— Это сплошное безобразие, — сказал помощник командира Клест.

Ельцов, вахтенный командир и, заведующий кают-компанейским столом, промолчал, В таких случаях отвечать не приходится.

— Просто черт знает что, — продолжал Клест — вообще говоря, человек сдержанный, но в это утро доведенный до пределов своего терпения. — Постыдная халатность!

Обычай требует, чтобы заведующим кают-компанией выбирали младшего из судовых командиров. Ельцов в свое время подчинился обычаю и теперь нес неизбежные, по его мнению, последствия.

Усилием воли Клест сдержался и встал из-за стола:

— Ни шпрот, ни чайных стаканов, а с нами в поход идет командир дивизии. Превосходно! По возвращении с моря посидите на корабле, приведете дела в порядок.

Что означало: в Ленинград не поедете.

— Есть, — отвечал как всегда невозмутимый Ельцов.

Разговор этот, подобно многим другим, происходил в каюте помощника командира.

В штурманской каюте в то же самое время флагманский штурман Василевский беседовал с судовым штурманом Елисеевым. Василевский будто, нечаянно задавал вопросы, Елисеев отвечал впопад, но сидел на койке, красный и даже чуть вспотевший.

Не меньше волновался и ученик-радист Семилякин, который обыскивал радиорубку и нигде не мог найти вольтметра на восемьсот вольт. Он твердо помнил, что вчера сам положил его на место — в правый ящик стола, но старшина радист Козловский не хотел этому верить и, как впоследствии выяснилось, был прав.

Еще хуже обстояли дела в правой машине. Чертов турбовоздушный насос, из-за которого было столько мучений во всю кампанию, на последнем походе окончательно отказал.

За время стоянки его целиком перебрали и сейчас должны были дать пары и опробовать. А до съемки оставалось всего полчаса. Что, если опять какая-нибудь дрянь получится?

Старший механик Иван Кузьмич Овчинников вытер лицо стрижкой, выплюнул попавшую в рот нитку и приказал:

— Давайте!

Но труднее всего было самому командиру эскадренного миноносца «Бауман» Павлу Павловичу Рыбину. Флот под флагом наркома должен был идти через всю Балтику вплоть до шведских берегов и по дороге проводить всяческие учебно-боевые операции. А обстоятельства складывались неблагоприятно.

С утра было занятие с судовыми командирами — старая игра, в которой разложенные по кают-компанейскому столу спички, изображавшие миноносцы, перестраивались во всевозможные походные ордера. Артиллерист Цветков отвечал неуверенно. Что, если напутает на вахте?

Еще на занятии с внезапной яростью заболели зубы. Было трудно думать и почти невозможно говорить.

Барограф с ночи круто загнул свою кривую вниз, и с моря задул свежий норд-вест. Беспокоил турбовоздушный насос, и, как назло, по разным неладным причинам к походу на корабле осталось только двое рулевых.

Потом пришла нефтеналивная баржа «Наташа». Отдала якорь через якорный канат «Баумана» и заодно ободрала ему чуть не половину свежеокрашенного левого борта.

И тут же боцман каким-то непонятным образом ухитрился растянуть себе ногу и теперь еще ковылял по палубе.

Боцман! Нужнейший человек на съемке!

В каюту один за другим приходили люди, — все с неотложными делами. И никак не удавалось дописать письмо жене.

Оно лежало запрятанным под деловыми бумагами на столе. Закончить и отослать его было совершенно необходимо, но физически невозможно.

И вовсе не помогали зубные капли, которые дал лекпом. Они только оставляли металлический привкус во рту.

Почти всё вышесказанное было отлично известно сидевшему в кают-компании «Баумана» командиру дивизии эсминцев Семену Александровичу Плетневу. Известно ему было и то, что морская служба вообще сопряжена с рядом мелких неприятностей, которые, однако, никакого влияния на выполнение боевых заданий не имеют.

Кроме того, он вполне справедливо считал «Баумана» одним из лучших своих кораблей, а потому не беспокоился и пил чай с печеньем.

И с ним пили чай: комиссар корабля Василий Лунин, прибывшие на поход два шефа-комсомольца, два кинооператора и я, исполнявший обязанности флаг-связиста.

В одиннадцать часов двадцать минут сыграли большой сбор. Выстроили команду на полубаке и по борту и скомандовали: «Вольно!»

