как в четыре руки играют.
Ровно через неделю чудом оставшаяся в живых жена Валерия Геннадьевича ходила взад-вперед по квартире и бормотала себе под нос:
— Уже без минуты десять… Придет или нет? Вот уже десять… Все не идет… Десять ноль одна… десять ноль две… ноль три… кажется, не придет… точно не придет… не придет, не придет… Ура! Не придет! Какое счастье!
Я вот в клуб любителей песни хожу.
— Почему «песни», а не «песен»? — меня спрашивают.
А нам всех песен и не надо. Однолюбы мы. Нам одной «Малиновки» достаточно. Соберемся во вторник, пластинку заведем, послушаем. Потом хором споем. Потом по одному петь начинаем. Или на два голоса. А то квартетом. Разнообразие! Один раз председатель нашего клуба где-то «Малиновку» на португальском языке достал. Слушали, обсуждали. Решили, что по-нашему все-таки лучше будет. Понятнее.
— Вы бы и на другие песни внимание обратили, — кто-то посоветовал.
А чего обращать? И так ясно, что они хуже.
…А теперь наш клуб на четыре разделился. В одном — поклонники первого куплета, во втором — второго, в третьем — третьего. Ну, а мне больше припев нравится, так что я в четвертый записался.
Основные правила торговли самодельными мышеловками в графстве Флюсленд таковы:
«Мышеловками разрешено торговать не ранее 7.30 утра и не позднее 19.00 вечера. Если длина мышеловки превышает 14 сантиметров, ими можно торговать только до 18.30.
— По четвергам продажа мышеловок запрещена. Кроме того, лица, чья фамилия короче семи букв, не имеют права продавать мышеловки после 16.00 во вторник.
— Запрещается продажа мышеловок лицами до 29 лет, не состоящими в браке. Разведенным разрешено торговать мышеловками с 27 лет, но только по понедельникам и в присутствии наблюдателя не моложе 39 лет 6 месяцев.
— Цена мышеловок определяется соглашением сторон, но она не должна оканчиваться цифрой 3. Спорить о цене разрешается не более пяти, а при атмосферном давлении свыше 770 мм — не более восьми минут.
— Продавцу запрещается во время сделки играть на фаготе, гобое, тромбоне, валторне, прыгать на левой ноге, решать кроссворды, а также требовать этого от покупателей. Если покупатель и продавец одеты в одежду одного цвета, сделка объявляется недействительной, а мышеловка конфискуется.
— Торговля мышеловками запрещена на улицах, где производится движение гужевого транспорта, в подвалах домов высотой менее трех и более восьми этажей, в общественных библиотеках, во время театральных представлений (кроме спектакля «Летучая мышь»), в зубоврачебных клиниках мощностью свыше 8 бормашин, на железнодорожных станциях менее чем за 20 минут до отправления поезда.
— Запрещается продавать мышеловки в комплекте с персиками, обоями, торшерами, средствами для укрепления волос, метлахскими плитками (кроме желтых) и свежепросольными огурцами, а если продавец имеет более двух несовершеннолетних детей, то и со свежими».
Таковы семь основных правил торговли самодельными мышеловками. Кроме того, существуют еще около 250 дополнительных.
Примечание.
«Пользование мышеловками в графстве Флюсленд запрещено и приравнивается к браконьерству».
Модест Алексеевич Ивакин сидел в полузасохшем колодце и читал справочник «Как выбраться из полузасохшего колодца».
— Так… Способ первый. Снять трубку телефона и вызвать пожарных. Отлично. Где тут у нас телефон?
Он пошарил по стенам, но телефона не обнаружил.
— Странно. Тогда способ второй. Взять две лестницы артикула СБ-116а/68к2, связать их веревкой… Где тут лестницы?
Ивакин обшарил все пространство, но лестниц тоже не нашел.
— Странно… Способ третий. Взять фиберглассовый шест, разбежаться (длина разбега 10—15 м)…
У Модеста Алексеевича возникло нехорошее предчувствие, что и шеста в колодце не окажется. Так и вышло.
— Папаша, что ты там делаешь? — донесся сверху голос.
— Не мешайте мне, — ответил Ивакин. — Так… Взять воздушный шар…
— Веревку тебе подать? — не унимался прохожий.
— М-м… Надуть шар аргоном…
В это время в колодец опустился канат. Ивакин растерялся и ухватился за него. Вскоре Модест Алексеевич был уже наверху. Он поблагодарил спасителей и стал лихорадочно перелистывать справочник.
— Здесь такого способа нет… Значит, меня не по правилам вытащили. А я так, не по правилам, не могу…
И расстроенный Ивакин полез обратно в колодец.
Уже не встретишь на улицах Двухгусевска известного всему городу пенсионера дядю Роберта с его неизменной переносной печкой, закрепленной на манер рюкзака за спиной, не услышишь его призывный клич: «Топить! Кому топить?!»
Отопление в городе работало с перебоями, и жители обращались за помощью к дяде Роберту. Он приходил в квартиру, растапливал печку, и в квартире становилось тепло. Потом он шел по другому адресу… Вырученные за эти мероприятия деньги были неплохим добавлением к скромной стотридцатидвухрублевой пенсии дяди Роберта, и это позволяло ему каждое лето ездить в Африку, где он ловил змей (это было его хобби), а затем передавал зоопаркам и прочим нуждающимся в змеях учреждениям…
А с нынешнего года отопление в городе работает без перебоев, и дядя Роберт остался не у дел. Теперь он целыми днями сидит дома и оборудует переносной телефон.
Однажды в одном дворе на одной водосточной трубе повесили объявление. Повесили его высоковато — на уровне второго этажа, и прочитать можно было только написанное крупными буквами слово «запрещается», а пониже — «штраф 25 руб.».
— Сумма-то крупная, — покачал головой один жилец.
— Конечно, — согласился другой. — Жалко будет, если ее высчитают. Только что же именно запрещается? Может, нельзя в домино во дворе играть? Я, пожалуй, сегодня не пойду.
— А может, нельзя ковры выколачивать? Я, пожалуй, сегодня не буду.
— А может, нельзя с женами ругаться? Я, пожалуй, сегодня не стану.
— А может, нельзя долги не отдавать? Я, пожалуй, сегодня отдам, тем более что он в пятьдесят раз меньше штрафа.
Несколько дней все жильцы маялись. Они то прекращали перекрашивать балконы, то переставали бросать из окон окурки, то воздерживались от ремонта паркета в ночное время, то кончали с распространением сплетен про соседей.
Но однажды они не выдержали.
— Хватит! Нужно же узнать, что именно запрещено. Вот мы перестали перекрашивать балконы, а может, это как раз можно, а нельзя выходить из дому без галстука.
Самый храбрый залез на трубу и прочел:
— «Запрещается срывать это объявление. Штраф 25 руб.».
— И все? — спросили снизу. — А мы-то боялись…
И снова все пошло по-старому.
Начальник троллейбусного парка Джонатан Иванович Метелкин включил телевизор и уселся в кресло. Передавали концерт. Певица в сильно декольтированном переливающемся платье расхаживала с микрофоном по тротуару и пела под звуки неизвестно где находящегося оркестра.
— Вторая Зернобобовая улица, — узнал Джонатан Иванович. — Там «пятерка» проходит.
Троллейбусы на улице, однако, не появлялись. Певица допела одну песню и принялась за другую. Улица по-прежнему была свободна от троллейбусов. Метелкин занервничал.
«Скорее бы уж кончали, что ли!» — подумал он. Но певица не собиралась прекращать пение. После второй песни началась третья, потом четвертая… По улице сновали юркие легковушки, иногда солидно проезжали «Татры» и «КАМАЗы». Троллейбусов не было.
Джонатан Иванович снял трубку телефона.
— Это диспетчер? Почему нет «пятерки»?! Что значит «вроде бы по графику»? По телевизору же показывают. На всю страну позор будет! Вот что: снимай все машины со Свекольного проспекта и направляй их на Зернобобовую. Да-да, все: и «двойку», и «семерку», и «десятку»! Немедленно!
Метелкин с нетерпением смотрел на экран и глотал валерианку. Наконец в дальнем конце улицы показалась целая вереница троллейбусов. Джонатан Иванович облегченно вздохнул.
Но в тот же самый миг кадры в телевизоре сменились, и вместо певицы показался певец в пышном жабо.
Он стоял на совершенно свободном от троллейбусов Свекольном проспекте.
Ехал Трюмашин в автобусе. Вдруг смотрит — два человека по проходу пробираются. У одного повязка «Контролер-стажер», а у другого — «Контролер-инструктор». Подошли они к Трюмашину.
— Ну, начинай, — шепнул инструктор стажеру.
— Здравствуйте! — сказал стажер Трюмашину.
— Здороваться не обязательно, — прошептал инструктор. — Говори: предъявите ваш билет.
— Предъявите ваш… — замялся стажер.
— Билет, — подсказал инструктор.
— Билет, — повторил стажер.
— Правильно! — шепнул инструктор.
Стажер взял у Трюмашина билет, повертел его в руках и протянул обратно:
— Пожалуйста!
— Молодец! — прошептал инструктор. — Следующего проверь самостоятельно.
Стажер отошел, а инструктор сказал Трюмашину:
— А вы платите штраф: ваш билет из другого автобуса.
Вратарь заводской команды Коля Уточкин мечтал пропустить когда-нибудь мяч от выдающегося нападающего, знаменитого маэстро мяча Игоря Мошкина. Однажды он не выдержал и написал футбольному виртуозу такое письмо:
«Глубокоуважаемый Игорь! 26-го числа Ваша глубокоуважаемая команда проследует на очередной матч в г. Москву через наш Междуреченск. Надеюсь, Вас не затруднит выйти на платформу и забить мне гол. Узнать меня легко: в руках у меня будет сетка яблок из своего сада в целях угощения…»
Ответа не последовало.
«Молчание — знак согласия», — решил Коля и в назначенный день, уверив жену, что идет дотачивать недостающие до плана втулки, прибыл на станцию. Поезд остановился, но чудо — форвард из него не вышел.
— Я к Мошкину, — галантно отодвинул проводницу Коля.
По всему вагону разносился храп. (Я забыл сказать, что дело происходило в полпервого ночи.) На нижней полке из-под одеяла торчала чья-то нога.
— Степан Онуфриенко, центральный хавбек, — сразу узнал Коля.
Он двинулся по вагону, надеясь отыскать Мошкина. В это время раздался гудок, и поезд тронулся.
— Вот так дела… — пробормотал Коля. Это в его планы не входило.
— Волнуемся и не спим? — окликнули его. Это был репортер, тоже ехавший с командой на матч.
— Тут не до сна, — ответил Коля и оказался совершенно прав.
— А что-то я вас не припомню, — пригляделся к нему репортер, и тоже оказался прав. — Как ваша фамилия?
— Уточкин, Коля, — ответил Коля Уточкин.
— А каково ваше амплуа?
— Вообще-то я вратарь, — признался Коля.
— Ясно. Молодой? Конечно, молодой. У меня в репортаже как раз двух строчек не хватает. Допишем: «И молодой, подающий надежды вратарь Николай Уточкин…»
Коле было не до слов репортера. Он стоял у окна и ждал, когда поезд остановится. А тот все не останавливался.
«Чуть присяду», — решил Коля и присел на корточки. А проснулся уже в Москве.
Он вышел из вагона и огляделся. Машины неслись в шесть рядов, люди тоже спешили…
— Уточкин, а вы? — послышалось сбоку. Репортер махал рукой, зовя в «Икарус», куда уже уселась вся команда.
«Будет о чем дома рассказать», — подумал Коля и принял приглашение. Он стоял у двери мчащегося автобуса и с восхищением разглядывал знакомые по телеэкрану лица футболистов. Сесть репортер предложить не догадался, а футболисты не обращали на Колю внимания, думая, что это знакомый репортера, приехавший поторговать яблоками.
Задумавшись, Коля прижался к двери, и она распахнулась. Коля летел спиной вниз, но в последний момент успел перевернуться, сгруппировался и приземлился на тротуаре весьма мягко.
Автобус остановился, конечно, но еще раньше остановился автобус, шедший сзади. Из него сразу выскочили двое.
— У вас блестящая реакция! — заявили они и подхватили Колю под руки. — Плюньте вы на эту команду и переходите к нам. Вы ведь наверняка Уточкин?
— Уточкин, — кивнул Коля.
— Читали в газете, — сообщили двое и вежливо, но быстро затолкали Колю в автобус. — Скорее, а то они вас у нас отнимут.
— Но я… — попробовал было возразить Коля.
— Не заявлены? — по-своему поняли они. — Ну, это понятие относительное. — Заявим!
— Колено болит, — сказал основной вратарь.
— Оба колена болят, — сказал запасной.
— Ну что же, — сказал один из тех двоих, оказавшийся старшим тренером. — Сразу вас и испытаем, товарищ Уточкин. На сегодняшнем матче с «Динамо».
«На целый год хватит рассказывать», — подумал Коля.
…Стадион был переполнен. Болельщики размахивали флагами, бросали бумажные ленты, скандировали приветствия и не только приветствия.
Коля стоял в воротах. Сетка с яблоками лежала позади. Динамовцы, с которыми Коля первоначально ехал в автобусе, крепко атаковали. Вот виртуоз Мошкин ворвался в штрафную, защитник схватил его за правую ногу…
Пенальти.
Великий форвард будет бить пенальти Коле Уточкину.
«На три года хватит рассказывать…»
Великий разбежался, ударил…
«Пожалуй, он не так уж хорошо пробил», — подумал Коля.
«Кажется, я возьму этот мяч!» — решил он через мгновение.
А еще через мгновение уже лежал на земле, крепко прижав мяч к груди. Стадион взорвался аплодисментами.
Во втором тайме вратарь соперников тоже положил за ворота сетку с яблоками. Но это не помогло — в его ворота влетело два мяча.
Матч закончился. Болельщики скандировали только что родившийся экспромт:
А Коля угощал уставших футболистов яблоками.
— Ну, пока, — сказал он старшему тренеру, когда сетка опустела. — Не поминайте лихом.
— Куда это вы собрались? — не понял тренер.
— Так домой, в Междуреченск. Жена заждалась, поди.
— Мы вас не отпустим! — преградил ему дорогу тренер.
— Нет, не останусь я здесь. Лена-то моя не любит большие города. Не сможет она здесь жить.
— Обеспечим! — заверил тренер. — Полюбит, сможет. Вот увидите.
— Не получится. Да и наша заводская команда как? Кубок области на носу. Подвел, скажут. И токарей у нас на заводе не хватает.
…Вечером Коля уже ворочался на верхней полке, слегка сожалея, что так и не пропустил мяча от знаменитого форварда Мошкина.
Сталагмитов уезжал из поселка Деловые Ключи. До прибытия поезда оставалось полчаса. Сталагмитов слонялся по пустынному залу станции Деловые Ключи-пассажирские и не знал, как убить время. Вдруг он увидел кошку. На груди у нее висел кусок картона с какими-то цифрами.
— Кис-кис! — позвал он.
Кошка подошла и стала тереться о ноги. Сталагмитов снял с пиджака приставшую нитку, привязал к ней завалявшуюся в кармане бумажку и стал играть с кошкой. Полчаса пролетело незаметно. Сталагмитов погладил кошку на прощание и направился было к выходу, как вдруг его схватил за руку неизвестно откуда взявшийся человек в железнодорожной форме:
— С вас тридцать копеек.
— За что? — опешил Сталагмитов.
— За прокат кошки. Тариф такой. Она ведь общественная. Номер регистрационный на ней видите — «ноль двенадцать»? Получите квитанцию!
Шел 21… год. Около полуночи Стеклову позвонил по видеотелефону его приятель Пятницын, живший в другом конце города.
— Извини, Вова, понимаю, что поздно, но у нас еще только семь вечера… Слушай, у дочки через неделю свадьба. Не махнешь к нам, а? Мы же лет двадцать не виделись. Я понимаю, что далеко, но зато на метро без пересадки. А потом на троллейбусе № 2762-а немножко. Приезжай, у нас уже весна!
— А у нас еще метели, — сказал Стеклов. — Эх, давали ведь квартиру в вашем районе, а я не взял… Ладно, жди…
— Нет, это безумие! — ворчала жена, собирая Стеклову чемодан. — Потащиться аж на другой конец города!
— Так свадьба же. И потом, я в тех краях ни разу не был. Посмотрю, как там люди живут, как одеваются…
— Вообще-то мы с тобой давно никуда не ездили, — вздохнула жена. — Только лет пять назад в центр города выбрались. Какие там мытарства с гостиницами, помнишь? Ну ладно — вот тут продукты в дорогу, смена белья, атомобритва… Пиши!
Стеклов расцеловал жену и направился к станции метро. Войдя в вагон, он взял постель и лег на верхнюю полку.
«Нам еще хорошо, — думал он под перестук колес. — В маленьком городе живем. А что делается в городах побольше?»
В половине девятого вечера Топорищев проходил по весьма безлюдной улице и настороженно озирался. Вдруг он увидел двух незнакомцев, двигавшихся навстречу.
«Так… — стал размышлять Топорищев, приглядываясь. — Шляпы на них есть. Значит, мою не сорвут. К тому же оба в пиджаках. За пиджак тоже нечего беспокоиться».
Незнакомцы приближались.
«И обуты… — рассмотрел Топорищев. — Не разуют».
«И часы у обоих», — удовлетворенно отметил он, когда незнакомцы подошли еще ближе.
«А деньги у них есть?! — молнией мелькнула мысль. — М-м… В руках бумажников не видно, и в карманах, по-моему, ничего не звенит. Придется свернуть в подворотню».
Топорищев свернул и… упал в обморок.
Еще бы: мужчина, встретившийся ему там, был без головного убора, пиджака, часов и к тому же в домашних тапочках!
— Пожалуйста — тапочки, — предложили ему.
— У меня свои, — ответил он и достал из портфеля тапочки.
— Вот стул, присаживайтесь.
— У меня свой, — ответил он и достал из портфеля раскладной стульчик.
— Пепельница, пожалуйста.
— У меня своя, — ответил он и достал пепельницу.
— Чайку?
— У меня свой, — ответил он и достал термос.
— Вот крючок, пиджак повесьте.
— У меня свой, — ответил он, достал крючок на присосках и прикрепил к стенке.
— Телевизор включить?
— У меня свой, — ответил он и достал переносной телевизор.
— Новый анекдот рассказать?
— У меня свой. Слушайте: приходит гость, ему тапочки предлагают, а он свои из портфеля достает…
Я сразу узнал его.
Правда, за то время, что мы не виделись, он здорово изменился: потолстел, раздался в плечах, стал короче сантиметров на десять, отпустил бороду, сбрил усы, стал носить очки, завиваться и к тому же краситься в рыжеватый цвет. На щеке появились две бородавки, которых раньше не было, нос вытянулся, но зато уши перестали оттопыриваться и исчез шрам, что был на лбу.
И все-таки я его узнал.
— Петя, здравствуй, — говорю. — Как поживаешь?
Он посмотрел на меня странно и ответил басом (раньше у Пети был фальцет):
— Вы что, гражданин? Меня зовут Игорь Сергеевич!
Ну и ну! Так он ко всему прочему еще и имя сменил!
— Саша, повторяю еще раз, — говорит учительница чрезвычайно строгим голосом. — Ма-ша мы-ла ра-му. Теперь ты.
— Маша мыла раму, — читает первоклассник Саша.
— Ох, горе ты мое! — вздыхает учительница. — Все ведь читают как надо. А ты?! Сколько раз объясняла — по складам надо читать!
— А я не умею по складам, — хнычет Саша. — Я только слитно…
— Не умеешь!.. А ты поставь перед собой цель — научиться. И добьешься!
— Инн Сергевна, а почему по складам надо читать?
— Как почему? Потому… Потому… Обожди секундочку.
Учительница выходит в коридор, достает из огромного накладного кармана жакета пухлый конспект и быстро перелистывает. Потом возвращается и объявляет:
— По складам надо потому, что так удобнее осваивать технику чтения. Так что давай, старайся…
Обоим нелегко: он первый год учится, она первый год учит.
Я в технике плохо разбираюсь. Нет у меня к ней способностей. Автодело для меня — темный лес. Дремучий и непроходимый. Капот откроешь — аж в глазах рябит. Поршни там разные, клапаны, свечи… Ужас!
Пошел я в одну компетентную организацию.
— Вот как получается, — говорю. — Для тех, кто к учению малоспособен, школы есть специальные. С упрощенной программой. А вот мне в автотехнике ну никак не разобраться. Так нельзя ли для таких, как я, какие-нибудь особые моторы выпускать? Упрощенные…
Не поняли меня. Слушать не захотели. Пришлось самому меры принять. Упростил я мотор. Теперь капот открываешь, а там одна только трубка проходит и шестеренка крутится. Единственная. Ездит машина не хуже, а неисправности, если будут, легче выявлять.
А что еще было делать, если к технике никаких способностей?
Две учительницы идут из школы и тихо беседуют.
— В восьмом «б» одни «физики», — с мечтательной улыбкой говорит Анна Владимировна.
— В восьмом «б» одни «физики»… — тяжело вздыхает Нина Гавриловна.
— За последний опрос по физике было двадцать восемь пятерок, — радостно сообщает Анна Владимировна.
— А за последний опрос по литературе… — Нина Гавриловна опять вздыхает.
— Только между нами! — Анна Владимировна вдруг останавливается. — Вообще-то я догадываюсь, в чем секрет такой успеваемости. Экзаменует-то учеников машина…
— А у меня в кабинете нет машины…
— Машина не обязательна. Просто можно…
На следующий день Нина Гавриловна вошла в класс и объявила:
— Сегодня опрос будет необычный. Я вам задаю вопросы и предлагаю на каждый три ответа. Вы выбираете один и ставите его номер на листок. Понятно?
— Ура! — закричали все. — То есть понятно! И Нина Гавриловна стала диктовать:
«Как звали Фонвизина? — Джангир Ибрагимович, Денис Иванович; Эрих Мария.
Когда он родился? — в 1222 г.; в 1928 г.; в 1745 г.
Назовите его главное произведение — «Виннету — вождь апачей»; «Недоросль»; «Большой бетон».
Какова главная тема этого произведения? — Неудовлетворительная работа прачечных; проблемы охраны окружающей среды; тяжелое положение крестьян при крепостном праве…»
…После уроков Нина Гавриловна опять шла под руку с Анной Владимировной и растроганно шептала:
— Тридцать девять пятерок и одна четверка. Невероятно! Нет, они и «лирики» тоже!
Как-то Резинов затащил в гости своего сослуживца Пиджакова.
— Наш Юрочка непременно станет знаменитым художником, — торжественно говорил Резинов. — Поэтому мы с женой считаем своим долгом собирать все его работы. Без исключения. Если хоть что-нибудь затеряется, потомки нам этого не простят.
Первое, что бросилось в глаза Пиджакову, была прислоненная к стене красная дверь. На двери мелом была нарисована курица.
— Где-то я такую дверь видел, — задумался Пиджаков. — Ах да! В вашей парадной. Там еще второй створки не хватает.
— Дверь, может, и видели, — сказал Резинов. — Но второй такой курицы нигде не найдете. А вот еще один Юрочкин шедевр. — Он предъявил гостю большой кусок асфальта с каким-то рисунком.
— Этот замечательный домик Юрочка нарисовал на тротуаре. Ах, как трудно было снять слой краски, не повредив его картины! А теперь полюбуйтесь Юрочкиной акулой. — Резинов открыл холодильник и продемонстрировал заиндевевшее стекло, на котором пальцем была нарисована какая-то рыбина.
— Вдохновение пришло к Юрочке в трамвае. Конечно, не обошлось без конфликта с руководством трампарка, но ничего, когда-нибудь нас вспомнят с благодарностью…
Кроме того, в домашнем музее экспонировались фрагменты водосточных труб, автопокрышка, чья-то штора и табличка «Посторонним вход воспрещен». Все они были украшены Юрочкиными рисунками.
— А можно поговорить с вашим гением с глазу на глаз? — вдруг спросил Пиджаков.
Резинов кивнул и приоткрыл дверь в комнату.
— Новую картину обдумываешь, Юрочка? — поинтересовался Пиджаков. — А на чем ты ее нарисуешь, еще не решил?
— Не-ет, — протянула будущая знаменитость.
— Я тебе подскажу! Вот адрес — это две остановки отсюда. Там возле нашего дома панель железобетонная лежит, и вечно все об нее спотыкаются. Уж ты нарисуй что-нибудь на ней!
«Давно, друзья веселые!» — лились звуки из распахнутых окон школы.
«Вечер встречи!» — призывал плакат у входа.
Бывший 10 «б», который, продолжайся учеба до сих пор, был бы уже 25-м «б», рассаживался за тесноватыми партами.
— Как я счастлива видеть вас, ребятки! — растроганно говорила старая учительница, удивившая своих бывших учеников голубым париком и модным декольтированным платьем. — А теперь расскажите, кто кем стал.
— Я — инженером!
— Я — летчиком!
— Я — врачом! — заголосили все.
— Погодите, не все сразу, — остановила их учительница. — Давайте по порядку, то есть по алфавиту. Первый у нас по-прежнему Арефьев? Ну, ему и рассказывать ничего не надо. Известный на всю страну официант, Герой Соцтруда, орденоносец…
Арефьев скромно зарделся.
— Дальше Ащупина. Ну, она тоже человек известный. Художница. Была я, Маруся, на выставке твоих автопортретов. Сколько их у тебя?
— Триста сорок, — ответила Ащупина.
— Особенно мне понравились «Автопортрет с баклажаном», «Автопортрет в акваланге» и «Автопортрет у стоматолога». Следующий Бабулин. Про него я тоже знаю.
— Как знаете?! — побелел Бабулин.
— Да нет, — улыбнулась учительница. — Я имею в виду, что знаю про абсолютную секретность и важность твоей работы. А в чем она состоит, мне, конечно, неизвестно.
— А-а… — с заметным облегчением протянул Бабулин.
— А вот Балконцев что скажет? — спросила учительница. — Про тебя ходили дурные слухи. Но все же ты с нами. Слушаем, Лева.
Балконцев тяжело вздохнул и стал теребить полы скромного замшевого пиджака.
— Так это слухи или правда? — снова спросила учительница.
— Правда, Елизавета Борисовна. Теперь я там живу. По ту сторону.
— И специально приехал на эту встречу? — умилилась учительница.
— Да не то, чтобы специально… Вообще-то меня оттуда сюда прислали с заданием. Просто совпало.
— С каким таким заданием?! — все повскакивали с мест. — А ну, отвечай!
— Неспроста ты, видать, интересовался, где я такой носовой платок купил! — с тревогой в голосе крикнул Бабулин.
— Про задание сказать не могу, — ответил Балконцев. — Попадет от шефа.
«Но где бы ни бывали мы», — задушевно пел где-то магнитофон.
— Балконцев, отвечай немедленно! — строго произнесла бывшая староста, ныне крупный физик.
Балконцев безвольно опустил плечи и голову.
— Ладно. Видно, судьба. Посмотрите в карманах и вообще… Там у вас листовки.
Все стали шарить по карманам, доставать отовсюду листовки и с жадностью их рвать.
— Вот мерзавец! — прошептала учительница, доставая листовку из бюстгальтера.
К раковине сразу выстроилась очередь — всем захотелось вымыть руки. Женщин, конечно, пропустили вперед.
Балконцев стоял понурив голову.
— Как мне стыдно! — говорил он. — Я все осознал! Теперь я буду диссидентом у них! А потом вернусь к вам.
Одной рукой он прикреплял оставшиеся у него листовки к тыльной стороне листьев фикуса, другой делал из листовок самолетики и тайно кидал в окна соседнего дома.
В это время в класс вбежали два милиционера.
— Мистер Балконцев? — спросили они у Балконцева.
— Да, я, — ответил Балконцев, проглотил неизрасходованные листовки и выпрыгнул в окно.
Милиционеры вскочили на парты, пробежали по ним, и, извинившись за причиненное беспокойство, тоже выпрыгнули в окно.
— Не имеете права! Я иностранный подданный! — раздался снизу голос Балконцева.
— Весьма сожалеем, сэр, но в наших действиях нет ничего противозаконного, — отвечали милиционеры на безупречном английском.
Вскоре возня под окном стихла, но послышалась в коридоре.
— Я должен спросить! — шумел Балконцев. — Только спрошу.
«Любимые твои ученики…» — пело вдали.
Раскрасневшийся Балконцев показался в дверях. Руки у него были аккуратно связаны за спиной. Все уже сидели за партами, только самый вежливый мужчина домывал руки.
— Извините, Елизавета Борисовна, я вот что хочу спросить: а через десять лет встреча будет?
— Конечно, — даже удивилась старая учительница. — А как же еще?
— Хорошо, — просто ответил Балконцев. — Я приду.
— Закуривайте! — почти приказали репортеру. — Эти сигареты совсем безвредны.
На изящной коробке было написано:
«Суп гороховый. 20 сигарет с фильтром».
— В нашем НИИ пищепрома создан особый экстракт супа, который можно курить. Захочет курильщик затянуться, — пожалуйста! Никакого вреда и даже наоборот. И на еду время тратить не надо.
Репортер закурил. По комнате разнесся дымок с гороховым запахом. Когда сигарета кончилась, у репортера действительно появилось ощущение, что он съел четверть порции супа.
— И щи можно курить, и борщ, и рыбный суп, — сказал сопровождающий. — Думаю, скоро все курильщики на такие сигареты переключатся!
— И второе можно?
— Конечно. Вот смотрите, — сопровождающий достал коробки с надписями: «Котлеты по-киевски», «Бифштекс», «Пюре».
— Всё в виде сигарет! Вот «Эклерные» — дамские сигаретки. Затягиваться ими можно так же красиво, как и табачными…
— Обязательно напишу о ваших изысканиях! — пообещал репортер, дымя компотной сигаретой.
На лестнице он вдруг потянул носом:
— А тут у вас что?
— Тут? — нехотя сказал сопровождающий. — Другой НИИ — табакпрома. Ведут параллельные изыскания. Или, скорее, перпендикулярные.
Зашли. На отливающем белизной столе стояла тарелка.
— Что это в нее налито? — спросил репортер.
— Наша новинка, — ответили ему. — Табачный суп!
— Вы до работы каким транспортом добираетесь? — спросил доктор Обшлагова.
— Пятым автобусом.
— М-да, после болезни это слишком тяжело для вас, — поморщился доктор. — На работу я вас выпишу, а от поездок в этом автобусе дам освобождение. На три недели.
— У меня освобождение, — сказал наутро Обшлагов водителю автобуса и показал бумажку.
Водитель повертел бумажку и вздохнул:
— Ну что же делать… Раз освободили, так и быть, идите пешком.
— Почему вы опоздали? — спросил Обшлагова начальник.
Обшлагов показал ему бумажку.
— Идите работайте, — развел руками начальник.
— Почему картошки не купил?! — топнула ногой жена, когда Обшлагов вернулся с работы. — Что, тоже освободили?
Обшлагов помчался к доктору и взял у него два освобождения: от покупки картофеля и от семейных сцен. На три недели.
— Почему вы производите лампочки без спиралей? — строго спросил его начальник. (Обшлагов трудился на электроламповом заводе).
Обшлагов сбегал к доктору и взял освобождение от борьбы за качество.
— Почему это ваш сенбернар изгрыз садовую скамейку? — преградил ему дорогу представитель общественности.
Обшлагов взял освобождение от ответственности за сенбернара…
Три недели Обшлагов блаженствовал. И даже не заметил, как срок освобождения истек.
— Почему опаздываете и гоните брак?! — закричал начальник и влепил Обшлагову сразу два строгача. Жена устроила ему семейную сцену, а представитель общественности — уличную.
Тогда Обшлагов снял пальто, пиджак и ботинки и уселся в сугроб. Когда через месяц он поправился, доктор сказал ему:
— На работу я вас выпишу… — и замолчал.
— А освобождение? — напомнил Обшлагов.
— Освобождение? — вдруг рассердился доктор. — Никакого освобождения! Следующий!
— Доктор не в духе! — шепнула медсестра. — Купил сегодня пять лампочек, а они все без спиралей…
Подоконник в комнате Зои Павловны, пенсионерки, находился на одном уровне с тротуаром, а пол был, естественно, еще ниже. А рядом с комнатой, через стенку, был обувной магазин, и покупатели часто толпились перед самыми окнами. Были они в основном одни и те же, многие из них здоровались с Зоей Павловной через открытую форточку.
Мебель в комнате была старая, невестка не раз уже предлагала выкинуть ее, а взамен купить что-нибудь посовременнее. Но Зоя Павловна неизменно отказывалась. К ее громоздкому комоду, столу с пузатыми ножками, кровати с никелированными спинками все присмотрелись, а новую-то мебель ох как будут разглядывать! Покоя не станет.
Иногда Зоя Павловна сама становилась в очередь и, оглядев свою комнату с улицы, находила, что она не так уж плохо обставлена, так что нечего и беспокоиться. Беспокоило ее другое. У сына Зои Павловны, жонглера, что жил с женой в другой комнате, на работе были неприятности. Не получался новый номер. Сын ходил потускневший, по уши заросший щетиной.
— Правда, я плохой жонглер? — спрашивал он.
— Да что ты, Герман! — отвечала Зоя Павловна. — Ты очень хороший жонглер.
— Хуже меня жонглеров нет! — говорил он и уходил в свою комнату, хлопнув от досады дверью.
И опять без конца подбрасывал свои шарики…
Однажды Зоя Павловна подошла к сыну:
— Дай-ка, Гера, мне пару шариков. Попробую.
Она подбросила их… И конечно, не поймала. Шары запрыгали по паркету.
— Видишь, у меня еще хуже получается. Куда мне до тебя!
Сын, кажется, приободрился. Еще несколько дней Зоя Павловна пыталась жонглировать — и с тем же результатом. Сын сбрил щетину.
Однако через неделю Зоя Павловна почувствовала, что ей стоит большого труда увертываться от летящих шариков. Они так и стремились к ней в руки. И еще она поняла, что ей нравится это дело. Теперь Зоя Павловна часто жонглировала, уединившись в своей комнате. Впрочем, уединиться она могла только от сына и невестки. Покупатели обувного, конечно, все видели и радовались успехам Зои Павловны. Теперь им было совсем не скучно стоять в очередях. Зоя Павловна сначала смущалась, а потом привыкла. По вечерам же, когда сын возвращался с репетиций, она подбрасывала два шарика… и не могла их поймать.
— Видишь? — говорила она сыну.
— Вижу, — откликался Герман. — Куда уж тебе до меня. Я цирковое как-никак окончил.
Но однажды она позабыла запереть дверь. Третий шар, четвертый, пятый… Шары мелькали над комодом и кроватью, как молекулы из научно-популярного фильма. Покупатели сгрудились у ее окна.
— Во дает бабка! — восторженно сказал кто-то.
И тут в комнату вошел сын с только что купленными в магазине дефицитными туфлями.
— Мам, смотри! И без очереди, все почему-то у твоего ок… Ой, что это ты дела…
Зоя Павловна быстро уронила все шарики и развела руками.
— Уронила… Куда уж мне…
Герман внимательно посмотрел на мать.
— Правда? — спросил он с надеждой.
Но тут из-за окна донесся такой шквал аплодисментов, который он слышал, только когда был зрителем.
На днях я ехал в автобусе. И вот на одной остановке один представительный мужчина говорит:
— Как нам кажется, водитель плохо справляется со своими обязанностями. На желтый свет проехал. Остановку не объявил. И вообще его вид не вызывает доверия. Еще завезет куда-нибудь, а потом расхлебывай. Нужно нам выбрать другого водителя.
— А со мной что? — как-то сник водитель.
— А вас на пенсию. По состоянию здоровья. У вас и цвет лица какой-то нездоровый. Давно пора.
— Но мне же только сорок! — воскликнул водитель.
— Ну и отлично. Значит, как минимум тридцать лет будете на пенсии. Это отличное достижение, особенно по сравнению с Западом. Ладно, время не ждет, ехать надо. Мы тут посоветовались и решили выбрать новым водителем вас, — он показал рукой на мужчину в голубой шляпе.
— Но я не справлюсь… — забормотал тот.
— Справитесь, это по виду ясно. Галстук у вас аккуратный и взгляд какой-то хороший. Значок ОСВОДа на пиджаке. Кто за? Единогласно! Старый водитель, сдавайте дела.
Зря человек в голубой шляпе скромничал. Справился. Отлично доехал до ближайшей канавы. Сейчас, правда, мы в больнице. Здесь уютно, тепло, светло. Только вот врач какой-то нехороший. Сегодня будем перевыборы проводить.
Снег валил почти ежедневно. До полуночи Люда сгребала его с тротуара, потом приходила в свою комнату и, едва успев поставить валенки на батарею, падала без сил. Снился ей снег — целые Эвереста снега А утром все начиналось снова.
Как-то во вторник там, на небесах, то ли наступил выходной, то ли не успели подвезти очередную партию снега, и у Люды были почти именины. Появилась возможность ответить на письма. Мать писала:
«Радует нас, дочка, что ты хорошо учишься в своем мединституте. Только последние твои советы не очень удачны. У бабки Степаниды поясница еще сильнее разболелась, а у дяди Егория по всему телу сыпь пошла. Теперь еще пара вопросов. У тетки Нюры болит ухо…»
«Так дело дальше не пойдет, — подумала Люда. — Полгода полечила всех заочно, и хватит! Пока кто-нибудь от моих советов на тот свет не отправился…»
Она решительно отнесла все справочники обратно в библиотеку, а потом взяла лист бумаги и написала:
«Дорогие родители, обманывала я вас. Учусь на самом деле не в медицинском, а в химическом…»
Вскоре пришел ответ. Люда прочитала его на улице, держа в руке лопату.
«Думали, врачом станешь. Да ладно — химиком тоже неплохо. Тогда такой вопрос. Быткомбинат от нас далеко, а химчистку моему старому пальто устроить хочется. Посоветуй, как это делается?»
В первую свободную минутку Люда взяла в библиотеке химический справочник, отыскала там кое-какие сведения и послала совет.
Ответ пришел такой:
«Сделала я состав по твоему рецепту, пальто туда опустила, оно сразу и растворилось. Так и стоит жидкое, в бочке. Выливать, хоть и старое, жалко, а как обратно его в прежний вид привести, не знаю. Посоветуй!»
Люда ахнула и написала:
«Вообще-то я учусь в электротехническом…»
«Тогда вот что, — ответили родители. — Дядя Семен (экономный мужик, ты знаешь) решил подключиться к высоковольтной линии. Как это лучше сделать?»
«В Горном я учусь…» — в отчаянии вывела на листе бумаги Люда.
Мать читала письма и качала головой:
— Темнит дочка. Съездил бы ты, старче, к ней…
Через день отец уже сидел у маленького столика в Людиной комнате. Разговор не клеился.
— Писала — учусь! — отец барабанил пальцами по столику. — Не поступила — езжай обратно!
— Да я бы поехала! — шмыгнула носом Люда. — Что в городе хорошего? Снег да машины. А дома у нас и кино в клубе показывают, и артисты приезжают. Только… Как я людям в глаза смотреть буду? Всем селом в институт провожали!
— Да… — протянул отец. — Положеньице…
Он вычистил на прощание тротуар, купил в универмаге две пары немодных ботинок и уехал обратно.
— Учится она, — сообщил он дома. — В этом… коммунального хозяйства. Только не надо ей надоедать с вопросами — времени у нее нет отвечать. Заниматься надо.
— Устает, поди! — покачала головой мать. — Но ничего — скоро на каникулы приедет. Снегу-то навалило! Ты для нее лопату деревянную сделай: физический труд — лучший отдых от учения. Пускай отдохнет!
В кино Митрохин не ходит и по телевизору фильмы не смотрит. Не читает он также газет. Не летает никогда Митрохин на самолетах и на небо старается не смотреть. А если заслышит где-то наверху рокот авиадвигателей, торопливо зажимает уши. В сберкассу его тоже не затащишь. Пять раз извещение присылали, чтобы телефонные переговоры оплатил, потом телефон отключили. А зря. Понять надо было человека.
Мечтал когда-то Митрохин быть артистом. И журналистом хотел быть, и летчиком. И в сберкассе хотел работать. Но как-то не получилось.
А смотреть на тех, кто этого все-таки добился, выше его сил.
К редактору районной газеты «Утюжковский вестник» Алексеич заходил часто.
— Вот. Опять. Принес… — сказал он. — Заметки…
— Принесли? — вздохнул редактор. — Ну ладно, давайте.
Он взял исписанный крупным почерком листок и стал читать:
— «Вчера в Утюжках открылась новая столовая на 120 посадочных мест. Интерьер ее оформлен в современном стиле, в меню — большой выбор блюд…»
— Ну зачем вы это написали? — спросил редактор. — Ведь вам не хуже меня известно, что никакой новой столовой в наших Утюжках не открылось? Не пойдет…
Алексеич протянул другой листок:
«Передовая доярка совхоза «Огонек» Пелагея Кускова выполнила годовой план. От каждой коровы она получила…»
— Нету у нас такой доярки, нету! — сказал редактор. — Откуда вы это взяли?
— Как же нету, если есть, — возразил Алексеич, доставая из кармана фотографию.
— Но это никакая не Пелагея, — заключил редактор. — Это известная английская писательница Агата Кристи!
— Ну бог с ней, — досадливо сказал Алексеич. — Тогда вот это прочитайте. Тут уже не про наш район.
«На днях в Риге вступила в строй первая линия метро. Трасса, на которой пять станций, протянулась от улицы Светофорас до Домского собора. Рижане и гости столицы Латвии очень довольны».
— Нету там никакой улицы Светофорас! — возразил редактор. — И тем более там нет линии метро!
— Откуда вы знаете? — удивился Алексеич.
— Я там был. И вообще…
— И я был, — сказал Алексеич.
— Когда были?
— Сегодня утром вернулся.
— Да как же вы утром вернулись, если мы только вчера повстречались в нашем Доме культуры на лекции? — не понял редактор.
— Ваша правда, — согласился Алексеич. — Извините.
— Не будем ссориться, — предложил редактор, аккуратно укладывая рукописи в стоявшую возле стола корзину.
Если говорят «не будем ссориться», значит, для ссоры есть причина или по крайней мере повод. Но Алексеич ссориться тоже не хотел и, оставив рукописи в корзине, отправился домой. Он каждый раз их там оставлял, втайне надеясь, что когда-нибудь редактор их достанет и напечатает.
Жил Алексеич на окраине райцентра. В редакцию он ходил с велосипедом, который и туда и обратно катил рядом с собой. Зачем он его брал и умеет ли на нем ездить, было неясно.
— Не взяли? — спросила жена. — У-у, говорила же тебе! Дров наколи.
Дрова Алексеич, бывший кузнец, колол легко и непринужденно. Р-раз! — и половинки полена разлетались в разные стороны, как испуганные курицы. Кур он тоже накормил, потом наносил в бочку воды для грядок. Потом маленько передохнул и принялся выпускать очередной номер домашней стенгазеты.
«Вчера у нас в доме открылся водопровод. К услугам обоих жителей — горячая, холодная и теплая вода… В ближайшее время откроется автопоилка для кур…»
Были тут и новости из-за рубежа:
«Близ города Вилья-Эрмоса (юг Мексики) обнаружен ряд предметов, принадлежащих, как считают ученые, инопланетянину огромного роста. В числе находок — гигантская расческа, размерами превышающая грабли, исполинская пуговица размером с суповую тарелку, с обрывком бельевой веревки в петле…»
Вечером к ним приходили старушки из соседнего дома и пожилые супруги, дачники. Они читали вывешенную в сенях газету, потом садились играть с женой Алексеича в домино. А Алексеич лежал в соседней комнате на продавленном диване и думал.
Объявление гласило: «Требуются прожектористы».
«Устроиться, что ли?» — подумал Вакутин. И устроился.
— Вот это и будет ваше рабочее место, — сказал начальник (так он представился), когда они поднялись на вышку. — Будете стоять здесь и освещать. Вот этим прожектором.
— А что освещать-то? — поинтересовался Вакутин.
— Дело не в том, что освещать, а в том, как освещать, — ответил начальник. — А освещать нужно хорошо. Вот стойте здесь и освещайте. Тем более что уже стемнело. Только, ради бога, не поворачивайте прожектор направо или налево.
Начальник спустился, а Вакутин стал освещать. Кругом было темно, только луч света выхватывал из этой темноты кусочек абсолютно пустынной местности. Где-то лаяли собаки, ухали филины (филинов было больше), шурша крыльями, проносились летучие мыши. Справа от прожектора кто-то покряхтывал, а слева доносился визг пилы и негромкий разговор на непонятном языке. Вакутин испытывал почти непреодолимое желание повернуть прожектор в какую-либо сторону, но сдерживал себя.
— Как служба? — спросил начальник, поднявшись на вышку. Он стряхивал что-то с бровей и одновременно облизывался.
— Хорошо, — ответил Вакутин севшим от волнения голосом.
— Ну и отлично, — обрадовался начальник. — Только умоляю: не поворачивайте прожектор!
Прошло несколько часов. Собаки лаяли по-прежнему, а остальные звуки постепенно прекратились, только кто-то крикнул пару раз жутким голосом: «ыу! ыу!» — и что-то проскрежетало позади освещенного участка.
Едва начало светлеть, начальник снова взобрался на вышку, выключил прожектор и увел Вакутина вниз, в жарко натопленную и хорошо освещенную каморку с абсолютно голыми стенами.
— Так. Отдежурили — получайте пенсию, — сказал начальник.
— Пенсию? — удивился Вакутин. — Вы хотели сказать — зарплату?
— Нет, пенсию. У нас такое правило: ночь отдежурил — можно идти на пенсию. Поэтому нам все время и требуются прожектористы.
— Но я не заслужил… — неуверенно протянул Вакутин.
— Заслужили. Другие за всю жизнь не приносят столько пользы, сколько вы принесли за одно дежурство.
— А что же я все-таки освещал?
— Главное не в этом, а в том, что вы кое-что не освещали. А вообще — задайте лучше другой вопрос.
— А пенсия большая?
— Вот это другое дело, — с облегчением сказал начальник. — Шестьдесят три рубля. С вас немного высчитали за то, что на прожекторе краска облупилась.
— А можно, я у вас еще поработаю? — спросил Вакутин.
— Пожалуйста. Только учтите: работающим пенсионерам пенсия не сохраняется.
Работал Паркетов директором хлебозавода. Нельзя сказать, чтобы хлеб был очень уж плохого качества. Но в нем почему-то все время попадались разные посторонние предметы: монеты, иголки, шурупы, карандаши, пробки, а также ножницы. За это Паркетова разбирали на собраниях, совещаниях, заседаниях, ему ставили на вид, объявляли выговоры, а когда однажды в буханке хлеба оказалась сломанная мышеловка, сняли с должности.
Стал Паркетов руководителем мыловаренной фабрики. Нельзя сказать, чтобы качество мыла ухудшилось. Но в нем почему-то стали попадаться разные посторонние предметы: скрепки, булавки, гайки, втулки, спичечные коробки, а также подошвы. За это Паркетова разбирали на собраниях, совещаниях, заседаниях, ему ставили на вид, объявляли выговоры, а когда однажды в куске мыла оказался старый водопроводный кран, сняли с должности.
Пришлось Паркетову идти заведовать парниковым хозяйством. Нельзя сказать, чтобы качество помидоров ухудшилось. Но в них почему-то стали попадаться разные посторонние предметы: шпильки, кнопки, гвозди, пуговицы, рыболовные крючки, а также бигуди. За это Паркетова разбирали на собраниях, совещаниях, заседаниях, ему ставили на вид, объявляли выговоры, а теперь, наверное, скоро снимут с должности, так как в одном помидоре обнаружили неисправный выключатель.
Оптимальцев пользовался среди своих подчиненных большим авторитетом.
Приходит к нему в кабинет подчиненный и шмыгает носом.
— Куда это годится! — возмущается Оптимальцев. — Чтобы я у вас насморка больше не видел!
И через минуту у подчиненного нет никакого насморка.
В другой раз совершает Оптимальцев загородную прогулку и встречает другого своего подчиненного. А тот находится в весьма затруднительном положении, поскольку его по самый подбородок засосало в болото.
— Как вам не стыдно находиться в болоте?! — возмущается Оптимальцев. — Покиньте его немедленно!
Подчиненный тут же пробкой выскакивает из болота и оказывается на тропинке рядом с Оптимальцевым.
— А почему такой мокрый? Обсохнуть сейчас же!
От подчиненного тут же начинает валить пар, и через несколько секунд он совершенно сухой.
Идет Оптимальцев мимо вверенной ему конторы и видит: контора горит. Пламя, дым, подчиненные суетятся, из окна на веревке ЭВМ опускают.
— Что за безобразие! — возмущается Оптимальцев. — Прекратить пожар!
Огонь тут же стихает, дым рассеивается, ЭВМ поднимают обратно.
Потом едет Оптимальцев в лифте. А его попутчик-подчиненный в кабине курит.
— Перестаньте немедленно! — возмущается Оптимальцев.
А подчиненный не перестает.
— Почему на вас мой авторитет не действует?! — удивляется Оптимальцев.
— Так я уже не ваш подчиненный, — говорит бывший подчиненный. — Я со вчерашнего дня уволился.
— Тогда ладно, — смягчается Оптимальцев. — Так и быть, курите.
Шел 21… год. Утро для начальника цеха комбината «Фруктовощсинтпром» Пантелейкина началось, как всегда, с обхода производственных помещений.
Он по-хозяйски оглядел длинные ряды огуречных полуавтоматов. Работающие на них нажимали на педали, и из-под прессов один за другим вылетали новенькие огурчики. Молодой рабочий Еремин вытачивал на станке морковь. Слева лежали заготовки, справа, в ящике, — готовая продукция. Пантелейкин взял одну морковину, измерил ее штангенциркулем, попробовал на вкус и удовлетворенно сказал:
— Растешь, Еремин, растешь. Думаю, скоро на более сложный профиль тебя переведем — брюкву вытачивать. Или в бригаду свекловщиков…
У окна несколько рабочих, поминутно глядя на чертежи, собирали капустные кочаны.
— Внимательнее надо! — сделал замечание Пантелейкин одному из них. — Опять кочерыжку не тем концом установил!
Пантелейкин подошел к поточной бананоделательной линии. По ленте, дымясь, шел сплошной многометровый банан, а специальное устройство разделяло его на бананы нормальных размеров. Рядом работницы упаковывали в кожуру лимоны и апельсины. В углу стояло несколько гигантских катушек с намотанными на них луковыми перьями. По конвейерам плыли груши, дыни, ананасы…
Пантелейкин еще раз огляделся и зашел в свой кабинет. Там он взял лейку и стал поливать помидоры, что выращивал для себя в стоящих на окне ящиках.
Помидоры были настоящие.
На курсах повышения квалификации снабженцев преподаватель рассказал одну грустную легенду:
— Это было давно. Путник тащился по пустыне шестые сутки. Адски хотелось пить. То и дело ему мерещился торчащий из земли водопроводный кран с прохладной, освежающей водой. Но увы, это была то вытянувшаяся в стойку кобра, то вообще мираж. Тогда путник встал на колени и, воздев руки к небу, стал взывать к всевышнему:
— О всемилостивейший! Умоляю, ниспошли мне сюда кран, кран, кран! Кран, кран, кран мне ниспошли, о всевышний!
И случилось чудо! Сверкнула молния, поднялся столб песка, а когда он рассеялся, несчастный увидел кран. Но, увы, кран был не водопроводный, а подъемный…
Преподаватель выдержал паузу, обвел глазами присутствующих и веско сказал:
— Теперь вы убедились, как важно точно составлять заявки на требуемое оборудование?
Шло заседание домового комитета.
— Это верно, — подытожил Петр Степанович, — нужно посадить во дворе деревья. Нужно! Вот только какие?
— Давайте посадим елочки. Я так их люблю, — предложила Елена Семеновна.
— Да вы что? — ужаснулся Владимир Терентьевич. — В первый же Новый год их срубят под корень. Уж лучше посадим черемуху. Очень, по-моему, красиво.
— Ха-ха-ха! — засмеялся Петр Степанович. — Да бог с вами! Весной эту черемуху всю обломают. Посадим-ка лучше дубы. Вечные деревья, сносу им не будет.
— Дубы? — переспросила Ольга Петровна. — А Игнатьев из третьего подъезда? Вы забыли, что он в свободное время мебель дубовую ремонтирует? Так что чуть ваши дубы подрастут, спилит он их, как пить дать. Давайте посадим березки. Отопление у нас, слава богу, центральное, так что…
— А березовый сок? — вспомнил Владимир Терентьевич. — Расковыряет ведь молодежь все стволы! Может быть, липы посадим?
Так и решили. Вскоре во дворе появились липки. Но на следующее же утро, выйдя во двор, члены домкома ужаснулись: у всех лип была ободрана кора!
— Теперь засохнут, — с сожалением произнесла Ольга Петровна, поглаживая оголившиеся стволы. — И как же это я про Рукомойникова из сорок восьмой квартиры забыла?
— А что он? — спросил кто-то.
— Да лапти он, знаете ли, плетет. Хобби у него такое…
Захарий сидел за столом и нехотя жевал. Тянуло ко сну. Наконец, не выдержав мощного натиска Морфея, он лег на диван.
Спать сразу расхотелось. Засосало под ложечкой. Захарий поднялся с дивана и опять уселся за стол.
Аппетит тут же пропал, но снова стали слипаться глаза. Захарий лег. Сонливость как рукой сняло, захотелось перекусить. Захарий сел за стол. Захотелось спать…
— Кошмар! — стал причитать Захарий. — Не так уж много у меня любимых занятий, и то маюсь, не знаю, что выбрать. А как же эти… как их там… многогранные и разносторонние? Несчастные люди!
В иных местностях дождь — большая редкость. Порой он бывает не чаще новогоднего праздника.
— Так, говоришь, дочка твоя через неделю после того большого дождя замуж вышла? — спрашивает один старожил этих мест у другого. — Это в позапрошлом году?
— Нет, в позапрошлом вообще больших дождей не было. Только маленький. Зульфией мы его назвали.
— А не Мухамедом?
— Ты перепутал. В позапрошлом году Зульфия была. Капельки маленькие, легкие, воздушные… А в прошлом году тяжелый такой дождь был, увесистый. Конечно, Мухамед!
Откусинцев давно уже демобилизовался из тех мест, но привычка давать дождям имена осталась. Только дожди в наших местах случаются почаще, и одних имен надолго бы не хватило. Поэтому Откусинцев стал давать дождям еще и отчества. Один месяц все дожди у него были Петровичи, другой — Васильевичи…
Однажды днем Откусинцев встретил на улице своего приятеля. Остановились, заговорили. Вдруг с неба потекло.
— Сергей Семенович пошел, — улыбнулся Откусинцев.
Приятель вдруг побелел, ахнул, круто повернулся, юркнул в ближайшую парадную, одним махом взлетел на шестой этаж и, тяжело дыша, спросил у подоспевшего Откусинцева:
— А ты не ошибся? Это точно Сергей Семенович?
— Да нет… С утра шел Андрей Семенович… Это я дожди так называю, — пояснил он на всякий случай.
— Дожди! Дожди он называет! — разозлился приятель. — А меня чуть инфаркт не хватил. Думал, начальник мой идет. Поди ему объясни, что ты только на минутку с работы отлучился… Шутник, тоже мне!
Приятель спустился по лестнице и, не попрощавшись с Откусинцевым, ушел. Откусинцев тоже спустился. Сергея Семеновича уже не было, начинался другой дождь — тихий, моросящий. «Нина Семеновна», — решил Откусинцев и зачем-то на бумажке записал. А дома случайно выронил. А жена нашла. Ой, что было…
Кто такой Вальсоплясов, говорить нет необходимости. Его знают все. О нем написано три романа и десять диссертаций, а недавно по телевидению был показан двухсерийный фильм о его жизни. И все-таки впечатление о нем было бы не совсем полным, если бы мы не предоставили слово его вещам. Итак…
Правая лыжа: «На соревнованиях по прыжкам с трамплина мы с напарницей, конечно, болели за нашего хозяина — Вальсоплясова. К сожалению, во время прыжка он кое в чем ошибся, и мы с напарницей образовали крест, после чего Вальсоплясов перевернулся вниз головой и, как на пропеллере, полетел куда-то очень далеко, так что и мы, и ботинки очень испугались. Результат оказался 8 км 200 м, но его не засчитали, а на трамплине повесили табличку: «Вальсоплясову вход запрещен».
Левая лыжа: «Нет, «воспрещен». А так все верно».
Груша: «Я готовилась с помощью Вальсоплясова к еде (под краном). Вдруг погас свет. Вальсоплясов пошел менять пробки. Но сделал он это не совсем удачно — что-то громыхнуло, лампочка расплавилась и стёкла — на пол. Тогда Вальсоплясов зажег свечку, домыл меня и раскрыл рот…» (На этом рассказ груши обрывается.)
Чайная ложка: «Мы с Вальсоплясовым размешивали в стакане чай. Было, как всегда, жарко, но сладко. Тут вошла жена Вальсоплясова и сказала, что чай он размешивает неправильно. Вальсоплясов возмутился и так стукнул по столу, что я вылетела из стакана и оказалась на шкафу. С тех пор он меня ищет и не может найти, хотя я изо всех сил позвякиваю».
Забор: «Вальсоплясов красил меня в зеленый цвет, когда вдруг прилетел орел и унес ведро с краской. Не успели мы решить, что делать дальше, как орел прилетел опять и унес Вальсоплясова. Я уже подумал, что так и останусь недокрашенным, но орел вернулся, неся Вальсоплясова (а тот нес ведро). Как мне потом рассказало ведро, орел хотел, чтобы Вальсоплясов покрасил его гнездо, но, увидев, как неумело тот держит кисть, передумал».
Шляпа: «Да что вы заладили — неумелый, неумелый! Он меня так умело носит: скоро год, а почти ни одной дырки».
Как вы видите, мнения разделились. Это лишний раз подтверждает, что Вальсоплясов, как и все люди, человек со своими плюсами и минусами. Человек сложный и интересный. И недаром ему посвящены три романа и десять диссертаций.
Павлу Павловичу Зеленову стукнуло семьдесят.
— Все, старик я теперь, — говорил он. — Вчера еще был просто пожилым человеком, а теперь — старик.
Жена разглядывала Павла Павловича и не находила в нем какой-нибудь перемены.
— Почему это ты вдруг стал стариком, Павел?
— Возраст, Люба, ох, возраст…
Он отнес в комиссионный велосипед и байдарку.
— Куда уж мне теперь на велосипеде кататься. Засмеют…
Потом Павел Павлович продал модную шляпу и пиджак.
— Куда уж мне теперь за модой следить, — говорил он, зауживая расклешенные брюки.
Он перестал ходить на стадион и на выставки современной живописи. Все свободное время он теперь играл во дворе в домино. По лестнице Павел Павлович стал подниматься медленно, останавливаясь на каждой ступеньке.
— Что с тобой, отец? — ужаснулся сын, заглянувший однажды в гости. — Ты стал хуже выглядеть.
— А что ты хочешь? — развел руками Павел Павлович. — Восьмой таки десяток разменял. Возраст…
— А где твоя двухпудовая гиря старинной работы?
— Гиря! Насмешил! В моем возрасте — и гиря! Все, сынок, отзанимался я с гирей-то. Вот так!..
Вскоре сына Зеленова, тоже Павла и тоже, естественно, Павловича послали на овощную базу. Располагалась она в бывшей церкви. С облупившихся сводов строго глядели потускневшие лики святых. Они будто хотели сказать: «Плохо, граждане, корнеплоды храните!» Вернулся сын с авоськой брюквы и какой-то ветхой книгой. Некоторое время он возился с нею, подклеивал, что ли, а потом пришел к отцу.
— Посмотри, что я нашел на базе, в Алексеевской церкви то есть. В этой книге и ты записан. Смотри: Зеленов Павел Павлов сын, родился декабря двадцатого дня тысяча дев…
— Не может быть! — возразил Павел Павлович, взглянув на запись. — Я родился на три года раньше!
— Ты уверен? Ведь в книге точно записано…
— М-м… — задумался Павел Павлович. — Помнится, документы-то все мои пропали. И книгу эту нигде не могли найти. А она вот где оказалась!
— Помнишь, ты еще рассказывал, что год рождения тебе записали со слов тетки? Выходит, ошиблась тетка!
— Так что же, — удивился Павел Павлович, — мне еще только шестьдесят семь?
— Конечно, отец. И ты еще совсем не старик, а просто пожилой человек.
В тот же день Павел Павлович сходил в комиссионный и выкупил велосипед и гирю. Потом опять расклешил брюки, купил абонемент на футбол и еще на курсы аутотренинга. Там он познакомился с одной брюн… Ой, чуть не выдал! Не буду.
— Я еще не старик! — говорил он. — До старости-то еще ого-го сколько!
А подлинная была запись в книге или нет — этого я не знаю…
Сквозь окна старой оранжереи проглядывало мартовское солнце, лаская магнолии, олеандры, рододендроны, агавы и многие другие растения с еще более замысловатыми названиями и листьями. Окна — большие, почти от пола до потолка — были разделены, будто плитка шоколада, на множество мелких долек-клеточек.
Народу в оранжерее всегда было мало, а сейчас, в последнее, возможно, зимнее воскресенье, тут было совсем пусто. Капель будто отстукивала азбукой Морзе: «Торопитесь прокатиться на лыжах, пока не поздно!» А в оранжерею всегда можно было успеть.
Три смотрительницы сидели спиной к окну и оживленно беседовали. Темой их беседы, как всегда, был теплотехник оранжереи Алексей.
— И вот приходит он, а у него на голове сразу и шляпа и шапка, — начала самая старшая, бодрая еще старушка, в прошлом бухгалтер.
— И говорит — никак не мог выбрать! — заливаясь, подхватила румяная молодуха лет тридцати, неизвестно как оказавшаяся на такой должности.
Третья смотрительница, крупная дама неопределенного возраста в жакетке с обвисшими карманами, закрыла глаза и беззвучно засмеялась, поводя рукой по мелко завитым волосам.
Случай этот произошел три года назад, в такой же мартовский день, но вспоминают его смотрительницы ежедневно, иногда по два раза, и всегда смеются. Вспомнить бы еще что-нибудь, но других интересных случаев в оранжерее не было, и снова между рододендронами и агавами воцаряется спокойная скука. Алексей давно уже уволился, его место занял Сергеич — хмурый мужчина, не склонный к шуткам и чудачествам.
Но сегодня стоял такой дивный день, снег так сверкал и переливался на почти весеннем солнце! У Сергеича что-то шевельнулось в душе, и он захотел сделать какое-нибудь очень хорошее дело для скучающих смотрительниц. Сергеич вышел из своей теплотехнической каморки, нарвал в дальнем конце оранжереи пальмовых листьев, водрузил их на голову, закрепил для прочности веревкой и в таком виде вышел к смотрительницам.
— Сергеич! Да что с вами! — всплеснула руками экс-бухгалтер.
— Ты гляди! Ох-хо-хо! — прыснула молодуха, показывая пальцем. — Во дает! Что это за листья? Откуда?
Третья смотрительница беззвучно засмеялась.
— Это головной убор такой нездешний, — смущенно пробормотал Сергеич. — Решил вот примерить, — и он пошел прочь.
Смотрительницы долго с благодарностью смотрели ему вслед. Теперь им будет что вспоминать во время долгих дежурств в пустынной оранжерее.
А мартовское солнце греет магнолии и олеандры, растапливает снега на карнизе. Водяные капли постукивают о подоконник, как бесчисленные метрономы.
— Без пяти восемь, — ответил Валерию Семеновичу прохожий.
— Спасибо, — сказал Валерий Семенович и собрался было идти дальше, но прохожий придержал его за рукав.
— Извините, повторите еще раз. Я забыл магнитофон включить.
— Магнитофон? Но зачем?
— Как зачем? На память. Вот грамоты, к примеру, долго можно хранить, а «спасибо»? Один выход — магнитофон. Вот всюду с ним и хожу. Хотите послушать?
Прохожий включил магнитофон. Голоса послышались разные — мужские и женские, детские и старческие. Но вот слово повторялось одно и то же.
«Ну и чудак! — думал Валерий Семенович, шагая вдаль по улице. — Додумался же!»
— Это улица Офсетной печати? — вывел его из задумчивости чей-то голос.
— Да!
— Спасибо! — донеслось в ответ.
«Магнитофона у меня с собой нет», — вдруг подумал Валерий Семенович.
Он догнал спрашивавшего и протянул ему ручку и блокнот:
— Если можно, запишите вот сюда…
— Слушай, а вот ты хотел бы быть электрической лампочкой? Хорошо ведь — ввинтят тебя в патрон, включат. Гори себе да гори!
— Кого это ввинтят в патрон?
— Да тебя.
— Зачем же меня ввинчивать в патрон?
— Ну это если бы ты был лампочкой.
— Как же я могу быть лампочкой?
— Да не можешь, не можешь! А если б мог, хотел бы быть?
— Нет, не хотел бы. Я вниз головой не люблю висеть.
— А вот шпалой хотел бы быть? Хорошо ведь — положат тебя на насыпь, сверху рельсы прикрепят. Лежи себе да лежи!
— Зачем же ко мне прикреплять рельсы?
— Ну это если б ты был шпалой.
— Ах, вот оно что! Не хочу я шпалой быть. Тяжести поднимать не люблю.
— А тушью хотел бы быть? Нальют тебя в пузырек, крышечку завинтят…
— Да отстань ты! Только самим собой я хочу быть. И больше никем.
— Никем-никем?
— Никем! Разве что автобусом.
— Это почему же?
— А чтобы меня всегда ждали и радовались бы, если я пришел.
«Мог ли я в свое время предположить, что мне когда-нибудь исполнится тридцать пять? — размышлял, ворочаясь в постели, Борис Кондратьевич Ложкин — блондин с васильковыми глазами. — А ведь исполнилось…»
Он приподнялся и щелкнул по носу семилетнего белобрысого мальчика с дурацким бантом на груди. Стекло, как всегда, глухо звякнуло, а мальчик, как всегда, не отреагировал, продолжая глядеть на Бориса Кондратьевича с большой, чуть потускневшей фотографии обычным немигающим взглядом.
«Двадцать восемь лет прошло, — думал Ложкин, — а мое семейное положение так и не изменилось. И тогда был холост, и сейчас…»
— Бориска! А Бориска! — раздался голос матери. — Вставай. Пришла.
— Ты же говорила — к двенадцати придет, а теперь только десять.
— А ты сделай из этого вывод, — ответила мать, помогая Ложкину поаккуратнее застегнуть рубашку. — Почему она так рано пришла? Ну? Думай!
— Потому что не терпится, — догадался Борис Кондратьевич.
— Молодец! — похвалила мать и, приподнявшись на цыпочки, щелкнула сына по носу — примерно так же, как он щелкал свой ранний портрет. — Ну, иди к ней. Ботинки хорошо завязал?
— Хорошо, — отозвался Ложкин.
— Дай я проверю. — Она проверила. — Ну, ни пуха!
Борис Кондратьевич вышел в коридор, а потом робко приоткрыл дверь в соседнюю комнату.
В кресле сидела высокая, стройная (да, это чувствовалось, даже когда она сидела) блондинка. Ее можно было бы даже считать красивой, если бы не непомерно длинный нос, к тому же зачем-то украшенный бородавкой.
«Опять не то», — досадливо подумал Ложкин. Но, поскольку он уже приоткрыл дверь, уходить было неудобно. Он вошел в комнату и молча сел напротив гостьи.
— Кхм, — кашлянул Ложкин через некоторое время.
— Меня зовут Агния, — сказала гостья.
— Как Барто, — нервно засмеялся Ложкин.
— А вас?
— Ах да, я забыл представиться — Борис.
— Как Годунов, — улыбнулась Агния.
«Довольно эрудированная, — отметил Ложкин. — Но все равно — не то, не то…»
В воздухе повисло молчание.
— Спроси: «Вы смотрели фильм «Два долгих гудка в тумане»? — раздался из-за двери громкий шепот матери. Она, как всегда, там дежурила.
Агния явно услышала, но виду не подала.
— Вы смотрели фильм «Два долгих гудка в камине»? — спросил Борис Кондратьевич.
— Нет, не смотрела. А вы смотрели?
— Да, — машинально ответил Ложкин.
— И про что же там? — вежливо поинтересовалась Агния.
— Да так, вообще. Про гудки, про камин… То есть, извините, я не смотрел.
Разговор иссяк окончательно.
Прошло полчаса. Агния внимательно разглядывала рисунок на платье, Ложкин перманентно расстегивал и застегивал пуговицу на рубашке.
— Ну, я пойду, — наконец сказала Агния.
Она встала. Тут же за дверью раздались удаляющиеся шаги матери. Агния вышла и хлопнула дверью.
Через некоторое время мать вошла в комнату с тетрадью в клеенчатом переплете.
— Опять ничего не получилось, — вздохнула мать и раскрыла тетрадку. — Давай разберем твои ошибки за последние три дня. Зачем ты вчера спросил у Цецилии, сколько раз она была замужем и сколько у нее диоптрий? Да, она была замужем восемь раз и очки у нее минус восемь, но ведь об этом я и сама тебе говорила. А позавчера у Альбины додумался спросить, в какой парикмахерской она красилась и какой протезист сделал ей такую хорошую вставную челюсть! А сегодня? Мы ж с тобой этот фильм смотрели, Бориска! Специально для того, чтобы было о чем говорить. И — на тебе!
— Не умею я знакомиться, — пробурчал Ложкин.
— Новость, называется! Вот что — завтра вечером к нам придет Лидия. Правда, у нее шестидесятый размер, но во всем остальном она просто идеал. Сейчас я набросаю тебе тезисы для разговора с ней, и будь добр их выучить и ответить мне.
— Не буду я учить, — хмуро отозвался Ложкин.
— Не будешь, Бориска? — огорчилась мать. — Ну что тебе это стоит, выучи, маленький, и спокойнее будешь себя чувствовать.
— У меня на носу первенство по шашкам, мама, — ответил Борис Кондратьевич. — И потом… Ты же знаешь, о ком я мечтаю. Небольшого роста, стройная брюнетка, с красивыми и чуть печальными глазами… И чтобы ее звали Нонна… Нонна… Да вон она в кресле сидит… — Он двинулся было к креслу, но мать преградила ему дорогу.
— Кресло пустое, Бориска… Опять эти галлюцинации… Ты переутомился, малыш… Каждый день разные женщины…
Борис Кондратьевич махнул рукой и ушел в свою комнату, а мать опустилась в кресло. Конечно, оно было пустым.
На всех стенах были развешаны фотографии сына. Бориске два месяца… полгода… он в песочнице… на качелях. Качели, впрочем, бутафорские, а снимали в фотоателье. Целый шкаф занимала Борискина одежда. Ползунки… Матросский костюмчик… школьная форма… Обувь — от восемнадцатого размера до сорок второго. В этажерке все Борискины тетрадки — с первого класса и по десятый (нет только одной, которую Бориска съел, боясь наказания за двойку). Альбом с марками. Он начал их собирать в девять лет и бросил в девять с половиной. Но все четырнадцать марок с такими давними уже штемпелями сохраняются. И модель планера. Правда, на крылья у Бориски не хватило терпения.
«Вырос мой мальчик, вырос, — думала мать. — Пора ему обрести семейное счастье. Но ничего, я найду ему невесту, из-под земли достану. Вот только эти галлюцинации. Надо бы посоветоваться с профессором…»
В черном бархатном платье, с ниткой жемчуга на шее, она стоит посреди богато убранной залы. Бал еще не начался, но все предстоящие танцы у нее давно уже расписаны заранее, и она, полуприкрыв лицо веером, вынуждена отказывать все новым и новым претендентам. «Ну, может быть, хоть тур вальса?» — умоляют ее блестящие военные, щеголеватые студенты, степенные служащие. «Увы, — мягко, с придыханием отвечает им Нонна, — увы!» И чтобы смягчить горечь отказа, дарит каждому из неудачников по одной из своих очаровательных улыбок. Увы, увы, увы…
И тут появляется ОН, и все вокруг перестает для Нонны существовать. Он идет прямо к ней, и она с бьющимся от волнения сердцем тоже делает несколько шагов ему навстречу. «Я искал вас всю жизнь!» — говорит он и берет ее за руку. Забыв о розданных обещаниях, весь вечер она танцует только с ним. Потом, набросив на ее обнаженные плечи шубку, он увозит Нонну с собой, и они, прижавшись друг к другу, мчатся куда-то сквозь ночь, ветер и снег. Время от времени Нонна отстраняется и вглядывается в одухотворенное, дышащее страстью лицо спутника. Кто же он — ее избранник? Он — жгучий черноглазый брюнет с огромными загнутыми вверх усами… Нет, голубоглазый блондин с прической до плеч… Или стриженный наголо бородач в изящных темных очках?
Здесь Нонна обычно начинала путаться. Она ясно представляла себе, как и где встретится со своим избранником, но никак не могла представить его внешности. Ей виделся то двухметровый гигант со стальными мускулами, то изящный тонкий Юноша-паж, мелькал перед мысленным взором и какой-то низкорослый жизнерадостный толстячок, смахивающий на председателя колхоза Порфирия Порфирьевича Мышеловкина…
— Опять размечталась, царевна? — спрашивал Нонну Мышеловкин, неслышно подходя сзади и тут же отпуская излюбленную свою шутку: — Смотри, как бы петушок не улетел!
Здесь, чтобы эту шутку смог оценить и взыскательный читатель, нам необходимо сделать небольшое отступление.
Село, в котором жила Нонна (его можно назвать и деревней) называлось Петушки-на-Палочках. Название его своим происхождением было обязано тому основному занятию, которому посвятили себя большинство колхозников.
Селяне охотно рассказывают приезжим легенду о беглом крепостном человеке Геннадии, прозванном Петушковым за свое уникальное умение мастерить из патоки разноцветных красавцев петушков. Пустив в этом некогда уремном месте корни, пришлый мужик Геннадий взял в жены местную девушку-лесовичку, обучил своему искусству ее, детей, те передали секрет мастерства своим детям, так и дошел он до наших дней. Никто не мог сделать петушка так, как делали его здесь. Вдохновенный труд колхозных умельцев, освоивших метод точного сахарного литья, являл к жизни разноцветные стаи петушков всех известных пород. Самый маленький петушок (ручная работа) был виден только под микроскопом, для перевозки самого большого (артикул «КМЛ-85») требовалась специальная железнодорожная платформа. Жаль было употреблять в пищу такую красоту, а уж отведав, каждый признавался, что никогда ничего не едал вкуснее.
Стремительно растущий спрос на петушков давно перешагнул границы области, и большинству селян пришлось оставить традиционные крестьянские занятия и полностью посвятить себя кондитерскому производству. А что было делать? Петушков требовали все: темпераментные кавказцы, корректные прибалты, суровые сибиряки.
Удовлетворением спроса занималась артель «Золотой гребешок», руководителем которой был по совместительству председатель колхоза Порфирий Порфирьевич Мышеловкин, считавший себя прямым потомком крепостного человека Геннадия.
Впрочем, и все остальные селяне считали себя его прямыми потомками. Все они сызмалетства владели кондитерским секретом и все носили фамилию Петушковы (Порфирий Порфирьевич взял себе псевдоним, чтобы как-то отличаться от подчиненных. По паспорту и он был Петушков).
— Не улетит петушок? — спрашивал Мышеловкин Нонну, одну из лучших, несмотря на молодость, артельных производственниц. За его шутливым тоном скрывалось, впрочем, некоторое беспокойство: Нонне был поручен особо важный заказ — изготовление галльского петушка для экспорта во Францию. И хотя Мышеловкин точно знал, что Нонна не подведет — не было еще такого случая, — поинтересоваться, как идут у нее дела, лишний раз не мешало.
Нонна дарила Порфирию Порфирьевичу очаровательную свою улыбку, и тот, как-то сразу подобрев и обмякнув, крякал и шел проверять работу вспомогательного производства — участка палочек, где распилом древесины занимались несколько бедовых парней.
Удержать молодежь на селе было делом нелегким. Несмотря на хорошие заработки, молодые стремились в город.
— Ну чем у нас хуже? — разводил руками председатель. — Обеспечены, благоустроены, магазин «Березка» работает…
— Трамвая нет! — ответила ему как-то острая на язык Шурка Петушкова-четвертая.
— Ах так, — разъярился вдруг Мышеловкин. — Будет вам трамвай!
И слово свое председатель сдержал. Нажал на какие-то тайные связи, и скоро между домами проложили рельсы и пустили вагончик. Водителем стал бывший комбайнер Василий Петушков-второй, кондуктором села сама Шурка Петушкова-четвертая. С трамваем стало жить в деревне веселее.
Утром ездили на работу, в обед — в магазин, вечерами молодежь катила к реке. Оттуда иногда долетали до деревни гулкие удары.
— В мяч играют? Футбол? — спрашивал местных какой-нибудь заезжий снабженец.
— Нет, — отвечали местные. — То парни друг друга тузят. Из-за Нонки.
И это было правдой. Нонна (когда она появилась на свет, трудностей с выбором имени для ребенка у родителей не было. Оба непреклонно заявили: «Только Нонна!» Столь редкое единодушие объяснялось тем, что отец девочки, страстный шахматист, был без ума от эффектных побед Гаприндашвили, а мать, поклонница кино, очень увлекалась творчеством артистки Мордюковой) считалась на селе первой красавицей. Небольшого роста, стройная, черноглазая, с копной смоляных волос и матовой кожей лица, она, и впрямь, была очень хороша.
Подкупало парней и то, что, не в пример остальным деревенским девчатам (той же Шурке-кондукторше), носившим летом джинсы и фирменные майки прямо на голое тело, Нонна ходила в длинных, до земли, сарафанах или же в простеньких, но изящных платьях, которые шила сама.
Тузили парни друг друга зря. Нонна дарила каждому из них по одинаково очаровательной улыбке, но дальше этого дело никогда не шло.
Будущего избранника среди них не было. В конце лета Нонна знала это уже точно. Человеком, которому она позволит увезти себя с бала, будет среднего роста блондин лет тридцати пяти. У него особенный цвет глаз — васильковый.
Работал Борис Кондратьевич продавцом в небольшом магазинчике «Аквариумы». В штате числилось всего два человека: вторым был директор. (Еще по пятницам приходил гравер — он делал на аквариумах памятные надписи, но гравер в нашем повествовании так и не появится). Были Ложкин и директор почти ровесниками, но Ложкин звал директора по имени-отчеству, а тот его — просто по имени (хотя и на «вы» — но это, пожалуй, только подчеркивало дистанцию).
