Хочу от души поблагодарить за создание этой книги и телеграм-канала «Блиндаж на века»:

Лопушинскую Оксану,

Наталью Лихачеву,

Аненкову Анну,

Семененкову Юлию,

Тучкову Анастасию.

Каждая из вас мне очень помогала, в первую очередь обрести веру в себя, и мы это сделали!

В данных записях не содержится каких-либо дискредитирующих материалов, только правда, исходя из взгляда одного обывателя. Сколько людей, столько и мнений. Поэтому не хочу заострять внимание читателя именно на данных очерках. Я бы хотел максимально приблизить вас к тому времени, к тем урокам, которые для себя учли и испытали на себе наши вооруженные формирования в период Специальной военной операции по отстаиванию интересов нашего государства и защите нашего Русского Донбасса, а также остальных исторически русских городов на территории бывшего государства, которое принято называть «Страна 404. Ошибка».

Этот интересный факт запудривания мозгов людей, что они правы, и против них сначала были сепаратисты, а теперь оккупанты, орки и прочие сказочные нечисти, с кем нас только не олицетворяли… Эта история показывает мнение миллиона людей и сторон, что встречаются на земле, вдалеке от больших кабинетов с настольными лампами с их грандиозных планами, на которые мы рассчитывали до последнего. Кто-то скажет, что это написано от скудости ума, якобы мы не мыслим глобально в мировом масштабе, но что хотеть от обычного бойца, который всю жизнь прожил в деревне, работал на комбайне или сторожем и видит все происходящее из глубины окопа в человеческий рост, в триплекс боевой самоходной техники или от заряжающего в канал ствола боеприпас, направленный на мирное светлое будущее.

Мой собеседник не сразу попал на Специальную военную операцию по ряду причин, но нужно отдать должное, что оказался здесь после того, как принял четкое решение из ряда патриотических побуждений. Его первая командировка началась в августе 2022 года, спустя полгода, как началась спецоперация, которая по юридическим формулировкам должна была продлиться всего три месяца, но по истечении данного срока ее цели не были достигнуты, и она продолжается и по сей день.

Из-за многих причин, препятствующих восстановлению его в рядах Вооруженных сил Российской Федерации, а именно из-за одной и самой главной — нежелания заниматься бумажной волокитой по его восстановлению, так как у кадровых органов не было времени в связи со складывающейся обстановкой на фронте, боец бросил скитания по томным кабинетам, вернул личное дело в военкомат и поехал тогда еще в неизвестную ему организацию под названием ЧВК «Вагнер». Были ли сомнения на этот счет, стоит или нет?.. Конечно же были, как перед чем-то новым и неизведанным. Тем более путь лежал не в какую-то финансовую организацию, занимающуюся повседневной рутиной, а — назовем вещи своими именами — на войну…

Я понимаю, каково это… Человеку, пусть и окончившему военный вуз, прослужившему определенное время в регулярных войсках глубоко в тылу и видевшему автомат или пистолет только перед заступлением на боевую службу в караул. Про остальные виды вооружения вообще говорить не стоит… Только на картинке или появившихся уже к этому времени фильмах о событиях на Донбассе. Но этот тяжелый и философский вопрос «Если не я, то кто?» взял над ним верх.

Помимо этого семья, дети и, как у большинства людей в наше время — кредиты, и тут он не исключение. Позвонил в «контору», сказали приезжай, и опять неуверенность, а возьмут ли, а нужен ли он им, а не обманывают ли по зарплате и по срокам выплаты, а не оставят ли семью в случае гибели? Терзали смутные сомнения…

Пошел в храм, чтобы исповедоваться, причаститься и задать пару самых главных вопросов. А не считается грехом ехать воевать, причем не в Вооруженные силы Российской Федерации, а по факту — на то время назовем грубо, но правдиво — «наемником»? На что был получен ответ, успокоивший душу православного воина: смотря с каким помыслом едешь… А помысел был один — уничтожить коричневую чуму и освободить мир от фашизма, доделать то, что не смогли доделать наши прадеды.

Получил благословление, купил билеты, собрал вещи и поехал.

Азарт самой ситуации, что жизнь так круто может поменяться в одночасье, переполнял, но дороги назад не было, он не имел ни физического, ни морального права вернуться кроме как с победой или в отпуск, он должен сделать так, чтобы не стыдно было жить дальше и дети с внуками потом вспоминали и гордились своим предком. Иначе зачем жить трусом, спасовавшим перед лицом смерти. Если затронуть этот момент, то когда едешь не понимая куда и как там на самом деле, страха смерти нет, есть одно, как и у всех, — бить врага, или у ребят, кто вообще был очарован войной, но тоже не понимал и недооценивал противника, у которых проскакивали фразы о том, как они уши будут резать за кого-то, на что он всегда отвечал с колокольни православного воина: не нужно этого делать, убил и пошел дальше, достаточно уже того, что свои укропов и так не закапывали, а бросали и просто шли дальше. Но чувства, что ты наемник, уже переполняют, иногда вольно или невольно, они берут верх над православием, и хотелось также максимально принести пользу, и чтобы в глазах других не выглядеть таким же безбашенным «ихтамнетом».

В последующем, дорогой читатель, чтобы не путаться, я вынужден жизнь его переложить на себя, и надеюсь вы правильно меня поймете.