День был как сумерки. Сквозь мелкий дождь слева, со стороны моря, смутно виднелись громоздкие силуэты линкоров. Поближе, в тусклой воде, лежали подводные лодки.

Флот четырьмя колоннами — заградители, тральщики, учебный отряд и все корабли дивизии эсминцев — стоял на якорях и ожидал прибытия наркома.

А над флотом шли почти черные рваные тучи и шквалами летела холодная водяная пыль. И.ветер, налетая, гудел в оснастке наверху, и море шипело, закипая белой пеной.

— Красивая погода, — негромко сказал комиссар Лунин.

Командир корабля Рыбин мотнул головой. А потом приложил руку к ноющим зубам.

— Погода самая военно-морская, — ответил командир дивизии Плетнев и улыбнулся. — Ему везет на такую погоду: который раз к нам приезжает — почти всегда штормуем. Хорошая проверка кораблям.

— Товарищ командир дивизии! — прокричал с мостика сигнальщик. — Эсминец под флагом наркома выходит из гавани.

— Есть! — отозвался Плетнев. — Товарищ помощник командира, действуйте.

— Кругом! — скомандовал Клест.

И обе шеренги повернулись лицом к борту. И снова наступила тишина.

Ветром корабли развернуло в строй уступа. На полубаках и вдоль всего борта стояли ровные ряды белых фуражек и черных бушлатов. Флагман уже вышел из-за форта и шел, прямой и неторопливый.

Один за другим свистели захождение «Блюхер» и «Лассаль». Напротив на подводных лодках тоже звучали свистки и командиры брали под козырек. Пора было отдавать приветствие и «Бауману».

— Разрешите? — спросил Рыбин.

— Давайте, — отвечал Плетнев.

Рыбин поднял руку к фуражке, и сразу же на мостике вахтенный командир дал длинный свисток. И такой же длинной трелью отвечал уже поравнявшийся с «Бауманом» флагман.

На крыле его мостика стояла группа людей, и один из них был нарком. Хотелось бы знать: который именно? Хотелось, чтобы он обратил внимание на то, как превосходно выглядел эсминец «Бауман».

И командир Рыбин порадовался, что нарком проходит с правого борта. Конечно, «Бауман» не виноват в том, что «Наташа» испоганила ему левый, а все-таки было бы неприятно.

Пройдя строй кораблей, флагман должен был подойти к борту линкора «Октябрь», подать сходню и высадить командование. А при сегодняшнем ветре и течении это следовало делать у левого кормового среза. И, главное, без всякого шика — с малого хода.

Командир дивизии нахмурился. Флагманом командует совсем молодой Гришка Яхонтов. Что, если забудет, как он его учил, и сгоряча чего-нибудь не сообразит?

Клест тоже был неспокоен. В это утро его одолевали мелочи, и он не успел проверить радиорубку. И всё казалось ему неладным, особенно хозяйственная часть.

Старший механик Овчинников, напротив, был настроен благодушно. Сегодня он встречал наркома двенадцатый раз, и его турбовоздушный насос работал как миленький.

И так же хорошо себя чувствовал комиссар Лунин. За всеми мелочами он видел главнейшее: отличное общее состояние корабля и веселые лица стоящих в строю.

Словом, всё происходило именно так, как должно было происходить. И наверху, на перекрытии мостика, один из кинооператоров, нагнувшись навстречу Петру, медленно вертел ручку своей камеры.

Наконец с мостика флагмана донеслись два коротких свистка.

— Отбой! — приказал Плетнев.

Рыбин опустил руку, и вахтенный командир «Баумана» ответил такими же короткими свистками. Парадная встреча закончилась.

— Командир, — сказал Плетнев, — имей в виду: снимемся минут через десять, пятнадцать. — Потер подбородок и добавил: — Распускай команду. — А потом повернулся ко мне: — Пойдем, связист, на мостик.

И мы пошли на мостик смотреть, как Гришка Яхонтов на флагмане будет подходить к борту линкора. И увидели, как он, широко развернувшись, уверенно, не спеша подошел в точности куда полагалось.

Плетнев опустил бинокль только тогда, когда на грот-мачту линкора пополз новенький, ярко-красный на сером небе флаг с синими жезлами наркома.

— Всё в порядке, связист. Сейчас нам сигнал будет.