Магазинчик «Аквариумы» был зажат между двумя огромными домами. Большую часть деревянного здания магазинчика занимала застекленная витрина, в которой экспонировался большой макет аквариума, а внутри макета висела на ниточках бутафорская рыбина с золотистым призывом на боку: «Покупайте аквариу..». Две буквы отвалились уже много лет назад, но прохожие легко мысленно восстанавливали надпись. В самом же помещении висел плакат: «Рыба — наш друг, а аквариум — ее надежный дом!» Буквы тут были уже не приклеенные, а нарисованные, так что упасть они могли только вместе с плакатом. Кроме плаката в помещении было пианино (на котором мы еще остановимся), а также, разумеется, и прилавок. В стене позади прилавка была дверь, которая вела в маленький коридорчик, а в него, в свою очередь, выходили еще две двери. За одной дверью находился кабинетик директора, за другой — кладовая. В обоих этих помещениях, а также на прилавке имелись телефоны — местные, внутримагазинные. Номера их были 601, 602 и 608, и сколько работники магазина ни пытались набрать какой-нибудь другой номер, никто не снимал трубку. Значит, где-то внутри магазина находилась своя собственная АТС, но где именно — это было для обоих загадкой.
Семейное положение директора существенно отличалось от семейного положения подчиненного. В свои тридцать семь лет он имел шестерых детей в возрасте от восемнадцати до полутора лет и трехмесячных внуков-близнецов.
— Женились бы и вы, Боря, — дружески советовал директор.
— Да как-то не получается, Авенир Семенович, — отвечал Ложкин, посасывая невесть где раздобытое лакомство — петушка на палочке.
Пока они беседуют, расскажем еще немного про Бориса Кондратьевича. Когда он окончил школу, естественно, встал вопрос об институте. Сначала мама хотела устроить его в Институт молочно-кефирной промышленности, но туда было слишком далеко ехать, полтора часа в один конец. Институт Меди, Латуни, Никеля и Вольфрама находился ближе, но в слишком старом здании, и мать предполагала, что оно может обрушиться, когда ее сын будет на занятиях.
— Особенно портик подозрительный! — ужасалась она. — Будет Бориска входить в здание, а он на него и свалится!
В конце концов был выбран Институт торговых ресурсов, располагавшийся поблизости и в новом здании. Когда институт был окончен, а окончен он был хорошо, Ложкину предложили на выбор три должности: директора универмага на Камчатке, начальника районного управления торговли на Таймыре и продавца в магазине «Аквариумы». Ложкин посоветовался с матерью, и она, разумеется, выбрала последнее.
— Работай пока здесь, Бориска, — посоветовала мать.
Так он и работал — вот уже тринадцатый год. Первое время в магазине был другой директор, потом он ушел на пенсию. Предлагали Ложкину возглавить магазин, но мать отказалась. У директора такая ответственность, такая нервотрепка, и неизвестно еще, какой подчиненный попадется.
Ложкину тихая, спокойная жизнь среди аквариумов нравилась. И кроме того, был предмет, который притягивал его к магазину. Этим предметом было пианино. Пианино стояло в магазине еще до того, как прежний директор устроился туда продавцом. Пианино было старое и расстроенное, но вследствие своей недостаточной музыкальной подготовленности ни Борис Кондратьевич, ни Авенир Семенович (напомним — директор) этого не замечали. Когда в момент отсутствия покупателей Борис Кондратьевич садился за инструмент и играл что-нибудь из Шопена (а может, из Шуберта или Шумана — он не был в этом уверен), директор выходил из своего кабинета, облокачивался о прилавок и обращался в слух. Иногда даже слезы по щекам у него катились.
— Вам бы, Боря, в семейной жизни такие успехи, как в музыке, — говорил директор растроганно.
…Ложкин с детства мечтал играть на каком-нибудь музыкальном инструменте. И когда ему исполнилось пять лет, мать, уступая его настойчивым просьбам, купила ему скрипку. Но, увы, на первом же занятии Ложкин поранил смычком ухо (в семейном альбоме до сих пор хранится фото — Бориска с забинтованным ухом). Скрипка тут же была сдана в комиссионный. В восемь лет Бориска упросил купить ему саксофон. Но вскоре он уронил саксофон на ногу и ушиб ее. Саксофон последовал за скрипкой. В десять лет Бориска стал мечтать о пианино.
— Но смотри: если и сейчас повредишь себе что-нибудь, больше о музыке и не заикайся! — сказала мать.
Как он ухитрился зажать палец между клавишами — так и осталось загадкой. Но это произошло. И пианино тоже последовало в комиссионный.
Однако Ложкин продолжал любить музыку. И за годы работы в магазине самостоятельно освоил игру на пианино.
Покупатели в магазине в основном принадлежали к мужскому полу. Женщины в своем отношении к рыбе более практичны и предпочитают видеть ее не в аквариуме, а на сковородке.
Вот, робко приоткрыв дверь, заходят три первоклассника (или второклассника) и так же робко просят:
— Нам один аквариум… На троих… Мы им будем по очереди пользоваться… — и высыпают на прилавок горсть монет, самая крупная из которых десятикопеечная.
Вот врывается румяный толстяк в распахнутом тулупе. У него аквариум в руке.
— Товарищи! Замените же на более крупный! Не помещается в нем моя рыбина — так выросла. Хвост наружу торчит! Такая хорошая рыбина — все понимает, только что не говорит…
Женщины приходили редко. Борис Кондратьевич корректно их обслуживал — и на этом все кончалось.
— Опять баба была? — выскакивал из кабинетика директор. — По голосу слышал… И опять упустили, Боря? Ну вы и тюфяк, прости господи! Вот что — разрешаю плохое обслуживание. На мою ответственность! Пусть потребует жалобную книгу. А если потребует, ей придется записать адрес.
— Раз Авенир Семенович разрешил — попробовал бы, — неуверенно говорила мать, в очередной раз придя посмотреть, как работается ее Бориске.
Но он не хотел таких экспериментов.
…Вот пришла еще одна покупательница. Огромные серые глаза, темно-русые волосы, довольно низкий и очень приятный голос… Директор стоит за прилавком рядом с Ложкиным.
— Ну, Боря! — шепчет он. Но Ложкин мнется. И тогда директор заговаривает сам:
— Простите, вы кому покупаете аквариум — мужу, сыну, свекру?
— Да нет, — чуть покраснев, отвечает девушка своим низким голосом, — бабушке.
— Минуточку! — Директор исчезает в своей каморке и возвращается с чистым бланком накладной в руке. — Простите, у нас такое правило, — говорит директор. — Тех, кто покупает аквариумы для бабушек, мы регистрируем. Будьте добры записать сюда ФИО, адрес и телефон.
Девушка удивляется, но записывает. Видимо, бумага с типографски отпечатанными линейками вызывает доверие.
— Царева Людмила Васильевна, — читает потом директор. — Ну что, сделаем ее Ложкиной?
— Нет, снова не то, — вздыхает Ложкин. — Опять это не Нонна…
Надо же! У Арнольда Арнольдовича Дзибеля, начальника цеха кондитерской фабрики, где теперь работает Нонна, светлые волосы, глаза, которые можно назвать васильковыми, и лет ему примерно тридцать пять, никак не больше.
Так что же — нашла наконец Нонна свой идеал?
— Нонна! — округляя глаза, шепчет ей Дзибель, когда поблизости нет других работниц. — Нонна! Пойдемте сегодня в кино или театр, в музей…
И он незаметно берет ее железными пальцами за локоть.
Не отрывая взгляда от автомата, стреляющего соевыми батончиками, девушка отрицательно покачивает головой и с усилием высвобождает руку.
Но Дзибель настойчив.
— Тогда — на выставку, в планетарий, филармонию, — продолжает нашептывать он, глядя на Нонну в упор.
— Но вы же не любите музыку, — отзывается наконец Нонна.
— Для вас я готов полюбить что угодно, — бесстрастно и негромко заверяет работницу начальник цеха.
Нонна покачивает головой.
— В кафе-мороженое, бар, ресторан, — продолжает перебирать варианты настырный поклонник, но Нонна его уже не слышит.
Сейчас ей видится другой. Тоже блондин с васильковыми глазами, но ничуть не похожий на Дзибеля. Перед ней — тот, кто увезет ее с бала. Впрочем, нет — все произойдет вовсе не так, ведь тот человек на танцы не ходит. Это Нонна уже знает, а сценку с черным платьем и жемчужным ожерельем она попросту вычитала из английского романа.
Полгода назад, переехав в город и устроившись в общежитии, она и в самом деле сшила себе длинное черное платье и несколько раз побывала на танцах. Предложений уехать оттуда совместно она получила в разных формах от множества мужчин, брюнетов и блондинов, но об этом-то и вспоминать совестно. А ЕГО там не было и, конечно, быть не могло. Убедившись в этом, Нонна больше на танцы не ходила.
Платье пригодилось ей для филармонии, где она стала бывать довольно часто. Больше других композиторов ей нравились Шопен, Шуберт и Шуман. Едва пианист касался пальцами клавишей, как перед Нонной возникало лицо ее избранника (стоит ли повторять, что это был не Дзибель?)
Последнее время лицо у него было задумчивое и невеселое. «Почему?» — задумалась Нонна. И сам собой пришел ответ: «Его не понимают и даже считают, что он нездоров». Окружающие не понимают его тонкой и нежной души, навязывают ему свои мысли и решения. А он — добрый, деликатный и немного нерешительный. Уважает начальника, боится обидеть мать, хотя она и обращается с ним, как с ребенком, при людях называет детским именем Бориска. А он — Борис, никакой не Бориска. Борис Кондратьевич.
«А откуда я все это знаю?» — спохватилась Нонна, удивляясь самой себе, но тут же с уверенностью и ответила, что кому же все это знать, как не ей, — ведь она уже давно любит этого человека, а любить — это ведь сопереживать, одинаково чувствовать и з н а т ь — и неважно, рядом ты с любимым или далеко от него. Вот, может быть, и музыку она полюбила оттого, что Борис очень ее любит и даже иногда играет сам, для души, что-нибудь из Шопена, Шуберта, Шумана или же — Нонна улыбнулась — из всех троих сразу.
Концерт заканчивался, музыка потихонечку отпускала Нонну, но она по-прежнему продолжала видеть Бориса.
Почти у всех девушек в общежитии были свои ребята, и только Нонна одиноко сидела вечерами с шитьем или за книгой.
— У тебя что — нет никого? — спрашивали Нонну девчата. — Познакомить? На тебя ведь многие заглядываются.
— Спасибо, девочки, — улыбалась им Нонна. — У меня есть Борис.
— А чего он не приходит?
— Он придет! — уверенно отвечала Нонна.
Теперь она думала о нем постоянно, что, впрочем, на производственных показателях не отражалось, — автомат свое дело знал.
«У Бориса на носу соревнования по шашкам, — размышляла Нонна, — ему нужно подготовиться, а мама этого не понимает, отвлекает его. И зачем она знакомит его с разными женщинами? Ведь он взрослый человек и должен сам найти свое счастье…»
— Вы что-то сказали? — доносится до нее высоковатый голос Дзибеля. — А может быть, в цирк, зоопарк, библиотеку?
Звенит звонок на обед. Нонна выключает автомат и идет к выходу.
— В зал игральных автоматов, плавательный бассейн, манеж… на вечер сатиры и юмора, — бормочет ей в затылок Дзибель.
Не оборачиваясь, Нонна качает головой.
В общежитии, плотно заселенном девчатами, проживали и женщины постарше. Молодые шумно веселились, пожилые сердились и требовали тишины. В силу разности интересов отношения между двумя группами сложились не очень-то дружеские.
Нонна дурной традиции не поддерживала. Она вежливо здоровалась с немолодыми женщинами, а иногда помогала кому-нибудь из них донести тяжелую сумку до дверей комнаты.
— Здравствуйте, бабушка Скважина! — говорила она, например, одной пожилой женщине, уборщице, которую почти все почему-то избегали, и забирала у нее из рук увесистый сверток. — Давайте я помогу.
Запыхавшаяся старуха недоверчиво косилась, но все же выпускала тяжелый груз и, шаркая, семенила вслед за Нонной по лестнице.
Однажды она знаком попросила Нонну зайти, тщательно заперла за ней дверь и выставила на стол излюбленные в общежитии лакомства: селедку, соленые грибы и огурцы.
Себе она налила стаканчик (Нонна вежливо, но твердо отказалась. Она, конечно, могла бы и пригубить, но ведь Борис не любил алкоголя), а за ним и другой.
— Вот ведь называют меня «Скважина», «Скважина», — подала наконец голос (отметим — препротивный!) старуха, закуривая, (Нонна, естественно, отказалась) — и ты тоже…
Она закашлялась и что-то неразборчиво добавила.
Нонна вспыхнула.
— Я думала, бабушка, фамилия у вас такая… Извините.
— Фамилия моя — Артезианская, — проворчала неприятная собеседница, а «Скважина» — прозвище. Ну да ладно — плевать. Привыкла… А может, выпьешь-таки со мной?
Нонна отказалась, снова вежливо, но твердо. Она приподнялась с места, но старуха удержала ее.
— А я вот, представь, — захихикала она, — приглядываюсь к тебе и замечаю: подурнела! Румянец деревенский напрочь сошел, и складка возле рта появилась. — Старуха хитро прищурилась. — Может, могу чем помочь? Приходилось мне помогать молоденьким, не раз приходилось. И беру я недорого…
— Спасибо вам, — тяжело выговорила Нонна. — У меня все в порядке.
— Эхма, — протяжно выдохнула старуха, наливая себе еще. — Сдается мне, девка, влюбилась ты. Свой парень или на стороне где?
Нонна молчала.
— А он шоколад-то любит? — неожиданно спросила уборщица, покосившись почему-то на внесенный Нонной сверток.
— Шоколад? — удивилась Нонна. — Не знаю… А почему шоколад?
— Хорошо, если любит шоколад, — забормотала старуха, свешивая голову все ниже и ниже, — примета есть такая… народная… Его ведь и за полцены можно…
Нонна приподнялась, собираясь уйти, но старуха снова удержала ее.
— Айн момент, девушка, — проговорила она заплетающимся языком. — Притча есть — послушай. В общем, жили на земле два человека… Жилин и Костылин… тьфу ты… это не оттуда, постой-ка. — Она помотала головой. — Жила, значит, маленькая девочка, нет, уже не маленькая, аленькая. Цветочек. Бутончик. Розанчик.
Здесь бы Нонне встать да уйти, но старуха цепко держит ее за руку.
— …Мнила о себе много. Прекрасный человек за ней ухаживал, в кино приглашал с самыми, может, честными намерениями, а она все гонор свой показывала, цаца такая. Сама-то никто, и звать никак, а тот человек…
Нонна молча выкручивала руку.
— …А человек тот начальником цеха был, прекрасно зарабатывал…
Нонна наконец вырвалась, бросилась к двери, повернула торчавший ключ.
— И осталась та цаца у разбитого корыта! — выкрикнула ей вслед ведьма. Затем из комнаты донесся громкий хохот, там что-то упало и раздался звук бьющегося стекла.
Нонна быстро шла по коридору. Ей повезло: душ в тот день работал в общежитии исправно.
— Мама, смотри! — сказал Ложкин. — Я получил письмо от Нонны. Вот, вместо обратного адреса написано: «Нонна».
Мать выхватила конверт.
— Да это не от Нонны, а от какого-то А. Филимошина. С Долбежно-Крепежного переулка. Да и пишет-то он не тебе, а Варягову, что живет над нами. Тому самому, про которого еще ходили слухи, что его зарезали, помнишь? Вот ему и письмо. Еще какие-нибудь письма есть?
— Больше нет. Вот только газета. — Ложкин развернул ее. — Ой, мама, да тут про Нонну написано! «Передовая конфетчица Нонна Петушкова… Выполняет норму на 105 процентов. Под четким и чутким руководством начальника цеха тов. А. А. Дзибеля…»
Мать выхватила газету.
— Какой еще Дигель? Бориска, да что с тобой?! Какая Нонна-конфетчица? Это ведь документальная повесть какого-то Ф. Чашина «Записки диск-жокея»…
Борис Кондратьевич сидел за столом и растерянно двигал по доске шашки.
«Белые по белым клеткам ходят, а черные — по черным? Так, что ли? — размышлял он. — Или белые по вертикали, а черные — по горизонтали?»
Первенство по шашкам было на носу, а правила игры оставались для Ложкина тайной за очень многими печатями…
Когда на их магазин пришла разнарядка — выделить одного человека на шашечное первенство, — директор выделил Ложкина (самому директору предстояли соревнования по прыжкам на батуте). Играть в шашки Ложкин не умел, но отказаться не сумел тоже.
…Но что это? С кухни доносятся голоса.
— Я говорю: плохо ты о моем сыночке заботишься! — кричит мать.
— Как же плохо! — кричит в ответ Нонна (да, это Нонна!) — Бутерброд сделан по всем правилам.
— Да как же по правилам! — мать топает ногами. — Слой масла меньше, чем положено, а слой сыра, наоборот, больше! А вчера ты отваривала яйца не десять минут, как рекомендует профессор Перемычкин, а только восемь! И подала их не на любимом его блюдечке с цветочками, а на том, где нарисован бульдозер! А молоко было на целых пять градусов холоднее! Ты хочешь сгубить моего единственного сыночка, мою единственную радость!
Борис Кондратьевич совершенно не знал, что делать. Ссорились два человека, которых он любил до самозабвения и без которых не представлял своей жизни… Может быть, Нонна и допустила кое-какие упущения, но ведь молоко на пять градусов холоднее — это пустяк. Не на десять же…
— Сама такая! — неслось с кухни.
— А ты чем лучше!
— Отпусти мои волосы, говорят!
Раздался звон посуды, истерические рыдания.
— Вон! — крикнула мать.
Дверь хлопнула, кто-то пробежал по коридору. Тут уж Борис Кондратьевич не выдержал и выскочил на кухню. Мать спокойно сидела на стуле, держа в руке секундомер. На плите спокойно грелось молоко и не менее спокойно отваривались яйца. Бутерброд был уже готов.
— Мам! — упрекнул Борис Кондратьевич. — Зачем ты прогнала Нонну? А вдруг она больше не придет?!
— О господи, опять начинается! — всплеснула руками мать. — Тебе привиделось…
«И правда, — подумал Ложкин. — Ведь мать никогда не кричит и не топает ногами. И Нонна тоже».
«Бориска боится, что она никогда не придет, — подумала мать. — Нет, она придет…»
— Она придет, — сообщила мать через несколько дней. — Она придет сегодня. Ее зовут именно Нонна.
— Ты ей огурчиков солененьких порежь, — встрепенулся Ложкин. — Она, как и все кондитеры, любит соленое. И еще селедочки приготовь. И чай не с сахаром, а с солью… И варенье посоли.
— Посолю, посолю, — мать вздыхала и качала головой.
— Нонна! — сказала она и так сжала руку Ложкина, что тот подпрыгнул.
Голос у нее был мужской. Не хриплый, не грубый, а именно мужской. Была эта Нонна высокая, румяная, с могучими плечами, сильными бедрами и мощным бюстом.
— Нонна Саврасова-Кустодиева, — сказала она. — Девятнадцать сорок семь.
— Это что? — не понял Ложкин.
— Это мой результат. — Она слегка пробежалась по комнате, отчего заскрипели половицы и зазвенела посуда в серванте, схватила с тумбочки будильник и, прижав его к богатырской шее, приняла позу толкательницы ядра. — Кандидат в мастера, четвертое место на профсоюзах (имелось в виду первенство профсоюзов. —
— Что — я? — не понял Ложкин.
— Бориска у нас тоже спортсмен. — Мать появилась из-за двери. — Шашист. Сейчас готовится к соревнованиям…
— Шашист? Ну ты, свекровка, и сказанула! — Ока обернулась к матери и захохотала. — Что за занятие для мужика! Вот ядро — дело другое. А то — шашки! Эх, интеллигентишка! А это че? — она подошла к книжному шкафу. — Ты, Борька, че, это все читаешь? Господи, разве это для мужика занятие? Гол-стру-орси. Сомерсхерт Моём… И не слышала никогда… Ну, я пошла, мне на тренировку пора. Я, пожалуй, еще как-нибудь зайду. Вообще ты, Борька, вроде ничего мужик. Что-то в тебе есть. Извиняйте, ежели что не так. Я баба прямая, люблю все сразу высказывать… — Она подхватила мощной пятерней примерно полтора огурца и удалилась.
— Бориска, извини, — пробормотала мать. — Я хотела как лучше… Ты хотел увидеть какую-нибудь Нонну…
— Не какую-нибудь, а ту самую, — ответил Ложкин. — Ту самую. Единственную.
Зазвонил телефон. Ложкин бросился к нему и снял трубку.
— Да, Нонна, это я, — сказал он. — Да, нам необходимо встретиться. Завтра в семь в кафе? Договорились. До свида…
Тут мать выхватила трубку.
— Что-то ваш сын не то говорит, — услышала она голос замначальника ЖЭКа. — Пытается мне зубы заговорить. А я все равно требую: плату за квартплату надо уплатить. Своевременно и в срок.
— Так мы это всегда и делаем, — примирительно сказала мать.
— Ну-ну, — смягчился замнач. — И в этот раз не забудьте.
— Петушкова пришла! — обрадовалась Нонне старушка-библиотекарша. — А я вам тут кое-что приготовила.
Она пошарила где-то внизу и выложила перед девушкой несколько книжек в новеньких глянцевых переплетах.
— Вот. Вадим Игнатьев. — «Катафалк», Семен Козинак. — «Каждый день — выходной!» — романы. Игорь Варягов. «Шарф земной» — стихи. Андрей Мурай. Поглядите на фотографию — приятный какой старичок. «Литературные пародии» — первая книжка.
— Спасибо, Пуля Пулитцеровна, — поблагодарила старушку Нонна. — Это как-нибудь в другой раз… Нет ли у вас трудов профессора А. А. Перемычкина?
— Как же нет! — заулыбалась добрая библиотекарша. — Только выбирай. Вон — целая полка. «Ужин для чемпионов», «Товарищ бутерброд», «Честно о чесноке», «Отваривание яиц в домашних условиях и на производстве»…
— Можно я возьму все? — попросила Нонна. — Понимаете, мне очень нужно.
— Ладно, — согласилась работница культуры, — я запишу, но как же вы все это донесете?
— А я сегодня не одна, — Нонна показала в сторону стеклянной двери. — Вон, в вестибюле, видите, у зеркала блондин сидит. Он меня ждет.
Старушка надела очки и внимательно оглядела вестибюль.
Он был пуст…
Нет, Нонна вовсе не разыгрывала добрую старушку. Борис Ложкин, человек, придуманный Нонной и вместе с тем существующий реально и даже живущий теперь в одном с ней городе, стал девушке настолько б л и з к и м, что все чаще ей начинало казаться, будто он и впрямь рядом с ней (и с Ложкиным, мы знаем, творилось то же самое).
«Надо же, сколько этот Перемычкин написал!» — удивлялась Нонна, с трудом подтаскивая огромную связку книг к трамвайной остановке. — И все придется теперь внимательно прочесть, раз это так важно для Бориной мамы.
Трамвай подкатил почему-то совсем пустой. Нонна вошла и удобно устроилась у окна. За стеклом замелькали дома, машины, фигуры пешеходов. На улице зажигались фонари, и водитель тоже включил освещение в вагоне.
— Нет-нет, тут занято, — предупредила Нонна какого-то парня, вознамерившегося сесть рядом с ней (место Бориса, который замешкался у билетной кассы!).
— Нельзя же быть таким впечатлительным! — сказала Нонна Ложкину. — Ты что — действительно вообразил, будто мы с мамой вчера на кухне поссорились, да еще кричали друг на друга, топали ногами, а потом вцепились друг другу в волосы?! Да как ты мог такое придумать, Боря! Просто мама очень вежливо извинилась передо мной и попросила еще чуточку подогреть тебе молоко и слегка добавить масла на булку. А потом она извинилась еще раз и переменила приготовленное мною блюдце на другое. Вот и все. И никто меня не выгонял, что ты? Просто мне было пора — я и так почти все время у тебя, могут и выписать из общежития…
— Так вы не ссорились! — обрадовался Ложкин. — А я-то и в самом деле…
— С кем это вы здесь разговариваете, Боря? — спросил Ложкина директор магазина, появляясь в кладовой. — Вы ведь, кажется, пошли за особопрочным аквариумом для рыбок пираний. Покупатель ждет, нервничает, а вас все нет и нет.
— Не смейте перебивать меня, когда я разговариваю! — неожиданно крикнул на начальника Ложкин. — И никакой я вам не Боря. Извольте называть меня по имени-отчеству!
Он сильно топнул ногой, споткнулся и чуть было не упал вместе с аквариумом. Испуганный директор подхватил посудину и тут же исчез.
— Эй, девушка, — водитель трамвая осторожно дотронулся до плеча Нонны, — кольцо, приехали!
— Извините, — отозвалась Нонна, — мы немножко заговорились и пропустили свою остановку. Если можно, сейчас возьмем новые билеты и поедем обратно.
Скважина расхаживала по общежитию и всем сообщала:
— А Петушкова, чернявенькая такая из тридцать третьей, знаете, — тю, тю! — Старуха подкручивала у виска подагрическим пальцем. — Сама с собой разговаривает.
Женщины досадливо морщились и обходили сплетницу стороной. Тем не менее весть скоро распространилась по всем этажам.
— Врет Скважина! — дружно не соглашались девушки, жившие с Нонной в одной комнате. — Нонка иногда вслух думает — привычка такая. Читает она много, выписывает — вроде как в кулинарный готовится.
Когда же слухи улеглись, девушки решили поговорить с Нонной без обиняков. Та, как и обычно, сидела, обложившись книгами, и вполголоса читала, стараясь лучше усвоить содержание.
«Возьмите кастрюльку в правую руку, а яйцо — в левую…» — наставлял непосвященных знаменитый профессор А. А. Перемычкин…
— Нонна! — не выдержала старшая из девушек, дородная и влюбчивая тридцатилетняя кладовщица Тамара. — Вот у меня, например, есть Василий, так его все видели, и ты тоже. И Егора моего многие знают. От Петра я тебе письма показывала. Андрей меня часто с работы провожает, да и Степан что-то последнее время зачастил в гости с братьями. А у Маринки, — она кивнула в сторону второй девушки, худенькой работницы карамельного цеха, — Павлик, например. Так его никому и показывать не надо. Есть он, да и как ему не быть, ежели Маринка чуть не каждый вечер от него с синяками возвращается!
Она маленько перевела дух.
— Ты уж извини нас — люди на тебя обращать внимание стали. Как ты с пустым местом разговариваешь и Борисом его называешь. Нету никакого Бориса — выдумала ты его. А веришь в свою выдумку все больше и больше… Смотри, не доведет тебя она до добра…
Улыбнулась Нонна, книжки свои захлопнула, с места вскочила и обеих девчат расцеловала.
— Спасибо вам, милые, за заботу. А сейчас давайте-ка лучше обдумаем наше рацпредложение: как же организовать на фабрике участок по выпуску сахарных петушков?
Профсоюзное собрание, как ему и полагалось, затягивалось. Уставшие за день работницы давно уже перестали перебрасываться шуточками и сидели в некрасивых позах, обмякнув и откинувшись на спинки стульев. Отстояв положенное, уходили с трибуны прочитавшие свои бумажки докладчики. На смену им поднимались новые.
Поднялся, когда пришла очередь, и Арнольд Арнольдович Дзибель.
— Конфетный цех, неуклонно наращивая выпуск продукции, — заговорил он, — полностью обеспечил спрос населения на батончик соевый. С учетом имеющихся запасов на каждого жителя нашего города приходится сейчас по шесть и две десятых килограмма батончиков в день. Это свидетельствует о высоком…
Дзибеля сейчас никто не слушает, но смотрят на него все. И все видят сейчас то, что раньше подглядела лишь пронырливая уборщица Скважина. Видят, что не сводит своих васильковых глаз начальник цеха с молоденькой конфетчицы Петушковой и обращается он сейчас только к ней одной, а голос начальника подрагивает, — знать, не то хочет сказать он ей, ой, не то! Совсем потерял начальник цеха осторожность!
И действительно, назавтра они встретились в кафе.
Народу в кафе было немного, и Ложкин занял удобный столик в углу зала. Нонна появилась через несколько минут, благоухающая, свежая, села рядом и погладила его по руке.
— Уже столько тебя знаю, — улыбнулась она, — а сейчас вдруг ощущение, что мы видимся впервые.
— И у меня то же самое, — коснувшись ее руки губами, признался Борис Кондратьевич.
— Не занято? — подсел к ним какой-то тип с рыжеватыми усиками.
— Занято! — Ложкин стукнул по столу кулаком.
— Ах, занято? — прищурился усатик. — Выйдем поговорим?
— Выйдем! — решительно отозвался Ложкин, хотя достаточно хорошо представлял себе, каким будет разговор.
— Боря! — Нонна схватила его за руку. — Мы уже расстаемся?!
— Прошу прощения, Нонна, — сказал Ложкин. — Это займет буквально пять минут.
Потом Ложкин мыл под краном слегка распухший нос (а распух он у него впервые в жизни), вспоминал усы незнакомца, вдруг сделавшиеся из рыжеватых красными, и его испуганный голос, повторявший:
— Ну, не будем больше, дорогой. Ты мне все объяснил — я все понял.
И только Нонна ничего не замечает. Она сидит, полузакрыв глаза, и губы ее чуть шевелятся.
— Ты устал и издергался, — говорит сейчас Нонна Ложкину, — тебе нужно отдохнуть и рассеяться. К тому же мы нигде не бываем. Вот и пойдем завтра вечером в кафе!
— Я не слишком долго? — спросил Борис Кондратьевич у Нонны, войдя обратно в зал.
«Он это или не он? — мелькнуло у Нонны. — Я и не знала, что Боря такой решительный».
— Знаешь что, Нонна? — сказал Ложкин. — Давай кутить!
Маленькое отступление: неделю назад в магазин, где работал Ложкин, поступили импортные аквариумы производства одного из филиалов знаменитой фирмы «Адидас», снабженные адидасовскими эмблемами. Товар разошелся моментально, причем каждый из покупателей считал своим долгом отблагодарить продавца за то, что он не спрятал столь желанную вещь под прилавок. Ложкин, разумеется, отказывался от всяких благодарностей, кроме устных, но покупатели, уходя, успевали-таки засунуть деньги в карман его пиджака. Так они там и пролежали. Но сегодня они пришлись так кстати — ведь всю зарплату Борис Кондратьевич отдавал маме, а тех восемнадцати копеек, что остались у него с обеда, на вечер в кафе явно не хватило бы…
— Вот! — Ложкин выложил на стол кучу денег. — Будем кутить! Я угощаю. Эй, официант! Бутылку шампанского! Салат из квашеной капусты! Что значит «нет?» Приготовить!
Он все удивлялся и радовался неизвестно откуда взявшейся у него решительности.
Нонна тоже была восхищена.
«Я считала, что у моего Ложкина только один недостаток, а у него вообще ни одного», — думала она.
Ложкин придвинулся поближе к Нонне и… обнял ее! Поступок был для него почти исключительный. Но Ложкин чувствовал, что сегодня он способен на все то, на что раньше у него недоставало духу. У него за спиной будто выросли огромные крылья — то ли птичьи, то ли самолетные. Он решил, что сам откроет шампанское, и открыл его, не выплеснув ни капли.
— Нонна! — слова Ложкина опережали его мысли. — Я сегодня так счастлив! Я держу твою руку в своей! Я расквасил нос этому цинику! Я подозвал официанта и сделал заказ! Я сам открыл шампанское! Нонна! Сегодня мой день! Нонна, послушай, — сердце Ложкина билось все сильней. — Нонна! Недавно я выполнил… я выполнил… — он задыхался от уже наступившего счастья и от ожидания счастья еще большего, — я выполнил просьбу — отвез аквариум в один мотель-кемпинг… И заве… заведующий сказал, что можно в любой день… с кем угодно… хоть на сутки… хоть на двое… Я вызываю такси!
В мотеле-кемпинге Ложкина помнили, и им без лишних вопросов предоставили уютную комнатку, всю полезную площадь которой занимала огромная, но тоже уютная кровать.
За окном как-то по-весеннему шумели сосны, смачно лопался лед на близлежащем озере. Ложкину все было радостно, даже небольшое пятно на потолке умиляло его. Беспорядочно вертелись в его голове тип с покрасневшими усами, такси, шампанское, официант…
И Нонна! Рядом была Нонна!
Это было счастье.
— Где ты был? — спросила мать, когда Ложкин в половине девятого утра вернулся домой. В квартире пахло валерьянкой и многими другими медикаментами.
— Я же предупредил, что не приду ночевать, — ответил Ложкин. — Сегодня суббота… — Усатик, официант, такси, салат все еще вращались у него в голове, но уже чуть помедленнее.
— Еще бы ты не предупредил! Что это — от тебя разит вином?! А нос? Отчего у тебя распух нос? Где ты был?
— Нос распух оттого, — Ложкину все еще было весело, хотя веселье его чуть потускнело, — нос распух оттого, что на меня с шестого этажа упала копченая камбала. А был я… Был я вдвоем с Нонной… Мы…
— О боже! — Мать всплеснула руками. — Опять! Опять эта Нонна!
— Мама, замолчи! — сказал Ложкин.
— «Замолчи!» — вскрикнула мать. — Господи! До чего дожила! Единственный сын стал хамить! Он сказал матери «замолчи»!
— Извини, мамочка, — Ложкин стал на левое колено. — «Замолчи» — это я ляпнул, не подумав. Сорвалось с языка. А с Нонной мы были в мотеле…
— Ну ладно, в мотеле так в мотеле… Иди отдыхай…
Она дождалась, пока сын уйдет в свою комнату, а потом сняла трубку телефона.
— Василий Аркадьевич?
Всему городу была известна семья Перемычкиных. И это неудивительно. Редко из какой семьи выходят сразу три профессора. А из семьи Перемычкиных вышло. Младший, Григорий Аркадьевич, был ректором Института торговых ресурсов, где в свое время учился Ложкин. Средний — Аркадий Аркадьевич — был руководителем НИИ теории питания, автором многочисленных брошюр и статей. А со старшим из братьев мы сейчас познакомимся.
Веселье в образцовой специализированной амбулатории душевного здоровья (№ 1) было в полном разгаре.
Тут у читателей может возникнуть некоторое недоумение: во-первых, что такое специализированная амбулатория душевного здоровья, а во-вторых, по какому поводу там веселье? Ответим сначала на второй вопрос. Веселье было по поводу дня рождения бессменного руководителя амбулатории знаменитого психиатра Василия Аркадьевича Перемычкина, давнего друга семьи Ложкиных. Стол был уставлен безалкогольными напитками, а время, разумеется, было уже нерабочее. Все пациенты, поступившие в этот день, были уже вылечены. Сам виновник торжества кружился в каком-то искрометном танце, который он привез из очередной зарубежной командировки. Согласно правилам этого танца, кавалеры должны были подкидывать ноги до уровня плеч. Надо сказать, что никому, кроме Василия Аркадьевича, это не удавалось.
Именно в этот момент Вера Андреевна Ложкина и ее сын Борис Кондратьевич вошли в амбулаторию. Перемычкин их заметил и приветливо замахал рукой:
— Вера Андреевна! Боря! Скорее в круг! Присоединяйтесь!
— Мы по делу, — ответила Вера Андреевна. — Я вам звонила, по какому.
— А, вспомнил, вспомнил. — Лицо Перемычкина приняло серьезное выражение, и, извинившись перед танцующими, он подошел к Ложкиным. — Даже в день рождения дело — главное.
— Ой, я забыла, что у вас день рождения, — смутилась мать.
— Да-с. Восемьдесят два стукнуло.
— И не думаете на покой?
— Вера Андреевна, — сказал Перемычкин, — давайте условимся: если вы еще раз зададите мне этот вопрос, мы поссоримся. На покой? А мое детище — единственная в мире специализированная амбулатория? Я лечу больных за полчаса. Полчаса теплого задушевного разговора — и больной исцелился. Только одного из десяти приходится класть в стационар… Амбулатория без меня остановится! Прекратится! Сгинет, черт побери! А я как без амбулатории? Я, знаете, могу себя нормально чувствовать только тогда, когда мне нужно ежедневно приходить на работу! Я должен ходить на совещания! Я обязан отчитываться перед райздравом! И так далее. Мне восемьдесят два, а я обязан, должен, понимаете? И именно это придает мне силы. Да у нас на будущую пятилетку такое запланировано! Новый корпус будем строить. Как же все это без меня? Кое-кто скажет: восемьдесят два стукнуло, так чему же тут радоваться?! А я радуюсь! Это же прекрасный возраст! Мне и восемьдесят три будет, и восемьдесят четыре (кстати — приглашаю). Мне восемьдесят два, а я хожу на дискотеки. Был, кстати, на одной недавно. Название «Бодрость», диск-жокей Чашин. Думал, хоть потанцую, а оказалось… Такая скучища. Чуть анализы не заставили сдавать! Мне восемьдесят два, а я хожу на все выставки. Если, конечно, время остается. Мне восемьдесят два, а я… Но об этом спросите у моей жены! — Оборвав монолог, он коротко хохотнул, неуловимым медицинским движением щекотнул Веру Андреевну так, что та ойкнула, а потом взял Ложкина под руку. Они медленно прошлись по коридору, зашли в какую-то дверь и вышли из другой так же под руку. При этом костюм психиатра не претерпел никаких изменений, а Ложкин оказался переодетым в больничную пижаму.
— Дело, и впрямь, зашло далеко, — шепнул матери Перемычкин. — Амбулаторные методы тут не помогут. Придется поместить его в стационар.
— До свидания, мама, — сказал обмякший Ложкин. — Если позвонит Нонна…
— Не волнуйтесь, Боря, — посоветовал психиатр и опять повел Ложкина по коридору — к двери с надписью «Стационар».
Через полтора месяца, довольно улыбаясь, Перемычкин вывел Бориса из стационара (оба были в костюмах) и подвел к ожидавшей в приемной матери.
— Никакой Нонны нет и не было, — четко отвечал Ложкин на все вопросы.
Прославленный врач Василий Аркадьевич Перемычкин, как всегда, сделал свое дело безупречно.
А еще через месяц состоялась свадьба Ложкина и Зои, с которой мать познакомила его по рекомендации профессора Перемычкина. За столом сидели Авенир Семенович, три брата-профессора, Кондратий Корнеевич Ложкин, специально приехавший на свадьбу за четыре троллейбусных остановки.
Сосед сверху — поэт Игорь Никитич Варягов — прочитал специально написанную оду в честь молодоженов (потом она была напечатана в двух его сборниках). Зоя была счастлива, Вера Андреевна была счастлива, все были счастливы. Был ли счастлив Ложкин? Какое это имеет значение, если вокруг столько счастья?
Письмо из села Петушки-на-Палочках в деревеньку Чистые Труды сначала летит самолетом, потом едет поездом и только после этого попадает в двуколку почтальона, по совместительству возчика, деда Евгения.
«Петушковой опять от родителей», — отмечает про себя дед и бережно кладет письмо поверх газет и журналов.
Кобыла запряжена, можно бы и ехать, но дед Евгений не торопится. Он — артист и поэтому ждет, пока соберется публика. Мальчишки, охочие до развлечений, уже давно здесь, сейчас подойдут и зрители постарше. Бывают среди них и приезжие. И тогда дед старается вовсю.
Искусству пантомимы, конечно, никогда дед Евгений не учился, но исполняет свои сценки ничуть не хуже профессиональных артистов, которых видел в деле на экране телевизора.
Для начала дед, как всегда, изображает пульверизатор. Он изо всех сил надувает живот и щеки, вытягивается, как может, и застывает так на несколько секунд. Потом быстро выбрасывает руку и хлопает себя по макушке. Воздух с шипением выходит из сомкнутых губ деда, его тело обмякает, клонится к земле, глаза медленно закрываются. Все — баллончик опустел. Мальчишки, хоть и видели это по многу раз, заразительно хохочут, улыбаются и старшие, и только один, незнакомый деду человек, белесый, с глазами цвета василька, смотрит серьезно и даже как-то печально.
«Видать, сплоховал я где-то! — мелькает у деда Евгения. — Ну, ничего, сейчас я тебя раззадорю!»
На очереди сценка «пьяница». Мгновенно встрепав остатки волос и сделав бессмысленную рожу, дед «покупает» пломбирный стаканчик, выковыривает из него мороженое, наливает водку, залпом ее выпивает, после чего съедает на закуску стаканчик. Хохочет, как всегда, благожелательно настроенная публика. Не смеется только приезжий.
И тогда, пропуская большую часть программы, дед переходит к коронному своему номеру — изображает спортсменов, как их показывают по телевизору в замедленном повторе. Вот — метатель молота, чей снаряд улетел куда-то за пределы стадиона; вратарь, в падении пропускающий мяч в ворота; прыгун, не поладивший с планкой.
Мальчишки давно уже на земле от хохота, смеются во весь голос и взрослые, улыбается, наконец, и приезжий.
«Ладно, будет на сегодня! — решает дед Евгений и, слегка раздосадованный неполным успехом, лезет в телегу. — Пора ехать!»
Дорога до Чистых Трудов неблизкая, и дед Евгений всегда рад перекинуться словом со случайным попутчиком, но таких неразговорчивых, как этот, с васильковыми глазами, дед еще не встречал.
— Еду купаться в реке, загорать на берегу, ходить за грибами, пить парное молоко, есть овощи с грядки, — разом ответил незнакомец на все вопросы и замолчал так, будто его рядом и не было.
«Не очень-то и хотелось!» — обиделся дед, состроив незаметно рожу из пантомимы «Натовский генерал», и стал разговаривать с самим собой. Сказал, что речки в деревне нет, протекает ручей — по колено в самом глубоком месте, что грибы в лесу еще не появились, парного молока достать можно, если уговорить бабку Ирину — она держит козу, — ну, а насчет овощей — это, конечно, пожалуйста, если желание таковое имеется.
Не обращая и дальше особого внимания на неудачного попутчика — так, для себя, — дед помянул и жителей деревеньки. Люди это сплошь пожилые, заслуженные, умеют и разговор поддержать. Молодежи почти нет. Вот в прошлом году приехала только одна молодайка с грудным ребенком. Петушкова Нонна. Уважительная к старикам и к сельскому труду приучена…
Удивленная кобыла остановилась, повинуясь незнакомым рукам, туго натянувшим вожжи.
— Извините, пожалуйста, — седок спрыгнул в придорожную пыль. — Дальше я дойду пешком.
«Однако, — качал остаток пути головой дед Евгений, — однако…»
А перепавший смятый рубль аккуратно разгладил и сунул за пазуху — пригодится!
— Спасибо, дедушка Евгений, — поблагодарила старика Нонна.
— Дай, думаю, предупрежу, — забормотал тот, — уж больно он какой-то странный, вроде как не в себе — взял и спрыгнул…
Малыш крепко спал. Попросив бабку Ирину присмотреть за ребенком, Нонна накинула платок и вышла из избы.
Она торопливо шагала по проселку, стараясь в неверных лучах заходящего солнца увидеть там, вдалеке, силуэт приближающегося человека.
Он показался из-за поворота, Нонна побежала, и тот человек тоже побежал ей навстречу.
Нонна остановилась, и он медленно подошел к ней.
— Вы?! — не поверила себе Нонна.
— Я, — ответил ей Дзибель.
Нонна повернулась и пошла обратно. Арнольд Арнольдович Дзибель шел следом, отставая на полшага.
Дед Евгений, не без опаски пустивший к себе жильца, не мог надивиться происшедшей в человеке перемене. Арнольд Арнольдович охотно беседовал с ним, от души смеялся над дедовыми перевоплощениями, шутил сам и даже показал деду несколько карточных фокусов. Дед был от постояльца в восторге, вот только общались они редко: почти все время Дзибель проводил с Нонной.
Не в силах сравняться с Нонной на прополке, Дзибель, умаявшись, ложился со стоном на траву и прятал голову в лопухи, зато березовые поленья колол куда сноровистее ее и траву для корма козе скоро косил уже не хуже.
Вечерами они сидели у ручья или гуляли.
— Кладовщица Тамара из вашей комнаты удачно вышла замуж, — рассказывал Арнольд Арнольдович. — Сначала за Василия, потом за Егора, а Марине кто-то показал несколько приемов борьбы, и теперь уже она ставит синяки своему Павлику.
Нонна смеялась.
— Ну, а на производстве как? — спрашивала она, если Дзибель вдруг замолкал:.
— Выпуск батончиков временно приостановили, — перечислял Арнольд Арнольдович, — в карамельном цехе внедряется импортная линия по выпуску сахарных петушков… Очень нужны специалисты… Уборщицу Артезианскую уволили и судили за хищение продукции. Оказывается, регулярно выносила шоколад.
Они смотрели, как солнце опускается за горизонт, потом Дзибель провожал Нонну до дома и шел беседовать с дедом Евгением, который давно уже с нетерпением поджидал его.
Ягод было много.
Они набрали корзинку и присели отдохнуть на поляне. Дзибель чертил прутиком по-песку, Нонна баюкала заснувшего у нее на руках ребенка.
— Вы уехали тогда так внезапно, — сказал Дзибель, — и даже адреса не оставили, но я все равно знал, что найду вас.
— Тихо! — Нонна приложила палец к губам. — Не разбудите малыша.
— Отпуск кончается, — еле слышно проговорил Дзибель. — Надо возвращаться… Нам надо возвращаться.
Он улыбнулся.
— Вот только комната у меня очень запущенная, одному вовек не убраться. Зато просторно — для троих в самый раз.
Выпрямившись, он смотрел на Нонну.
Налетел легкий порыв ветра, и верхушки сосен над ними зашумели.
— Нужно идти, — склонившись над ребенком, сказала Нонна, — а он не хочет просыпаться.
Дзибель взял малыша на руки и осторожно зашагал к деревне. Нонна шла на полшага позади и несла полную корзинку ягод.
Михаил Городинский. Автор рассказов, повестей, пьес и киносценариев. Сатирические произведения Городинского звучат со сцены в исполнении Сергея Юрского, Геннадия Хазанова и многих других актеров.
— Скажите, Миша, какая же причина толкнула вас к перу и бумаге?
— До тридцати толкала мечта стать писателем. Потом — надежда остаться человеком.
— Что-нибудь в окружающей действительности вызывает у вас искренний раскатистый смех?
— Собственная персона. Особенно на карусели.
Приятно, когда люди много знают. Однако бывают такие знания, которые в науке и производстве не употребишь, в деньги, предметы модной одежды и сытного питания не преобразуешь. А долго держать такие знания в себе тоже глупо и даже невыносимо. Ведь на то и знания, чтобы ими делиться.
Может, это мне попалась такая электричка, такой вагон, сплошь набитый исключительно знающими людьми. Или просто одни сидели, а другие, наоборот, стояли или уже почти лежали, что тоже весьма способствует выходу наружу всяких знаний.
— Вы, конечно, извините, — довольно вежливо не выдержала одна женщина, как только мы отъехали, — но так храпеть, как храпит ваш муж, или кто он вам, неприлично. Он не у себя в постели. И тем более не у себя в поезде.
— Во-первых, я его впервые вижу и слышу, — ответила невинная, глядя на крупную мужскую голову, лежавшую на ее плече, — а во-вторых, если уж на то пошло, у вашего ребенка будет завороток кишок. Я не считала, но, пока мы едем, он слопал семь с половиной котлет. Так нельзя!
— Господи, ну что за люди! — присовокупила свое знание третья. — «Завороток», «кишок», слова-то какие! Ну, съел больной ребеночек у больной мамы восемь котлет, на то и детство. Нельзя быть такой злой! И конечно, извините, но так красить губы… Вы, случайно, не маляр?
— А вы-то чего суетесь! — заметил парень с транзистором. — Неужели поговорку не знаете: «Две собаки дерутся, третья не лезет».
— Попрошу вас не обижать собак, — кинул ему мужчина, ласково поцеловав в губы своего пса, — и еще раз требую: сделайте потише свою шарманку! Я не обязан слушать эти дикие вопли!
— А я бы на вашем месте сидела и не чирикала, — включилась девушка, ехавшая с парнем, — сами без намордника едете, а еще вякаете!
— Боже, что они сделали с русским языком! — всплеснула руками старушка, — «вякают» часы, а не люди…
— Бабуля… Или у вас такие часы, или у вас такой склероз, — оторвавшись от книги, улыбнулся человек напротив. — Часы звякают, а не вякают. Звя-ка-ют. А еще часы могут бить, звонить, тренькать, играть разные мелодии и куковать.
— Говнюк! — со знанием дела сказала румяная толстуха с ведром цветов. — Все книги перечитают, лишь бы место не уступать! Наркотик бесстыжий!
— Да мы и так вам все уступили! — пустила свои знания на защиту интеллигенции женщина у окна. — Вот вы теперь права и качаете! Из грязи — в князи, минуя все остальные стадии! Постои́те, княжна, постои́те!
— Да сама ты… княжна! — процедил кто-то сзади.
— Между прочим, любовь и сострадание к простым людям всегда были лучшими чертами нашей интеллигенции. Такие вещи надо помнить, — сказал старичок в соломенной шляпе.
— Вы, дядечка, только не обижайтесь, — приняла эстафету следующая, — но, кроме дырки в носке, никаких доказательств вашей интеллигентности я что-то не вижу. И, только не обижайтесь, не такой вы старый, чтобы ездить без передних зубов.
— Тоже мне красотка выискалась! — вступил другой. — Сидит и провизионной сумкой обмахивается! Веер, веер надо носить, если такое потоотделение!
— Да и вам бы, кстати, не мешало… хотя бы разок в месяц дезодорантом, а лучше хлорофосом… а то, знаете… — зажимая платочком нос, высказалась следующая.
— Ой, родненькая, ты как ребеночка-то запеленала! — точно заразившись жаждой правды и справедливости, запричитала бабка в середине вагона, — он-ить у тебя не дышить! Рази так можно, доченька! Дай-кося научу…
— Да оставь ты людей, Мироновна! — гордо глядя в окно, заметила ее соседка. — Ты вон своего нехристя пеленала-пеленала, грудью до десяти лет кормила, последние деньги ему отдавала, а он даж под амнистию не попал!
Казалось, тот мужчина с крупной головой уж ничего не знает и знать не хочет, кроме крепкого здорового сна. Но тут и он на мгновение пробудился и, зевнув, сказал своей соседке:
— Да кто ж так плечом-то дергает! И что у тебя за плечо такое, прямо не понимаю… Не ешь ни черта, что ли…
Вот так мы и ехали, обмениваясь хлынувшими как из ведра знаниями. Толком никто ничего не знал. Но чего-нибудь каждый знал обязательно и, как нынче водится, прямо и без утайки делал свой посильный вклад в общую сокровищницу правды и гласности. Похоже, не осталось ни одной пассажирки или пассажира, которому не указали бы на его внешние и внутренние недостатки и упущения. Лично я узнал в тот день, что так никто не стоит. Вообще никто на свете вот так не стоит. Только я и больные страусы. Еще я узнал, что мое молчание в такой обстановке есть душевная подлость. Так молчат только те, кто едет без билета и не в ту сторону. Наконец, я узнал, что с моим лицом вообще больше нельзя ни жить, ни ездить, с ним мне надо что-то срочно делать, и если я не сделаю сам, мне прямо сейчас с удовольствием помогут.
Сумма добытых совместно знаний была так велика, что из электрички выползали медленно, с трудом переваривая полученную информацию и впопыхах выкрикивая друг другу последние наказы и напутствия. Некоторые даже на привокзальной площади все еще утоляли и утоляли эту нашу неистребимую жажду во что бы то ни стало научить, исправить и улучшить другого. Чтобы когда-нибудь, чтобы хоть разок в жизни проехаться в нормальном вагоне, среди людей исключительно красивых, ароматных, заштопанных, умеющих правильно сидеть, стоять, вдыхать, выдыхать и, главное, не вякать, когда тебя учит знающий человек, среди точь-в-точь таких, каким каждый из пассажиров представляется самому себе.
Полгода назад в нашей местной газете в разделе «Новости мировой культуры» появилась небольшая заметка. Сообщалось, что на международном конкурсе старинной музыки имени Генделя первую премию получил талантливый музыкант Мартын Комаров, игравший на редком инструменте виола да гамба. Победа далась тридцатипятилетнему виртуозу нелегко, в жаркой схватке с англичанином, бельгийцем, шведкой и двумя китаянками. «Радостно вдвойне, — писала газета в заключение, — что свои первые шаги к вершинам мастерства Мартын Комаров сделал в нашем родном городе Клопове».
Конечно, клоповчане с большим удовлетворением восприняли такое сообщение. Долго гадали, что же означают таинственные слова «виола да гамба» и в конце концов сошлись в мнении, что «виола» — это сыр, а «да гамба» — это то, что творилось в городе в позапрошлом году, когда его давали.
В следующем номере один музыковед, по фамилии Силкин, известный прежде своими очерками из зала суда, страстно писал, будто не только Мартын Комаров своим талантом и вообще крайне счастливой судьбой всецело обязан родному городу, его славным культурным традициям, но и сам Гендель. Наши читатели так привыкли доверять своей единственной газете, что никаких сомнений это не вызвало. Законная гордость за знаменитых своих земляков и на этот раз перевесила присущую клоповчанам страсть к истине.
Ну а теперь, когда крики, восторги затихли, и Комарова с Генделем оставили в покое, разрешите рассказать одну историю.
В музыке я не специалист. Работаю шофером. Чего греха таить, мы, шофера, в искусстве никогда особенно не разбирались, тянулись и тянемся, можно сказать, к чему угодно, только не к искусству. И тем удивительнее, что наше искусство почему-то изо всех сил тянется именно к нам, шоферам, и, похоже, до нас уже дотянулось. Видимо, так ему легче. Мне, во всяком случае, из всех искусств понятнее всего рыбная ловля.
Однажды лет десять назад я рыбачил недалеко от города на одном глухом озерце. Дело было в ноябре. Сумерки. Холодюга. Дождь со снегом. Вдруг за кустами какой-то шорох. Ни зверей, ни птиц в окрестностях нашего промышленного Клопова не встречали уже тогда. Как-то весной прилетели с юга несколько наивных грачей, но в тот же день улетели обратно. Словом, звук был какой-то странный, и я решил, поглядеть, в чем дело. Взобравшись на пригорок, я раздвинул кусты и увидел следующую картину. На бережке лежала кучка одежды. Подальше, у самой воды стоял совершенно голый человек. К бледной груди он крепко прижимал предмет замысловатой формы, который я принял за неизвестную мне рыболовную снасть. Только зачем ему понадобилось догола раздеваться?.. Хотя рыбаки — народ одержимый и, когда не клюет, готовы на любые уловки, чтобы привлечь внимание своенравной рыбы. Через мгновение, попробовав ногой воду, незнакомец сказал: «До свидания, дедушка!» — и, прижимая странную снасть к груди, стал медленно входить в озеро. Я пригляделся. Ни дедушки, ни бабушки, ни пустой бутылки поблизости не было. Зайдя по колено, рыбак-новатор остановился и дико затрясся от холода. Приговаривая: «Ну давай же, давай, жалкий трус!» — он сделал еще несколько шагов, но когда студеная вода дошла ему, так сказать, до ватерлинии, не выдержал, залпом выскочил на берег и, схватив свою одежду, исчез.
Через неделю я рыбачил на том же месте. Когда стемнело, послышался шорох, и, раздвинув кусты, я увидел ту же загадочную картину. Голый рыбак опять попрощался с дедушкой, решительно зашел по ватерлинию и с криком: «Какое же ты ничтожество!» — выскочил на берег.
— Что, земляк, не клюет? — спросил я, вылезая из кустов. — Подкармливать надо.
— Кого… подкармливать?.. — стуча зубами, пугливо отступая, переспросил незнакомец.
Был он молоденький, худущий и очень жалкий. А такие печальные сиротливые глаза я встречал у рыб, но никогда не видел у рыбаков.
— И давно здесь рыбачишь? — спросил я.
— Рыбачу?.. Я здесь не рыбачу, я здесь топлюсь, — застонал человек.
— Ну, это ты зря, это ни к чему… — начал было я.
— Умоляю, оставьте меня в покое! Я знаю все, что вы скажете. Ну поймите же, наконец, у вас своя жизнь, а у меня своя. Я не лезу в вашу, так хоть за это дайте мне спокойно расстаться со своей! Я лишний в этом мире, мне здесь нечего делать, и не говорите мне, что так не бывает! Просто вам этого не понять! Прошу вас, умоляю, пожалуйста… не появляйтесь здесь… ну хотя бы еще неделю!
Почему-то меня больше поразило не что он говорит, а как говорит. Так вежливо и, главное, цензурно ко мне давно не обращались. Особенно озадачила редкая по красоте фраза: «Умоляю, оставьте меня в покое». У нас в Клопове мужики выражали эту просьбу совсем иначе.
Время было позднее. Я собрал манатки и пошел домой. В ушах стояла странная речь. Я впервые слышал, чтобы кто-то считал лишним себя, а не другого.
Человек я не шибко впечатлительный, но некоторое время про рыбалку, про то озерцо боялся даже вспоминать. Только к февралю немного отошел, и вот в субботу решил попробовать, конечно, не там, а в другом месте. Собираясь, я обнаружил, что дома нету моей антикварной жестяной коробочки с заветными крючками и блеснами. Видно, впопыхах я оставил ее под кустом на том проклятом озере. Делать было нечего. В коробочке осталось все мое богатство, и, прихватив на всякий случай пузырек с нашатырем, я отправился туда. По мере приближения к злому месту, для смелости, я все громче пел, а под конец уже просто орал любимую песню «Эх, полна, полна моя коробочка!..» Это помогало. Кое-как добравшись по снегу до берега, понюхав нашатыря, я огляделся и… Господи… он неподвижно стоял в проруби. Правда, вода была ему уже по грудь.
— Ну, что, родненький, все никак? — крикнул я.
— Никак, — равнодушно оглянувшись, ровным ледяным голосом ответил родненький.
— Так вылезай! Замерзнешь!
— Да нет, — сказал он не шелохнувшись, — кажется, я стал моржом.
Он сделал под водой ловкое движение, вынул руку, в которой трепыхалась рыбка, спокойно эту рыбку слопал и запил водой.
Уж вот тут я не выдержал. Видно, на нервной почве, но хохотал я так, что в конце концов улыбнулся и он.
В тот памятный день он рассказал мне, что зовут его Мартын, а его таинственную снасть еще интереснее: виола да гамба. Оставил ему ее и завещал на ней играть его дед, деду — его дед, и так далее. Научиться играть на этой штуковине его угораздило в пять лет, и с тех пор жизни без нее и без старинной музыки он себе не представляет. Клоповчане же, как он убедился, наоборот, представляют себе любую жизнь, но только не жизнь с такой музыкой. В школе он не пил, не курил, не ругался. Это одноклассники еще кое-как терпели, но когда узнавали, что он еще играет на виоле да гамба… Так что поучиться ему пришлось почти во всех школах нашего города. Потом он поступил в музыкальное училище, но вскоре вынужден был уйти, так как имел абсолютный слух, а это никак не входило в расчеты преподавателей, у них сразу рушилась вся многолетняя методика обучения. Как раз в это время по просьбе трудящихся наш популярный ресторан «Отдушина» сделали безалкогольным. Понятно, оркестр оттуда сразу убежал, потому что играть для трезвых никогда не пробовал. Мартын, чтобы заработать на жизнь, устроился играть туда, играл один вечер, после чего был уволен по коллективной жалобе посетителей. Посетители писали, что идут в ресторан с мыслью отдохнуть и развеяться, а набуздаться минералки и повеситься они могут и дома. Какое-то время Мартын играл в центральном кинотеатре перед сеансами. Но публика не совсем верно поняла его намерения. Кинолюбители, особенно старушки, становились в очередь кинуть ему мелочь, а у кого медяков не было, прямо во время исполнения требовали дать им сдачу. Гордый Мартын не мог вынести такого унижения, тем более, что все деньги у него отбирал киномеханик. В полном отчаянии он пришел к тому самому музыковеду Силкину, кормившемуся репортажами из зала суда. Издерганный полуглухой Силкин, выслушав Мартына и его игру, прикрыл поплотнее дверь и спросил:
— Скажите честно, юноша, сколько у вас судимостей?
— Нисколько… — ответил обалдевший Мартын.
— И вам этого мало?! — изумился Силкин. — Живите и радуйтесь! Поверьте мне, бывалому музыковеду, есть вещи поважнее, чем музыка!
Целый вечер Силкин стращал его всякими жуткими судебными историями, после чего посоветовал Мартыну стать реалистом, не портить себе жизнь и как можно быстрее жениться на его сорокалетней дочери, у которой было двое детей, но зато ни одной судимости. Становиться реалистом Мартын не хотел или не мог и прямо оттуда пошел на озеро.
— Вот и все, — сказал Мартын, закончив свой веселенький рассказ.
Он решительно направился к проруби, и мне показалось, что на этот раз у него может получиться.
— Погоди, Мартын! — бросился я к нему. — Погоди, я знаешь чего пришел… Ну-ка, сыграй… сыграй…
Я по-быстрому расчистил место, поставил поудобнее свой ящик и силой усадил на него отчаявшегося музыканта. Медленно, как во сне, он достал из-под снега смычок, взял да гамбу, подышал на струны, сказал: «Здравствуй, дедушка…» — и…
Ну, что вам сказать? Я думал, что будет страшнее. Во всяком случае, уж ничего такого, чтобы за это довести человека до самоубийства, я не обнаружил. Звуки были тихие, печальные, незнакомые, в чем их смысл и польза, я не понимал, но в конце концов разве в этом дело, и разве Мартын был в этом виноват?
— Колоссально, — сказал я, когда он кончил, — это кто?
— Перголези, — объяснил Мартын.
— Я так и думал.
— Правда, красиво?
— Очень, — сказал я и, чтобы сделать ему приятное, добавил: — Знаешь, не хуже ансамбля АББА.
Услыхав про АББУ, которая в те годы не только накрепко связала клоповскую молодежь с мировой культурой, но заменяла ей и всю отечественную, гордый Мартын встал и опять пошел в прорубь. Догнал я его уже у самой воды, вернул и силой усадил на место.
— Давай! Перголези! — потребовал я.
…В общем, продолжался этот месячник средневековой музыки весь мой отпуск. Я удил. Мартын играл. Уж не знаю, о чем думал, что испытывал он, а я в те дни впервые узнал незнакомое и, знаете, приятное чувство, когда от твоей вроде бы ничего не стоящей грошовой милости отогревается, теплеет, оживает чья-то, пусть совсем чужая и непонятная, душа.
— Ну-ка, этого… Коперарио… — кутаясь в тулуп, просил я.
— А что-то, дружок, давненько мы с тобой не слышали Дарнеля… — давал я очередную заявку, и он наяривал своего Дарнеля.
В марте, когда уже вовсю пригревало солнышко, окрепший Мартын в последний раз сыграл мне Оттетера, которого я особенно полюбил, и, попрощавшись, ушел. В Клопове я его больше не видел, где он, что он — не знал, но почему-то не сомневался, что Мартын жив, здоров и для кого-то звучит его да гамба.
Прочитав заметку в газете о его победе, я, конечно, обрадовался. Только вот пожалел, что международный конкурс проводился не в проруби, где наш музыкант был бы просто вне конкуренции.
Вот, собственно, те незначительные подробности, которые мне хотелось добавить к официальным сообщениям.
И последнее. Боюсь, у кого-то сложилось впечатление, будто я какой-то там необыкновенный самоотверженный человек, способный часами слушать Перголези и свой законный отпуск угробить на Дарнеля и Коперарио. И что Мартын Комаров, чьим именем музыковед Силкин уже предложил назвать наше музыкальное училище, ресторан и кинотеатр, чем-то обязан именно мне. Нет. Своим, так сказать, возрождением он в первую очередь должен быть обязан клоповской рыбе. Это она, родимая, едва уловив неслыханные прежде звуки, моментально шалела, и то ли из любопытства, то ли в знак протеста сама выбрасывалась на лед. Так что, если бы не те каждодневные сказочные уловы, за которые хочется особо поблагодарить товарищей Габриоли, Гастольди, Фрескобальди… я не уверен, что дальнейшая судьба Мартына Комарова сложилась бы так удачно.
Вы работали когда-нибудь старшим инженером по эксплуатации в Парке культуры и отдыха? Я понимаю, в сорок лет это не густо, но на свежем воздухе, среди качелей, каруселей, среди скульптур дискоболов и девушек с веслами не хочется думать о смысле жизни, судьбе, удаче и других щекотливых вещах. Ну, а если случается, я иду в павильон кривых зеркал, — там есть одно замечательное зеркало, в котором я становлюсь узкобедрым двадцатилетним юношей с густой копной пшеничных волос и ростом метр восемьдесят два, а благодаря какому-то оптическому эффекту рядом с моим изображением в зеркале появляется длинноногая блондинка, так не напоминающая мне известных. Если понадобится, приходите, только пораньше утром, я вам открою.
В моем ведении карусель, колесо обозрения, пневматический тир, качели, огромные дубовые шахматы, из которых систематически крадут ладью. И еще конюшня. Это — небольшая комнатка, смежная с моим кабинетом. Там живут два шотландских пони. Говорят, что пони редко доживают до двадцати лет, но моим, по-моему, не меньше шестидесяти. Почему-то я их стесняюсь. Эти тихие интеллигентные лошади-травести; иногда мне кажется, что они все понимают и молчат по каким-то им одним известным причинам. С девяти до пяти, позванивая колокольчиками, они неторопливо бегают по парку — катают детей. Глядя на них, я всегда думаю: почему какие-то тунеядцы-обезьяны превратились в людей, а эти тихие трудяги-пони, практически задаром работающие всю жизнь, — нет? Если бы это случилось, то, наверное, мои пони играли бы где-нибудь в Шотландии на виолончелях.
В нашем парке тихо и немноголюдно. Прошлой весной гигантским королем из уже упомянутых дубовых шахмат какому-то гражданину проломили голову (якобы за то, что он сделал ошибку в ферзевом гамбите), и король фигурировал на следствии в качестве вещественного доказательства. Но такое случается редко. Лето прошло спокойно. Наступила осень — мое любимое время года, когда карусели заносит желтыми и красными листьями, когда качели поскрипывают на ветру, а пони в конюшне тихо мечтают о чем-то своем, лошадином, заветном.
В конце ноября директор собрал наш коллектив по поводу ежегодного праздника «Веселая зима».
— Что будем делать? — спросил директор.
— Как всегда. Блины, — сказала буфетчица.
— С чем блины? — спросил директор.
— По традиции. С портвейном.
— М-да, — сказал директор, — где наша удаль? Если приедет высокий гость, который никогда не видел нашей зимы, что он почувствует? Он почувствует удаль?
Мы молчали. В нашем маленьком парке не хватало средств для ремонта каруселей. Качели не красились лет двадцать. Утки в тире падали еще до выстрела. Каждый год урезалось количество овса для пони. Чтобы заменить в дубовых шахматах украденную ладью, я систематически платил плотнику из своего кармана. Максимум, что мы могли, это блины со сметаной, которую из кефира и цинковых белил замечательно готовила наша буфетчица. На большую удаль у нас просто не было средств.
— Нужно что-то исконное, — сказал директор. — Нужно катание на тройках с бубенцами.
— Бубенцы будут, — сказал бухгалтер.
— У нас есть кони? — глядя на меня в упор спросил директор.
— У нас есть пони, — сказал я.
— Сдюжат? — спросил директор.
— Пони пожилые и инфантильные, — объяснил я, — в них нет удали, скорее наоборот. На первом же километре им станет плохо.
— Все свободны, а вы останьтесь, — сказал директор.
Я остался. Он говорил о патриотизме, о сложном международном положении, о каком-то Федоре Степановиче из главка, о неуклонном росте поголовья скаковых лошадей. Потом он сказал, чтобы я пошел и подумал.
Прошел месяц. Мы готовились к празднику: заливали водой горки, расчищали дорожки, подкрашивали стенды и транспаранты.
Как-то утром меня снова вызвал к себе директор. Он был возбужден, как юноша-жених перед первой брачной ночью, он барабанил пальцами по своему совершенно чистому, без единой бумажки столу.
— Они едут! Завтра будут у нас! — сказал он радостно. — Запрягайте!
— Кого запрягать? — спросил я.
— Кого хотите, того и запрягайте! Мы их так прокатим, что они запомнят на всю жизнь! Идите и запрягайте!
Я ушел. Я заглянул в павильон кривых зеркал и дольше обычного стоял у замечательного своего зеркала.
Утром следующего дня ровно в одиннадцать часов к домику дирекции парка, звеня бубенцами, подкатила тройка. Она лихо тащила свежесколоченные сани, покрытые зеленой скатертью. Коренным шел наш слесарь-водопроводчик Николай, мужчина тридцати семи лет в тулупе и в валенках, с непокрытой головой. Первой пристяжной была Анна Михайловна, еще не старая женщина с филологическим образованием, работавшая у нас методистом по культмассовой работе. Она то и дело поправляла вязаную шапочку и очки. Вторым пристяжным в своем югославском пальто реглан, в полуботинках и в ушанке шел я. Через пару минут появился директор. С ним были два гостя. Гости были маленькие, если один из них встал бы на голову другому, они навряд ли дотянули бы до нашего директора.
Увидев тройку, директор, как ни в чем не бывало, подошел к коренному, потрепал его по шее, пощекотал за ухом, достал из кармана кусок сахару и засунул его Николаю в рот.
— Садитесь, товарищи, — очень гостеприимным жестом пригласил директор.
Гости переглянулись, забрались в сани, а директор прилег у них в ногах.
— Пошла, залё-отная! — громко, протяжно, всеми легкими налегая на «ё», крикнул директор.
Коренник Николай заржал, и мы рванули.
Должно быть, это был красивый бег. Мы шли каким-то неизвестно-новым аллюром. Пристяжная Анна Михайловна семенила, явно не поспевая за коренным Николаем, который шел великолепно, ровно, гордо вытянув вперед голову и шею. Если вам когда-нибудь доведется бежать пристяжным справа, советую не сильно забирать в сторону, чтобы не сбить ход, старайтесь держаться поближе к коренному, но и не очень жмитесь к нему, а то затопчет. Первые двести метров мы прошли благополучно. Директор пел «Эх, мчится тройка почтовая», сентиментальная Анна Михайловна тихонько подпевала. Я размышлял о жизни, о том, что в сорок лет уже не выбираешь, где и кем бежать, и не задумываешься, стоит ли бежать вообще. Самое удивительное, думал я, что ко всему привыкаешь. И в этом довольно диком положении пристяжного уже начинаешь находить даже какие-то приятные ощущения, а побегав так пару дней, месяцев или лет, наверное, совсем привыкнешь и не будешь уже чувствовать ничего.
В конце первого километра коренной Николай стал довольно часто вынимать из тулупа бутылку портвейна и прикладываться. После здоровенного глотка он радостно ржал и резко ускорял ход. Это выматывало. Анна Михайловна уже не пела, она бежала теперь молча и лишь изредка восклицала, как бы звала: «Второе дыхание, приди, приди…» Вдруг Николай резко рванул влево и, увлекая всех за собой, понесся сумасшедшим галопом. Он остановился у гастронома, сам быстренько распрягся, сказал седокам: «Одну минутку, товарищи!», исчез, но скоро явился с оттопыренным тулупом, впрягся, заржал, и мы понеслись дальше. Вторую бутылку он выпил в два приема и стал резко сдавать. Некоторое время он еще шел, с трудом волоча ноги, потом, обращаясь к Анне Михайловне, которую последнюю сотню метров мы тащили на руках, сказал: «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли, Анна Михайловна?» — и встал. Вернее, лег. Наш директор между тем страстно рассказывал гостям, что катание на тройках — это еще далеко не самое удивительное, и приглашал приезжать летом. Мы выпрягли Николая, уложили его на скамейку и остаток пути кое-как доплелись вдвоем.
Директор вызвал меня через пару месяцев.
— Летом устроим охоту на медведя, — глядя на меня в упор, сказал он.
У нас в парке не было медведей.
— Сдюжим? — спросил директор.
Я молчал. И чувствовал, как шерсть на моей холке становится дыбом.
Страна Италия была хоть и красивая, но мучительная.
К вечеру от жары, бдительности, экономии и быстрой ходьбы скопом Пилюгин нещадно уставал. Скинув сандалеты, вытянув наконец натруженные об Неаполь ноги, он прилег.
Его соседа по гостиничному номеру оленевода Бельдыева ела ностальгия. Первые дни он еще как-то держался и в Риме во время экскурсии даже задал вопрос экскурсоводу: он спросил, знает ли она, как запрягать оленя. Во Флоренции он купил мыльницу, блесну и, с рук, тамошнего мотыля, после чего совсем потерял интерес и занемог. Прошлой ночью Пилюгин проснулся от какого-то странного звука. Бельдыев сидел на полу, курил самокрутку, свернутую из тысячелировой бумажки, раскачивался и тоненьким голосом напевал: «Нарьян-Мар, Нарьян-Мар, городок невелик и не мал…»
Теперь Бельдыев лежал на спине поперек кровати и что-то шептал на своем северном языке.
Пилюгин мгновенно заснул и стал видеть сон, который приснился ему в первую же ночь этого заграничного путешествия и снился с тех пор даже наяву. Он видел густой домашний борщ с островками сметаны и кусок черного хлеба, который можно есть и не считать угробленные лиры. Вот-вот должны были появиться домашние пельмени с маслом и перцем, но вместо этого в дверь номера громко постучали, и, не дожидаясь ответа, вошел старший их туристической группы.
— Собирайтесь, товарищи, — громко сказал старший, — нам дали «добро» на стриптиз!
Пилюгин ничего не понял, но слез с кровати и стал собираться.
— Поднимайтесь, Бельдыев! — сказал старший. — Мы идем в ночной бар!
— Не хочу бара, хочу Нарьян-Мара… — складно проскулил маленький Бельдыев.
Старший хотел что-то объяснить, но передумал, снял Бельдыева с кровати, всунул его в одежду, крепко взял обоих туристов под руки и повел вниз, в холл отеля, где дремали остальные мужчины группы.
— Товарищи! — разбудил старший. — Мы оказались первой туристической группой, которой доверили просмотр здешнего стриптиза. Вы, конечно, понимаете, что в связи с этим на нас ложится. Все ли готовы правильно увидеть это уродливое явление?
Мужчины молчали.
— Товарищи! — продолжил старший. — Вот как, по-вашему, должен человек гордый, непримиримый, уверенный в завтрашнем дне отреагировать, если чуждая ему женщина на чужбине под чуждую ему музыку будет снимать с себя чуждую ему одежду? К тому же не просто так, а за деньги?
— Он должен подойти и сказать: «Зря стараешься, подруга! Надевай все обратно и возвращайся в семью!» — предположил рыжий турист из Воронежа.
— Неправильно, — сказал старший, — это грубо и не по-европейски. Они подумают, что вы человек с узким кругозором и у себя в Воронеже никогда не видели стриптиза. Давайте рассмотрим аналогичный случай. Вот вы стоите у себя дома у окна, а в окне напротив стоит и смотрит на вас обнаженная женщина. Ваши действия?
— Ну, стою еще полчаса, а потом ухожу.
— Куда уходите?
— В другую комнату. Там у меня тоже окно, только побольше.
— И что вы при этом чувствуете?
— При этом я чувствую уверенность в завтрашнем дне.
— Вы за кого меня принимаете? — яростным шепотом спросил старший.
— А вы за кого меня принимаете? — переспросил турист из Харькова.
Вообще этот харьковчанин был какой-то подозрительный. В Риме неожиданно выяснилось, что он знает, когда и кем основан этот город.
— Не пойду! — вдруг решительно заявил турист Мамаладзе из Батуми. Руки и губы у него дрожали. — Я никуда не пойду…
— Это еще почему? — поинтересовался старший.
— А я не уверен, что правильно отреагирую. Я человек специфический, южный. Без пищи неделю могу. Без воды пять дней могу. Без женщины, конечно, тоже… некоторое время дня могу… Но нахожусь, как сказать… в этом… в приподнятом настроении.
— Не может быть и речи, Мамаладзе! Вы же знаете, какая обстановка в мире! А мы тут оставим вас одного, да еще в таком настроении…
Старший вскинул левую руку, посмотрел на часы, вскинул правую, посмотрел на вторые часы, выстроил всех по росту, пересчитал, загибая пальцы, затянул на Бельдыеве ремень и скомандовал: «Вперед!»
В ночном баре тихо играла музыка. Народу было мало. Подскочивший итальянец указал на свободные места у самой эстрады, которая пока пустовала и находилась в полумраке.
— Там вам будет хорошо, — объяснил он на ломаном русском.
— Нет, нет, спасибо, нам будет лучше вон там, — сказал старший на таком же ломаном, и группа четким строевым шагом двинулась в дальний конец зала.
Размещались недолго. Минут сорок. Правильнее всего, конечно, было бы посадить спиной к предстоящему стриптизу всех. Но столики были круглые и, как ни пробовали, кто-то все равно оказывался лицом, в лучшем случае — боком. Наконец, после многочисленных передислокаций, группа закрепилась на следующих позициях: Мамаладзе из Батуми располагался к эстраде строго задом. Всякая его попытка обернуться и даже просто пошевелиться была обречена на провал, так как слева его вплотную поджали оленеводом Бельдыевым, а на правом фланге — больно умным туристом из Харькова, возможные шевеления которого, в свою очередь, ограничивал Пилюгин — он был посажен так, что между ним и харьковчанином не оставалось никакого зазора. Бельдыева подперли рыжим воронежцем. Лицом к передовой сидели: семидесятипятилетний хлопкороб Толетбаев из Туркмении в тюбетейке и старший. Смугленький официант принес меню.
— Что-то сегодня ничего не хочется, — сразу выразил общее мнение старший, поспешно откладывая меню в сторону. Он сделал официанту знак, улыбнулся и объяснил: — К сожалению, бамбино, мы все за рулем…
— Причем за одним, — добавил словоохотливый воронежец.
— Так что будьте добры шесть порций содовой. Без виски! — заказал старший и, чтобы, не дай бог, не принесли наоборот, дважды повторил что без чего.
Официант поклонился и пошел прочь, но его окликнул турист из Харькова.