Далее для понимания — истории жизни будут самые настоящие, но некоторые с вымышленными именами, фамилиями и позывными, так что кто в последующем из знакомых будет читать данные очерки, обязательно найдет свои образы в них…

Истории будут различного рода, но начну по порядку.

Сел я в поезд, попрощавшись с семьей, повторюсь, не зная сроков, насколько убываю. Денег было немного, пару тысяч, наверное, в кармане, плюс билет, купленный на место в самом обыкновенном и дешевом плацкартном вагоне. Я пытался найти во всем оправдание своим действия, в верном ли направлении я прокладываю свой жизненный путь. Я человек очень общительный… Сев на свое место, увидел, что в попутчики мне попался дедушка лет семидесяти пяти, в соседнем купе ехали семейные пары на отдых на курорты Новороссийска. Путь предстоял долгий — двое с половиной суток. Я был любителем выпить, и такое долгое времяпровождение в поезде благоприятствовало этому. Мы познакомились с дедушкой, ну и, как полагается, сели поужинать. У меня была небольшая чекушка, оказалось, и у деда тоже.

Я порой боялся заводить разговоры по поводу Специальной военной операции, потому что был яростным патриотом своего государства и Родины в целом, а времени от начала ее прошло всего полгода, и не было какой-то еще нормативно-правовой базы, поддерживающей в той или иной сфере нас, защитников своего Отечества. Поэтому часть населения была против, другая часть делилась на «за» либо воздерживалась.

К этим, которые оказывались против, можно еще и приписать беженцев с Донбасса, а среди них «ждунов». «Ждунами» мы называли людей, которые ждали и ждут, что Украина победит в данном конфликте, и они вернут утраченные территории, и окажутся нужными своему режиму. Они либо выполняют функцию спящих ячеек диверсионно-разведывательных групп, либо активно действуют на территории нашей страны… Далее будут затронуты моменты, из которых вы увидите, как за все время рассказа их система развивалась, и наиболее ярые из них выявлялись спецслужбами и либо уничтожались, либо задерживались.

Основным, явным критерием в общении с местным населением являлось то, что граждане, которые были на нашей стороне, сдавали или — были случаи — сжигали даже свои украинские паспорта публично и получали российские, а были и такие, те самые «ждуны», которые украинский оставляли на случай, если придут ВСУ, и тогда можно будет переметнуться на их сторону. Конечно, нужно выделить и категорию людей, оставлявших украинские паспорта уже позже, после отхода и «тактической перегруппировки» наших войск от таких городов, как: Красный Лиман, Херсон. Люди просто-напросто стали бояться, что, если наши Вооруженные силы снова «перегрупируются», то они попадут в руки к самым яростным нацистам, а что с ними будет дальше — вы и так знаете… Тем самым в данном случае украинский паспорт в какой-то момент являлся гарантом безопасности, со словами: как же они ждали Вооруженные силы Украины обратно.

Итак, вернемся в наше купе. Я начал издалека выводить деда на разговор, и, как оказалось, он был тоже яростным патриотом, ну и как принято у нас, у русских, за бутылочкой мы начали обсуждать победы и поражения наших войск, будучи вдвоем «диванными экспертами».

Мы подъезжали к городу С., где стоянка поезда составляла целый час, и я решил быстренько дойти и посмотреть на свой институт, так как он находился недалеко от вокзала. Мною правила ностальгия, после выпуска не было возможности ни разу приехать сюда и снова оказаться рядом. Уже по дороге обратно я встретил однокурсника, мы разболтались, и я его попросил, чтобы он в общий наш курсантский чат написал пацанам, куда я уехал, и сообщил, что не знаю, через сколько выйду на связь. Единственное, он мне рассказал, что один парнишка из нашей роты уже находится там, но от него нет вестей с того момента, как уехал.

С одной стороны, это взбодрило, с другой — я не знал, все ли с ним хорошо, и встретимся ли когда-нибудь. Конечно, по пути я забежал в магазин и отоварился еще бутылочкой, потому что ехать еще более полутора суток, а у нас с дедом все закончилось. На последней рюмке закончились и темы для разговора. Видимо, мы слишком громко обсуждали некоторые моменты, особенно на перроне, когда выходили покурить во время остановок, — к нам подходили мужики с соседних вагонов, и мы знакомились, и они также словесно меня поддерживали во всех моих начинаниях.

Это очень грело душу и все больше убеждался, что я на правильном пути. Время поездки подходило к концу, мы вышли, тепло распрощались, мужики оставили свои координаты и просили, как я приеду, чтобы заезжал.

А я продолжил свой путь на автовокзал; там я купил билет на автобус, хорошо, что отправка была в районе часа, уже жара невыносимая. Таким образом, я первый раз оказался на юге нашей большой и необъятной страны, а в жаре я невольно думал, что я там забыл? Где мой Урал с нормальной погодой во все времена года? Как тут вообще люди живут? Но я тогда еще не понимал, что это все цветочки, и что ждет меня впереди.

Я стоял и ждал на перроне автобус, и не заметил, как ко мне подошел парень моего возраста и спросил: «Ты в пионерлагерь?» Я на него посмотрел и неуверенно ответил, что да. Объясню, что такое пионерлагерь и откуда он взялся. Чтобы попасть на базу, была целая инструкция и маршрут, как до нее добраться. В конечной точке нужно было у кого-то местного или еще у кого спросить, как пройти в пионерлагерь, и знающий человек укажет направление. Мы с этим парнем познакомились, он назвался Алексеем. Если честно, его судьба после нашего распределения мне до сих пор неизвестна, надеюсь, что он жив.