Действительно, почти сразу же за флагом на нижнем рее развернулись наши позывные и с ними короткий сигнал.

Миноносец всей тяжестью падал на волну. Зарывался в пену и кренился набок. Потом, выпрямившись, снова шел вверх и снова падал. С размаху хлестали крупные брызги, и встречный ветер был невыносим.

Сравнительно спокойно было только за прикрытием у рулевого. Там мы и стояли. Клест, оставшийся на мостике за командира корабля, флагманский штурман Василевский и я.

В широких стеклах, поднимаясь и опадая, шло навстречу свинцовое, с белыми прожилками море. С правого борта на голом камне стоял маяк, и по носу сквозь дымку на горизонте поднимались две вершины гористого острова. Разговаривать не хотелось.

Наконец сквозь внезапный прорыв в тучах вспыхнуло солнце, и сразу стало легче. Василевский взглянул на шедший слева линкор «Октябрь» и сказал:

— Вот что снять надо. Где операторы?

На темно-сером фоне сверкающий свежевымытым бортом, разбрасывающий радужную пену, равнодушный к волне, огромный корабль был великолепен. Но Клест пожал плечами:

— Не выйдет. Операторы ублевались.

Он был не прав. Один оператор действительно вышел из строя. Но другого я только что сам видел в кают-компании веселым и даже пьющим чай.

— Внизу! — сказал я в переговорную трубу. — Кого-нибудь из кинооператоров просят на мостик.

Клест проявлял излишнюю на службе желчность, и его следовало пристыдить.

— Есть! — ответила труба.

Но кинооператор не явился. И вскоре потухло солнце.

— Не вышло, товарищ флаг-связист! — усмехнулся Клест.

— Не вышло, — согласился я и по лицу Клеста увидел, что мое спокойствие ему не понравилось.

Еще меньше ему понравилось неожиданное появление оператора с камерой.

Раньше чем он до нас добрался, его с ног до головы окатило встречной волной. Согнувшись, он держался за поручень и говорил с трудом. Он в затемненной каюте колдовал со своими кассетами и раньше прийти не мог.

— Теперь вы не нужны, — резко начал Клест, но спохватился: — Видите ли, тут было солнце, а теперь его нет… — Подумал и совсем мягко закончил: — Идите отдыхать.

Оператор ушел, но разговор с ним вывел Клеста из равновесия. Он осмотрелся по сторонам, и ему показалось, что миноносец вышел вперед дальше, нежели ему следовало по походному ордеру.

— Вахтенный командир! — крикнул он, но стоявший наверху, на дальномерном мостике, Ельцов не услышал. — Вахтенный командир! — повторил Клест, хватая Ельцова за ногу. Свободной рукой махнул в сторону флагманского линкора и прокричал: — Куда вы вылезли?

Ельцов не спеша проверил расстояние до флагмана дальномером и курсовой угол на него — пеленгатором главного компаса. Потом, нагнувшись, просунул голову под перекрытие и сказал:

— Находимся точно на своем месте.

Лицо у него было красное от ветра и воды, но, как всегда, безразличное, и это было хуже всего. Клест закусил губу и не знал, что отвечать. Уже собрался ответить: «Есть», признать себя неправым, однако не успел.

Выручил его внезапно появившийся сигнальщик Потемкин.

— Товарищ вахтенный командир! — закричал он чуть не прямо в ухо Ельцову. — На флагмане шар на средний!

По флагманскому кораблю равняется вся эскадра, а подъем шара означал уменьшение хода.

— Разрешите? — спросил Ельцов, берясь за машинный телеграф.

Клест улыбнулся, и улыбка его не предвещала ничего хорошего.

— Подождите. Что собираетесь давать?

— Средний ход.

— Так, — сказал Клест. — Не разрешаю.

Ельцов держался за ручки телеграфа и не понимал. Клест продолжал улыбаться. Еще немного выждав, вынул из кармана красную книжку. Это были «Правила совместного плавания», против которых согрешил Ельцов.

Он должен был прежде всего шаром показать идущим сзади кораблям, что уменьшает ход, и только потом браться за телеграф.

— Шар на средний! — скомандовал Клест. И, когда шар был поднят: — Теперь давайте в машину.

Ельцов, отзвонив телеграфом, хотел выпрямиться, но Клест его остановил. Разыскал в книжке соответствующий параграф и медленно и раздельно начал читать.