— А я, пожалуй, оставлю автомобиль здесь и обратно поеду на такси, — заявил он, — в общем, принесите-ка мне коктейль…
Какой вкус у виски без содовой, Пилюгин не знал. Но содовую без виски он, оказывается, с детства пил на улицах родного Нижнего Тагила за одну копейку, а чаще — за удар по автомату кулаком. Однажды с женой Любашей они стучали по автомату так, что вылетели даже лед и соломинка.
Содовую цедили молча. Сжатый до абсолютной неподвижности Мамаладзе не моргая глядел на Толетбаева, как будто раздеваться должен был хлопкороб. Старенький Толетбаев в ожидании стриптиза то и дело вскидывал упадавшую вниз голову и ловил свою тюбетейку. Бельдыев выуживал из бокала и посасывал ледяные кубики, выплевывая их обратно и, как доктор, приникая к соломинке ухом, слушал звуки в бокале. Воронежец не отрываясь глядел в бокал харьковчанина.
Пошел уже второй час ночи, и Пилюгин чувствовал жуткую усталость. Такого напряжения не было даже в прошлом году во время рекордной плавки, когда двое суток без сна к отдыха он провел у мартена. Все эти итальянские дни он чувствовал себя человеком, которому за свои восемьсот пятьдесят рублей доверили беречь какую-то страшную тайну. И еще эти чертовы лиры, лиры, лиры… Куда лучше, спокойнее было с рублем, что каждое утро, кроме субботы и воскресенья, выдавала жена Любаша. Сейчас у Пилюгина оставалось единственное желание: как-то пережить этот стриптиз, перемочь завтрашний день, а послезавтра живым или мертвым сесть в поезд, который повезет их домой.
Он уж, было, подумал, что пронесет, что ввиду позднего часа или болезни этой стриптизерки чуждое явление отменили. Но вдруг где-то сзади зажегся свет, сбоку захлопали, и музыка стала громче.
Мамаладзе напрягся, ноздри его вздулись, на шее выступили вены.
— Блондинка, — сказал он, — я спинным мозгом чувствую — блондинка!
— Тощенькая, да к тому же в возрасте. Не на что смотреть, — объяснил старший и достал из кармана полевой бинокль.
Харьковчанин тем временем отсосал из бокала очередную порцию и так проворно и лихо, что никто опять не успел опомниться, повернулся со стулом на сто восемьдесят градусов.
— Так, мужики, сейчас будет платье снимать, — обрадовал он.
— Ну и пусть снимает, — тихонько сказал воронежец. Он манипулировал соломинкой и в конце концов как бы невзначай сунул ее в бокал харьковчанина. После этого, так же как бы невзначай, припал к соломинке ртом. Золотистый коктейль стал быстро убывать.
— Осталась в неглиже, — продолжал комментировать харьковчанин.
Слову «неглиже» почему-то жутко обрадовался Бельдыев. Он вдруг захлопал в ладоши, громко засмеялся, но старший тут же засунул оленеводу в рот горсть ледяных кубиков из его же бокала.
— Ну, а сейчас… — торжественно оповестил харьковчанин.
— Слушай, дорогой, — взмолился Мамаладзе, — я тебя не как садиста, я тебя как человека прошу, не мучай… Хочешь, летом ко мне в Батуми приезжай, я тебе койку бесплатно — ну, за два рубля в сутки сдам… только помолчи, дорогой…
Пилюгин смотрел на сладко спящего Толетбаева. Нарастающий за спиной стриптиз и удушье от накрепко затянутого галстука рождали в утомленном мозгу страшные картины. Сомкнув веки, он сразу увидел вокзал в Нижнем Тагиле, бескрайнюю толпу родственников, соседей, горожан. Они запрудили платформу, железнодорожные пути, привокзальную площадь. Он представил, как тесть и свояк извлекают его через окно вагона и по-быстрому тащат на руках в сторону родимого дома. «Пока-аж, чего приве-ез?!!» — стонет людское море. «А ну поберегисссь!!» — рокочет теща, пробивая путь. У дома его кладут на скамеечку: «Отдохни с дороги, Колюня…» И он одиноко лежит на скамеечке у родимого дома, ему тихо воркуют голуби мира, а в доме под итальянскую мелодию, что разучил на баяне свояк, Любаша, теща, сестра, детишки, племянники, соседи и другие одаренные синхронно скидывают свои и примеряют заграничные вещи. «Я ж говорила! Я ж говорила! — плачет навзрыд Любаша. — Его в наш лабаз нельзя посылать, не то что в Италию!» «Эй, турист, ты на кого брал?!» — орет теща. «Я ж как лучше хотел, как лучше…» — тихо лопочет Пилюгин, но его уже подхватывают на руки и ногами вперед по-быстрому несут на вокзал, суют в окно и закидывают следом его чемоданы. «Меняй размеры, турист!» — хором кричат люди, упираясь в поезд и неумолимо толкая его в сторону Италии…
Чтобы отогнать этот кошмар, Пилюгин сморгнул, достал из кармана бумажку, где крупными печатными буквами были написаны заветные размеры и роста. И тут он увидел, что совсем рядом с их столиком улыбается, изгибается и зовет руками обнаженная женщина.
Итальяночка в самом деле была не ахти. По всем основным показателям примерно так в четверть его жены Любаши. Потайные ее места прикрывали два кусочка голубой материи.
Пилюгин с облегчением отметил, что никаких постыдных желаний, да и вообще желаний, у него не возникло. В общем, как эта дамочка ни старалась, как ни обольщала, в этот решающий момент из наших не дрогнул никто. Даже харьковчанин — и тот не улыбнулся, не говоря уже о свежезамороженном, сильно побелевшем Бельдыеве.
Женщина, однако, не уходила. Она все еще вставала в позы, казавшиеся ей пикантными, зазывала танцевать, но лицо у нее сделалось жалобное, и тушь потекла…
— Финита! Финита контракто! — вдруг запричитала она. — Мужчино индифферентно! Мужчино абсолютно индифферентно! О миа импресарио! Финита! Финита!
— Ясное дело, — перевел воронежец, — волчьи законы. У нас бы до пенсии стриптизила себе потихоньку, никто бы слова не сказал!
— Финита! Финита! — продолжала стонать итальяночка, но вдруг махнула рукой, приблизилась к столику и по-русски зашептала: — Едва концы с концами свожу! До каждой получки у соседей стреляю! Детишек двое, муж к другой ушел, кобелино… Понимаете, ни раздеть, ни надеть нечего! В чем хожу, то и снимаю! Не губите, соколики! Не дайте пополнить многочисленную армию итальянских безработных!
Мамаладзе вздохнул, достал кошелек и вытряхнул на стол всю валюту. Пилюгин тоже полез в карман, где оставалось в аккурат теще на сомбреро. Ему было жаль итальяночку. Он всегда жалел женщин, детей, малых животных и угнетенные народы планеты.
— О мама миа! — вновь застонала итальянка и в такт музыке стала рвать на себе волосы. — Ну при чем тут деньги! Неужели на этом свете не осталось ни одного мужчины!
Все взоры устремились на старшего.
— Вопрос серьезный, надо решать, — сказал он наконец, — какие будут предложения?
— Предлагаю кандидатуру Бельдыева, — сказал воронежец, — заодно и оттает.
Все поглядели на заиндевевшего оленевода.
— Не, пофигурастее надо, — сказал старший, — итальянка настырная попалась, неровен час, обнажиться заставит.
— Ну, тогда, конечно, предлагаю кандидатуру Мамаладзе, — предложил воронежец.
— У меня самоотвод, — сказал Мамаладзе и покраснел.
— Престо! Престо! — умоляла итальяночка. — Сколько можно, музыка скоро кончится, нельзя ли побыстрее?!
— Мы, гражданочка, побыстрее не умеем, — строго сказал воронежец. — Вот прения закончим. Потом проголосуем. Тогда и вам заключительное слово дадим. Предлагаю кандидатуру глубоко начитанного товарища из города Харькова.
— К сожалению, друзья, у меня стенокардия, — сказал харьковчанин, положив руку на сердце, — висцеральная форма, вегетативное расширение правого желудочка, атероматозное изменение сосудов и экссудативный плеврит.
— Это уж как водится, — усмехнулся воронежец, — у прямых людей, так у тех и болезни прямые: перелом оконечностей, стригучий лишай, белая горячка, с перепою… Ну, а как интеллигенция, так сразу авторемонтное изменение сосудов…
Наступила тишина. Старший поглядел на Пилюгина. Сколько помнил себя Николай Пилюгин, нет-нет, да на него глядели вот так: вдруг бережно, вдруг ласково, выручай, мол, дорогой наш товарищ Колюня, спасай цех, спасай план, спасай что-либо, ибо настал час что-либо спасать, ты ж, Колюня, не из тех умников, что будут обсуждать, выкобениваться, искать виновных…
— Давай, Николай Васильевич, — как-то вдруг хорошо, по-свойски сказал старший, — если что, мы тебя с тыла прикроем.
Под мелодию Адриано Челентано он неторопливо преодолел полутемный зал. Достигнув эстрады, повернулся лицом к публике и вежливо поклонился. Повеселевшая итальяночка пританцовывала рядом и влюбленно глядела на своего спасителя. Она по-детски хлопала в ладоши, смеялась и всячески призывала мужчину снимать пиджак. Некоторое время Пилюгин стоял в нерешительности, потом взял ближайший стул, поставил его на эстраду, снял пиджачок купленного специально для Италии в кредит костюма и аккуратненько, чтобы не помять, повесил его на стул. Снявши затем по ее призыву галстук, он почувствовал колоссальное облегчение и, с трудом сдерживая радость, стал ждать дальнейших указаний. Старший из дальнего угла показывал что-то руками, но понять что не было возможности, Пилюгин еще пару секунд стоял, потом крепко плюнул, скинул прилипшую рубашку, майку и с криком: «Эх, бляха-муха!» — пустился в пляс. Под музыку Челентано он заделывал матросский танец «яблочко». Его большое здоровое стосковавшееся по свободе тело подпрыгивало ввысь, отбивало чечетку, уходило вприсядку, а счастливая итальяночка маленькой павой скользила вокруг, помахивая, как платочком, чем-то голубеньким.
Арбуз, как известно, не такой уж деликатес, вещь вполне демократическая, хорошо утоляет жажду и взбадривает человеческие почки. Арбузы в наших краях почему-то тоже не растут, а иногда привозят их осенью из Астрахани. И вот как раз в начале осени в местной газете появилось гордое сообщение, что отгружена в вагоны и движется именно в нашу сторону целая партия астраханских арбузов. Встречайте! Вскоре на улицах и площадях появились зеленые загоны, у которых, ожидая привоза, уже дежурили первые бабульки. Прошла неделя, вторая, третья, но арбузов чего-то не было. Смельчаки прямо, а некоторые даже вслух говорили о бесхозяйственности и воровстве. Беременные женщины и интеллигенция, как всегда, склонялись к мнению, что все не так безнадежно, надо еще раз обождать, — может быть, арбузы катятся к нам из Астрахани своим ходом.
Однажды вечером окрестную тишину нарушили какие-то громкие крики и дикая беготня. Землетрясений в наших краях не бывает. Испанских карнавалов, слава богу, тоже. Разве что изредка кого побьют, но по причине полного отсутствия в городе социальных корней хулиганства, о чем было раз и навсегда объявлено несколько лет назад, никто в таких случаях на улицу не выбегает, хоть убивай. В общем, все свидетельствовало о пожаре, пока не раздался пронзительный вопль:
— Дуська, буди детей, бежи на угол, арбузы дают!
Конечно, смешно и глупо, когда с людьми в мирное время случается такая истерика. Уж без чего, без чего, а без арбуза еще никто не умирал, и сознательный интеллигентный человек обязан побороть в себе и это желание. Сажусь я, значит, обратно к телевизору. Минуту сижу, вторую, третью… И чувствую, творится со мной что-то неладное. То ли, знаете, атлантической селедки переел — ее в прошлом году ночью давали, то ли внешнеполитический обозреватель Сейфуль-Мулюков так на меня подействовал… В общем, случилось со мной какое-то помутнение. Голубого экрана, считай, не вижу, смысла мировых событий не ощущаю, а только трагически понимаю, что если не съем сегодня на ночь немного арбуза — все, Сейфуль-Мулюкова больше не увижу.
Рву, значит, на угол, занимаю очередь и только после этого замечаю, что прибыл не совсем до конца одетый. То есть в трусах и босой. С одной стороны, конечно, неловко, как-то неинтеллигентно и, главное, ногам в лужах холодно, — того гляди, заморозки вдарят. А с другой… обстановка в очереди такая, что если пойти одеться, потом ни за что не признают, даже если поклянешься и обратно до трусов разденешься. Стою. Многие, надо сказать, тоже не при галстуках. Да к тому же темень, светятся только луна в небе и золотые зубы у продавца во рту. Ну, народ, как всегда, строит разные догадки. Мол, почему это взяли моду торговать ночью, когда ни шиша не видно и особенно легко обсчитывать, и что вообще творится, вроде бы все люди вокруг понятные и одинаковые, а наша торговая сеть и кооператоры — это прямо какая-то особенная исключительная нация, состоящая из одних террористов. Тогда какой-то волосатый мужчина в пижаме начинает философствовать и говорить, что ничего подобного, их ведь к нам вместе с начальством не с Уругвая на парашютах забрасывают, а это самые что ни есть наши братья и сестры, и даже выдвигает ужасную гипотезу, будто мы сами во всем виноваты, не имеем культуры и чувства собственного достоинства, что крайне на руку всяким авантюристам и негодяям. Все, конечно, жутко обижаются, начинают кричать философу, что он здесь не стоял и стоять не будет, обзывают его уругвайцем, пытаются хватать за грудные волосы и вытолкать наружу. Но этот философ оказывается умнее, чем сперва подумали. Он лягает кой-кого локтем, при этом несколько раз громко и, главное, понятно выражается, чем сразу снимает с себя подозрение и даже завоевывает симпатию. Очередь, тем временем, уже приближается к загону, где вовсю шуруют передние, выбирая нужный экземпляр. Все, конечно, затихают, готовясь к такому роковому моменту, кроме одной непримиримой женщины. Позабыв, что из верхнего и нижнего платья на ней имеется лишь одна ажурная комбинация, и что эта комбинация даже в спокойном состоянии не всегда прикрывает ей коленки, эта женщина, негодуя на поведение передних, то и дело резко вздымает вверх руки, чем сильно радует задних, среди которых встречаются и дети. Но их здорового смеха она не слышит, потому что заглушает его своим криком:
— Не корову покупаете! За который взялся, тот и бери! Гляди, гляди чего делает! Все арбузы перепахал! Селекционер! И еще к грязному уху прикладывает! А ну ложи на весы! До утра, что ли, стоять будем?! — все орет эта русалка.
Но отчасти, насчет коровы, я с ней был даже согласен. Голодных и нищих теперь нету, в конце концов, не на всю жизнь арбуз выбираешь, за который взялся, тот и бери. Тут очередь еще немного продвинулась, загон уже рядом… Ну, мне один давно приглянулся, я его цап — и на животе держу. Держу, значит, я свой арбузик и слышу, как сзади какая-то женщина шепчет:
— Ты, — шепчет, — Вася, такой, как у этого кривоногого дядьки, не бери, такие всегда неспелые, он у него абсолютно без попочки, а ты ищи с попочкой…
Ну, я, конечно, тут же кидаю своего бесполого на место, немного вхожу на четвереньках в загон, хватаю с попочкой… А тетка опять своего науськивает:
— Этот, — говорит, — рахитичный дяхан снова взял арбуза-мужчину, а ты ищи тетку, арбузиху, они всегда более сладкие, у них обычно из попочки еще торчит такой хвостик…
Я, конечно, кидаю своего бесхвостого обратно, падаю в загон, где уже ползает человек двадцать, и начинаю в полной темноте искать особь женского рода, да чтобы с попочкой, да еще с хвостиком. А тут как раз та непримиримая женщина в комбинации в клетку запрыгнула, на верхние арбузы легла, визжит и, наподобие крота, к нижним ход пробивает. Чувствую, надо вылезать, пока руки не отдавили. Вылезаю, значит, наружу, ополаскиваю в луже ноги и приближаюсь к весам, где творится форменное безобразие. Этот молодой продавец швыряет государственные арбузы на государственные весы и, пользуясь нулевой видимостью, выдумывает и выкрикивает цены, исходя исключительно из своих материальных потребностей. Кто-то робко пытается возмущаться и даже набирается духу спросить, почем килограмм, но продавец обижается, отнимает у любопытного арбуз, пуляет его в клетку и бойко торгует дальше. Наконец подходит моя очередь. Тут продавец глядит на меня, видимо, решает упростить процедуру, поэтому мой арбуз на весы уже не кладет, а сразу говорит:
— Четыре шестьдесят.
Во мне просыпаются собственное достоинство и жгучая жажда справедливости.
— Пожалуйста, повторите, — говорю я, — что-то я ночью плохо слышу.
— Тогда шесть двадцать, — орет мне в ухо продавец и добавляет: — И считаю до трех. Или берешь, или я тебя, летучую крысу, сдаю в милицию за появление в общественном месте в мятых трусах.
И я с отчаянием вспоминаю про свой внешний вид, и слышу сзади знакомый ропот: «Гражданин, не морочьте продавцу голову, он и так устал!» — и на счете «два» ухожу домой. Я слышу, как хрустит под моими пятками первый ледок, и ощущаю внутри пустоту и стыд за свое дикое, невесть откуда взявшееся желание поесть арбуза. За эту странную мечту.
Что и говорить, человек я не сильный. Я не герой. В подобных случаях мне легче уйти, остаться одному и даже попытаться убедить себя в том, что тыква с хвостиком, которой при свете оказался мой арбуз, тоже хорошо утоляет жажду и взбадривает почки.
Но, к счастью, есть и другие. Это сильные, цельные люди, они пишут куда следует об этой варфоломеевской ночи, об унижении, вымогательстве, хамстве, синяках и потерянном в загоне белье. Они требуют навести порядок и защитить от беззакония, с которым они столкнулись при покупке астраханских арбузов.
И вот через несколько дней я иду по улице и вижу совершенно иную картину. Все перестроилось. На том же самом месте при ярком солнечном свете продают арбузы. Продавец прежний, только после той ночи золотых зубов у него стало больше, и выглядит он как-то гуманнее, не рычит и даже поправляет отвалившийся ценник, где черным по белому выведено: «1 кг. — 30 коп.» Рядом стоит большой симпатичный милиционер, он зорко следит, чтобы продавец не обижал покупателей, а покупатели не ныряли в загон с ногами и головой. На стене между милиционером и продавцом висит большое, издали заметное объявление: «Вниманию населению! В соответствии с постановлением Горисполкома торговля арбузами производится с вырезом. Вырез осуществляется по первому требованию покупателя». При виде таких явных перемен к лучшему сердце мое наполняется радостью, и я решаю купить себе настоящий полноценный красный сахарный арбуз.
Очередь, конечно, немного скучает, но в целом сходится на мысли, что по-новому, с вырезом и милиционером, жить, конечно, лучше: не надо мучиться, слушать, трещит арбуз или нет, часами гадать, мужик он или баба и где у него задница и хвостик.
И вот мы уже почти не суетимся, почти спокойно и гордо движемся вдоль загона, стиснув зубы, берем что попало и неумолимо приближаемся к весам. При этом мы с любовью и надеждой глядим на милиционера, чьи погоны, высокий рост и, главное, пистолет на боку гарантируют осуществление нашего суверенного права на вырез. После той прошлогодней селедки меня все еще мучает жажда, и я предвкушаю, как, придя домой, отрезав громадный кусман, как мальчишка, нырну с головой в эту сочную сладкую мякоть. И вдруг, когда передо мной остается только один молоденький паренек, наш милиционер потягивается, смотрит на часы, поворачивается и быстро уходит по тротуару в сторону отделения. Очередь издает изумленный вдох, цепенеет, мы понимаем, что оказались в ловушке, и, пока наш сержант не скрывается за углом, мы глядим ему вслед, как обманутая женщина с детьми глядит вслед навсегда уходящему мужчине. Многие уже начинают бросать свои арбузы и прыгать в загон, а продавец, вконец изнемогший от собственной вежливости и всех этих нововведений, облегченно вздыхает, потирает руки, делает ножом всякие движения, напоминающие танцы южных народов, и иезуитским голоском спрашивает:
— Ну?! Кто следующий?!
— Я, — бодрясь, говорит паренек, стоящий передо мной. Он достает пачку «Беломора», улыбается продавцу и, видимо принимая его за своего обычного сверстника и современника, предлагает ему закурить. Этот номер, конечно, не проходит, продавец рычит. Тогда паренек делает еще одну простодушную попытку пойти на сближение и дружелюбно спрашивает:
— Слышь, земляк, что-то у тебя лицо знакомое… Ты, случайно, на втором механическом слесарем не работал?
— Кем?! — с ужасом вскрикивает продавец и вытирает выступивший на лбу холодный пот.
Очередь недовольна задержкой, на паренька кричат, грозятся сдать его в вытрезвитель, он окончательно тушуется, густо краснеет и, забыв про замечательный плакат с постановлением, про все наши разговоры, по-быстрому расплачивается и отваливает. А продавец уже приглашает на лобное место меня. «Слушай, интеллигент, — спрашиваю я себя, делая этот последний шаг, — если ты боишься этого сытого сопляка, этих дурацких криков за спиной, так чего же ты тогда не боишься? Что же есть в тебе, кроме этого гадкого страха и постоянной готовности быть униженным? Ты же не веришь даже в свое крохотное, черным по белому написанное право на этот несчастный вырез…» Между тем я уже кладу своего зеленого выродка на весы и в это время вижу, как из-за угла появляется тот самый дорогой родимый милиционер и быстро шагает в нашу сторону.
— Так, — говорю я, вновь ощущая решимость и смелость, — сделайте-ка мне вырез.
— На каком месте?! — спрашивает продавец.
И тут от всех этих чувств, перемен и переживаний со мной опять происходит какое-то помутнение. Я выхватываю у карателя нож и яростно оперирую свой арбуз. Конечно, он оказывается белым, я кидаюсь к загону, хватаю второй, режу, он еще белее, бегу за третьим, уже дергаюсь за четвертым… и в этот момент отчетливо вижу, что милиционер-то идет совсем не тот… Тот был повыше, и глаза у него были голубые, а у этого, наоборот, карие. И проходит он мимо нашего объекта без остановки, даже не задерживаясь. Тогда я начинаю убегать в сторону своего дома, но продавец говорит: «Минуточку», — и я трагически понимаю, что он говорит это мне.
Он взвешивает мои арбузы, я даю ему последнюю оставшуюся до получки десятку, говорю: «Спасибо, сдачу не надо…» — и опять начинаю убегать в сторону дома. Но он говорит: «Минуточку», — выходит из-за прилавка, под аплодисменты многочисленных зрителей и прохожих грузит на меня четыре мокрых холодных арбуза, разворачивает меня вместе с этой пирамидой в нужную сторону, говорит на прощание: «Чтоб ты уписался!» — и возвращается на свое рабочее место. Тогда я вспоминаю про свое суверенное право сказать ему все, что я о нем думаю. Я разворачиваюсь, вытягиваю голову так, чтобы ее было видно из-за верхнего арбуза, и начинаю говорить слова, которые я в жизни так часто слышал, читал на стенах и заборах, но почему-то сам еще никогда не произносил. И вот я кричу эти облегчительные слова и вдруг вижу того, нашего голубоглазого милиционера… Он только что вернулся с другой стороны, стоит рядом и с нетерпением ждет окончания моей пламенной речи. Я замолкаю, разворачиваюсь и начинаю идти в сторону дома…
— Минуточку, — слышу я за спиной уже другой голос и снова трагически понимаю, кому он принадлежит.
Милиционер начинает вести меня в отделение, но тут заступаются добрые люди, которых в очереди оказывается так много. Они говорят обо мне всякие хорошие защитные слова: мол, товарищ сержант, отпустите его, он по всем признакам тяжело психический, он ведь даже материться по-человечески не умеет, ударение не там ставит; он, мол, товарищ сержант, видно, и без того полжизни в тюрьме провел, если так на обыкновенные арбузы набрасывается… Милиционер внимательно на меня глядит, решает, что люди правы, поправляет на мне верхний арбуз, стряхивает с меня белые семечки, разворачивает и отпускает.
И вот, весь в соку, как канатоходец, исполняющий смертельный трюк с арбузами, я иду домой, почти счастливый, что все так удачно кончилось!
Покажите мне родителей, которые не желали бы счастья своему ребенку?
Моей маме восемьдесят лет. Она плохо видит и мало слышит. К тому же в последнее время она часто просит, чтобы я сыграл для нее скрипичный концерт Вивальди. Сделать мне это трудно. Даже для родной мамы. Дело в том, что по образованию я инженер-электрик. Видимо, мама меня с кем-то уже путает. Скорее всего она путает меня с тем шестилетним мальчиком в коротких бархатных штанишках, в котором не чаяла души, которому яростно желала счастья — какого-то особенного, вдохновенного и непременно полного счастья, похожего на счастье симфонического оркестра, уезжающего на гастроли в Париж.
Нашему сыну Сашке исполнилось пять лет, и мы впервые задумались о его судьбе. В то время как он ампутировал последнюю ногу своему некогда четвероногому плюшевому другу, мы думали о его будущем. Конечно, нам хотелось бы, чтобы Сашка вырос порядочным человеком, чтобы в его жизни побольше зависело от него самого, а не от объективных причин.
— Как хочется, чтобы хоть Сашка!.. Хочется чего-то необыкновенного, настоящего, — мечтательно говорила жена.
— Для необыкновенного и настоящего, если такое бывает, нужен талант, — говорил я. — Если бы у сына был талант, каким-то образом он бы уже проявился. Надо смотреть на вещи реально. У меня такое предчувствие, что Сашка тоже будет инженером.
— Главным инженером? Это не так уж плохо, — подключалась моя глуховатая мама.
— Смотреть на вещи реально — это удел середняков! — громко говорила жена. Я знал, кого именно из середняков она имеет в виду.
— Но я живу честно! — Это был мой вечный и, пожалуй, последний аргумент, которым с годами я пользовался все чаще.
— Если отсиживаешь от звонка до звонка, делаешь неизвестно что, помалкиваешь и получаешь сто пятьдесят, — это еще вовсе не значит, что живешь, а тем более, что живешь честно! — ставила точку жена.
Наступала пауза. Я думал о том, что женат все-таки не на глупой женщине, но все не мог понять, удача это или нет.
Сашка тем временем ковырял в носу и с какой-то странной улыбкой поглядывал на нас. По-моему, он разумный парень. И тут нет ничего удивительного. Мы рождаем не так много детей, и потому ребенок-дурак — все-таки непозволительная роскошь.
Сашку стали водить на английский. Я не возражал, хотя, конечно, не видел в этом особого смысла. Я изучал английский двенадцать лет — два года до школы, пять лет в школе и пять в институте. Боюсь, что ни один англичанин не изучал английский так долго. И вот прошлым летом, когда в поисках «Боржоми» для мамы я метался по Невскому, ко мне подошли какие-то иностранцы и стали что-то говорить. Минут через пять я понял, что это — английский. Минут через десять я, наконец, услышал и знакомое слово: «Водка».
— Прямо и направо! — чтобы не мучить себя и англичан, как-то очень интернационально сказал я и показал на всякий случай рукой.
— Сенкью, сенкью, — сказали они.
— И вам тоже сенкью, — ответил я. Даже не знаю, за что я их поблагодарил.
Сашка ходил на английский, ко усердия не проявлял.
Примерно в течение полугода у нас в доме дебатировался вопрос о том, надо ли Сашку учить музыке. Было ясно, что музыкального слуха у него нет. Пел он мало и всегда на одни и те же слова: «Вы слыхали, как поют дрозды?..» Эти пресловутые «Дрозды» являлись из Сашкиных уст в самых неожиданных мелодических вариантах. Они смахивали то на арию Варяжского гостя, то на «Танец с саблями». Иногда к нему присоединялась моя мама, и тогда это становилось похоже на хор из «Аскольдовой могилы». Однако жена не сдавалась. Казалось, она верила, что есть такой инструмент, играя на котором можно быть счастливым и без слуха.
Сашку спас кружок бальных танцев, открывшийся при жилконторе. Мы записали его в кружок, хотя и эта затея выглядела довольно нелепой. Ну так ли часто придется ему танцевать мазурку? Так ли много ждет его впереди венгерских бальных? И уж совсем невероятным казался мне вальс-финал, который они разучивали полгода. Я все пытался припомнить какой-нибудь свой бал, свою мазурку, но вспоминался почему-то последний предпраздничный сабантуй на нашем предприятии. Когда еще можно было потанцевать, никому не приходило это в голову, а когда, наконец, нестерпимо захотелось танцевать, никто уже не мог. На вальс-финал отважился лишь председатель месткома — он танцевал его один и вприсядку, из которой в полный рост так и не встал.
Освоив падеспань, сын заболел свинкой, потом куда-то исчез их преподаватель, и некоторое время его функции выполнял техник-смотритель жилконторы. Потом наступило лето, а осенью Сашка идти на танцы отказался.
— Не хочу, — коротко сказал он. — Танцуйте сами.
Сашка пошел в школу.
— Учится он прилично, человек он любознательный, но этого мало, — говорила моя беспокойная жена, — нужно его направлять. Нужно, чтобы Сашка заинтересовался чем-то существенным. Ему ведь еще жить и жить.
Возражать было глупо. По вечерам я читал сыну книжки, по воскресеньям мы ездили с ним в музеи. Раскрыв рот, он глядел на почтенные скелеты и чучела Зоологического, на цветастых аборигенов Этнографического, на заспиртованных тихих монстров Кунсткамеры, на паровозы Железнодорожного, на гаубицы Артиллерийского… Мы выходили на улицу, но удивленный Сашкин рот не закрывался. Каким-то пристальным, незнакомым мне взглядом смотрел Сашка на мир. Мне это нравилось. Почему-то все чаще и чаще я думал, что сын наш не пропадет.
Будучи в третьем классе, Сашка выбрал. Он объявил об этом негромко, но твердо, по-взрослому, — так, наверное, объявляет родителям о желании жениться молодой человек из приличной семьи, счастливая невеста которого с трехмесячным ребенком на руках стоит рядом. Жена попыталась всунуть ему под мышку градусник, но Сашка сказал: «Да я здоров, мама» — и аккуратно положил градусник в сервант. Я успокаивал жену, которая за неделю похудела так, как не удавалось ей за годы сидения на самых мучительных диетах. Мы взывали к Сашкиному милосердию. Сильно путаясь, я рассказывал ему о ценностях преходящих и непреходящих, а жена все ссылалась на культурные традиции нашей семьи, о которых, честно говоря, я тоже узнавал впервые. Сын кивал, целовал маму в похудевшую щеку и время от времени говорил ее же словами: «Мне ведь еще жить и жить, мамуля…» Отменять свое решение он не собирался.
И вот уже скоро год, как два раза в неделю к восьми часам вечера мы водим Сашку в гастроном. Сашка несет в руке небольшой футлярчик, очень похожий на футлярчик для скрипки. Ненадолго мы останавливаемся у стеклянных дверей. Убедившись, что рядом нет знакомых, мы быстренько заходим внутрь. Для покупателей гастроном уже закрыт. Сашкин учитель — мясник Сергей Михайлович — встречает нас у прилавка. Мы здороваемся. Сашка скидывает пальто, шапку, раскрывает футлярчик, достает оттуда миниатюрный тесачок, сделанный точно по его руке, надевает фартук, белый колпак и ловко закидывает за ухо карандаш. Сергей Михайлович приносит небольшую, видимо учебную, деревянную чурочку, и они начинают.
— Ну-ка, Сашенька, дамочке на супец! — предлагает Сергей Михайлович.
— С косточкой дамочке? — спрашивает Сашка.
— С мозговой, — говорит Сергей Михайлович.
Сашка швыряет на чурку кусок говядины, плюет в ладони, заносит тесачок, на мгновение замирает и — тяпает, хлестко и точно. Подложив кусок бумаги, он кидает говядину на весы, мельком смотрит на стрелку и рисует на бумаге какую-то закорючку.
— В кассу, миленькая, — улыбаясь, говорит мой сын и протягивает сверток предполагаемой даме.
— А теперь, Сашенька, сделай-ка пенсионерчику на котлетки! — ставит Сергей Михайлович следующую задачу.
Сашка делает на котлетки. Я сажусь на подоконник и раскрываю «Новый мир». Я пытаюсь читать, вникнуть в текст, но каждый удар сыновьей тяпочки возвращает меня в реальность.
После упражнения с бараниной они делают перерыв. Сергей Михайлович садится, закуривает и рассказывает о древнегреческой мифологии, о философе Сократе или о раннем христианстве. Признаться, я тоже слушаю с интересом, а многое мне даже хочется записать, — ведь Сергей Михайлович кончал исторический. Он рассказывает минут пятнадцать, смотрит на часы и встает.
— Ну, пошутили — и хватит, — говорит Сергей Михайлович. — Разберемся-ка, Сашулька, со свининкой…
В доме у нас по-прежнему тихо. Знакомым мы на всякий случай говорим, что наш Сашка учится играть на мандолине. Знакомые говорят, что это очень хорошо, выяснилось, что многие страшно мандолину любят, но, к счастью, никто не нашел времени послушать. Жена моя чувствует себя неплохо. Только стала заметно молчаливее да по вечерам, когда Сашка, выглядывая из ванной, где мы установили ему чурочку для домашних занятий, кричит: «Любаша, пельмени не выбивай!» — просит накапать ей валерьянки.
— Слушай, но, наверное, всюду можно быть порядочным человеком? — осторожно и почему-то очень тихо спрашивает она. Такое впечатление, что эта мысль никогда раньше не приходила ей в голову.
— А почему бы и нет? — тоже, впрочем, довольно осторожно, как и подобает интеллигенту, говорю я.
Странно, но это открытие нас как-то успокаивает.
В нашем доме теперь постоянно звучат «Дрозды». У Сашки, как и у Сергея Михайловича, устойчивое прекрасное настроение. И только моя старенькая мама, глядя на лежащий в коридоре футлярчик, все просит сыграть ей концерт Вивальди…
Ничего не скажу, хорошая, резкая нынче полоса! Откроешь газету — сердце радуется. Пишет народ, сигналит, возмущается, как где чего увидит, сразу, как Гоголь, за перо. И главное, ни один Гоголь теперь не остается неуслышанным. На каждый сигнал реагируют, выезжают на место, проверяют факты, начальство поголовно снимают, и если не сажают, то в крайнем случае пересаживают. Это, конечно, вселяет радость, чувство торжества демократии и тайную надежду, что в конце концов посадят всех. Я имею в виду всех виноватых.
Не знаю, как у вас, а у нас на второй мебельной фабрике обстановка резко улучшилась. Ничего не скажу, здоровая стала обстановка. Просто здоровая. Главбух наш третий месяц в больнице — лежит на сохранении… партбилета. Главный инженер стал волочить ногу. А у директора открылся нервный тик — раньше никому не подмигивал, а теперь всем, причем постоянно и обоими глазами. Ну, нам, конечно, приятно видеть руководящий состав в таком хорошем бодром состоянии. Вот только Петухов, наш старший мастер, все как ни в чем не бывало бегает, хорохорится, по старинке замечания народу делает, за культуру борется: при женщинах старше сорока сам не матерится и, главное, им не дает. В общем, явно недопонимает всей специфики текущего момента.
Вот сидим мы как-то в столовой, обедаем. Напротив Леха-язвенник кашу жует, а за соседним столиком мастер Петухов антрекот терзает. Не знаю, то ли в Лехе его язва заговорила, то ли ему не понравилось, что Петухов так аристократично ест: не прямо с вилки свой антрекот кусает, как все, а, знаете, сперва ножом кусочек отрежет, а потом уже его в рот, рукой… В общем, кинул на него Леха тяжелый взгляд, доел кашу и говорит:
— Так. Петухова пора снимать.
— Как это снимать? — говорю. — Разве ты такие важные вещи решаешь? Петухов мужик работящий, с дипломом, производство знает… Да и честный…
— Ну-ну, — говорит Леха, — у нас все честные, пока чуток не пощупаешь!
— Да кто ж, — смеюсь, — тебя слушать-то будет? Ты ж отродясь двух слов связать не мог!
А он уже руку тянет.
— Спорим, — говорит, — ухандокаю? Может, раньше бы и не вышло, а сейчас…
Видать, зря я с ним тогда поспорил, язву его разбередил, только накатал этот сукин кот письмо. И ровно через месяц прибыла комиссия в составе семидесяти пяти человек проверять нашу фабрику, на которой работает шестьдесят два человека. Начали, понятно, с Петухова. Петухова, конечно, все жалеют, женщины даже плачут, с Лехой никто не здоровается, все считают его паразитом, клеветником и просто писателем и ждут момента, чтобы всем миром вступиться за честного старшего мастера. Но тут комиссия обнаруживает факты и выясняет, что Петухов был не совсем всегда до конца честный и в восьмидесятом году все же не выдержал и уволок со склада восемь кусков финской фанеры. Народ, конечно, тут же вспоминает про эту чертову фанеру и уже заступаться за Петухова не видит смысла, так как фанеру тогда потихоньку тащили все. Ведь нашу мебель финская фанера все равно не спасет, а в хозяйстве вещь незаменимая. В общем, народ притихает, побаивается, на всякий случай перестает здороваться и с Петуховым и начинает, как говорила Тамара Леонтьева, «от всей души» проклинать Леху, заварившего всю эту кашу. Леха, надо сказать, пугается не меньше остальных, на глазах синеет, постоянно бьет себя кулаками в язву, клянется, что про фанеру ничего не писал, и в доказательство приносит копию своего письма. Конечно, от Лехи ожидали всего, но чтобы он еще оставил себе копию… Однако там действительно ничего такого нет, написано только, что от Петухова в рабочее время страшно разит одеколоном, сказано про невыносимую моральную атмосферу, которую он создал в цеху и особенно в столовой, и еще про то, будто Петухов по вечерам систематически ходит на склад готовых диванов, запирается там на щеколду с кладовщицей Анной Сергеевной и устраивает с ней оргии. «Стоит ли после этого удивляться, — писал Леха в заключение, — что наши диваны пользуются спросом только у клопов! И что их до сих пор не покупают за границей, кроме Монголии, где спокон веков спят на полу!» Понятно, кладовщице Анне Сергеевне, женщине пятидесяти девяти лет, честной матери троих детей, пришлось уволиться по собственному желанию, а обезумевший Леха побежал в комиссию, желая отречься от своей клеветы и забрать писульки.
— Леха, уйди, — строго сказала ему комиссия, — а то возьмемся и за тебя.
Ничего не скажу, комиссия нам попалась прилежная, неподкупная и работящая. Шуровала она четыре месяца, и результаты ее деятельности были следующие. Узнав от лечащего врача, что его хотят навестить какие-то семьдесят пять человек, назвавшихся его самыми близкими друзьями, расчетливый главбух немного подумал и решил скончаться. Так что комиссия, прибывшая в больницу с двумя апельсинами и ордером на арест, застала его уже в другой должности. На следующий день главный инженер стал волочить обе ноги, но даже это ему не помогло, и материалы на него были переданы в прокуратуру. С директором случилось совсем непредвиденное. Узнав о несчастье своего главного инженера, он вдруг перестал моргать, причем вообще. Это было бы еще ничего, если бы незадолго до этого — после смерти бухгалтера — он не стал косить. Люди у нас на фабрике не из пугливых, но теперь в кабинет директора в одиночку никто не ходит. Комиссия долго ломала голову, как наказать старшего мастера Петухова. Искали меру посуровее, чтобы мало не было, и в конце концов решили назначить его на должность главного инженера. Что касается паразита Лехи, то его премировали китайской авторучкой с золотым пером и вынесли ему благодарность за бдительность, правда, с конфискацией имущества, которое он смастерил из финской фанеры. Про Леху у нас говорят, что вот от таких, как он, можно ждать любой подлянки. Поэтому с ним теперь все здороваются. Даже главный инженер Петухов, который, кстати, перестал душиться и научился есть как все.
В общем, не знаю, как у вас, а у нас на второй мебельной обстановка резко улучшилась. Вчера было общее собрание. Все знали, что будет выступать директор, потому ближе пятого ряда никто не сел.
— Товарищи, — сказал он, — то, что мы умеем находить виноватых и друг друга мучить, мы уже всем давно доказали. Остается доказать, что мы еще умеем что-нибудь другое. Иначе, товарищи, как говорится…
И тут наш косой директор, чудом удержавшийся на своем посту, сорвался и произнес на весь зал выразительное, но не совсем приличное слово. Женщины до сорока даже ахнули и зааплодировали. Директор, правда, тут же опомнился, извинился, но народ нынче строгий, памятливый и писучий. Поэтому лично я не удивлюсь, если через недельку опять нагрянет комиссия, чтобы разобраться и в этом инциденте и довести дело оздоровления нашего коллектива, как говорится, до полного… конца.
Недавно в моей жизни произошло удивительное событие. В обыкновенном книжном магазине я купил хорошую талантливую книгу. Причем самым невероятным образом — заплатил в кассу руб с полтиной и купил.
Я сказал «событие», потому что с детства люблю книгу, и даже школе не удалось убить во мне эту страсть. Помните прививки от оспы? Вместе с вакциной тебе вводят капельку самой оспы, чтобы выработать иммунитет и навсегда защитить организм от страшной болезни. Примерно так же обстояло с литературой. В наши неокрепшие детские организмы резко вводили «образы» — образ Татьяны, образ Печорина… — и у большинства сразу и на всю жизнь вырабатывался стойкий иммунитет против Пушкина и Лермонтова. Правда, нашему классу повезло. Старая учительница ушла на пенсию, новой долго не было, почему-то ее заменял физкультурник — пружинистый Ким Иванович со свистком на груди. Он относился к неведомому предмету так же запросто, весело, как к стойке на голове, футболу, и из всей сокровищницы мировой литературы мы успели изучить одну книгу: «Вратарь республики». Кто знает, может быть, именно поэтому я до сих пор обожаю тугую корочку переплета, а при виде вывески с коротким словом «Книги» мое сердце до сих пор замирает в ожидании чуда.
Много лет я регулярно заглядываю в наш книжный. Там светло, просторно и тихо, как в агитпункте. Трогаю переплеты, вдыхаю любимый запах свеженапечатанных букв и, надышавшись до одури, ухожу, почти всегда ни с чем, а на следующий день почему-то иду сюда снова, опять трогаю, дышу и листаю, листаю… благо ко мне привыкли, как к серому толстому коту, зевающему на подоконнике, и никто не обращает на меня внимания. «Ну ладно, — думаю я, — предположим, мне, в три года знавшему наизусть «Муху-цокотуху», действительно трудно угодить. Ведь, поднапрягшись, я, пожалуй, смогу вспомнить, как звали Грибоедова, в каком году родился Толстой и умер Достоевский, и, конечно, книжная индустрия не может ориентироваться на такую элиту. Однако этих книг, что лежат на полках, не желают читать и другие, даже те, кого никак не заподозришь в излишней интеллигентности. Так кого же дожидаются эти тонны бумаги? К кому обращены миллионы слов? И зачем и без того беременная продавщица тащит очередную кипу новеньких томов, которые, никого не удивив, никого не обрадовав, незваные и потому ни с кем не встретившиеся на этом свете, вскоре превратятся в новую бумагу, в новую кипу томов, и когда-нибудь другая продавщица в другом магазине так же обреченно вынесет их в торговый зал?» Я опять ломаю голову над этой загадкой. Наверное, мне, в четыре года влюбившемуся в Дюймовочку, сгоношившему свой пионерский отряд и Кима Ивановича со свистком отправиться в поход и искать то место, где Герасим утопил Муму, никогда ее не разгадать. Магазин закрывается. Переглянувшись с толстым котом, я ухожу, а назавтра после работы ноги сами несут меня сюда, и наивное сердце опять замирает, и я снова жадно вдыхаю этот запах, будто он может заменить живое слово и человеческую мысль.
И вот однажды я наткнулся на небольшую книжицу. Как положено, в начале было короткое предисловие редакции. Редакция уведомляла меня, что это первая книга молодого автора, что зачастую автор резковат в своих суждениях и оценках, но, поверьте, в общем-то парень он хороший, свой, работящий, так что не бойтесь, все-таки читайте, такие бескомпромиссные книги нам сейчас, кажется, очень нужны.
Пробежав глазами несколько страниц, я сразу почувствовал радость. Тут нельзя было ошибиться, и я радовался новому таланту, его уму, смелому и чистому, его азарту, его воображению, его дерзости и нежности, и радовался тому, что сам еще не разучился все это понимать. Заплатив деньги, подмигнув коту, я быстро зашагал домой, предвкушая хороший вечер.
Так и случилось. В отличие от редакции, автор не беспокоился, что я его неправильно пойму. Он не считал меня придурком, он доверял мне и сам был искренен, и уже за это хотелось расцеловать его в юные румяные щеки.
На следующий день, набравшись смелости, я позвонил в редакцию и попросил сказать мне номер его телефона.
— Это тот Сергеев, который написал трилогию «Ясные дали»? — переспросила секретарша. — Записывайте… — Она продиктовала мне телефон и добавила: — Только Василия Кузьмича сейчас в городе нет. Он задумал новую трилогию о людях Нечерноземья и поэтому, в поисках материала, уже второй месяц находится в Париже.
Трилогию, да еще «Ясные дали», мой Сергеев написать не мог, в этом я почему-то не сомневался.
— Мне не нужен Василий Кузьмич, — объяснил я, — мне нужен другой Сергеев, Николай, тот, у которого только что вышла первая книга.
Секретарша сказала, чтобы я обождал, и отложила трубку. Невольно я оказался в роли подслушивающего и узнал кой-какие новости литературной жизни. В частности, что в заказах вместо колбасы «Московской» будут давать «Сервелат», что поэтессе Чумовой тот австрийский бюстгальтер безнадежно мал и его сейчас пытаются натянуть в отделе публицистики. Наконец секретарша взяла трубку и спросила:
— У вашего Сергеева какой размер?
— Размер чего?.. — опешил я.
Но секретарша опомнилась, вздохнула, замолкла, вскоре ответила, что телефона у этого Сергеева нет и, что-то пожевывая и чем-то запивая, продиктовала мне его адрес.
В выходной я отправился к нему. Мне впервые предстояло вот так, с глазу на глаз, встретиться с живым писателем. Я волновался и лихорадочно готовил речь. Нужно было сказать самое главное: что его талант необходим, очень нужен людям, и чтобы он никогда в этом не сомневался. Напоследок я решил пожелать ему здоровья и бесстрашия.
Разыскав дом, поднявшись на писательский этаж, я позвонил в дверь.
— Кто там? — прокуковал снизу тоненький детский голосок.
— Свои, — после некоторого раздумья ответил я.
— Тогда не открою, — сказал ребенок.
— Деточка, позови, пожалуйста, папу.
— Папа в уборной. Выйдет, тогда позову.
Мне стало весело. Своей прямотой и непосредственностью маленький Сергеев очень напоминал Сергеева-большого. Тут послышались шаги, и дверь открыл он. Честно говоря, я представлял себе талантливых писателей немного иначе. Передо мной в одних джинсах стоял здоровенный юноша, он немного пританцовывал под музыку рок-ансамбля и безмятежно почесывал голую безволосую грудь. Оказывается, именно в этой груди таилась чуткая и нежная сила, которая так меня подкупила. Он глядел на меня без всякого интереса, как-то лениво-нагловато. Бицепсы его жадно подрагивали. Я никогда не понимал, что такое талант с кулаками, талант и кулаки казались мне вещами несовместимыми, взаимоисключающими, но сейчас я был готов поверить, что уже бывает и такое, в конце концов, должны же эволюционировать и таланты.
— Очень рад познакомиться, — начал я, отступая на всякий случай немного назад, — спасибо вам за вашу книгу.
При слове «книга» парня передернуло, он ухмыльнулся, зевнул, крикнул фальцетиком: «Папочка, это к тебе!» — и заботливо указал мне босой ногой на дверь в глубине прихожей. Поправив галстук, я вошел.
Мой Сергеев то ли полусидел, то ли полулежал на стареньком, прожженном чайником диване и кротко глядел на внука, который старательно откручивал ему безымянный палец. На вид молодому писателю было никак не меньше пятидесяти, но в полупотухших его глазах стояла такая усталость и тишина, словно он прожил на этом свете лет двести, причем половину из них проработал в каменоломнях. Рядом за столом сидели две женщины. Одна помоложе — видимо, жена писателя, и седенькая старушка, наверное, мать или теща. Они молча пили чай, макая в него сухари.
— Добрый день, простите за вторжение, — снова начал я, — дело в том, что неделю назад я прочитал вашу книгу…
Не успел я это сказать, как произошло что-то странное. Писателя перекосило, будто любознательный внучок что-то все-таки открутил, он мелко затрясся и стал валиться на бок. Внучок заревел, женщины бросились к Сергееву, подняли его и оттащили на прежнее место, поджав для прочности подушкой.
— Зачем же вы так? — его жена укоризненно поглядела на меня, — сразу видно, что вы не имеете никакого отношения к литературе.
— Конечно, ради бога простите, я не знал… И что, так всегда, когда речь заходит о его книге? — шепотом спросил я.
— Нет. Раньше этого не было. Только последние пятнадцать лет.
— Так, выходит, он ждал ее, он ждал свою книгу… — догадался я, но она тотчас прижала к губам палец, и я замолк.
Жена подошла к Сергееву, ласково его поцеловала и сделала какое-то очень интимное, материнское движение: мне показалось, она проверила, не мокренький ли он.
— Успокойся, Коленька, успокойся, — тихо уговаривала она, — ведь доктор еще в семидесятом году сказал, что это у тебя просто депрессия. Она скоро кончится, и все будет хорошо. Ты ведь у нас умница, ты честный, гордый… У тебя ничего нет, но зато есть самое бесценное — совесть и талант, а у других нет ни совести, ни таланта, поэтому они и вынуждены иметь все остальное. Просто, Коленька, всякий талант должен выдержать проверку временем…
Сергеев не отвечал. Он сидел неподвижно, его глаза застыли, и только улыбка, адресованная внуку, напоминала, что он еще живой.
Я понимал, что явился не вовремя, что надо уходить. Стараясь произносить слова как можно мягче и безобиднее, улыбнувшись, я все-таки сказал:
— Большое спасибо. Я тоже верю, что все будет хорошо и вы опять возьметесь за перо.
Не успел я договорить, как вновь произошло что-то странное. Писатель опять затрясся, остальное семейство принялось яростно плевать через левое плечо, причем внучек плевал прямо в меня. После этого все трое стали неистово колотить по твердому и деревянному — сперва по столу, а потом по спинке дивана, отчего старенький диван накренился и Сергеев, не прерывая своей думы, выкатился почти на середину комнаты.
Что было дальше, я не знаю. К Сергееву кинулась жена, старуха с криком: «Дьявол! Дьявол! Изыди!» — бросилась ко мне и вместе с мальчиком, который все приговаривал: «Это не я ему открыл, не я, я бы ему никогда не открыл!» — вытолкали меня сперва из комнаты, а потом из квартиры.
По дороге домой я думал о том, что молодой писатель Сергеев выдержал проверку временем, и уж теперь никто не помешает ему жечь глаголом сердца людей.
Учительница средней школы Ирина Петровна была в том счастливом возрасте, когда чугунное чувство реальности еще не перешибает смутной жажды дел хороших и добрых. Даже необычайных. И преподавала она не что-нибудь, а литературу, тайно ощущая себя более причастной к братству муз и гениев, чем к коллективу коллег-учителей, считавших ее предмет чуть ли не второстепенным. Особое раздражение, почти неприязнь питала она, конечно, к преподавателю физкультуры, мужчине вызывающе здоровому, даже в феврале румяному и обветренному, как торговки пирожками у метро. Физкультурник круглый год ходил по школе в тренировочных штанах, отчего Ирину Петровну при его приближении бросало в краску. К тому же, по дикому совпадению, фамилия у этого человека была Чацкий, да, буквально Чацкий, что приводило женщину в тупое отчаяние. Бывало, в худые минуты вдруг лезла ей в голову дикая мысль, будто бы тот, настоящий Чацкий, крикнув карету, пойдя искать, где оскорбленному есть чувству уголок, плутал, плутал по свету — и вот ничего лучшего не нашел, как ходить круглый год в тренировочных штанах, напоминавших Ирине Петровне соседское нижнее, беспардонно сушившееся на их коммунальной кухне. Вдобавок в седьмом «б» его урок стоял в расписании перед ее уроком. Дети являлись на литературу шальные и потные, слушали Ирину Петровну, а видели перед собой «козла», через которого Чацкий из года в год, изо дня в день всю школу нещадно гонял. Все это казалось учительнице едва ли не главной причиной того, что дети никак не хотели тянуться к прекрасному, и, сколько она ни подыскивала ключик к их юным сердцам, как ни подбиралась туда с Пушкиным, Лермонтовым, Блоком и Есениным, сердца эти неумолимо попадали во власть рок-ансамблей, какого-то Виктора Цоя и прочих пророков, глубоко ей чуждых.
С приходом демократии и гласности Ирина Петровна слегка растерялась и вместе воспряла. Как хотелось ей не отстать от времени, быть с лучшими, страждущими. Хотелось прижаться к журналам «Огонек», «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», быть неразлучно с ними, а не с педагогическим своим коллективом, впавшим в новые дрязги, теперь демократические.
Субботним вечером, проверив тетради с очередным сочинением, она забралась со свежим журналом на диван и, посасывая печеньице, стала вслух — себе и маме — читать статью за статьей. Как Ирина Петровна, так и ее мама относились к печатному слову с благоговением, свойственным, наверное, уже только женщинам и некоторым мужчинам с женской душой. Было оно для них событием, как бы лучом света посреди обложивших со всех сторон слов изустных. Оно будто обещало какое-то воздаяние за неспособность лгать, переть, отталкивать и отъедать. Все грезилось: настанет при жизни день, когда кто-то воскликнет: «Ба, да вот же они, настоящие люди, Ирина Петровна и ее мама! Наконец-то мы их отыскали! Пойдемте-ка, пойдемте, дорогуши, скромницы, терпимицы, настал и ваш черед…»
И вот читали они статью о людском милосердии, в боях и победах позабытом. Угадал, угадал автор все их мысли, все до одной, и своих еще прибавил. Мама кивала, приохивала согласно, штопая какую-то материю, и Ирина Петровна все читала, то и дело пережидая, когда отпустит гортань благодарное удушье. Снова, как частенько в последнее время, казалось ей: ничего не переменись в будущем, останься все, как было, сделайся даже еще хуже, даже стань Чацкий инспектором роно или министром высшего и среднего образования, все равно уже что-то замечательное случилось, не так бездарна жизнь, коли пришлась на нее такая статья. С этим славным чувством ложилась Ирина Петровна в тот вечер спать, с ним и уснула.
Проснувшись в воскресенье, она первым делом вспомнила позапрошлогоднее лето. Вернее, и не само лето, а стариков Сапуновых, Марью Ильиничну и Василия Степановича, у которых задешево снимали они с мамой веранду. Полтора часа езды на электричке, три километра пешком от платформы, глухая деревенька о десяти домах с чудным названием Раздольное, маленький домишко, глубокие старички Сапуновы, Марья Ильинична и Василий Степанович, одинокие, если вычесть сына, проживающего где-то под Новгородом, и дочь во Владивостоке, жену военнослужащего. Весь день Ирина Петровна была во власти этой картины и своей мысли, утром родившейся. Поделилась с мамой, та поддержала. Хотелось еще чьего-нибудь совета — вроде отцовского, но отец с ними давным-давно не жил, с детства был для Ирины Петровны скорее негодяем, чем отцом, потому мысленно обратилась она к Льву Толстому, который, понятно, поддержал.
В седьмом «б» в понедельник как раз была литература, и учительница, изрядно волнуясь, поведала ученикам свою идею, благоразумно утаив тот факт, что старики не полные сироты. Потные дети почему-то не загорелись, кроме пары девочек-отличниц, от физкультуры навечно освобожденных. Тогда Ирина Петровна зачитала кусок журнальной статьи, сделала это с выражением и страстью, после чего предложила, чтобы каждый подумал, зачем он живет, хочет ли быть в старости немощным, одиноким и забытым. Дети стали думать, но, кроме тех же двух отличниц, немощным, одиноким и забытым представить себя никто не смог. По классу пошел жизнелюбивый ропот. Кто-то резонно заметил, что не обязан в тринадцать лет думать о таких вещах.
— Вы бы, Ирина Петровна, еще попросили, чтобы я в гробу себя представил!
— Разве мы виноваты, что у стариков такая пенсия?
— Что, у них в сельпо ни фига нету?!
— Кто виноват, тот пусть и едет!
— Конечно, вы не виноваты, — согласилась Ирина Петровна, — это не приказ, не обязанность, а дело вашей совести. Кто захочет, тот и поедет в субботу после пятого урока.
На следующий день девочки-отличницы подстерегли учительницу в коридоре и доложили, что они уже готовы ехать, родители пообещали подобрать что-нибудь из ненужных импортных вещей, купить продукты. Девочки интересовались, любят ли Сапуновы шотландскую селедку в винном соусе. Ирина Петровна строго попросила не впутывать в это дело родителей, не тратить лишних денег, не покупать деликатесов, только самое простое и необходимое, и вообще постоянно помнить: важно внимание, людям необходимо знать, что о них помнят.
— А кто-нибудь еще собирается?
Нет, кажется, никто больше не собирался. Да и девочки говорить об этом не очень хотели, ревнуя учительницу к остальным и мечтая поехать втроем.
Конечно, было Ирине Петровне обидно жестокосердие детей, им ведь строить будущее.
В среду девочки доложили, что купили две банки китайской ветчины, что папа одной из них согласился отдать Василию Степановичу свой старый финский плащ и летние мокасины, а другая выпросила у мамы непочатый флакон духов «Быть может» для Марьи Ильиничны и теперь ведет борьбу за японский зонтик. Как бы между прочим, девочки упомянули, что хотят ехать еще двое, пусть, конечно, едут, им не жалко, но сильно сомневались, будет ли от тех двоих польза.
Четверг толкнул сюжет в сторону вроде бы приятную и отрадную, толкнул, правда, чересчур резко. Явившись в седьмой «б» на свой урок, Ирина Петровна обнаружила учеников в сильном возбуждении. Количество желающих поехать к старикам Сапуновым подскочило до пятнадцати. Что и говорить, учительница была почти счастлива и, кое-как утихомирив класс, с повлажневшими глазами поблагодарила всех откликнувшихся. Это прекрасно, это по-человечески. Оставалось только решить, кто поедет помогать старикам в эту субботу, а кто в следующую или через субботу, вообще всем вместе составить график очередности поездок. Но тут случилось непредвиденное. Все без исключения жаждали выполнить долг совести как можно скорее, не позднее субботы этой. По воскресеньям Ирина Петровна с мамой ходили в народный университет искусств, но ради такого дела… Словом, она предложила отвезти ребят в Раздольное группами: одну в субботу, другую — в воскресенье. Нет, все хотели только в субботу. Впрочем, тайна такого нетерпения открылась совсем скоро. Когда Ирина Петровна, уже не столько обрадованная, сколько растерянная, вышла со звонком из класса, ее опять подстерегли у туалета девочки-отличницы. Оказывается, на физкультуре Чацкий объявил, чтобы в субботу все пришли с лыжами и мазью, — после уроков седьмой «б» поедет за город сдавать нормы ГТО, дистанция пять километров. Конечно (тут девочки, докладывая, не избежали некоторого ехидства), многие сразу вспомнили про Ирину Петровну, ее предложение, и стали без зазрения совести орать Чацкому, что в субботу они не могут, у них очень важное дело, и если Чацкий не читал последний журнал «Огонек», пусть возьмет и почитает. Причем, как заметили девочки, добрыми и милосердными вдруг стали именно те, кому пять километров на лыжах в жизни не пройти.
Надо же, опять дорогу Ирине Петровне перебегал Чацкий. Гуманитарный ее ум пытался распутать клубок непредвиденных обстоятельств, это не удавалось, к вечеру у учительницы разболелась голова, она приняла анальгин, снотворное и с зыбкой надеждой на утро легла пораньше спать.
В пятницу седьмой «б» был на производственной практике, о чем Ирина Петровна как-то забыла, и те призывающие к благоразумию слова, что репетировала она по дороге в школу, не пригодились. По причине гордости и некоторого упрямства, всегда гордости сопутствующего, посоветоваться с кем-нибудь, с завучем или директрисой, она не сочла возможным, да и хотелось совершить благородную акцию тихо, как и подобает совершать подобные вещи, говорящие сами за себя. Вечером, помогая дочери собираться, выпекая для Сапуновых оладушки, всячески подбадривая дочку, которая все сильнее впадала в волнение и по преимуществу неподвижно стояла посреди комнаты, потирая виски, будто раскрученная для игры в «жмурки», мама вдруг высказала сомнение, живы ли старики, ведь прошло полтора года, а они тогда сильно хворали. Эта мысль окончательно Ирину Петровну добила. Пришлось ей даже выпить валерьянки, а маме подбодрить дочь предположением, что не могли же помереть оба, если, не дай бог, остался уже один, подмога тем более необходима. Тут как раз началась информационно-развлекательная программа «Взгляд». Между двумя музыкальными видеоклипами показали сюжет про богадельню, как бы намекая такой оригинальной композицией: «Сограждане, берегите стариков, они еще у нас не все видеоклипы поглядели!» А Ирина Петровна укрепилась духом, съела оладушку и стала примерять мамины валенки — по возрасту чуть ли не довоенные, чудом сохранившиеся.
Денек в субботу выдался славный. Солнце, морозец в меру и безветрие. В такие деньки живется охотнее, бодрее, какая-то благосклонность разлита в пространстве. Даже городские трубы, ядовитые и бесчеловечные, своим медленным прямым дымом нет-нет да и шепнут прохожей душе позабытую сказку о горячей печке, березовых дровах, уютном дыме, стоящем дозором над толстой белоснежной крышей.
Первый, кого встретила Ирина Петровна в школе, был, конечно, Чацкий. С лыжами, в шерстяной шапочке и нелепом полуперденчике он стоял у гардероба. Завидев учительницу, Чацкий оскалился, словно заверяя своим оскалом, что бросает ей вызов или ее вызов принимает. Никакого желания объясняться со столь недалеким человеком у Ирины Петровны не было, и, раздевшись, с баульчиком она пошла наверх. Около учительской колоритно одетая в разного рода джинсы, бананы, варенки группа из седьмого «б» бросилась к ней и сообщила: едут двадцать человек. Ирина Петровна раскрыла было рот, но сказать ничего не смогла: детские лица заверяли, что не простят измены, что, начни она сейчас объяснять, просить, умолять, все рухнет, и она, а вместе с ней и великая русская литература на любовь и даже доверие седьмого «б» могут уже не рассчитывать. С этого момента Ирина Петровна стала как бы отправлять в Раздольное мысленные послания, ну такие телепатические телеграммы примерно следующего содержания: «Марья Ильинична, Василий Степанович, дорогие, крепитесь, поймите нас правильно, не судите слишком строго, заранее простите, если что не так, в конце концов, милосердие вещь обоюдная, всего доброго, до скорой встречи…»
После пятого урока все с поклажей собрались в вестибюле. Учительница пересчитала народ: вместе с ней было двадцать три человека. Неподалеку с лыжами дожидались Чацкого те, кто отдавал предпочтение силе физической, а не нравственной. Ирина Петровна не хотела еще раз встречаться с физкультурником, видеть его оскал, и по-быстрому повела своих, уже затеявших перебранку с людьми Чацкого, в сторону метро.
На вокзале к ним присоединилась мамаша одной девочки. Нет, Ирине Петровне она доверяла и против милосердия ничего не имела, просто полгода назад как раз по этой дороге она ехала в поезде, который сошел с рельсов, чудом уцелела и теперь объясняла свое желание ехать вместе с дочерью странным военным доводом, будто дважды снаряд в одно место не попадает. Учительница попыталась объяснить мамаше наивность такого суеверного рассуждения, та согласилась, но сказала, что одну дочку в поезд все равно не пустит, а дочка стала плакать. Ирина Петровна вспомнила, что у девочки этой, кажется, нет отца, и, сжалившись, подумала: одним человеком больше, одним меньше… Особого значения это уже не имело.
До отхода электрички оставалось меньше минуты, когда в вагон ворвались четверо лыжников из группы Чацкого. Физкультурник совсем сбрендил, объяснили они, в последний момент решил увеличить дистанцию до десяти километров, да еще пригрозил, что поблажек, как раньше, не будет: кто не уложится в положенное время, будет бегать, пока не уложится.
— Пусть сам бегает, пока не уложится, — заключили они.
Электричка тем временем уже набирала ход.
Марья Ильинична и Василий Степанович Сапуновы проснулись в тот день «с петухами». Вернее, осталась память о петухах, их побудном крике, осталась и привычка просыпаться, а самих петухов, кур, прочих домашних птиц и животных в Раздольном давно не держали. Держали дачников, да и тех лишь в летнюю пору и понемногу. Летом деревенька оживала, появлялись дети, чьи звуки, повадки за осень, зиму и весну местные жители успевали забыть. Впрочем, и жителей-то этих было пять человек, включая Сапуновых. То есть они и три старухи, хозяева остальных домов проживали в городе.
Что и говорить, жилось Сапуновым не слишком комфортабельно. На непривычный взгляд даже ужасно жилось, если не принять во внимание, что примерно так жили они всегда, а то и хуже, что было им теперь под восемьдесят, что чужая жизнь вообще есть в некотором роде тайна за семью печатями, что, наконец, все зависит от того, с чем эту жизнь сравнивать. Сами Сапуновы если еще и сравнивали, так с теми благодатными временами, когда был в деревне продуктовый ларь, когда послабее болели ноги, когда хватало у Марьи Ильиничны сил пехать дважды в неделю, а то и чаще, в поселок — за пенсиями, на почту, за хлебом, крупкой, макаронными изделиями, пряниками мятными… До ноябрьских пособлял новый сосед, бородатый художник, купивший год назад избу напротив, возивший к себе на машине различных женщин, скорее всего потому и пособлявший, но Марья Ильинична от помощи не отказывалась. Продукты из города привозил, дровишек достал, напилил даже. Вышло ей это боком, да еще каким. Бородатый уехал в город, а Прокофьевна, с которой чаек по вечерам попивали, на лавочке сидели, взвилась, озлилась на ее дружбу с чужаком, «сектантом» и «блядуном», заодно и остальных старух против настроила. Остальные ладно, а Прокофьевну жаль: рассудительная, язычок острый, и главное, ноги здоровые, бывало, пойдет в магазин, и всегда на их с Василием Степановичем долю хлеба захватит, чего другого.
Однако жили. Иногда доползала Марья Ильинична до поселка, получала пенсию свою и Василия Степановича и, сколь ни скудна была общая сумма, половину регулярно отправляла сыну Георгию под Новгород. Знала, конечно, что посылает она ему деньги на вино и водку, что пьянствует ее сын давно и упорно, что ушла от него жена Ольга с двумя детьми, знала — и аккуратнейшим образом посылала каждый месяц, так как был Георгий ее сыном, родным и кровным. И, спасибо веранде, летние деньги тоже посылала ему, ровно половину. А в последний раз, как бы в отместку Прокофьевне, которая аналогичного сына прокляла и не вспоминала, послала Марья Ильинична своему на двадцатку больше.
И тот субботний день был для стариков такой же, как тысячи. Поднялись, чего-то поели. Побродив чуток, старик лег, старуха прибрала в комнате, затопила печку, чего-то еще поделала, закапала в глаза капли и села к окну — маленькому, снаружи заснеженному, и отправилась знакомым маршрутом: сперва к Георгию, потом к дочери Нинке на Дальний Восток, потом снова к Георгию. Зимний день короток, и совсем вскоре стало за окном блекнуть, загустевать. Уже почти что стемнело, когда разгавкался с чего-то Прокофьевнин Полкан.
Услыхав голоса на крыльце, стук в дверь, Марья Ильинична перекрестилась и стала будить Василия Степановича. Тот хоть и был глуховат, но звуки услышал, слез с кровати и кинулся искать заветный чемоданчик с парой белья, который когда-то всегда держал наготове. Очень старый был Василий Степанович, времена в его голове перепутались, уж и чемоданчика того давно не было, и второй пары белья, а, как в случае с петухами, рефлекс остался. Марья Ильинична тем временем взяла кочергу и тихонько вышла в сени, куда чуть позднее притопал и Василий Степанович с поленом. Вот так, готовые к отпору, не шевелясь и не переговариваясь, стояли старики в своих сенях, отгадывая, кто бы это мог быть, и надеясь, что дверь их выдержит, если только не пойдут на нее с ломами или прикладами и не будут стрелять. То обстоятельство, что голоса снаружи были как будто детские, страху только прибавило: год назад юные хулиганы из поселка сожгли дом на краю деревни, что было для его хозяев, приехавших в июне на летний отдых, большим сюрпризом.
— Дымок из трубы идет, значит, Марья Ильинична и Василий Степанович куда-то вышли, — после очередного стука рассудил женский голосок на крыльце. — Обождем, ребята.
Марья Ильинична, Василий Степанович… Старики решительно ничего не понимали. Может, Нинка с Дальнего Востока приехала с детьми? Нет, голос не ее, и Нинка разве бы так стучала, да и с чего бы ей приехать, да и детей, похоже, целый выводок… И продолжали Сапуновы в оцепенении стоять, пока не начал босой Василий Степанович переминаться и поплясывать с поленом от холода. Верно, прошло минут десять, когда старуха вдруг спросила из устоявшейся тишины:
— Кто там?
— Свои! Свои! — радостно отозвался тот же голосок. — Так вы дома?! Марья Ильинична, откройте, это я, Ирина Петровна!
В сенях вновь затихло. Никакой Ирины Петровны они не знали.
— Помните, Марья Ильинична, в позапрошлом году мы с мамой у вас снимали! — Не унимался голосок.
Мало ли кто снимал у них за эти годы, всех не упомнишь. Да если и снимал, что с того.
— И чего надо? — спросила, однако, старуха, показав Василию Степановичу, чтобы кончал мерзнуть и шел в комнату, обулся.
— Понимаете, Марья Ильинична, мы решили вам помогать. Что-то вроде шефства. Нет, шефство нехорошее слово… Просто привезли продукты, кое-какие вещи… Конечно, бесплатно. Откройте, пожалуйста, не бойтесь, — голосок почти умолял.
Продукты, вещи… Старуха подумала, что красть у них нечего, авось не убьют, а убьют, так уж, значит, судьба такая, и, сжимая покрепче кочергу, стала открывать.
Увидав женщину — заиндевелую, красноносую, в наползшей на глаза шапочке, может, чем-то и напоминавшую позапрошлогоднюю дачницу, каких-то заснеженных девчонок за ее спиной, Марья Ильинична, кажется, поняла, что грабить, ссылать, загонять в колхоз сегодня не будут. Проходя потихоньку в сени, пришельцы вежливо с ней здоровались, все, как один, называя ее по имени-отчеству, старались не наследить, будто даже заискивали, точно были перед хозяевами в неоплатном долгу.
— Вам от мамы огромный привет! — сказала Ирина Петровна, но и тут не заметив на старухином лице отзыва, стала торопливо вынимать из баула вещественные доказательства своей благонамеренности.
Остальные последовали ее примеру.
Народ тем временем все входил, входил, входил, забивая сени, и неизвестно, чем кончилось бы это шествие, в какой момент очнулась бы Марья Ильинична и с какими очнулась словами, если бы не кучки подарков: промтоварная и продуктовая, обе они росли, особенно вторая, совершенно старуху заворожив. Что и говорить, родители седьмого «б» постарались, поднатужились, едва ли не в каждом пайке имелся дефицит. И может, подумалось Марье Ильиничне, что, пока они здесь кукуют, наступил в остальной стране полный коммунизм. Тут открылась внутренняя дверь — и на пороге возник Василий Степанович, все еще с поленом. Пробравшись глазами сквозь толпу, он нашел старуху, чтобы через нее понять, что происходит, как быть, пригодится ли полено.
— Здравствуйте, Василий Степанович! — крикнула Ирина Петровна, памятуя о его глухоте, и добавила еще громче: — Как ваше здоровье?!
Старик не отвечал. Старуха тоже молчала. Пауза становилась все глупее, обиднее. Ирина Петровна лихорадочно подыскивала слова и, как назло, ничего не находила. Совсем другого она ждала, пусть не радости, но все-таки, все-таки… Всем сердцем она заклинала хозяев смилостивиться, улыбнуться, сказать что-нибудь хорошее — не ей, детям. Нет, лишь испуг и непонимание. Было такое ощущение, что заехали они с седьмым «б» в какой-то глухой безответный век, где и нет ничего, кроме безмолвия, сна и страха.
— Ну, извините, пожалуйста, всего вам доброго, до свидания, — произнесла Ирина Петровна механически, все еще надеясь и с места не двигаясь.
— До свидания, до свидания, — так же механически сказала старуха.
И со словами: «До свидания, Марья Ильинична, до свидания, Василий Степанович» — толпа стала вываливаться наружу.
Что сказать ученикам, учительница не знала. По дороге на станцию было ей стыдно и холодно. Казалось, дети смеются над ней, послезавтра всей школе будет известно. Понятно, кляла Ирина Петровна за все себя, себя, дуру и кулему, кого же еще.
Закрыв дверь, Марья Ильинична перекрестилась и стала торопливо подтирать тряпкой пол, донельзя загаженный.
— Из райсобеса? — спросил Василий Степанович.
Старуха терла молча, а потом застыла над подарками. Некоторое время она боялась к ним прикоснуться. Все же осмелилась: вещи, пока не разбирая, мигом запихала в кладовку; принялась за продукты. Нет, не верила Марья Ильинична своим глазам, да и трудно было так с ходу поверить. Одних консервов мясных и рыбных насчиталось банок пятнадцать. Три пачки чая со слонами. Две палки колбасы — одна твердая, одна помягче. Три коробки конфет, мармелад фруктовый, зефир, джем, макароны, лапша яичная… Три кило гречи, столько же риса, шмат масла сливочного, яблоки, апельсины, три лимона и бог знает что еще в кульках, кулечках, пакетах, свертках… Были какие-то банки и баночки вовсе непонятные, неизвестного содержания, с нерусскими наклейками. Их старуха сразу решила послать посылкой Георгию, он-то уж разберется. По-быстрому, словно боясь не успеть, рассовала Марья Ильинична продукты по ящикам и полкам, почти все упрятала, как вдруг заверещала во дворе калитка. Старуха обмерла. Кончилось наваждение? Не зря не верила она своим глазам?
«Не пущу, не отдам, — подумала она, — а если что, мясную тушенку все равно не отдам. Две банки хотя бы запрячу, скажу, уже нету, съели».
— Ильинична, — послышался за дверью знакомый голос.
Зайдя в сени, Прокофьевна поклонилась, улыбнулась, но в прищуренных, острых, как сверлышки, глазах было заверение, что ничего от них не утаилось и не утаится впредь, так и знайте.
— Доброго здоровья, Василий Степанович, — сказала Прокофьевна, пройдя в комнату и тщательно ее инвентаризируя. — И кто это вас навещал?
— Из райсобеса, — объяснил старик, начищая орден.
— Да Нинка, Нинка через людей посылочку передала! — Марья Ильинична вышла в сени и принесла пачку индийского чая рязанского развеса. — Возьми.
— Спасибо… — Соседка покачала головой, косясь на слонов.
Нет, Марья Ильинична хорошо знала Прокофьевну, тайны ее интонации и мимики, потому опять вышла в сени, достала коробку конфет, среднюю по величине. Помедлив, прибавила пачку риса.
Теперь Прокофьевну проняло. Так, во всяком случае, Марье Ильиничне показалось.
— Ну, приходи чай пить, — вполне дружелюбно сказала соседка.
— И ты приходи.
В сенях Прокофьевна замешкалась, как бы забыв, где выход, зыркнула по углам, и только после этого пошла восвояси, прижимая к фуфайке гостинцы.
Старуха приблизилась к образку и послала куда положено свои благодарения, попросив на этот раз, чтобы никто больше не приходил, а если, упаси господи, нагрянут, чтобы оставили тушеночки, две банки, нет, три.
Она вновь все обглядела, в том числе промтовары, решив и это отослать Георгию, им-то куда. Взялась за кульки, пакетики, свертки. Обнаружила какие-то оладушки, которые, поколебавшись, обнюхав, понесла греть на ужин.
Почти беззубый, Василий Степанович с орденом на груди ел не столько медленно, сколько торжественно, в самом деле полагая, что испекли это для него в райсобесе. Чудные были оладушки. Воздушные, нежные, с каким-то особенным, вроде бы знакомым вкусом. И вот, съевши четвертую штучку, вспомнила Марья Ильинична двух дачниц, пожилую и молоденькую, помещавшихся вместе с керосинкой на веранде; как всё сидела молоденькая с книжкой в саду, как отбивалась веточкой от комаров и мошкары, как лезла на ней кожа, как тащила она ведро с водой из колодца. Оладушки… Точно, та, пожилая, пекла и приносила им в двух тарелках, чтобы не остыли, угощайтесь. И уж непонятно почему, заскребло у старухи на душе, затомило незнакомо, и пятая оладушка не полезла ей в рот. В угрюмости, будто потерявшись в родной избе, проползала она еще часок, гаркнув на старика, уколовшего палец при снятии ордена, и легла спать. Но и сон не шел, лезли в глаза оладушки — те и эти, замерзшее личико на крыльце. Долго ворочалась старуха с боку на бок, стараясь отвернуться от бесполезных видений. Уснула.
По городскому времени было еще не поздно, около восьми, час Степашки и дяди Володи, когда послышался в доме Сапуновых стук. Что и говорить, многовато для одного дня, но стук в дверь повторился, не яростный, но довольно энергичный. Старуха лежала. Постучали еще, еще.
— Кто?
— Марья Ильинична, извините ради бога, это мы… ну… шефы… на железной дороге произошла авария, где-то под Новгородом товарный поезд с рельсов сошел, электрички не ходят, до утра не будут… Мы тут больше никого не знаем…
Подумала старуха о странном поезде, который никогда не сходил и вдруг сошел. Врут.
— Лучше бы я с Чацким поехала! Уже бы дома была! Телек смотрела… — сказала девочка, едва не плача.