В итоге мы сели вдвоем в автобус. Едем, обращаем внимание, что пол-автобуса парней разного возраста, но судя по «шмурдяку», так называют личные вещи в наших кругах, едут в те же края, что и мы, и в конечном итоге мы в этом убедились, когда водитель, подсаживая бабушку на остановке, сказал ей: «Сидячих мест нет, много ребят до хутора едет, потом станет посвободнее!» Мы переглянулись с Лехой и очень радостно удивились, что не одни. Когда вышли на нашей так называемой остановке, то увидели, что таких же, как мы, было человек двенадцать.

Мы двинулись под мост, спросить у таксистов, куда нам дальше идти. Все с баулами, хотя четко было сказано в сообщении — ничего с собой не брать, кроме паспорта и принадлежностей для умывания, но большинство боялись и не понимали, так же как и мы, куда едем и правда ли то, что нам там выдадут все необходимое. Просто, если честно, не верилось, что какая-то непонятная организация готова полностью обеспечить своего бойца всем положенным, да еще и по размеру все. Все служили в армии, ну или почти все, и, наверное, эти стереотипы и не давали покоя, поэтому мы считали, что взяли самое нужное.

Подошли к солдатскому контрольно-пропускному пункту. Нам сказали, куда идти дальше. Дорога уходила в непонятном направлении, вся каменистая, мы в тапочках и шортах, с баулами, жара просто жесть, а идти предстояло три километра.

И вот мы на месте… Первое впечатление — это ворота металлические решетчатые, через которые по факту все видно, и в принципе секретностью никакой и не пахнет; за воротами ларечек, в котором можно что-то прикупить, их было даже два: один с экипировкой, другой с продуктами. По обе стороны стояли казармы барачного типа, чуть дальше виднелись большие металлические контейнеры и совсем далеко большая палатка: как оказалась, это была столовая. Справа от ворот располагалась беседка, похожая на курилку, и в ней сидели гражданские — кто-то ждал своей очереди, кто-то приехал за своих родных получить зарплату, а кто-то выплаты за погибших и награды… Первый раз сердце немного екнуло, и я начал медленно, но верно погружаться в реальность…

Как оказалось, не зря я взял с собой пару комплектов одежды и маскхалатов, потому что проход на территорию базы в шортах был запрещен. И даже с этого момента совершенно незнакомые пацаны уже начали помогать друг другу, обмениваясь одеждой, и если у кого-то не было вообще штанов, то просто отдавали, но с возвратом, заострю на этом слове внимание, потому по итогу перед убытием за «ленточку» мы уже просто говорили: «Возьми, браток, это на память тебе обо мне, даст бог, еще свидимся…»

И вот мы уже у цели, остается только перешагнуть границу забора.

Я звоню куратору, с которым общался по телефону по поводу трудоустройства. Он сказал, что через пару минут подойдет. Я взял Леху с собой, чтобы в дальнейшем держаться вместе, потому что на контрольно-пропускном пункте быстрее всех начали заводить, и, как правило, когда говоришь, что от Баварца, зачисляют в общие списки фильтра, и потом ты не знаешь, в какой отряд попадешь. Мой куратор был уже из отряда, поэтому после фильтра я уже знал, в каком мне предстояло работать, но это по-прежнему оставались мраком покрытые цифры, названия, позывные и численные составляющие отрядов, потому что на тот момент мне казалось, что отряд — ну это примерно по составу как обычная войсковая рота, но я глубоко ошибался…

Итак, подошел куратор, я ему сказал, что это мы звонили, хотя по факту я должен был быть один. Он нас завел, и пошла проверка у стеллажей на контрольно-пропускном пункте. Все, что мы видели за решеткой забора, снова по факту поменялось, хотя смотрели мы на расстоянии трех метров. При входе сразу же отключали и сдавали телефоны, нас полностью с ног до головы осматривали, чтобы никто ничего не пронес.

Тут же стоял столб фонарный, деревянный, на котором, за различные нарушения выхода на связь с внешним миром виднелись дешевые и дорогие, разных моделей сотовые телефоны, прибитые к нему гвоздями-сотками… Законы и правила одни для всех. Попадались и такие, мягко говоря, дурачки, которые пытались пронести и флешки, и телефоны, и наркоту, и прочие запрещенные предметы.

На стеллажах мы полностью разворачивали свои баулы, там колющие и режущие предметы изымались, как потом оказалось, временно. Прямо на лезвиях подписывались маркерами фамилии, конечно, досматривала служба безопасности, дальше мы их называли либо просто СБ, либо эсбэшниками.

Соответственно у молодняка они просили по пачке сигарет, кто курил, но там, наверное, можно все отдать от волнения. И вот проверка прошла, и нас небольшими группами забирали и отводили в первый барак по левой стороне. Там располагался фильтр, а с торца напротив находился штаб. От штаба до фильтра была натянута лента, на которой висела бумажка формата А4 с надписью «Фильтр». Между зданиями чуть вглубь находилась курилка и трубы отопления, на которых были те же листочки, только с пугающими надписями, типа «на трубы не садиться и не вставать, штраф пятьдесят тысяч рублей». Это все казалось смешным и необыкновенным, что за суммы, что за штрафы, так как такие же листочки были и в местах общего пользования, да и вообще везде. В туалете — «Ногами на унитаз не вставать — штраф», возле контейнеров — «Не курить — штраф», ну и так далее.