Согнувшийся Ельцов тяжело дышал. Рядом улыбался заинтересованный происходившим сигнальщик Потемкин. Все это получалось неладно, и, кроме того, за разговором была забыта служба. Взяв Клеста под руку, я прервал его чтение:

— Давайте доложим командиру дивизии, что ход уменьшили.

Клест захлопнул книжку:

— Вахтенный командир, распорядитесь! — Ни на кого не глядя, круто повернулся, ушел вперед и стал рядом с рулевым.

Корабль с размаху врезался в волну, и брызги дробным треском ударили по брезенту и стеклам. В конце концов всё это были неизбежные в море случайности.

В огромной пустоте вокруг земного шара блуждают грозовые трески, шелест и сухие шорохи, внезапный рев духового оркестра, заунывное, непонятное пение, тонкий свист интерференции, журчание автоматического телеграфа, выкрики на хриплом чужом языке и гулкий бой большого колокола. Далекие скрипки, снова удар грозового разряда и снова полный оркестровый гром.

И сквозь всё это смятение электромагнитных колебаний, сквозь дикую путаницу в наушниках, сквозь сплошной звон в ушах и голове в любую минуту может зазвучать знакомый голос — депеша или просто проверочный вызов, и хуже всего на свете было бы его пропустить.

— Костыль! Костыль! Говорит Крыжовник. (Это мимо. Это вызывают другой корабль.) Даю для проверки. Отвечайте, как меня слышите. Кончаю, кончаю, перехожу на прием.

Новый голос:

— Крыжовник! Крыжовник! Говорит Костыль.

Это опять мимо, но в любую минуту могут вызвать тебя, и тогда нужно отвечать сразу.

Значит, жди, а ждать — это самое трудное, потому что тускло горит лампочка, тускло блестит циферблат часов и стоит духота, такая духота, что голова плывет на размахах качки и всё тело немеет, а в наушниках всё та же кипящая каша, и до конца вахты осталось целых пятьдесят минут.

На столе журнал, и в журнале надпись: в таком-то часу вахту принял. И больше ничего. Решительно ничего. Хоть бы что-нибудь наконец случилось! Какое угодно происшествие!

И точно в ответ пришел голос:

— Кактус! Кактус!

Теперь началось происшествие, и Семилякин выпрямился. Теперь нужно было не прохлопать.

— Принимайте радиофонограмму!

И пошли сплошные цифры.

Что же, дело привычное. Но на одной из групп ударил длинный разряд. Шестнадцать ноль три или семнадцать ноль три?

Кончает, переходит на прием. Нужно переспросить. Положил карандаш и включил рубильник. В окнах передатчика, постепенно светлея, загорелись, лампы, и в наушниках пошел ровный фон. Взглянул на антенный амперметр: всё в порядке.

Наклонился к микрофону, заговорил, но вдруг перестал слышать с приемника свой голос. И даже фон пропал.

Что такое? Лампы горят, а на амперметре — ноль. Почему? Что-то с передатчиком, но что именно? И как теперь переспросишь? Вот тебе и происшествие!

Семилякин почувствовал, что холодеет, и схватился за микрофонный шнур. «Какая глупость! Ведь дело совсем не в микрофоне». Вспомнил: под током может еще что-нибудь сгореть, и вырубил питание.

Потом сорвал со стены телефонную трубку и с размаху ударил ею по наушникам: забыл их снять. Наконец распутался.

— Центральная, — ответил телефон.

— Старшину!

— Старшину? А зачем он тебе нужен?

— Авария. — И Семилякин повесил трубку, машинально снова надел наушники, закрыл лицо — руками и локтями оперся о стол.

Мог где-нибудь нарушиться контакт, могло пробить какую-нибудь изоляцию. В самом передатчике или внизу, в умформере питания, или по дороге, в кабелях и распределительном щите. Сколько времени потребуется на чтобы разыскать и привести в порядок? И как быть с депешей?

Тихо звонила детекторная лампа, и далекий голос Ленинграда говорил: «Слушайте концерт граммофонной записи». А за переборкой гудел ветер и тяжелая волна билась о борт. И билось сердце. С такой силой, что не давало дышать.

Скрежеща, раскрылась стальная дверь. На пороге стоял бледный старшина радист Козловский:

— Что за авария?

— Вот, товарищ старшина. — И Семилякин протянул депешу. — А переспросить не вышло. Передатчик…

Больше Семилякин выговорить ничего не мог.