— Я говорил, не откроет, облом, — сказал голос мальчишеский. — Давайте в тот дом постучим, где собака.
И тогда старуха стала поспешно открывать дверь, потому что представила, как идут они к Прокофьевне, как та уличает ее во лжи и скупости, как плюсуется это к обиде прежней, как становится бывшая подруга лютым ее врагом, а похоронить-то их больше некому, не художник же будет это делать со своими бабами.
Орава уставших, замерзших, частично переругавшихся людей заполнила дом. Было уже не до извинений и церемоний, все это забылось, как забылась и первоначальная цель визита, злоба на старуху, которую успели прозвать Кабанихой, и литераторшу, прозванную давно и довольно безжалостно.
Облепили печку, присели, приткнулись, затихли, размариваясь от слишком продолжительного пребывания на чистом воздухе и домашнего тепла. Лишь родительница, поехавшая вместе с дочкой, не предалась истоме: известие об аварии на железной дороге почему-то сильно ее взбодрило, она чувствовала себя как бы оракулом, в некотором роде именинницей, несмотря на жалость к товарняку. Привычная к тому же к физическому труду, она уже подтерла в сенях пол, узнала у Марьи Ильиничны, где колодец, как к нему пройти, и пошла за водой, чтобы перво-наперво напоить детишек горячим чаем. Дети-детишки… Странный у них все-таки нрав, неверный, переменчивый. Скоро, отогревшись, они ожили, воспряли. Недавний страх неизвестности сменился азартом незапланированного приключения, любопытством к деревенской экзотике — печи, образку, лампадке, фотографии на стене, а потом лютым голодом, все прочие чувства и интересы перевесившим, — свои завтраки съели еще в электричке. Конечно, вопрос был очень деликатный. Ирина Петровна понимала, что ученики проголодались, но, по причине собственной скромности и бездетности, надеялась, что все-таки обойдутся они чаем, как она. Может, так бы и надо, зайди они в случайный дом, перетерпели бы, скрепились в понимании, как трудно полунищим одиноким старикам, отрезанным от последнего снабжения, накормить столько ртов. Но ведь здесь, у Сапуновых, таился где-то целый гастроном. Достоверное знание об этом страшно мытарило желудки, напрочь перешибая потенциал, так сказать, нравственно-культурный, несъедобный. Казалось, если с минуты на минуту не выдаст Марья Ильинична продукты добровольно, голод возьмет свое, произойдет ужасное: ее раскулачат. Ирина Петровна трагически понимала, что голод и милосердие вещи едва ли совместимые, во всяком случае сегодня, и мысленно в поисках подсказки лихорадочно листала учебник литературы и хрестоматию. Все сидя в уголке под образком, как-то по-птичьи устроившись на краешке стула, она глядела в пол, в жиденький убогий половичок, чтобы не встретиться глазами с детьми, с Марьей Ильиничной, ставившей на плиту большой медный чайник. На подмогу пришла родительница.
— Давайте-ка, Марья Ильинична, детей кормить. Раз уж такое случилось… Не каждый день поезда с рельсов сходят. Продукты, слава богу, есть, а в следующую субботу новые привезем, — сказала она старухе и, явно заработав на железнодорожной почве бзик, добавила: — Если, конечно, доедем…
— Привезем! Клянемся, тетя Маша! Сколько съедим, столько и привезем! Дурак, в два раза больше привезем! В три! — орали дети.
Подала Марья Ильинична на стол посуду. Приволокла картошки, которую родительница с дочкой стали чистить. Стала — не выбирая, все подряд — таскать из сеней продукты. Вот только, да простится ей, пачку чая и две банки тушенки перепрятала подальше, за поставец.
Радостные дети тем временем, чтобы как-то скоротать эти минуты до кормежки, изъявили желание поглядеть, где Ирина Петровна в позапрошлом году жила. Решив не напрягать лишними вопросами Марью Ильиничну, учительница повела учеников через сени, через крохотный коридорчик. Дверь была открыта, и двадцать два человека стали с интересом разглядывать полупустую холодную веранду.
— Вот здесь стояла у нас керосинка, вот здесь — раскладушка… — объясняла Ирина Петровна, наполняясь воспоминаниями.
Вдруг она почувствовала, что пол под ногами уж как-то очень проминается, глухо поднывает, и застыла, не решаясь сделать шаг.
— Ребята, по-моему, что-то с полом… Идемте-ка обратно…
Сказала она это, вероятно, зря, потому что двое парней тотчас стали исследовать, насколько пол крепок, другие тоже соблазнились. Вряд ли, сооружая лет тридцать назад эту пристроечку, Василий Степанович рассчитывал, что когда-нибудь станет она музеем, мемориалом, что пройдутся по полу сорок четыре ноги одновременно, да еще будут синхронно подпрыгивать повыше, испытывая его работу, прочность перекрытия и досок, порядком подгнивших.
— Нормально, нормально, Ирина Петровна! Вон Кравцов, самый толстый человек в мире, любой пол проломит, и то ничего, выдерживает! — заверяли дети, все прыгая.
— Тише, назад, выходим, — кричала шепотом учительница, осторожно, точно по первому льду, пробираясь вместе с девочками к двери.
В этот момент Кравцов, желая раз и навсегда доказать, что он не толстый, наоборот, при своих восьмидесяти пяти килограммах даже легкий, пружинистый и легкий, подпрыгнул повыше, и две доски с треском проломились. Все — кто с хохотом, кто с хохотом и ужасом — бросились к выходу, а Кравцов напирал на толпу сзади, жутко испугавшийся и все же счастливый, что оказался в центре внимания и не сломал ноги.
Прикрывая дверь на верандочку, Ирина Петровна ощущала страшный грех и, к греху еще большему, понимала: сказать Марье Ильиничне правду она не сможет, не хватит у нее духу, по крайней мере сейчас.
— Да починим, Ирина Петровна, попросим у Василия Степановича досок и починим! Все равно бы сломался! — успокаивали ее ребята, сладострастно пиная и тиская Кравцова.
— А я-то чего, все прыгали, — лениво защищался тот, к тисканью привыкший.
Поели как следует, от пуза. Поддавшись стихии, не удержалась, закусила и учительница. Родительница, жившая с дочерью на девяносто рублей, кусок твердой колбаски ела с картошкой не кусая — посасывая. И чаю, конечно, напились, уговорив Марью Ильиничну съесть зефиринку. Посреди трапезы проснулся Василий Степанович, как во сне, мутными глазами оглядел общество. Увидев крупномордого измаслившегося Кравцова, подчищавшего жирную банку, Василий Степанович сказал ему: «Здравствуйте», — видно, принял его за большого начальника, может быть, начальника райсобеса — и принялся спать дальше.
Теперь — по закону сытости — хотели дети гулять, петь и веселиться. Кое-кто, правда, на улицу не пошел, в том числе девочки-отличницы. Они помогали взрослым мыть посуду, укоряя в сердцах остальных, что самозабвенно играли в снежки, валяли друг дружку в чистоснежных сугробах, пели вместе с Полканом песни из репертуара ансамбля «Наутилус Помпилиус», любовались двурогой луной, безымянными звездами, которых в городе как-то не замечали.
Спать устроились на полу, на стульях, на кровати Марьи Ильиничны. От обилия впечатлений, возбуждения, непривычности и жесткости спальных мест долго не могли угомониться. Каждая реплика, слово в темноте вызывали общий хохот. Учительнице пришлось несколько раз напоминать, что завтра нужно встать пораньше, побыстрее ехать домой — там родители с ума сходят, что Марья Ильинична устала, устроили ей денек. Все же затихли.
— Ирина Петровна, Ирина Петровна, — позвала из сеней родительница.
Учительница, только-только задремавшая на лавочке у окна, выбралась в сени. Мамаша была бледна, как снег, руки ее чернели от сажи и дрожали.
— Ой, Ирина Петровна, — она все еще не могла отдышаться, держалась за сердце, — еще бы десять минут — и все. Хорошо, что я по-маленькому во двор не пошла, больно холодно. Верандочка чуть не сгорела. И дом тоже, Ирина Петровна.
— Как?..
— А вот так. Кто-то покурил на верандочке, окурки в угол бросил, там ящик с тряпьем… Зашла я туда, извините, присесть еще не успела, как чую запах, дым… Окно открыла, ящик в снег, обожглась вон… Ой, Ирина Петровна, еще бы чуть-чуть… — Мамаша закрыла руками лицо.
— Спасибо, милая… Вы только Марье Ильиничне не говорите, и так… — Учительница тоже закрыла руками лицо.
— Не, Ирина Петровна, я только вам. Как представлю, что сейчас горели бы все…
Учительница сделала шаг и прижалась мокрой щекой к щеке спасительницы.
Марья Ильинична, притулившись рядом со стариком, тщетно пыталась надумать предстоящее объяснение с Прокофьевной. Слишком хитра была Прокофьевна, и разболелись ноги, и Василий Степанович храпел прямо в ухо. Однако проклясть лешего, который наслал на нее эту тьму, не решалась или просто не успела, потому что разлаялся вдруг Полкан. Потом голоса какие-то.
«Светопреставление», — успела отчетливо подумать старуха.
В дверь постучали.
На сей раз голос был мужской, твердый, и то обстоятельство, что полон дом народу, показалось старухе хорошим, нет худа без добра.
— Понимаете, хозяюшка, сперва заблудились, потом кое-как на железную дорогу вышли, по шпалам до платформы дошли, а поезда не ходят, авария где-то под Новгородом. Плутали, плутали, не в лесу же ночевать, вот к вам и постучали. Пустите на ночь, хозяюшка!
— Занято у меня, ночуют.
— Я вам паспорт покажу, деньги заплачу.
— Некуда, через дорогу в дом постучите.
— Там собака, подойти не дает.
— В конце улицы живут, туда идите.
— Были, не открывает никто. Да что же у вас, хозяюшка, на полу, что ли, места не найдется?!
— И на полу нету.
— Ну, товарищи… Ну, земляки… Значит, в лесу замерзай… У вас сердце-то есть, бабушка?! Мы же люди, а не погремушки какие-то!
Ирина Петровна, все же решившая прилечь и из противопожарных соображений лежавшая ближе всех к двери, слушала разговор затаив дыхание. Голос на крыльце казался ей все более знакомым, а когда мужчина сказал «земляки» и «погремушки», она поднялась с пола и, дрожа, вышла к старухе.
— Марья Ильинична, откройте, пожалуйста, это, кажется, наши, — сказала Ирина Петровна, глядя на хозяйку с героической готовностью прямо сейчас заплатить за все.
Встреться сейчас Чацкому, его группе живой медведь или волк, они бы меньше удивились, чем от встречи с литераторшей. Последовала, так сказать, немая сцена. Ирина Петровна крепко прижимала ко рту палец и показывала на дверь, за которой спала остальная часть седьмого «б». Она боялась, что сейчас разразится гогот, начнется обмен впечатлениями, братание, песни ансамблей «Кино», «Алиса», а этого хозяева, да и она сама могут уже и не выдержать. Бедная Марья Ильинична и так ничего не соображала, застыла с кочергой у двери, будто дожидаясь кого-то еще.
К счастью, у Чацкого царила дисциплина прямо-таки военная. Мигом составили в угол лыжи, сняли ботинки и на цыпочках, почти ни на кого не наступив, пробрались к печке. Так же без слов, даже без блаженного чавканья, съели тушенку, которую вынула старуха из тайничка и чуток разогрела на теплой еще плите.
— Все, погремушки, спать, исчезли, — тихо скомандовал Чацкий, и его подопечные действительно исчезли, пропали в темноте.
Ирина Петровна, Чацкий сидели на лавочке у окна, глядя на зиму, на снег, на светлую лунную ночь. Казалось учительнице, что попала она в какую-то знакомую повесть, только не могла сообразить, в какую, есть ли она в школьной программе.
— Понимаете, — тихо говорил Чацкий, — жизнь проходит, а хочется что-то сделать… Ведь делают люди, вон «Огонек» читаешь… И никто тебя не понимает, никто. Чужие кругом. Как жить?..
— Да, да, — кивала Ирина Петровна, ощущая от мужского голоса странный и приятный покой. «И вовсе он не дурак, если размышляет о главном — смысле жизни, — думала она. — И мужчина видный».
— Вот возьму арендный подряд и поеду в деревню, бычков буду откармливать.
Чацкий затих. Его большой хронометр со светящимся циферблатом показывал половину четвертого — глухой неведомый час, будто и обнаруженный впервые.
— Звезда упала, — Ирина Петровна подалась к окошку. — Надо загадать желание.
И стала она выбирать из многих желаний одно. Хотелось, чтобы здорова была мама, и чтобы в понедельник не разнесли родители седьмого «б» школу, и чтобы Чацкий или кто-нибудь из папаш починил на верандочке пол, чтобы нормализовалась обстановка в Армении и Азербайджане, чтобы полюбили дети литературу, как любила ее она, «чтобы удалась перестройка».
«Чтобы хоть новый инвентарь купили, — загадал, слегка подумав, Чацкий, — через старого «козла» уже и прыгать опасно».
Родительница, лежавшая прямо под лавкой, тоже не спала и загадала сразу, еще до звезды: «Только бы без аварии до города доехать».
Не спала и старуха, но про звезду не слышала, так как была в это время в пути: возвращалась с Дальнего Востока от Нинки, жены военнослужащего, к Георгию, который жил под Новгородом и работал на железной дороге путевым обходчиком.
Уходя в отпуск, Фонарев не чувствовал должной радости. Усталости не было или со временем притупилось и это — отпускное — чувство, но предстоящий месяц свободы казался сроком что-то уж чересчур большим, даже пугал. О путевке он не позаботился: надо было куда-то идти, просить, рыпаться, а уж чего он совсем не умел, это напоминать о себе, более или менее внятно заявлять о своем существовании. Может, и потому толковый инженер Фонарев всего три года назад стал ведущим, и теперь, в свои сорок семь, вряд ли мог рассчитывать на новые высоты.
Еще зимой маячила лихая мысль махнуть осенью в Адлер, к двоюродному брату, но в марте сын объявил о женитьбе, вскоре была свадьба. После джинсов, магнитофона, горных лыж с так называемым семейным бюджетом всегда случалось нечто такое, что в боксе называется состоянием «грогги», а просто у людей — сотрясением мозгов. Ну, а свадьба на сорок человек в ресторане и последующее свадебное путешествие в Прибалтику оказалось вроде клинической смерти. Оставалось тихо гадать, как живут и крутятся другие, — ведь Фонарев искренне считал, что весьма прилично зарабатывает. Он, однако, никому не завидовал, частенько прокручивал в голове какое-то интервью под девизом «А как думаете вы?», то есть кто-то умный, и доброжелательный, и на него похожий задавал ему вопросы, в том числе о зависти, чести, а он, Фонарев, отвечал — тоже умно, с достоинством и неторопливо, чтобы все успели записать или услышать, — чуток любуясь со стороны и немного удивляясь такой своей зрелой рассудительности.
Сентябрь стоял отменный. В первых числах было холодно, хозяйничал сильный восточный ветер, казалось, на дворе уже глухая унылая осень с близкими заморозками и снегом, но к началу отпуска затихло, потеплело, выглянуло солнце, напомнив, что еще только сентябрь, середина сентября — самый бархатный сезон, бабье лето.
Никаких планов у Фонарева не было, разве что поездить за грибами. Вроде в августе грибы «пошли», хотя Виктория Михайловна — теща — утверждала, что год не грибной, по ее приметам, и произносила это, как всегда, безапелляционно. На осторожный вопрос: «Какие же это у вас, Виктория Михайловна, такие приметы?» — сразу швыряла: «А вот не грибной!» — чем приводила Фонарева в привычное и потому недолгое отчаяние. Он знал настоящий смысл ее слов, интонации, «примет». Жили-то в ее квартире, хотя жили ведь уже почти двадцать лет, и без бед и несчастий, и теща была не столбовая дворянка — работала всю жизнь старшим бухгалтером, и делить уже было нечего, а вот накатывало ни с того ни с сего и продолжала за что-то мстить длинной иезуитской местью. Он пил чай и помалкивал, не грибной так не грибной. Виктория Михайловна тоже сразу усмирилась — чего силы зря тратить, копья ломать? — почти дружелюбно добавила, что съездить в лес все равно не помешает.
— Жаль, давление, а то бы и я…
— Жаль, — согласился Фонарев, мывший чашку. И только теперь понял, что, если бы не давление, Виктория Михайловна непременно поехала бы с ним — на месте доказать, что год не грибной.
Вспомнили: нет корзины. В позапрошлом году он брал в лес полиэтиленовое ведерко.
— Езжай-ка на рынок, купи наконец корзину, — сказала теща. — Только езжай на Светлановский.
— Почему же, Виктория Михайловна, на Светлановский? — не удержался Фонарев. Светлановский рынок был в другом конце города, дальше не придумаешь.
— А потому что на Светлановский!!
Корзины продавали в дальнем ряду, у мясного павильона. Корзины были хорошие, разные, от пяти рублей до десятки — в зависимости от размера и фасона. Фонарев приценился. Конъюнктуры, конечно, не знал, кольнуло, что, может, теща права, на Светлановском выбор больше и дешевле, тут же вспомнил, что разница-то вся рубль-два, о чем размышлять, но все же решил не торопиться. Он пошел по рядам, мимо музея гранатов, хурмы, винограда, груш и мандаринов, и вдруг услыхал впереди энергичный голос: «Иди сюда, дорогой! Иди, иди…» Кричал темнолицый поджарый человек, теперь он звал руками — так манят ребенка или животное. Когда Фонарев подошел, южанин ласково улыбнулся, полез вниз и выставил на пустой прилавок огромную, полуметровой высоты корзину.
— Вот! То, что тебе надо! Я в ней гранаты привез. Позавчера последние продал. Внутрь, внутрь пощупай. Из виноградной лозы… Семь рублей.
Фонарев хотел сказать, что к такой корзине надо еще воздушный шар продавать, но облик хозяина не внушал надежды, что он поймет эту европейскую шутку.
— Большая, — сказал Фонарев.
— Зато на всю жизнь.
— Не, такая не нужна, — Фонарев услыхал, что говорит уже с акцентом, не «не», а «нэ».
Он двинулся было дальше, но темнолицый мигом убрал корзину и водрузил на прилавок другую, тоже будь здоров, но все-таки поменьше.
— Шесть рублей!
Фонарев взял корзину в руки, покрутил, что-то прикинул, примерил. Большая, конечно, жуть, да и не такой он грибник…
— А! — вскрикнул хозяин, будто в него стреляли и попали. — Отдаю за пять.
Нет, корзина определенно была неплохая, крепкая, добротная; Фонарев ткнул кулаком в бок, в дно — лоза не прогибалась, и легкая!..
Шагая с покупкой домой, стараясь трактовать взгляды прохожих как одобрительные, в худшем случае как проявление обычного любопытства: «Где взял?!» — он вспомнил странное упоминание насчет гранатов: «Позавчера последние продал…» Выходило, два дня человек дожидался, пока он, Фонарев, появится на рынке…
Увидев покупку, Виктория Михайловна напряглась, уже готовилась огласить приговор, но, услыхав, что куплено на Светлановском, свое намерение переменила; после тщательного изучения: хождения вокруг, простукивания, растяжения, проглядывания на свет, проминания правым и левым коленом — сказала: «А что? хорошая вещь», — и пошла разогревать Фонареву обед. Корзину, чтобы избежать сыновних иронии и сарказмов, он кое-как затолкал в кладовку.
Ехать решил послезавтра, в среду — пусть лес немного оправится после субботнего и воскресного нашествий. Пока что в шкафу, на антресолях подыскивал одежду, с удовлетворением отмечая, что весь его гардероб, за исключением разве что выходного костюма, вполне годится для лесной чащи, бурелома, хорошего болотца. Не было сапог. Он надел шерстяные носки и примерил тещины зелененькие — в самый раз, нога у Виктории Михайловны была большая, мужская. Накануне, во вторник вечером, Ира запекла ему курицу, все молча, в последнее время говорили мало. Корзина тоже не произвела на жену впечатления: так, не то усмехнулась, не то вздохнула. Уставала на работе и чувствовала себя неважно, и дома… невестка Света упорно не желала идти на сближение, жила, как в гостях, «здрасте», «до свидания», и все с обидой, которую ни за что не хотела открыть. Полагала, что молодых ногастых девушек из города Чернигова в столицах должны принимать совсем не так?!
«И откуда взялось, что глупый человек, не зная о себе ничего и ничуть не желая этого знать, прекрасно знает и помнит только свою цену — всегда абсурдно высокую, ничем не подтверждаемую — и почему-то верит в нее? Кто вселил в него эту веру? Кто и за счет кого позволил ничтожеству процветать и благоденствовать?» — думал Фонарев, упаковывая курицу в целлофановый мешок.
Вечером, когда сын и невестка вернулись домой, он оказался в прихожей — складывал вещи.
— На охоту, отец? — спросил Андрей.
Молодая супруга прыснула, ткнулась Андрею в плечо. Может, следовало отшутиться, но спрошено было легко, независимо, и главное, тоном пренебрежительным, который всегда заставал врасплох, разом разгоняя слова, которые он, отец, наедине с собой подбирал и все намеревался сказать.
Он зарядил будильник на половину шестого и после передачи «Сегодня в мире», — Виктория Михайловна воспринимала информацию так живо и остро, так вскрикивала «О боже!» или «Правильно! Молодцы! Я тоже так считаю», будто обозреватель Жолквер обращался именно к ней, — лег спать.
Ночью Фонарев услыхал голос. Прежде ничего подобного не бывало, сны снились редко, вещие не снились никогда, видений тоже не возникало, наверно, поэтому и голос прозвучал так внятно, отчетливо.
— Слушай, ведущий инженер, — сочно, с южным рыночным акцентом сказал голос, — оставь корзину дома. Не смеши людей.
Утром, стараясь действовать потише, босой, он первым делом заглянул в кладовку. В темноте, спросонья, и благодаря стоявшему в ушах ночному совету, корзина показалась необъятной, бездонной, какой-то прорвой. Если даже вниз под грибы травы наложить, так это полдня траву рвать придется. Он отыскал ведро, слава богу пустое, и гора упала с плеч.
Каких-то особых грибных мест он не знал. Подходя к метро, решил ехать на вокзал не самый близкий, но знакомый, навсегда оставшийся небольшим, уютным — своим. Когда-то жили неподалеку, по воскресеньям ходили туда с отцом: пацаном любил смотреть паровозы. В метро ему припомнился и тот вокзальный запах — угля и железа; звуки, свистки, порядок и спешка; в паровозах было что-то тюленье или моржовое. Припомнилось и тогдашнее чувство — праздничное и почему-то с привкусом тревоги, и поезда «дальнего следования» с их купе, занавесками, столиками, людьми уже в пижамах — эти поезда были полны какого-то непонятного тайного значения: д а л ь н е г о с л е д о в а н и я.
Он взял билет до Семеновки — езды час двадцать, маленький поселок. Лет сорок назад, после войны, снимали там дачу, отцу было удобно ездить с работы; место высокое, кругом лес.
Ехали в основном грибники — отпускники, пенсионеры. Говорили про грибные места, про соления и маринады, про закатку, говорили, что был «слой», но прошел. Фонарев слушал, потом задремал и очнулся, когда подъезжали к Ольховке. Семеновка следующая.
На платформе он закурил, огляделся. Удивило, что почти ничего не изменилось, только платформа тогда была деревянная. На крохотной полянке под насыпью умудрялись трое на трое гонять в футбол, вот по той тропке вперед, метров двести, оттуда наверх, в горку, мимо пожарного водоема, улица… Малиновая, нет, Земляничная, на велике минут пять. Отец приезжал на дачу каждый день после работы, с тортом, шоколадом или арбузом, всегда во втором от хвоста вагоне. Фонарев глубоко вздохнул. Вереница грибников торопливо убегала по шпалам, вслед поезду, уже превратившемуся в крохотную неподвижную точку. Он вспомнил про тишину: в самом деле, было неправдоподобно тихо, уши отвыкли, не верили, потребовалось усилие, чтобы поймать и удержать это совершенное беззвучие. Он спустился с платформы и зашагал по путям, назад, вдоль знакомой тропинки, в противоположную от основной группы сторону.
Свернув в лес, он почти сразу нашел подберезовик. Крепкая черная голова будто сама притянула взгляд, обожгло сладко и остро. Брать не торопился, вынул из ведра нож, открыл тихо, опасаясь спугнуть, огляделся — не торчит ли поблизости еще один, сорвал пару брусничин и только после этого срезал под корешок крупную шершавую ногу. Вскоре попались еще три черноголовика, а потом наступило затишье — пяток сыроежек, пара моховиков. Горькушки имелись в изобилии, но он решил не брать, искать поблагороднее. Однако обстановка не внушала оптимизма. В лесу было пустовато, к тому же валялись накрошенные ножки, шляпки — он явно бродил по чьим-то следам, может быть, даже сегодняшним. Надо было забирать вправо, уходить подальше в лес, он так и сделал, но через полчаса очутился у виденной уже коробки из-под «Казбека», просто описал круг.
Удивительно, подтверждались не только тещины слова насчет негрибного года, но и ее когдатошнее вроде бы совершенно бредовое, оттого и запомнившееся Фонареву ортопедическое замечание, будто у людей одна нога короче другой, потому в лесу и бродят по кругу. Тут зашумела электричка, он понял, что топчется у опушки, и потому пошел вглубь, подальше от дороги.
Ему решительно не везло. Началась высокая безымянная трава, долго не кончалась; потом, когда вдалеке мелькнули сосны, пригорок, путь преградил ручей, широкий, быстрый, с пузырями и пеной, почти речка; долго искал переправу. Перебравшись по двум осинам на другой берег, обнаружил, что те сосны исчезли, опять все та же трава. Еще и дождик стал накрапывать, и все вместе потихоньку нагнетало тоску. Конечно, отпуск, торопиться некуда, можно считать это хорошей прогулкой, воздух свежий, не слышно людской трескотни, но после всех этих сборов вернуться домой с пустым ведром… Хоть бы курицу и билет туда и обратно оправдать. «Ничего, ничего, так не бывает, еще бы десяток подберезовиков — и, глядишь, жареха есть, побольше картошечки… Нельзя требовать слишком многого, у леса своя жизнь, свои привычки и симпатии, он должен сперва тебя раскусить, к тебе привыкнуть, как женщина, понять, что ты к нему без алчности, без жадности, что просто у тебя отпуск, весь год работал, а теперь отпуск, и, по сути говоря, тебе бы еще десяток подберезовиков…» — рассуждал Фонарев, стараясь умилостивить грибных демонов. Наконец трава кончилась. В сыром подлеске он нашел пару белоголовиков, таких же тщедушных, как окружавшие их березки, с длинными, белесыми, глубоко уходящими в нежный мох ногами, потом еще три штуки, пяток сыроежек-валуев и красный.
— Вот видишь, — вслух сказал Фонарев, если лесу, то незаметно перейдя с ним на «ты». Огляделся, и решил брать вправо, туда, где вновь объявились сосны.
После низины, травы строгий и прозрачный бор казался тем заветным «грибным местом», где все и сбудется. Не покидала надежда: вот сейчас начнется, если не здесь, то где тогда. Фонарев мобилизовал всю свою хитрость и магию, заклиная коричневую головку боровика явиться, возникнуть, стать явью, но все впустую, боровиком опять прикидывался какой-нибудь лист или поганка — этих было полно, иные своей наглой похожестью захватывали дух, заставляли бежать, предвкушать, нагибаться; пару раз он бежал, зная, что обман. Правда, попадались моховики, козлята — крепенькие, чистые, глуповатые в своей беззащитности — любой заметит — и доставляющие все же радость однобокую, неполноценную. Побродив еще час, он заметил на пригорке человека в картузе и в плаще с капюшоном, такой был у отца. Слегка согнувшись, он сидел на пне среди замшелых валунов и ел яблоко. Фонарев поздоровался, грибник кивнул. Не обрадовался компании и недовольства не выразил, ел яблоко. Фонарев расположился рядом, выложил хлеб, помидоры, курицу, украдкой поглядывая на соседа, на его корзину, полную моховиков и еще каких-то грибов. В облике молчуна было что-то военное или послевоенное: почти безбородый, с брыльцами, выбритый так гладко и без синевы, что, казалось, и не брился, смыл просто. По возрасту он был старик, но мужчины с подобной конституцией — сухощавые, мосластые — не бывают стариками, так, наверное, и остаются до конца пожилыми людьми. А странно: встретиться в глухомани, в сказочном бору, сидеть вот так в пяти шагах друг от друга, кругом ни души, и не сказать ни слова, даже не обменяться впечатлениями. Фонарев был готов, но мужчина его не замечал, не слышал, пребывал в каком-то непроницаемом мире, где лес, корзина, тишина, он и яблоко и где больше никому места не будет. Фонарев почему-то ощущал неловкость, словно, сидя на камне, жуя свою курицу, размышляя и осторожно поглядывая на чужую корзину, проявляет чрезмерную суетливость и производит невероятный шум. Почему-то вблизи таких людей, таких лиц, таких молчаний он всегда чувствовал подобное: свое школярство, мальчишество, будто сам еще и не жил, не начинал, так, лишь примеривался, все валял дурака, не помышляя, что рассчитывать надо на себя, а не на обещанные дяденьками чудеса. Конечно, молчание само по себе еще ничего не означало, ведь и коварство молчаливо, да и он, Фонарев, меньше всего был болтуном, но вдруг, изредка встречаясь с молчанием вот таким, понимал, что он-то просто помалкивает, а вот тот, в картузе, молчит. Вскоре, однако, он привык к соседу, который все так же спокойно и сосредоточенно, напряженно и безмятежно ел следующее яблоко, даже, к собственному удивлению, все больше проникался к нему благодарностью и почти симпатией. Смущали желто-оранжевые грибы в его корзине. Таких в бору было много, несколько раз Фонарев сшибал их ногой, не сомневаясь, что имеет дело с поганками. Все же решил спросить.
— Извините, я всегда считал, что это поганки, — Фонарев кивнул на корзину и улыбнулся — смягчить вторжение.
Сосед ответил не сразу, ему пришлось проделать длинный путь, чтобы понять, чей это голос, откуда он взялся и чего хочет.
— Я похож на того, кто ест поганки?
Фонарев обрадовался, почему-то он никак не ждал такой формы ответа, тем более, что лицо незнакомца, водянистые глаза остались неподвижными, а через мгновение он снова был в своем неведомом краю, там доел яблоко, оттуда сказал «счастливо», поднял корзину, и длинный бритый затылок, длинная спина исчезли.
Он не был похож на того, кто ест поганки. Но лесная встреча смахивала на сон; да еще тишина, безлюдье, обступившие громадные ели… Только обрывки полиэтилена, яичная скорлупа и пара запотевших пустых бутылок не позволили в их неподвижной сумрачно-влажной глубине мелькнуть Ивану Царевичу и Серому волку. Фонарев решил взять немного желто-оранжевых — для пробы, заодно наполнить ведро. Что с ними делать потом, он не знал, конечно, на всякий случай хорошенько отварить. Вопрос был в том, как осуществить это незаметно, то есть минуя разглядывания, расспросы домочадцев, всю эмоционально-шумовую гамму, которую неизбежно вызовут поганки, привезенные на ночь глядя зятем, мужем, отцом и свекром с восемьдесят пятого километра. Пока что, выходя из лесу, он тщательно прикрыл их травой.
И у тех, кто дожидался на платформе поезда, было не ахти. Моховики, козлята, сыроежки, солонухи, подберезовики, красных мало. Он прошел вперед, и тут ошпарило: два парня в истертых латаных джинсах, свесив к путям ноги, сидели на краю платформы, перекидывались словами, так беспечно перекидывались обыкновенными словами и курили — по затяжке — одну беломорину на двоих, будто все остальное само собой разумелось, и две корзины с отборными боровиками были обычным делом, вроде перекура или Таньки, которую они, пересмеиваясь, поминали. Забыв деликатность, Фонарев вперился в чужое счастье и, чем больше разглядывал толстоногие один к одному грибы, тем безнадежнее понимал свое дилетантство, и это все разрасталось, без жалости перекидываясь с грибов на прочие аспекты бытия, доползло до последнего островка — его единственной специальности, тут же подкинув страшную догадку: а может, не техническому прогрессу нужны его силы и голова, а этот прогресс, сама идея необходима, чтобы дать хоть какое-нибудь дело, спасение таким бесчисленным середнякам, как он; исчезни завтра все эти узлы и механизмы, и ты гол и беспомощен, как воробушек. Долго оставаться наедине с такой еретической мыслью было страшно. Не эти, так найдутся какие-то другие узлы, и, слава богу, его мысль ничего не изменила, но от грибов было не оторваться: красота, совершенство… Попробуй роди, создай по логике и инструкции что-нибудь подобное, например, эти осенние серые сумерки, уханье какой-то птицы, сиротливое эхо — словно голос самого одиночества, самой тоски…
Сына с невесткой дома не было. Виктория Михайловна, разгоряченная программой «Время», выскочила с карандашом в прихожую, перехватила ведро и, пока усталый Фонарев снимал одежду, стаскивал сапоги, носки и мылся, успела разложить грибы по сортам. Желто-оранжевые ее не удивили, она назвала их «колпаками».
— Ира, ты помнишь, как в эвакуации колпаки собирали?
Ира не помнила.
— Ну как же? — нервничала Виктория Михайловна. — Такое лакомство было! Жарили, солили, мариновали…
— И много нынче колпаков? — поинтересовалась теща.
— Полно.
— Следующий раз вези, будем солить. В лесу-то хорошо?
— Хорошо.
Поужинав, напившись чаю, выкурив папиросу, он завалился в постель, в листья, в разноцветные осенние листья, приподнимаемые изредка заветными шляпками. Была и какая-то мысль, спокойная, хорошая, из новых, но, стоило отпустить ее на миг, истлела, размылась сном.
Утром Виктория Михайловна рассказала, что ночью, вернувшись из гостей, Андрей со Светой наворачивали жареные грибочки, все просили еще. Теща сообразила часть грибов утаить, литровую банку подберезовиков и моховиков даже замариновала, и теперь глядела, как Фонарев доедал остатки.
— Завтра поедешь?
— Поеду.
— Только опять езжай в Симакино.
Фонарев пристально поглядел на Викторию Михайловну, на ее лоб, силясь проникнуть за морщинистую броню, увидеть, наконец, загадочные лабиринты, в которых родилось, жило и вышло вот наружу непоколебимое убеждение, будто он ездил в Симакино, о котором не имел понятия. Теща же глядела совершенно спокойно и безбоязненно, словно знала, куда пытается заглянуть зять, и не сомневалась, что он найдет там полный порядок.
— Я на рынок съезжу, — сказала Виктория Михайловна, — нужен чеснок, укроп, листья смородины, хрен нужен…
— На Светлановский поедете? — тихонько спросил Фонарев.
— Да кто ж такие вещи на Светлановском покупает? На Центральный!
В пятницу он поехал с корзиной. Уже в метро она произвела сильное впечатление. В вагоне электрички он сразу поставил корзину наверх, на багажник; пассажиры, конечно, обращали на нее внимание, некоторые привставали с мест — поглядеть чья, хотели знать владельца в лицо.
На этот раз в Семеновке вышло явно больше народу, чем в среду, причем кое-кто на платформе задержался, замешкался, и, когда Фонарев, подышав, закурив и оглядевшись, пошел по шпалам, группа человек в пятнадцать увязалась за ним. Он решил пройти сегодня подальше, те тоже не сворачивали в лес; он прибавил ходу, и они прибавили. Услыхав за спиной запыхавшийся теткин шепот: «Вась, далеко еще пехать-то?» — и Васин басок-зуботычину: «Иди, да помалкивай», — Фонарев пожалел, что в лесу не строят уборных: заскочил бы сейчас, а потом пошел назад к платформе, пусть понимают как хотят. У пикетного столбика он спустился с насыпи, перепрыгнул канаву, быстро, без задержек зашагал по лесу и скоро оторвался от преследователей.
Часа за четыре, неотступно сопровождаемый образом Виктории Михайловны, он набрал полную корзину, в основном колпаков, порядком отупев от их обилия и однообразия. Прикидывал, какие покупные продукты можно заменить колпаками, раз в неделю можно устраивать грибной день, ну а на праздники… «Вы уже пробовали наши колпаки? Нет?! Ну-ка, Ирочка, передай нам вон то ведро!..» Особенно будут рады новые родственники — черниговские, потом на родине рассказывать будут, в какой дом их дочка попала — с колпаками.
Корзина была тяжеленная, он едва ее волочил, часто меняя руки и отдыхая, — только в эти краткие передышки и нежился солнышком, легкие наспех смаковали сладостный, сухой и прелый воздух. Уезжать не хотелось, но полная корзина звала вперед: к поезду, чесноку, укропу, хрену, листьям смородины.
Нужно ли их отмачивать, и сколько времени мочить, не знала, не помнила даже Виктория Михайловна. Фонарев предложил кому-нибудь позвонить, проконсультироваться, но теща посчитала это унизительным и наказала, чтобы он ни в коем случае не звонил. Сами. Она взяла гриб, откусила кусок шляпки, довольно долго гоняла пробу во рту, потом проглотила и затихла, прислушиваясь к поведению колпака и своего организма. Несколько минут она сидела неподвижно, потом ожила и сказала: «Можно не мочить, горечи нет, вроде даже сладкие».
— Давайте все-таки замочим. До утра, на всякий случай. — Тот факт, что гриб не свалил старой закалки Викторию Михайловну, еще не означал, что выживут другие.
Теща почему-то согласилась. Наполнили бельевой бачок, ведро, два таза, две большие кастрюли, а колпаков все еще оставалось треть корзины. Тогда загрузили кастрюли поменьше, трехлитровые банки, даже святая святых — суповницу из остатков трофейного сервиза, покойный Иван Афанасьевич привез его из Германии.
Не слыхали, как пришла Ира.
— Ира… — Фонарев поцеловал жену, застывшую у кухонного порога, — ну, не сердись… Это колпаки. Ведь нынче даже варенья не варили. Мы с Викторией Михайловной все сделаем. Зато зимой… Придут друзья…
— Какие друзья?
— Ну, не знаю, Мишка с Ольгой…
— А…
Перед сном он пошел взглянуть, как колпаки отмокают. Дверь в ванную была приоткрыта, он не смотрел туда, но видел роскошные русые волосы, голые ноги с длинными икрами, молодое загорелое тело двигалось, потягивалось, скользило под тонкой рубашкой. Невестка была поглощена собой, зеркалом, благодарной своей кожей, в которую втирала крем. У Фонарева перехватило дыхание, он испугался и юркнул в кухню. Его сын и эта женщина были вместе уже полгода, и все это время по многу раз в день Фонарев отправлялся к ним, пытаясь понять отчуждение сына, его поспешную женитьбу, уход с последнего курса института, холодность невестки, их заговор; вспоминал Ирину обиду — ее просто оповестили о регистрации, он тогда был в командировке, ничего не знал, Ира позвонила в Казань, рассказала, он позвал к телефону Андрея, но тот уже убежал. Даже не пришло в голову подумать, удобно ли, выносимо ли будет, когда в тесной квартире появится еще один человек, собраться всем вместе и обсудить хотя бы это; все как должное, и все будто назло. Отчего этот бунт, жесткость и насмешки? Даже с приятелями Андрей разговаривал мягко, бережно и вот именно отца назначил своим недругом? Фонарев искал свою вину и не понимал, чем он так провинился, но сейчас, сидя в темноте, среди тазов, кастрюль, банок и баночек с колпаками, он ощутил что-то совсем иное: там, в маленькой комнате, где под потолком висят на леске кордовые модели самолетов, которые вместе с Андрюхой собирали, клеили, два человека знают любовь, счастье, восторг… И, стараясь не помешать, быть неслышным и ничего не услышать самому, он проскочил мимо их двери, только капля какой-то бархатистой музыки просочилась в его слух.
Засолили чан, ведро. Остатки зажарили и ели три дня, насытились даже молодые, больше грибов не хотели. Ира была раздражена, скорее всего грибами, их вонью, связанными с ними шумом и суетой.
Фонарев отремонтировал тещину лампу, отвез вещи в химчистку, сдал и получил из прачечной белье, съездил на кладбище, на выставку Инрыбпром.
По-прежнему была теплынь, воздух легкий, стоячий, незаметный. Эту осень он чувствовал как-то особенно близко, раньше такого не бывало: будто только теперь и ожила осенняя душа — непостижимая, но как-то вдруг понятная. Возникал тот далекий, просвеченный солнцем бор, сказочная тишь. Лишь на пятый день маеты — все брался за журнальный роман, понравившийся Ире, старался убедить себя, что его тоже волнуют описываемые проблемы, отвлекаемый тещиным громкоголосьем: Виктория Михайловна вела большую общественную работу в жилконторе, непрерывно звонила по телефону и отвечала на звонки — его осенило: можно ведь поехать туда просто, не за грибами, можно не спозаранку, можно ведь даже никому ничего не говорить.
В Семеновку он прибыл около двенадцати, налегке и не в сапожках, а в своих сандалетах. Отсутствие утилитарной цели отменило необходимость спешить, стремиться побыстрее в лес. Не сразу удалось осилить такую простоту, словно и прогулка нуждалась в каком-то логическом обосновании, отчете.
Он пошел по тропке, потом наверх, в гору, мимо пожарного водоема, где сорок с лишним лет назад поймал карася. Память, столько позабывшая, почему-то сохранила это в целости, вплоть до повисшей на леске коряги, обоюдного испуга — он тогда испугался не меньше, чем карась, той жутковатой необходимости схватить, присвоить, вынуть крючок из кровоточащего рыбьего рта; он помнил тот бьющийся в ладони скользкий живой холодок, который, оказывается, и был победой, мальчишки уже бежали с удочкой к счастливому месту.
Он разыскал улицу — узкую, заросшую, зеленый дом в глубине сада, крыльцо, покатый столик и скамейка под акацией. Отец, мать словно не умирали, и как просто: оказывается, лишь от его памяти, ее милости зависела вроде бы такая мистическая, немыслимая жизнь, как бессмертие. И даже дверь в дом была открыта… В саду упало яблоко, сильно ткнувшись в землю.
Улица кончилась, за широким лугом начинался лес — туда ходили с отцом, а дальше, километра три-четыре, был карьер, куда ездили на велосипедах купаться. Фонарев решил прогуляться до карьера и, чтобы не травить понапрасну душу, приказал себе в лес не сворачивать. Пока что, если не считать отца с матерью, он не встретил ни души; и здесь людей не было: грибники сюда не ходили, и вдоль узкой песчаной дорожки росли громадные карнавальные мухоморы, он едва удержался от соблазна сбить пару красавцев. И вдруг под сосенкой он увидал боровик. Увидав его, остановившись, будто гриб на мгновение раньше окрикнул: «Стой!» — Фонарев забыл обо всем на свете, тем более что в двух взглядах правее стоял еще один… нет, два! «Господи…» Это смахивало на обморок, сознание инженера не было приспособлено к таким удачам. Придя немного в себя, Фонарев закурил — чуток сбить волну, достал из кармана полиэтиленовый мешок, все же прихваченный на всякий случай, и сразу за ногой, за каблуком сандалета, увидал четвертый. «Батюшки…» Сознание чуда, удачи приживалось медленно. Он брал дары осторожно, полуверя, лишь увидав еще, еще и еще, поддался азарту, да такому, который и не с чем было сравнить, разве что с блаженными азартами детства. Из всех предков по мужской линии, чью кровь он унаследовал и слепо в себе хранил, вдруг выскочил на свет самый древний, далекий и дикий, он-то, в фонаревском обличье, и охотился сейчас в лесу: прыгал, делал перебежки, падал на колени, резко оглядывался, что-то восклицал, бормотал, приговаривал, срывал с себя рубашку, которая вскоре тоже была полна добычи. Сунув четыре гриба в карманы, он побежал в Семеновку, к тому дому, открыл калитку, вошел, и тотчас на крыльце появился жирноватый мужчина лет тридцати со спичкой в зубах.
— Добрый день, — Фонарев запыхался, поздоровался в два приема.
На подмогу тотчас вышли хозяйка с мокрыми руками и хныкающий мальчик лет пяти с перевязанным ухом. Женщина поглядела на Фонарева, на мужа, снова на Фонарева. Теперь шестью глазами они пытались постичь человека в сандалетах и в пиджаке, надетом на майку, и, благодаря сосновым иглам во всклокоченных волосах, сразу похожего на ежа. В левой руке у ежа была рубашка с грибами, правой он прижимал к груди тяжелый мешок, у которого оборвались ручки. Мальчик снова захныкал, жался больным ухом к мамке.
— Когда-то мы снимали в этом доме дачу, комнату и вот ту веранду. Хозяйку звали Мария Васильевна. У нее были корова, поросенок и куры. Я тогда был совсем маленький.
— Ну и что с того? — сказал мужчина, прикусив спичку.
Тут-то Фонарев и очнулся. Он прибежал спросить до завтра ведро или корзину, а лучше то и другое, почему-то не сомневаясь, что ему дадут под честное слово. Теперь же эта затея показалась ему лесным бредом, он сам не мог понять, как такая чушь взбрела ему в голову. Он попрощался, прикрыл за собой калитку и побрел к поезду, стараясь поскорее забыть происшествие, свой увлекательный доклад.
И не припомнить, когда он шел домой с таким чувством. Хотел сыграть на звонке полечку, но передумал — слишком легкомысленно, явно. Прямым пальцем он позвонил длинно, с нажимом, как подобает настоящему хозяину, после долгого отсутствия вернувшемуся из дальних странствий, знающему, с каким нетерпением его ждут, и потому оттягивающему счастливый миг. Хотелось, чтобы все были дома.
Открыла теща.
— Ну-ка, Виктория Михайловна, принимайте… — Фраза была заготовлена, но вырвалась немного раньше: он начал первые слова, когда дверь еще не вполне отворилась.
Фонарев, Виктория Михайловна, подхватившая мешок, не успели войти в кухню, как появились Ира, Андрей. Разложили на столе газету. Фонарев неторопливо доставал боровики и укладывал, один за одним.
— И где это ты? — Жена улыбнулась: оказывается, те ямочки на щеках еще были.
— Есть одно место, — Фонарев положил на стол последний, сорок седьмой, — в районе Симакино.
Сработало безотказно. Услыхав про Симакино, Виктория Михайловна пошла к себе и вернулась с «маленькой».
— Ира, корми мужа!
— Нас со Светой в лес не возьмешь? — сказал Андрей.
— А что? Давайте, завтра выходной, — Фонарев и не сдерживал радость.
Он поглядел на сына, сын на него; похоже, оба удивились, что так давно не смотрели друг другу в глаза.
Чудный вечер был. Андрей попросил не трогать грибы до прихода Светы, пусть полюбуется. Сам вызвался раздобыть проволоку. Увидев грибы, потрогав, подержав каждый в руках, перемолвившись с ними, словно это цветы, куклы или дети, невестка изъявила желание чистить или «что там с ними нужно делать», и вместе с Ирой они скоблили, резали — готовили для сушки. «Ирина Ивановна, смотрите, у меня опять чистенький, как масло! Виктория Михайловна, а этот будем резать или целиком? Давайте целиком…» — слышал Фонарев, и на душе был праздник от домашнего мира и лада, которые увенчали этот необыкновенный день. Он бродил по квартире, присаживался, вставал, курил, осторожно, чтобы не нарушить ненароком идиллию, заглядывал в кухню, где сын уже нанизывал куски на проволочные шампуры, которые теща закладывала в духовку. В квартире пахло грибами, по вкусу пряный запах не уступал любимому: сжигаемых сухих листьев.
Когда улеглись, Фонареву захотелось обнять Иру, быть молодым, жадным, неугомонным. Он не сразу решился, будто собирался сделать что-то уже неуместное, глупое, лишнее, нарушить — вот дожили — нажитое с годами право оставлять друг друга в покое. Осторожно протянул руку, жена сразу отозвалась — ждала?
В половине шестого он постучал в маленькую комнату. Поставил чайник, снова постучал. Окатился холодной водой и еще постучал, посильнее.
— Чего? — Андрей пришлепал к двери.
— Встаете?
— А?..
— В лес едете?
— А… Не, пап, поспим… — зашлепал обратно.
В этот день и в дни последующие он доезжал до Семеновки и с корзиной из виноградной лозы через деревню — только не по Земляничной улице, а по параллельной, Луговой — шел на заветное место. Боровиков было много, не «косой коси», а как раз столько, чтобы не наскучить человеку, длить его радость — теперь уже спокойную, без плясок и воплей. Скоро привык к этой милости, уже не сомневался, что так все и должно быть, раньше или позже что-то такое даже обязательно должно было случиться, и, когда приходилось искать минут пятнадцать или двадцать, не паниковал, не злился: был уверен, что осечка временная.
В эти дни он пребывал в полной гармонии — как с миром в целом, так и с отдельными его частями. Не было претензий к будущему, не было наивной мысли сожалеть о чем-то прошлом, несбывшемся, и потому он сполна наслаждался лесной благодатью, звуками, тишиной, теплом и дождями. И стало казаться, дело вовсе не в корзине, которая наполнялась, тяжелела, и опустей вдруг лес, это чувство уже не исчезнет, никогда его не покинет. Впервые Фонарев не стеснялся своей беззаботности, как будто сделал все, что ему полагалось, а уж как сделал — не ему судить, и, кроме тех, свадебных и прибалтийских, не было долгов, и не было просьб и пожеланий; и почудилось: приди вдруг смерть, он шагнет в непостижимость так же беззвучно, спокойно, как шагал сейчас по мху и вереску.
Знакомым маршрутом на ремне он волок корзину к поезду, не подозревая, что тянет вес в общем-то ему непосильный, — мобилизовались какие-то скрытые, доселе никак не проявляющиеся резервы. Однажды, когда электричка уже скользила мимо платформы, он оступился, чуть не упал, грибы рассыпались, часть отвалившихся шляпок даже скатилась вниз; пришлось собирать и ехать на следующей, через час пятьдесят.
Увидав его корзину, люди замирали, улыбались, пугались, останавливались, некоторые старухи крестились, дети отставали от мам; люди сразу что-то вспоминали, строили планы, вздыхали, кое-кто отваживался с Фонаревым заговорить, и все глядели — на него, на грибы, пытаясь как-то связать эти два явления, не прибегая к помощи чуда.
Обрабатывали с Викторией Михайловной, один вечер помогала Ира.
Доставив четвертую партию — сто двенадцать штук, опустив за порогом корзину, чувствуя, что уже не в силах донести ее до кухни, он догадался, понял: что-то произошло, даже сквозь грибной дух, видимо уже навсегда пропитавший жилье, он почуял: был скандал. Лицо тещи, пришедшей на кухню за валокордином, но-шпой и термосом, подтвердило: Ира и Света. В их тяжбы Виктория Михайловна не вмешивалась, просто, запасшись лекарствами, термосом и сухарями, запиралась в своей комнате и оттуда не выходила, как правило; и на следующий вечер тоже. У Андрея играла музыка — негромко, утешительно. Ира вязала, подключив энергию обиды к спицам, и казалось, кусок носка и был тем, что она недоговорила, недокричала невестке.
Жена не подняла головы, Фонарев знал: лучше не трогать, ничего хорошего не услышишь. Все же постоял в дверях и пошел обратно — переодеваться, мыться, выуживать лосиных блох, ужинать и разбираться с грибами. Чем он мог им помочь? Что он мог сказать? Одна хотела бы жить отдельно, и другая хотела бы жить отдельно, и эти перебранки нужны, чтобы показать, кто сильнее этого хочет и больше заслуживает и у кого меньше терпения ждать.
Он провозился до глубокой ночи. Приходил Андрей — ставил чайник, относил Свете еду, сказал: «Привет». Ира заглянула уже в халате, ей очень хотелось договорить — подвернулся Фонарев.
— Я тебя прошу, хватит, ну хватит нам грибов!! — В голосе мамино железо, уже чистое, без примесей.
Виктория Михайловна была другого мнения. Утром, складывая готовый ценный продукт в синюю наволочку, нацепляя пухлую наволочку на безмен, она успокоила:
— Иру, что ли, не знаешь… Вчера сказала, сегодня забыла. Езжай. Год хоть и не грибной, но в таких местах, как Симакино… Да и деньков-то тебе осталось…
Вечером, подъезжая в поезде к городу, он принял решение домой грибы не везти: может кончиться истерикой, Ира под горячую руку возьмет да и выкинет все, в придачу и наволочку, и колпаки, — он представил, как легко, бесшумно проскальзывают они в унитаз. Мишка с Ольгой были в Юрмале, а то отвез бы им.
Он притащился в зал ожидания, сел, аккуратно поставил корзину между ног, прикрыл газетой. Была половина девятого, скоротать предстояло часа три. Рядом освободилось место; он переставил корзину на скамью, подложил свою вязаную шапочку с помпоном, примерился щекой — нормально, взглянул, не примялись ли грибы, снова прилег, немного поерзал, уснул.
Проснулся в начале двенадцатого, приладил поудобнее ремень и, не торопясь, чтобы подрастянуть час езды, поволок корзину в метро.
Его расчет оправдался. У Иры и Виктории Михайловны было темно, только у Андрея горел ночник. Он решил нигде не зажигать свет, осторожно снял обувь, в носках прошел на кухню, вставив бумажный пыж, плотно прикрыл дверь, включил духовку, расстелил на полу газету и придвинул ее поближе к короткому красноватому свету домашнего очага, расставил корзину, миски, приготовил шампуры, после чего сел по-турецки и принялся за грибы.
Как написать юмористическую книжку?
Нужно поработать.
Учителем в школе, техническим переводчиком, корреспондентом в многотиражке, вахтером, тренером по шахматам, литконсультантом молодежной газеты.
В этом случае получится книжка под названием «Фокусы Федосеева»
Вельяминов позавтракал спаржей, почистил кожаную шляпу гуталином и вышел, спокойный и радостный, на свежевымытую майскую улицу под голубое, как глаза любимой, небо навстречу ласкающим объятиям солнца.
Бодрые и умные люди стояли в пункт приема стеклотары, все они уважали друг друга, и им было хорошо. У Вельяминова не было стеклотары, но стройная девушка протянула ему бутылку из-под шампанского, а пожилой мужчина — трехлитровую банку из-под томатного сока, и Вельяминов постоял с ними, помолчал, а потом пошел дальше и еще долго-долго оглядывался, и вся очередь махала ему вслед.
А навстречу Вельяминову шли другие люди, и все они были влюблены.
Шел влюбленный в небо старик Коновальцев.
Шел юноша, влюбленный в Таля (нес комплект шахмат и жертвовал прохожим тяжелые и легкие фигуры), и девушка, влюбленная в Даля (пела песенку из кинофильма «Старая-старая сказка»).
Шли влюбленные друг в друга мужчина и женщина. Они любили так сильно, что каждый месяц ходили в ЗАГС, и каждый месяц был у них медовый.
Шел академик Брусчатников, человек, влюбленный в традиционные методы обработки дерева.
Шли матросы с «Варфоломея Пилигрима», влюбленные в аппаратуру и процентовку.
Шли девушки из общежития Института культуры, влюбленные в клевые фишки.
Шел иностранец, влюбленный в статус-кво.
Вельяминов сел на скамейку, и к нему подошли солдаты и старшины, генералы и адмиралы, школьники, учащиеся ПТУ, служащие, пенсионеры и молодые матери с грудными на руках.
Они сели рядом, и все вытащили Аксакова, а кому не хватило — Максакова, и стали читать друг другу, а кто-то уже подобрал музыку и принес инструменты, и скоро вдохновенная песня полилась по микрорайону.
А Вельяминов тем временем поднялся — ему нужно было спешить на автобус, который никогда не делал остановок, но по дороге он успел погладить всех голубей и насыпать крошек всем кошкам и собакам, успел зайти в школу и поставить пятерки всем учителям, а детям увеличить зарплату, он успел зайти в поликлинику и выдать бюллетени всем врачам, а больным он говорил хорошие слова, и все они выздоравливали.
Спал в ту ночь он великолепно, и снилась ему ушанка из лебедя.
Когда Светлана была маленькая, она упросила отца смастерить кормушку для птиц. Девочка насыпала в нее хлебные крошки и часами смотрела, как питаются воробьи, голуби, синицы и другие пернатые друзья.
С тех пор прошло достаточно лет; Светлана выросла, переехала в город и поступила на фабрику. Ей предоставили комнату на первом этаже, где после работы девушка убиралась по хозяйству, вязала или сидела с раскрытой книжкой у окна и смотрела на улицу.
Последнее время она ходила на фабрику во вторую смену — в том была производственная необходимость — и глядеть на улицу начинала уже с утра.
Район, где она жила, был окраинный, и на улице ничего интересного не происходило: проезжали машины, прямо под окном проходили одинокие прохожие, трудяга-ветер выискивал первые подсохшие листья и гнал их по растрескавшемуся за лето асфальту.
В один из таких, похожих друг на друга, как детали на сборочном конвейере, дней, Светлана, позавтракав, решила не выбрасывать, как обычно, оставшиеся хлебные крошки, а, как в детстве, предложить их птицам.
Она раскрыла окно, положила на широкий карниз подвернувшуюся плоскую дощечку и ссыпала корм туда. Потом уселась поудобнее, так чтобы ее не было видно с улицы, раскрыла книгу и принялась ждать.
Птиц почему-то не было, зато на улице появились служащие: в учреждениях начался обеденный перерыв.
Светлана смотрела, как они длинной цепочкой выстраиваются в единственную в микрорайоне пирожковую, где пирожки всегда черствые и невкусные, и терпеливо и безропотно ждут своей очереди.
«Последние небось до конца обеда так и не успеют», — подумалось девушке.
Она решительно встала и подошла к холодильнику. Из имевшихся припасов получилось с десяток бутербродов. Светлана осторожно приоткрыла окно, смахнула с кормушки крошки, выложила бутерброды на чистую салфетку и быстро спряталась за занавеску.
Прошло несколько минут. Служащие заметили корм, некоторые из них, проходя мимо, замедляли шаги и внимательно разглядывали аккуратно разложенную еду. Бутербродов, однако, никто не брал.
На следующий день Светлана нарезала бутерброды заблаговременно и разложила их за окном еще до начала обеденного перерыва. Основная масса служащих, как и накануне, прошла мимо, но некоторые уже останавливались и норовили подойти поближе.
В основном это были мужчины разного возраста.
«Ну что же вы! — нетерпеливо подумала Светлана, — ешьте, для вас приготовлено!»
Словно услышав призыв, молодой человек в очках и с бородкой, стоявший чуть ближе других, выбросил вперед руку и ухватил бутерброд с вареной колбасой. Его примеру тотчас последовали все остальные. Похватав еду, служащие торопливо разошлись.
С тех пор они приходили регулярно. Освоившись, служащие уже не уносили больше еду с собой, а торопливо поглощали ее тут же на месте. Светлане нравилось смотреть, как они едят, как иногда даже ссорятся из-за лучших кусков и нетерпеливо отталкивают друг друга.
«Всухомятку кушают, — подумала как-то Светлана, — а у меня вон сколько супу осталось…»
Она выглянула из-за занавески и потянулась к шпингалетам. Испуганные едоки тут же разлетелись в разные стороны.
Не успели скрыться только двое: молодой человек в очках, тот, который первым когда-то взял бутерброд, и плотный низкорослый мужчина лет пятидесяти. Они тянули каждый к себе бутерброд с ветчиной и поэтому замешкались.
Светлана тактично сделала вид, будто ничего не заметила.
— Добрый день, — сказала она, — не хотите ли пройти в дом? Я как раз собралась обедать… Суп с фрикадельками, говяжьи котлеты и компот из сухофруктов.
Соперники дружно сглотнули.
— Не смущайтесь, — продолжила Светлана, — можно прямо в окно — здесь низко.
Пожилой мужчина окинул Светлану долгим взглядом, нахмурился и быстрыми шагами пошел прочь. Молодой хихикнул и полез в окно.
— Спасибо за приглашение, Михалёвкин.
Он протянул Светлане руку, и они сели за стол.
С того дня Михалёвкин не пропускал ни единого обеда. В то время как все остальные служащие давились на улице бутербродами, Михалёвкин с большим удовольствием ел бульон с пирожком, курицу или индейку, запеченную в духовке.
Если оставалось время, он брал Светлану за руку и пристально глядел ей в глаза, отчего девушка смущалась и краснела. Однажды Михалёвкин даже попытался ее обнять, но вовремя глянул на часы и жаворонком выпорхнул на улицу: время обеденного перерыва заканчивалось.
Он пришел в воскресенье, принес бутылку водки и предложил Светлане отношения легкие, простые, беззаботные и не скрепленные никакими взаимными обязательствами и ненужными формальностями.
Светлана подождала, пока Михалёвкин допьет и доест, и молча показала на дверь. Когда он ушел, девушка зарылась лицом в подушку и долго лежала в этом неудобном положении.
Больше Михалёвкина в дом она не пускала.
И тогда появился тот, второй — Тучин. Во время обеда раздался осторожный звонок, и он появился на пороге с большой коробкой.
— Здравствуйте, — сказал он, — вы меня когда-то приглашали.
Девушка посторонилась, Тучин прошел в комнату, поставил торт на стол, пригладил у зеркала остатки волос.
За едой он вел себя скромно и уважительно, и Светлана пригласила его приходить еще.
Появляясь к обеду, Тучин приносил недорогие подарки, подробно и обстоятельно беседовал о погоде.
А однажды Тучин пришел в воскресенье. Он принес полную сетку продуктов и бутылку красного вина.
Светлана приготовилась.
Тучин вытащил большой клетчатый платок, промокнул вспотевшую голову, высморкался.
Светлана ждала.
— Я того… — сказал Тучин, — хоть и не молодой, зато надежный, не то что некоторые. И тебя, Светлана, уважаю. Так что — давай распишемся!
Светлана подождала, пока Тучин поест, выпила с ним вина и согласилась.
Свою комнату Тучин сдал, а сам поселился у Светланы, в двух шагах от работы. Теперь каждый день он обедает дома. Светлана варит его любимый борщ, на второе Тучин любит макароны по-флотски.
Бутерброды для служащих Светлана больше не делает: Тучин запретил. Все бутерброды Тучин съедает сам за ужином, неподвижно, по-совиному сидя за столом и глядя в определенную, известную ему одному, точку на обоях.
Служащие, собиравшиеся раньше под окном шумной стайкой, не видя больше угощения, постепенно приходить перестали и теперь по дороге в пирожковую даже не смотрят на знакомое окно.
И только один из них нет-нет да и заглянет внутрь сквозь неплотно висящие занавески. Это — Михалёвкин.
В такие моменты Света выбегает из комнаты, а Тучин бросает ложку и грозит Михалёвкину кулаком.
Тот виновато втягивает голову и торопливо проходит.
— Что — съел?!! — кричит ему в форточку Тучин и оглушительно хохочет.
Бывает, что привяжется какой-нибудь навязчивый мотивчик, пошленькая какая-нибудь песенка и по нескольку дней не отпускает, пока не замучает окончательно.
У Ирины было не так. Мелодия, которая ей слышалась, нисколько ее не раздражала, а, наоборот, стала необходимым и постоянным спутником жизни.
Начинал рояль. После нескольких мягких аккордов мелодично и чисто вступали скрипки, с ними перекликалась флейта, рыдал саксофон. Приятный баритон пел о чем-то сокровенном на непонятном Ирине языке.
Иногда Ирина подпевала ему, чаще слушала молча, предаваясь своим мыслям и ощущениям.
Когда приходил с работы муж, баритон замолкал, мелодия затихала и скоро пропадала совсем.
Муж Ирины работал на заводе наладчиком.
— Я наладил сегодня две машины, — рассказывал муж Ирине за обедом и принимался за газеты.
Муж уходил на завод, и мелодия возникала снова.
Ирина записалась на курсы иностранных языков, и скоро то, о чем она только догадывалась, открылось ей со всей очевидностью: баритон пел о любви.
— Любовь — это главное в жизни, нельзя нам без любви, — доверительно делился баритон с Ириной. Ирина слушала, вздыхала, кивала.
Она ехала куда-то в троллейбусе, мелодия была с ней, и вдруг звуки музыки стали стремительно нарастать, как будто бы кто-то повернул регулятор громкости.
Ирина ахнула и быстро повертела головой по сторонам.
Он стоял рядом и смотрел на нее. Да, это был он — Ирина почувствовала это тотчас же.
— Он! — гремел рояль.
— Он! — мощно вторили ему скрипки.
— Он! — гудела флейта.
— Он! — надрывался саксофон.
— Он, он, не сомневайся! — кричал Ирине баритон.
Они вышли вместе, долго гуляли по городу, смотрели друг на друга широко распахнутыми глазами.
— Любовь — это главное в жизни! — говорила Ирина Андрею, и в душе ее бушевала яростная симфония чувств.
— Да, да, конечно, — соглашался Андрей.
Он отдал Ирине запасной ключ от своей холостяцкой квартирки, и Ирина убрала ее до блеска. Когда Андрей приходил с работы, Ирина обнимала его за плечи и говорила:
— Ты — мой! Ты — единственный!
— Да, да, конечно! — соглашался Андрей.
Потом он усаживался у телевизора, смотрел футбол, слушал комментатора, а Ирина присаживалась рядом, смотрела на Андрея и плыла куда-то под аккомпанемент прекрасных звуков.
— Тебе, наверное, пора, — деликатно напоминал ей Андрей, когда программа заканчивалась.
— Я могу остаться у тебя навсегда! — бесстрашно отвечала ему Ирина.
— Какая ты прямая и решительная! — восхищался Ириной Андрей и шел провожать ее до входных дверей.
Однажды, когда Андрей смотрел на экран, а Ирина на Андрея, она вдруг почувствовала, что мелодии с ней больше нет. Внимательно оглядела она сидящего рядом с ней постороннего мужчину, положила на стол чужой ключ и молча вышла из квартиры.
Андрей не мог понять, в чем дело, долго звонил по телефону, приглашал в гости.
— Зачем — спрашивала Ирина и пожимала плечами.
Она варила мужу его любимый борщ, муж ел, говорил о том, сколько машин он сегодня наладил, и принимался за газеты.
Мелодия потихоньку возвращалась к Ирине. По утрам, когда мужа не было дома, ей снова начинали слышаться негромкие, зовущие куда-то звуки рояля, пение скрипок.
Ирина выходила на улицу, шла за покупками.
Борис Борисович спросил у нее что-то в магазине, когда она стояла за сосисками, но Ирина не расслышала, ибо мелодия тут же грянула ей в уши гимном любви.
— Он! — гремел рояль, и ему вторили скрипки.
— Он! — гудела флейта, и надрывался саксофон.
— Он, он! Все точно! — кричал Ирине баритон.
Они вышли из магазина вместе, гуляли по городу, смотрели друг на друга широко распахнутыми глазами.
— Любовь — это главное в жизни! — говорила Ирина Борису Борисовичу.
— Несомненно, несомненно, — отвечал Борис Борисович и энергично растирал сухие ладони.
У Бориса Борисовича была комната в коммунальной квартире, и Ирина быстро перезнакомилась со всеми соседями.
— Ты — мой! Ты — единственный! — говорила она Борису Борисовичу, когда они были одни.
— Несомненно, несомненно! — соглашался с ней Борис Борисович.
Потом он делал какие-то чертежи (брал работу на дом) или выпиливал лобзиком из фанеры (увлекался), а Ирина присаживалась рядом, смотрела на Бориса Борисовича и внимала сильным и чистым звукам своей мелодии.
— Уже поздно, тебе нужно возвращаться! — говорил ей Борис Борисович, покончив с работой.
— Я могу остаться у тебя навсегда! — бесстрашно отвечала ему Ирина.
— Несомненно, несомненно! — соглашался с ней Борис Борисович и слегка подталкивал Ирину к выходу.
Однажды Борис Борисович возился как обычно за кульманом, а Ирина с тахты влюбленно следила за каждым его движением, и вдруг — всё! Мелодии любви как не бывало! С минуту Ирина еще прислушивалась, пристально рассматривая при этом копошащегося над бумагой человечка, потом резко поднялась и стремительно вышла.
Удивленный Борис Борисович звонил по телефону, приглашал.
— Зачем? — спрашивала Ирина.
Она жарила мужу его любимые котлеты, муж ел и рассказывал про налаженные машины.
Мелодия постепенно возвращалась, и Ирина снова впала в мечтательное и чуть тревожное состояние ожидания.
У них вышел из строя холодильник, и Ирина вызвала на дом мастера. Раздался звонок, она вышла в коридор и открыла дверь. И тотчас мелодия грянула апофеозом любви. Это был он!
— Он! — исторгали из себя рояль, скрипки, флейты и саксофон.
— Он, он! Ручаюсь! — кричал Ирине баритон.
Турушин возился с холодильником, поглядывал на Ирину, а та смотрела на него широко распахнутыми глазами.
— Агрегат менять надо, хозяйка! — сказал Турушин, но Ирина не расслышала его слов, потонувших в сильных звуках мелодии.
— Любовь — это главное в жизни! — сказала Ирина Турушину.
— Оно, конечно, можно, — согласился Турушин.
— Ты — мой! Ты — единственный! — выдохнула Ирина и положила Турушину руки на плечи.
В конце рабочего дня настроение Зои падает.
Она так же ровна с коллегами-медиками, почтительна с профессором, деловита и вежлива с обслуживающим персоналом, внимательна и сердечна с пациентами. Но если с утра все получается само собой, то ближе к вечеру для этого необходимо уже некоторое усилие. Зоя умеет контролировать себя, и окружающие ничего не замечают.
Она снимает белый халат, надевает плащ и выходит из клиники. Высокая, стройная, красивая тридцатилетняя женщина.
Проблемы «Куда пойти сегодня вечером?» у Зои нет. Множество знакомых, малознакомых и незнакомых вовсе людей каждодневно приглашают ее на какие-то свои юбилеи, празднества, дни рождения и пирушки. Всегда есть с кем пойти в театр, на выставку или просто побродить по городу. Только выбирай.
Но Зоя знает, что выбора нет. Куда бы и с кем она ни пошла — везде ее ждет одно и то же.
Сначала все пойдет хорошо. Легкое вино, непринужденная беседа, музыка. Мужчина (а то и несколько) будет смотреть на нее с восхищением и исполнять все ее пожелания. Она допьет бокал, чуть-чуть увлечется и начнет говорить о том, что ее по-настоящему волнует и тревожит, о том, без чего она не может жить и с чем не в состоянии мириться. Так пройдет некоторое время, а когда она спохватиться, то со стыдом и омерзением увидит, что внимательный и понимающий взгляд ее собеседника стал каким-то масляным и воловьим, а рука мужчины с удобством устроилась на ее плече или талии.
Так было всегда. Одни выдерживали с ней несколько минут, другие крепились до конца вечера. Вот и вся разница.
«Почему никто не видит во мне человека? Не интересуется всерьез моими мыслями, внутренним миром?» — часто с горечью думала Зоя…
Стоявший на углу молодой человек в синей нейлоновой куртке вдруг заулыбался, быстро подошел и сунул ей в руки несколько гвоздик. Зоя чуточку напряглась и вспомнила: это — Виктор, приятель одного из сослуживцев. Не то Овражников, не то Булыжников.
— …если нет важных дел… свободный, вечер, — сбивчиво заговорил он.
Виктор был явно моложе ее. Простенькое лицо, ясные глаза и почему-то длинная, спадающая на лоб белесая челка.
«Совсем еще ребенок, — констатировала Зоя, — а все туда же! Впрочем, какая разница?»
Они пошли по улице вместе и очень скоро оказались в одном из баров. Полумрак, музыка из магнитофона, коктейли, табачный дым.
— Я тоже хотел когда-то стать врачом, — тряхнув челкой, начал Овражников.
«Давай-давай — раскручивайся!» — подумала Зоя и, отпив кофе, вяло поинтересовалась:
— И что же?
— Не получилось, — вздохнул Виктор и замолчал.
«Начнет хамить где-то через час», — прикинула Зоя и позволила себе слегка расслабиться.
Виктор сидел смирно, поигрывая на столе рюмкой, Зоя ела маленькие бутерброды-канапе.
— Но вы же что-то пишете? — вспомнила она вдруг.
— Так, — застеснялся Виктор, — слегка.
— И получается?
— Честно говоря, не очень. — Булыжников задвигал рюмкой чуть энергичнее, и немного коньяка пролилось на скатерть.
Зоя улыбнулась.
— Не огорчайтесь. Все сразу получается у очень немногих.
Кофе был крепким, бутерброды — свежими, музыка — приятной, настроение у Зои постепенно поднималось, и неожиданно она увлеклась — начала рассказывать о работе, о медицине вообще, о множестве нерешенных еще вопросов.
Спохватившись, она резко оборвала себя на полуслове и посмотрела Виктору в глаза — там ничего не изменилось, взгляд — ясный и внимательный, руки спокойно лежат на столе.
— Вы так интересно рассказываете, Зоя, — проговорил Виктор. — И что же стало с тем пациентом дальше?
Они просидели до самого закрытия. Виктор прочитал ей кое-что из своего. Вечер прошел не так уж и плохо.
Он пошел ее провожать.
«Сейчас все испортит, — с сожалением подумала Зоя, — начнет хватать за руки, напрашиваться в гости…»
— Что ж, — сказала она, приготовившись к отпору, — вот я и пришла. Спасибо за прекрасно проведенное время.
И тут случилось неожиданное.
Виктор улыбнулся… повернулся и зашагал к автобусной остановке.
«Надо же — какой молодец, — с теплотой думала Зоя, готовясь ко сну, — сумел продержаться целый вечер!»
Она стащила через голову свое повседневное белое вязаное платье и скоро уже крепко и спокойно спала.
Ночью ей вспомнилась его фамилия: Мотыжников.
Виктор позвонил через несколько дней, и Зоя с удовольствием согласилась провести с ним выходной. Она пришла в точно назначенное время, сама взяла его под руку, и они отправились на художественную выставку. Виктор неплохо разбирался в живописи, и ей было интересно обсуждать с ним картины.
Потом они катались на маленьком речном пароходике, и у него была прекрасная возможность придержать ее за локоть, помогая сохранить равновесие на шаткой палубе, или даже приобнять за плечи, как бы защищая от порывов ветра, но он не сделал ни того, ни другого.
Когда они прощались у подъезда, Зоя не стала особенно торопиться, и у Виктора появились некоторые дополнительные возможности. Все они, однако, остались неиспользованными, и, галантно попрощавшись, Виктор ушел.
Войдя в квартиру, Зоя первым делом оглядела себя в зеркале. Нет, все было в порядке, все на месте. Она была безусловно по-прежнему красива и притягательна. Зоя пожала плечами.
«Хороший парень этот Мотыжников, — думала она, расстегивая пуговки на новом нарядном костюме, — но какой-то уж очень странный!»
Они продолжали встречаться. Виктор был все так же внимателен, скромен и корректен по отношению к ней.
«Что-то здесь не так!» — мучилась Зоя.
Она пригласила его к себе.
Он пришел с цветами и тортом. Зоя поставила на стол бутылку вина.
Она была в очень открытом летнем платьице, с распущенными по плечам волосами, во всем блеске своей зрелой женской красоты, умело подчеркнутой дорогой косметикой.
Она убавила свет в люстре и села очень близко от Виктора, невзначай задев его душистой копной своих чудесных волос.
Виктор чуть подался назад и заговорил о чем-то третьестепенном.
— Выпьем! — перебила его Зоя. — Она наполнила до краев самый большой фужер. — Ну-ка — залпом, за мое здоровье!
Виктор подчинился. Он выпил все и замолчал. Зоя слегка погладила его по руке. Виктор не шевелился.
— Я вам совсем не нравлюсь? — свистящим шепотом спросила Зоя и вплотную приблизила свои немигающие глаза к мотыжниковским.
— Что вы, Зоя, — часто и глубоко задышав, забормотал Виктор, — вы такой тонкий, умный, интеллигентный человек…
Зоя расхохоталась.
— Человек! А вы заметили, что я — женщина?!
— Вы… вы очень красивая… — начал задыхаться Виктор.
— Хочешь меня поцеловать? — откинув голову, спросила она.
— Я… стараюсь об этом не думать, — просипел Виктор, синея на глазах, — может быть, как-нибудь потом…
Зоя села к Виктору на колени и обвила его шею рукой.
Виктор застонал, замычал, обхватил Зою и начал целовать куда попало.
Ей сразу стало легко и противно. Она резко высвободилась, подошла к зеркалу и поправила прическу.
— Пожалуй, вам лучше уйти! — сказала она, глядя куда-то в сторону.
Втянув голову в плечи, Виктор засеменил к дверям.
— И состригите челку — она вам не идет, — добавила Зоя ему в спину.
Она стояла у окна, прижав лицо к холодному стеклу, пока тщедушная фигурка Виктора не истаяла в сумерках.
«Все они одинаковые, — с горечью констатировала Зоя. — Все!»
И начала готовиться ко сну.
За окном мелькали перелески, смеркалось.
— Не возражаете? — Сосед Козонина по купе, полный, добродушного вида мужчина, вынул из кармана трубку.
— Пожалуйста, — отозвался Козонин. Он подумывал уже, не завалиться ли ему пораньше спать, как вдруг попутчик (представившийся Павлом Егоровичем Британцевым) произнес:
— А знаете ли вы, какая история связана с этой трубкой?
— Какая же — расскажите, пожалуйста, — с готовностью отозвался Козонин, предвкушая интересное.
— Ну что же. — Британцев чиркнул спичкой, не спеша раскурил трубку. — Слушайте… Был я проездом в одном городе. Дела свои все уже сделал, знакомых никого — дай, думаю, просто пройдусь на прощание по улицам. И вот гуляю, смотрю по сторонам. И вдруг вижу — маленький такой магазинчик. Вхожу. За прилавкам — миловидная блондинка, а на прилавке под стеклом — трубки, и к каждой ценник приложен. Купить, что ли, думаю? Стою, не спеша выбираю. Блондинка молчит — улыбается. Выбрал, подхожу к кассе с деньгами — там женщина постарше сидела, брюнетка. Плачу, получаю чек, передаю его блондинке. «Завернуть?» — спрашивает она. «Заверните», — говорю. Она заворачивает трубку в бумагу и подает мне. «Спасибо!» — говорю я ей и выхожу из магазина… И вот — трубка перед вами. Та самая.
Британцев слегка откинулся назад и пытливо смотрел на Козонина.