Так как людей в день приходило на тот момент — это был конец августа 2022 года — где-то человек по тридцать — сорок, нас сразу в помещение не заводили, а оставляли на несколько часов в курилке, ну и по одному вызывали в кабинет. Там уже кто-то за зданиями ложился прямо на траву, кто куда, где найдет себе место в тенечке. Так, наверное, и начинается путь и становление «боевого бомжа». Там и начинались наши знакомства, относительно короткие, но которые запомнились на всю жизнь. Об этих людях до сих пор, спустя уже полтора года, узнаешь, известно ли через кого-нибудь об их судьбе, но, к сожалению, про большую часть из них я до сих пор ничего не знаю…

Мы из наших групп вставали посменно в очередь в коридоре, чтобы не упустить свой вызов, потому что, если пропустить, когда вызовут тебя, можно было вернуться в начало и ждать по нескольку дней. Никто не церемонился, это было в наших интересах быстрее устроиться, получить жетон, чтобы посуточно начинали капать бабки. Пока стоишь в коридоре, присматриваешься ко всему, это, наверное, как и везде, смотришь, кого набирают, теоретически понимаешь, с кем предстоит работать, оцениваешь обстановку. По лицам, по манере общения, по жестикуляции, по внешнему виду можно многое понять о человеке, на что он готов и готов ли он вообще. По многим было видно, это теперь становится понятно: у них не было ясности, куда едут, зачем… В головах людей царил престиж в узких кругах компании и деньги.

И даже те мужчины среди нас, которые прошли уже не одну войну, не понимали и полностью не осознавали, что здесь будет все совсем по-другому. При этом действующие сотрудники забегали все-таки в нашу курилку и рассказывали, что чеченские кампании по сравнению с этой — просто «песочницы». Из кабинета постоянно — раз в тридцать минут — выходил человек и всех предупреждал, к чему подготовиться перед заходом, — самой главной задачей было придумать себе позывной.

Позывные в «конторе» не повторялись, а на тот момент через нее уже прошло очень много людей, и если ты себе не смог придумать или придумал, но по базе данных такой позывной проходил, с целью, чтобы не тратить время, тебе его озвучат в кабинете, причем не самый лучший… Но был один шанс его изменить в последующем — в отделе кадров на конечном этапе трудоустройства. А так перед кабинетом висел листочек, на котором были указаны не занятые позывные, например, вибратор, куник и все в таком же роде.

Что интересно, некоторые из них уже были ручкой вычеркнуты, кому-то не повезло. Я зашел в кабинет, где сидели два человека за компьютером. На мое счастье, следом за мной зашел мой куратор из отряда, потому что первым делом последовал вопрос: «К кому, в какой отряд хотите?»

Я назвал номер отряда, и следом прозвучали два вопроса подряд: «Точно ли? Уверен или нет?» На что вписался за меня мой куратор, который затмил мою неуверенность, ответив: «Оформляйте, это к нам!» И один из сидевших в кабинете на квитке, который потом отдавался на руки для прохождения врачей, службы безопасности и отдела кадров, поставил пометку с номером отряда, в который направлен боец. Ну и, соответственно, как у всех, у меня спросили, какой позывной я придумал, конечно же ответил, но такой уже был, и мне дали не то чтобы не очень приятный, однако мне он не понравился. На данный момент было поздно, и мне записали его.

Я уже понял, что попал к веселым ребятам, сразу вспомнились фильмы «Гранит» и «Турист», где также постоянно подшучивали над молодняком. Эти фильмы были сняты за счет компании, в них рассказывалось о ней, а если быть совсем уж точным, о ее миссии в регионах Центральноафриканской Республики.

Но я настойчиво не хотел ехать на дальнее направление, хотя в какой-то момент куратор мне предложил из-за недобора одного человека, и загранпаспорт в течение трех дней мне могли сделать прямо на базе.

Вернемся в кабинет. Также там был опрос по обыкновенным данным при устройстве на любую другую работу. Был шанс на минуту позвонить по своему телефону домой, уточнить некоторые данные, которые не помнишь. Тут же лежала коробка с изъятыми у нас ножами, среди них лежал даже мачете — кто бы ни заходил, ленивый только не спрашивал, кому он принадлежал.

Все, я забрал обходной лист, анкету, и у меня пошло время на ее заполнение — с первого раза никому не удавалось ее правильно заполнить, и, наверное, самое сложное было писать только печатными буквами, ошибок допускать нельзя было. Иначе тоже закон — все заново.

Некоторые не могли неделями устроиться только из-за заполнения анкет. Мы все получили анкеты и ринулись их быстрее заполнять… Как всегда, самого первого посылали на проверку и сразу сами на его примере исправляли ошибки. И хотя были выходные, штаб постоянно и усиленно работал, и у нас была уверенность, что анкеты мы сдадим в первый же день, так и получилось, и на следующий день ожидал штаб, где срочно нужно предложить для себя новый позывной.