— Сопли распустил! Отойди!

Козловский оттолкнул Семилякина, ухватился за переговорную трубу:

— На мостике! — И, когда мостик ответил: — Рассыльного в радиофон!

— Она ж неправильно принята, — пытался протестовать Семилякин. — Как же так?

— Она ждать не может. У непонятных групп поставишь вопросительный знак, а там…

Но Семилякин поднял руку:

— Опять вызывают.

— Кто? — неожиданно тихо спросил Козловский.

— «Кострома». — И после небольшой паузы: — Дает для проверки.

— К черту!

Козловский снова вспылил, и снова его прервали. В раскрывшейся двери стоял рассыльный. С него текла вода, и он жмурился от света:

— Здорово, радисты! Что новенького?

— Получай! — И Козловский протянул рассыльному синий листок.

Лицо у него при этом было такое, что рассыльный покачал головой:

— Эх, вы! В тепле живете, а зады холодные. — Махнул рукой и ушел.

Козловский даже задрожал, но сдержался. Потом все-таки обрушился на Семилякина:

— Рот закрой! И другой раз чтобы депеши сразу на мостик! Службу помнить надо!

Здесь следует отметить, что Козловский сам забыл службу. Приступил к ремонту передатчика, но вахтенному командиру о случившейся аварии не доложил.

Стаканы приходилось наливать неполными и блюдечки придерживать рукой.

— Ну, механик, — спросил командир дивизии Плетнев, — живешь?

— Живу, — ответил старший механик Овчинников. — Разрешите второй, — и протянул пустой стакан Клесту, по положению сидевшему на председательском месте.

— Положим, что четвертый, — заметил Клест, осторожно поднимая чайник.

— Какие же это стаканы? — запротестовал Овчинников. — Одно баловство.

— А как турбовоздушный? — всё еще балансируя чайником, спросил Клест.

— Наливай, наливай, — вмешался Плетнев. — Служить потом будешь.

— Турбовоздушный? — Овчинников улыбнулся: сегодня он мог гордиться своим свежеотремонтированным турбовоздушным насосом. — Работает как часы.

Клест тоже улыбнулся, но невесело. После всего, что случилось на мостике, он чувствовал себя неладно. У него от ветра горело лицо, но ему казалось, что он краснеет от какой-то неловкости.

— Есть такая поговорка, — сказал он, — работает как часы: идет, идет и станет.

— Фу! — ответил Овчинников, ожегшись чаем.

— Вот язва, — усмехнулся Плетнев. — А ты его не слушай, механик. Подуй и пей на здоровье.

Наступила тишина. Глухо гудело за бортом море, уютно шипело паровое отопление, и позвякивали стаканы.

Хорошо пить чай, сменившись с ходовой вахты, изнутри прогреваться после нестерпимого ветра, хлестких брызг и постоянного напряжения. Пить и знать, что вот допьешь — и сразу же на койку, где совсем чудесно.

— Да-а! — удовлетворенно произнес вахтенный командир Ельцов.

Значительно менее приятно пить, помня, что после чая нужно снова идти наверх, в темень и стужу.

— Да? — переспросил Клест, которому предстояло еще два часа стоять на мостике за командира корабля. — Может быть, вы уточните? Означает ли «да», что нужно сперва давать уменьшение хода в машину, а потом поднимать шар, или наоборот?

— Это ты насчет чего? — поинтересовался Плетнев.

— Да вот, товарищ командир дивизии, у нас с Ельцовым на мостике спор вышел по поводу того, как ход уменьшать.

Плетнев потер подбородок, что у него было признаком озабоченности:

— Ну, вышел спор. Ты, надо думать, ему всё разъяснил. Зачем еще споришь?

Клест развел руками:

— Не знает человек самых элементарных правил совместного плавания. Надо же его учить.

— Говоришь, надо его учить, — медленно повторил Плетнев. Медленно и раздельно, видимо, уже думая дальше. — Слушай, я тебе еще два правила совместного плавания расскажу. Они тоже элементарные.

Остановился и снова потер подбородок:

— Так вот, первое: язвительность в разговорах на корабле ни к чему. Разве когда по службе кого погрызть надо… А служить за столом в кают-компании не полагается. Это второе правило.