Козонин заерзал на месте. «Невнимательно слушал, черт», — подумал он и бодрым голосом сказал:
— Очень интересно. Да…
Британцев довольно заулыбался.
— Так и быть. Расскажу вам, пожалуй, еще одну историю.
Он чуть прикрыл глаза, видимо собираясь с мыслями.
— Сижу я однажды дома, смотрю телевизор, и вдруг — звонок. «Ну, думаю, надо открывать». На пороге незнакомый мужчина, в пальто, без шапки. «Вы — Британцев?» — спрашивает. «Я», — отвечаю. Тут он мне и говорит: «Вам — телеграмма, распишитесь». А я без очков не могу — расплывается все в глазах. Ну, пошел я за очками, а он в коридоре стоит, ждет. Надел я очки, расписался у него в книжке. Он мне телеграмму отдал и ушел… Ну как?
И Британцев снова пытливо оглядел Козонина.
— Ну, а в телеграмме-то что? — не выдержал Козонин.
— Какая разница? — ласково улыбнулся Британцев. — Я уже и не помню. Ну, поздравление с праздником или там сообщение о приезде тетки…
— Да, да, — поспешно заговорил Козонин, — история очень даже…
Он схватил полотенце, зубную щетку и быстро вышел из купе.
Он долго стоял в коридоре, слушал стук колес, смотрел на мелькающие за окнами огни, пока окончательно не успокоился.
Британцев сидел в той же позе, с тем же чуть мечтательным выражением лица. Козонин мгновенно нырнул под одеяло и накрылся им с головой.
Голос Британцева нашел его и там.
— Пока вы еще не спите… Вам это будет любопытно… Расскажу, как я побрился недавно в парикмахерской…
Козонин дернулся и затих.
— Иду я, значит, мимо небольшой такой парикмахерской, смотрю — народу никого. Ну и решил побриться. Захожу — и сразу к мастеру. Пожилой уже мужчина, весь седой. «Стричься будем?» — спрашивает. «Нет, — отвечаю, — только бриться». Развел он пену и меня по щекам мажет. Намазал и за бритву берется. Аккуратно бритвочкой помахал и снова — мылом, и опять — бритвой. Компресс сделал освежающий, одеколончиком побрызгал — все как полагается. «Готово, — говорит, — платите в кассу». Ну я, конечно, заплатил, вышел на улицу и дальше пошел… А как я ботинки ремонтировал!
Козонин вскрикнул и в чем был выскочил в коридор.
Он вернулся, когда Британцев уже спокойно спал.
Утром Козонин проснулся от громких шагов. Британцев с чемоданом шел к выходу.
— Павел Егорович! — окликнул его Козонин. — А вы кем работаете?
— Я — писатель! — гордо произнес Британцев и уже из коридора добавил: — Мне есть о чем рассказать людям…
Пеструшанский не знал точно, сделал он открытие или нет.
Тем не менее вывод, к которому он пришел на практике и которым руководствовался в жизни, подтверждался от раза к разу и очень помогал Пеструшанскому общаться с самыми разными людьми, неизменно завоевывая при этом их расположение.
А вывод меж тем был прост до чрезвычайности.
Люди, похожие внешне, похожи и внутренне. У них часто тот же характер и даже сходные привычки и увлечения. Пеструшанский не знал, что от чего зависит — характер от внешности (женщины?) или внешность от характера (мужчины?), но это было не так уж и важно. И еще он установил, что количество человеческих типов не очень велико: на миллионы и миллионы людей — всего какая-то сотня.
На улице Пеструшанский внимательно оглядывал прохожих.
Вот навстречу ему не спеша движется толстячок в зеленом вельветовом костюме. Зрительная память услужливо выдает тип: глуповат, труслив, заядлый преферансист — один к одному сосед Пеструшанского по лестничной площадке Евстлухин.
А этот — высокий, черный, с длинными усами — вылитый Мамедов. Должен, по всей вероятности, быть вспыльчивым, увлекаться футболом, антиквариатом и дорогим коньяком.
Пожилая усталая женщина с кошелкой похожа на бывшую тещу Устинью Варламовну — значит, умна, здорова, но умело скрывает и то, и другое. Ведет двойную жизнь. Втайне от близких играет в «Спортлото».
Что самое удивительное, Пеструшанский ошибался редко. Он мог подойти к здоровенному угрюмому детине у пивного ларька (очень похожему на знакомого филателиста, милейшего человека) и с ходу завести разговор о редких марках, и детина, улыбаясь во весь рот, тут же хватал Пеструшанского за пуговицу и взахлеб рассказывал о своей уникальной коллекции.
Пеструшанский находил общий язык с продавцами, мог после трехминутного разговора устроиться в гостинице и даже починил как-то свой автомобиль на станции техобслуживания, не имея там знакомых.
С новым начальником отдела, чем-то смахивающим на Мичурина, Пеструшанский нашел общий язык уже на второй день. Он просто принес в лабораторию несколько саженцев яблони-дичка и спросил у начальника, как следует их правильно привить на дачном участке. Через месяц Пеструшанского перевели в ведущие инженеры.
А как везло ему с женщинами! Никто так и не понял, как Пеструшанскому удалось завоевать Ольгу. Пеструшанский увидел ее в театре — красивую, гордую, неприступную. Ольга была несомненно похожа на его бабушку в молодости. Бабушка Пеструшанского была человеком прямым. «Не юли, — говорила она маленькому Пеструшанскому, когда тот пытался что-нибудь у нее выпросить, — говори сразу, чего хочешь. Я люблю людей откровенных и иду им навстречу!»
Пеструшанский подошел к Ольге и сказал ей, чего хочет. Она вздрогнула и взяла его под руку. Они не расставались два месяца.
Сладкая жизнь Пеструшанского закончилась после знакомства с Зиной. Неожиданно он понял, что полюбил по-настоящему.
Зина была маленькая, полная, с невыразительными чертами лица. Она ходила, переваливаясь с ноги на ногу, и один глаз у нее немного косил к носу.
— На кого же она похожа? — задумался Пеструшанский, но, к своему удивлению, не вспомнил.
Зина его измучила. Она не принимала его ухаживаний, смеялась над ним, а Пеструшанский не знал, как себя с ней вести, и вконец извелся.
Пеструшанский видел, что Зина заносчива, тщеславна, корыстолюбива, что она плохо воспитана и вульгарна, но сделать с собой ничего не мог и часами простаивал под ее окнами.
И все это время он пытался понять, на кого она похожа.
Потом понял — на него.
Брянцева тянуло к женщинам.
Еще в детстве ему внушили, что о женщинах нужно заботиться, оказывать им внимание, что женщины прекрасны и их нужно уважать и любить.
С тех пор вот уже много лет Брянцеву нравилось в женщинах все и нравились все женщины без исключения.
«Какие у них выразительные глаза! — восхищался он. — Как они следят за собой! Как своеобразно их мировоззрение!»
Он пристально вглядывался в женские лица, на улице часто останавливался, глядел женщинам вслед, и от полноты впечатлений у него слегка кружилась голова.
Разговаривал Брянцев только о женщинах.
— Тебе не надоело? Может, все-таки переключишься? — иногда спрашивали у него.
— А разве есть тема интереснее? — искренне удивлялся Брянцев.
Когда Брянцева приглашали куда-нибудь, он первым делом задавал вопрос:
— А женщины там будут?
Больше всего на свете любил Брянцев чисто женские компании. В радостном ажиотаже он помогал снимать пальто, резал хлеб, открывал бутылки и консервы, а потом садился в уголке, любовался и с упоением слушал.
Женщины забывали о его присутствии, начинали говорить смело, потом, спохватившись, подходили к Брянцеву и стукали его ладошкой.
— Гадкий, гадкий Брянцев! Зачем вы слушаете наши разговоры?!
Брянцев молчал и только счастливо улыбался.
Брянцев часто приводил женщин к себе. Когда они уходили, Брянцев всегда просил приходить к нему еще и обязательно привести с собой какую-нибудь подругу.
— Зачем тебе столько? — удивлялись гостьи.
— Ну как вы не понимаете? — заглядывая им в глаза, отвечал Брянцев. — Ведь каждая женщина — это новый непознанный мир!
Но Брянцева не понимали.
Семейные пары обходили его за версту.
Соседи плевались.
Служебная репутация была безнадежно испорчена. «Одни бабы на уме!» — ворчал начальник и много лет не повышал. Вдобавок некоторые сослуживцы-мужчины подмигивали Брянцеву в коридоре и провожали ехидными ухмылками, что Брянцеву страшно не нравилось.
Но обиднее всего было отношение к нему самих женщин. Он безраздельно отдавал им себя, а они совершенно не ценили его преданности: избегали Брянцева, перестали приглашать в компании, и мало кто посещал его квартиру снова, побывав там однажды.
И даже жена покинула Брянцева.
Они не сошлись интересами. Когда Брянцев пылко говорил ей о женщинах, она решительно его не понимала.
Жену Брянцева тянуло к мужчинам.
Встреченный аплодисментами первых рядов, на трибуне появился директор фабрики. Он поздравил коллектив с перевыполнением плана, пожелал дальнейших успехов и отметил, что обувь, выпускаемая фабрикой, красива, прочна, удобна и уже давно догнала и перегнала все международные стандарты.
Здесь Воропаеву захотелось встать и при всех сказать, что ему, инженеру фабрики, стыдно даже проходить мимо обувных магазинов, заваленных их продукцией, что было бы гораздо лучше для всех, если бы они план не выполнили, ибо обувь у них идет некрасивая, некачественная, и лучше переплатить и купить туфли у спекулянта, чем взять в руки жуткое детище их конвейера. Вместо этого он застегнул пиджак на все пуговицы.
Получив премию, Воропаев завернул в магазин, взял того-сего и встал за сосисками. Когда подошла его очередь, он хотел потребовать жалобную книгу и записать, что ему недовесили пятнадцать граммов, что на весь магазин работает одна касса, а окошечко другой закрыто счетами, и кассирша занимается неизвестно чем, что продавец винного отдела едва держится на ногах, что хлеб — каменный. Вместо этого он как можно туже затянул узел галстука.
У пивного ларька громко матюгались пьяные парни. Воропаеву захотелось подбежать к ним, прикрикнуть, а если не поможет, то схватить за шиворот, стукнуть лбами и отвести в ближайшее отделение милиции. Вместо этого он поставил авоську на скамейку и крепче перевязал шнурки на ботинках.
Жена встретила Воропаева упреками: поздно пришел домой, совсем не думает о ней, а, наверное, о ком-нибудь другом, зарабатывает гроши… Воропаев хотел сказать, что после работы было собрание, потом очередь в магазине, а в магазин она могла бы сходить сама, а не просиживать целыми днями в парикмахерской и у портнихи, что за десять лет супружества он, дурак… ни единого раза, хотя возможностей у него было предостаточно, что зарабатывает он прилично, а воровать не пойдет. Вместо этого он приподнял пиджак и затянул пояс на брюках до последней дырочки…
В шахматный клуб Воропаев вырвался только в половине десятого. Партнер уже ждал его за доской, спокойный и сосредоточенный.
«Сейчас я тебе покажу!» — замирая от предвкушения острого сражения, подумал Воропаев. Он расстегнул пуговицы на пиджаке, ухватил королевскую пешку и со стуком выставил ее на два поля вперед. Партнер ответил симметричным ходом.
«Никаких компромиссов, — дал себе команду Воропаев, — играю королевский гамбит!»
Сказано — сделано. И уже через несколько минут позиция становится острой. Противник упорно защищается, положение неясное. Нужны кардинальные меры.
«Пожертвовать, что ли, еще и коня?!» — приходит в голову Воропаева дерзкая идея. И в восторге от собственной смелости, резко ослабив узел галстука, Воропаев ставит фигуру под три удара сразу!..
Из клуба он уходил счастливый, раскрасневшийся, с блестящими от возбуждения глазами.
— Отчаянный этот Воропаев! — говорили между собой болельщики, наблюдавшие за ходом только что закончившегося поединка.
Молодой токарь Коля Кошкин в цехе еще и недели не отработал, а тут повесили на стенку объявление о туристической путевке в город Таллинн на субботу и воскресенье.
Обрадовался Коля и побежал к начальнику цеха Григорьеву узнавать, как путевку получить. Но Григорьев его и слушать не стал, сразу руками замахал:
— Что ты, Кошкин! Какой Таллинн! В субботу работать надо. Ты человек новый, так что привыкай — у нас всегда план горит.
— Да ведь я в Таллинне никогда не был, — не сдается Коля, — а суббота — выходной день…
— Не пущу! — кричит начальник. — Лучше не проси. Кто же работать будет?
«Не может быть, — думает Коля, — чтобы член профсоюза, токарь, путевки не получил».
И решил он в завком пойти путевки добиваться.
Приходит и видит: сидит за столом Григорьев и бумаги раскладывает.
— Тебе чего, Кошкин? — спрашивает Григорьев.
А Коля — парень горячий, прямой.
— Мне председателя заводского комитета надо, — отвечает, — когда он будет?
— А я и есть председатель, — говорит Григорьев ласково и приглашает Колю садиться.
Сел Коля и стал путевку требовать.
— Ты прав — соглашается председатель завкома, — дадим обязательно. Для кого же тогда мы путевки получаем?
В общем, получил Коля путевку и в Таллинн поехал. А в понедельник на работу пришел весь сияющий.
— Впечатлений, — рассказывает, — много! Сколько интересного видел!
И в цех идет. А Григорьев его мрачнее тучи встречает:
— Ты почему в субботу на работе не был? Почему коллектив подвел?
— Так я в Таллинн ездил по туристической путевке, — удивляется Коля. — Вы же знаете.
— Ничего я не знаю и знать не хочу, — отвечает начальник. — Получай, Кошкин, выговор за нарушение трудовой дисциплины!
Вышел Коля от Григорьева и что делать не знает. Ни за что выговор получил.
— А ты подай заявление в комиссию по трудовым спорам, — говорят ему ребята. — Председатель там человек принципиальный, рабочего в обиду не даст. Если прав ты — снимут выговор.
— А кто председатель комиссии? — интересуется Коля.
— Григорьев, — отвечают ребята.
Вышло все так, как они говорили. Заявление разобрали, председатель комиссии взял Кошкина под защиту. Выговор с Коли сняли как необоснованный.
Только недолго ходил Кошкин победителем, потому что стал к нему начальник цеха теперь придираться.
Не выдержал Коля и подал заявление об уходе по собственному желанию.
В тот же день после смены к нему подошел Григорьев.
— Твое заявление, Кошкин, — сказал он, — поступило в общественный отдел кадров. Я как его начальник хотел бы выяснить мотивы, по которым ты, неплохой в общем-то производственник, собираешься уйти из нашего коллектива.
Долго они говорили. Доводы Григорьева оказались сильнее, и он убедил Кошкина остаться на заводе.
— Ну а если обстановка в цехе не изменится? — спросил Коля у Григорьева на прощание.
— Ты обратись тогда в нашу группу народного контроля, — ответил ему Григорьев, — я там принимаю по пятницам…
Фрезеровщица Лукерья Косоногова, не снимая после смены просторной синей спецовки, подошла к мастеру Поликарпову и затеребила оставшийся в руках клок обтирочной ветоши.
Поликарпову хорошо относился к Лукерье: она всегда перевыполняла норму, подавала рационализаторские предложения, часто выступала с передовыми починами, была устойчива в быту.
— Ну? — ласково спросил Поликарпов.
— Не приду я завтра, — сказала Косоногова.
Поликарпов выронил из рук турбинную лопатку, которой отмахивался от мух.
— Повтори, — не доверяя ушам, потребовал он.
— Не приду, — упрямо повторила Лукерья, — срок у меня подходит.
— Какой еще срок? — закричал срывающимся голосом Поликарпов, не желая понимать того непоправимого, что должно было случиться с лучшей производственницей цеха. — Ты чего натворила?
Лукерья, зардевшись, молчала, и тогда Поликарпов по-товарищески обнял ее за плечи и зашептал:
— Ну ладно, чего там, ты скажи, не таи, Лукерьюшка, с кем не бывает. Возьмем тебя на поруки, ежели что. Ведь работать-то кто будет? План у нас, план…
— Рожать я собралась. Два месяца осталось, — сказала Лукерья.
Поликарпов убрал руки и укоризненно покачал головой.
— Вот уж от кого не ожидал!
— А чего — нельзя?! — с вызовом произнесла Косоногова.
— Можно, — с пафосом изложил свою точку зрения мастер. — Можно и нужно. — Он сделал рассчитанную паузу и продолжил: — Но ведь всему же свое время. Сейчас, ты знаешь, у нас трудности с выполнением плана, по выходным работаем, а ты — передовая производственница, член профсоюза — хочешь подвести коллектив?
Лукерья задумалась.
— Да не я — мужик мой пацаненка хочет.
— Так поговори с ним, — взмолился мастер, — пусть подождет хоть полгодика. Смотри, ведь никто в цехе сейчас не рожает — ты одна. Потерпи, вот сдадим заказ, проведем реконструкцию, освоим новые мощности…
Лукерья молчала.
Поликарпов нервно помотал головой, выпрастывая из прорези на вороте рубахи матерчатую белую пуговицу. Он знал: как сейчас Лукерья скажет, так и будет.
— Ладно, — сказала наконец Косоногова, — но смотри, мастер, полгода, не больше!
Поликарпов подошел к автомату с газированной водой, нацедил полный стакан и вылил его себе на голову…
Ровно через полгода, сразу после торжественного собрания, посвященного успешному выполнению плана, Лукерья Косоногова родила мальчика.
Ребенок был здоровый, крупный и выглядел месяца на четыре.
— Слушай, Лукерья, как тебе все это удалось? — спрашивали Косоногову товарки, бывшие в курсе дела.
— Как да как! — сердилась Лукерья. — Не понимаете, что ли, я же слово дала!
Началось с лекции.
В обеденный перерыв на завод приехал небольшого роста человек в мятом костюме и без галстука. Печальным голосом он сообщил, что интерес к классической литературе падает и дошло уже до того, что многие из им опрошенных не удосужились прочесть даже «Анны Карениной».
«Действительно, — покачал головой Сергей Мыльников, — нехорошо как-то!»
В тот же день после смены Сергей зашел в библиотеку и взял книгу.
Жены дома не было, он с удобством расположился на диване и раскрыл роман.
Сергей принял к сведению рассуждение классика о счастливых и несчастливых семьях, подумал тут же, какая семья у них с Мариной, и пришел к выводу, что в общем-то нормальная. Женаты три года, живут мирно, детей, правда, пока еще нет, но Марина считает, что ничего — успеется.
Он добросовестно прочитал о доме Облонских, в котором все смешалось, но пространно описанная ссора князя Степана Аркадьевича с его женой Долли мало тронула Сергея.
«Разберутся как-нибудь!» — решил он, а тут как раз пришла с фабрики Марина, загремела на кухне кастрюлями, позвала его, и Сергей без всякого сожаления захлопнул книгу.
Через несколько дней он вспомнил о романе. Раскрыл. Аристократы убивали время пустыми разговорами и затеями. Вертящиеся столы, ду́хи, сватовство какой-то Кити. Все это было бесконечно далеко и неинтересно. Мысли Сергея то и дело соскакивали на день сегодняшний. Когда, наконец, сделают их бригаду комплексной? Вытянут ли на этот раз план без сверхурочных? Вспоминалась недавняя игра киевского «Динамо», разговор о садовом участке… Сергей никак не мог вникнуть в содержание, путал героев, но Вронский ему запомнился. Красивый, плотно сложенный. Брюнет. Военный.
Сергею он представился похожим на лейтенанта, который параллельно с ним пытался ухаживать когда-то за Мариной. Марина долго тогда мурыжила их обоих, выбирала…
Мыльников скользил по строчкам дальше. Вот наконец прибыл поезд, из вагона вышла женщина, и Мыльников — раньше Вронского — понял, что это — Каренина. Ему показалось даже, что блестящие серые глаза Анны внимательно остановились на его, Сергея, лице. Анна была и в самом деле очень красива и нисколько не стеснялась того особенного, ласкового и нежного, что было в ней. Сергей смутился: его Марина, всегда суховатая, сдержанная, была освобожденным профсоюзным работником и заметных проявлений чувств или настроений себе не позволяла.
Весь день Анна провела у Облонских, сумела примирить своего распутного братца Стиву с женой, влюбила в себя Кити, племянников и, как показалось Сергею, Вронского. Мыльникову это последнее обстоятельство решительно не понравилось. Нет, это была не ревность. Анна, хрупкое порождение века минувшего, вызвала в нем не любовь, а какое-то другое чувство, тоже волнующее и щемящее. Человек открытый, а потому подвергающий себя постоянной опасности, Анна, несомненно, нуждалась в верном друге. Вронский же, по предположению Сергея, мог стать для Анны скорее опасностью, нежели другом.
«Ведь у нее муж и сыну уже восемь лет. Впрочем, — Мыльников пожал плечами, — может быть, мне показалось?»
Но худшие подозрения Сергея полностью подтвердились на балу. На лице Вронского было не свойственное ему выражение потерянности и покорности. Анна улыбалась, и ее улыбка тут же передавалась Вронскому; Анна была пьяна вином возбуждаемого ею восхищения.
«Дела! — озабоченно думал Мыльников. — Ну, дела!»
— Все читаешь и читаешь! — Марина в ночной сорочке неслышно подошла, протянула к книге полную руку. — Детектив? Ого, какой толстый! — Она глянула на переплет, потом на мужа. — Ну, даешь! В школе, что ли, не проходили? Пошли-ка спать, поздно уже!
Марина давно спала, а Сергей не мог. Поведение Анны на балу беспокоило его.
На выходные Марина часто уезжала за город, на какие-то бесконечные профсоюзные мероприятия и учения. Сергей не любил, когда жена ночевала не дома, и они постоянно ссорились по этому поводу. Но на этот раз он только пожал плечами, и уже Марина ощутила какие-то подозрения и даже засомневалась было, ехать ли вообще, но все же, испытующе поглядев на прощание на мужа, уехала.
«Анна вернется в Петербург, к семье, Вронский останется в Москве — все обойдется», — успокаивал себя Сергей. Классик, однако, не спешил с информацией. После сцены на балу целых четыре главы решал свои личные проблемы какой-то Левин. Убедившись, что про Анну там ничего нет, Мыльников торопливо пролистал страницы. Каренина вернулась в Петербург, но Вронский увязался за ней и шел напролом. Анна сдавалась на глазах.
— Оставь ее, хлыщ! Слышишь, оставь! — сжимая кулаки, заклинал Вронского Мыльников, но непоправимое свершилось. Сергей дочитал до события, стыдливо обозначенного классиком двумя строчками одних точек, все понял, накинул плащ и вышел на улицу под дождь. Когда, вымокнув до нитки, он вернулся, дома была Марина.
— Спихнула мероприятие на заместителя, — заглядывая в глаза мужу, объяснила она, — решила на второй день не оставаться…
Глаза Сергея горели мрачным огнем.
— Доигрались! — В сердцах он стукнул кулаком по столу. — Он сел в тот же поезд и все-таки добился своего!
Марина побелела.
— Сереженька, Сереженька, что ты, что ты! — забормотала она, пятясь к дверям.
Мыльников бросил одежду на стул, бухнулся в кровать и с головой накрылся одеялом.
Наутро у него поднялась высокая температура, врач выписал больничный.
«Скоро о них узнает весь Петербург! — мучился Сергей, ворочаясь на жаркой простыне. — Узнает муж, и тогда…» — он застонал…
Не доезжая немного до дачи, где находилась теперь Анна, Вронский вышел из коляски, чтобы последние метры, не привлекая внимания, пройти пешком.
— Алексей Кириллович! — окликнул его Мыльников. — Вы к Анне Аркадьевне?
Вронский встал как вкопанный и повертел головой по сторонам:
— Кто здесь?
— Вы меня не знаете, — путаясь, заговорил Мыльников, — но поверьте, вам лучше ее оставить… У нее муж, ребенок! Не ломайте человеку жизнь… Все может окончиться очень печально…
Лицо Вронского перекосилось.
— Отчего вы пристаете ко мне?! Прочь с дороги! — заревел он, отбрасывая Мыльникова в сторону.
Задержать Вронского, сопротивляться — сил для этого у Сергея сейчас не было. Незаметно, садом Вронский прошел к Анне…
Марина не отходила от постели, с чрезмерной старательностью, как бы искупая какую-то вину, ухаживала за мужем, и через несколько дней температура спала, и Мыльников чувствовал себя уже вполне прилично.
— Полежи, отдохни, почитай! — заботливо поправив одеяло, Марина ушла на работу…
Не в силах более сдерживаться, Анна открылась мужу.
— Я приму меры, обеспечивающие мою честь! — пригрозил ей Каренин.
«Он примет меры! — испугался Мыльников. — Нужно отговорить его!»
…Алексей Александрович Каренин сидел в кресле у себя в кабинете под овальным портретом Анны. На коленях у него лежала начатая французская книга.
Мыльников кашлянул, Алексей Александрович вздрогнул так, что губы затряслись и произвели звук «брр».
— Извините, — начал Мыльников, — …
— Как вы сюда попали? — визгливо закричал Каренин. — Я же велел никого не принимать!
— Сударь, — страстно заговорил Сергей, — я пришел просить вас, человека просвещенного и гуманного, не предпринимать суровых мер в отношении Анны Аркадьевны. Поверьте же, она и сама отчаянно страдает от положения, в которое попала волею обстоятельств.
— Это она вас послала! Без чести, без сердца, без религии, испорченная женщина! Я ошибся, связав свою жизнь с нею! Мне нет дела до нее! Она не существует для меня! — Спохватившись, что выдает себя незнакомому человеку, Каренин тут же разом замолчал, выкинул руку к дверям:
— Извольте идти вон!
— Сережа! — Маринина рука легла на его лоб, провела по лицу. — Зову тебя, зову, а ты все не слышишь, зачитался…
За окнами был уже вечер. Марина зажарила курицу, испекла пирог, открыла бутылку пива. Мыльников ел, смотрел на жену, медленно возвращался к привычной действительности.
Бюллетень продлили еще на несколько дней. Мыльников починил пылесос, сменил в ванной и на кухне прокладки, склеил разбитую когда-то чашку. На некоторое время он отложил чтение: оно забирало много сил, а силы должны были ему скоро понадобиться…
Анна была еще на даче, и Мыльников решился наконец приехать к ней. На крыльце дома стояла девушка. Сергей попросил доложить о нем. Через несколько времени его пригласили, и, оправив на себе пиджак, он вошел. Анна сидела за письменным столом, он поклонился.
Анна вопросительно улыбнулась ему, но он догадался, что только что она плакала.
— Анна Аркадьевна! — решительно начал Мыльников. — Поверьте, что я преданнейший друг вам и, если понадобится, заступник. Я знаю, вы только что получили письмо от Алексея Александровича, и он хочет, чтобы ваша жизнь с ним продолжалась внешне как и прежде. На это вы, разумеется, не согласитесь, — ведь этот человек восемь лет душил вашу жизнь. Вы — живая женщина, и вам нужна любовь! Вы боитесь — он отнимет у вас сына. Но, право же, поверьте мне — все обойдется! Не принимайте только бога ради необдуманных решений. И не терзайтесь ревностью. Алексей Кириллович Вронский — парень неплохой и искренне любит вас. Съездите с ним на курорт, отдохните, развейтесь…
Мыльников запнулся, покраснел, дивясь и сам своей неожиданной смелости.
Онемевшая от изумления Анна смотрела на него во все глаза.
— Милостивый государь, — сказала она, наконец опомнившись, — ваше появление здесь, ваши речи дерзки, и я немедленно велела бы вывести вас вон, но… — ее голос задрожал и пресекся, — но вы непостижимым образом прочли самые сокровенные мои мысли. Кто вы? Ваше имя мне ничего не говорит. Откуда знаете обо мне? Впрочем, ваше лицо кажется мне знакомым…
— Сережа, Сережа! — вроде бы послышался Мыльникову голос Марины. Он досадливо отмахнулся.
— Я… — сказал он Анне, — я читал о вас.
— Читал?! — Анна дугой выгнула брови. — Да, я знаю, — пылко продолжила она, — обо мне много сейчас говорят разного в свете… оказывается, уже и пишут!
— Сережа! — голос Марины был все настойчивей и тревожней.
— Извините, — сказал Мыльников Карениной. — Не сердитесь, пожалуйста. И можете смело на меня рассчитывать…
Марина трясла его за плечи, в глазах жены был испуг.
— Фу, как ты меня напугал! — выдохнула она наконец, опустилась рядом и спрятала голову у него на груди. Сергей гладил ее по волосам, что-то шептал, но мысли его были далеко.
Анна с Вронским уехали за границу, в Италию.
Мыльников хотел поехать с ними, но понял, что не успеет оформить всех положенных документов, и поэтому остался и наблюдал за их тамошней жизнью издалека.
Он давно поправился, а Марина «пробила» садовый участок, и в выходной они поехали убирать камни и корчевать пни. Сергей был весел, шутил, работа спорилась: он знал, что Анна и Вронский уже вернулись, и вроде бы жизнь у них налаживалась. Случались, правда, между ними мелкие ссоры, но Сергей не придавал этому особого значения, ведь и у них с Мариной тоже бывали размолвки. А то что Анна была лишена возможности видеть сына, — так у нее же была теперь прелестная маленькая дочурка!
На другой день, придя с работы, Сергей узнал, что Анна по ночам принимает морфин. «Я близка к ужасному несчастью и боюсь себя», — вот, оказывается, что сказала она Вронскому.
Когда Марина уснула, Сергей забрался на антресоли и где-то в глубине нашел то, что было ему сейчас необходимо. Мальчишкой, как и многие, он собирал старинные монеты. Было среди монет и несколько бумажных ассигнаций.
Он молча постоял около Марины, потом решительно взял книгу и полностью в нее погрузился.
Ему хватило денег, чтобы подкупить девушку, прислуживавшую Анне. От нее он узнал, что ссоры между Анной и Вронским становятся все чаще и продолжительней. Анна мучится ревностью, постоянно в слезах, злоупотребляет наркотиками.
Кутаясь в плащ (все утро шел мелкий частый дождик), Сергей стоял у старинного московского дома, где последнее время в меблированных комнатах жили Анна и Вронский.
Вронский в явном раздражении вышел на улицу, сел в коляску и умчался. Коляска вернулась без него, и скоро в ней отъехал какой-то человек из челяди. «Анна послала Вронскому записку!» — догадался Мыльников. Посланный вскоре возвратился, тут же из дома вышла Анна — в ней было что-то жалкое — и сделала распоряжение кучеру: «На Знаменку, к Облонским!»
«Рано, — сказал себе Сергей. — Еще рано!» Волнуясь, он курил сигарету за сигаретой.
У Облонских Анна провела совсем немного времени, скоро она приехала обратно и, как заметил Сергей, еще в худшем состоянии, чем перед отъездом.
Наступил вечер. Продрогший Сергей хотел было забежать в трактир погреться и поесть чего-нибудь на последние деньги: уже ощупал он в кармане серебро, как на пороге снова показалась Анна. Были запряжены другие лошади. Человек из прислуги, Петр, вскочил на козлы и приказал кучеру ехать на вокзал.
«Пора!» — понял Мыльников. Он отшвырнул окурок, свистнул «ваньку» и помчался за Карениной.
На вокзале Петр купил для Анны билет и проводил ее до вагона. Сергей успел проскочить следом, прежде чем наглый кондуктор захлопнул дверь на щеколду. Анна вошла в купе, села на пружинный диванчик, встала, снова села на место.
«Нет, — решил Сергей, — сейчас нельзя подходить к ней, она не поймет, не послушает…»
Поезд подошел к станции, Анна, сторонясь других пассажиров, вышла. Казалось, она забыла, зачем она сюда приехала и что намерена была делать.
К ней подошел какой-то человек, подал записку. Она прочла ее со злою усмешкой и, решившись на что-то, пошла по платформе в самый конец ее. Подходил товарный поезд.
Быстро спустившись по ступенькам, она подошла близко к рельсам, и вот уже первый вагон медленно прокатился мимо. Анна смотрела на высокие чугунные колеса второго вагона. Она перекрестилась и в то мгновение, когда середина между колесами поравнялась с нею, упала под вагон.
В ту же долю секунды какая-то мощная сила выбросила ее оттуда, и Анна, путаясь в платье, кубарем слетела с насыпи. Она не успела даже ужаснуться.
Вытолкнув Анну, Сергей Мыльников сам из-под колес вывернуться не успел. Что-то огромное, неумолимое толкнуло его в голову и потащило за спину. Ему показалось, что где-то, уже далеко, в другом мире, отчаянным голосом закричала женщина.
«Марина!..» — успел подумать он.
Геннадий Васильевич Кагоров мужчинам представляется как Матвей Бенедиктович Трубицын, женщинам — как Сергей Полуэктович Полотенцев, а детям — как дядя (дедушка) Ипполит.
Фаддей Кузьмич Музыкантов, разговаривая, всегда поворачивается к собеседнику спиной.
Виктор Евсеевич Мотыльков падает в обморок, если при нем произнесут слово «тепловозостроительный».
Олег Игоревич Старухин каждый разговор начинает фразой: «А что я могу сделать?»
Пров Иннокентьевич Цубербиллер после первого тоста целится в гостей из незаряженного охотничьего ружья.
Иона Терентьевич Стеклярусов, поднимаясь по лестнице, зажимает нос бельевой прищепкой.
Марат Ибрагимович Салахутдинов знакомится только в присутствии адвоката.
Дмитрий Максимович Чистяков-Засорин покупает в полдень кулек пряников и приколачивает их гвоздями к стенам у себя в комнате.
Обычно все происходит так.
Геннадий Васильевич Кагоров встречает на улице Фаддея Кузьмича Музыкантова и представляется ему как Матвей Бенедиктович Трубицын. Музыкантов тут же поворачивается к нему спиной, произнося при этом слово «тепловозостроительный».
Услышав это, находящийся неподалеку Виктор Евсеевич Мотыльков падает в обморок.
— А что я могу сделать? — склонясь над упавшим, спрашивает подоспевший Олег Игоревич Старухин.
После этого все (Мотыльков уже в порядке) входят в ближайший подъезд. На лестнице, зажимая нос прищепкой, к ним присоединяется Иона Терентьевич Стеклярусов.
Квартира Прова Иннокентьевича Цубербиллера.
— Давайте, за знакомство! — сразу же объявляет первый тост хозяин и нетерпеливо срывает со стены ружье.
— Минуту! Я только позвоню своему адвокату! — пугается неизвестно как очутившийся среди гостей Марат Ибрагимович Салахутдинов.
— Не дозвонишься! — с хохотом кричит из соседней комнаты (квартира оказалась коммунальной!) Дмитрий Максимович Чистяков-Засорин. — Первый час уже — адвокаты завтракают!
И с треском вколачивает в стену очередной пряник.
Если же при Мотылькове не произносят слова «тепловозостроительный», к Цубербиллеру не приходят гости, Стеклярусов находится не на лестнице, Салахутдинову никто не навязывает знакомства, у Чистякова-Засорина нет денег на пряники, а Кагоров, Музыкантов и Старухин просто молчат, — то, уверяю вас, никто никогда не догадается об их маленьких странностях.
Митрофан Кузьмич Затрещин знал, что курить — вредно, а пить молоко — полезно. Поэтому после каждой затяжки он делал большой глоток молока.
Еще он любил собирать гербарий, и его можно было увидеть на дереве в саду или в парке с большой сумкой, доверху набитой цветами, листьями, бутылками молока и пачками папирос.
Жена Митрофана Кузьмича Евдокия Мироновна Затрещина тоже любила собирать. Она работала на заводе сборщицей.
Однажды Митрофан Кузьмич и Евдокия Мироновна пришли в гости к красивой девушке Елене, которая приходилась им дочкой и жила отдельно, потому что жить отдельно было ее увлечением.
Митрофан Кузьмич сразу уселся на диван и начал курить и пить молоко, Евдокия Мироновна стала собирать на стол, а Елена включила для родителей телевизор.
По первой программе шла передача о вреде курения. Митрофан Кузьмич поморщился и переключил телевизор на вторую программу. Там рассказывали о пользе молока, и он с интересом стал слушать.
Евдокия Мироновна и Елена тем временем принялись пить чай без Митрофана Кузьмича, который продолжал курить и поэтому пил молоко.
Потом Евдокия Мироновна полезла в сумочку и подарила Елене несколько фломастеров, собранных ею на заводе, несколько яблок, собранных на приусадебном участке, и несколько транзисторных приемников, собранных на другом заводе, где Евдокия Мироновна работала по совместительству.
После этого Евдокия Мироновна собрала все бутылки из-под молока, которое выпил Митрофан Кузьмич, и понесла их мыть на кухню. Вернувшись, она собрала пустые пачки из-под папирос, которые Митрофан Кузьмич выкурил, и выбросила их в мусорное ведро.
Пора было уходить.
— Хорошо живешь-то? — спросила Евдокия Мироновна Елену. — Не надоело отдельно?
Елена подала родителям пальто, сунула в карман отцу пачку дорогих сигарет и пакет молока, а матери — детскую игру «Конструктор».
Митрофан Кузьмич вышел первым, а Евдокия Мироновна задержалась поцеловать дочь.
— Собралась я было разводиться с отцом-то твоим, — призналась она, — уже и заявление написала. А потом вспомнила, как он гербарий собирать любит, ну и передумала.
Она широко развела руками, быстро собрала в совок скопившийся в передней мусор и тихонько прикрыла за собой дверь.
Митрофан Кузьмич ждал ее на улице. Он курил длинную сигарету с фильтром и пил молоко из бумажного пакета.
Федосеев вернулся из цирка расстроенный.
Художественный совет не принял его фокуса. Федосеев предложил такую идею: иллюзионист выходит на арену, взмахивает платком, и перед изумленными зрителями появляется небольшая доменная печь. В ней бушует пламя. Иллюзионист надевает темные очки, открывает заслонку, лопатой кидает в огонь руду, выплавляет металл, разливает его по формам, остужает и дарит зрителям несколько чугунных чушек со своим автографом.
— Задумано превосходно! — зааплодировали члены художественного совета. — Но как все это сделать?
— Не знаю, — пожал плечами Федосеев. — Пусть думают разработчики.
Жена у Федосеева была хорошая. Она все поняла, не стала мучить его расспросами и, поскольку время было уже позднее, сразу ушла на кухню.
В начале их совместной жизни жена целыми днями готовила, стирала, подметала, а ночью ложилась рядом и брала Федосеева за руку. Но Федосееву все это быстро надоело.
— Нам надо изменить жизнь! — потребовал он.
— Хорошо, — тут же согласилась жена. — Изменим.
С тех пор она стала готовить, стирать и подметать ночью, а днем ложилась рядом и брала Федосеева за руку.
Федосеев спасался в Присутственном месте, где коротал время с такими же, как он, творческими людьми.
— Какие трудности? — спрашивал он за чашечкой кофе приятеля — директора шахматного клуба.
— Очередное сокращение! — вздыхал тот. — В варианте четырех пешек староиндийской защиты предложено одну пешку убрать.
Белый свитер ворвался в жизнь Федосеева стремительно и внезапно. Федосеев рассеянно поглядывал по сторонам, перебрасывался вялыми остротами с известным импресарио, как вдруг в Присутственном месте появился неизвестный Федосееву плотный низкорослый господин в черном котелке. Господин был лыс, вислогуб и плотояден. В его левом глазу поблескивал монокль, а под наглухо застегнутым сюртуком угадывалась пущенная поперек живота массивная золотая цепь.
Белый свитер появился из-за жирной спины господина. Федосеев мог поклясться, что никогда еще не видел такого свитера. Он был очень белый, очень тонкой шерсти, с высоким воротником стоечкой. У свитера были небольшие покатые плечи, аккуратная девичья грудь и замечательная тонкая талия. Господин наклонился к свитеру и что-то прошептал с несомненным гормональным пылом.
Федосеев впился в локоть импресарио.
— Кто это?!
Импресарио мельком глянул в сторону вошедших.
— Ба! — оживился он. — Да ведь это сам Алябьев! С новой девочкой… Пойду поприветствую…
Господин, белый свитер и импресарио расположились за столиком неподалеку.
Сердце Федосеева рвалось наружу. С трудом он удерживал его на месте. Он чувствовал, з н а л, что стоит ему взглянуть чуть выше свитера, и сердце будет уже не удержать.
Так оно и получилось. Он не выдержал и посмотрел.
Сердце тут же выскочило и с противным чавканьем шмякнулось на столик перед прекрасной девушкой в белом свитере. Зажимая рукой кровоточащую рану в груди, Федосеев с криком выскочил наружу.
В Присутственном месте случалось всякое, и поэтому на выходку Федосеева никто не обратил внимания.
Знакомый врач сделал ему все как нужно.
— Не бойся, — успокаивал он Федосеева. — Жена ничего не заметит. Не ты первый, не ты последний…
Он спрятал в стол полученные десятки и подвел Федосеева к зеркалу. Грудь Федосеева и впрямь выглядела как обычно, даже шва не осталось.
Но жена проплакала целый день.
— Ты — бессердечный! — всхлипывала она. — Бессердечный!
Федосеев ничего не слышал. Его мозг разрабатывал план предстоящей операции.
Первым делом нужно было подготовиться теоретически.
Федосеев нажал на связи и достал единственный экземпляр «Краткого перечня проходимцев». Как он и ожидал, там оказались ценные сведения об Алябьеве.
«Алябьев, — прочел Федосеев. — Фарук Иванович. Родился в 1947 году. Мерзавец каких мало. Франкмасон. Автор системы затяжек и проволочек в отечественном автосервисе. Инициатор безобразий в пунктах приема стеклотары. Возбудитель нравственных и безнравственных болезней. Живуч. Боится свежего воздуха и кардинальных перемен».
— Так! — приговаривал Федосеев, подпрыгивая на стуле. — Так!
Ему уже несколько раз звонили из цирка, грозились разорвать и выбросить все контракты.
— Некогда! — орал в трубку Федосеев. — Мне некогда! Я занят!
Все же он забежал в цирк.
— Что, никак? — скороговоркой сыпал он, в возбуждении бегая вокруг членов художественного совета. — Никак не разобраться с этой домной? Эх, вы…
Дрожа от нетерпения, он сгреб в охапку несколько тщедушных худсоветовцев, выбежал с ними на арену и торопливо рассовал их по местам партера.
— Платок! — потребовал он, топая ногами. — Срочно дайте мне платок! Да нет же — мне нужен чистый… Смотрите!
Он судорожно замахал платком, и перед изумленными членами художественного совета появилась небольшая домна. Федосеев схватил появившуюся из воздуха лопату и с остервенением принялся швырять руду в гудящее пламя. Не успели члены худсовета перевести дух, как Федосеев выплавил чугун, разлил его по формам, дунул, остужая, и вывалил к ногам комиссии груду массивных чугунных чушек со своим автографом. Домна тут же исчезла.
Члены совета еще сидели с выпученными глазами, а Федосеев уже мчался обратно.
Как на грех, жена была дома.
— Я родила тебе ребенка, — сказала она, потупясь, — посмотри — он в соседней комнате.
Федосеев забежал в комнату, погладил сына по головке и тут же заперся в своем кабинете. Борьба с Алябьевым предстояла суровая, и готовиться к ней следовало со всей тщательностью.
Вот уже несколько вечеров подряд Федосеев приходил в Присутственное место, садился в укромном уголке и терпеливо ждал, но ни Алябьев, ни его прекрасная спутница не показывались.
Но вот наконец они появились на пороге. Девушка была в том же белом свитере, на мерзавце были брезентовые до колен шорты, из-под которых свисали, пузырясь по кривым ногам, рваные фланелевые подштанники цвета сирени.
«Пора действовать!» — приказал себе Федосеев.
Он встал и направился к вошедшим. С этого момента вступал в действие план его борьбы с Алябьевым, но здесь же этот план и заканчивался, ибо Федосеев так и не придумал, что же ему делать дальше.
Ему предстояло пройти всего несколько шагов.
Мерзавец с прекрасной спутницей тем временем расположились за столом, сделали заказ официанту, Алябьев съел восемь бифштексов (один не доел), выпил бутылку коньяка, девушка выкурила три сигареты и пригубила шампанское, Алябьев расплатился с официантом, они направились к выходу и скрылись за дверью как раз в тот момент, когда Федосеев подошел к их опустевшему столу.
«Каков мерзавец! — разозлился Федосеев. — И это так меня, профессионала!»
Он выскочил на улицу, но, конечно, не увидел ни Алябьева, ни его прекрасной спутницы. И тут его озарило вдохновение. Федосеев взмахнул заимствованной из Присутственного места салфеткой, и перед ним появился импортный набор мягкой мебели.
— Товарищи, кто обронил спальный гарнитур? — громко обратился Федосеев к прохожим.
Хитрость удалась — первым возле него оказался Алябьев.
— Это я обронил, — произнес он жирным голосом и масляно улыбнулся Федосееву.
Прекрасная девушка стояла поодаль и смотрела в сторону.
Пока мерзавец грузил гарнитур на подвернувшуюся подводу, Федосеев успел-таки написать фломастером на свитере девушки свой номер телефона…
Дома Федосеев судорожно сжал ладонями аппарат и плюхнулся на пол, зарастая бородой и рычанием отгоняя от себя жену.
Звонили. Федосеев срывал трубку, фальцетом кричал в нее: «Химчистка! Срочное выведение чернильных пятен с белых шерстяных свитеров!» — но звонки неизменно обманывали его ожидание. Несколько раз на связь вызывало Палермо. Какой-то тип поносил Федосеева отборными сицилийскими ругательствами и каждый раз заканчивал разговор русским «Спасибо!».
Она все же позвонила и назначила ему встречу в полночь в троллейбусе 15-го маршрута.
В салоне она появилась без опоздания, опустилась на свободное место рядом с Федосеевым и положила прохладную ладонь на его пылающий лоб.
— У меня было трудное детство, — сказала она. — А тут появился Алябьев с этим белым свитером… Тогда было очень холодно… В четырнадцать лет не всегда отличишь белое от черного, а шерсть от синтетики. Ведь правда?
Троллейбус стремительно мчался сквозь черные дыры Галактики…
— Да, да, я знаю, — исступленно шептала она, уткнувшись лицом в ухо Федосеева, — Алябьев — мерзавец и раздает белые свитера отнюдь не бескорыстно…
— Дядь, а дядь! — вернул его в мир толчок детской ручонки. — Твое, что ли?
Федосеев открыл глаза и зажмурился от яркого солнца. Троллейбус стоял на остановке, а незнакомый сопливый ребенок протягивал Федосееву за вознаграждение что-то скверно-знакомое в мятом полиэтиленовом пакете.
Федосеев выгреб пацану мелочь, сунул пакет в карман и вышел.
Тот же доктор почистил сердце и вставил его Федосееву обратно в грудь.
— Не теряй больше, — напутствовал он Федосеева на прощание, смахивая десятки в стол. — Вещица по теперешним временам не больно нужная, но вдруг — не ровен час — медосмотр…
Нужно было жить дальше. Как?
Федосеев пошел к мудрецу.
— Первое, — провозгласил мудрец. — Борьбу с Алябьевым ты затеял не из благородных побуждений — разоблачить мерзавца всенародно, а чтобы отбить девушку в свитере. Это плохо… Второе. Твое влечение к этой девушке одинаково, когда сердце на месте и когда его нет. Значит, влечение не от сердца. Это еще хуже… Третье. Ты постоянно ешь на ночь. И это самое плохое… Но страшного, — мудрец лукаво улыбнулся Федосееву, — во всем этом ничего нет. Каждый мужчина обязательно должен когда-нибудь перебеситься, после чего он уже навсегда становится примерным семьянином… Ты перебесился — возвращайся к семье. И обязательно — на ночь стакан кефира!
Голубея глазами, под звуки симфонической музыки Федосеев плавно скользил к дому.
— Здравствуй, Сурепка! — проникновенно приветствовал он жену.
— Здравствуй, Плазмодий! — рыдая от счастья, ответила жена.
Она вымыла Федосеева с наждачным порошком, обрила ему голову, умаслила тело Федосеева благовониями, легла рядом и взяла мужа за руку.
Златокудрый ангел, пролетая мимо по своим делам, заглянул в супружеское окно и, растрогавшись, бросил в раскрытую форточку продовольственный набор с гречей и рулон туалетной бумаги.
Поев фасолевого супа, Федосеев прибыл в цирк.
— Забудьте! — призвал он. — Забудьте о домне, о ложных эффектах и красивостях. И пусть не сложностью, а простотой покорит зрителя наш фокус… Вот что я придумал: иллюзионист выходит на арену, выносит с собой табурет, садится и приветливо смотрит на зрителей… Все… Вот так — неожиданно и сильно!.. Нет, вы не правы — фокус обязательно понравится. За эти несколько минут молчания зритель поймет, прочувствует, как хорошо просто посидеть, расслабиться, отдохнуть среди праздничных и нарядных людей, когда все текущие дела уже сделаны, а завтра снова ждет любимая работа… Или вот еще: иллюзионист выходит с банкой консервированных персиков, раскладывает все по розеткам и раздает зрителям. Ешьте на здоровье! Эффектно, сильно, вкусно!
— Нам кажется — ваши фокусы несколько потеряли, — пожевали вялыми губами хилые члены художественного совета. — Все же хотелось бы поэффектнее.
— Ладно! — махнул рукой Федосеев. — Будет эффектнее! Я сам выйду на арену… Заказывайте афишу: «Единственное выступление. Суперфокус Федосеева!»
Завлечь Алябьева в цирк было делом несложным. В городе царил небывалый ажиотаж, билеты спрашивали за несколько сотен километров от входа.
— Кто потерял два билета на «Суперфокус»? — шепотом спросил искусно загримированный Федосеев, и Алябьев с криком: «Мое!» — тут же вырвал драгоценные бумажки из его руки.
Подмигнув самому себе, Федосеев исчез за дверью служебного входа…
К сожалению, я не попал тогда в цирк, с пристрастием же расспрошенные впоследствии очевидцы возбужденно рисовали картины самые разнообразные, единственной и правдивой из которых составить мне так и не удалось (сам Федосеев на эту тему разговаривать со мной не стал). Все же я видел, как обмякшее тело Алябьева выносили из цирка в машину восемь милиционеров с офицерскими погонами, как холостые мужчины и одинокие до представления женщины выбегали наружу прыткими молодоженами, как косные ретрограды выходили убежденными новаторами, пьяницы — трезвенниками, а отстающие — передовиками.
Хилые члены художественного совета вынесли Федосеева на руках и смиренно удалились, делая книксены и реверансы, а наиболее пожилые — импедансы.
К нему приблизилась женская фигурка в белом свитере.
— Спасибо! — Федосеев крепко, по-мужски пожал девушке руку. — Если бы не ваш баллон со сжатым воздухом горных вершин Памира, трюк с Алябьевым мог и не получиться.
— Вам спасибо. — Она передернула плечами. — Тогда в троллейбусе вы на многое открыли мне глаза… А это, — она рванула на груди ненавистный свитер, — я сейчас же разорву и выброшу!
— Ну-ну! — остановил ее Федосеев, — зачем же выбрасывать, когда можно сдать на пункт приема вторичного сырья?
— Вас ждет жена? — спросила она.
— Да, — просто ответил он. — Ждет.
Она повернулась и, обдав Федосеева на прощание запахами лесной дуранды, чепрачного корня и фейсалового настоя, легко пошла прочь.
— Это всё? — спросил, выйдя из-за дерева, директор шахматного клуба.
— Кажется… Разве что еще не забыть вернуть в цирк тот мебельный гарнитур, — протянул Федосеев, и вдруг его лицо сморщилось — и неудержимый смех вырвался наружу из его глотки.
— Чего ты, чего? — заудивлялся директор. — Ну, скажи!
— Ведь я же… я же… — корчился Федосеев. — Я же даже не знаю, как ее зовут. Хорош влюбленный!
Тут уже не выдержал и директор.
Дружный хохот молодых и еще здоровых мужчин спугнул трех старых ворон, отдыхавших неподалеку. Вороны тяжело снялись с места, покружили в воздухе и, ругаясь прокуренными голосами, полетели в сторону Калуги.
— Плодовитов — злодей! — выкрикнула жена Федосеева.
— Мы сорвем его преступные планы! — замахал кулаками в воздухе приятель Федосеева — директор шахматного клуба.
Федосеев поднял обезображенное страданием лицо.
— Не все так просто, друзья, — с усилием выговорил он. — Плодовитов — выдающийся изобретатель. В свое время работал над проектом вечного двигателя. Работа продвигалась успешно, но нашлись недоброжелатели, ретрограды, заявившие, что вечного двигателя вообще быть не может.
— Как это не может? — изумилась жена Федосеева. — А разве любовь — это не вечный двигатель?
— Ты права, дорогая, — со вздохом кивнул Федосеев, — и Плодовитов работал именно в этом направлении. Работал, несмотря на все чинимые ему препятствия.
— И что же? — нетерпеливо выкрикнул приятель.
— Плодовитов сконструировал любовную лодку, — сказал Федосеев, — но при испытаниях она разбилась об утес.
Директор шахматного клуба и жена не отрываясь смотрели Федосееву в рот.
— Плодовитов не сдавался. В лабораторных условиях он создал модель любовного треугольника. Модель
Федосеев захрипел, залпом выпил несколько бутылок минеральной воды.
— И тогда, — продолжил он, — отчаявшийся Плодовитов, которому
— Принцип действия устройства? — раскрыли блокноты жена Федосеева и приятель.
— Вечный двигатель работал на любви, вечный тормоз может быть сконструирован только на ненависти. Причем, — Федосеев тяжко вздохнул, — если любовь сейчас в дефиците, то ненависти хоть отбавляй. Так что материала для опытов у Плодовитова предостаточно.
— Нужно отговорить его от безумной затеи! Прочь ненависть! Плодовитов обязан снова заняться любовью! — закричали жена Федосеева и приятель.
Федосеев печально улыбнулся.
— Плодовитов взял расчет и ушел в горы, — сообщил он. — Живет и работает в пещере. Его охраняют Бородай и Махиня. Завтра я отправляюсь на поиски.
— И я с тобой! — сказала Федосееву жена.
— И я с вами! — сказал им приятель.
Сверкали ледники, сползали лавины, бурлили речки, паслись стада, пахло эдельвейсом.
Федосеев усталой рукой вынул карту и вычеркнул только что покоренный пик.
— И здесь его нет!
Они спустились вниз, присели отдохнуть.
— У нас нет времени забираться на каждую гору! — топнула ногой жена Федосеева.
Мужчины понуро молчали.
И вдруг! Хрр! Брр!! Тра-та-та!!!
С соседнего хребта посыпались камни, и на тропу выскочил могучий козел-муфлон. Его ноги подгибались от усталости, с морды капала пена. Он бежал явно из последних сил, а за ним… а за ним легко мчался кто-то страшный, свирепый, обросший черными волосами.
— Это — Бородай! — увлекая друзей в укрытие, крикнул Федосеев. Они притаились и стали наблюдать.
Бородай рявкнул, прыгнул, схватил муфлона за рога, и тому пришел конец. Тут же Бородай выпрямился, свистнул, и рядом с ним появился кто-то жуткий, огромный, мосластый.
— Это — Махиня, — прошептал Федосеев.
Махиня играючи взвалил козлиную тушу на плечи, и они с Бородаем быстро зашагали вверх по склону.
— За ними! — воскликнул Федосеев. — Они выведут нас к Плодовитову!
Плодовитов просыпался чуть свет и сразу же принимался крутить ручку осциллографа.
— Скоро, скоро, — напевал он простуженным голосом (в пещере здорово дуло), — очень скоро будет тормоз наш готов! Наш вечный тормозок!
Махиня, грузно пританцовывая, вскрывал ятаганом ящики с концентрированной ненавистью, Бородай, кривляясь, ссыпал гранулы в реторты и нагревал их в пламени костра — работа кипела!
— Плодовитов закончил обсчет параметров! — оторвавшись от окуляра подзорной трубы, сообщил друзьям Федосеев. — Мы не можем больше ждать!
— Но Бородай и Махиня скоро должны уйти на охоту: у них кончается провиант, — сказала жена Федосеева. — Плодовитов останется один — и тогда…
Федосеев покачал головой и, зайдя за камень, принялся переодеваться в чистое исподнее.
— Стой! — кинул оземь шляпу директор клуба. — У тебя семья, а я одинокий. Я и пойду!
Он крепко расцеловался с Федосеевым, его женой, взял зачем-то шахматную доску с фигурами и пошел к Плодовитову.
— Ну, что там? — не приподнимая головы, тусклым голосом спросил жену Федосеев. — Они все еще играют?
— Да, — глядя в трубу, ответила та. — Бородай и Махиня оказались большими любителями волейбола. Жаль только, что вместо мяча они используют твоего приятеля…
— Они прекратили! — доложила наконец Федосееву жена.
Федосеев медленно поднялся, подошел, истово обнял женщину.
— Прости, если что было не так!
— Я буду ждать тебя!
Незамеченный, Федосеев подполз к самой пещере.
Приятеля нигде не было. У входа отчаянно спорили Бородай и Махиня.
— Взялся — ходи! — требовал Бородай.
— Я не брался! — кричал Махиня. — А ты сам перехаживал!
— Я не перехаживал! Я еще не оторвал руки!
— Сейчас я оторву тебе руку!
Свалив доску с расставленными на ней фигурами, они бросились друг на друга.
«Все как в больших шахматах, — не смог сдержать улыбки Федосеев. — Молодец директор — учел тенденцию!»
И юркнул в пещеру.
Плодовитов с усилием оторвался от чертежей, направил на Федосеева электронную пушку.
— Ни шагу дальше! Кто вы? Как прошли мимо моих сотрудников?
Федосеев мило улыбнулся.
— Они играют в шахматы, слышите?
— Требую матча-реванша! — истошно вопил снаружи Махиня.
— А миллион у тебя есть?! — глумился над ним Бородай.
— Бездельники! — выругался Плодовитов. — И это в рабочее время!.. Ну, ничего, сейчас они займутся вами!
— Выслушайте меня! — взмолился Федосеев. — Ведь это вы изобрели и внедрили когда-то лампы дневного света, которые установлены теперь в каждом подъезде. Днем лампы горят, вечером — нет. Такое нужное изобретение!.. А ваш бесценный любовный опыт? Вы обязаны передать его тем, кто не знает любви!
Возвышенно и страстно, негодующе и протестующе, надменно и пылко, патетично и дидактично, аргументируя и аллитерируя, пропагандируя и жестикулируя, акцентируя и грассируя, мотивируя и иллюстрируя, пытался Федосеев убедить Плодовитова.
— Да здравствует вечное движение! Вечное обновление! Вечная любовь! Долой все тормоза! — провозгласил наконец Федосеев и раскрыл объятия Плодовитову.
Плодовитов смахнул выступившие слезы и кликнул Бородая с Махиней.
— Заприте его в подсобке! — приказал.
В подсобке надрывно стонал директор шахматного клуба.
— Жив?! — обрадовался ему Федосеев.
— Они не послушали меня, — бренча кандалами, сообщил приятель. — Модель тормоза готова. Испытания назначены на завтра.
Федосеев в отчаянии заметался по тесному помещению.
«Что же делать? — сверлила голову мысль. — Как же быть?.. А что, если…»
Еще не веря самому себе, он отыскал в темноте ухо приятеля.
— Слушай! — страстно зашептал Федосеев. — Слушай! Тебе ведь приходилось читать доклады о развитии шахматного движения? Много раз приходилось, правда?
— Ну, приходилось, конечно. А что? — удивился директор.
— Длинные были доклады?
— Длинные.
— А много ли было в них дельных мыслей, интересных фактов, ценного опыта? — не унимался Федосеев.
— Мало! — самокритично признал директор. — В основном общие места.
— Значит, ты
— Еще как! — сознался приятель. — Но объясни же, наконец, зачем тебе все это нужно?
— А затем, — торжественно произнес Федосеев, — что сегодня ночью, когда они уснут, ты будешь читать здесь свой самый важный, самый нужный, самый длинный и самый пустой доклад. Будешь
— Я сделаю это! — лихорадочно блестя глазами, обещал приятель.
Они едва дождались ночи.
Первым зашелся в отчаянном храпе Бородай. За ним зарычал во сне Махиня. Последним тоненько зачмокал Плодовитов.
Пора!
Директор шахматного клуба ступил на воображаемую трибуну. Желая взбодрить приятеля, Федосеев бурно зааплодировал.
Оратор начал говорить. Вначале вяло, потом энергичнее, дальше — уже вдохновенно! Грамматически выстроенные, округлые, ничего не значащие, гладкие и обсосанные, пустые и никчемные фразы так и срывались одна за другой с его разгоряченного языка и тут же в холодном воздухе подземелья конденсировались в водяные капли, превращались в лужицы и ручейки. Несколько ручейков слились воедино, и образовавшийся поток нашел себе дорогу из подсобки в пещеру.
Там еще спали.
— Давай же! Давай! — молил директора Федосеев.
И приятель на глазах набирал силу. Он говорил все быстрее и быстрее, все обтекаемее и обтекаемее, и слова-капли уже не падали поодиночке на каменный пол, а струйками вылетали из его рта.
— Нажми! Нажми еще! — заклинал Федосеев. Но директора не надо было ни просить, ни заклинать.
Вдохновение перешло в эйфорию — и вот уже из уст директора низвергнулся мощнейший водопад.
Могучий напор воды выбил кое-как навешенную дверь подсобки, и вода хлынула в пещеру.
Оттуда доносились отчаянные крики Плодовитова, страшная ругань Бородая и Махини.
Подхваченный мощным течением, Федосеев выплыл в пещеру и увидел, что все кончено, — вспененная черная вода уносила последние листки с расчетами, обрывки чертежей и обломки жуткой модели.
— Хорош! — крикнул Федосеев приятелю. — Отбой!
Директор пустил по инерции еще несколько струй и закрыл рот. Вода медленно сходила, являя взору картину всеобщего разора и опустошения.
— Все пропало! — рыдал Плодовитов.
И тут он увидел Федосеева. Лицо изобретателя перекосилось.
— Это вы, вы подстроили! Вы ответите за это!
Тут же к Федосееву и его приятелю метнулись Бородай и Махиня.
— Стойте! — приказал им вдруг чей-то знакомый голос, и в пещеру на белом коне въехала прекрасная амазонка, с головой закутанная в бурку. За всадницей вошли множество джигитов со спокойными и решительными лицами.
Они быстро связали Бородая с Махиней, освободили из кандалов директора шахматного клуба, дали ему и Федосееву — мокрым, озябшим, продрогшим — глотнуть из фляги фруктового сока.
Амазонка распахнула бурку, и Федосеев узнал свою жену.
— Однако, ты вовремя, Сурепка! — ухмыльнулся он.
— Как всегда, Плазмодий! — поигрывая стременами, ответила жена. — Вас так долго не было. Я пошла в аул и все рассказала. Эти юноши, — она любовно оглядела джигитов, — вызвались мне помочь. Вот, собственно, и все.
Она повела глазами по пещере.
— А с этим тормозом, я вижу, вы справились сами?
С превеликой осторожностью глубоко в расщелину сбросили джигиты полуразбитые ящики с концентрированной ненавистью и место это для верности забросали огромными валунами.
Разом одряхлевшего, седого и немощного Плодовитова под руки вывели из пещеры. Рядом на траву к ногам жены Федосеева горцы положили связку Бородай — Махиня.
— Плодовитова мы переубедим. Он еще послужит людям! — объявила горцам жена Федосеева. — А этих… решайте их судьбу сами!
— А чего тут решать! — постановили горцы. — Мы возьмем их с собой — пусть сторожат отару!
Федосеев, его жена и директор шахматного клуба расцеловались с джигитами, договорились переписываться и приезжать друг к другу в гости.
Горцы ушли в горы, а они, придерживая Плодовитова, стали спускаться в долину. Не теряя времени, они наперебой начали переубеждать Плодовитова. Немощный старец волей-неволей слушал их горячие, вдохновенные речи (без воды), и постепенно с его лица сходили глубокие морщины, кожа становилась упругой, мышцы наливались силой, волосы чернели, у него молодо засверкали глаза, во рту появилось множество крепких зубов, и сочная жизнелюбивая улыбка украсила его свежее лицо. Плодовитов молодцевато гикнул и вприпрыжку припустил по склону.
— Любовь! — кричал он. — Да здравствует любовь!
Судьба вечного тормоза была окончательно решена.
Самые разные люди подходят к Федосееву с одной и той же просьбой:
— Расскажите о Ящурове… Вы ведь хорошо его знали!
Федосеев щурится, достает из карманов сигареты, спички, записную книжку, носовой платок, ключи от квартиры, старые почтовые квитанции, кошелек с мелочью, бумажник с крупными купюрами, паспорт, перочинный ножик, подсушенные тыквенные семечки.
— Ну пожалуйста, — не отстают просители. — Вы же вместе работали!
Федосеев хмурится, чиркает спичкой, закуривает сигарету, листает записную книжку, сморкается в платок, поигрывает ключами, рвет ненужные квитанции, пересчитывает мелочь в кошельке и купюры в бумажнике, рассматривает штампы в паспорте, чистит ножиком ногти, щелкает семечки.
Не хочет Федосеев говорить о Ящурове. Хочет забыть. Забыть, с чего все началось, как продолжалось и чем могло закончиться. Да разве забудешь?
Стыдно вспомнить, но
Однажды он соврал жене, что намерен подышать воздухом на набережной, и начал слоняться по переулкам. В самом темном из них и настиг его Ящуров.
— Стой! — крикнул вдруг из мрака голос мужчины лет сорока пяти — пятидесяти, и тут же за спиной Федосеева захлопали пистолетные выстрелы.
— Что вам угодно? — обернувшись на шум, холодно осведомился Федосеев.
— Повернитесь в профиль! — посвечивая фонариком, приказал ему Ящуров.
Позже, когда они уже сидели в кафе и с наслаждением пили фруктовые соки, Ящуров говорил Федосееву:
— Поймите же, в этом была производственная необходимость. Нашему учреждению нужны специалисты широкого профиля, именно такого, как у вас! Вот и переходите к нам!
Федосеев задумался.
— А условия?
— Условия прекрасные! — замахал руками Ящуров. — Все условия! Санузел раздельный. Горячая вода. Лифт. Оклад — четырнадцать рублей в месяц и еще килограмм моркови.
«Деньги немалые, — прикинул Федосеев, — да и морковь в хозяйстве пригодится!»
Они опрокинули еще по стаканчику сливового с мякотью и ударили по рукам.
— Слышь, Толя, — спросил Федосеев у Ящурова, когда все условия были уже обговорены, — а стрелять зачем было?
Ящуров хохотал от души, мотал головой, бил себя по ляжкам, сгибался пополам и на три части, а успокоившись, долго вытирал салфеткой выступившие от напряжения слезы.
— Ну, ты скажешь… стрелять! Надо же… Это у меня так галоши хлопают!
И он снова зашелся смехом, уронив голову на клетчатую скатерть.
Федосеев вернулся домой, когда жена уже спала. Он неслышно снял пальто, ботинки, на цыпочках прошел в комнату, сдерживая дыхание и стараясь не скрипеть половицами, прокрался к кровати и с силой затряс жену за плечи.
Жена Федосеева полагала, что будничность, размеренность и привычность отношений — главные враги супружеской жизни, и поэтому периодические встряски считала необходимой и полезной профилактикой.
— Петя?! Коля?! Саша?! — закричала жена, просыпаясь. — А, это ты, Плазмодий! Спасибо…
— Перехожу на новую работу. Буду больше зарабатывать, — сообщил Федосеев.
Жена выскочила из постели, захлопала в ладоши, закружилась в огненном вихревом танце.
— Я так счастлива! Я так счастлива! Теперь мы сможем купить новую мыльницу для ванной! Полную коробку скрепок! Пластмассовый горшочек для цветов! Баночку гуталина для твоей кожаной шляпы!
Федосеев сбегал на кухню, принес стакан холодной воды.
— А начальник у тебя хороший? — спросила жена, успокоившись.
— Вроде бы, — Федосеев неопределенно покрутил торсом. — Его фамилия Ящуров.
— Ящуров?! Боже! — Жена Федосеева закрыла лицо руками. — Это — мужчина? Лет сорока пяти — пятидесяти? Ходит в стреляющих галошах? Интересуется широкими профилями? Обожает фруктовые соки? Хохочет, уронив голову на стол?!
— Да, все так, — заволновался Федосеев. — Ты что же, его знаешь?
Жена смотрела на Федосеева каким-то новым, еще не известным ему взглядом.
— Да говори же! — не выдержал Федосеев.
«Р-р-р… Гав! Гав! Гав!» — раздался вдруг из-под кровати неприятный собачий лай.
Жена пронзительно закричала. Федосеев в чем был нырнул под кровать и выволок наружу невесть откуда взявшегося огромного мраморного дога. Скотина мерзко рычала, плевалась и норовила забиться обратно. Обхватив зверя поперек туловища, Федосеев шаг за шагом подтаскивал его к выходу. Минут через сорок дог был вышвырнут на улицу. Вытирая со лба капли пота, Федосеев вернулся в комнату. Жены не было. Под подушкой Федосеев нашел отпечатанную на машинке записку: «Уехала в срочную командировку. Вернусь через полгода. Сурепка».
— Уладим необходимые формальности, — казенным голосом произнес Ящуров. — Подпишите обязательство не употреблять в пищу рыбные консервы и не писать стихотворные пародии… А теперь, — Ящуров вышел из-за стола и дружески обнял Федосеева, — скажите: у вас есть идеалы?
— А как же! — с гордостью ответил Федосеев. — Один есть — еще со школьных лет сохранился.
— Вот и отлично! — обрадовался Ящуров. — А то у меня лежит где-то типовой, а где — не помню… Пройдите в отдел утверждения…
— Ну-с, — сказали Федосееву в отделе, — давайте ваш идеал!
Федосеев бережно протянул идеал в окошечко.
— А почему он у вас такой тусклый? — спросили там. — Нет, такой идеал мы утвердить не можем.
Федосеев долго тер идеал зубным порошком.
— Ладно, — сказали в окошечке. — Утверждаем.
Ящуров стоял в центре кабинета, его ноги по щиколотку утопали в роскошном ковре.
— Нашему учреждению поручено сказать новое слово в науке, — произнес он и принялся расхаживать по ковру, утопая в нем по колено. — Корнем слова, его суффиксом и окончанием занимаются другие сотрудники. Вам предстоит разработать электронную приставку!
Федосеев с нарастающим беспокойством следил за перемещением начальника: увлекшись, Ящуров не замечал, что утопает уже по пояс.
— Задача трудная, но почетная, — по грудь уйдя в ковер, вещал Ящуров, — ей необходимо отдать весь пыл, всю страсть, все… тьфу ты… тьфу!
Ящурову было трудно говорить: ворс ковра забивал ему рот.
Нервы Федосеева не выдержали — он подскочил к Яшурову и вытащил его за еще торчавшие на поверхности уши.
— Чертов ковер! — выругался Ящуров. — Велю немедленно скатать!.. Проси чего хочешь, — молвил он Федосееву, отдышавшись.
— Расскажите честно, что было у вас с моей женой! — потребовал Федосеев.
— А может, лучше — два дня к отпуску? — попробовал поторговаться Ящуров. — Нет? Не хочешь?.. Ну ладно, слушай…
Федосеев приплелся домой, съел без всякого аппетита витаминный салатик, кусочек грибного пирога, мясное заливное, тарталетку с сыром, немного печеночного паштета, порцию поросенка с хреном, суп-харчо, бифштекс с картофелем, чуточку тушеных овощей, попил чаю с тортом и плюхнулся на кровать.
«А я ничего не знал, — думал он. — Столько лет прожил в неведении!»
«Кря, кря, кря!» — раздалось из-под кровати.
Федосеев нехотя сошел, открыл окно и выпустил уток наружу.
Зазвонил телефон.
— Скорее приезжай! — захлебывался в трубке приятель Федосеева — директор шахматного клуба. — Обнаружился вундеркинд! Мальчику всего пятнадцать, а он уже умеет ставить мат ферзем одинокому королю!
— Потом как-нибудь, — вяло среагировал Федосеев. — Я занят сейчас, готовлюсь к разговору с женой…
И он снова возлег на кровати.
«Ш-ш-ш-ш», — послышалось снизу.
«Пусть», — уже засыпая, подумал Федосеев.
Он опустил руку в щель между кроватью и стеной, погладил удава по головке и забылся в тревожном сне.
Снились ему жена и Ящуров. Они сидели за столом, ели из одной банки рыбные консервы и писали на него, Федосеева, стихотворную пародию.
Огромным усилием воли Федосеев полностью загнал себя в работу.
Он выбивал фонды на фазовые множители, устранял коэффициенты двоичного разложения, страстно боролся с неоднозначностью амплитуд, яростно сражался с аморфностью функции, отчаянно преодолевал изотропическую инвариантность дифференциального сечения и в результате резко улучшил дисперсионные соотношения и заметно повысил класс эквивалентности.
— Молодец! Ах, какой молодец! — заломив в экстазе руки, отзывался о Федосееве Ящуров.
Он прибавил Федосееву рубль к зарплате, специально вызванный скульптор изваял Федосеева в камне, и скульптуру установили в вестибюле учреждения, женщины и дети бросали Федосееву цветы, но все это Федосеева не трогало.
Электронная приставка была сдана досрочно, с оценкой «отлично», и Федосеев тут же подал Ящурову заявление об уходе по собственному желанию.
— Одумайся! Одумайся! — Ящуров упал на колени и попытался поцеловать Федосееву край одежды. — Такой специалист!.. Я готов на все… Оставайся. Ну, хочешь, повысим тебе зарплату еще на пятьдесят копеек?
— Подите вы… — брезгливо поморщился Федосеев и вышел прочь.
Он целыми днями лежал, прислушивался иногда к веселой возне под кроватью, часто и подолгу смотрел в потолок.
«Где-то сейчас моя жена? — вздыхал он. — Что делает? Помнит ли меня?.. Зря, в общем-то, я ее обманывал… Эх…»
Вечерами под окнами Федосеева раздавались пистолетные выстрелы, Ящуров звонил ему в дверь, просовывал записки, пытался прорваться по телефону. Федосеев не реагировал.
Однажды натужливое кряхтение Ящурова раздалось из-под кровати, и, распугивая звериный молодняк, он выбрался-таки оттуда в комнату.
Федосеев повернулся к стене и закрыл глаза.
— Пойми же! — закричал Ящуров. — Все это было так давно! Она не была еще твоей женой! Совсем не знала тебя! И вообще ничего такого не было!
Ящуров закашлялся, присел перед придвинутым к кровати журнальным столиком, хватанул из стакана недопитого Федосеевым чая, автоматически проглотил дюжину конфет из раскрытого шоколадного набора, торопливо сжевал несколько зефирин, парочку лимонных пастилок, заел все кусочком молочного шербета и горстью сваренных в меду орешков и запил, постанывая, ананасным соком прямо из импортной жестяной банки.
— Молодая неопытная девушка блуждала в потемках, — страстно заговорил Ящуров, вытирая рот салфеткой, — и я просто обязан был на многое раскрыть ей глаза, выявить лучшие качества натуры, помочь взвесить и оценить нравственные ценности, компактно уложить духовный багаж…
Федосеев открыл глаза, сгреб Ящурова в охапку и выбросил в окно.
Подхваченный свежим порывом ветра, Ящуров взмыл к небу, долго фланировал в воздухе и наконец с шуршанием скользнул по асфальту, прямо под ноги прохожим.
— А ведь пустой оказался человек! — с удивлением констатировал Федосеев.
Падение Ящурова несколько развеселило Федосеева.
«Съездить, что ли, в клуб, поглядеть на вундеркинда?» — прикинул он.
Пробиться к клубу было практически невозможно: известие о шахматном феномене уже облетело город. На подступах к зданию толпились возбужденные любители древнейшей игры, тесно стояли фургоны телевидения и кинохроники.
Приятель пустил Федосеева через служебный ход и сразу же потащил в зал.
На сцене стоял шахматный столик, два стула.
Первым из-за кулис вышел известный в прошлом гроссмейстер. Он грузно опустился на сиденье, нервно потрогал стоявшего на доске одинокого черного короля. И сразу же следом вышел ничем не примечательный тоненький мальчуган с крохотными усиками и жиденькой бородкой. Уверенной рукой он утвердил на доске две белые фигуры: короля и ферзя.
Тут же были включены и часы. А через час все было кончено: растерянный, потный и красный гроссмейстер поздравлял паренька с победой — король гроссмейстера получил мат.
Зал гремел овациями, Федосеев тоже похлопал юному виртуозу.
— У мальчика — прекрасное будущее! — восторженно произнес приятель.
— И совсем еще нет прошлого! — думая о своем, прибавил Федосеев.
— Брось! — сказал приятель. — Все будет хорошо!
И здесь произошло неожиданное: волны печали, горечи, разочарования, омывавшие душу Федосеева последнее время, вдруг как-то резко отхлынули. Федосеев высоко поднял голову, заулыбался и задышал полной грудью.
Он возвратился домой и увидел жену.
Рдея румянцем и опустив глаза долу, она встречала его в прихожей.
— Моя дорогая жена! — высоким чистым тенором запел Федосеев. — Ты пришла! Как я счастлив!
— И я счастлива! И я счастлива! — запела жена в ответ низким грудным контральто.
Они прошли в комнату.
— Где же ты была? Куда уезжала? — придвигая жене вазочку с очищенной морковью, поинтересовался Федосеев.
— А никуда я не уезжала! — озорно блеснула глазами жена. — Все время была здесь, в одной квартире с тобой. Разве ты не замечал, что каждый день тебя ждет на столе горячий обед?
— И в самом деле! — хлопнул себя по лбу Федосеев. — Но почему же я тебя не видел?
— Когда ты был в комнате, — сдерживая смех, объяснила жена, — я выходила готовить на кухню. Когда на кухне появлялся ты — я переходила стирать в ванную. Ты был в ванной — я прибирала в комнате…
Они долго сидели и, любуясь друг другом, разговаривали обо всем на свете. И только одной темы не затрагивали они: Ящуров.
А меж тем имя Ящурова было уже знаменито — как же, ведь этот человек сказал новое слово в науке!
О Ящурове сейчас много пишут и говорят.
И если жена Федосеева включит невпопад радио или телевизор и там идет передача о Ящурове — Федосеев набрасывает на плечи пальто и выходит.
Он не обманывает жену: говорит, что идет погулять по проспекту, и действительно идет на проспект.