Полночи у меня ушло на думы. Другая часть ночи ушла на общение и знакомство с пацанами, нас поселили в барак, где стояли двухъярусные кровати с матрасами, с подушками. Постельного белья не было, все замызганное, кто получше успел занять место, того и тапки. И все не знали, сколько предстоит еще пробыть на фильтре, а ребята, которые приехали ранее, убывали по отрядам или пятисотились. Мы заранее забивали лучшее койко-место за уходящими и сразу же перемещались. Пятисотыми мы называли тех, кто отказался от своего выбора устраиваться в контору, кто отказался ехать в последний момент перед отправкой за «ленточку» или кто уже непосредственно там отказался идти на штурм или выполнять какую-либо задачу.

Кто пятисотился еще на базе, должны были две недели отработать по разным хозяйственным нуждам, и только потом отпускали, кто-то не выдерживал и сбегал, оставляя все документы. Разные моменты бывали… Бог им судья! Таким образом первые сутки подошли к концу, и предстоял новый день. Пока нам все нравилось, даже эти дикарские условия, в которых мы оказались, такое чувство, что я ждал этого всю свою жизнь, наконец-то я становился не чистеньким офицером в тылу, обивавшим только паркетные кабинеты, а по-настоящему бойцом самой лучшей организации в мире, по всем своим соображениям.

Первое утро на радость выдалось довольно-таки простым… Реально утро наемника: захотел — проснулся, захотел — продолжил спать, захотел — пошел на завтрак, не захотел — не пошел. Одним словом, определенного распорядка дня не было, главное не пропустить очередь. Но все возможности нашей воли ограничивались лентой между двумя зданиями. После подъема умылись, привели себя в порядок, вышли организованной толпой, и после того как все действующие сотрудники позавтракали, нас повели в сторону большой палатки. В этой палатке, как я ранее упоминал, была полевая кухня. Мы простояли большую очередь при подходе к раздаче. Справа от нас стояли бочки с кипяченой водой, я обратил внимание, что на их крышках лежала мелочь.

Тогда я не понимал, для чего это, и даже думал, что, возможно, каким-то образом скидываются на общак, но, когда уже вступил в ряды сотрудников, ребята, которые находятся здесь чуть дольше, объяснили, что это такая примета: перед убытием в командировку, нужно положить туда монету, чтобы вернуться… Вернуться не именно на это место, как принято в гражданском обиходе, а просто вернуться живым.

На удивление, кухня была весьма разнообразная, и порции были внушительными. Мы тогда обрадовались и тоже только позже поняли, почему и для чего так кормили. После завтрака пришел старший по набору, объявил, каким группам куда идти и что проходить. Ребята были разные, приходили абсолютно отовсюду. Были и из России, Белоруссии, Донецкой и Луганской Народных Республик, попадались даже такие, которые в свое время служили в рядах Вооруженных сил Украины, до начала конфликта 2014 года.

Эти люди при прохождении службы безопасности, как правило, отправлялись еще дополнительно на полиграф.

Мы пошли проходить врача, и снова очереди. В кабинете сидела женщина-врач, нас все заранее предупреждали, что следует заходить молча, ничего не спрашивать и даже не здороваться, не говорить ни спасибо, ни пожалуйста, а просто выполнять ее команды молча. Потому что стоило ей что-то сказать, она начинала сильно ругаться и кричать, и из-за одного человека всю группу ставила в конец всех групп. Ее поведение потом стало всем понятно… Основной фактор, сколько через нее людей проходит и сколько потом не возвращается, и здесь нельзя давать волю ни чувствам, ни эмоциям. И второй причиной являлся ее муж, который работал в конторе с самого начала образования, когда она еще называлась «Славянский корпус».

Первый раз к ней заходишь, сдаешь документы, кровь на ПЦР-тест[1], и она тебя полностью голым фотографирует, после чего выходишь и встаешь в конец очереди своей группы. После чего заходишь второй раз, и она тебе ставит печать, означающую отрицательный тест или положительный, то есть годен или нет.

Если тест положительный, есть второй шанс съездить в город и сдать там, в независимой клинике, и привезти анализы сюда, ну а если снова положительный, то стоп колеса. Самое интересное, что печати были детские — дракончики, киты и прочее. Их обозначения были ясны только самим сотрудникам набора. Потом мы зашли в общий зал, где с нами провели беседу сотрудники службы безопасности, которые объяснили сразу все правила и законы конторы, что можно, что нельзя и порядок прохождения их комиссии.

Когда мы разбежались по кабинетам службы безопасности, каждый входил по одному. Первый вопрос, заданный мне, был и основным. Сотрудник коротко просмотрел мою анкету и спросил почему я хочу работать в конторе. Нам ребята, уже которые проходили до этого, рассказывали некоторые варианты ответа.

Мой ответ был краток и ясен: пятьдесят процентов заработать деньги, чтобы семья ни в чем не нуждалась, другие пятьдесят процентов — безусловно, патриотизм, и если положить на чашу весов, то они будут на одном уровне, на что он мне ответил: «Вопросов больше не имею и желаю удачи!»

Это крайняя инстанция, которую необходимо было пройти, и считалось, что все — ты уже сотрудник, оставалось только дождаться, когда за тобой придут и заберут непосредственно представители твоего отряда. Одного парнишку из нашей группы врачи забраковали, и он сразу же начал искать выход, чтобы хотя бы работать в такелаже: эта служба занималась разгрузкой, погрузкой боеприпасов, вещей и прочими делами. Как после я узнал, у него это получилось. Я всех ребят перечислять не буду, с которыми познакомился тогда, а только тех, с кем меня жизнь столкнула позже.