Подумал и смягчил:

— Так ты, значит, не расстраивайся. Лучше мне чайку подлей.

Снова наступила тишина. Для Клеста душная и удручающая. Наконец облегчением пришел из переговорной трубы сдавленный голос:

— Внизу! Помощника командира на мостик к командиру корабля!

Клест встал.

На мостике были ветер, и ночь, и служба, но всё же было лучше, чем здесь. Чаю ему больше не хотелось,

Антенный амперметр стоял на ноле. Лампы горели исправно, и цилиндры анодов тлели вишневым накалом. Значит, в лампах и дальше, в контурах, должны были возникать колебания высокой частоты. И ровно ничего не происходило: амперметр стоял на ноле.

Всю изоляцию проверили, просмотрели все контакты, проследили целость цепей, сменили полный комплект ламп. Спускались вниз к умформеру питания и притирали у пего щетки. Поднимались наверх ощупью, в темноте, под сплошным ливнем брызг осматривали антенный ввод. Работали больше часа, сделали всё, что только было возможно; все равно — ноль.

От этого ноля темнело в глазах, руки и лоб покрывались испариной, колотилось сердце и хотелось умереть.

Конечно, об аварии вахтенному командиру так и не доложили.

Авария — позор, и, пока она не устранена, докладывать о ней нелегко. А если никак устранить ее не можешь, но не хочешь сдаваться? Снова и снова, с головы до хвоста и обратно, с хвоста до головы, идешь по той же схеме, опять включаешь питание, и опять ни к чему.

Где же тут вспомнить о докладе?.. Нет, я отнюдь не оправдываю старшину Козловского, но я его понимаю.

Сложная техника и напряженная вахта. Радиста нужно беречь. Освобождать от судовых работ и, по возможности, от общественных нагрузок.

От всего этого получается какая-то условная жизнь в огромной пустоте эфира и в тесной радиорубке. И безусловная оторванность от жизни своего корабля, чуть ли не кастовая замкнутость и вовсе неподходящее высокомерие по адресу всего прочего личного состава.

Подобная профессиональная болезнь, конечно, необязательна и легко излечивается самыми простыми средствами политического воспитания. Козловский, однако, страдал самой острой ее формой и вдобавок в ту ночь, о которой я говорю, был совершенно потрясен аварией.

Когда рассыльный во второй раз пришел в рубку и спросил: «Чего еще наколдовали?» — он вскочил со стула, головой ударился о железный шкаф передатчика и не своим голосом закричал:

— Пошел вон!

— Тихо, — ответил рассыльный. — Принимай депешу. — Положил на стол голубой бланк и повернулся, чтобы уйти.

— Стой! — И Козловский снова сел. — Слушай (теперь никакого выхода не существовало), доложи вахтенному командиру…

Говорить было трудно, особенно из-за того, что только что кричал. Так трудно, что пришлось обеими руками взяться за стол.

— Что доложить? — спросил наконец рассыльный.

— Депеша передана быть не может, Авария передатчика…

Конечно, я осуждаю поведение Козловского. Осуждаю самым решительным образом, Но всё же я знаю, что чувствует человек после часа безуспешной борьбы со схемой радиопередатчика, а потому мне его жаль.

Пожалел его и рассыльный.

— Есть доложить, — ответил он, а потом, покачав Головой, добавил: — Ну и ну!

Но через две минуты в рубке появился Клест. Он пришел в таком состоянии, что даже приказание командира корабля выяснить и доложить, что за авария, показалось ему издевкой.

Почему только выяснить? Как будто он не может принять мер к ее устранению. Зачем не сказал прямо по телефону, а вызвал к себе наверх и говорил при всех?

Он стоял красный и задыхающийся от жары в кают-компании, от ветра на мостике и от воображаемой несправедливости всех на свете.

— Что тут такое? — И сразу же показал пальцем в угол. — Окурок?

— Верно, товарищ командир, — ответил Козловский. Наклонившись, взял окурок, вышел с ним из рубки и закрыл за собой дверь.

Стрекочет и дрожит в темноте освещенное кольцо гирокомпаса. Против курсовой черты цифра 270. Чистый вест, и рулевой, несмотря на волну, твердо лежит на курсе. Это хорошо.

На вахте Зинченко. Это тоже хорошо. За ним можно не смотреть. Можно опереться о машинный телеграф, поглубже заправить руки в рукава бушлата и закрыть глаза.