— Кустанайцев в городе! — ошеломил Федосеева его приятель, директор шахматного клуба. — Пробудет недолго — всего четыреста дней. Выступит в лектории.
— Надо же как-то попасть! — занервничала жена Федосеева. — Может, сделаем подкоп?
— Не успеем, — покачал головой директор. — Я предлагаю попробовать с воздуха, через крышу.
— Воздушное пространство надежно охраняется! — предупредил Федосеев.
— Так что же делать? — простерли к нему руки жена и приятель.
— Придется взять билеты, — вздохнул Федосеев.
Блистали ложи, уборщицы подтирали лужи. На улице светало. Кустанайцев запаздывал.
Он появился на сцене, стремительный, целеустремленный, с активной жизненной позицией, прошел, не снимая светлого плаща-дождевика, прямо к трибуне и высоким хриплым голосом сказал:
— Сегодня я прочитаю лекцию о моих впечатлениях от поездки в Фринляндию… Так вот — ничего интересного в Фринляндии нет!
И, коротко поклонившись публике, Кустанайцев устало пошел со сцены.
Шквал аплодисментов вернул его обратно.
— Абсолютно ничего интересного! Ровным счетом — ничего! — подытожил Кустанайцев.
Его забросали цветами.
Кустанайцев отпустил машину, за которую держался, и они пешком двинулись по проспекту.
— Скажите, — сплеча врубил Федосеев, — чем закончились ваши опыты с треугольниками?
— Да, была работенка! — зашепелявил Кустанайцев. — Однако создали! Первая партия отечественных равнобедренных треугольников уже выпущена! И нисколько не уступает зарубежным треугольникам, которые раньше приходилось покупать за валюту…
— А где используются такие треугольники? — простодушно поинтересовалась жена Федосеева.
Мужчины снисходительно улыбнулись.
— Без них немыслима современная геометрия! — Кустанайцев выбросил вперед руки. — Но дело еще не завершено. Треугольники мы будем получать методом естественного воспроизводства! — Он огляделся по сторонам и понизил голос: — Строго конфиденциально! Недавно мы вывели несколько треуголок!
— Одно время вы возглавляли Институт сварки? — спросил приятель Федосеева, директор шахматного клуба.
— Очень недолго! — ответил Кустанайцев, кукожась, по-видимому, от неприятных воспоминаний. — Я сразу решительно взялся за дело, и все сварки и свары прекратились сами собой.
Неожиданно Кустанайцев остановился, широко зевнул и потер глаза.
— Спать хочу! — не выговаривая буквы «л», пожаловался он. — Спать!
Сзади подбежали двое. Они укутали Кустанайцева теплым одеялом и на руках перенесли в бесшумно подкативший лимузин.
Федосеев, его жена и директор шахматного клуба проложили к дому новую асфальтовую дорожку, посадили на обочине цветы и деревья, вывесили на балконе транспарант: «Привет товарищу Кустанайцеву, своими неустанными действиями блестяще доказавшему, чего он стоит!» — и теперь, ссутулившись, сидели, положив большие натруженные ладони на крупные круглые колени.
Внезапно загрохотали сапоги, дверь с треском слетела с петель, в квартиру ворвался свежий ветер перемен, и Кустанайцев предстал перед ними во всем блеске своей перезрелой мужской красоты.
— Фу, как здесь у вас! — крикнул он с порога низким звонким голосом. — Надо же так погрязнуть! Ну-ка, все за уборку!
И тут же, засучив рукава светлого плаща-дождевика, разувшись и подвернув брюки и подштанники, первым взялся за дело.
Федосеев, его жена и директор шахматного клуба, подхватив тряпки, швабры и скребки, бросились наводить чистоту.
Они яростно выгребали из углов обветшавшие представления, сбрасывали с антресолей устаревшие положения, ведрами выносили на помойку прогнившие теории и заплесневевшие доводы.
— Все, — стоя посреди сверкающей гостиной, прошептал Кустанайцев и тут же красиво рухнул в подставленное кресло.
Жена Федосеева прокипятила шприц и сделала Кустанайцеву укол по самолюбию.
Кустанайцев охнул и пришел в себя, после чего был дан обед.
На обеде присутствовали Кустанайцев, Федосеев с супругой и директор шахматного клуба.
С речью на обеде выступил Кустанайцев.
Он, в частности, сказал, что очень проголодался.
В ответном слове Федосеев предложил Кустанайцеву как следует поесть.
Обед прошел в теплой атмосфере — батареи парового отопления грели вовсю.
— Знаешь, — сказала директору шахматного клуба жена Федосеева, — я ухожу от тебя к Кустанайцеву.
От неожиданности директор, переносивший в это время несколько комплектов шахмат и абсолютно не переносивший шашек, споткнулся, упал, волчком завертелся на паркете, выкатился на лестничную площадку, прогрохотал ребрами по ступеням, пробил телом входную дверь, проехался носом по асфальту до троллейбусной остановки, дождался нужного ему маршрута, взял билет и сел на свободное место, тяжело дыша и отплевываясь попавшими внутрь ферзями и пешками.
Федосеев выслушал директора и, утешая, дружески хлопнул его по затылку.
— Не расстраивайся! Она вернется!.. А у нас есть дела поважнее. — Он выгреб ворох телеграмм. — Вот. Срочные вызовы. Работе солнечной электростанции мешает тень подобострастия! Сбился трудовой ритм джазового оркестра! Преступная группа модельеров безнаказанно скрадывает женскую полноту!..
Через несколько часов они были уже в пути.
У проходной Значительного промышленного предприятия их встретили его директор, главный инженер и главный бухгалтер. На рукавах пиджаков у них были повязки из черного крепа.
— Умер дух взаимопонимания, угас трудовой энтузиазм, нет больше деловой атмосферы! — запричитали они.
Федосеев и директор шахматного клуба спешно прошли в цех.
Несколько производственников вяло шаркали напильниками по железу, остальные медленно переносили что-то с места на место.
— Надо немедленно устроить митинг! — загорелся директор шахматного клуба. — Я мог бы произнести большую и яркую речь!
— Никаких митингов! — остановил его Федосеев. — Людей нужно заинтересовать.
Он вышел на середину цеха, трижды хлопнул в ладоши.
Производственники с готовностью бросили работу, кольцом окружили Федосеева.
— Друзья! — обратился к ним Федосеев. — Отгадайте, что это такое: «Греет, но не светит?»
Производственники задумались.
— Не знаем! — наконец признались они. — А что, скажи? Заинтересовал ты нас…
— Нет уж, — с лукавинкой отнекнулся Федосеев. — Вот выполните задание на «отлично» — тогда и скажу.
Крепко почесали в затылке производственники.
— Так ведь напильником на «отлично» не сделаешь!
— Устанавливайте новое оборудование — вон во дворе сколько нераспакованных станков!
Делать нечего — установили производственники станки, а заодно провели реконструкцию, перешли на новые формы организации труда. Выполнили задание на «отлично».
Снова окружили Федосеева.
— Ну, — говорят, — что же это такое: «Греет, но не светит?»
Посерьезнел Федосеев.
— Греет тринадцатая зарплата, — резко сказал он, — но не светит она вам, если будете работать по-старому!
Директор предприятия, главный инженер и главный бухгалтер с почестями проводили Федосеева с приятелем до проходной.
— Это… гм… Кустанайцев не показывался, часом, у вас? — не выдержал директор шахматного клуба и, потупив глаза, тихо добавил: — С секретаршей?
— Как же, как же! — залопотали руководители предприятия. — Третьего дня были. Читали лекцию о законе земного притяжения…
Горел в степи костерок, урчал, скворчал, плевался искрами, сушил портянки и кроссовки. Сидели вокруг него здоровенные ребята, лежало в чехлах сложное походное снаряжение.
Федосеев и директор шахматного клуба подошли, поздоровались, протянули к огню скрюченные пальцы.
— И-эх, подагра! — пожаловался директор.
— С подагрой — в Гагру! — посоветовали парни.
— Вы — поэты? — спросил Федосеев.
— Еще чего! — обиделись парни. — Мы — охотники за прерафаэлитами.
— Люди редкой профессии! — воскликнули Федосеев с приятелем, усаживаясь. — Расскажите, как берете прерафаэлита?
— Взять-то его не так уж и сложно, — охотно объяснили парни, — много есть хитростей. Сложнее на него выйти. Редкий зверь прерафаэлит, очень редкий…
И пошли охотничьи истории.
Вдоволь насмеявшись, Федосеев и директор шахматного клуба стали прощаться.
— А это… — не утерпел директор. — Кустанайцев, случайно, тут не появлялся, с секретаршей?
— Были, — махнули парни потными ладонями, — как же! Два дня назад. Распространяли билеты денежно-пищевой лотереи…
Бежал мимо шустрый мальчишка-газетчик, кричал во все горло:
— Блестящее открытие Кустанайцева! Долголетнее заблуждение рассеяно! Переворот в биологической науке!
Директор шахматного клуба сунул мальчишке монету, трясущимися руками развернул пахнущий типографской краской лист.
«Кустанайцев, — торопливо прочел он, — пришел к выводу, что между актом любви и появлением на свет потомства нет никакой связи. Открытие подтверждают многочисленные эксперименты!»
— Однако Кустанайцев зарвался, — задумчиво молвил Федосеев.
Директор птицефабрики, не обращая внимания на вошедших в его кабинет приезжих людей, стоя на коленях, обнимал массивное бархатное кресло.
— Прощается! — хлюпнув носом, объяснила ситуацию секретарша. — Не сегодня-завтра снимут с должности.
Кое-как отцепленный от кресла, директор повел Федосеева с приятелем на производство.
— Пустое, — бормотал он почерневшими губами. — Все одно план провален… яиц нет, мяса нет…
Тощие печальные куры неподвижно сидели у рассыпанного корма, вялые инертные петухи даже не смотрели в их сторону. Нигде не было видно ни одного яйца.
— А все потому, — строго сказал Федосеев директору птицефабрики, — что не следите за современной литературой! Птицы не набирают вес, не несутся, потому что им попросту у вас скучно, а ведь многие писатели, и в особенности поэты, пишут сейчас курам на смех!
Тут же Федосеев вынул из рюкзака несколько поэтических сборников и принялся громко читать.
Куры оживились, стали квохтать, подталкивать друг друга крыльями, клевать зерно и прямо на глазах набирать вес. Возбужденные петухи так и ринулись к ним. Птичницы не успевали подбирать крупные красивые яйца.
Директор шахматного клуба тоже взял несколько сборников и скрылся в соседнем корпусе. Скоро оттуда послышался дружный гусиный гогот.
— Ну, кажется, все, — сказал Федосеев, передавая сборники директору птицефабрики. — Будете читать регулярно перед каждым кормлением… Кстати, а почему у вас в штатном расписании значатся доярки?
Директор птицефабрики стоял розовый и обмякший от негаданного счастья.
— Говорят, что кур доят, — конфузливо прошептал он.
— Делайте из кур курабье! — посоветовал на прощание директор шахматного клуба директору птицефабрики… — Кустанайцева не было у вас с секретаршей?
— Вчера были, — ответствовал куриный руководитель, — показывали акробатический этюд.
— Кустанайцева не видели с секретаршей? — спросил директор шахматного клуба у заведующего караван-сараем, после того, как там все было приведено в порядок.
— Только что вышли, — кланяясь, ответил заведующий, — просили пищевые объедки.
Федосеев и директор шахматного клуба отправились в указанном направлении и скоро их увидели. На Кустанайцеве был почерневший от грязи плащ-дождевик, надетый прямо на давно не мытое голое тело. Свой внешний вид жена Федосеева очень просила не описывать.
— Садись! — сказали ей Федосеев и директор шахматного клуба.
Пунцовая от стыда, она взгромоздилась на спину верблюду, и корабль пустыни медленно побрел по направлению к далекому дому.
Под ногами верблюда громко скрипел песок.
Но еще громче песок скрипел на зубах лжеученого Кустанайцева.
К Федосееву пришел приятель — директор шахматного клуба. Он вынул из кармана свежие устрицы, бутылку шампанского и, уронив голову под стол, разрыдался.
— Все у меня есть, — всхлипывал он. — Все! Нет только самого главного — большой любви!
Федосеев и его жена вымыли руки, вытерли их полотенцем и, сочувственно глядя на приятеля, поели.
— Мужчина без любви засыхающей смоковнице подобен! — не унимался директор. — Не может мужчина жить без любви!
— Эх ты! — не выдержала жена Федосеева. — А как же мы, женщины, живем?!
— Уймись! — осадил ее Федосеев. — Кто там у тебя из подружек свободен?
— Так ведь не сезон сейчас, — вздохнула жена. — Еванова еще с Павликом Шпионовым, Маша Бергамотная с Кипчонгом Кейно, Анетта фон Бернгард с Бейбарабановым… Разве что — Татьянка? Сейчас выясним… Аппарат у нас, правда, старый — слышно плохо…
Она быстро завертела телефонной ручкой.
— Аллё, аллё, барышня! Дайте мастерскую по починке дирижаблей! Что? Я прошу соединить меня с дирижабельной мастерской!.. Аллё, это Татьяна? Узнала? Что, работы много? Зашиваешься? Я быстро. Слушай, как у тебя с Суперпетровым?.. Уже все? А со Смутьяном? Тоже? А Альтобелли? Не заходит? Сейчас свободна, говоришь? Вот хорошо! Тут у нас в гостях сидит один… симпатичный… директор шахматного клуба… заскакивай после работы — познакомлю!
Жена Федосеева повесила трубку на крючок.
— Сейчас прилетит, — сказала она и раскрыла окно.
Директор шахматного клуба вынул из кармана вареный говяжий язык, рыбное заливное, печеночный паштет.
Не успели все разложить на столе, как на горизонте показался небольшой дирижабль. Он плавно подрулил к окну, и через подоконник изящно перевалилась рослая мускулистая блондинка.
С радостным визгом женщины бросились друг к другу. Блондинка, захлебываясь хохотом, сгребла в охапку жену Федосеева и подбросила ее к потолку. Тут же взлетел в воздух и сам Федосеев. Последним блондинка подбросила директора шахматного клуба. Тот неловко перевернулся в воздухе, и у него посыпались из кармана бланшированные в масле стузы, яблочная манжетка, шалахмунес горячего копчения.
Вскорости сели за стол. Был подан чай.
Татьяна чинно хлебала, держала чашку, красиво отставив в сторону мизинец.
— Что вам больше нравится: голубое или розовое? — спрашивала она директора шахматного клуба. — Ходите ли в балет? Имеете ли дома кошку?
Директор потел, ерзал и пыхтел.
— А вы, оказывается, проказник! — хихикнула Татьяна и, вынув откуда-то веер, прикрыла им лицо.
Жена Федосеева включила телевизор.
По первой программе транслировался творческий вечер директора крупного гастронома. Бенефициант находчиво отвечал на вопросы работников следственных органов. По второй программе заканчивался конкурс лучших исполнителей. Жюри отдало предпочтение судебному исполнителю. По третьей программе говорил новое слово в науке академик Ящуров.
Жена Федосеева выключила телевизор.
— Давайте играть в фанты! — пронзительно закричала Татьяна. Она сунула руку за пазуху и вытянула оттуда электродрель. — Вот мой фант!
Жена Федосеева выставила баночку с азотнокислым аммонием.
Федосеев сходил в коридор и принес оттуда предмет-неизвестного-назначения.
Директор шахматного клуба запустил руку в карман и поставил на стол пачку рыбных пельменей.
Жене Федосеева завязали глаза.
— Что сделать этому фанту? — загробным голосом спросила Татьяна и взяла со стола баночку аммония.
— Этому фанту, — со вздохом ответила жена Федосеева, — пойти в ванную стирать белье!
— А этому? — Татьяна подняла предмет-неизвестного-назначения.
— Этому — лечь на диван с газетой!
— Этому? — Татьяна брезгливо дотронулась до пельменей.
— Позвонить на работу и предупредить, что завтра он не сможет прийти по весьма уважительной причине.
— Ну, а этому? — Татьяна взмахнула электродрелью.
— А этот, — сказала жена Федосеева, снимая повязку, — этот и сам все знает.
Директор тут же позвонил в клуб и предупредил, что завтра выйти на работу не сможет.
Федосеев улегся на диван с газетой.
Татьяна погрузила директора в гондолу дирижабля, взапрыгнула следом сама, жена Федосеева отвязала веревку, помахала им вслед и ушла стирать в ванную.
Директор позвонил через несколько дней.
— Ну как там у вас? — спросили его Федосеев с женой.
— Учу Татьяну играть в шахматы, — слабым голосом ответил приятель. — Все остальное она уже умеет.
После этого разговора приятель исчез, и Федосеевы начали постепенно забывать о его существовании. Дел и забот у них хватало и без директора.
Федосеев демонстрировал специалистам созданный им предмет-неизвестного-назначения, настойчиво добиваясь его внедрения в производство.
Жена Федосеева готовила себя к переаттестации. Она все еще была женой второй категории, и ей очень хотелось получить первую.
Меж тем слухи циркулировали самые противоречивые.
Одни говорили, что директор живет с Татьяной.
Другие утверждали, что Татьяна живет с директором.
Третьи уверяли, что директор и Татьяна живут вместе.
Злые языки болтали, что директор запутался в шахматной нотации, а у Татьяны в мастерской при инвентаризации не хватило нескольких дирижаблей.
Обошлось!
Однажды у дверей позвонили (как всегда, шестнадцать длинных и пятьдесят четыре коротких!) — и в квартиру Федосеевых вошел директор шахматного клуба.
Федосеев и его жена вымыли руки, вытерли их полотенцем и сели за стол.
Директор вывернул карманы, на пол посыпались хлебные крошки, табачная труха, шелуха от семечек. Федосеевы не поверили своим глазам.
— Все запасы я оставил Татьяне, — объяснил приятель. — Мы расстались.
Жена Федосеева разогрела щей.
Директор жадно выхватывал из тарелки капустные лохмы, давился хлебным ломтем.
— К Татьяне вернулся Бородай, — рассказывал он. — Она успела втолкнуть меня в комнату соседки — Татьяны Ивановны. Татьяна Ивановна — интересный и содержательный человек, специалист по суховеям. Мы живем дружно.
Он вытер хлебом тарелку, низко поклонился Федосеевым, нахлобучил картуз и, пятясь, вышел.
И снова Федосеевы забыли о директоре.
Река жизни меж тем текла по своим неведомым людям законам. Слабых несло по течению (кто-то тонул), сильные плыли наперекор, стремясь к берегам далеким и заманчивым.
Жена Федосеева прошла переаттестацию и стала получать на десять рублей в месяц больше. Сам Федосеев безуспешно пытался доказать специалистам экономическую целесообразность внедрения предмета-неизвестного-назначения.
Специалисты упирались.
— Посмотрите, — призывал их Федосеев. — Предмет очень легкий, его так удобно переносить с места на место!
— А почему он у вас квадратный? — жевали губами специалисты. — Лучше бы прямоугольный.
— Предмет можно собрать из отходов производства, — убеждал Федосеев, — он потребует минимум затрат!
— А почему он зеленый? — пожимали плечами специалисты. — Вот если бы голубой…
— Предмет абсолютно безопасен в эксплуатации! — чуть не плакал Федосеев.
— А почему у него нет ножек? — морщили лбы специалисты…
Доходившие до Федосеевых слухи о директоре были вялыми и неинтересными. В трамвае говорили, что он и Татьяна Ивановна живут чинно и благопристойно — не иначе, что-то замышляют. В овощном магазине утверждали, что директор получил от Татьяны Ивановны мат двумя конями. Злые языки болтали, что директор раскрыл один очень закрытый дебют и сейчас — под следствием.
Не подтвердилось!
Прошло некоторое время, и директор вновь предстал перед Федосеевыми.
— Мойте руки, вытирайте их полотенцем! — ярмарочно крикнул он.
Федосеев и его жена сходили в ванную. Когда они вернулись, стол был заставлен домашними пирогами, вареньем из рыжиков, соленой малиной.
— Татьяна Ивановна испекла? — поинтересовалась жена Федосеева.
— С Татьяной Ивановной мы расстались! — объявил директор. — К ней неожиданно вернулся Махиня. Она была с ним раньше. Татьяна Ивановна успела втолкнуть меня в комнату третьей соседки — бабы Тани. Баба Таня — веселая, озорная. С ней не соскучишься.
Директор выдернул из кармана трехрядку, настроил ее по камертону и прокричал несколько ернических частушек. Федосеев гулко захохотал, жена Федосеева покраснела и прикрылась пирогом с сычугом.
— Из репертуара бабы Тани! — с гордостью объявил директор.
— Баба Таня — артистка? — спросила жена Федосеева.
— Еще какая! — хмыкнул приятель. — Почище любого профессионала!.. Вообще-то она у меня уборщица. Поддерживает санитарное состояние в одном заведении и сразу на двух половинах — мужской и женской.
Федосеев поперхнулся и страшно закашлялся. Жена Федосеева пискнула и, зажимая рот руками, выскочила из комнаты.
— Экие вы! — обиделся директор. — Небось как прижмет где на улице — сразу к бабе Тане!
Он гикнул, прошелся по квартире колесом и исчез.
Потом, как всегда, поползли слухи.
Говорили, что директор и баба Таня — большие хлебосолы, живут широко и раздольно, — видать, имеют нетрудовые доходы. Утверждали, что баба Таня так поднаторела в шахматах, что обыгрывает посетителей на обеих половинах. Кто-то божился, что директор ушел из клуба и помогает теперь на работе бабе Тане.
Федосеев тем временем бился с предметом-неизвестного-назначения.
— Предмет очень чистый, — горячился он. — После него не нужно мыть руки! Годовая экономия мыла составит десятки тысяч рублей!
Специалисты скептически улыбались.
— А корпус почему из пластмассы? Лучше бы из жести.
— Предмет не имеет острых выступов и не может оцарапать пальцев. Полностью отпадает необходимость в йоде, вате, бинтах!
— А почему он клееный? Лучше бы на шурупах…
Директора Федосеевы встретили на улице. Тот тихо, по стеночке куда-то шел.
— К бабе Тане? — окликнул его Федосеев.
— С бабой Таней мы расстались, — негромко сказал приятель. — К ней вернулся Плодовитов. Баба Таня успела втолкнуть меня в четвертую комнату, пустую. Сейчас я живу там.
Приятель хотел сказать еще что-то, но вздохнул, покрутил в воздухе рукой, неуверенно улыбнулся и мелкими шажками ушел в туман. Промозглый ветер швырнул ему вслед охапку желтых листьев.
Всхлипывая, стеная и бормоча под простуженный нос, уходила прочь зануда осень.
Январь уж наступил.
Директор примчался к Федосеевым на тройке сытых рысаков, расстегнул бобровую шубу, оправил малиновый кафтан, утер лицо шиншилловым треухом.
— Гой еси! — закричал. — Или не Татьянин день сегодня?! Пять минут на сборы! Лошади ждут!
Федосеев с треском рванул с себя пижаму, жена Федосеева с разбега нырнула в какое-то платье, и ретивые иноходцы, понукаемые отчаянным возницею, понесли их сквозь снежные вихри и завалы.
Бешеная езда прекратилась, они очутились у парадно иллюминированного подъезда, швейцар взял под козырек; они вошли.
— Быстрее, быстрее! Три Татьяны уже садятся за стол!
Федосеев, его жена и директор шахматного клуба вбежали в квартиру. И тотчас заиграли фанфары, прозрачными струйками воскурился фимиам, с треском зажглись огни фейерверка.
Татьяны сидели за столом, уставленным изысканными яствами, смотрели перед собой холодно и строго. Какие-то мужчины, преклонив колена, ждали разрешения начать церемонию.
— Что это, Плазмодий? — шепотом спросила Федосеева жена.
— Это… это — Татьянин день, Сурепка! — торжественно и тихо ответил он.
Меж тем Татьяны хлопнули в ладоши, и мужчины, поднимаясь с колен, один за другим с хвалебными речами слагали к ногам именинниц богатые дары. Тут же получали они разрешение занять место за столом.
И вот уже директор шахматного клуба преподнес женщинам свою бобровую шубу.
Теперь все смотрели на Федосеева.
— Я, — замирая от волнения, сказал Федосеев, — я хочу подарить вам в этот день самое дорогое, что имею.
Он вынул предмет-неизвестного-назначения и поставил его перед тремя Татьянами.
— Какой прекрасный насос для накачивания дирижаблей! — сказала Татьяна.
— Какой чудесный увлажнитель суховеев! — сказала Татьяна Ивановна.
— Какой замечательный… ну, этот… в общем, куда мы… это самое! — сказала баба Таня.
Тут же Федосеева пригласили за стол, Татьяны раздвинулись и посадили жену Федосеева меж собой.
И начался пир горой.
Баба Таня открыла под горячее банку с солеными словечками, и они шли нарасхват.
Ели вволю, пили умеренно, разговаривали увлеченно. Там и сям мелькали знакомые лица. Федосеев узнавал Бородая, Махиню, мелькнул и исчез профиль академика Ящурова. В окружении четырех людей со строгими и решительными лицами тянулся к лучшим кускам небезызвестный Алябьев. А рядом с Федосеевым, подперев руками золотую голову, сидел выдающийся изобретатель Плодовитов.
— Приходите завтра, — молвил он. — Будем внедрять ваше изобретение в производство. Сконструированный вами прибор для образования устойчивых связей между людьми так нужен нам всем!
Федосеев счастливо рассмеялся и бросился на блюдо с пловом.
Скорикову двадцать лет.
Поворот, еще поворот… Все — кубик Рубика собран. Студент Леша Скориков снимает с глаз повязку, привычным молниеносным жестом приглаживает чуть взлохматившиеся густые волосы и смотрит на часы. Минута сорок! На кубик он смотрит потом, так как не сомневается, что тот собран правильно. Так и оказалось. Леша довольно потирает руки и вновь достает из конверта с яркой венгерской маркой письмо от доктора Эрне Рубика, что получил сегодня рано утром.
«Ваш опьт съборки моей кюбика с завязанных глазами очень интерезен… Собчайте еще о резулььтатах…» — пишет знаменитый венгр.
Леша берет листок бумаги и пишет ответное письмо. Нужно отметить, что венгерским он владеет ничуть не хуже, чем доктор Рубик — русским. А еще Леша владеет шведским, не говоря уже об английском.
Он запечатывает конверт и выглядывает в окно. Так и есть — родители, как всегда по воскресеньям, играют во дворе в бадминтон. Оба молодые, подтянутые, в элегантных спортивных костюмах. Когда Лешу видят с родителями, многие думают, что это его брат и сестра. Или брат и невеста. Или невеста и соперник.
«Хорошо иметь таких молодых родителей…» — в десятитысячный раз думает Скориков.
— Я в магазин сбегаю, — открыв дверь, сообщает Лешина прабабушка. — За булкой.
Она — в кедах, с элегантным костылем с надписью «Спортивный». Он ей совершенно необходим: им она сбивает с растущих во дворе диких яблонь столь же дикие яблоки, которые очень любит.
— Да я сам. За булкой… — отвечает Леша, но не очень уверенно. — Прабабуля, я сам…
— Сам! — прабабушка машет рукой. — Да ты не такую и принесешь-то! Перевелись нынче знатоки булок. Только мы, пожилые люди, еще кое-что смыслим. Ох, уехали молодые, а всех на меня бросили…
«Молодыми» она называет Лешиных дедушку и бабушку, которые находятся сейчас в длительной командировке. Лешин дедушка — известный спелеолог. По его учебникам учатся студенты спелеологических факультетов всех вузов. Дедушка — знаток и фанатик пещер. Свой рабочий кабинет он тоже обставил как пещеру — сталактиты, сталагмиты, капающая с потолка вода (она подводится по специальной трубке)…
Где-то в пещерах Средней Азии бродит сейчас Лешин дедушка вместе с Лешиной бабушкой, тоже спелеологом (в пещере они когда-то и познакомились). Жалко, что они не успеют вернуться до конца нашего повествования…
«С парашютом, что ли, прыгнуть?» — думает Леша.
С самолета прыгают многие. С вышки может прыгнуть каждый. Из окна высотного дома с парашютом прыгает только Скориков (во всяком случае, другие примеры нам неизвестны).
И вот он уже достает парашют и сам удивляется, как еще секунду назад мог сомневаться, стоит ли прыгать.
Он встает на подоконник, расправляет раскрытый парашют (в полете раскрывать его некогда, так как Скориков живет лишь на одиннадцатом этаже) и сигает вниз.
— Лешка-парашютист опять прыгает! — Ребятишки во дворе, побросав ведерки, мячи и игрушечные блюминги, сбегаются к месту приземления. А родители только на секунду повернули головы в его сторону и продолжают игру. Привыкли.
И тут Скориков видит, что по двору идет Лида. Он быстро отцепляет парашют и бросается ей навстречу.
— Специально для меня прыгал? — спрашивает Лида. — Знал ведь, что я приду…
— Нет, нет, Лида. Я ведь вообще люблю прыгать, ты же знаешь, я вовсе не для того, чтобы перед тобой покрасоваться… Хотя, если бы ты захотела, я бы откуда угодно… Хоть с Эвереста…
— Хвастунишка! — говорит Лида и нежно кусает Скорикова за мочку уха.
Леша отбирает парашют у завладевших им ребятишек, аккуратно складывает его и прикрепляет за спину. А потом берет Лиду на руки и несет по лестнице.
— Устал, наверное, дурачок ты мой, — вздыхает Лида, когда они находятся между девятым и десятым этажами.
— Ничего, Лидуня, ничего. Мне тренировка, а тебе удобство. Лифт может испортиться, а со мной ничего не случится. Никогда.
Вообще-то он и на самом деле немного устал, с лица стекают капельки пота, участилось дыхание, но он все идет и идет наверх, немного раскачиваясь взад-вперед. Только у дверей своей квартиры он опускает Лиду на пол.
В комнате Лида первым делом хватает одну из многочисленных книг, стоящих на одной из многочисленных полок (среди прочих книжек стоят и три записных, почти не уступающих прочим по формату, — у Скорикова столько друзей, что их адреса и телефоны в одной книжке не помещаются), раскрывает ее на середине и спрашивает:
— Ну, что сказал граф Редикюль, когда мадемуазель Лонронш уронила веер в ущелье?
— Он сказал… он сказал, что лучше уж уронить веер, чем достоинство, — почти не задумываясь, отвечает Леша.
— Точно! — Лида удивленно захлопывает книгу. — И как это ты все угадываешь?
— Я говорил тебе, что не угадываю. Все книги, что у меня есть, я прочитал, а все, что я прочитал, — помню. Иначе зачем же читать?
— А это кто? Тоже Алексей? — Лида показывает на стену.
— Конечно. Вчера повесил. Алексей Степанов, знаменитый футболист.
— Ну уж и знаменитый… — сомневается Лида. — Я и не слышала.
— Была бы ты парнем, я бы с тобой и здороваться перестал после такого… А так объясню: это выдающийся футболист, обладатель Золотой чемпионской медали.
Лида уже в который раз рассматривает вывешенный на стене длинный ряд портретов. Все изображенные на них — тезки Скорикова. Первый — грозный и хмурый царь Алексей Михайлович, а последний — этот неизвестный Лиде Степанов.
Тут неожиданно резко темнеет (несмотря на то, что действие происходит утром), и все происходившее в следующие сорок минут для нас осталось неизвестным.
…Потом они стоят у распахнутого окна (снова стало светло) и смотрят на Лешиных родителей, все еще играющих в бадминтон.
— Какие у тебя молодые родители! — в который раз говорит Лида. — Завидую тебе!
— А у тебя будут такие молодые свекр со свекровью! — отвечает Леша.
Ему сейчас очень хорошо. Хорошо, потому что сегодня такой теплый и солнечный день. Хорошо, потому что прабабушка, вернувшись из булочной, так энергично гремит на кухне кастрюлями. Хорошо, потому что рядом Лида. Хорошо, потому что вся жизнь еще в общем-то впереди. Хорошо, потому что удалось достать портрет знаменитого футболиста. Хорошо, потому что у него много друзей и никто из них не помешал, когда ему хотелось побыть вдвоем с Лидой. Хорошо!
…И хотелось стоять так бесконечно долго. Бесконечно. Но тут Лида вспоминает, что у нее еще не совсем дописан конспект, а Леша — что у него еще не совсем отправлено письмо доктору Рубику (что поделаешь — и в молодости нас одолевают порой заботы). Скориков доставляет Лиду вниз (на сей раз она сидит у него на плечах. Леша, конечно, донес бы ее и до дома, но Лида постеснялась). А сам он направляется к ближайшему почтовому ящику и вдруг видит Корытова, с которым немного знаком.
— Как жизнь? — спрашивают они друг друга.
— Жизнь — отличная! — отвечает Скориков.
— Поганая жизнь! — говорит Корытов.
Корытову тридцать лет.
Низкорослый, в очках, кое-как одетый, начинающий терять волосы, рядом со Скориковым он выглядит особенно неприглядно.
Они идут по улице вместе, и каждый думает о своем.
Мысли Скорикова — простые, неглубокие и радостные.
«Вот дерево, — думает Скориков, — ах, какое красивое!» «Вот «Жигули» новой модели, — думает он дальше, — а у меня будет модель еще новее — вот только институт закончу!» «А вот пьяный. Сейчас пристанет, а я его — раз! — за шкирку и в отделение!» «А вот…»
У Корытова мысли другие. Странные мысли у Корытова.
«Человек, — думает он, — больной, лежит в постели, один в комнате, хочет закурить — чиркает спичкой. И тут вспоминает что-то из детства. Огонек ползет по спичке, а он все вспоминает и вспоминает. Много чего вспомнил из своей жизни. А жизнь была пустая и никчемная. Осознав это, больной тут же умирает. Д о г о р а ю щ а я спичка падает на ковер, но н и ч е г о с т р а ш н о г о не происходит: кто-то из домочадцев вовремя оказывается в комнате и спичку затаптывает. Все».
Зеленый сигнал светофора. Корытов и Скориков переходят дорогу. Корытов вроде бы должен идти домой — он возвращается с работы, но дома его никто не ждет, и идти домой Корытову не хочется. Он только что отсидел сутки на платной стоянке автомобилей и теперь трое суток свободен. Сутки он впускал и выпускал чужие машины и под полупрезрительными взглядами их владельцев честно отрабатывал свои восемьдесят рублей в месяц.
Дома у Корытова лежит диплом инженера, но работать инженером Корытову себя уже не заставить.
Корытов пишет. Он пишет короткие рассказы и обдумывает длинные повести. Корытова знают. Его рассказы хвалят в редакциях и обещают напечатать при первой возможности. Хвалят уже давно.
Свой дом Корытов прошел и теперь просто идет по улице. И Скориков почему-то идет рядом. «Пусть идет», — думает Корытов.
«Убийство, — думает он, — в литературном объединении. Кого-то из начинающих напечатали в газете — всеобщая суматоха: «Покажите!», «Ой, как интересно!», «Поздравляю!» И вдруг смотрят — руководитель объединения — известный поэт, несколько сборников — лежит, навалившись на стол. Рядом окровавленный нож. В комнату, конечно, никто не входил и оттуда никто не выходил, — значит, убийца там, среди них! И вот члены литобъединения решают: запереть дверь и самим найти негодяя… Юмористический детектив…»
Юмористические произведения Корытов пишет, когда пребывает в особо мрачном расположении духа. Немало у него уже накопилось юмористических произведений…
Он поднимает голову. Солнце — высоко над головой Корытова. Утро переходит в день. «Сегодня — воскресенье, — вспоминает Корытов, — зайти, что ли, к кому-нибудь? А к кому? Десять лет назад друзей у него было хоть отбавляй, а теперь? Может быть, его друг — Скориков? Но он и так идет сейчас рядом с ним».
Корытов знает, что его еще ждет бывшая жена Ксения. Ксения хочет, чтобы он был к а к в с е. Бросил будку («собачью будку» — говорит она), бросил отнимающую время бесполезную п и с а н и н у («Лучше бы уж табуретки делал!»), вернулся в учреждение, из которого ушел, и снова за полтораста рублей в месяц решал — или делал бы вид, что решает — поставленные перед ним узкотехнические задачи.
Корытов никогда не был уверен (и не убеждал других), что ему нужна именно Ксения, что она — единственная, неповторимая и предназначенная только для него.
Когда Корытову пришла в голову мысль жениться (надо же когда-то!), он достал из ящика письменного стола записную книжку и стал названивать знакомым девушкам. Кто-то принял его предложение за шутку, кто-то в шутку перевел, кто-то был в отъезде, Ксения оказалась дома и согласилась. Видимо, Корытов ей нравился. Инженер Корытов. Старший инженер.
Корытов редко вспоминает бывшую жену, но если он напишет когда-нибудь повесть о любви (не сейчас, конечно!), героиню он назовет Ксенией. «Сюжет примерно такой, — набрасывает он мысленно, — он и она… она и он… они…»
Жарко. Корытов снимает пиджак, комкает его и засовывает в сетку, которую достает из заднего кармана брюк.
— Вы так интересно рассказываете, — вдруг доносится до него басок Скорикова.
— Я? — удивляется Корытов. — Рассказываю?
— Очень интересно! — настаивает Скориков. — А кто же все-таки убил этого поэта, Варягова?
— Поэта убила жизнь, — отвечает Корытов. — Проза жизни.
Скориков почтительно молчит, но недолго.
— А Ксения? — спрашивает он. — Что станет с ней?
— Ксения выйдет замуж за другого, — говорит Корытов.
Прошедшей ночью его почти не тревожили. Поставил машину запоздалый частник, увлекшийся ночным извозом, два раза спросили стакан. Корытов написал рассказ о принципиальных супругах: детей у них не было из-за того, что она всегда ложилась спать в одиннадцать вечера, а он — всегда в два ночи. Рассказ написался быстро, и в оставшееся до конца смены время Корытов, как и придуманные им супруги, успел неплохо выспаться.
Теперь можно пройтись. Можно поговорить со Скориковым. Но Скориков больше вопросов не задает. Скориков ждет, что скажет Корытов.
— У Ивана Петровича нет рук, — говорит Корытов.
Скориков сокрушенно покачивает головой. Ему жаль неведомого Ивана Петровича.
— И ног нет, — бесстрастно добавляет Корытов.
Скориков готов заплакать от жалости к Ивану Петровичу.
— Нет у него и головы! — неожиданно заявляет Корытов. — И туловища тоже нет, — добавляет он после небольшой паузы.
Скориков недоумевает, заглядывает в лицо Корытову. Ресницы у Скорикова как у девушки.
— Да и самого-то Ивана Петровича нет! — врастяжку бросает Корытов слова в сторону Скорикова и тут же резюмирует: — Вот почему никто никогда не скажет о нем плохого!
Иногда — так, для себя — занимается Корытов и «черным» юмором, невольно подражая классику.
Скориков смеется.
— Вы — интересный человек, — говорит Скориков.
— Каждый человек — интересный, — обобщает Корытов.
Мимо идут прохожие. Много девушек. Они жадно оглядывают Скорикова. На Корытове их взгляды не задерживаются. Днем он им не интересен. Ночью, когда он засядет в свою будку, эти же самые девушки, расставшись с очередной красивой иллюзией, будут сами искать его общества. Некоторые из них потом пьют у него дома кофе и моют скопившуюся-в кухонной раковине посуду.
У Корытова отдельная однокомнатная квартира.
«Если очень постараться, — вяло фантазирует Корытов, — ее можно сдать за сто двадцать рублей в месяц, а самому снять комнатушку рублей за сорок. Вот тебе те же восемьдесят, что он имеет за сидение в будке. — А можно, — лениво прикидывает он дальше, — и не снимать ничего, а просто переселиться в будку. Получается… сто двадцать плюс восемьдесят и плюс еще три раза по восемьдесят, — ведь выходит, что работать он будет за четверых… Много получается», — зевает Корытов (все-таки он недоспал!).
Если у Корытова возникают мелкие затруднения, он просто отдает на время дежурства ключ от квартиры кому-нибудь из клиентов-частников. Наутро он находит дома все ему необходимое: кофе, еду, листы белой бумаги, ленту для пишущей машинки. Денег Корытов не берет.
Деньги он берет за другое.
Корытов умеет превращаться во льва.
Когда нужно послать денег родителям в далекую деревеньку или же помочь Клавдии, которая не хочет выходить замуж, когда кто-нибудь по-настоящему попадает в беду и горько плачет в будке, когда… — да мало ли! — Корытов выгадывает на работе еще пару дней к причитающимся и летит самолетом в большой город, любой, но желательно подальше, куда можно взять билет и где есть цирк. Пятиминутный разговор с директором (разрешение аттестационной комиссии у Корытова имеется), и вот Корытов, загримированный до неузнаваемости, уже на арене. В желтом, с блестками, обтягивающем его мускулистое (да, мускулистое!) тело трико. Рядом — для бутафории — «дрессировщик». Щелчок хлыста по арене — и Корытов, только что ослепительно улыбавшийся публике, оборачивается красавцем-львом. Он грозно рычит, метет хвостом, трясет роскошной гривой. Потом, выждав, когда публика придет в себя, он кувыркается, ходит по туго натянутому канату, прыгает через горящие обручи. Единственное, от чего Корытов-лев отказывается, — это подержать в пасти обычно скверно вымытую и пахнущую дешевым одеколоном голову дрессировщика. Заключительный взмах хлыста — и Корытов снова мускулистый среднего роста молодой мужчина в желтом трико с блестками. Публика ревет от восторга, Корытов вразвалочку направляется к кассе.
Выступает он всегда под псевдонимом и редкое свое умение держит в строжайшей тайне. Знает об этом только мать Корытова, сама в молодости превращавшаяся иногда в львицу…
Но вот наконец улица, по которой идут Корытов и Скориков, заканчивается. «Может быть, повернуть обратно?» — думает Корытов и тут носом к носу сталкивается со своим двоюродным братом — Рыльским.
— Как жизнь? — спрашивает Корытов Рыльского.
— Жизнь — отличная! — отвечает Рыльский.
Рыльскому сорок лет.
Скориков внимательно его разглядывает. На Рыльском изящный итальянский костюм, белая рубашка, дорогой галстук. В руке почему-то большой ржавый напильник. Рыльский — невысокий, загорелый, с порядочным брюшком. Один глаз у Рыльского голубой, другой — карий.
— Алексей, — представляет ему Скорикова Корытов. Скориков вежливо наклоняет голову.
— Сейчас, — вдруг бормочет Рыльский и, положив напильник на асфальт, начинает суетливо рыться в карманам, — сейчас предъявлю документ, вот только найду… — И действительно, он вынимает одно за другим три удостоверения, торопливо заглядывает в каждое, два рассовывает обратно по карманам, а третье протягивает Скорикову. — Вот, пожалуйста…
Скориков заливается краской, прячет руки за спину и беспомощно смотрит на Корытова.
— Прекрати, Святополк! — говорит Рыльскому Корытов.
Рыльский от души смеется, показывая великолепные зубы.
— Ладно, ладно, не буду, — приговаривает он, и они идут по улице втроем. — Пошли ко мне! — предлагает Рыльский. — Посетим мои апартаменты. Тут недалеко…
— Да как-то неудобно, — мнется Скориков.
— Пошли, — тянет его за собой Корытов.
Они подходят к обычному серому скучному стандартно-блочному дому, поднимаются по стандартной лестнице. Рыльский открывает тривиальную дверь не менее тривиальным ключом, после чего, миновав крохотную прихожую, они попадают в комнату. Комната эта уже явно нетривиальная. Вещей в ней очень мало. Продавленный диван, из которого торчат четыре пружины, перекосившийся шкаф, стоящий на нескольких кирпичах, и три стула (ножек у них в общей сложности пять с половиной). На подоконнике в банке из-под «Завтрака туриста» в окружении дюжины застарелых окурков произрастает чахлая лебеда. Под обшарпанной батареей парового отопления громоздятся кое-как заметенные туда комья свалявшейся пыли.
— Вот так живем, — вздыхает Рыльский и снизу искательно заглядывает в лицо Скорикову. — Вам нравится?
Скориков опускает глаза и непроизвольно делает шаг назад.
Рыльский пронзительно хохочет и нажимает невидимую кнопку в стене. И тотчас шкаф вместе с подложенными под него кирпичами отъезжает в сторону, открывая скрытую прежде массивную дверь. Рыльский тянет ее на себя, и все оказываются в небольшом зале. Паркет здесь до блеска натерт, на стенах висят гобелены, по периметру расставлены старинной работы кресла. Не успевает Скориков перевести дух, как к ним подбегает какой-то человек с длинной седой бородой и густыми бакенбардами. На нем расшитая желтым ливрея и фуражка с околышем.
— Святополк Васильевич пожаловали! — низко кланяется он. — А это кто же с вами? Документы у них есть?
— Документы у них есть, только дома, — шутит Рыльский. — Я же предупреждал: документы у тех, кто приходит со мной, не спрашивать.
— Хорошо, хорошо, — тушуется бородач и трижды звонит колокольчиком. Тут же появляется еще один человек в ливрее и с поклоном вручает пришедшим три пары тапочек.
— Кто это? — шепотом спрашивает Рыльского удивленный Скориков.
— Бывшие актеры, — негромко отвечает ему Рыльский. — Один всю жизнь играл швейцаров, другой — камердинеров. У меня они получают больше, а репетировать им куда меньше приходится.
Они переобуваются, и Рыльский ведет Скорикова и Корытова дальше уже другим залом — длинным и широким.
— Здесь у меня небольшой музей, — бросает на ходу Рыльский, кивком здороваясь со старушкой-смотрительницей.
Онемевший от изумления Скориков видит большие, в рост человека, мраморные скульптуры, старинной работы картины в массивных золоченых рамах.
Из-за стола с табличкой «Экскурсовод» поднимается женщина в строгом синем костюме. В руке у нее указка.
— Нет, нет, — торопливо говорит ей Рыльский, — экскурсии не нужно! — Он открывает еще какую-то дверь и жалуется, видимо уже не в первый раз: — Так неудобно, все комнаты сугубо смежные!
В соседнем зале (впрочем, это уже действительно просто комната) несколько девушек в цветастых сарафанах ткут что-то на кустарных станках и вполголоса напевают старинную песню.
— Фольклорный ансамбль, — поясняет Рыльский, — люблю народные напевы.
— Тоже бывшие артистки? — шепчет Скориков, к которому от новой неожиданности вновь вернулся дар речи.
— Нет, — отвечает Рыльский, — будущие. Художественная самодеятельность.
В комнате несколько дверей. Рыльский открывает ближайшую и тут же закрывает.
— Сауна, — размышляет он вслух, — а я думал, здесь бильярдная.
Бильярдная оказывается за другой дверью. За бильярдной — небольшая преферансная. Пройдя ее, мужчины попадают в оружейную. На стенах здесь развешаны коллекции холодного и огнестрельного оружия, а посредине стоит небольшая пушечка. В оружейной тоже несколько дверей. Рыльский подходит к дальней, открывает ее, и они опять оказываются в зале со статуями и картинами.
Из-за стола снова поднимается женщина-экскурсовод с указкой в руке.
Рыльский пятится назад в оружейную.
— Что-то мы запутались, — морщится он и достает из кармана лист бумаги с надписью «План квартиры».
— Ах, вот оно что! Сейчас мы выйдем в оранжерею редких растений, потом в оранжерею обычных растений, потом через библиотеку и фильмотеку… Нет, лучше через фотолабораторию, спортзал и попугайную, там у меня попугаи… Ага, вот самый короткий путь. За мной!
Они проходят через винный склад, банкетный зал, еще какие-то помещения, назначение которых Скорикову неизвестно, и попадают наконец в комнату, которую Рыльский называет гостевой. Здесь все утопает в коврах, стоят мягкие кресла, на столах и полках — электронная аппаратура и изящные безделушки. У одной стены — концертный рояль. В центре комнаты — шарообразный, инкрустированный перламутром предмет с отходящей гибкой трубкой.
— Пылесос? — спрашивает Скориков.
— Кальян! — улыбается Рыльский. — Агрегат для курения. Заправлен «Мальборо».
Рыльский открывает все окна (окна в комнате обычные, стандартные, как и во всей квартире), скидывает пиджак и наконец убирает в один из ящиков напильник, который до сих пор держал в руке.
— Сейчас познакомлю вас с женой, — говорит Рыльский. — Ты ее еще не видел, — говорит он уже только Корытову, — она у меня недавно.
В один из столов вмонтирована панель со множеством кнопок. Рыльский нажимает красную, и через мгновение в комнате появляется высокая стройная женщина в длинных восточных одеждах. На ней — шляпка с густой вуалью, весьма смахивающей на паранджу. За спиной женщины стоит, полусогнувшись в поклоне, толстый безобразный человек.
«Неужели евнух?» — холодеет от страшной догадки Скориков.
— Мрахтель коуедо шагету! — властно говорит женщине Рыльский.
— Тромах кюрю ажиеда ао, — смиренно отвечает она и исчезает вместе с жутким своим сопровождающим.
— Сейчас нам принесут коктейли и перекусить, — говорит Рыльский. — Тебе, я знаю, все равно, что жевать, — обращается он к Корытову (Корытов молчит, пока в квартире Рыльского он не произнес ни слова), а вы, Алексей, любите устрицы?
— Святополк Васильевич, — хриплым голосом спрашивает Скориков (он наконец решился), — вы в торговле работаете?
Рыльский падает на ковер и хохочет, дрыгая в воздухе ногами.
Отсмеявшись, он садится по-турецки и вполне серьезно отвечает:
— Я понимаю, что вы имеете в виду, Алексей… Нет, вы ошиблись. Все, что вы видите здесь, нажито честным трудом. Вас интересует, кто я? Давайте назовем мою должность так: «Заместитель директора по щекотливым вопросам». И больше об этом не будем…
Подробнее о своей работе Рыльский никогда никому ничего не говорил. Куда он ездил на службу, кто был директором и в чем конкретно заключались обязанности заместителя, остается загадкой. Не знают этого даже авторы повествования. Известно только, что на работу он мог уйти и в пять утра, и в двенадцать дня, и в восемь вечера. Одет бывал всегда по-разному. Иногда он уезжал на трамвае, за ним могли прислать электрокар, временами у дома стояла и «Чайка» с синеватыми непрозрачными стеклами, номерной знак которой начинался с трех нулей. Чаще всего Рыльский брал с собой портфель, реже — рюкзак, и еще реже — грабли или лопату. Возвращался он тоже по-разному. Один раз — в машине «Скорой помощи», с перевязанным лбом и рукой в гипсе, в другой раз неподалеку от дома опустился грузовой вертолет, и оттуда следом за Рыльским вышли двенадцать одинаково одетых незнакомцев и внесли в квартиру двадцать четыре корзины с цветами. Ездил он и в командировки. Его дорожный чемодан был украшен множеством наклеек, однако названия городов всегда были тщательно зачеркнуты…
Осторожно ступая, в комнату входит человек в черном смокинге и белых перчатках. Он катит перед собой тележку, заставленную тарелками, судками и наполненными бокалами.
— Кушать подано! — торжественно провозглашает он и удаляется.
Неслышно появившийся следом дворецкий включает видеомагнитофон и исчезает.
Рыльский снимает серебряные крышечки, нюхает пар.
— Акульих плавничков? — спрашивает он. — Маниоки? Воблы? Или, может быть, запеченное ласточкино гнездо?
В это время одна из лампочек на вмонтированной в стол панели (синяя) начинает мигать, и одновременно с ней тоненько пищит зуммер.
— Слушаю! — говорит Рыльский в микрофон.
— К вам некто Мухин, — слышится в гостевой чуть искаженный электроникой голос швейцара. — Документы в порядке, оружия при себе не имеет.
— Проси, — коротко приказывает Рыльский.
В комнату входит высокий худой человек с резкими чертами лица.
— Как жизнь? — поднимаясь навстречу гостю, спрашивает Рыльский.
— Поганая жизнь! — отвечает Мухин.
Мухину пятьдесят лет.
На нем шерстяная вязаная кофта, джинсы, на шее — яркий платок, в руке — чемоданчик.
Скориков никак не может отрешиться от всего того, что увидел в квартире Рыльского, и поэтому вряд ли замечает Мухина; Корытов цепко оглядывает пришедшего.
Скрестив на восточный манер длинные ноги, Мухин располагается на ковре, морщась, отпивает из бокала и, не морщась, съедает кусок лимона. У Мухина — большие и сильные руки рабочего человека, лицо — желтоватое (печень!), глаза — проницательные и усталые, с искоркой.
«Это — человек талантливый», — думает Корытов.
Неслышно ступая, дворецкий гасит экран видеомагнитофона, включает квадромузыку и исчезает. Рыльский и Мухин по очереди прикладываются к кальяну, Скориков и Корытов пьют кофе. Время для неспешной философской беседы. Корытов смотрит на Мухина.
— Я, собственно, пришел занять у тебя рублей двести, — обращается Мухин к Рыльскому. Присутствие Скорикова и Корытова нисколько его не смущает.
«Это — очень талантливый человек», — думает Корытов.
— Ты не вернул мне еще рубль двадцать семь копеек с последнего раза! — вскакивая на ножки, неожиданно визгливо кричит Рыльский и, перехватив удивленный взгляд Скорикова, с хохотом валится обратно на ковер. Он пошутил. Тут же Рыльский отдает распоряжение, и Мухин невозмутимо принимает конверт с деньгами из рук появившегося управляющего.
Мухин часто берет в долг у Рыльского, но деньги отдает всегда в срок и сполна. Так что за шуткой Рыльского нет намека на финансовую неаккуратность. Это просто шутка на ровном месте, от хорошего настроения.
— Опять — детишкам на молочишко? — не унимается Рыльский.
Мухин вздыхает.
У него двое детей. Мальчик и девочка.
По утрам они врываются в комнату Мухина.
— Па, а чего она? — показывая на сестру, кричит мальчик.
— А он чего? — отталкивая брата, кричит девочка.
У детей не складывается личная жизнь. Мальчику скоро тридцать, девочке — двадцать восемь.
Мухин вздыхает. Он не отвечает Рыльскому. Мухин смотрит на Корытова.
«Ровесник моему Федьке, — прикидывает Мухин. — Федька — бездарь, а этот — человек талантливый».
— Что же мы молчим? — суетится вокруг них Рыльский. — Что поскучнели?.. Может, пройдем на псарню, посмотрим борзых? Я приобрел недавно парочку интереснейших экземпляров. Умницы — таких только в цирке показывать! Я сейчас распоряжусь…
— Не надо борзых! — морщится Корытов.
«Это очень талантливый человек», — думает о Корытове Мухин.
Рыльский не унимается.
— А вы любите собак? — подкатывается он к раздавленному впечатлениями Скорикову. Скориков долго и часто кивает головой. Рыльский подхватывает юношу под руку, и они исчезают.
Мухин встает и вырубает квадромузыку. Он садится к роялю и играет. Под его пальцами рождается высокая, чистая и торжественная мелодия. Пауза. И вдруг слух режут какие-то мелкие, торопливые и даже немузыкальные звуки. Снова пауза. И вновь — мелодия, сильная, возвышенная, одухотворенная. Она нарастает, набирает силу, стремительно движется к своему апогею и… обрывается на самой высокой ноте.
— Что это? — неожиданно хриплым голосом спрашивает Корытов. — Кто это написал?
— Эта вещь еще не закончена, — осторожно опуская белую крышку «Стейнвея», говорит Мухин, — я не знаю, что дальше.
— Это… это… («Это — наша жизнь?» — хочет спросить Корытов, но не решается).
— Да, — спокойно отвечает Мухин.
Мухин преподает в консерватории. И еще он ведет хор в детском саду. В школе Мухин обучает подростков основам слесарного дела, на дому дает уроки математики и химии. Он не отказывается ни от какой работы: лудит, чинит, переписывает ноты, копает землю (в специальных перчатках — бережет руки!), печатает на пишущей машинке. Мухин содержит жену и двоих детей. Жене Мухина двадцать четыре года, и она не работает.
Корытов пересаживается ближе к Мухину. Морщась, они берут по бокалу с подноса и, не морщась, съедают по куску лимона.
— Временами я превращаюсь во льва, — вдруг признается Корытов.
— В жизни это иногда необходимо, — говорит Мухин. — Главное — никогда не расстраиваться!
Сам Мухин никогда не р а с с т р а и в а е т с я — не мельчит. Максимум того, что он может себе позволить, — это раздвоиться. Когда он чувствует, что не успевает — не успевает справиться со всей накопившейся работой, решить наболевшие семейные проблемы, воплотить то, что уже обдумано, — Мухин раздваивается. Один Мухин терпеливо воспитывает детей или у в е щ е в а е т жену (жена Мухина любит красивые вещи), другой в это же самое время разучивает с дошколятами новую песню композитора Шаинского, разгружает вагоны или принимает экзамены у абитуриентов.
— Вчера в восемь вечера видел тебя на озере, — сообщает, например, Мухину встретившийся знакомый. А через несколько минут другой знакомый говорит ему, что был вчера в восемь на мухинском выступлении в филармонии.
И то, и другое — правда.
Раздвоившийся Мухин не может иногда принять самостоятельно верного решения — все-таки силы распылены, — и тогда один Мухин звонит другому по телефону.
— С кем это ты там? — интересуется из соседней комнаты жена.
— Да так, сам с собой, — рассеянно отвечает Мухин и тут же, спохватившись, начинает плести, что звонит ему сейчас старинный приятель Андрей Мурай, известный, кстати, поэт-пародист, ужасно смешно пишет…
Разумеется, об исключительной способности Мухина никто не знает. И только жена, смутно чувствуя что-то, говорит иногда настораживающие слова о какой-то мухинской «половинчатости».
Сегодня Мухин пока не раздваивался — в этом не было необходимости.
«Передо мной — цельный человек», — думает о Мухине Корытов.
В комнату возвращаются Скориков и Рыльский. Раздавленный впечатлениями Скориков что-то невнятно бормочет.
— Неужели вы прыгаете дома со старым парашютом? — удивляется Рыльский. — Я уступлю вам свой парашют, абсолютно новый, ни разу не надеванный.
Мухин ест кусок лимона и морщится.
— Ложись! — вдруг истошно кричит Рыльский и с мгновенно побелевшим лицом ничком бросается на пол, успевая прикрыть руками голову.
Через открытое окно в комнату влетает молоток и, никого не задев, беззвучно тонет в толстом ковре.
— Опять Птурский? — вяло интересуется Мухин.
— Кто же еще? — поднимаясь и поднимая молоток, говорит Рыльский. Он подходит к окну и выкидывает молоток обратно. — По два раза в день наловчился.
Скориков и Корытов удивленно смотрят на Рыльского.
— Пенсионер у нас во дворе, — объясняет тот, — бывший чемпион, метатель молота. Сейчас силы уже, слава богу, не те, а без любимого увлечения не может, вот и кидает молоток.
— Однако, друг мой, у тебя становится опасно! — решительно заявляет Мухин. Он встает, потягивается, хрустя костями. — Есть у меня один знакомый — Лампадьев. Можно двинуть к нему. Но предупреждаю: живет на краю города.
— Вот и отлично! — радуется Рыльский. — Поедем на лошадях… Сейчас велю камердинеру подать костюмы для верховой езды…
— Пусть вызовут машину, — мягко просит Мухин и поднимает с пола свой чемоданчик.
Солнце зашло. На смену зною опустилась вечерняя прохлада. Полчаса езды на роскошном лимузине — и вот они уже у дома Лампадьева. Дом деревянный, большой приусадебный участок. Хозяин открывает им калитку.
— Как жизнь? — спрашивает у Лампадьева Мухин.
— Жизнь — отличная! — отвечает Лампадьев.
Лампадьеву шестьдесят лет.
Это крепкий, румяный человек с аккуратно зачесанными седыми волосами и проницательными глазами-щелочками под широкими кустистыми бровями. Он стоит у высокой, обитой железом калитки и внимательно разглядывает гостей. В руках у него двустволка.
— Ты, кажется, новую пару канареек приобрел? — спрашивает Лампадьева Мухин. — Покажи их нам. Да и остальных тоже.
Лампадьев переминается с ноги на ногу, пощелкивает затвором.
— Это мои друзья… ручаюсь, — шепчет ему на ухо Мухин.
— Ладно, — решается Лампадьев, — сейчас, только собак запру.
Они проходят на участок. Участок большой. Везде — колючая проволока. За ней — грядки, теплицы. На грядках — помидоры.
— С дорожки не сходить! — резко командует Лампадьев. Скориков вздрагивает, Рыльский хватается за сердце, да и остальным мужчинам явно не по себе. В грядках натыканы таблички. «Осторожно — мины!» — выведено на них по трафарету.
— Мальчишки вокруг — сущие бандиты! — сквозь зубы цедит Лампадьев. — Это вынужденная мера…
Они минуют сторожевую вышку с прожектором, бункер (там хранятся уже собранные помидоры) и входят в добротный двухэтажный дом с узкими окнами-бойницами. Можно перевести дух.
Канарейки у Лампадьева замечательные. У них в доме отдельная комната. Все птицы очень крупные и здоровые. Они чинно сидят в клетках и сыто посматривают на вошедших.
— Ах вы, мои ласточки! — умиляется им Лампадьев. — Ну-ка спойте нам песенку! — Но канарейки молчат.
— Не знаю, что и делать, — жалуется Лампадьев, — я им каждый день пластинку с канареечным пением ставлю, а они все равно не поют.
— Помнится, ты рассказывал, что они у тебя помидоры едят? — спрашивает Мухин.
— Едят, едят! — веселеет Лампадьев. — У меня такие помидоры, что даже канарейки едят… Ну ладно, пойдемте в горницу!
Лампадьев — первый год на пенсии. Начинал он свою трудовую деятельность на заводе. Завод был небольшой и выпускал фарфоровых слоников и копилки для монет. Лампадьев освоил обе специальности. Работу на производстве Лампадьев долго и успешно совмещал с учебой, а потом, получив диплом, и сам стал преподавать в вузе неточные науки. Говорили, что экзамен сдать ему невозможно. Видимо, это все-таки было преувеличением, так как большинство студентов вуз все-таки заканчивали. Жена Лампадьева жила с ним, пока не подросли оба сына. Когда же они выросли и уехали в другие города, она собрала свои вещи в узелок и ушла. Лампадьев оформил все необходимые по разводу формальности и пригласил одну из своих студенток пересдать экзамен у него дома. Студентка была крепкая, широкая в кости и пригодная для труда по дому и на приусадебном участке. Не смея поднять глаза на преподавателя, она что-то беспомощно лепетала. Лампадьев встал, запер дверь на два оборота ключа и плотно задернул занавески на окнах. «Паспорт у тебя с собой?» — спросил он у нее через час. Паспорт оказался в сумочке. Они вышли из дома, сели в автобус, доехали до ЗАГСа и зарегистрировали свои отношения. «Жаль, бидончика не взяли, — сказал на обратном пути Лампадьев, — могли бы заодно керосина купить…»
Мужчины сидят за столом в просторной, чисто убранной комнате. Перед ними — миска с помидорами (чуть перезрелыми), шматок сала (Лампадьев недавно приговорил кабанчика), вдоволь меду (у Лампадьева — небольшая пасека). В центре стола — высокая, доверху наполненная оплетенная бутыль (за домом у Лампадьева — артезианский источник).
— Фотографии, что ли, вам показать? — спрашивает Лампадьев.
— Конечно, конечно, покажите! — хором отзываются мужчины.
Лампадьев достает из большого кованого сундука большой кованый альбом.
— Вот, — протягивает он карточку, — смотрите. Моя матка.
Мужчины почтительно склоняются над фотографией и тут же недоуменно переглядываются. На фотографии очень крупно заснята пчела.
— Умница она, — не замечая замешательства гостей, говорит Лампадьев, — царица всей пчелиной семьи. А вот, — протягивает он другое фото, — Ферапонт, уродился у меня пять лет назад. Три килограмма шестьсот граммов весил… Фаддей и Фемистокл — прошлого года, эти — по два с половиной потянули.
Уже не удивляясь, мужчины рассматривают цветные изображения чудовищных помидоров рядом с крошечной (для сравнения) спичечной коробкой. Далее следуют художественно выполненные фотопортреты кабанчика (покойного), коровы с теленком, сестер-овечек, семьи волкодавов и, конечно же, всех канареек по очереди. Лицо Лампадьева мягчает, и он без разбора пускает по кругу все новые фотографии.
— А это кто? — вдруг спрашивает Корытов. В руке у него изображение немолодой бедно одетой усталой женщины с двумя грустными ребятишками на коленях. Ребятишки очень похожи на Лампадьева — можно было и не спрашивать.
— Отдайте! — вырывает у Корытова из рук фотографию Лампадьев.
Гости чувствуют себя неловко.
— Ну, мы пойдем, пожалуй, — говорит за всех Мухин, — спасибо тебе, Иероним. Пора и честь знать.
— Погодите. — Лампадьев о чем-то размышляет. Сегодня ему что-то не хочется оставаться в этой комнате одному. — Тут неподалеку человек один забавный проживает — Глузмант фамилия. Спать ложится аж под утро — все бессонницей мается. Гостей любит. Можно к нему двинуть.
«Конечно, двинем!» — радостно думает Скориков. Ему хочется, чтобы этот полный впечатлений день не кончался.
«Можно и двинуть», — думает Корытов.
Согласен и Рыльский. И только Мухин мнется. Ему тоже интересно пойти к незнакомому Глузманту, но ведь дома ждут жена и дети. Что ж, выход из положения у Мухина имеется.
— Подождите меня, — просит он и, подхватив чемоданчик, быстро выходит. В сенях Мухин торопливо вынимает из чемоданчика шерстяную вязаную кофту, джинсы, яркий шейный платок — все точь-в-точь как на нем. Несколько натренированных движений — и Мухин раздваивается. Один Мухин (чуточку побледневший, но в темных сенях этого не видно) стоит одетый, другой (тоже бледный) — голый и поеживается от вечерней прохлады.
— Ну что же ты? — говорит одетый Мухин голому. — Быстрей одевайся. Поедешь домой!
— А почему опять я? — не соглашается голый. — Я тоже хочу к Глузманту!
— Господи! — восклицает первый Мухин. — Какая разница! Хочешь — езжай к Глузманту ты!
Первый помогает второму повязать платок, и один из Мухиных (какой — уже неизвестно) неслышно выскальзывает наружу.
— Ну, я готов, — говорит Мухин, появляясь в комнате. Голос у него стал потише — оно и понятно.
Все поднимаются и идут к выходу, но сталкиваются в дверях с молодой женщиной в большом каштановом парике. В руках у нее пустые корзины. Это жена Лампадьева, та самая, что так успешно сдала когда-то экзамен, а теперь целыми днями торгует на рынке помидорами.
— Мухина на улице сейчас встретила, — говорит она мужу и тут же осекается, видя Мухина среди гостей.
— Сегодня ты дежуришь на участке! — бросает ей Лампадьев. — Я ухожу. Не забудь включить прожектор.
Мужчины гуськом выбираются на сельскую улицу. Уже довольно темно, но кое-где горят фонари. Корытов вынимает из сетки смятый пиджак и надевает его. Идти им недалеко — к первому же кирпичному городской постройки дому.
Лампадьев звонит в одну из квартир первого этажа, и вот они уже у Глузманта.
— Как жизнь? — кричит ему в ухо Лампадьев.
— Что ты кричишь? — удивляется Глузмант. — Я же не глухой!
Глузманту семьдесят лет.
Он одет в потертую вельветовую куртку и полосатые пижамные штаны. Глузмант опирается на палку. У него гладкая блестящая лысина, обрамленная венчиком седых волос, мягкий взгляд больших карих глаз и привычка не отрываясь смотреть в глаза собеседнику.
Глузмант рад гостям. Он по очереди жмет всем руки, пытливо оглядывает каждого.
— Чай, — говорит Глузмант, — мы сейчас будем пить чай!
Гости впритирку рассаживаются на небольшой кухне. Глузмант торопливо убирает со стола обрезки материи, большие портновские ножницы, утюг, какую-то незаконченную выкройку. Взамен них появляется вазочка с диабетическим печеньем, баночка с вареньем на ксилите, блюдце с творогом.
— Иголки все убрали? — прищурившись, спрашивает Глузманта Лампадьев.
— Иголки? — переспрашивает Глузмант и тут же отпускает необычайно остроумную шутку про иголки.
Гости весело смеются и тянутся к старинным чашкам. Быть может, кто-то из них предпочитает чай покрепче, но вполне можно пить и такой. Дело не в чае.
— Это — изумительный портной! — говорит о Глузманте Лампадьев, схлебывая горячую жидкость с блюдца. Глузмант машет на Лампадьева руками, но тот продолжает тему.
— Моисей Потапович, — обращается Лампадьев к хозяину, — я давеча у вашего дома автомобиль приметил с французским номером. Никак, опять к вам Диор приезжал?
— Опять, опять! — кивает Глузмант. — Который раз уже приезжает. «Как, — спрашивает, — вы такую уникальную строчку на брюках делаете? У меня не получается». — «Очень просто, Кристиан, — отвечаю, — вот посмотри». Ну и показал… А что мне — жалко?
Гости весело переглядываются, а Глузмант вдруг издает какое-то напевное восклицание, вскакивает и быстро семенит к холодильнику.
— Ай, как я мог забыть? Он столько привез, а мне — нельзя. Пропадет, испортится! — И Глузмант начинает передавать на стол коробки и банки с яркими иностранными наклейками.
— «Лягушачьи лапки в бургундском», «Омары в прованском масле», «Спаржа консервированная», — переводит Скориков, — «Лак для волос», «Новейшее средство от москитов», «Пилюли для мужчин»…
Гости смеются до слез. Вместе с ними смеется хозяин.
— А телефончик Диора не дадите? — не выдерживает Скориков.
— Как не дать, как не дать, дам, конечно. — И Глузмант достает из кармана пижамных штанов записную книжку и перелистывает ее. — Так… Дианчук… Дибуновский… магазин «Диета»… Дорфман… Ага, вот Диор. 226—73—48.
Скориков нервно вскакивает и тянется к телефону, но Глузмант его останавливает.
— Это не здесь… Это у него в Париже телефон такой. А в Париж, молодой человек, лучше звонить из своей квартиры. Достойный человек всегда звонит в Париж из своей квартиры. — И Глузмант подмигивает гостям.
Все, кроме Скорикова, громко смеются.
— Жену не разбудим? — спохватывается Лампадьев.
— Не разбудим, не разбудим, — машет рукой Глузмант, — она уехала проведать детей.
— А как они? — интересуется Лампадьев. — Пишут?
— Пишут, пишут, — трясет головой Глузмант. — Старший — уже докторскую, а младший — все еще кандидатскую.
Гости улыбаются. «Какой милый старик», — думают они.
«Не унывает, как мой дедушка!» — подмечает Скориков (телефон Диора он, конечно же, накрепко запомнил).
«Вот о ком бы написать роман», — размышляет Корытов.
«С удовольствием взял бы его к себе в штат», — прикидывает Рыльский.
«У этого человека можно поучиться», — делает вывод Мухин.
— Сколько лет его знаю — не меняется! — говорит Лампадьев, осторожно дотрагиваясь до Глузманта. — Все такой же!
— А почему я должен меняться? — искренне удивляется Глузмант. — Человеку нужно всегда оставаться самим собой!
— Но это мало кому удается, — вступает в разговор Корытов, и его кивком поддерживает Мухин.
— Снимайте пиджак! — неожиданно командует Корытову Глузмант. — У меня еще утюг горячий.
Корытов вяло сопротивляется, но Глузмант уже завладел пиджаком и расправляет его на гладильной доске.
— Давайте я вам одну историю расскажу, — предлагает Глузмант. — Давно ж это было. Жили три человека: Лебедев, Раков и этот… как его… Щукин. Лебедев — возвышенная натура, поэт, Раков — вполне земной, а Щукин — проныра, работал по снабжению…
Глузмант равномерно водит утюгом, рассказывает долго, медленно, убаюкивающе. В окно кухни краешком заглядывает луна. Давно уже похрапывает Рыльский, клюют носами Мухин и Лампадьев, с усилием держит глаза открытыми Корытов, и даже Скорикову кажется, что голос Глузманта доносится откуда-то издалека, то пропадая, то снова появляясь.
— Вот так, — резюмирует уже Глузмант. — Всегда нужно оставаться самим собой!.. А вот другая история. Пришел однажды комар сдавать анализ крови…
Но закончить эту историю Глузманту уже не удается. Со стороны участка Лампадьева раздается мощный взрыв, стекла на окнах и склянки на столе жалобно звенят.
«Мины!» — мгновенно вспоминают все грозные таблички.
«МИНЫ! МИНЫ! МИНЫ!» — стучит у всех в мозгу.
Первыми выскакивают на улицу и несутся к дому Лампадьева Скориков и Корытов. За ними чуть медленнее бежит Мухин. Рыльский идет быстрым шагом, пожимая плечами и явно сомневаясь, стоит ли идти вообще. За ним, часто перебирая палкой, семенит Глузмант. Последним идет Лампадьев. Он делает какие-то знаки и что-то кричит, но его никто не видит и не слышит.
Вот и участок Лампадьева. Нет, здесь все спокойно. Жена Лампадьева приветливо машет им с вышки, не забывая при этом равномерно водить лучом прожектора по грядкам. Таблички «Мины» по-прежнему незыблемы… Мужчины переводят дух.
— Да что вы, что вы, — смущенно говорит Лампадьев. — Мины-то у меня, скажу по секрету, учебные. Чтобы попугать, и все.
— Но громыхнуло-то на самом деле! — беспокоятся все.
— Где громыхнуло-то?
Мужчины озираются по сторонам. В неверном свете редких фонарей глазастый Скориков замечает какое-то движение. Мужчины спешат туда. В самом конце улицы — футбольное поле, у его кромки толпа.
— Разойдитесь, разойдитесь, — уговаривает толпу милиционер. — Это просто у футболистов мяч лопнул. Все будет в порядке — за резиновым клеем уже пошли…
— Надо же! — удивляются наши герои. — Футбол ночью!
— А что, может, и мы сыграем? — неожиданно предлагает Корытов.
И вот уже они все на поле.
Глузмант сидит на скамейке и отчаянно болеет за своих недавних гостей. Мимо него с отремонтированным мячом проносится Скориков, похожий сейчас на знаменитого футболиста Степанова.
— Как жизнь? — успевает он на ходу крикнуть Глузманту.
— Жизнь? — переспрашивает Глузмант. — Жизнь продолжается…
— Где вы родились живете и работаете (село, город, область)?
— Родился, живу и работаю в Ленинграде в области сатиры и юмора.
— А чем отличается юмор от сатиры?
— Юмор смеется над тем, кто упал, а сатира — над тем, кто толкнул.
Поезд остановился прямо в тоннеле. Причем первый вагон уже выходил из тоннеля, а последний еще не вошел.
Неожиданная остановка огорчила всех, кроме пассажира из последнего вагона. И не потому, что в его вагоне было светлей, чем в других, а потому, что недалеко от тоннеля жил его отец. Каждый отпуск проезжал пассажир через этот тоннель, но отца не видел уже много лет, так как остановки здесь поезд не делал.
Пассажир высунулся из окошка и окликнул проводника, который разгуливал вдоль поезда:
— Что случилось?
— Да при выходе из тоннеля рельс лопнул.
— А скоро поедем?
— Да не раньше, чем через четыре часа, — сказал проводник и двинулся обратно, на другой конец тоннеля.
Прямо напротив последнего вагона находилась телефонная будка. Пассажир сошел с поезда и позвонил отцу. Ему ответили, что отец на работе, и дали номер рабочего телефона. Пассажир позвонил на работу.
— Сынок?! — почему-то сразу узнал его отец.
— Я, батя! На целых четыре часа.
— Какая жалость! — расстроился отец. — У меня до конца работы как раз четыре часа.
— А нельзя отпроситься?
— Нельзя, — ответил отец. — Работа срочная. Ну да я что-нибудь соображу.
Пассажир повесил трубку. Проводник как раз возвращался из тоннеля.
— Едем через два часа, — объявил он.
— Как — через два?! — ахнул пассажир. — Вы же обещали: через четыре!
— Так ремонтник думал: за четыре отремонтирует, — а теперь говорит: за два, — объяснил проводник и двинулся обратно, на другой конец тоннеля. Пассажир бросился к телефону:
— Отец! Тут, понимаешь, такое дело: не четыре часа у меня, а два!
— Какая досада! — огорчился отец. — Ну да ничего, поднажму маленько, — может, за час управлюсь.
Пассажир повесил трубку. Из тоннеля, насвистывая, вышел проводник:
— Такой ремонтник попался хороший! За час, говорит, сделаю!
Пассажир бросился к телефону:
— Отец! Извиняй! Не два часа у меня, а час!
— Вот незадача-то! — приуныл отец. — В полчаса я, конечно, не уложусь.
Пассажир повесил трубку. Из тоннеля как раз возвращался проводник:
— Ну, анекдот! Там работы, оказывается, на полчаса.
— Что ж он голову-то морочит?! — закричал пассажир и бросился к телефону. — Отец! А за десять минут не сделаешь?
— Сделаю, сынок! Костьми лягу, но сделаю!
Пассажир повесил трубку. Из тоннеля, играя прутиком, вышел проводник:
— Ну и трепач этот ремонтник! «Столько работы, столько работы!» А там делов-то на десять минут.
— Вот негодяй! — прошептал пассажир и набрал номер. — Отец, слышь? Ничего у нас не выйдет. Там негодяй один обещал стоянку четыре часа, а теперь говорит: десять минут.
— Действительно — негодяй, — согласился отец. — Ну да не отчаивайся: сейчас кончу!
— Все по вагонам! — донесся из тоннеля голос проводника.
— Прощай, отец! — крикнул пассажир. — Не дали нам с тобой встретиться!
— Погоди, сынок! — шумно дыша, закричал отец. — Я уже освободился! Не вешай трубку!
Но пассажир уже вскочил в вагон.
При выезде из тоннеля он заметил будку путевого обходчика, а в ее окне — старика. Он вытирал кепкой мокрое лицо и радостно кричал в телефонную трубку:
— Освободился я, сынок! Освободился!
Каждое слово Пушкина наполнено глубочайшим смыслом. Взять хотя бы диалог Онегина с князем:
На первый взгляд — обычный разговор. Повстречав Татьяну в свете, Онегин справляется о ней у князя, который отвечает, что это его жена. Вот как будто и все содержание данной сцены. Но присмотримся к авторскому тексту внимательней.