Ребята с разной судьбой, с разным воспитанием, с разным вероисповеданием и такие близкие по духу, по соображениям. Целеустремленные в одном направлении, настроенные только на нашу общую победу над врагом.

Этот день подходил к концу в ожидании. Тонны выпитого кофе в курилке под сотни сигарет и под жизненные истории вновь прибывающих людей, и даже обмен опытом двухдневной давности. Нас загнали в барак, потому что началась отправка ребят в командировку после двухнедельного обучения. Это делалось в целях соблюдения режима секретности, чтобы абитуриенты не видели, сколько человек, сколько автобусов уезжает, ведь по факту нас там не было.

И конечно, находились и такие, которые каким-то образом все-таки прятали телефоны и пытались постоянно ходить и что-то снимать. Стоит отдать должное, служба безопасности очень быстро выявляла нарушителей правил. И конечно же, следовали наказания, о которых я расскажу чуть позже, но, по моему мнению, они были очень строгими и все же очень справедливыми, потому что уже после мы видели, что такое армия без дисциплины, и оценивали последствия.

Вот и подошел второй день к концу, все мы уже ждали, когда нас заберут по подразделениям, осталось только переждать ночь.

Наверное, после третьего дня я уже перестану их считать, потому что им нет счета, а просто продолжу описывать повседневные различные ситуации.

Ближе к обеду нас построили и сказали собрать вещи, так как в скором времени за нами должны были прибыть представители и разобрать по отрядам. Было обидно, что тех ребят, с кем мы тесно общались эти три дня, в том числе и Леху, забрали по другим отрядам, и только в конце пришли за мной и забрали одного. Кстати, как выяснилось, когда с Лехой уже чуть позже общались, что мы ехали даже в одном поезде — только в соседних вагонах.

Когда созвонились с женой, она рассказала, что видела его, он тоже со своей прощался на перроне, но я тогда не обратил внимания, да и мне просто было не до этого.

Вспомнился еще один интересный случай, когда я только подумывал о конторе, стоит или нет туда ехать, находясь на шабашке, это уже было после увольнения из армии, позвонил своему товарищу по службе. Рассказал ему о своих планах, он меня поддержал, и, как выяснилось, он должен был ехать в отпуск. Сам Серега, так его звали, был из тех краев, где находилась база компании. Он рассказал о своем желании в скором времени уволиться и тоже податься в «вагнера».

От него поступило предложение ехать туда вдвоем, только якобы он хотел попасть на собеседование и что-то уточнить для себя. Мы договорились сначала ехать на машине, потом решили на поезде, потом на самолете, и вид транспорта менял постоянно он. Единственное, я сразу сказал, что не хочу ехать на такое расстояние на автомобиле.

В итоге определились, что я еду на поезде, а он летит на самолете. Серега должен был меня встретить уже на вокзале в Краснодаре. В конце своего пути я ему позвонил, чтобы спросить, будет он меня встречать или нет. Он ответил, что проспал самолет и вылетит следующим, поэтому увидимся уже на базе.

Я сразу же догадался, что это какая-то мутная тема, потому что, по моему мнению, человек либо хочет и делает, либо не хочет и ищет причины. Эта история так и осталась покрыта мраком, но потом он рассказывал, что якобы приезжал на собеседование, но по каким-то причинам его не уволили, и так он не оказался в конторе. Хотя тогда можно было уволиться еще из армии, только потом — негласно опять-таки — запретили увольнения до конца Специальной военной операции, и все контракты стали автоматически продлеваться.

В этой главе я бы хотел увековечить память ребят из своего первого артиллерийского расчета гаубицы Д-30 с командиром, имевшим позывной «Волшебник». Это одна из глав моей и нашей общей жизни с ребятами, и эти истории не вырвать из книги, так же, как и настоящие позывные и имена.

Когда я прибыл на позицию, командир меня принял хорошо, как и все ребята, находящиеся на пункте управления. Кто-то также дообучался перед боевой работой, а кто-то уже непосредственно работал. Это была артиллерийская позиция, состоящая из двух гаубиц Д-30. Однако после всех обещаний, очень быстро я попал в красную зону.

Двухэтажный домик, в котором раньше было рыболовное хозяйство и кафешка, находившийся на берегу Углегорского водохранилища… На другом берегу виднелись недавно освобожденные Углегорская ТЭЦ, самая большая ТЭЦ в Европе, и небольшой населенный пункт под названием Новолуганское.

Командира звали Илья, он меня познакомил со всеми, опять приходилось всем рассказывать историю своего прихода в контору. Скрывать друг от друга информацию о себе смысла не было, потому что все равно бы все узналось со временем. И тут, обходя и осматривая помещение, в одной из комнат я увидел гору сухпайков — слюна текла, наверное, до водохранилища. Мне нужно было где-то разместиться, и мне предложили либо на втором этаже, либо на первом, с небольшой оговоркой, что на втором этаже жили парни-кашники, а на первом добровольцы с гражданки, которые назывались ашниками, потому что номер жетона начинался у нас на букву «А».