— Прямо по носу маяк! — издалека прокричал сигнальщик.

— Товарищ командир корабля, — над самым ухом сказал Зинченко. — Эрансгрунд.

Опять хорошо. Вышли как следует, куда полагалось и вовремя.

Но плохого было тоже достаточно. Зубы и авария передатчика. И то, и другое — боль, наплывавшая волнами, муть, от которой невозможно было отвязаться, сплошная пакость.

Примерно через двадцать минут поворот, и дальше — дозор, и в любой момент — бой с крейсерами условного противника, а голова не действует и в ногах такая усталость, точно все сотни миль похода прошел пешком.

И передатчик тоже не действует.

— Командир! — позвал неожиданный голос комиссара Лунина.

— Да?

— Я к тебе насчет Клеста.

— А что он там делает?

Лунин вынул папироску, нагнулся и не спеша закурил.

— Сердится. Козловскому пять суток гауптвахты припаял.

Но Козловский командира корабля сейчас не интересовал:

— Как передатчик?

— Никак.

Шипя, разбилась на палубе невидимая в темноте волна, и коротко звякнули стекла перекрытия. Ночь, ветер и вода, тусклые вспышки маяка на горизонте. Всё по положению. Ничего особенного.

— Пойдет передатчик, — сказал наконец Лунин. — Ты не тревожься, — и локтем подтолкнул Рыбина. — Как зубы твои?

Но Рыбин не ответил.

— Беда мне с тобой, командир. На, закуривай! — И Лунин протянул портсигар. — Лечиться тебе надо. Опытные врачи советуют полоскать рот спиртом и не сплевывать. Раз десять, пятнадцать прополощешь — как рукой снимет.

Рыбин улыбнулся, что и требовалось. Теперь можно было перейти к очередным делам.

— Ну вот, — сказал Лунин. — Я теперь к Клесту спущусь. Он там сердится, а это ни к чему. Передатчика все равно не напугает.

Высоко подбросил в ветер горящую папиросу и спустился на крыло мостика — ощупью в темноте, осторожно держась на размахах качки. Мимо огромного, завернутого в тулуп и вцепившегося в поручни сигнальщика к трапу и по трапу вниз, а в спину ударило шквалом и брызгами, а на палубе скользко, и двери рубки заело, — пришлось рвануть, чтобы ее открыть.

Дальше штурманской рубки Лунин не пошел. Сел на диван, вынул из кармана платок и вытер лицо.

Дверь в радиофон стояла распахнутой, но входить туда не следовало. Там и без него было слишком тесно, а в случае чего помочь он мог и отсюда.

— Где же, наконец, вольтметр? — спросил раздраженный Клест. — Товарищ Семилякин, пять нарядов!

Лунин покачал головой и откинулся на спинку дивана. Клест зря дергал людей, но вмешиваться было ни к чему. Тоже получилось бы дерганье.

— Товарищ Козловский, схему!

Что ж, пусть разбирается. Только разберется ли? И почему здесь не было флагманского связиста? Очевидно, ему не доложили. Зря.

— Включить питание! — скомандовал Клест.

Лунин снял со стены телефонную трубку, прикрыл ее рукой и на коммутаторе соединился с каютой связиста:

— Слушай, дело есть. Это я, Лунин. Приходи в штурманскую рубку.

— Товарищ командир, — дрожащим голосом сказал Козловский, — это же двадцать раз проверено.

— Я приказываю! — ответил Клест.

— Скорее приходи, — добавил Лунин. — Тут кое-какой компот.

Я вошел в радиофон как раз в тот момент, когда Козловский обеими руками лез в открытый шкаф передатчика. Лампы горели полным накалом. Значит, лез он под током, но предупредить его я не успел.

Он вдруг откинулся назад, с размаху сел на палубу и головой ударился о ножку стола. Потом схватился за грудь: ему не хватало воздуха.

Клест одним рывком вырубил питание. Конечно, теперь это было уже ни к чему. Семилякин бросился поднимать Козловского, но я его остановил. В таких случаях лучше сперва дать отдышаться.

На лбу у Козловского крупными каплями выступил пот, и руки у него тряслись так, что на них страшно было смотреть.

— Сыт я, товарищ командир, — тихо сказал он. — Сыт!

Он получил восемьсот вольт, а этого больше чем достаточно.