Встретив Татьяну, Онегин не хочет верить, что это та самая Татьяна, и спрашивает у своего знакомого князя, кто там беседует с испанским послом:
Онегин боится спросить у самого посла. Он и к князю обращается не прямо в лоб: «Что там за барышня?» — а спрашивает как бы невзначай:
Но князь с удивлением смотрит на Онегина:
Однако вскоре догадывается, что Онегин просто давно не был в свете, и хочет представить его:
Но Онегин жаждет большего. Ему не терпится узнать, кто ж она, эта девушка. И он спрашивает:
И князь объясняет, что это не девушка, а его, княжеская, жена. Ему нечего скрывать от Онегина, и он прямо говорит: «Моя жена». Подтверждение этому мы находим в творчестве самого писателя:
напечатано у А. Пушкина.
Можно представить себе, как был удивлен Онегин: ведь он не знал этого ране. Он и князю говорит: дескать, вы женаты, ране я этого не знал. Мы читаем у Пушкина:
Видите, как удивлен Онегин: еще бы, — не знал этого ране. И тут, естественно, напрашивается вопрос: давно ли? Пушкин так и пишет:
И князь отвечает, что давно — порядка двух лет. У Александра Сергеевича это звучит примерно так:
А в целом получается следующее:
То есть где-то месяца 23. Конечно, можно было бы округлить и сказать: 2 года, — но автор предельно точен:
Однако и этого мало страдающему Онегину. Он хочет знать всю правду: на ком?
языком Онегина спрашивает поэт.
И сам же отвечает: на Лариной.
повторяет князь.
Татьяне:
говорит Онегин.
Ты ей знаком:
Я им сосед:
И князь верит Онегину, что Онегин — просто сосед. А Онегин верит, что князь — это князь, а Татьяна — Татьяна. Ибо не верить слову Пушкина нельзя. Пушкин всегда держал свое слово!
День заведующего родильным отделением доктора Колесникова начался как обычно — с телефонного звонка акушерки.
Она сообщала, что роды минувшей ночью закончились успешно, план был перевыполнен, все экземпляры вели себя хорошо — согласно инструкции для родильных домов. Только один новорожденный отличался, по словам акушерки, нестандартным поведением.
Доктор Колесников повесил трубку и задумался. Не доверять акушерке не было никаких оснований. Он знал ее как честного и опытного работника, не имевшего даже собственных детей.
Похоже, что случай был действительно уникальным. «Может быть, даже удастся тиснуть куда-нибудь статейку», — подумал Колесников и, не позавтракав, схватил портфель и выскочил на улицу.
В первый автобус он не попал по известной причине. Второй автобус шел в парк. И только третий согласился его принять, хотя и наполовину.
«А статью можно будет начать так: «Дни тянутся медленно, а годы летят быстро», — размышлял Колесников. — Или по-другому: «Как все-таки люди непостоянны: то они рождаются, то умирают!»
Едва Колесников просочился вглубь автобуса, как водитель объявил:
— Следующая остановка — роддом. Не забывайте уступать места пассажирам с детьми.
Автобус в муках выбросил Колесникова из своего чрева, и Колесников помчался в кабинет главврача.
Однако главврач тоже опаздывал. Колесников взял со стола свежий номер журнала «Занимательная хирургия», но муху убить не успел: пришел главный и начал летучку.
Через несколько часов летучка неожиданно кончилась, и Колесников помчался в столовую, чтобы перехватить какое-нибудь хачапури. Как парусники, проплывали у него перед глазами ценники над тарелками с блюдами: «Пучит хари», «Тревожный сырок», «Минтай предупреждает»…
В голове у него помутилось. «Первые признаки голода и усталости, — определил про себя Колесников. — Это, наверно, только у нас: пока доберешься до работы, устаешь так, что на работе уже только отдыхаешь».
— Когда халат поменяете? — подскочила к нему сестра-хозяйка. — Я же сегодня на пенсию ухожу.
Колесников вспомнил о том, как быстро проходит молодость и незаметно подкрадывается старость. Но поменять халат все равно не успел: сестра-хозяйка ушла на пенсию.
Заняв очередь в столовой, Колесников стрелой помчался на свое отделение. В коридоре его поймал редактор стенгазеты «Советский новорожденный» и строго спросил, будет ли он брать праздничные наборы.
— Некогда, дорогой! — крикнул Колесников.
— Так ведь рядом дают, — сказал редактор. — В перевязочной.
Но Колесников уже пулей летел к себе.
Парадный вход в родильное отделение был закрыт: пожарные отрабатывали эвакуацию рожениц. В качестве рожениц были задействованы все гардеробщицы, два кочегара и несколько свободных больных с реанимационного отделения.
Пришлось обегать через двор. Там на Колесникова набросился неизвестный пьяный с огромным букетом мужских цветов:
— Спасибо, доктор, за двойню!
Но цветы почему-то не отдавал, а все норовил вложить в карман Колесникову деньги — три рубля мелочью, очевидно, по рубль пятьдесят за ребенка.
«Не в деньгах счастье, — подумал Колесников. — Главное — работа и здоровье. Тогда и деньги придут».
И он ракетой помчался на свое отделение.
Здесь надо отметить, что работу свою Колесников любил. И если бы его среди ночи разбудили и спросили, в чем смысл жизни, он бы не задумываясь ответил: «Родился сам — помоги другому!»
На черной лестнице Колесникова прижал к стенке здоровенный хирург со скальпелем в руке и стал требовать деньги на подарок ко дню рождения старшего бухгалтера.
Колесников подумал, что жизнь — лучший подарок ко дню рождения, но выложил все деньги, какие у него были: три рубля мелочью.
К вечеру, совершенно обессиленный, Колесников наконец добрался до своего родного отделения. У входа он столкнулся с акушеркой.
— Ну как этот новорожденный? — тяжело дыша проговорил Колесников.
— Бреется, — ответила акушерка. — Через каждый час.
— А это что? — указал Колесников на тетрадь в ее руках.
— Его автобиография. И еще какие-то замечания по вашей заметке в прошлогоднем номере газеты «Акушерство и жизнь».
У дверей кабинета Колесникова уже толпились какие-то люди с блокнотами, разворачивались телекамеры. С трудом протиснувшись сквозь толпу, Колесников велел акушерке никого к нему не впускать и вошел в свой кабинет.
Навстречу ему из кресла устало поднялся новорожденный.
— Очень рад! — сказал он Колесникову и крепко пожал ему руку. — Много наслышан о вас. Присаживайтесь.
В это время по радио раздался голос известного политического обозревателя: «И в заключение, что сулит будущее рядовым гражданам?»
«Будущее не сулит рядовым гражданам ничего, — отвечал по радио новорожденный, — кроме хорошего. Политическая обстановка в мире упростится до предела…»
Новорожденный выключил радио.
— Прогнозы — вещь опасная, — сказал он. — Сейчас я уже жалею, что поторопился с выводами. Ну да ладно — дело прошлое.
Новорожденный снял очки и положил их на пачку аккуратно исписанных листков.
— Ваш труд? — спросил Колесников.
— Разве это труд? — усмехнулся в усы новорожденный. — Так, безделица. Сатирический роман «Отброшенные центрифугой».
— Вы Написали целый роман?! — ахнул Колесников.
— Ну что вы! — как бы извиняясь, ответил новорожденный. — Это лишь первый том. Второй я сжег. Сыроват.
Он закурил и придвинул пачку сигарет Колесникову.
— Знаете, милый доктор, когда я вспоминаю свое прошлое, я всегда задумываюсь: правильно ли я жил? Открыть новый вид энергии или новое измерение времени — дело немудреное. На моем месте так поступил бы каждый.
Он встал и распахнул окно.
— Какой чудесный закат, не правда ли, доктор? Сколько поколений его видело и сколько еще увидит! Техника становится совершенней, личность — гармоничней, но закат… — он отошел от окна. — Закат не нуждается в совершенстве. У вас есть еще время?
— Да, конечно! — воскликнул Колесников, но на всякий случай посмотрел на часы.
— Я хотел бы вам что-нибудь сыграть, — сказал новорожденный и взял скрипку. — Фуга ля-бемоль мажор. Вещь, правда, старая, юношеская. Да и пальцы у меня уже не те. Забыл, когда и играл-то в последний раз.
Мягкие нежные звуки наполнили комнату. Доктор сидел не шелохнувшись. Бледные лучи догорающего солнца освещали сгорбленную фигуру новорожденного и картину с изображением женщины в белом (а точнее, его акушерки), но без подписи, так как имени новорожденному дать еще не успели.
Казалось, не скрипка, а сама вечность стонет в предсмертных муках и из ее раны медленно течет время.
Колесников и не заметил, как музыка кончилась.
Новорожденный неподвижно сидел на стуле, опустив голову. Руки его со скрипкой лежали на коленях. Глаза были закрыты. Последний луч осветил седые виски, лоб, изрезанный глубокими морщинами, и, вспыхнув на прощание, угас…
— Как мало он прожил, — сморкаясь в платок, сказала акушерка Колесникову уже на лестнице.
— Главное — не сколько прожить, а как, — сказал Колесников.
Ночью акушерка неожиданно родила.
Она тут же позвонила доктору Колесникову.
— Кто? — закричал он в трубку.
— Кажется, девочка, — прошептала акушерка.
— Значит, тоже человек-однодневка?
— Почему вы так думаете?
— Но ведь вы же любили друг друга только один день.
— Да, но зато как!..
С какой стороны должен джентльмен идти от дамы, если дама не хочет идти с джентльменом?
Должен ли джентльмен предлагать даме сходить в театр только для того, чтобы побыть дома одному?
Должен ли джентльмен выплевывать арбузные косточки, если лицо дамы не прикрыто вуалью?
Может ли джентльмен предлагать даме свое сердце, если он перенес инфаркт?
Должен ли джентльмен делиться последним, что осталось у его дамы?
В какой руке должен джентльмен держать вилку, если в левой руке он держит котлету?
Должен ли джентльмен провожать даму, если дама идет с мужем?
Должен ли джентльмен обещать даме новую дубленку, если он взял у нее поносить старую?
Должен ли джентльмен уступать даме место, если место его занято?
Должен ли джентльмен брать деньги, если ему их не дают?
Должен ли джентльмен целовать даме руку, если в руках у дамы чемодан?
Должен ли джентльмен уступать даме место, если его место на скамье подсудимых?
Должен ли джентльмен помогать даме надеть пальто, если он уже не работает гардеробщиком?
Должен ли джентльмен пропускать даму вперед, если она у него просит лыжню?
Может ли джентльмен называть свою даму шикарной, если она на него все время шикает?
Должен ли джентльмен приглашать даму в ресторан, если он еще не выучил уроки?
Должен ли джентльмен приглашать даму на танец, если музыка слышна из соседнего дома?
Должен ли джентльмен дарить даме цветы, если жена дала ему деньги на картошку?
Может ли джентльмен бить даму козырным тузом?
Должен ли джентльмен заводить нового сына, если старый сын не слушается?
Должен ли джентльмен пропускать даму вперед, если двери закрыты?
Должен ли джентльмен приглашать даму на ужин, если ужин приготовила сама дама?
Должен ли джентльмен говорить правду, если никто его об этом не просит?
Должен ли джентльмен отдавать даме свою зарплату, если дама получает вдвое больше, чем джентльмен?
Должен ли джентльмен пожелать даме спокойной ночи, если спокойной ночи дама не желает?
Должен ли джентльмен снимать шляпу, если шляпа находится на голове другого джентльмена?
Должен ли джентльмен помогать даме выйти из автобуса, если дама хочет войти?
Должен ли джентльмен, если он взял в долг?
Если вы ответили на все вопросы, значит, вы — джентльмен, а если не на все, значит, вы — дама.
«Что день грядущий мне готовит?»
Если бы меня спросили: «Какую книгу взяли бы вы с собой в дальнюю дорогу?» — я бы, не задумываясь, ответил: «Мертвые души».
Широта охвата действительности сделала гоголевское творение бессмертным. Как Гоголь достиг этого? Богатством художественных средств. Что же это за художественные средства? Заглянем в творческую кухню писателя.
«День, кажется, был заключен порцией холодной телятины, бутылкою кислых щей и крепким сном во всю насосную завертку».
Что это? Художественная деталь. Вместо того чтобы заключить день хорошей, умной книгой, герой заключает его ужином и сном.
Диалог Гоголь строит на неуловимых переходах от мечты к действительности.
«— Поросенок есть? (мечтательно спрашивает Чичиков).
— Есть (возвращает его к действительности баба)».
Речь гоголевских героев остро приправлена юмором:
«Мне лягушку хоть сахаром облепи, не возьму ее в рот… — говорит Собакевич. — У меня не так. У меня когда свинина — всю свинью давай на стол, баранина — всего барана».
Не правда ли, сочная характеристика мелкопоместного дворянства!
Язык Гоголя музыкален. Откроем наугад любую страницу:
«Чичиков оглянулся и увидел, что на столе стояли уже грибки, пирожки, скородумки, шанишки, пряглы, блины, лепешки со всякими припеками: припекой с лучком, припекой с маком, припекой с творогом, припекой со снеточками».
Попробуйте эти «припеки» убрать — и фраза потеряет весь аромат, всю сладкозвучность.
Как сквозь сито просеивает Гоголь каждое слово, не надеясь на читателя, который проглотит все. Возьмите из поэмы любой кусок:
«Чичиков свернул три блина вместе и, обмакнувши их в растопленное масло, отправил в рот».
Вовсе не разжевывая, а лишь слегка намекая, пишет Гоголь.
Тонкий вкус не изменяет писателю и тогда, когда он говорит о господах, которые «на одной станции потребуют ветчины, на другой поросенка, на третьей ломоть осетра или… запеканную колбасу с луком».
Еще одна порция мягкой иронии!
Но когда, скованный цензурой, Гоголь ищет лазейку для разоблачения взяточничества, ирония его становится едкой и злой. С каких средств у полицеймейстера «белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, копченые языки и балыки?»
Да, любит Гоголь соленое… словцо!
С гневным сарказмом обрушивается он на помещика Петуха, заказавшего повару кулебяку. Как же приготовляется кулебяка?
«В один угол (кулебяки) положи… щеки осетра да вязигу, — указано в «Мертвых душах», — в другой запусти гречневой кашицы, да грибочков с лучком, да молок сладких, да мозгов».
Но в этом ли весь секрет приготовления кулебяки?
Нет. Надо, «чтобы с одного боку она… зарумянилась бы, а с другого пусти ее полегче, — советует Гоголь. — Да исподку-то… пропеки ее так, чтобы всю ее проняло… соком».
Гениальный сатирик знает, как подогреть интерес изголодавшихся по настоящей литературе читателей. И вот у них уже сам собой возникает вопрос: как подать готовое блюдо к столу? И Гоголь объясняет: «Обложи его раками да поджаренной маленькой рыбкой, да проложи фаршецом из снеточков, да подбавь мелкой сечки, хренку, да груздочков, да репушки, да морковки, да бобков, да нет ли еще там какого коренья».
Верный традициям реализма, не прошел Гоголь и мимо свиного сычуга. Но рецепта этого калорийного блюда, к сожалению, не оставил. Николай Васильевич понимал, что жиры сгорают не полностью и образуют ацетоновые тела, которые и приводят к диабетической коме. Вот почему, писатель-гуманист, он сжег рукопись!
Мы познакомились с творческой кухней Гоголя. «Мертвые души» стали для многих настольной книгой. Потому что в гоголевской поэме — богатейшая пища для ума! Читайте на здоровье!
Один человек перед тем, как лечь спать, всегда покрывал окно своей комнаты темной краской. А утром покрывал его голубой. Иногда он рисовал на окне солнце, а иногда — дождь. По праздникам он рисовал пьяниц. И в будни — тоже. Когда он чувствовал себя виноватым, он рисовал решетку и долго сидел угрюмый. А когда ему было скучно, рисовал дом, в окне которого одевалась молодая женщина.
Но чаще всего он рисовал автопортреты: он в шикарном автомобиле, он с автоматом идет вдоль границы, он уступает место старушке в автобусе.
Чтобы проявить свое благородство, он рисовал девушку, которую защищал от хулигана. Правда, кое-что в девушке напоминало манеру Тициана, но это уже детали.
Впрочем, он был женат. И когда у него родился сын, стал рисовать на окне самолеты, улетающие в жаркие страны.
Так прошла вся жизнь.
После его смерти сын решил узнать, что же там, за окном.
Он взял растворитель, скребок и слой за слоем стал снимать краску.
Мелькали лица. Пролетали самолеты. Подъезжали и отъезжали автомобили. Одевались и раздевались женщины. Утро сменялось ночью. Зима сменялась осенью. Ныряльщики выпрыгивали из воды на свои вышки. Лысины зарастали волосами. Разглаживались морщины. Деревья уходили в землю. Дождь поднимался к облакам. Пожары исчезали в головке спички, и дома возрождались из пепла.
Больные ломали ноги так, что они становились прямыми и стройными. Вратари не могли поймать мячи, которые вылетали из их ворот и со страшной силой били по лбам нападающих.
Пьяные трезвели с каждой рюмкой. Коровы вдаивали в себя молоко, кефир, сметану, масло, творог, сыр, мороженое и пятились на луг, чтобы выплюнуть траву.
Из бесформенной груды металла появлялись автомобили и разъезжались в разные стороны.
Ребенок приносил из школы двойку и бил ремнем отца. Отец давал ему подзатыльник, и ребенок быстро уменьшался и с криком «а-а-а!» прыгал в мать. На свадьбе родственники и знакомые растаскивали в стороны целующихся новобрачных и расхватывали свои подарки.
Жареная дичь взлетала со стола и стреляла патронами прямо в дула ружей.
Старушки уступали в автобусе место мужчинам. Мужчины уступали девушек хулиганам. Хулиганы ловили милиционеров и, схватив их под руки, вели в отделение.
Наконец сошел последний слой.
Сын глянул в окно…
Но там ничего не было…
Графоман — это человек, который ЛЮБИТ СЛОВА. Причем — все слова, какие только есть на белом свете. Это слова: дом, стул, дерево, машина, атмосфера, бабушка, песок, оруженосец, левша, утро, день, полдень, ветерок, сорочка, ярмарка, саго, сага, Форсайты, офсайды, стрептоцид, стрептококк, дыня, Дуня, женственность, волосатость, сутулость, верблюд, вермут, бифштекс, шлафрок, форшмак, шпицрутен, Шпицберген, просто шпиц, ливер, твист, Твен, маркшейдер, шариат, энтерит, адсорбент, бутолом, вагитан, гиперсол, галипот, гелофит, гуммигут, гваякол, гуанин, габион и гинецей. А также — глобулин, граммофон и графоман.
Графоман думает, что мастерство писателя зависит только от ПЕРЕСТАНОВКИ СЛОВ. Но от перестановки слов мастерство писателя как раз не зависит. Больше того, зависит писателя мастерство не от слов перестановки.
Графоман любит не только слова, но и творчество слов, иными словами — СЛОВОТВОРЧЕСТВО. Главенствующая любимость его словесно-творческих упражненств — это создаваемость впечатляемости творимости нечтостно удивляемостного и необычностногося.
Вместе с тем графоман ПЛОХО ЗНАЕТ ТОГО ЯЗЫКА, на котором ему писать. И даже в одной фразы делает по два, а то и по трое ошибок.
Графоман любит МЕЛОДИЮ ФРАЗЫ. Мелодия фразы его ослепляет. Его оглушает мелодия фразы. Мелодия фразы его усыпляет, хватает и кружит, и кружит и кружит, и кружит и кружит, и кружит и вертит.
Графоман часто ОСТРИТ, но всегда не к месту. Такова се ля ви графомана. Бьет ключом — и все не по тому месту.
Графоману НЕ ХВАТАЕТ МЫСЛЕЙ. Он хочет сказать что-нибудь умное, новенькое, но мыслей у него, к сожалению, не хватает. Как бы ни тужился графоман, а не хватает у него мыслей сказать что-нибудь новенькое, умное. Но он пишет, хотя мыслей у него не хватает. Пишет и пишет, пишет и пишет. Поставит точку. Отдохнет. И опять пишет и пишет, пишет и пишет, пишет и пишет.
Вершина графомании, словоблудия, языканедержания, борзописательства и крючкотворства — это ОСОЗНАНИЕ собственных крючкотворства, борзописательства, языканедержания, словоблудия и графомании и даже ПИСАНИЕ о собственных графомании, словоблудии, языканедержании, борзописательстве и крючкотворстве, но НЕВОЗМОЖНОСТЬ ИСКОРЕНИТЬ эти крючкотворство, борзописательство, языканедержание, словоблудие и графоманию!
Я одинок и живу в однокомнатной квартире. Совершенно один. Квартирка маленькая, но места много, потому что тете нужен простор.
Женщина она крупная, а чтобы было еще просторней, врач посадил ее на бессолевую и безводную диету. И весь день она не ест соли и не запивает ее водой. И весь день ей не спится. И только перед сном она засыпает в свой рот соли.
Бабушка от хруста чужих зубов просыпается и кричит из чемодана, что ей мешают читать.
А вот свекру на полу не спится. Ему, видите ли, холодно на линолеуме. И теперь он спит под линолеумом. На голой плите. Правда, утром линолеум приходится снова наклеивать на пол, а вечером снова отлеплять. И пока свекор с шурином укладываются, мы с братом держим на руках шкаф. Осторожно, чтобы не разбудить бабушку.
В сервант ведь ее не положишь: дядя изнутри зажал стекло и не дает открывать.
Зато у тещи самый глубокий сон: она спит в ванне. И просыпается только тогда, когда хочет глотнуть воздуху.
Что касается моей жены, то она почему-то любит спать на всем чистом. И перед сном всегда трясет свой половичок. Трясет она его обычно на кухне и до тех пор, пока полностью не вытряхнет из него бабушку.
А вот молодоженам на вешалке не спится: шубы срываются с крючков — и молодые дружно бьются о полочку для обуви. Тогда из-под полочки вылезает бабушка и сворачивается клубком у двери, хотя дверь подарили не ей. Ей подарили диван за три рубля. Отличный диванчик: раскладывается раз в год и намертво, но в квартирке не умещается, и мы его за это ставим к стенке. На попа. Попу все равно: он у нас живет проездом — из кладовки на балкон. А утюжить рясу он наловчился, не снимая с себя.
Одно неудобство в моей квартирке — неудобно посещать санузел. Потому что холодильник в санузле хотя и широкий, но узкий, и каждый раз ударяешься головой о дедушкины пятки. Правда, утром дедушка тотчас забирает пятки к себе в холодильник, но свешивается вниз головой. И надо с вечера оставлять дедушке записку, в каком он положении. А то, проснувшись, он думает, что лежит нормально, и встает головой в суп.
Суп сразу скисает, поскольку дедушка красит бороду. И мы выливаем его кошке.
Кошка живет в банке из-под соленых огурцов. И просыпается только перед обедом, когда мы вилкой шарим по банке, чтобы наткнуть огурец.
Ровно в полночь дверца в часах с кукушкой распахивается — и оттуда выскакивает бабушка. Голыми седыми руками хватает огурец и кричит на всю квартиру, что пора спать. Все просыпаются и принимают снотворное. Если его еще не склевала канарейка.
Канарейке было тесно в одной клетке с дочкой моей жены по материнской линии, и мы переселили канарейку в лампочку. Это тоже под потолком. И теперь по вечерам, когда мы включаем свет, канарейка жалобно поет. Настоящая светомузыка!
Вот, пожалуй, и все жильцы моей квартирки. Только почему мне так не хочется просыпаться?
Современная медицина располагает мощным арсеналом лекарственных препаратов. Однако есть еще такие больные, которые с недоверием относятся к лекарствам и, в частности, к такому безобидному, как АНАЛЬГИН.
Возьмем простой случай. Вы едете в трамвае. У вас возникло легкое головокружение. Как снять его? Конечно же — анальгином. Проглотите полтаблетки и запейте стаканом воды. Анальгин хорошо растворяется, быстро всасывается. Правда, может возникнуть побочный эффект — раздражение кожных тканей.
В этом случае на раздраженный участок кожи следует нанести тонкий слой тетрациклиновой мази. ТЕТРАЦИКЛИН совершенно безвреден, хотя и вызывает на теле больного зуд.
Но это не опасно. Достаточно принять несколько таблеток ПРЕДНИЗОЛОНА — и зуд исчезнет. Правда, может развиться сахарный диабет.
Но и это не страшно. На помощь нам всегда придет верный друг ИНСУЛИН. Однако при первом появлении у больного судорог лечение лучше прекратить, так как дальнейший прием лекарства ведет к снижению сердечной деятельности и гипогликемическому шоку с потерей сознания.
И здесь нам уже не обойтись без МЕРКУЗАЛА. Раствор следует вводить в верхний наружный квадрат любой ягодицы. Не пугайтесь, если у больного появится проливной пот, сильная слабость, быстрое развитие ртутной интоксикации, тяжелые поражения почек.
Эффективный препарат КАНАМИЦИН не только полностью излечивает эту болезнь, но и предупреждает гнойные осложнения, возникающие после хирургических вмешательств. Не имеет он и побочных явлений. Иногда только отмечаются аллергические реакции, нарушение функций печени, неврит слухового нерва (правда, с необратимой потерей слуха).
Чтобы снять хотя бы резкие боли, достаточно ввести под кожу, в желудок, внутривенно и внутримышечно ПРОМЕДОЛ, который приводит к чувству опьянения, из-за чего, собственно, у больного и развивается нездоровое пристрастие к этому алкогольному препарату.
Алкоголизм легко излечим, если вовремя применить ТЕТРАЭТИЛТИУРАМДИСУЛЬФИД, который не имеет абсолютно никаких побочных эффектов, кроме желтухи, цианоза, остановки дыхания, эпилептиформных припадков и острого галлюцинаторного синдрома, ведущего к параноидальному с переходами в шизофреноподобный.
Но больного еще можно спасти, если всыпать ему в пищу несколько кристаллов БРИТАНСКОГО АНТИЛЮИЗИТА, который, прекрасно соединяясь с вышепринятыми лекарствами, быстро приводит нижележащего больного в состояние гепатолентикулярной дегенерации, выйти из которой практически невозможно. В лучшем случае возникает мышечная дистрофия, рожистое воспаление, дрожательный паралич; иногда — развитие грибковой флоры, гнездная плешивость, опоясывающий лишай; крайне редко — мерцательная аритмия, карликовость, рассеянный склероз; почти никогда — красная волчанка, экзема прямой кишки, появление лунообразного лица; в подавляющем большинстве случаев — смерть.
Но с покойником еще можно работать, пока он теплый. Главное — принимать лекарства только по назначению врача!
Вонтамбург конца стонадцатого века. Задворк центринца де Надвсяма. Центринц празднует день яркания своей своячери центрицессы Альмивии. Альмивия пивакает о том, что этот день — самый брильёзный день в ее движности.
Вместе с Альмивией гудякает весь сбормот. Не гудякает только стёртая трюха центринца де Надвсяма — заглохая Шлямба.
Ц е н т р и н ц д е Н а д в с я м
З а г л о х а я Ш л я м б а
Но центринц ее уже не чучухает. Он прудлиняет праздновать день яркания центрицессы Альмивии.
Вдруг разтрескается жваткий бамс! Это прикандычил злопукий барбун Кривчак. Своими мергапанными кочерягами он хапециет центрицессу Альмивию и ушваркивает ее в свое подпадунье. Все ошумлены.
Жмачное подпадунье Кривчака. Он пытается облюлить Альмивию. Припаргует ей развисюльные дарцупаги и разутряпистые махамотки. Но Альмивия не желает промухлять свою люлюку на все эти блеснующие звяки. Начинаются кривчаковские тряски.
Задворк центринца де Надвсяма.
Но никто не бумкает, как шмаргнуть пресосную центрицессу от злопукой кобяки.
Тут из толпы масявок выхляпывает замхатый Маклохий.
М а к л о х и й
М а с я в к и
М а к л о х и й. Вот мой чекрыж!
Все ошумлены.
Хабура Маклохия. Он точит свой верный трампас и пивакает о том, как ухайдукает Кривчака.
Жмачное подпадунье Кривчака.
Кривчак дрободунькает: он чучухает, что Маклохий к нему цуцокает верхом на коберуле. Вдруг разтрескается жваткий бамс! Это Маклохий сцуцокался вниз со своей коберули и разблиндал себе весь нюхамыльник.
М а к л о х и й
К р и в ч а к. Ладно, выхляпну. Только не урякай так в мое чучухо!
Драй Маклохия с Кривчаком. Сначала Кривчак тютюкнул Маклохия. Потом Маклохий тютюкнул Кривчака. Оба трюп трюпа тютюкают и, если еще могут, пивакают. Но вот Маклохий смизыкал все, чему его учили в шалаге, и одним тютюком отбаркасил Кривчаку чердачину. Кривчак ошумлен. Без чердачины он уже не злопукий Кривчак, а добрюхий Кравчук.
Задворк центринца де Надвсяма. Маклохий и Альмивия всех притямкали на свою жевадьбу.
Маклохий и Альмивия сюсямкаются. Все пивакают и закусякают.
У одного человека водопровод испортился. Пришел к нему водопроводчик. А у человека дочка была. Красавица. Вот она водопроводчику и шепнула:
— Будет батя вина дорогие наливать — не пей. Деньги сулить — не бери. А проси ты у него гвоздик ржавый.
Так водопроводчик и сделал. Починил водопровод. Взял гвоздик ржавый. И домой пошел.
А отец дочку обнял, по головке гладит и говорит:
— Молодец, Анечка! Здорово мы его надули!
У одного мальчика зуб заболел.
Дедушка ему и говорит:
— Тебе, стало быть, плохо. Значит, тебе к врачу надобно.
А мальчик ему и отвечает:
— Я врачей с детства ненавижу. Лучше я зуб к какому-нибудь предмету привяжу. Например, к трамваю.
— Зачем же к трамваю? — говорит дедушка. — Лучше ступай в полуклинику и привяжи там к лифту А то трамвай тронется и тебя за собой потащит.
Но мальчик не послушался. Взял веревочку и пошел на трамвайную остановку. Один конец веревочки привязал к больному зубу, а другой — к здоровому вагону.
Трамвай тронулся. Веревочка натянулась. И от трамвая оторвался вагон.
Бросился мальчик бежать с испугу. А вагон за ним на веревочке катится. Пассажиры кричат:
— Безобразие! Почему не в ту сторону едем?
Добежал мальчик до кольца и назад помчался. Пассажиры опять кричат:
— Безобразие! Почему мальчик остановки не делает?
Стал мальчик остановки делать. Только не объявляет, какая следующая, — потому что к зубу-то веревочка привязана.
А народу в вагоне — все больше и больше. Мальчик уже еле дышит. Да тут еще чья-то бабуся на подножку вскочила.
— Живей! — кричит мальчику. — Шевели ногами-то! Я в полуклинику опаздываю!
Пассажиры, конечно, бабусе портфелями по пальцам стукают, чтобы она кисть разжала.
— Отцепитесь, — говорят, — от вагона, уважаемая! Не видите, мальчик еще молодой, несмышленый. Ему вас не сдвинуть.
Бабуся говорит:
— Да я в его годы…
Тронулся тут мальчик. Веревочка натянулась — и…
— Всё! — сказал мальчик. — Тъямвай дайфе не пойдет!
Великий русский поэт М. Ю. Лермонтов был большим мастером своего дела. На его лицевом счету сотни разнообразных стихотворений, десятки поэм, несколько драм. Первым наставником Лермонтова был Пушкин, который передал Михаилу все свои знания, опыт, привил любовь к труду. Очень хорошо отозвался о Лермонтове его старший товарищ по работе Белинский: «Глубокий и могучий дух!» Как же поэт опустился до такой глубины?
Михаил Юрьевич Лермонтов родился в деревне у бабушки, в то время, как его родители жили в Петербурге. Росту он был маленького — и поначалу ничем не выделялся из окружающей его среды. Первым, кто заметил мальчика, была его бабушка. Видит: бегает какой-то мальчик. Вроде, не дворовый. И она сразу стала заниматься его самообразованием: с самого раннего утра будила в мальчишке тревожные вопросы, развивала задумчивость, а если он не слушался, оставляла на нем неизгладимые впечатления, особенно от родной природы и, в частности, от берез.
В пансионе под руководством опытных педагогов Лермонтов уже серьезно занимается мечтательностью, работает над своей скорбью, шлифует мятежность.
А вскоре богатство души, талант и любовь к родине Лермонтов начинает применять на практике.
Уже в стихотворении «Смерть поэта» двадцатитрехлетний москвич продемонстрировал незаурядные бойцовские качества. Это стихотворение дало Лермонтову путевку в жизнь, а точнее — на Кавказ, куда царское правительство провожает поэта на заслуженный отдых. Там Лермонтов, досрочно завершает «Песню про царя Ивана Васильевича», где поет о том, как купец Калашников убил насмерть молодого опричника боевой и политической подготовки. А после этого он уже смело замахнулся на Мцыри.
Поэт далеко не атлетического стихосложения, Лермонтов поднимает в этой поэме все, что не сумели поднять другие писатели и баснописцы. В захватывающей и увлекательной борьбе с барсом Мцыри избрал тактику от обороны, действуя на контратаках. Барс поражен: каким образом этому посланцу солнечной Грузии удалось так ловко повернуть в горле соперника, причем два раза подряд, одно и то же оружие?
Человек интересной судьбы, Лермонтов едет в Петербург, где пишет роман «Герой нашего времени». Михаил Юрьевич работает над ним целыми днями, а иногда и сверхурочно — при луне.
А вскоре состоялась знаменитая встреча Лермонтова с Бенкендорфом. Во время беседы, прошедшей в теплой, дружественной обстановке, были обсуждены вопросы, затрагивающие интересы обеих сторон, после чего Лермонтова увели. Михаилу Юрьевичу были предоставлены все условия для творчества: арест, ссылка, дуэль. И успех Лермонтова — это не только его личная заслуга, но и заслуга всего коллектива литературного цеха тогдашней России!
Как вы знаете, раньше люди ели пищу руками. Вилка появилась сравнительно недавно. Я не знаю фамилию изобретателя этого столового прибора, но могу с уверенностью сказать: он был настоящим джентльменом. Может быть, даже — первым джентльменом.
А вилку он изобрел так.
Однажды этот джентльмен обедал с дамой. Он съел кусок мяса, запил его бокалом вина и сказал своей даме:
— Позвольте вас пригласить на танец.
— Как?! — ахнула дама. — Вы будете меня обнимать такими грязными руками?!
«Действительно! — задумался джентльмен, пряча руки за спину. — Что-то здесь не так. Надо бы изобрести какую-нибудь штуковину, чтобы и люди были сыты, и руки чисты».
И он стал изобретать вилку.
Первое, что пришло ему в голову, была ПИКА. Конечно, она не пачкала руки, но и наткнуть этой пикой мясо было очень трудно. Оно все время срывалось. И приходилось надевать его на пику рукой.
Тогда джентльмен изобрел ЩЕТКУ. Это была пластинка, прикрепленная к пике. Только вместо волосков у нее были железные иголки. Мясо прилипало к этой щетке моментально, но отодрать его было невозможно. Только — вместе со щеткой.
Но джентльмен не отчаялся и вскоре изобрел КРЮЧОК. Крючок повысил процент зацепляемости мяса, но уменьшил процент попадания его в рот. Мясо с размаху шлепало джентльмена то по щеке, то по подбородку. Кроме того, крючок иногда зацеплял джентльмена за губу. И джентльмен начинал биться, как рыба, об стол, пытаясь сорваться у самого себя с крючка.
Однако джентльмен не сдавался и вскоре изобрел ТРЕЗУБЕЦ, зубья которого были расположены треугольником. Но при первой же попытке отправить мясо в рот джентльмен чуть не остался без глаз.
Тогда он изобрел ЩИПЦЫ. Мясо быстро попадало в рот, но щипцы долго не вынимались изо рта.
Прошло несколько голодных лет. Однажды джентльмен загорал на крыше, подставив солнцу свое лицо — все в шрамах, порезах и уколах. И вдруг увидел на скотном дворе двузубые ВИЛЫ…
Конечно, и у этого изобретения были свои недостатки.
Во-первых, взять вилами можно было только очень большой кусок мяса.
Во-вторых, пользоваться ими можно было только при помощи слуги, который стоял по другую сторону стола с вилами наперевес.
В-третьих, когда джентльмен съедал мясо полностью, горло его упиралось в основание вил и голова оказывалась между двумя зубьями, и часто с проткнутыми мочками ушей.
Именно это несоответствие и подтолкнуло джентльмена сделать миниатюрную ВИЛОЧКУ, которую с первым же куском мяса он и проглотил.
Наконец джентльмен изобрел то, что мы сейчас называем ВИЛКОЙ. Это была большая победа творческого ума и желудка.
Остается только добавить, что к тому времени, когда джентльмен взял в руки первую вилку, у него уже выпали последние зубы.
И вилка ему уже была не нужна.
Литературовед Кротов ехал из Ленинграда в город Пушкин, чтобы принять участие в Пушкинских чтениях. Глядя на унылые картины, пробегавшие за окном, он размышлял о связи литературы и литературоведения и не заметил, как подъехал к Царскосельскому лицею.
Кротов вылез из кареты и сразу опьянел от кислорода.
— Ну, слава государю, успели-с! — сказал ему швейцар с седыми баками. — Лицеисты все в сборе.
Кротов скинул швейцару меховую шинель и, поскрипывая высокими сапогами, поспешил за каким-то кавалергардом.
«Хорошо придумано, — еще ничего не понимая, мысленно отметил Кротов. — Только как же я проморгал, когда автобус на карету меняли?»
Наконец они пришли. Зала была уже полна. Слышались обрывки фраз: «Экзамен… Словесность…» Незнакомая дама обратила на Кротова свой лорнет и учинила ему улыбку.
Вдруг кто-то хлопнул его по плечу. Кротов повернулся и обмер: рядом с ним за длинным экзаменаторским столом сидел Державин. Правда, уже старик. Нет, это был не сон. Маститый поэт екатерининской эпохи насупил брови и спросил литературоведа:
— Ну что, начнем?
— Как вам будет угодно, — пролепетал Кротов и, подумав, робко добавил: — с!
В то же мгновение на середину залы вылетел курчавый мальчуган и с жаром стал читать свою оду «Воспоминания в Царском Селе».
Кротов вспотел. Он впервые видел живого Пушкина. Но тут же поймал себя на мысли, что думает совершенно о другом: «Как жить? Где работать?! О ком писать?!!»
И даже после бала, утомленный, наш литературовед долго не мог прийти в себя. «О ком писать, — думал он, засыпая, — если даже Пушкин ничего такого еще не создал?!»
Проснулся Кротов в середине ночи. «Ничего не создал?!» Он вскочил с постели.
— Так зачем же я буду писать о Пушкине? Хватит! Теперь я сам себе Пушкин!
Кротов положил перед собой стопку чистой бумаги и, умакнув гусиное перо в чернила, начал сочинять:
Сочинялось легко.
— И без всяких черновиков! — радовался он. — Сегодня же отнесу к издателю.
Но через несколько минут наступил творческий кризис. Наизусть «Евгения Онегина» Кротов не помнил.
— А изложу-ка я его прозой! — решил он и написал: «Надев широкий боливар, Онегин едет убивать время, что наглядно рисует нам образ лишнего человека».
— Не то! — выругался про себя Кротов и все зачеркнул. — Так теперь пусть другие литературоведы пишут: «В своем романе «Евгений Онегин» отец русской литературы Кротов с потрясающей полнотой раскрыл нам всю пустоту светского общества». Белинский.
— Светского общества… — повторил Кротов.
Ему припомнилась незнакомка с лорнетом. Красивая женщина, а из светского общества! И все присутствовавшие на экзамене — из светского общества! И даже он, Кротов, тоже из светского общества!
— Да меня за это светское общество!..
Кротов сжег неоконченный вариант «Евгения Онегина» и дал себе честное слово никогда в жизни не быть больше Пушкиным.
— Напишу-ка я о том, что мне ближе, — сказал он и, положив перед собой новую стопку чистой бумаги, написал сверху: «Преступление и наказание. Кротовъ» (с твердым знаком на конце). — Этим бессмертным произведением я вынесу суровый приговор всему буржуазному индивидуализму! — воскликнул он и тут же осекся, живо представив себе карающую десницу шефа жандармов Бенкендорфа.
— На какие ж гроши мне теперь жить?! — чуть не зарыдал Кротов. — Комедию, что ли, писать?! — и написал на новом листе: «Ревизор», — но, вспомнив, каким суровым нападкам подвергнется гоголевское творение, Кротов схватился за голову:
— Что делать?
И тут же поспешно добавил:
— Чернышевский. Ему принадлежат эти слова, а не Кротову.
— Кротову! — прогремел над ним железный голос. Воздух наполнился азотом, водородом и выхлопными газами. Дышать стало легче.
— Слово предоставляется литературоведу Кротову! — повторил голос.
Все зааплодировали.
Кротов будто пробудился ото сна. Он взошел на трибуну, опустил пониже микрофон и с особой проникновенностью начал:
— Мы собрались на этот чудесный праздник, чтобы почтить память Пушкина, патриота-гражданина, борца с самодержавно-крепостническим строем!..
Нашему бюро было предложено усовершенствовать пилу для спиливания деревьев.
Экспериментальным путем мы установили, что ножные мышцы толще ручных, и разработали модель ножной пилы: «Ножновка». Два пильщика ложились на спину и пилили ногами. Правда, в среде пильщиков началась повальная эпидемия ревматизма.
Тогда мы предложили прикреплять к дереву сиденья и пилить по-прежнему ногами, но сидя. Правда, в конце распиловки пильщики не успевали соскакивать с дерева и падали вместе с ним.
Тогда мы предложили к сиденью прикрепить колесо, а сбоку — пилу. Пильщик объезжал вокруг дерева — и дерево падало. Правда, сам пильщик не успевал вовремя откатываться от ствола, и ствол откатывался по нему.
Тогда мы предложили к сиденью и колесу прикрепить второе колесо, соединить их рамой, поставить руль, звонок, цепную передачу и две педали. Цепь от педалей шла на пилу. Звонок сообщал о конце распиловки. На такой пиле стало возможным прибывать к месту пилования. Правда, к концу распиловки пильщик полностью обрезал конечности, хотя и нижние.
Тогда мы окончательно усовершенствовали модель, отделив пилу от двухколесного приспособления. Теперь пильщик берет пилу в руки и спокойно едет пилить на велосипеде.
Жили-были четыре брата. Трое — умных, а четвертый — не дурак.
Вот пошли они Счастье искать.
Шли-шли и вдруг видят — яма. А в яме Счастье сидит.
— Чего, — спрашивает, — надо, пацаны?
Первый брат говорит:
— Хочу все знать!
— Это можно, — говорит Счастье.
И журнальчик ему дает: «Наука и жизнь».
Второй брат говорит:
— А я хочу стать богатым!
— Об чем разговор? — говорит Счастье. И дает ему 200 рублей. Мелочью.
Третий брат говорит:
— А я самым сильным хочу стать!
— И это не беда, — говорит Счастье. И гирю ему дает. Самую тяжелую.
— А тебе чего? — спрашивает оно младшего брата.
— А тебе? — отвечает младший.
— А мне бы из ямы этой выбраться.
Ухватил младший брат Счастье, вытянул его из ямы и пошел своей дорогой.
А Счастье за ним побежало…
Рассмотрим картину широко неизвестного художника первой и второй половины XV века. На картине изображена сценка из времен Столетней войны. Идет страшная битва. Под натиском английских лучников смяты ряды французских наемников.
Еще бы! Ведь английские лучники прекрасно стреляют из пушек. Пушки, правда, заслонены конницей и пока не видны.
Не видны и французские наемники: они отступили в тыл к английским лучникам.
Сам художник тоже отступил — только из исторической правды: на картине, к сожалению, зафиксированы не все участники Столетней войны.
Но в изображении отдельных военнослужащих художник опустился до большой глубины.
Очень живо изображен убитый воин. Это видно на двух фрагментах. Один фрагмент воина находится в левом углу картины, другой фрагмент — в правом.
Большого сходства добился художник и в портрете пехотинца, обернувшегося к нам затылком: высокие сапоги, чистая рубаха, меч в спине.
Хорошо передана благодарность крестьян своим избавителям. Радостно подбрасывают они вверх офицера и ловят его на деревянные вилы.
Мужество лучников подчеркнуто такой бытовой деталью: английскому воину уже отсекли голову, но он все еще натягивает тетиву.
Гораздо слабей мастер кисти владеет светотенью. Так, французскому негру он сильно засветил между глаз.
Но взгляните, сколько человеческого тепла излучает боец, облитый кипящей смолой!
Высокая печаль звучит в песне солдата, падающего с башни.
А этот характерно длинный нос выхвачен прямо из жизни. Не важно, чей он. Да это теперь и невозможно установить.
А вот, опираясь на костыли, идут в бой французские наемники. Видно, что они не рисуются, не позируют художнику. Да им и некогда: они на работе. Так и слышишь их голоса: «Как жизнь, Жан?» — «Да ничего, помаленьку. А у тебя?» — «Все путем. Ногу вчера потерял. И опять левую. А француз без ног — сам знаешь — как без рук!» Обычная солдатская болтовня.
Но вот уже впереди забрезжил враг. «Па-а-аберегись! — кричит маленький воин, но с большим тараном, бегущий в давно открытые ворота крепости. — Задавлю, с-собор парижской богоматери!» — «Осторожно! — отвечает ему кто-то из крепости. — Двери закрываются!» Это уже по-нашему, по-хозяйски. Молодцы, ребята! Бей их, коли! По забралу! По забралу ему дай, чтоб не откупоривалось! Вперед! В атаку, друзья! За прочный мир! Нет войне! Руки прочь от Венеры Милосской! Да здравствует «Ура!»! Шай-бу! Шайбу бы!
Центр нападения переместился на крайний фланг. Идет последняя минута битвы. А вот и отбойный сигнал английского рожка. Окончательный счет убитых 108:106. Убедительная победа хозяев поля.
Ну, а пока молоденькие санитарки перевязывают раны трупам, вернемся к самой картине. Все полотно в трещинах, порезах, перемазано чем-то красным. Веришь, что художник находился в самой гуще событий, писал кровью своего сердца. А может, и кровью других.
Жаль только, что он так рано ушел из живописи и еще раньше — из жизни, как, впрочем, и все участники этого захватывающего зрелища. Тут уж ничего не попишешь: искусство требует жертв!
Я заблудился. Я плутал меж высотных домов и никак не мог выйти к лесу.
— Эй, друг, как тут к лесу пройти? — обратился я к незнакомому воробью.
Воробей на секунду задумался, а потом что-то быстро-быстро закудахтал, то и дело показывая в сторону крылом.
— Мерси вам преогромное! — сказал я и тут же вошел в лес.
Лес был черен, потому что в лесу находилась зима. Ели позвякивали металлическими шишками, — кажется, от кроватей. С неба падали разноцветные снежинки (каждая — в виде знака качества). Ветер, увидев меня, сразу завоображал и стал танцевать рок-энд-ролл с бывшим кустом малиновки.
Вдруг на одной из елей раздался хрип пилы. Я поднял свою голову. Два здоровенненьких мозжечка с десятыми номерами на спине пилили фанеру.
— Луну выпиливаем, — как бы извиняясь, пояснил мозжечок, у которого на спине был десятый номер (татуировка).
— Врет, врет! — сказал мозжечок, у которого на спине тоже был десятый номер, только задом наперед, как у пожарных. — Красиво, но врет!
Я махнул рукой и, утопая по левое колено в снегу, который, казалось, был нарисован художником-пуантилистом[3], двинулся дальше.
Навстречу мне из снега поднялась лохматая парикмахерша. От радости я хотел было бежать обратно, но сдержался и отступил на шаг. Парикмахерша легла. Я снова сделал шаг вперед — парикмахерша снова поднялась, как грабли. Очевидно, я наступал ей на педикюр (фарфоровый).
— Ах, вот как! — сказала она. — Где же у вас брод?
Это она стала искать у меня бороду. А найдя ее, сначала покрасила в стиле «дивизионизм»[4], а потом сбрила. Потом снова покрасила. И только после этого удивленностно посмотрела на меня сверху вниз нарисованными глазами. Она была выше меня на голову, правда, фаянсовую.
Я поклонился доброй парикмахерше в ножницы и почапал дальше, а она с треском упала на снег (очевидно, раскололась, бывает!).
Несколько солдат гитарами расчищали дорогу. Рядом стоял устатый фельдфебель (уста находятся под носом фельдфебелей или фельдъегерей) и отдавал приказания. (Отдавать-то отдавал, да у него не брал никто.)
— Передняя гитара пошла вперед! А это еще чья струна звенит? Приструни ее, растюльпань тебя в гладиолус!
Когда я прошагивал мимо, фельдфебель отдал мне честь ногой (причем — к моему виску), тут же напился и захрапел.
На ветке мореного дуба закаркал сырой поросенок с серьгой в ухе. (Ухо, правда, было среднее, и отсюда его было плохо видно.)
Потом на уровне моих бравых бровей пролетел бумажный самолетик и сбросил на парашюте рыбку.
— Мне велено развлечь вас, — улыбнулась рыбка-парашютистка.
Мы разговорились. Она оказалась местной поэтессой Пташкиной Александрой Сергеевной. Несколько раз клала свои стихи на музыку, но их с рояля все время кто-то утаскивал. Я думаю — вражеские композиторы. На прощанье она мне подарила часы с кукушком. Причем кукушк был мертв, а часы живые, хотя и не тикали.
Я подышал на бедного птица одеколоном — и он сразу ожил, а часы сразу остановились, потому что живой кукушк затруднял движение шестеренок и семиренок да еще выклевывал болты.
— Прокукуй, сколько мне лет еще жить?
Я прокуковал тридцать лет.
— Спасибочки! — сказал кукушк и тут же без предупреждения умер.
— Он так назло делает! — пояснили мне часы и затитикали. — Умирает, каналья, каждый день — не то от счастья, не то от смеха. А потом опять восстанавливается. Как спица Пфенинг из пепла.
На небе появился фанерный месяц. Я повернул домой.
Сверху на меня падали открытки: «С Новым годом, дорогой друг!»
На карте мировой живописи есть еще белые пятна, иными словами — темные места. Таким темным местом явился для меня один портрет, яркий документ своей эпохи. Но какой эпохи — оставалось загадкой. Месяцы кропотливого труда в БАНе, а говоря точней — в Библиотеке Академии наук — не принесли заметных результатов.
Тогда я вновь посетил тот зал и посредством одного из пальцев стал осторожно осматривать картину. Здесь-то мне и пришла на помощь служительница, проснувшаяся от шума.
«Что вы делаете?! — закричала она. — Это же девятнадцатый век!»
«Как?! — ахнул я. — Этот яркий документ эпохи дошел до нас из девятнадцатого века?!»
И служительница объяснила: «Мы барахло не вешаем! У нас сугубо девятнадцатый век! Потому как при входе в зал — объявление: «Искусство девятнадцатого века»!».
Загадка была разгадана. Оставалось только узнать, кто же он, автор этого портрета? Месяцы кропотливого труда в БАНе, а говоря короче — в Библиотеке Академии наук — не принесли заметных результатов. Был только установлен размер полотна.
И вновь я посетил тот зал и стал осторожно колупать краску. И вновь мне пришла на помощь проснувшаяся служительница.
«Не хапай пальца́ми картину Кипренского!» — закричала она.
«Как?! — ахнул я. — Это полотно принадлежит кисти Ореста Адамовича Кипренского, художника самобытного дарования?»
И служительница объяснила: «В нижнем углу подпись. Очи-то разуй!»
Я снял очки: действительно, в нижнем углу стояла подпись — Кипренский.
Загадка была разгадана окончательно. Оставалось только узнать, кто же изображен на портрете. Я уже запарился в БАНе, а попросту говоря — в Библиотеке имени Академии наук, — но картина не прояснялась. Было установлено только, что портрет — задумчив, кучеряв, в бакенбардах и с руками, сложенными на груди. И вновь я посетил тот зал и посредством верхних конечностей стал осторожно ощупывать бесценное полотно. И вновь мне пришла на помощь проснувшаяся служительница.
«Руки прочь от Пушкина, бурбон!» — закричала она.
«Как?! — ахнул я. — Это портрет отца нашей литературы Пушкина?»
И служительница объяснила: «Вот же табличка присобачена!»
Я снял с очков пот; действительно, рядом была присобачена табличка: «Кипренский. Портрет Пушкина».
Страшная догадка мелькнула в моей голове! Я положил руку на плечо скромного труженика охраны памятников старины и сказал: «Знаете ли вы, старина, немым свидетелем чего сейчас являетесь? Вы являетесь свидетелем разгадки портрета Пушкина, автора текста к песне: «Подъезжая под Ижоры».
И служительница сказала мне: «Идите в баню!»
И я действительно пошел отмываться в баню при Библиотеке Академии наук.
Загадка была почти разгадана. Оставалось только узнать: чьи отпечатки пальцев на замечательном портрете Пушкина?
Уважаемая редакция!
Я заметил, что вы не публикуете мои стихи, но почему-то публикуете стихи других поэтов. В частности, такого еще молодого поэта, как Сергей Есенин. Конечно, этот поэт способен на многое, но кое-что в его стихах режет слух и мучает душу. И это не только мое мнение, но, думаю, и мнение некоторых авторов статей о творчестве Есенина.
А его творчеству посвящено много статей. Например, строчкам:
посвящена статья 98-я.
А строчкам:
посвящена уже статья 181-я, которая гласит, что заведомо ложное показание наказывается лишением свободы на срок до одного года.
В последнее время вы все чаще высказываете мысль, что судить писателя надо по законам, им же самим созданным.
Но как, например, оценить такую строчку:
В 50 рублей.
А за строчку:
полагается уже штраф до 200 рублей.
Порой поэт строг к себе, например, когда пишет:
Ибо унижение достоинства человека строго наказуется.
Есенин сам чувствует личную ответственность, когда пишет:
Ибо лицо, нарушившее порядок в состоянии опьянения, несет уголовную ответственность.
Огромная работа проделана поэтом в стихотворении:
Ибо систематическое занятие бродяжничеством или попрошайничеством наказывается исправительными работами.
Не знаю, испытывал ли Есенин лишения, когда писал:
Но в принципе и такое деяние наказывается лишением свободы.
Правда, часто в стихах Есенина звучит голос совести: например, когда он признается, что «по крови — степной конокрад». Добровольное признание снимает вину.
Но жизненный срок произведений поэта не одинаков. Например, срок стихов:
от трех до семи, а в военное время до десяти лет.
Стихи — сильное оружие. И Есенин, конечно же, хорошо это знает:
Такое деяние, как отравление, наказывается исправительными работами на срок до одного года с конфискацией ядовитых веществ.
Вместе с тем видно незнание поэтом Уголовного Кодекса РСФСР.
Но пересуд как раз есть: если обвиняемый подал заявление в течение десяти дней со дня вынесения приговора.
Каждое стихотворение Есенина — это приговор, и в первую очередь — самому себе:
пишет он.
Огромный срок жизни выпал на долю есенинских стихов. Сам же поэт прожил до обидного мало. Будь на то моя воля, я бы добавил ему еще лет пятнадцать!
До свидания, уважаемая редакция!
Лично я проработал на одном месте четырнадцать лет, за что и был освобожден раньше срока.
Моя бабушка была маленькая и старенькая. И память у нее тоже была маленькая и старенькая. Из-за нее моя бабушка никак не могла запомнить, сколько ложечек сахарку положила в кофеек. И поэтому пила кофеек или слишком сладенький, или слишком горькенький. Причем сладенький чаще пила моя бабушка, а горькенький — мой дедушка.
Еще у моей бабушки были часики на цепочке. Часики тоже были маленькие и старенькие, и цепочка тоже была маленькая и старенькая, и многие звеньица у нее уже выпали. Не хватало и половины стрелочек. В молодости стрелочки бежали быстренько — так, что и нельзя было уследить, сколько прошло времечка. А в старости стали ползти медленно, часто останавливались, и бабушке приходилось подталкивать их палочкой.
Палочка тоже была маленькая и старенькая и без бабушки стояла плохо и часто падала. И чтобы не потерять друг дружку, бабушка привязывала палочку к своей ручоночке длинной резиночкой. И когда бабушка забывала палочку, резиночка натягивалась — и палочка пулечкой летела к бабушке. Иногда — прямо в головушку.
Еще у моей бабушки была собачонка. Собачонка тоже была маленькая и старенькая и вечно все путала. Например, вместо того чтобы принести тапочки к бабушке, она несла бабушку к тапочкам. Или, например, брала сумочку и шла с нею за молочком. Хотя бабушка ей русским язычком объясняла, что за молочком ходят не с сумочкой, а с сеточкой. Ловят ею коровенку и выдаивают из нее молочко — хоть полную сумочку.
Из мебели у моей бабушки не было ничего, кроме креслица. Креслице тоже было маленькое и старенькое и все время качалось, как бабушка. Правда, бабушка пыталась его продать, выдавая за креслице-качалочку, но к тому времени, когда у креслица отнялись ноженьки, у бабушки тоже отнялись ноженьки — из-за сильной жары, которая стояла тем летом в бабушкином организмике, — и бабушка переделала креслице-качалочку в креслице-каталочку, на котором стала носиться по всему городишку, сбивая пешеходиков.
Однажды бабушка столкнулась с машинкой, которую тащил на спинке какой-то человечек. От этого столкновеньица бабушкино креслице-каталочка развалилось прямо на дороженьке, а бабушка развалилась на придорожной скамеечке, чтобы немножечко отдохнуть от этого столкновеньица. Человечек выбрался из-под машиночки, которая оказалась стиральненькой, и стал громко оскорблять бабушкино креслице-каталочку, обзывая его креслицем-катафалочком. На что бабушка сказала человечку со стиральненькой машинкой, что таких, как он, она стирает в порошочек. Причем — в зубной.
Еще у моей бабушки были две кошечки: одна — еще живехонькая, а другая — уже фарфоровая. Кошечки тоже были маленькие и старенькие и редко мурлыкали. И поэтому бабушка их все время путала: в дырочку на лобике фарфоровой кошечки наливала сметанку, а вовнутрь живехонькой кошечки бросала копеечки. А когда промахивалась и попадала копеечкой в лобик живехонькой кошечке, на лобике у кошечки вырастала шишечка, величиной с копеечку, которая исчезала, когда бабушка прикладывала к ней холодный пятачок фарфорового поросеночка.
Когда живехонькая кошечка бегала по улочкам, она так бренчала копеечками, что все оборачивались, думая, что к хвосту кошечки привязана какая-нибудь бабушка.
В то же время воришки, которые пытались вытрясти из фарфоровой кошечки хоть одну копеечку, вытряхивали на себя капельки сметанки. И сыщички их быстренько ловили по отпечаточкам пальчиков, перемазанных сметанкой. Но поскольку воришки были полностью перемазаны сметанкой, они выскальзывали из ручоночек сыщичков, которые тоже становились перемазанными сметанкой, и у них уже выскальзывали из ручоночек даже воришки, не перемазанные сметанкой.
Еще у моей бабушки была картиночка, но бабушка выбросила ее на помоечку, потому что картиночка тоже была маленькая и старенькая. Пятнадцатого века.
Еще у моей бабушки была гитарочка. Гитарочка тоже была маленькая и старенькая. На ней оставалось только две струночки и одна дырочка.
Еще у моей бабушки были лыжицы. Лыжицы тоже были маленькие и старенькие, и бабушка боялась на них съезжать с горки, а только въезжала на нее.
Еще у моей бабушки было окошечко. Окошечко тоже было маленькое и старенькое и вдобавок еще грязненькое, и сквозь него уже ничего не было видно, и поэтому, чтобы увидеть, что творится на улочке, бабушка открывала свое окошечко и выбрасывалась на асфальтик.
А еще у моей бабушки был балкончик. Балкончик тоже был маленький и старенький, но бабушка ото всех это скрывала, и только иногда, когда ей особенно хотелось попутешествовать по балкончику, она просила кого-нибудь из прохожих его поддержать. Тех, кто не соглашался поддержать балкончик, бабушка била кувалдочкой по лысинке, а тех, кто соглашался, кормила компотиком, прямо с балкончика, при помощи длинненькой поварежечки.
Но поварежечка, хотя и была длинненькая, была тоже старенькая, и все, что бабушка набирала из кастрюльки в поварежечку, вытекало обратно из поварежечки в кастрюльку. И поэтому одной кастрюлькой бабушка могла накормить тысячу человечков.
В общем, все вещички у моей бабушки были маленькие и старенькие, только зубки у нее были большие и новенькие. Потому что каждую ночку она клала их в стаканчик с водичкой.
Вот какая была моя бабушка — маленькая, старенькая, да удаленькая!
В редакции журналов часто приходят письма от читателей, в которых они спрашивают: «Что надо иметь при себе, чтобы хоть раз прочитать свою фамилию в вашем журнале?»
Отвечаем. Чтобы прочитать свою фамилию в журнале, надо иметь при себе деньги. Столько, сколько стоит журнал.
А купив журнал, вы можете зачеркнуть фамилию редактора и вписать свою. И читать ее сколько угодно раз.
А если говорить серьезно, чтобы писать, надо изучить ПРАВИЛА РУССКОГО ЯЗЫКА.
Допустим, слово «редактор». Какая это часть речи? Совершенно верно — МЕСТОИМЕНИЕ. Потому что редактор имеет место в редакции, а автор — нет.
А слово «автор»? Что это? Правильно — ЧИСЛИТЕЛЬНОЕ. Потому что автор всегда спрашивает у редактора, какого числа ему прийти. Редактор ему русским языком говорит: «Приходите месяца через два», — а он почему-то приходит ровно через два месяца.
Или, например, слово «поэт». Что это? Правильно — ПРИЧАСТИЕ. Потому что поэт всегда к чему-нибудь причастен. То есть часто причащается. Почти каждый вечер. А утром говорит: «Де я? Де я?» И это уже — ДЕЕПРИЧАСТИЕ. То есть последняя стадия причастия.
Теперь — о ЗНАКАХ.
Если редактор зевнул и посмотрел на часы — это МЯГКИЙ ЗНАК, что автору пора уходить. Если редактор зевнул и ударил автора по голове, то это уже — ТВЕРДЫЙ ЗНАК, что автору пора уходить. А если редактор, зевая, пинает автора, чтобы тот уходил, а автор, зевая, пинает редактора, чтобы тот его не пинал, то это уже — ЗНАКИ ПРЕПИНАНИЯ.
Вот возьмем «женщину». Это хорошее слово всегда пишется с каким-нибудь знаком. Настоящий мужчина при слове «женщина» всегда ставит ВОСКЛИЦАТЕЛЬНЫЙ ЗНАК. Пионер — ВОПРОСИТЕЛЬНЫЙ. А пенсионер — ТОЧКУ.
Многие плохо знают и ВРЕМЕНА. К примеру, какое это время: «Я ем. Ты ешь. Он ест»? Правильно — обеденное.
Несколько слов о РО́ДАХ, точнее — о РОДА́Х. Большинство авторов делится на два РОДА: МУЖСКОЙ и ЖЕНСКИЙ. Как же отличить мужского автора от женского? Очень просто. Если поэт, — значит, мужчина. А если поэтесса, — значит, женщина. И так далее. Критик и критикесса. Баснописец и баснописка. Сатирик и сатиричка.
Теперь — о ПЕРЕНОСЕ СЛОВ. Не все знают, как переносить слова. Один переносит их хорошо. Другой — плохо. Третий вообще не переносит слова. Особенно — те слова, которые указывают ему место, в какое он должен идти.
И наконец — о СКЛОНЕНИИ ПО ПАДЕЖАМ. Склонять, как оказалось, умеют все. Причем склоняют не только в редакции, но и выйдя на улицу. Автор склоняет редактора. Мужчина склоняет женщину. Причем мужчина склоняет женщину в двух случаях: когда ему не удалось ее к чему-нибудь склонить и когда ей удалось склонить к этому других мужчин.
Так что внимательно следите за своим языком, потому что, когда распускается язык, вянут уши.
В некотором царстве, в некотором государстве жил некогда некто. Имени он не имел никакого, а звали его Никто. Ничего-то у него не было, а было у него все не так. Все говорят то, а Никто — это. Все делают так, а Никто — эдак. Все идут туда, а Никто — оттуда.
А царем там был Кое-Кто. Все-то у него было, но кой-чего не хватало.
Вот позвал он Этого Са́мого, Самого́ Этого, Этого-Того и Тому Подобное. И говорит им:
— Так, мол, и так. Идите туда — не знаю куда. Принесите то — не знаю что.
А эти все умели на свете. А знали столько, что и не перечислить сколько.
Вот пошли они туда — все знают куда. Принесли то — все знают что.
А Кое-Кто на них как закричит:
— Так вас растак! Туды вас растуды! На кой мне то — все знают что?
А Никто от нечего делать пошел туда — не знает куда. И принес то — не знает что.
Обрадовался Кое-Кто.
— О! — говорит. — Это самое то! Отныне все будут никто, а ты будешь Кто.
Вот и сказке конец. Кто что-нибудь понял, тот молодец. А кто понял не так, тот слушал ее кое-как!
— Но если никто не виноват, как же объяснить взрыв в лаборатории?
— Это был не взрыв.
— Почему же тогда погиб профессор?
— Он не погиб.
— Где же он?
— В этой комнате.
— Но я вижу только дым.
— Это и есть профессор.
— Нет, так у нас дело не пойдет, — инспектор откинулся на спинку кресла. — Начнем сначала. Итак, вы утверждаете, что в лаборатории никого не было, кроме вас и профессора Коро?
— Совершенно верно, — сказал доктор Сислей.
— Как же произошел взрыв?
— Это был не взрыв, — ответил доктор. — Обычная вспышка, сопровождающая освобожденную энергию.
— Освобожденную от чего?
— От профессора, разумеется. Сейчас его энергии хватает лишь на то, чтобы удерживаться в газообразном состоянии.
— Но, убейте меня, я не понимаю, как он дошел до такого состояния!
— При помощи своего нового аппарата. Человек сначала размягчается, потом разжижается, а потом распыляется.
— А как же обратно?
— Легче легкого! Запоминающее устройство помнит связь атомов твердого профессора, и конденсатор при необходимости сконденсирует его из газообразного.
— Потрясающе! А что дает это изобретение?
— Все! Омолаживание организма, лечение всех болезней, путешествия к иным мирам.
— Гениально придумано! — воскликнул инспектор. — А теперь я скажу, что дает это вам, доктор Сислей. Место заведующего лабораторией! Но сделали вы это топором. Убив профессора, вы растворили его в кислоте и ждали до тех пор, пока он не испарится. А потом имитировали взрыв.
— Но… — возразил было доктор.
— Спокойно! — инспектор перегнулся через стол. — То, что вы не физик, я понял сразу: когда заметил отсутствие крови. Вы химик, Сислей! Не отпирайтесь!
— Да, — прошептал доктор. — Но у меня есть алиби.
— Что ж, — усмехнулся инспектор. — Каждый вправе иметь алиби до прихода полиции. Только без этих штучек!
Но доктор уже щелкнул выключателем… Когда снова зажегся свет, посредине комнаты стоял профессор Коро.
— Рад вас видеть, инспектор! — сказал он.
— Я — тоже, — кивнул инспектор седеющей головой. — Но славы таким путем вам не добиться. Думаете, я не слышал, как вы стояли за дверью и подслушивали? Ваше изобретение — фикция чистейшей воды!
— Не больше, чем ваша должность, — парировал профессор. — Вы не первый агент, которого засылает к нам строительно-разведывательное управление.
— Ложь! — крикнул инспектор, выведенный из равновесия.
— Успокойтесь, — мягко сказал профессор, и его лучистая улыбка осветила инспекторское лицо.
В то же мгновение инспектор вспыхнул и испарился.
— Ну и запах! — поморщился профессор. — Откройте форточку, доктор!
Картина «Юдифь» принадлежит кисти неизвестного итальянского художника эпохи Ренессанса Джорджоне. Хотя английские искусствоведы считают, что картину писали двое: Джордж и Джонни.
Тем более что на картине изображены тоже двое: женщина, которая подложила под голову ногу, хотя голова не ее, и голова неопределенного пола.
Чья же она, если не секрет? Легко догадаться: если голова валяется в ногах у женщины, значит, эта голова принадлежит мужчине.
Точнее, принадлежала ему раньше. А теперь голова принадлежит женщине, потому что это она ее первой отрубила.
Мужчину, который потерял от женщины голову, зовут Олоферн. А женщину, у которой все на месте, зовут Юдифь.
У Олоферна из одежды — только меч, а у Юдифи из одежды — украшения и какая-то драпировка, которую накинул на нее художник, чтобы он мог спокойно ее рисовать, а Олоферн мог спокойно ему позировать.
Юдифь поражает своей чистотой: ни капли крови на ее платье. Чистотой Юдифи поражен и Олоферн. «Чисто сработано!» — как бы думает пораженный командир, оставшийся без своего корпуса.
Ни тени волнения на лице Юдифи. И это естественно. У нее с головой все в порядке: прическа не сбита, помада не смазана.
Спокоен и Олоферн. Конечно, он вынужден признать: нет любимого туловища. Но оно ему и не нужно: в мужчине главное — голова, а в женщине — все остальное.
Да, трудно любить человека, который рубит сплеча, а потом целый день стоит на голове! Такая участь ждет каждого, кто влюбляется по уши. Влюбился бы Олоферн по пояс — и потерял бы гораздо меньше.
О чем же говорит нам образ Юдифи и образина Олоферна? Что хотел сказать художник своей картиной, если бы умел говорить? Ясно любому: одна голова — хорошо, а с телом — лучше!
В дверь робко постучали.
— Входите! — сказал редактор, не отрываясь от чужих бумаг.
В кабинет вошел сухонький старичок с картонной папкой под мышкой.
— Здравствуйте! — сказал он. — Вы юмористические рассказы печатаете?
— Печатаем, печатаем, — сказал редактор, что-то вычеркивая в чужих бумагах.
— Правда, юмор у меня, — старичок замялся, — как бы это сказать, технический!
— Как — технический? — редактор вскинул голову.
— Ну, — сказал старичок, — я пишу с юмором о машинах.
— Только о машинах? — переспросил редактор.
— Почти, — тихо сказал старичок. — А точнее — о фрезерных машинах.
— Только о фрезерных?! — строго спросил редактор.
— Ну, не совсем, — поспешно сказал старичок, — а собственно говоря, только о самих фрезах.
— Весь юмор о фрезах?! — ахнул редактор.
— Ну, это я, конечно, преувеличил, — как бы оправдываясь, сказал старичок, — а честно говоря — только о кольцевых фрезах.
— Только о кольцевых?! — редактор стал плотоядно потирать руки. — Прекрасно!
— Да, — уже уверенней проговорил старичок. — Причем — только о тех, которые применяются в пилах.
— Только в пилах?! — редактор вскочил со стула и обхватил старичка за плечи. — Это как раз то, что нам нужно на сегодняшний день!
— Да, — гордо сказал старичок. — Только в пилах и только в камнерезных.
— Потрясающе! — воскликнул редактор и отер пот со лба. — Значит, вы занимаетесь юмором только кольцевых фрез камнерезных пил.
— Вот именно! — сказал старичок. — Причем с шириной пропила — четыре сантиметра.
— А… — редактор насторожился, — с глубиной пропила?
— А с глубиной — сто двадцать, — радостно сообщил старичок.
— Не пойдет, — сухо сказал редактор.
— Что, слишком мелкий пропил? — ехидно спросил старичок.
— Нет, слишком глубокий, — сказал редактор. — Для нашего журнала.
— Но ведь такова действительность! — возмутился старичок.
— Я понимаю, — вздохнул редактор. — Но поймут ли другие?
— Да кто будет считать эти сантиметры?! — не на шутку рассердился старичок и бухнул кулаком по столу.
— Вы еще не знаете нашего читателя, — грустно сказал редактор. — Один-два сантиметра он еще пропилит. Но глубже…
— Да что здесь пилить?! — затараторил старичок, переходя на шепот. — Это же известняк!
— Известняк?! — удивился редактор. — В таком случае вы обратились не по адресу. Наш журнал называется «Проблемы затупления кольцевых фрез камнерезных пил при обработке гранита».
В детстве я очень любил мороженое. Потому что моя тетя работала продавцом мороженого. И мы с мамой часто навещали ее, чтобы поесть мороженого.
Но однажды я решил зайти к тете один. У моей мамы болело горло, и она не в состоянии была видеть тетю. И ее мороженое.
— Только не набрасывайся сразу на мороженое, — предупредила меня мама. — А то тете взбредет в голову, что ты пришел только за тем, чтобы поесть мороженого.
Я пришел в мороженицу, и тетя сразу спросила:
— Ну что, пришел поесть мороженого?
— Нет, — сказал я и жадно стал глядеть на тетю.
Я помнил, что нельзя начинать прямо с мороженого, но с чего начинать, я не знал.
— Погодка-то нынче разгулялась! — наконец сказала тетя.
— Да, — поддержал я разговор и замолк.
Тогда тетя предложила мне:
— Может, все-таки поешь мороженого?
— Нет, — нахально сказал я.
— А для чего ж ты тогда пришел? — удивилась тетя.
— Я пришел узнать, как ваша жизнь, — сказал я и посмотрел в окно.
— Живем помаленьку, — сказала тетя и протянула мне полную вазочку мороженого. — Сегодня вот посудомойка на работу не вышла. Так что за двоих вкалываю. На-ка лучше поешь мороженого.
— А дети как? — спросил я, стараясь не обращать внимания на мороженое.
— Дети ничего, — сказала тетя. — Ничего дети. Хулиганят только и двойки носят.
— Пороть надо, — сказал я. — Некоторые ведь русского языка не понимают. До них только ремнем доходит. А я вот, как двойку принесу, сразу штаны скидываю. Где прелесть такую брали?
— Какую прелесть? — не поняла тетя.
— Я про блузочку говорю, — сказал я. — Вам оранжевый очень идет. А желтый полнит.
— Ах, это?! — тетя оглядела себя и улыбнулась. — Это я у портнихи шила.
— И сколько она с вас содрала за такое удовольствие? — спросил я.
— Тридцать рублей, — хлопая ресницами, сказала тетя.
— Как одна копеечка! — сказал я. — Надо бы и моей такую справить.
— Кому? — насторожилась тетя.
— Да маме, говорю, моей. А то все в халате да в халате. Волосы у вас свои?
— Почти, — прошептала тетя и покраснела.
— Вам такая прическа очень к лицу, — сказал я. — Вы в ней моложе лет на пятьдесят!
— Да мне всего сорок восемь! — засмеялась тетя, и прическа съехала ей на глаза. — Да ты ешь, ешь мороженое-то. Растает.
— Очень холодное вредно есть, — строго сказал я. — Как здоровичко-то ваше?
— И не спрашивай! — отмахнулась тетя. — Какое уж наше здоровье?
— Что, печень опять пошаливает? — спросил я и посмотрел на мороженое.
— И печень, и давление, — сказала тетя.
«Пора!» — подумал я и, придвинув к себе вазочку с мороженым, спросил:
— Аллохол пробовали?
— Да разве в аллохоле дело, — вздохнула тетя, — когда дома устаешь как собака? Мусорное ведро — и то некому вынести!
— А муж что? — спросил я и с любовью посмотрел на мороженое.
Тетя почему-то отвернулась.
— Муж-то что? — спросил я опять и зачерпнул первую ложечку мороженого. — Где сейчас?
Тетя хлюпнула носом, и я уже хотел было есть мороженое, но она вдруг схватилась за сердце и судорожно стала ловить ртом воздух:
— Пить… Пить…
Я бросился за водой, помня, что медлить нельзя: мороженое уже таяло. А когда прибежал обратно, было уже поздно: тетя, утирая фартуком глаза, доедала мое мороженое. Слезы ее скатывались прямо в вазочку, и я не понимал только одного: как можно есть такое соленое мороженое?
— Это я так… — сказала тетя. — Я на тебя не в обиде. Приходи еще, если опять захочешь мороженого.
— Ну, спасибо! — сказал я.
— Спасибом не отделаешься! — засмеялась тетя. — Помоги-ка лучше посуду помыть.
Я добросовестно вымыл все, что велела тетя, но с тех пор почему-то не люблю мороженое.
Какова главная черта подлинной литературы? Глубокое проникновение в суть вещей, строго последовательное воссоздание действительности, иными словами — реализм.
Но вспомним «Тараканище» Чуковского:
Эта фраза настораживает. Зачем комарикам летать на воздушном шарике, если они способны летать сами, без посредства летательных аппаратов?
Можно, конечно, предположить, что вместе с комариками на воздушном шарике летел еще небольшой человек, без которого, как известно, комарики жить не могут, потому что являются с ним братьями по крови. Но Чуковский, к сожалению, ни словом не обмолвился, входил ли человек в состав экипажа.
Более последователен в этом смысле Пушкин. Каковы причины отъезда Онегина из Астрахани на Кавказ? Далеко не поэтические:
Но, к сожалению, Пушкин не указывает конкретно, какой вид комаров сосет кровь Онегина.
Гораздо глубже в этом отношении Маяковский:
Как видите, Маяковский серьезно подходит к проблемам реализма в литературе. Но, к сожалению, и он ошибся: невозможно различить простым глазом малярийного комара от немалярийного по хвосту.
Кроме того, Маяковский не указал признаков заболевания малярией. Более точен в этом Паустовский: «…у собаки начинается приступ малярии. Она… тряслась от озноба»[7].
Озноб — вот первый признак заболевания малярией. Однако и Паустовский несколько ошибся. Дело в том, что собаки малярией не болеют.
Намного реалистичней в описании комара Тютчев. Его перу принадлежит стихотворение, целиком посвященное малярии (из-за величины мы не будем его здесь приводить)[8].
Однако и Тютчев только констатирует факт, но не дает конкретных рекомендаций, как бороться с болезнью. И это понятно. Вопросы борьбы с малярией были поставлены только в XX веке. Была организована сеть противомалярийных учреждений, проведена лечебная и профилактическая работа. Однако малярийный комар еще иногда встречается.
Большинство современных писателей хорошо знает, что специфическим переносчиком паразита малярии — малярийного плазмодия — являются самки комаров Anopheles, которые отличаются от остальной массы немалярийных комаров по ряду внешних признаков.
Не следует забывать, что реализм — это глубокое и тончайшее проникновение в суть вещей, создание полнокровных образов.
Тут на днях одна вахтерша умерла.
Начальник охраны сказал директору завода:
— Только, знаете, она совершенно одинокая.