Почему у него пацаны со второго этажа вызывали недоверие, это было ясно, потому что это были первые три кашника во взводе огневой поддержки. До этого они работали только в штурмовых группах, непосредственно на передке, но дали добро брать и к нам, если действительно человек обучаем и принесет пользы больше у нас в артиллерии.

Но я без какого-либо сомнения сказал, что размещусь на втором этаже. Поднялся на второй этаж, спросил у парней, есть ли где у них там кости бросить, они приветливо сказали, куда можно будет упасть. Мы с ними познакомились и подружились на долгое время — как оказалось после.

Сроки, которые они оставили в тюрьме, были самые разные, да это уже и не важно, потому что на всем пути общения с такими же ребятами, как они, я их в душе давно приравнял к обычным добровольцам, и жетон уже никакой роли не играл, ведь вместе мы прошли многое и ни разу не отказывали ни в помощи, ни в поддержке. Словом, мы варились в одном котле.

Их позывные соответственно мною на данный момент переделаны, чтобы читатель не путался, о ком конкретно идет речь, но и с сохранением секретности. «Колдун», «Райх», «Дэльта». «Дэльта» был самый старший из них, легенда суровых девяностых, из-за которого в свое время трепетала одна из областей нашей необъятной страны. Он был высокий, коротко стриженный, мощный, но высох от камер-одиночек, ведь отмотал на тот момент уже двадцать один год из двадцати пяти. Ему было около пятидесяти трех лет. Своеобразный, с философским мышлением, очень начитанный и интересный как собеседник. Колдун, по его рассказам, присел на десяточку по глупости, ему отправили нехорошую посылку, которая определяла срок отбывания наказания. Худощавый, маленький, лет тридцать пять ему было, веселый парнишка, на тот момент он уже отмотал лет восемь.

Вот и думаешь, сидел бы и сидел свои оставшиеся два года без риска для жизни, вышел бы и продолжал жить… Это я хочу написать в защиту кашников как людей и личностей в целом. Да, по различным новостям по нашему узкому фронту проходили и некоторые плохие слухи про них, но как говорится, в семье не без урода. А ведь не единичны были случаи, когда ребятам оставалось сидеть и три месяца, и два, и десять дней, но они шли в этот ад, пытаясь хоть что-то исправить в своей жизни, в жизни своих родных, чтобы потом не говорили, какой папка у того или иного был негодяй и подлец, в разговоре с ними. Я слышал тысячу причин, и ни одной причины оправдания, что где-то он получил свое наказание незаслуженно. Опять-таки не говорю за всех, а только за тех, которые попадались на моем жизненном пути. Сейчас кашники уже не те…

И они по праву стали героями, по праву всю свою вину они искупили кровью и заслуживают рая на том свете, кто не дожил до нашей общей победы.

Райх — парнишка моего возраста, чуть помладше, отбывал свое наказание за закладки, он тоже был интересный собеседник, а спустя полгода стал еще мужественней, серьезнее, как будто вообще другой человек. И вот мы поселились вчетвером, каждый день готовили из того, что было, обед, в основном это сухпаи и что-нибудь из россыпи, россыпью у нас назывались просто овощи, крупы, одним словом все продукты, которые предстояло еще только приготовить. Райх всегда лишковал с перцем. Ребята помогли мне найти и принести кровать и обустроиться на новом месте.

Но меня уже тянуло к новым знаниям, и я постоянно спрашивал у командира, когда начнутся занятия. Корректировщики у нас делились на тех, кто числился в штате штурмовых взводов и осуществлял разведку и корректировку огня штатных вооружений подразделения, и тех, кто был в штате взвода огневой поддержки, они работали в интересах штурмового отряда и осуществляли огневое поражение противника из всех крупнокалиберных средств артиллерии. Таким образом, меня зачисли в штат взвода огневой поддержки корректировщиком. Но первый день помимо моего обустройства на месте был веселым.

Забегает парнишка к командиру, весь на панике, и говорит, что нужна похоронная команда, чтобы взяли с собой ковры, пленку и лопаты. Он прибежал с командного пункта отряда, и для объяснений времени не было. Ну и мы, конечно, попали в эту команду. Сентябрь, жара неимоверная днем, а ночью холодрыга, температура опускалась до нуля. И вот мы начали все напяливать на себя: броники, каски, балаклавы, разгрузки, автоматы… Лица тогда мы еще скрывали от гражданских, напомню, что нас по юридическому факту тут не было, а в городе, как я узнал потом, мы находились недалеко от Светлодарска, в дачных массивах, он делился на две половины — на проукропски настроенных и наших. Поэтому нам нельзя было показывать своих лиц в целях безопасности не только своей, но и наших родных, находящихся дома.

Бывали случаи, что недобросовестные сотрудники по глупости выкладывали фото в соцсети, и потом какая-нибудь бабушка подходила и показывала фото его родным около дома и соответственно предлагала работать на спецслужбы Украины. Это и были те самые спящие ячейки диверсионно-разведывательных групп в наших городах, о которых я писал ранее. И вот мы пошли до места расположения командного пункта отряда. По дороге этот парень нам рассказал, что произошло.