— Искусственное дыхание… — с трудом сказал Клест. Он был так же бледен, как Козловский, и почти так же сильно дрожал.

— Не нужно, — ответил я. — Лучше выйдите из рубки и прихватите с собой Семилякина.

Они вышли молча и не оглядываясь. Сразу же в дверях появился Лунин:

— Звать лекпома?

— Зови, — согласился я.

Но Козловский замотал головой и попытался встать. Почувствовал, что не может, и снова сел:

— Товарищ связист… Сетка… Сетка модулятора… Она меня ударила.

Я понял. На сетке высокому напряжению быть не полагалось. Произошло что-то неладное.

— Думаете, пробило конденсатор?

Говорить Козловскому, видимо, было очень трудно. Больше того, ему всё еще не легко было дышать. Все-таки он себя пересилил:

— Пробило, товарищ связист… Прикажите из центральной рубки взять запасной… две тысячи… и впаять в схему.

— Сидите тихо, — остановил я его. — Знаю сам.

Пальцы на его левой руке почернели от ожога, но он думал не о них, а о, блокировочном конденсаторе сетки.

Это можно назвать геройством, однако ни сам он, ни я в тот момент ничего особого в этом не заметили. Нам нужно было пустить в ход передатчик.

И мы пустили его через десять минут.

— Ты понял? — спросил Лунин.

И Клест ответил:

— Понял.

— Тогда я тебе повторю, чтобы ты запомнил.

Лунин повернулся в кресле и выключил электрический чайник:

— Хочешь?

Но Клесту было не до чая:

— Спасибо, не нужно.

— Ну, тогда слушай. Плаваю я двадцатый год и знаю, что служба у нас не так чтобы очень простая. Однако служить мне легко.

Чтоб стакан не ходил на качке, Лунин зажал его между двумя книгами. Потом взялся за чайник:

— Отчего мне легко? Оттого, что знаю правила, Те самые правила совместного плавания, про которые командир дивизии говорил.

Поднял чайник и остановился:

— А может, все-таки выпьешь?

— Нет, товарищ комиссар, право, не надо.

— Не надо, говоришь. Так вот, ты не расстраивайся, а все-таки знай: это ты сегодня Козловского током расшиб. До того его закрутил, что он куда не надо залез.

Клест опустил голову. Ему было так тяжело, как еще никогда не было.

— Вот тебе сейчас трудно, — продолжал Лунин, всё еще держа чайник на весу. — И всегда будет трудно, если будешь так к людям относиться. — Внимательно взглянул на Клеста и сразу переменил тон: — Ладно. Брось. Ты еще молодой и научишься. Давай все-таки чай пить.

Клест против воли улыбнулся и сказал:

— Ладно. Спасибо.

— Ну, держи, я тебе в кружку налью.

И Клест взял кружку.

Это очень старая морская традиция — такой разговор в сопровождении чая, и сколько раз мне самому и моим друзьям чай помогал совершенно так же, как только что помог Клесту.

Хвала ему за это.

Всё же служба не могла позволить, чтобы ошибка целого дня похода была искуплена мирным чаепитием в каюте комиссара.

Клест в этом не сомневался и нисколько не был удивлен, когда его вызвали к командиру дивизии.

— Ну, молодой, — сказал Плетнев, — тебя уже Лунин поучил, а теперь я добавлю.

Клест стоял как мог прямо, стараясь не раскачиваться.

— За то, что твой старшина не доложил тебе об аварии, ты дал ему пять суток. Это ты правильно сделал. А за то, что ты сам моему связисту о той же штуке не доложил, сколько тебе полагается?

Клест промолчал.

— Я полагаю, столько же. Как придешь в Кронштадт, так и сядешь.

— Есть, товарищ командир дивизии.

— Можешь быть свободным. Впрочем, подожди.

Плетнев встал и подошел вплотную к Клесту. Наказание наказанием, но в отношении Клеста у него были определенные планы, а по этим планам давать ему падать духом никак нельзя было.

— Слушай, Клест, по всем статьям ты отличный командир, только такта еще не хватает. Значит, будешь теперь над собой работать. Зимой дам тебе миноносец.

— Есть работать, товарищ командир, — ответил Клест.

За переборкой длинной трелью зазвенел звонок.

— Боевая тревога, — сказал Плетнев. — Врага увидели. Пойдем, молодой.

И они пошли делать свое дело.