— Ну, это ничего, — сказал директор. — За гробом я пойду. Вы. Ну, еще несколько человек найдем, которым тоже делать нечего. В приказном порядке пойдут. Пусть для них это будет уроком.
— Да я не о том, — сказал начальник охраны. — Она, понимаете, одинокая раньше была. И просила, чтобы ее похоронили не одну.
— А с кем? — насторожился директор.
— С предметом одним, — сказал начальник охраны.
— С винтовкой, что ли? — облегченно спросил директор.
— Нет, — сказал начальник охраны. — Вместе с телевизором.
— Да вы что?! — возмутился директор. — В своем уме?! Как же она телевизор будет смотреть, если там вилку воткнуть не во что?! И вообще, куда она его поставит?
— Это ее дело, — сурово сказал начальник охраны. — И, на худой конец, можно транзисторный положить.
— Да, — согласился директор, — но не нарушит ли это, так сказать, торжественность момента?
— Так не цветной же, — сказал начальник охраны, — а как положено: черно-белый.
В общем, в день похорон за гробом пошли только те, у кого не было телевизора. Больше желающих не нашлось, хотя директор обещал всем участникам по два отгула.
Настроение у провожающих было невеселое. И это было понятно: «Зенит» проигрывал.
Только на кладбище нашим ребятам удалось сравнять счет, и могильщики хотели уже исполнить свою последнюю обязанность. Но тут дикторша объявила: «На экране — кинокомедия», — и проводы вахтерши затянулись еще на полтора часа.
Директор, который обещал своей секретарше вернуться домой не позже десяти, позвонил ей с кладбищенского телефона-автомата: причем разговор начал так:
— Зайчик, угадай, откуда я звоню!
Наконец, директор разрешил захоронение, потому что стали показывать передачу «Земля и люди», но теперь стало интересно могильщикам, которые все это время спали в свежевырытой могиле.
Короче говоря, прощались с вахтершей до тех пор, пока передачи не кончились по всем программам.
Расходились неохотно. Начальник охраны услышал в темноте, как девушка говорила какому-то парню в очках:
— Спасибо за вечер!
— Хорошее мероприятие, — сказал начальник охраны директору.
— Да, — согласился директор, — хорошее начинание.
— Главное — на свежем воздухе, — сказал начальник охраны.
— Да, — согласился директор. — Так сказать, приятное с полезным.
Но что именно приятное, а что полезное — не указал.
Товарищи матросы, поздравляю весь личный состав океанского судна с выполнением поставленной задачи!
Была поставлена задача — достичь земли. Первым достиг земли океанского дна матрос Федотов, за что на него и налагается благодарность.
Была поставлена новая задача — сбросить якорь, чтобы зацепить им матроса Федотова и поднять на борт океанского судна.
Быстрее всех справился с этой задачей матрос Гаврилов, который сумел зацепить якорем матроса Федотова, хотя и не сумел перетянуть матроса Федотова наверх, потому что матрос Федотов сумел перетянуть матроса Гаврилова вниз, за что с них троих и снимается наложенная ранее благодарность.
Была поставлена новая задача — откопать матроса Федотова из-под якоря, а якорь — из-под матроса Гаврилова.
Быстрее всех справился с этой задачей матрос Кузьмин, откопавший не только якорь, матроса Федотова и матроса Гаврилова, но и ядовитую морскую звезду, за что он и награждается этой морской звездой.
Была поставлена новая задача — найти ласты матроса Кузьмина.
Быстрее всех справился с этой задачей матрос Шалимов, который нашел не только ласты, но и ноги в них, отпиленные от матроса Кузьмина рыбой-пилой, за что на него и налагается снятая с матроса Федотова благодарность.
Благодарность налагается на матроса Орлова, быстрее всех, справившегося с новой задачей, — отыскать матроса Шалимова, проглоченного акулой вместе с сухим пайком на трое суток.
Матроса Шалимова ждала голодная смерть в желудке акулы, если бы не матрос Орлов, который нашел ее и изрешетил из автомата все тело морской хищницы.
Несмотря на то, что матрос Шалимов не понял ситуации — и до последних секунд отстреливался из акулы, матрос Орлов вел прицельный огонь до тех пор, пока гигантский спрут не завязал морским узлом автомат Орлова и его самого.
Благодарность налагается на матроса Семенюка, который сумел найти матроса Орлова, стиснутого стальными щупальцами спрута. Семенюк лазером разрубил щупальца, а вместе с ними матроса Орлова и все наше судно, личный состав которого вместе с буфетчицей Пизанской стал быстро опускаться на дно.
Перед личным составом, уцелевшим от луча лазера, была поставлена задача — достичь поверхности океана.
Первым достиг поверхности океана и попал под винт спасательного катера матрос Муха, за что с него и снимается объявленный ранее выговор и тельняшка.
Перед достигшими поверхности океана, но не достигшими спасательных катеров, была поставлена задача — достичь вплавь любого материка.
Первым ступил на берег и подорвался на мине матрос Ильиных, за что он и награждается внеочередным отпуском на неопределенное время без дороги в один конец.
И наконец, выговор объявляется пенсионерке Никитиной, сумевшей вытащить всю команду на мостки, с которых она полоскала белье, после чего отодрала меня за уши и отвела обратно в пионерлагерь, где я и сдался пионервожатому Антошкину, за что и назначаю его старшим пенсионервожатым.
Класс замер. Изабелла Михайловна склонилась над журналом и наконец произнесла:
— Рогов.
Все облегченно вздохнули и захлопнули учебники. А Рогов вышел к доске, почесался и почему-то сказал:
— Хорошо выглядите сегодня, Изабелла Михайловна!
Изабелла Михайловна сняла очки:
— Ну-ну, Рогов. Начинай.
Рогов шмыгнул носом и начал:
— Прическа у вас аккуратная! Не то что у меня.
Изабелла Михайловна встала и подошла к доске с картой мира:
— Ты что, не выучил урок?
— Да! — с жаром воскликнул Рогов. — Каюсь! Ничего от вас не скроешь! Опыт работы с детьми — колоссальный!
Изабелла Михайловна улыбнулась и сказала:
— Ой, Рогов, Рогов! Покажи хоть, где Африка находится.
— Там, — сказал Рогов и махнул рукой за окно.
— Ну, садись, — вздохнула Изабелла Михайловна. — Тройка…
На перемене Рогов давал товарищам интервью:
— Главное — этой кикиморе про глазки запустить…
Изабелла Михайловна как раз проходила мимо.
— А, — успокоил товарищей Рогов. — Эта глухая тетеря дальше двух шагов не слышит.
Изабелла Михайловна остановилась и глянула на Рогова так, что Рогов понял: тетеря слышит дальше двух шагов.
На следующий же день Изабелла Михайловна опять вызвала к доске Рогова.
Рогов стал белым как полотно и прохрипел:
— Вы ж меня вчера вызывали!
— А я еще хочу, — сказала Изабелла Михайловна и прищурилась.
— Эх, такая улыбка у вас ослепительная, — промямлил Рогов и затих.
— Еще что? — сухо спросила Изабелла Михайловна.
— Еще голос у вас приятный, — выдавил из себя Рогов.
— Так, — сказала Изабелла Михайловна. — Урок ты не выучил.
— Все-то вы видите, все-то вы знаете, — вяло сказал Рогов. — А зачем-то в школу пошли, на таких, как я, здоровье гробите. Вам бы к морю сейчас, стихи писать, человека хорошего встретить…
Склонив голову, Изабелла Михайловна задумчиво водила по бумаге карандашом. Потом вздохнула и тихо сказала:
— Ну, садись, Рогов. Тройка.
В. Шекспир
ОТЕЛЛО
В роли Отелло — Б. Иванов
В роли Дездемоны:
1 марта — В. Петрова
2 марта — К. Сидорова
3 марта — Г. Николаева
4 марта — Д. Семенова
5 марта — Л. Федорова
6 марта — Н. Бугрова
7 марта — И. Кузьмина
8 Марта — Б. Иванов
Не знаю, как на вашей АТС, а на нашей никогда не предугадаешь, какой она выкинет номер. Звонишь, например, в прачечную, а попадаешь в типографию. Или звонишь в столовую, а попадаешь в больницу.
Вот как-то вечером прибегает ко мне соседка.
— Звоните, — кричит, — скорей 01! У нас пожар!
Я скорей звоню 01.
Снимают на том конце трубку, и вдруг я узнаю голос своего директора.
— Ой, — говорю, — извините! Я не туда попал.
Кладу трубку и снова звоню 01. И снова на своего директора попадаю.
Он говорит:
— Что-нибудь случилось, Орлов?
Я говорю:
— Да. Случилось. Но вас это не касается.
Он говорит:
— Почему же вы мне тогда звоните?
Я говорю:
— По телефону.
Он трубку повесил. А я снова звоню 01. И снова на своего директора попадаю. Он говорит:
— Вы, Орлов, хорошенько проспитесь, а завтра зайдите в мой кабинет. — И кладет трубку.
Я дрожащей рукой, медленно и старательно набираю 01.
Директор говорит:
— Вы меня уже четвертый раз с постели подымаете!
Тут я не выдержал.
— А вы, — говорю, — не снимайте трубку, когда не вам звонят!
Он говорит:
— А кому же вы, интересно, тогда звоните? Тут со мной рядом только моя жена.
Я говорю:
— Я 01 звоню. У нас здесь пожар.
Он говорит:
— Ну, это и следовало ожидать. Слава богу, у вас там до драки еще не дошло. И вешает трубку.
Тут вбегает ко мне эта соседка и кричит:
— Что же вы 01 не звоните?!
— Я, — говорю, — звоню 01, а попадаю на своего директора.
Она говорит:
— Ну тогда звоните своему директору — попадете на 01.
Я уже специально звоню своему директору. Он говорит:
— Вы чем там 01 набираете?
Я говорю:
— Да сейчас я уже не 01 набирал, а специально ваш телефон.
Он говорит:
— Да это я уже давно понял.
И повесил трубку. Соседка говорит:
— Тоже мне — настоящий мужчина! Не можете правильно 01 набрать!
И сама набирает 01.
И тут я слышу, что она говорит:
— Нет, — говорит. — Орлов мне никто. Я просто его знакомая.
Я хватаю у нее из рук трубку и кричу:
— Я не виноват, товарищ директор! Девушка сама захотела вам позвонить. Потому что я не настоящий мужчина.
И тут я слышу из трубки:
— Я вам не товарищ директор. Я его жена.
Я говорю:
— А вы откуда говорите?
Она говорит:
— А вот откуда эта… «пожарница» узнала наш номер телефона?!
— Так его, — говорю, — все знают.
Она говорит:
— Большое вам спасибо, товарищ Орлов, что вы мне позвонили!
Я говорю:
— Пожалуйста. Если надо, я могу еще позвонить.
Она говорит:
— А товарищ директор сейчас к вам приедет. Вещи только свои соберет. — И кладет трубку.
Я говорю соседке:
— Сейчас приедут. Все нормально.
Она говорит:
— Поздно! Пожар уже потух. Сам собой. Звоните, чтоб не приезжали.
Я звоню жене директора.
Заспанный голос из трубки отвечает:
— Дежурный диспетчер пожарной охраны слушает.
— Я, — говорю, — звоню не вам, а жене своего директора.
Они говорят:
— По какому адресу?
Я называю адрес директора.
Они говорят:
— Через минуту будем.
Через две минуты мне позвонили директор с женой и спросили:
— Это милиция?
Я взглянул на часы и ответил:
— 3 часа 1 минута… 3 часа 1 минута…
Он отрубил мне голову. И у меня стало чего-то не хватать.
Он отрубил мне — вторую. И я подурнел.
Он отрубил мне крылья. И я опустился.
Он отрубил мне хвост. И я стал неуравновешенным.
Он содрал с меня шкуру. И я стал мягкотелым.
Он загасил мой огонь. И я стал шипеть:
— Ну, уж это слишком!
— Молчи, змей! — сказал он. — Я из тебя человека сделал!
На сцене лопата, воткнутая в землю. Рядом с ней студент. На нем только очки и джинсы. Он лежит и читает старую толстую книгу. Видимо, проходит в колхозе практику.
Появляется бригадир. Он в грязных сапогах и в ватнике на голую тельняшку.
Б р и г а д и р. Опять книгу на работе читаешь?! Бумперебум![9]
С т у д е н т. «Любите книгу — источник знаний».
Б р и г а д и р. Чего, чего?
С т у д е н т. Горький. А Фрэнсис Бэкон так сказал:
Б р и г а д и р. Кончай дурака валять, бумперебум! Бездельник.
С т у д е н т. «Прочесть как следует произведение… вовсе не безделица». Гоголь.
Б р и г а д и р
С т у д е н т
Б р и г а д и р. Ну, слушай, это же некрасиво! Все работают, а ты…
С т у д е н т
Б р и г а д и р. Тьфу, бумперебум! Согласен. Но о работе-то тоже надо думать. Не желаешь работать — так и скажи: мол, я не желаю…
С т у д е н т. «Жизнь без желаний ни на что не нужна». Айбек.
Б р и г а д и р. Значит, все-таки желаешь, а почему не работаешь? С книгой тут, понимаешь ли… уединился…
С т у д е н т. «Уединение с книгами лучше общества с глупцами». Буаст.
Б р и г а д и р. Да ты, бумперебум!.. Ты хоть думаешь, о чем говоришь?!
С т у д е н т. «Ни о чем не думает лишь тот, кто не читает». Дидро.
Б р и г а д и р. Ох, и на опасный же ты путь встал! Путь ты себе выбрал…
С т у д е н т
Б р и г а д и р. Да, конечно. Это да. Но ты можешь сейчас оторваться от книги и поговорить со мной нормальным языком, бумперебум?! Или книга тебе дороже?..
С т у д е н т. «Милее книги друга в мире нет». Алишер Навои.
Б р и г а д и р
С т у д е н т. «Сколько нелепостей заставляет говорить страсть сказать что-нибудь новое». Вольтер.
Б р и г а д и р. Да ты просто повторяешь чужие мысли!
С т у д е н т. «Следовать за мыслями великого человека — есть наука самая занимательная». Пушкин.
Б р и г а д и р
С т у д е н т. «Нет ничего поэтичнее порока».
Б р и г а д и р
С т у д е н т
Б р и г а д и р. Боже ты мой! Флобер — и такое сказал! Ну читай, читай все подряд! Что же ты не читаешь?! Читай! Читай!
С т у д е н т. Что?!
Б р и г а д и р. Да это я так
С т у д е н т поражен.
Б р и г а д и р вынимает из-за пазухи точно такую же книгу. Листает.
Б р и г а д и р. А вот Лев Толстой интересно сказал: «Читать всего совсем не нужно».
С т у д е н т вскакивает на ноги, хватает лопату, разворачивается и уходит.
Б р и г а д и р прячет книгу под ватник и обращается к зрителям.
Б р и г а д и р. А вообще-то, между нами: «Нет такой книги, из которой нельзя научиться чему-нибудь хорошему». Гете.
Сколько я помню своего дедушку, он всегда ходил с палочкой. Очень хорошая палочка. Как у нас что под диван залетит, мы этой палочкой достаем.
И вот однажды мы с братом в шашки играли. И одна шашка у нас под диван залетела.
Мы взяли дедушкину палочку и стали там шарить. Но до шашки достать не могли. Тогда брат сказал:
— Раз палочка не достает до шашки, то давай отпилим от нее кусочек для новой шашки.
— А вдруг дедушка заметит? — сказал я.
— Не заметит, — сказал брат. — Мы же не всю палочку берем, а только кусочек.
Мы отпилили от палочки маленький кусочек.
И дедушка ничего не заметил.
А потом мы в лото играли. И один бочонок у нас под диван залетел.
Мы взяли дедушкину палочку, но уже не стали ею шарить под диваном, а сразу отпилили еще кусочек.
— А вдруг дедушка заметит? — сказал я.
— Не заметит, — сказал брат. — Палочка длинная — дедушке хватит.
И дедушка действительно опять ничего не заметил. Только его как-то к земле стало пригибать.
А потом мы в городки играли. И одна рюха у нас под диван залетела.
Мы взяли дедушкину палочку и отпилили еще кусок. А потом пошарили ею под диваном. На всякий случай. Но до рюхи все равно не достали.
— Ну теперь-то уж дедушка наверняка заметит, что палочка стала короче! — сказал я.
— Не заметит, — сказал брат. — В крайнем случае, мы ему каблуки сделаем короче.
— Ты что?! — сказал я. — Тогда надо на столько же и ножки делать короче.
— У кого? — спросил брат.
— У стола и стульев, — сказал я.
Но и на этот раз дедушка ничего не заметил. Только он палочкой совсем до земли перестал доставать. Так, в руке ее носит, как пистолет.
В общем, дедушка заметил неладное, когда палочка уже кончилась. Он погнался за нами, а мы — от него, ставя за собой стулья. Дедушка перепрыгивал через них и кричал:
— Что вы наделали?! Я же совершенно разучился хромать! С меня теперь инвалидность снимут! И снова заставят устроиться на работу! А мне ведь уже сорок семь лет!
Так мы вылечили дедушку от хромоты. Правда, после этого он еще пытался хромать. Но у него уже ничего не получалось. Без палочки.
С чего начинать роман?
Начинать лучше с первой фразы.
Первая фраза — это такая фраза, без которой невозможно начать роман.
После того как написана первая фраза, достаточно написать вторую фразу.
Вторая фраза — это такая фраза, которая стала первой среди вторых фраз.
После второй фразы достаточно написать третью фразу. Потом — четвертую. И так далее — до тех пор, пока не напишется весь роман.
Как кончать роман?
Кончать роман надо сразу. Одной фразой. А именно — последней фразой.
Последняя фраза — это такая фраза, после которой уже не хочется продолжать роман.
Теперь вы знаете, как написать роман. Поэтому писать роман вам уже не обязательно.
Все вы хорошо знаете стихотворение Пушкина «Пророк». Нет, не про рок-музыку, а вот это:
Ну и дальше в таком же духе.
А мы с Роговым этого стихотворения не знали. То есть мы знали, что такое стихотворение имеется в книгах, но вот о чем оно, тем более наизусть, мы не знали. Да, честно говоря, и не хотели знать.
Рогов так и сказал:
— Зачем нам свои головы лишними буквами забивать? Тебя к доске вызовут — я тебе подскажу. Меня вызовут — ты мне подскажешь.
Вызвали Рогова.
Он смело вышел к доске и громко сказал:
— Пушкин. «Пророк».
И на меня так смотрит. Выжидающе.
А я — надо же! — никак не могу в книжке страницу нужную отыскать.
Учительница наша, Юлия Францевна, что-то записывает в свои бумаги и говорит:
— Хорошо, Рогов.
Рогов говорит:
— «Пророк»! Пушкин — наш пророк!
Юлия Францевна, не отрываясь от своих бумаг, говорит:
— Ну-ну, Рогов. Начинай.
Рогов говорит:
— Начинаю! Стихотворение известного вам и всеми вами горячо любимого поэта Пушкина. А. С. Александра Сергеевича. Александр Сергеевич — имя-отчество. Поэт — имя существительное. Любимый — имя прилагательное.
И на меня опять смотрит.
Я наконец нашел это стихотворение и подсказываю Рогову:
— Духовной жаждою…
Рогов говорит:
— Духовной жадностью…
Я шепчу:
— Духовной жаждою томим…
Он говорит:
— Духовной жадности туман…
Я шепчу:
— В пустыне…
Он говорит:
— В просты́не…
Юлия Францевна говорит:
— В какой еще просты́не?
Я шепчу:
— В пустыне мрачной…
Рогов говорит:
— В просты́не брачной…
Я шепчу:
— В пустыне мрачной я влачился…
Он говорит:
— Я лечился…
Я шепчу:
— И шестикрылый серафим…
Он говорит:
— И шестирылый семафор…
Я уже почти во весь голос говорю:
— На перепутье мне явился…
Он говорит:
— На перекрестке развалился…
Я говорю:
— Глухня!
Но тут Рогов меня хорошо услышал.
— Глухня! — говорит, но чувствует уже, что это не совсем Пушкин.
У Юлии Францевны даже очки с носа соскочили.
— Что, что?! — говорит. — Повтори.
Рогов вяло так повторяет:
— Глухня. Развалилась на перекрестке. Ей семафор сигналит, а она лежит себе и рылом не ведет.
В общем, Юлия Францевна дальше слушать не стала известное стихотворение Пушкина «Пророк».
— Садись, — сказала она Рогову. — Четверка. На двоих.
Чего я только ни делал, чтобы Светке понравиться. И портфелем ее по голове бил, и с лестницы сталкивал, и просто за косу к стулу привязывал. А она на меня все равно — ноль внимания!
Рогов тогда мне так и сказал:
— Хочешь понравиться женщине — соверши героический поступок. Или хотя бы рыцарский. Защити ее, например, от какого-нибудь хулигана.
Я говорю:
— Где ж я тебе хулигана возьму? У нас в районе хулиганы не водятся.
Рогов говорит:
— Не отчаивайся. Будет тебе хулиган. Только после школы сегодня домой не сразу идите.
Вот после школы иду я рядом со Светкой по улице, несу ее портфель. Вдруг из подворотни выходит такой маленький старичок. Ростом с Рогова. Только в огромной шляпе, в черных очках и в бороде — типа мочалки.
— Девочка, — говорит, — у тебя деньги есть?
— Смотря — для чего, — говорит Светка.
Старичок замялся.
— Ну, там, — говорит, — газировки попить. По телефону звякнуть. В какую-нибудь аптеку.
Тут я старичка своим портфелем — трах! — по голове.
Светка на меня как закричит:
— Ты что?! Это же пожилой пенсионер! Всю пенсию, наверно, в аптеке оставил!
А старичок ловко так с земли вскочил и говорит.
— Ничего, внучка. Не трогай его. Он хороший мальчик.
Ну, я, значит, чтобы показать, какой я хороший мальчик, еще раз этому деду как звездану портфелем! Но уже — Светкиным.
Тут уж он не сразу поднялся.
А Светка совсем обиделась.
— Ты что?! — кричит. — Моим портфелем — и чужого старика бить?!
Старичок снизу говорит:
— Н-ничего. Все нормуль. Самое то. Он х-хороший мальчик. Он рыцарский поступок совершает.
Ну, я, значит, чтобы окончательно Светкины сомнения развеять, так этого бедного старичка шарахнул — у него борода отвалилась. А у Светки челюсть — от удивления.
А старичок — вот башка крепко привинчена!
— Все! — говорит. — Каюк котенку! Маски сброшены! Наша карта бита! Конец невидимой войне! Последняя ошибка резидента! Ви есть смелый малчик. Толко не надо меня болше шарахать по башка! Я буду сам все-все рассказать! Май нэйм из Джонни. Май фэмили из биг. Ай хэв мавэ, фавэ, бравэ, систэ, грэндмавэ…
Тут я ему еще раз шарахнул — по фэйсу. А он упал и лежит. Задумчивый такой. И очки слетели, и шляпа. Светка говорит:
— Слушай, а ведь это не Рогов.
Гляжу — и точно: не Рогов. Нос какой-то распухший, уши помятые.
Он чуть слышно говорит:
— Да Рогов я, Рогов. Сдаюсь я. Ведите, короеды, меня домой.
Дома бабка его долго не хотела открывать дверь. Все смотрела в глазок и требовала, чтобы Рогов повернулся в профиль.
— Да свой я, — говорил Рогов и совал бабке в глазок дневник с двойкой по физике.
Только после этого бабка и поверила, что это свой.
Сейчас лицо Рогова приняло прежние размеры. А Светка из школы теперь ходит с ним. Чтобы, значит, защитить его, если к нему кто пристанет. Хулиган там какой. Или рыцарь.
Один мясник рассказывал:
— Подходит к моему прилавку старушка. Махонькая такая, сухонькая, как стул колченогий.
Ушки из-под платочка выбились. Глазки такие внимательные, как замочные скважины. И смотрит на меня жалостно-жалостно, как Чебурашка на крокодила Гену.
Носик — как водопроводный краник: она в него губками упирается. И чтобы слова ее носик обогнули, она углом ротика говорит. Причем правильно говорит только три буквы: «ж», «ш», «щ» и «ъ». Потому что у нее только три зуба: один коренной и два пристяжных.
Пальтишко у нее — как шинель: руку в локте не согнешь.
Вот подает она мне деньги двумя прямыми ручонками, как в кукольном театре. Ровно один рубль. Мелочью. Сто пятнадцать копеек. Теплые такие копеечки. Влажные.
И говорит мне: «Старик мой помер. Даже «до свидания» не сказал. Неожиданно так. Я думала, он от язвы помрет, а он от давления помер. Его бревном придавило.
А дети у меня хорошие, письма пишут. Спрашивают: нужны ли мне деньги. Я им отвечаю: «Нет, не нужны» Они тогда пишут: «Ну, вот и отлично! Высылай, мама, пенсию».
А на днях меня скоропостижно из больницы выписали как бесперспективную больную.
Так вот, — говорит, — хочу я перед смертью котлеток покушать. Взвесь, — говорит, — мне, сынок, мясца».
Она все это говорит, а я ей костей кладу, обвешиваю и пла́чу…
Учитель закончил последний курс института. Но его послали работать в первый класс школы. Учителем. И он с горя не ту задачку ребятам на дом задал. С одним неизвестным. И никто задачку не решил. Кроме Славика.
— Сам решил? — спросил грустный учитель.
— Угадали, — сказал Славик, у которого папа числился инженером.
— Тогда объясни решение, — попросил хитрый учитель.
— Я стеснючий, — объяснил Славик. — Я способен решать задачки только в условиях семьи. На людях я крайне замкнут, неразговорчив, неболтлив. У меня комплекс…
— Остановись, Славик, — попросил неуравновешенный учитель. — Всем я задам нормальное задание, а тебе специальное — комплексную задачку.
— Непростые сейчас дети, особенно Славик, — сказал папа, приступая к задачке для старшеклассников.
— Сам решал? — спросил учитель на другой день.
— Сам, — сказал Славик, немного подумав.
— Тогда объясни решение, — попросил настырный учитель.
— Я подсознательно решал, — объяснил Славик.
— Ах, подсознательно, — сказал учитель и сознательно задал Славику задачку еще сложней.
— Непростые сейчас задачки, особенно — Славика, — сказал папа, открывая справочник по функциональному анализу.
— Сам решал? — спросил учитель, не заглядывая в Славикову тетрадь.
— Как всегда, — просто ответил Славик.
Тогда учитель открыл блокнот и сорок минут диктовал Славику условие новой задачки, которую в институте не решил ни один студент. В том числе и учитель.
— Непростые сейчас учителя, особенно — Славика, — сказал папа, вставляя ленту в считыватель электронно-вычислительной машины.
— Сам решал? — спросил учитель и посмотрел в окно.
— Сам, — признался Славик.
— Проверим, — сказал учитель и позвонил по телефону его папе. — Сам решал?
— Сам, — признался папа.
Тогда учитель пошел в магазин, купил самую толстую тетрадь и всю ночь напролет писал условие новой задачки. То есть все, что приходило в его голову. Он писал пределы, стремящиеся к бесконечности, расходящиеся ряды,
На этот раз папа ничего не сказал, а сразу стал вписывать краткое название задачки в годовой план отдела, который вскоре перерос в научно-исследовательский институт. Папа стал академиком. И учитель стал академиком. А кем стал Славик… Это, собственно, и есть уравнение с одним неизвестным.
Я ищу себе жену.
Какой она должна быть?
Я не требую от нее интересной внешности. Пусть у нее будет только стройная фигура и красивое лицо.
Она должна быть веселой, когда я шучу. И шутить, когда я прихожу домой навеселе.
Меня не интересует ее жилплощадь. Главное — чтобы она была большая.
Не интересует меня и ее зарплата. Лишь бы она была не меньше моей.
А вот расходы на свадьбу — поровну: одну половину внесет она, а другую — ее родители.
Я уверен: когда мы женимся, у нас появятся общие интересы. Если, например, она не захочет идти со мной на футбол, мы останемся дома и будем смотреть по телевизору хоккей.
Я буду заботиться об ее здоровье. Чтобы к ней не попадало спиртное, табачное, мучное и сладкое, я буду все это уничтожать сам.
Она будет у меня одеваться как богиня: просто и недорого.
Я возьму на себя часть ее работы, если, конечно, она возьмет на себя всю мою.
Мне не важно, как она будет готовить. Лишь бы это было вкусно. И не обязательно, чтобы это была только русская кухня. Здесь у нее полная свобода: сегодня кухня грузинская, а завтра — венгерская утром и китайская вечером.
Я не буду требовать, чтобы она стирала и гладила. Но белье каждый день должно быть свежее.
Я не буду заставлять ее убирать квартиру. Если она хорошая хозяйка, то сделает это сама. А если — плохая, то пусть, убирает ее мама.
Когда она устанет убирать квартиру, я разрешу ей немного помыть посуду.
А ходить в магазин мы будем вместе: туда несу сумки я, а обратно — она.
Я буду прислушиваться к ее мнению, если оно будет совпадать с моим.
Конечно, я буду дорожить ее жизнью и, чтобы ее не ограбили на улице, ни за что не выпущу ее из дома больше чем с рублем.
Я не буду требовать от нее никакого подчинения. Пусть только выполняет мои пожелания.
Я ищу себе жену.
Я готов отдать ей полжизни, если она отдаст мне свою целиком.
Если ее не будут удовлетворять мои требования, пусть ищет себе другого мужа.
Вот уже много лет я ищу себе жену.
Нельзя сказать, чтобы сорок шестой год сложился для Джузеппе Сантиса неудачно. Доход от игорного дома, купленного у Вентуры, превзошел все ожидания. Кроме того, с этой продажей Вентура окончательно утратил былое могущество среди нью-йоркской мафии, и пальма первенства с молчаливого согласия Пяти Семей перешла к Сантису.
Именно об этом размышлял старый Сантис по кличке Крепкий отец, когда в него врезался лимузин.
Помятая дверца с трудом отворилась, и из машины, согнувшись, вылез Петруччо, единственный из оставшихся в живых сыновей глухого Вентуры. Модно сшитый шрам от левой щеки до правого бедра выдавал в нем наклонность к самокопанию и острым ощущениям.
— Привет, Петруччо! — как можно дружелюбней сказал Сантис, помня, что не захватил с собой никакого оружия, кроме обычного крупнокалиберного кольта, кастета, гарроты, пера и бутыли с цианистым калием.
Вместо ответа Петруччо вынул из кармана длинного плаща кулак величиной с пивную кружку и резко ударил.
Сантис медленно упал, но быстро поднялся.
— В чем дело, Петруччо? — спросил он, лихорадочно ища в кармане какой-нибудь пистолет.
Ни слова ни говоря, Петруччо размахнулся и что есть силы ударил Сантиса ногой в ухо.
— Что с тобой, Петруччо? — виновато улыбаясь, спросил Сантис.
Не давая ему опомниться, Петруччо натянул на руку перчатку с металлическими пластинами и ударил Сантиса под колено.
— Мальчишка! — прошептал Сантис, выбираясь из витрины с дамскими принадлежностями.
Петруччо промолчал, но чувствовалось, что он обиделся на это оскорбление.
И действительно — он зашел в телефонную будку и позвонил знаменитому метателю ножей Луиджи Безрукому, который в это время был без работы и чистил ножом лук в пиццерии напротив.
— Ну, раз такой разговор, я ухожу, — сказал Сантис и пошел домой, поблескивая ножом в спине.
Петруччо выхватил из-за пазухи чугунную болванку и незаметно ударил Сантиса по голове.
— Сицилийская скотина! — процедил сквозь зубы Сантис, раздвигая заклинившиеся челюсти ножом, вытащенным из спины.
Он был ослаблен после недавнего гриппа и еле держался на своей деревяшке. Деревяшка была совсем новая, и Сантис каждое утро подстругивал ее топориком.
Петруччо достал из-под плаща составные части автомата, собрал его, приставил дуло к груди Сантиса и прицелился. Целился он хорошо, потому что был одноглазым. Как и Сантис.
— Ну что, поговорим с глазу на глаз? — сказал он и выстрелил Сантису в грудь.
Но промахнулся. И пули пробили старику лоб.
Сквозь дырку во лбу старика Сантиса Петруччо увидел бегущих полицейских. Пора было сматываться.
Петруччо смотал бикфордов шнур, который он собирался подкопать под Сантиса, и просто швырнул в него стокилограммовую бомбу и пошел к машине.
Страшной силы взрыв разворотил здание, и все пятнадцать этажей вместе с жильцами рухнули на беднягу Сантиса.
— Убегаешь, трусливая гиена?! — крикнул своему товарищу Сантис и закурил.
А Петруччо сел в лимузин и, дав по Сантису прощальный залп из трехдюймовой базуки, на бешеной скорости помчался в Синг-Синг, свою любимую тюрьму, чтобы успеть к вечерней поверке.
На следующий день все газеты Нью-Йорка вышли с огромными заголовками: «Очередная вылазка мафии. Юбилейное покушение на Крепкого отца! Джузеппе Сантис доставлен в свою любимую больницу. Руки, ноги и туловище целы, но пока не найдены. Как заявил сам пострадавший: „Я думаю, против меня что-то замышляется!“»
Зима ожидалась суровой. Петруччо начинал кровопролитную войну против Крепкого отца.
Синтезатор — это такая штуковина, которая синтезирует любой звук.
Например — звук рояля. Или — звук сирены. Или, например, — звук кошки, на которую упал синтезатор.
Когда синтезатор появился у Петьки Рогова, он сразу синтезировал голос своего папы. А тут как раз и учительница его по телефону звонит. Рогов снимает трубку.
— Кто это? — спрашивает учительница.
— Это мой отец, — говорит Петька Рогов голосом своего отца.
— Очень хорошо, что я вас застала, — говорит учительница. — Мне с вами надо очень серьезно поговорить о вашем сыне.
— А чего о нем говорить? — говорит Петька. — Ребенок ведет себя хорошо. Все ест.
— Странно, — говорит учительница. — А в школе все наоборот. Двойки получает.
— А вы его меньше спрашивайте, — говорит Петька. — Вот он и двоек будет меньше получать.
— Да, но он еще и болтает на уроках! — говорит учительница.
— Вы бы послушали его мать! — говорит Петька. — Вот уж кто часами висит на телефоне!
— Странно! — говорит учительница. — У меня такое предчувствие, будто я ошиблась номером.
— Конечно — ошиблись! — говорит Петька. — Вы сюда вообще лучше не звоните.
Когда учительница повесила трубку, Петька задумался: «А вдруг она на родительском собрании скажет отцу, что говорила с ним по телефону, а он скажет, что с ней не говорил?!»
Петька синтезировал голос своей учительницы и позвонил на работу своему отцу.
— Это товарищ Рогов? — спросил Петька голосом своей учительницы.
— Да, он самый, — сказал отец.
— С вами говорит учительница вашего сына, — сказал Петька.
— Опять что-нибудь натворил?! — сказал отец.
— Как раз наоборот, — сказал Петька. — Сегодня ничего не натворил.
— Ну, один день он еще может продержаться, — сказал отец.
— А вы его дома поменьше ругайте, — сказал Петька, — тогда он и в школе будет себя лучше вести.
— Да как же его не ругать, — сказал отец, — если он дома уроки не делает?!
— И правильно, что не делает, — сказал Петька. — Дома надо отдыхать от уроков.
— Так он в драмкружке отдыхает, — сказал отец.
— Завязывать надо с драмкружком, — сказал Петька. — На кой ему этот драмкружок?! В дневник часто заглядываете?
— Каждый вечер, — сказал отец.
— Не надо так часто, — сказал Петька. — Достаточно — раз в два года. Ничего нового вы там не прочтете.
— А как же ваши замечания?
— Чтобы не было замечаний, заставляйте ребенка больше смотреть телевизор, — сказал Петька и повесил трубку.
А отец Петьки позвонил на работу его матери и сказал:
— Сейчас учительница Петькина звонила. Говорит, что он сильно утомляется.
— Конечно — утомляется, — сказала мать. — Он же все эти дни синтезатор собирал. Любой голос синтезирует…
Когда учительница пришла в себя после разговора с отцом Петьки, она подумала, что у нее неправильный домашний номер Роговых, и позвонила Петькиному отцу на работу.
— Это товарищ Рогов? — спросила учительница.
— Да, он самый, — сказал отец Рогова.
— С вами говорит учительница вашего сына. Я бы хотела зайти к вам домой.
— Только приди, — сказал ей отец. — Я тебе все уши оборву! Враз забудешь, что такое — синтезатор!
Поняв, в чем дело, учительница приехала к Петьке домой и еще раз позвонила Петькиному отцу, но уже через синтезатор.
— Папка! — сказала учительница. — Это я, Петька!
— Так это ты сейчас голосом училки разговаривал? — спросил отец.
— Я, папка! — сказала учительница. — До чего надоела эта кобра очкастая! Все жалуется на меня и жалуется! Но ты ей не верь, папка! Врет она все потому что. А сегодня она мне пятак влепила!
— Ты мне только лапшу на уши не вешай, — сказал отец. — Трепло.
— Гад буду! — сказала учительница. — Пятеру — за то, что я сам собрал синтезатор!
«Крошка сын пришел к отцу
И сказала кроха:
— «Хэви-метал» — хорошо!
А «Модерн Токинг» — плохо!»
Принцесса сидела в замке Дракона, когда зазвенели стекла и посуда.
— Ой, кто это?! — ахнул Дракон.
— Это Ванькин меня спасать приехал, — сказала Принцесса.
— А почему так стекла звенят?
— Так он же с магнитофоном. «Соня» — по-японски.
Тут вошел Ванькин с магнитофоном за поясом и, сплюнув на пол, спросил:
— Которая из вас Принцесса?
— Она, она! — поспешно указал на Принцессу Дракон. — А вы что, не видите?!
— У него очки фирмо́й залеплены, — объяснила Принцесса. — «Полуройды» — по-французски.
— Может, тогда очки снимете? — спросил Дракон. — А то я от испуга чуть голову свою не проглотил.
— Очи-то разуть можно, — сказал Ванькин. — Только я без них еще страшней.
— У него синяк под глазом, — объяснила Принцесса. — «Фингал» — по-английски.
Ванькин закурил, выпуская дым изо рта, из ноздрей, из ушей и других органов своего отечественного тела.
Дракон стал кашлять и, забившись в угол, спросил:
— Вы к нам с чем пришли?
— С мячом, — сказал Ванькин и ударил по мячу.
Мяч угодил Дракону в один из лбов, и Дракон зажмурился.
К тому же от Ванькиного наряда у него рябило в глазах: куртка «Монтана», джинсы «Леви Страус», шапка «Тоёта», кроссовки «Адидас».
Дракон стыдливо поджал ноги в сандалиях «Скороход» с когтями наружу и крикнул:
— Не возбухай! — сказал ему Ванькин. — Я тебе за газетами не бегал. А ща как дам по ушам — и на пупе завертишься!
Ванькин рывком распахнул куртку — на груди у него было написано: «Не забуду математику» — и ниже шли формулы.
— Нехороший вы человек, — сказал Дракон.
— А ты мурло! — рубанул Ванькин.
— А вы… — сказал Дракон, — а вы… человек нехороший.
— А ты блин горелый! — рубанул Ванькин.
— А вы… — Дракон покраснел. — А вы… человек… не очень хороший.
— Глохни, фанера! — отрубил Ванькин и врубил магнитофон.
— Забирайте свою Принцессу! — хором закричал Дракон.
— Не хочу с Ванькиным! — заплакала Принцесса. — Лучше уж с Драконом!
Но Ванькин уже сграбастал ее своими лапами, перекинул поперек седла и завел мотор. Мопед по кличке «Раздолбай» взревел и помчался по лесу, распугивая леших, кикимор и водяных.
Мастер Леонардо да Винчи
мастеру Рафаэлю Санти желает здравствовать!
Пишу тебе свой поклон со душевным расположением. Извини, что столь долго не писал. Впору ли сейчас заниматься живописью, когда у нас в Италии эпохи Возрождения творятся такие великие дела?
Кондотьеры торжественно убивают друг друга.
Савонарола устраивает выставки картин, но перед просмотром их сжигает.
Родственники Цезаря Борджиа умирают один за другим естественной смертью: кто от яда, а кто от кинжала. Да и у меня дел по горло. Проектирую канализационный канал для неаполитанских граждан. Да еще маленько подхалтуриваю — пишу портрет некой Моны Лизы.
Работа двигается медленно. Прошу ее: «Улыбочку! Легкую, ироническую улыбку». Но разве можно объяснить это словами?
Я говорю: «Я просил улыбнуться, Мона Лиза, но не так широко!» Не могу же я ей объяснить, что с ее зубами лучше вообще не раскрывать рот!
Слава Иисусу, что она не моя супруга! Болтает без умолку! Но я терплю: надо же что-то есть.
Зато какие у нее руки, Рафаэль! Это чудо, а не руки! Мозолистые, работящие. Никогда не подумаешь, что она дочь неаполитанского купца. Но попробуй что-нибудь втолковать этой жабе! Она, видите ли, хочет походить на царицу. Черт с ней! Я пригласил свою служанку и пишу с нее то, что хочет заказчик.
Благодарю господа, что мне удалось уломать ее позировать только для поясного портрета. Ты бы видел ее ноги! Как будто на пушке каталась. Хорошо хоть — картина небольшая. А за те гроши, которые мне отвалили, хватило бы с нее и пол-лица.
Кисти тоже ни к черту! Пишу каким-то хвостом ослицы.
Здесь меня все обзывают авангардистом — за пейзаж, на фоне которого позирует моя модель. Но ведь я передаю только свое впечатление от игры цвета на солнечном свету. Это же обыкновенный импрессионизм!
Видел последнюю мазню Микеланджело. И за что только людям деньги платят?!
Ну вот, пожалуй, и все. Пребывай во здравии. Писано по-латыни левой рукой во Флоренции.
Рогов явился в школу раньше всех. Раздевалка была еще пуста, и Рогову пришлось спрятаться за собственное пальто.
Когда в раздевалку вошла Орлеанская, Рогов высунул из рукава пальто руку и замогильным голосом сказал:
— Здррравствуй, крррасавица!
Но Орлеанская почему-то испугалась и бросилась бежать.
— Стой, дурочка с переулочка! — крикнул Рогов и бросился за ней.
Орлеанская бежала до тех пор, пока не врезалась в щит со свежим номером школьной стенгазеты, которую раз в год выпускали девочки под названием: «Пусть всегда будет 8 Марта!»
— Ты что, очумела?! — тяжело дыша, проговорил Рогов и достал из портфеля плитку шоколада.
К плитке красной ленточкой была привязана за шею кукла, очень похожая на Орлеанскую. Только без ног. Вместо них свисал рыбий хвост.
— Русалка, — пояснил Рогов. — По мотивам детского датского писателя Андерсена.
Орлеанская улыбнулась и сказала:
— Спасибо огромное!
— Поджаристо, — схохмил Рогов. — Носи на здоровье…
После первого урока в классе поднялся веселый галдеж. Выясняли, кто, кому, что и за сколько.
И лишь Рогов не находил себе места и то и дело выглядывал в коридор.
Там, отвернувшись от всего мира, одиноко стояла Пафнутьева и делала вид, что читает стенгазету. Хотя даже тупому, как сибирское полено, было ясно, что стенгазеты никто не читает. Тем более — в праздники.
Наконец Рогов не выдержал и подошел к Орлеанской:
— Где шоколад?
— Съела, — ответила Орлеанская.
— Кто же подарки ест?! — возмутился Рогов. — Это же память обо мне светлая!
— Хочешь, фольгу отдам? — предложила Орлеанская.
— У меня от фольги зубы болят, — сказал Рогов. — Русалку тогда гони!
И стал вырывать у Орлеанской свой подарок.
Тут раздался треск — и нижняя половина русалки перешла к Рогову, а верхняя, и лучшая ее половина, осталась у Орлеанской.
— Свинья лохматая, — сказала она Рогову.
— А меня — Рогов. Вот и познакомились! — сказал Рогов и вышел в коридор.
Пафнутьева уже изучала висевший рядом со стенгазетой план эвакуации людей при пожаре третьего этажа.
— Не реви, — сказал ей Рогов и протянул русалку, а точнее — рыбий хвост.
Пафнутьева засопела и сделала вид, что подарки ее мало колышат.
— Бери, бери, — ласково сказал Рогов. — Не стесняйся.
Пафнутьева взяла хвост и трахнула им Рогова по голове.
Рогов щелкнул зубами, но сдержался.
— Ну, Пафнутьева! — сказал он и сжал кулаки. — Твое счастье, что сегодня Восьмое марта!
Нет, раньше донжуаном Сомов не был. В любви ему не везло по той простой причине, что он не встречался с женщинами. А не встречался он потому, что был слабосильным.
Но однажды с ним произошел случай, который в корне изменил всю его жизнь.
Сомов возвращался с работы позже обычного. На улице уже было темно, когда к нему приблизились двое и спросили время вместе с часами.
У Сомова екнуло под коленкой, и он, понимая, что делает не то, тихо позвал на помощь.
Редкие прохожие, в глубине души сочувствуя ему, быстро переходили на другую сторону и исчезали во мраке.
Тогда Сомов, уже совсем не понимая, что делает, снял часы и принялся их заводить.
Тут-то и появилась из темноты эта девушка и, прежде чем Сомов успел опомниться, выбросила вперед ногу и крикнула: «Йя!»
Один из двоих сразу упал, а другой стал медленно оседать.
Девушка протянула Сомову руку и сказала:
— Вера.
Сомов с опаской пожал ее тонкие пальцы и ответил:
— Сомов.
Ему стало не по себе. «Лучше бы они часы у меня отобрали», — подумал он и, чтобы как-то разрядить обстановку, брезгливо сказал:
— Пойдемте, Вера, отсюда!
Они пошли рядом. Пахло мокрой сиренью. Сомов сломал одну веточку и вручил Вере:
— Ловко вы их все-таки!
— Ой, это совсем не трудно! — рассмеялась Вера. — Обыкновенное каратэ. Вот бейте меня!
Сомов смутился. Он не знал, как должен вести себя джентльмен с дамой в такой ситуации, и деликатно спросил:
— В какое место желаете?
— В любое, — сказала Вера. — Можно — в челюсть.
Сомов осторожно ударил.
— Сильней, — сказала Вера и стала в стойку.
Сомов ударил еще раз. Но удар его до цели не дошел.
— Это блок, — просто сказала Вера, — А теперь — снизу.
Сомов размахнулся и что есть силы ударил девушку в живот. Но рука его опять наткнулась на преграду.
— Это нижний блок, — объяснила Вера.
— А если сзади? — вошел в азарт Сомов и засучил рукава.
— А это будет уже… — и Вера произнесла непонятное Сомову японское слово.
— Потрясающе! — вытирая пот, сказал Сомов.
— Ничего особенного, — сказала Вера. — Все зависит от тренировки.
— Можно вас проводить? — вдруг спросил Сомов и для большей убедительности добавил: — А то одной в такое время…
На другой день они пошли в театр. Перед спектаклем Сомов надел очки и увидел, что Вера далеко не красавица. Но он все равно не надеялся на ее взаимность. А после театра, уже прощаясь с Верой на автобусной остановке, говорил:
— Я люблю вас, Верочка! И хотел бы стать вашим мужем. Но понимаю, что не имею на это никакого морального и физического права…
После этого Вера и начала заниматься с Сомовым.
— Мне бы — как ты, — говорил он ей, отрабатывая удары и блоки.
А вскоре и произошел тот случай, который круто изменил всю жизнь Сомова.
Был теплый вечер. Они гуляли по парку и пили газированную воду. Потом Сомову понадобилось на минутку отлучиться. А когда он снова вышел на аллею, Вера стояла в окружении трех верзил и, казалось, чего-то ждала, спокойно поглядывая через их плечи.
«Сейчас или никогда!» — сказал себе Сомов. Он сделал страшное лицо и, издав пронзительный клич «Йя!», выбросил вперед ногу.
Один из троих сразу упал. Остальные бросились врассыпную.
Глаза Веры сияли.
— Любимый! — прошептала она. — Я согласна.
И кинулась к нему на шею.
Но руки ее до цели не дошли.
Сомов крепко держал двойной блок.
Ура! мы ломим; гнутся шведы.
— Ну, Рогов, — сказала Марья Иванна, — расскажи нам о Ледовом побоище.
— А чего о нем рассказывать-то? — нехотя сказал Рогов. — Вы ж и так знаете.
— Что знаю? — строго спросила Марья Иванна.
— Ну, что наши победили, — сказал Рогов.
— Кого победили? — настойчиво переспросила Марья Иванна.
— Ну, этих… немцев.
— Вот и расскажи нам, как все началось. Как события развивались?
Рогов шмыгнул носом и вяло проговорил:
— Ну, значит, вышли на лед наша ледовая дружина и ихняя. И они с первых же секунд пошли в атаку.
— А наши как действовали? — спросила Марья Иванна.
— А наши действовали на контратаках, — сказал Рогов.
— Верно, — сказала Марья Иванна.
Рогов почувствовал себя уверенней и добавил:
— Особенно выделялись своим мастерством Мыльников, Семак и Каменский.
— А это кто еще такие? — удивилась Марья Иванна.
— Это наши лучшие ледовые бойцы! — отчеканил Рогов.
— Молодец! — сказала Марья Иванна. — Ты даже дополнительный материал выучил. Я и то этого не помню.
Вдохновившись такой похвалой, Рогов сказал:
— Особенно жарко было на пятачке!
— Правильно, — сказала Марья Иванна. — Они двинулись на нас «свиньей».
— Да, — сказал Рогов, — вели они себя действительно по-свински! Все время толкались. Их, конечно, наказывали, но, видно, мало. И вот у наших богатырей появляются шишки. А у некоторых и синяки. Получил травму Быков. Унесли с поля Гусарова. А когда наши ворвались в их зону, кто-то поставил подножку Кожевникову! Это же ваще! У него даже шлем с головы слетел! А удаляют, представьте себе, опять Хомутова! Якобы за задержку соперника руками! Ну, наш защитник тогда ихнему нападающему так врезал — тот коньки отбросил! А ведь он у них самый сильный: на его лицевом счету было уже несколько голов.
— Молодец! — сказала Марья Иванна. — Ты даже головы сосчитал. Ну, а как закончилось Ледовое побоище?
— Закончилось оно очень хорошо! — весело сказал Рогов. — Наши ребята победили. Всем им вручены медали, ценные подарки и грамоты.
— А вот здесь, Рогов, ты ошибся, — сказала Марья Иванна. — Да, возможно, о Ледовом побоище упоминалось в берестяных грамотах. Но сами грамоты никому из участников не вручались. И все же ты заслуживаешь высокой оценки за столь яркий и правдивый рассказ. Ставлю тебе пятерку, первую твою пятерку по истории.
«Первая пятерка! — пронеслось в голове Рогова. — Ларионов, Макаров, Крутов, Фетисов, Касатонов».
Информация — это передача сведений.
А точнее, информация — это передача по каналу связи сообщений, которые не известны заранее с полной определенностью.
Выражаясь ясней, информация — это передача неопределенных сообщений, которые допускают количественное выражение, а не конкретную природу самих сообщений, определяющих возможность их передачи.
Попросту говоря, информация — это фиксирование некоторой последовательности сообщений в кодированной форме, при которой данная последовательность однозначно восстанавливается, если принять в качестве меры среднее значение длины кодовой цепочки.
Чтобы лучше понять это, зрительно представьте себе определенную величину такого множества, которое обладает формальными свойствами асимптотического характера, то есть, грубо говоря, соответствует разнице между совокупностями бесконечно малых величин, направляющих их деятельность в сторону совместной плотности.
А как вам хорошо известно из повседневного опыта, правильная передача суждения путем индексирования вектора при элементарном критерии и обратного перевода легко можно реализовать. Чем? Да хоть тем же дескриптором. А чтобы сделать это с абсолютной точностью, качественными особенностями раздельных условий контрафактического множества в общем-то можно и пренебречь.
На практике все выглядит гораздо проще — и передача конверсного суждения при помощи мультиполярной просеквенции сводится к такому бытовому вопросу, с которым мы сталкиваемся буквально на каждом шагу: как монадический предикат в номологическом высказывании преобразует интразитивные отношения в контрадикторные? Ну, все мы учились в школе и хорошо знаем, что в качестве рекурсии обычно используется ингерентный демиктон.
Что я хочу этим сказать? Этим я хочу напомнить одну старую добрую истину, которая гласит: каузальная импликация полуструктурного антецендента (а говоря короче, цинерарный штейгер эмульгаторного шеврета) партиципирует мажоритарный ноумен в коннекторный амфис, что понятно и ребенку.
Думаю, каждому доставит удовольствие — взять первую попавшуюся экспонибилию, субсумция которой выше обычного сигнитивного релатума (а честно говоря, просто-напросто с большей жоквенцией), и не спеша чилибухать хурулданом до ее полной импредикабельности.
Многие, конечно, будут смеяться, если я возьму на себя смелость утверждать, что каскадный эксфолиатор инкорпорирует когнитивную инскрипцию. Хотя и не очень дымбирольно. Но такова суровая правда жизни: адулярный катафорез в дарсонвализационном амблигоните, как ни печально, но все ж таки гренажирует боскетный матриомикоз.
Таким образом, в данной статье я попытался в живой, доступной форме, не прибегая к строгой научной терминологии, изложить некоторые основы теории информации.
Гипноз, конечно, явление странное. У нас в школе, помню, концерт художественной самодеятельности готовили. Так мы с Роговым сеанс гипноза разучили. Рогов, значит, как бы гипнотизирует, а я, значит, как бы засыпаю. Он мне сказал перед концертом:
— Ты, главное, на сцену первым выскочи. А остальное — дело моих рук. В смысле — техники.
— Не волнуйся, — говорю. — Если кто раньше меня и выскочит, так я его так шугану — никакой гипноз не поможет!
А чтобы меня и вправду какой хитрец не обошел, я заранее за кулисы спрятался.
Мы с Роговым даже чуть не поссорились. Он говорит:
— Иди в зал сядь. Из зала будешь выходить.
Я говорю:
— Зачем же мне зрителям глаза раньше времени мозолить? Они ж враз обо всем догадаются.
Но тут наш номер объявили. Выскочил я на сцену. А Рогов — за мной.
— Сеанс гипноза! — говорит. — Есть желающие?
— Я, — говорю, — желающий!
— Оч-чень хорошо! — говорит. — Сейчас я вас загипнотизирую! — И начинает перед моим носом руками махать: — Гипно-о-оз! Гипно-о-оз!
У меня от его маханий аж в глазах зарябило. Только я на секунду зажмурился, Рогов говорит:
— Подопытный погрузился в глубокий сон!
Я стою и думаю: «То, что он меня в глубокий сон погрузил, — ладно, черт с ним. Но за что он меня подопытным обозвал?!»
А Рогов дальше гипнотизирует.
— Сейчас, — говорит, — тело подопытного — как бревно! Сто́ит толкнуть его — и оно падает.
И толкает меня.
Ну, я, конечно, падаю. Осторожно так, чтобы Рогова не травмировать. Рогов говорит:
— Подопытный ничего не чувствует! Кладем его затылок на один стул, а пятки — на другой. Тело его не прогибается!
Ну, я, понятно, напрягся изо всех сил, чтобы, значит, тело мое не прогибалось, потому что я в состоянии гипноза, и если прогнусь, то из гипноза выйду и тем самым Рогова подведу.
А он, камбала такая, забрался ко мне с ногами на живот и прыгать начал.
Я, конечно, терплю: все-таки Рогов неделю готовился, нервничал, и сейчас не в себе, а в состоянии абсолютного гипноза, тем более — зал уже аплодирует.
Рогов встал с меня и поклонился. Я тоже встал и тоже поклонился. Рогов говорит:
— А сейчас последний номер нашей программы! Подопытный в состоянии глубокого сна пройдет по потолку.
— А это, — говорю, — видал? Я по потолку ходить не обучен.
Он говорит:
— Не бойся, дубина! Тут же все свои.
Ну, уцепился я за гвоздь, полез на стену.
Рогов подсказывает:
— Дальше! Дальше иди!
— Дальше, — говорю, не пойду. Вдруг гипноз отключится — я и грохнусь?!
Рогов тогда швабру — хвать! — и давай меня снизу подталкивать.
В общем, полез я дальше. Два раза гипноз отключался, но я все же каким-то образом вышел на потолок.
Тут вдруг уборщица тетя Люба, которая все это время на стуле дремала, проснулась да как закричит:
— Это кто ж с грязными ботинками — да по чистому потолку?!
Вырвала у Рогова швабру — и за мной. И тоже по потолку.
А может, это все уже в гипнозе было. Только непонятно — в чьем: в моем, в роговском или в тети Любином.
Нет, странное это все-таки явление — гипноз!
Товарищи! В этом году мы выпустили 900 000 тетрадей в клеточку, что составило 466 532 388 240 клеточек. Это на 20 клеточек больше, чем у компании «Корпорейшен оф канцелярейшен»! Если нам удастся уменьшить клеточку в 8 раз, то в будущем году мы выпустим около 40 000 000 000 000 чистой клетки, что позволит значительно натереть уши заокеанским магнатам тетрадочного бизнеса! Ранее этим методом мы натерли уши японцам по производству тетрадей в косую линейку.
Гораздо хуже у нас обстояли дела с красками. Сказывалась нехватка тюбиков, которые поставляла нам кондитерская фабрика. Но мы нашли выход — и вместо набора красок из 46-ти тюбиков выпускаем теперь одну тубу, весом 3 кило, в которой любители живописи найдут все что угодно.
Идем дальше. Мы освоили выпуск ремней марки «Пионерский». Это ремень — без пряжки, без застежки, без дырок, с хорошей плотной кожей, выдерживающей давление на объект до 8-го класса.
Общий тоннаж портфелей, выпущенных в этом году, превысил водоизмещение всех кораблей Австрии вместе взятых на 0,2 грамма. Такая рекордная цифра достигнута за счет увеличения грузоподъемности каждого портфеля до 300 килограммов. Но и это не предел.
Колоссальную экономию металла дало изготовление кнопок без шляпок.
И наконец, нами освоено производство 125-миллиметровой 80-зарядной авторучки шариковой системы с барабанным переводом цветных стержней.
Позвольте ваши улыбки считать за одобрение нашей работы!
Начальник цеха Дубов и зав. лабораторией Кнапс стояли возле ЭВМ и разговаривали.
— Великолепная машина! — говорил Дубов. — За-ме-ча-тельная! Вы обратите внимание на морду! Я имею в виду — внешний вид. Если на понимающего наскочить, так за одну морду двести тысяч рублей дадут! Не верите? В таком случае вы ничего не понимаете…
— Я понимаю, но…
— Ведь электронная, новейшая электронно-вычислительная машина. Точность поразительная, а скорость… Боже, какая скорость. Знаете, сколько я за нее дал, когда она еще была новой? Сто тысяч! Дивная машина! Ше-ельма!
Дубов погладил никелированный корпус ЭВМ и чуть не поцеловал ее в лампу.
— Никому тебя не отдам… красавица моя… Ведь ты меня любишь? Ну тебя к черту! — крикнул вдруг начальник цеха. — Пыльная вся! Только рукав об тебя испачкал и щеки! Да, Кнапс, сто пятьдесят тысяч дал за нее! Одно жаль: считать нечего. Гибнет без дела машинка. Потому-то и продаю. Купите, Кнапс! Ну, если у вас денег мало, то извольте, я уступлю вам половину. Берите за двадцать тысяч. Грабьте!
— Нет, голубчик… — вздохнул Кнапс. — Имей ваша машина шесть селекторных каналов, то, может быть, я и купил бы, а то…
— Это у нее-то нет шести каналов? — изумился начальник цеха. — Кнапс, что с вами? Моя ЭВМ не шестиканальная?! Ха-ха! Так что же она, по-вашему? Двухканальная? Ха-ха… Хороша двухканальная! Он еще не умеет отличить шестиканальную от двух.
— Вы мне говорите, словно я ребенок или инженер… — обиделся Кнапс. — Конечно, двух!
— Пожалуй, вы еще скажете, что я одноканальный А еще тоже технический кончили! Ну, не нужно, черт с вами… Не покупайте… Вахрамеева, паспорт!
Секретарша подала паспорт машины. Прошло полчаса в молчании.
— А хоть бы и двухканальная… — сказал начальник цеха, кончив изучать паспорт. — Не знаю, почему это вам так нравятся шестиканальные. Ну, уж если вы так боитесь двухканальных, то извольте, берите за двадцать пять рублей.
— Нет, голубчик… Ни копейки не дам.
Секретарша принесла чаю. Приятели молча выпили.
— Хороший вы малый, Кнапс, честный… — сказал начальник цеха. — Знаете что? Берите машину даром!
— Куда же я ее, голубчик, поставлю? — сказал Кнапс и вздохнул. — И кто у меня с ней возиться будет?
— Ну, не нужно, не нужно… черт с вами! Не хотите, и не нужно… Куда же вы? Постойте, я вас провожу!
Дубов и Кнапс оделись и вышли на улицу. До самой автобусной остановки они не сказали больше ни одного слова.
— Вы не знаете, кому бы сплавить эту дребедень? — начал начальник цеха. — Нет ли у вас знакомых? Машина, вы видели, отличная, новая, но… мне решительно не нужна!
— Не знаю, милый…
— А в металлолом сейчас принимают?
— Должно быть, принимают.
— Пошлю завтра с Вахрамеевой… Черт с ней, пусть ее раздолбают… Мерзкая! Отвратительная! Мало того, что места уйму занимает, так еще электроэнергию всю жрет, собака… Добро бы память была 8000 кбайт/сек, а то черт знает что, от 8 до 64. Спокойной ночи!
— Прощайте, — сказал Кнапс.
Двери автобуса захлопнулись, и начальник цеха остался один.
Редактирование — дело тонкое. Здесь особая деликатность нужна.
Помню одного редактора, у которого была прямо-таки болезненная страсть к вычеркиванию.
Вот я и решил над ним подшутить. Приношу ему малоизвестный сонет Шекспира.
Редактор его весь перечеркал.
Приношу ему еще один сонет Шекспира.
Редактор и его перечеркал.
Приношу тогда пять сонетов Шекспира. А редактор и говорит:
— Что это вы мне всё Шекспира да Шекспира носите? Вы бы хоть Тургенева для разнообразия принесли!
Когда учительница литературы велела Рогову рассказать о мировоззрении Достоевского, он ответил:
— О Достоевском я рассказывать не буду, пока под угрозой сноса находится дом Достоевского.
На уроке истории Рогов сказал:
— Я не буду учить историю, пока в учебнике не напишут всю правду, в том числе о Сталине и Берии.
На уроке химии Рогов сказал:
— Я не буду учить химию, пока в мире не будет полностью уничтожено химическое оружие.
На уроке географии Рогов отказался отвечать, пока не будет разрешен англо-аргентинский конфликт о принадлежности Фолклендских островов.
На уроке ботаники Рогов отказался отвечать, пока еще существуют плантации с маком снотворным, коноплей индийской, кокаиновым кустом, беленой пузырчатой, дурманом обыкновенным и всеми другими растениями, из которых делают наркотики.
На перемене к Рогову подошел местный хулиган Сенька Плешь и привычным движением взял его за шиворот. В ответ на это Рогов стал скандировать — так, чтобы его слышали все люди доброй воли:
— Руки прочь от Сальвадора!
Плешь не знал, что такое Сальвадор, но на всякий случай убрал руки.
На уроке физкультуры Рогов отказался сдавать зачет по лыжам, пока в Южно-Африканской республике еще существует дискриминация спортсменов-негров.
На уроке русского языка Рогов отказался писать диктант. А вместо него написал открытое письмо президенту США Рейгану. В письме, в частности, говорилось:
«А еще я не буду учить английский язык, пока ваша администрация, господин президент, не погасит зажженные ее лапой все взрывоопасные очаги. Это — Чили, Никарагуа, Ближний Восток и другие горячие точки планеты».
После уроков все убирали мусор на школьном дворе, и только Рогов стоял в отдалении с плакатом на груди: «Пусть уберут сначала «Першинги» из Европы!»
Уже у дома Рогов отказался перевести через дорогу больную старушку, пока она ему не представит справку, что не больна СПИДом.
На следующий день Рогов пришел в школу в кооперативной майке со словами: «Я за демократизацию! А вы?» — и сразу выдвинул свою кандидатуру на пост директора школы.
В учительской было созвано внеочередное совещание при закрытых дверях. После чего учитель английского языка вручил Рогову ноту протеста. В ноте, в частности, говорилось:
«Уважаемый господин Рогов!
Выражаем вам официальный протест в связи с демонстративным отказом отвечать на официальные запросы учителей по интересующим их вопросам.
В связи с этим публично заявляем:
1. Работники школьной столовой, а также, в знак солидарности с ними, ваши родители, отказываются вас кормить, пока еще голодают дети Африки, Азии и Латинской Америки.
2. Вы лишаетесь права на получение аттестата, пока не восстановите права иностранных рабочих в ФРГ.
3. Вы выводитесь из состава совета отряда, пока не выведете французские войска с территории республики Чад.
4. Вы лишаетесь права выезда на летние каникулы в Сочи, Сухуми, Ялту и другие горячие точки планеты, пока еще где-нибудь идет война.
С уважением —
— Ты что, сынок, такой грустный?
— Да у нас сегодня зачет был, а училка меня взяла и спросила.
— А ты бы, сынок, так этой училке ответил, чтобы она навек замолчала!
— Я, папка, ей так и ответил, а она дальше стала спрашивать.
— Значит, оглохла. И чему ее тогда учили, если она все спрашивает, а сама ничего не знает?!
— Ее, папка, географии учили.
— Это — где какие органы расположены?
— Нет, папка, география — это где какие насекомые живут. Вот вчера, например, она спросила: «Какие пернатые живут в Америке?»
— А ты что сказал?
— Я сказал: «Индейцы».
— Не только, сынок. Еще индюшки. А сегодня она про чего спросила?
— А сегодня она велела Кавказ найти.
— Она что, видит плохо?
— Нет, папка, это она нарочно так говорит.
— Да это я уже давно понял, что она все нарочно делает.
— Да, говорит мне: «Найди Кавказ». А я, папка, разволновался — и стал не там искать. Под столом, в шкафу.
— Зря искал, сынок. «Кавказ» сейчас нигде не найдешь. Сейчас же вместо него выпускают шампанское. Она хоть спросила: есть у нас деньги на шампанское?
— Нет, папка, она про другое спросила. «Вот, — говорит, — ты живешь в Ленинграде…»
— Это ты там живешь, сынок?
— Да нет, это она так говорит: «Допустим, ты живешь в Ленинграде. Как тебе попасть в Баку?»
— А ты что сказал?
— Я сказал: «На трамвае».
— Правильно, сынок. На четырнадцатом маршруте. Только в «Баку» сразу не попадешь. Там надо, чтобы был свой швейцарец.
— А она, папулька, представляешь, говорит: «Показывать надо на карте. Вот тебе дополнительный вопрос: покажи мне, где находится Дания, и кто ее король». Ну, я вынул карту, показал ей короля. А она говорит: «Правильно. Только это не датский король, а бубновый. Придется, — говорит, — тебе заново сдавать».
— А ты?
— Ну, я сдал, как положено: по шесть штук.
— Так про цифры, сынок, это же не география, а мать-и-мачеха.
— Нет, папка. Мать-и-мачеха — это про русский язык. Причем мачеха — это русский письменный, а мать — русский устный.
— А химия тогда про что?
— А химия — это что кладут на физию, когда у нее страхолюдная анатомия. Химию, знаешь, кто у нас преподает?
— Зачем же мне знать, сынок? Я же не ученый-шизик!
— Ну, ты что, папка?! Он же у нас работает уже двадцать лет!
— Не может быть, сынок! На химии работают только со сроком от трех до семи.
— Эх, папка! Да химию у нас преподает химик!
— Теперь понял, сынок. Химию — химик. Гражданскую оборону — гробик. Историю — истерик. Музыку — мазурик. Хинди — прохиндей.
— В общем, папка, учительница географии велела тебе к ней зайти.
— Ишь какая скорая, твоя географиня! Сразу — к ней. Нет, чтобы для начала меня куда-нибудь сводить. Например — в тот же «Баку». А то я даже не знаю, как она выглядит. Какая у нее зоология!
— Эх, папа! Тебя била когда-нибудь твоя мама?
— Нет, сынок. Только твоя.
В РЕСТОРАНЕ. Ресторану требуются: повара со знанием химии, раздатчицы со знанием физики, официанты со знанием арифметики, уборщицы со знанием физкультуры и грузчики со знанием русского языка.
В ШКОЛЕ. Потерян дневник. Нашедшего прошу не возвращать.
В ПОЛИКЛИНИКЕ. Ремонт зубов в присутствии заказчика.
НА УЛИЦЕ. Хороните деньги в сберегательной кассе!
В ЗООПАРКЕ. Сегодня зоопарк проводит день открытых дверей.
НА ЗАБОРЕ. Меняю комнату в двухкомнатной квартире (еще один сосед). Смотреть соседа с 15.00 до 19.00.
В АТЕЛЬЕ. Заказы выполняются в течение 30 суток, срочные заказы — в течение 29 суток.
НА УГЛУ ДОМА. Семья из пяти студентов снимет комнату. Или койку. Или угол в койке.
В ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЙ КАССЕ. Билеты в Москву продаются только с нагрузкой в Новосибирск.
В ГАСТРОНОМЕ. Сегодня вас обвешивает продавец Смирнова.
В КОТЛЕТНОЙ. Хлеб — наше богатство!
ПО РАДИО. А сейчас итальянская певица Эдита Тудато споет для механизатора совхоза «Земленосец» И. К. Дуйотседова. Остальных радиослушателей просим выключить радиоприемники.
НА РАБОТЕ. Уходящие в декрет должны предупредить об этом администрацию за 10 месяцев.
НА ДВЕРЯХ КАБИНЕТА. Начальник принимает от 10 до 1000.
В МАГАЗИНЕ ГРАММПЛАСТИНОК. В продажу поступили пластинки с записями ансамблей: «АМБА», «Баня М», «Червонцы с гитары» и «Морду Током».
НА СТЕНЕ. Меняю комнату на квартиру. Обман по договоренности.
НА ДВЕРЯХ ПАРАДНОГО. Пропал муж. Примет нет. Но если найдется, приметы будут.
ПО ТЕЛЕВИЗОРУ. Уважаемые товарищи телезрители! Приносим извинения за ошибку: вы смотрите не демонстрацию моделей французской одежды, а демонстрацию протеста французских безработных.
НА СТАДИОНЕ. Желающие принять участие в однодневном забеге по маршруту «Киев — Владивосток» должны явиться на старт в синих майках, красных трусах и белых тапочках.
ПО РАДИО. В эфире передача «Для тех, кто в морге». В ней мы исполним песни по завещаниям радиослушателей. Для бывшего председателя моргкомитета Андрея Вьетиамовича Скоропостижного исполняется песня «Лучше нету того свету». Песня для него исполняется в последний раз.
В ФИЛАРМОНИИ. А сейчас пианисты Семен Лайнер и Лион Сейнер сыграют на фортепьяно в четыре руки. Белыми играет Лайнер, а черными — Сейнер.
В ТЕАТРЕ. В роли Дездемоны — солистка театра Фролова. В роли Отелло — садист театра Петров.
ПО ТЕЛЕВИЗОРУ. Тех, кто будет смотреть матч «Спартак» — «Динамо», просим выключить звук. Остальным после небольшой паузы сообщаем… Ничья — 0:0. Пусть эти дураки смотрят!
В ЗООПАРКЕ. Зоопарку требуются служители для кормления хищников и сено для кормления травоядных.
ПО РАДИО. Говорит Москва! Московское время — четырнадцать часов. Работают все винные магазины Советского Союза!
НА СТЕНЕ. Одинокая женщина снимет комнату. Или сдаст.
ПО РАДИО. Радиослушатель Лопоухов из города Наотшибинска просит выполнить его просьбу: не исполнять песен композитора Недорезова.
П р о ф е с с о р. Ну-с, голубчик, расскажите мне о теории относительности.
С т у д е н т. Теория относительности — это такая теория, в которой все относительно.
П р о ф е с с о р. А подробней?
С т у д е н т. А подробней эта теория гласит: все, что вокруг ни делается, — все относительно.
П р о ф е с с о р. Н-да, молодой человек, мне кажется, вы не знаете теории относительности.
С т у д е н т. Относительно.
П р о ф е с с о р. Как, как?
С т у д е н т. Относительно вас.
П р о ф е с с о р. Это в каком смысле?
С т у д е н т. В относительном. Я не знаю — относительно вас, зато знаю — относительно, скажем, Чингисхана.
П р о ф е с с о р. Не понял.
С т у д е н т. Ну вот вы, например, знаете теорию относительности относительно меня, но гораздо хуже — относительно Эйнштейна.
П р о ф е с с о р. То есть как это?!
С т у д е н т. Да вы не расстраивайтесь: я тоже не знаю теории относительности относительно Эйнштейна. Зато знаю ее относительно Бетховена.
П р о ф е с с о р. А я?
С т у д е н т. Вы — тоже. Но не знаете относительно Бетховена теории музыки.
П р о ф е с с о р. А вы?
С т у д е н т. Я-то — подавно. Зато Бетховен не знает теории изобразительного искусства относительно Леонардо да Винчи.
П р о ф е с с о р. Что вы говорите?!
С т у д е н т. Да. А Леонардо да Винчи не винтит в теории скрещивания относительно…
П р о ф е с с о р. Мичурина!
С т у д е н т. Правильно!
П р о ф е с с о р. Ну что ж, молодой человек, ставлю вам «пятерку»! Относительно Чингисхана. А относительно меня, уж не обижайтесь, — два!
Прежде чем начать об этом разговор, остановимся на том, С ЧЕГО ВООБЩЕ НАЧИНАТЬ. Начинать надо с главного. Многие авторы, особенно начинающие, страдают болезнью раскачки, начинают вяло, с неважного, второстепенного, долго разгоняются, тянут резину, боятся сразу взять быка за рога, сразу ввести в курс дела и вводят медленно, постепенно, что, конечно, утомляет читателя. Иногда на вводную часть уходит целый абзац.
Читателя утомляют и бесконечные ПЕРЕЧИСЛЕНИЯ фамилий, имен, отчеств, стран, городов, деревень, лесов, морей, полей и рек, озер, пойм, дамб, каналов, заливов и лиманов, а также арыков, айсбергов, оазисов, водопадов, водопроводов, керогазов, козерогов и т. д. Перечислять можно до бесконечности. Но размер данной статьи не позволяет этого сделать. А потому сразу перейдем к другой распространенной ошибке — ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЮ ЦИТАТАМИ.
«Следует больше видеть самому, чем повторять чужие слова». Эти замечательные слова принадлежат Лихтенбергу. Гельвеций в этой связи заметил: «Немногие авторы мыслят самостоятельно». Поэтому не увлекайтесь цитатами. «Учеными глупцами» называл цитатчиков Лев Толстой. В подкрепление этой мысли не побоюсь привести цитату из латинского: «Цитатум минимум» («Цитируй только в случае крайней необходимости»).
ИЗБЕГАЙТЕ КРАСИВЫХ СРАВНЕНИЙ. Красивое, но неточное сравнение подобно бриллиантовому колье на груди бородавчатой жабы, которую из серебристого тумана выносит гнусная макака.
Теперь спросим: что такое РИТОРИЧЕСКИЙ ВОПРОС? Когда он ставится? И так ли уж всегда необходим?
К скучному тексту также привлечь внимание может ИНВЕРСИЯ. Неправильный в предложении слов порядок — вот что инверсия значит такое.
Избегайте БАНАЛЬНОСТЕЙ. Пишите хорошо, оригинально.
ОРИГИНАЛЬНО — то, что не банально. Если б все вокруг было оригинально, то писать банально было б оригинально, а писать оригинально — банально.
НЕ ПОВТОРЯЙТЕСЬ. Не высказывайте одну и ту же мысль дважды. Дважды высказанная мысль — есть повторение сказанного. Поэтому не повторяйте сказанное дважды. Дважды сказанное — это повторение уже дважды высказанного.
ИЗБЕГАЙТЕ И БОЛЬШОГО ЧИСЛА ЧИСЛИТЕЛЬНЫХ в одной фразе: одно, два числительных — куда ни шло; но три, четыре — уже много; пять, шесть, семь — очень много; восемь — предел; максимум — девять; хотя можно — и десять, если намечалось пятнадцать; но не больше сорока.
БУДЬТЕ КРАТКИМИ, НЕ УДЛИНЯЙТЕ НЕПОМЕРНО ФРАЗУ, загромождая ее ДЕЕПРИЧАСТНЫМ ОБОРОТОМ, стоящим вдобавок перед ПРИЧАСТНЫМ, который лучше, однако, ПРИДАТОЧНОГО ПРЕДЛОЖЕНИЯ, ибо не увеличивает, не расширяет и не нагнетает ГЛАГОЛОВ, различных необязательных и лишних ПРИЛАГАТЕЛЬНЫХ, СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫХ, стоящих уже непонятно в каком ПАДЕЖУ, из чего ясно, что крайне много появляется не только НАРЕЧИЙ, но также и СОЮЗОВ, опять-таки каких-либо-нибудь-кое ЧАСТИЦ, СКОБОК, усложняющих (затемняющих) мысль, ЗАПЯТЫХ, ТОЧЕК С ЗАПЯТОЙ; МНОГОТОЧИЙ… прочих знаков препинания, в том числе — ТИРЕ, — если к тому же слог изобилует ложными АЛЛИТЕРАЦИЯМИ, иллюстрирующими лишь иллюзорность любви к слову, и ненужными и натужными РИФМАМИ-шрифмами, потому что В КОНЦЕ ФРАЗЫ УЖЕ ЗАБЫВАЕШЬ ТО, О ЧЕМ ГОВОРИЛОСЬ В ЕЕ НАЧАЛЕ.
Готовя произведение к публикации, НЕ ЛЬСТИТЕ РЕДАКТОРАМ. Редактора у нас — самые лучшие редактора в мире и не нуждаются в ваших похвалах.
ЗАКАНЧИВАТЬ произведение ни в коем случае нельзя категорично. Никогда, никого и ни в чем не поучайте! Запомните это раз и навсегда!!!
Повесть написана в соавторстве с Эдуардом Дворкиным.
Повесть написана в соавторстве с Виктором Верижниковым.
Здесь и далее непереводимая игра слов