Взяли ребята на передке в плен двух нацистов… Как правило, против нас все это время стояли нацбаты «Айдар», «Азов», «Кракен». Привели на допрос, они не сознавались, хотя у обоих были нацистские татуировки по всему телу, свастики, орлы Третьего рейха и так далее. Один оказался очень дерзкий, начал чуть ли не бросаться на наших, и его угомонили саперной лопатой… Вот его и нужно было взять, тихонечко вывезти, чтобы не видели гражданские, и прикопать. Вообще, тогда командный пункт отряда, мы не понимали, что это за место, а потом при его названии мурашки пробегали по телу, и создавалось впечатление, что лучше пойти за провинность в штурмы, чем попасть туда. Мы туда пришли, но кто-то за нас всю работу уже выполнил, и мы пошли обратно, а по дороге какие-то бабушки крестили нас вслед, а какие-то плевались. Все это казалось таким диким, не с экранов телевизоров, а воочию наблюдать.

Все мы вернулись уставшие, а Дэльта в особенности, — столько времени провести в камерах-одиночках, без нормального питания, а тут резко такие пешие прогулки, его чуть ли не шатало, и пот катился от слабости градом. Наконец-то вечер, пошли искупаться на озеро, вода за ночь еще не сильно остывала, но уже была прохладной, там же и стирались, и ловили в свободное время на оставшихся от гражданских спиннинги окуньков. На территории жили трое гражданских: один дедушка, другой мужчина средних лет и малой парнишка.

Мы их постоянно подкармливали и давали курить, если было, а они взамен выполняли некоторые бытовые задания, если мы просили.

Хотел бы небольшой очерк сделать, краткую историю рассказать, которая также войдет в эту книгу, но уже позже. После написанного стихотворения мне скинули эту фотографию, которую когда-то скидывал я этому человеку. Это апрель 2023 года, Бахмут.

История, значит, была такая… Мы переустанавливали орудие, пушку Д-20, после ее перестановки и ориентирования положено два-три выстрела сделать, чтобы станины сели, пушка встала на свое место. Точность стрельбы соответственно улучшается, потому что она уже не «играет» на почве. Мы, соответственно, все сделали, и я запросил у старшего начальника точку, по которой можно сделать эти посадочные выстрелы… Точку он мне дал без кодировки, простые координаты X, Y. Я, соответственно, вычислил по артиллерийской программе, даже не стал смотреть по карте, что это за точка, и сделал два выстрела, больше не потребовалось, потому что грунт был мягкий. Сидим мы дома — все хорошо, прибегает Виталя (Брезент), он на тот момент уже был в саперах. А он знает, как я к вере отношусь, и говорит: «А ты знаешь, куда ты сейчас стрелял?»

А мы работали на одной радиоволне, и он слышал координаты и решил ради интереса посмотреть, что за точка.

Я говорю: «Нет, да мне как бы и без разницы…»

Он открывает на карте точку и показывает на храм почти в самом конце Бахмута… Противник, как оказалось, не меняя своих традиций, снова посадил на колокольню снайпера и корректировщика, а в самом храме устроил убежище. Я бы честно, может, и не стал стрелять по этой точке, взял бы уже сам себе другую… Я говорю: «Виталя, иди в задницу, все настроение испортил».

Прошло времени недели три, наверное, я постоянно думал об этом, лишь бы не попал, а прилеты, тем более от 152-миллиметрового, так быстро не зарастают на земле. И тут я увидел это фото… Вот то, что я на нем отметил два прилета, это мои, и какова же была моя радость… Во-первых, я знал, что пушка по направлению у меня стреляет очень точно, а, во-вторых, на дальность стрельбы влияет порох плюс она еще не села полностью, и мои снаряды не попали в храм! Слава богу за все!

У меня продолжался «молькинский синдром», очень сильный душащий кашель мучил меня. Что я только ни пытался с ним делать, но понимал, что без хороших дорогих антибиотиков тут не обойтись, но, к моему сожалению, первая зарплата и «окопные», или «пенсия», как мы ее называли, должна была прийти только в октябре. Во дворе мы даже на костре грели кирпичи, и мои друзья помогали ставить их на грудь через несколько полотенец, но и это не помогало.

На управление позицией периодически приходили парни из расчетов, все больше и больше я обретал знакомств. На следующий день начались занятия, их стал проводить старой закалки артиллерист, который также по зову сердца приехал работать в контору.

Он родом был из Харькова, но после развала Советского Союза продолжал жить и служить в России, а там осталась у него матушка. Он обучал всему с нуля, а я уже имел эти знания, поэтому было не особо интересно. И вот мы стоим на втором этаже около окна, о чем-то беседуем, и по озеру два раза что-то прилетело. Выглядело, признаться, красиво, тем более мы еще не знали, что такое прилет и какие последствия за собой несет. Нас резко спустили вниз, и мы опять в непонятках, что случилось, хотя прилет случился в метрах трехстах от нас, но вода его заглушила, поэтому ни дрожи земли, ни разлета осколков мы не ощутили, поэтому, наверное, даже и не напугались.

На первом этаже жили еще два паренька моего возраста, которые также обучались корректировке и уже завершали свое обучение. Это были два друга, вместе приехавшие сюда, на гражданке они с коптеров снимали праздники. И каково было мое удивление, когда я увидел, как виртуозно они управляют ими, мастерство высший класс.

Командир вечером решил собрать нас и посмотреть, что мы умеем. Он давал цели, которые мы должны были найти на онлайн-карте, и также при подъеме птички найти на местности. После чего указывал место предполагаемых разрывов после выстрела, и мы должны были более точно скорректировать на цель различными способами: по сторонам света (от цели к разрыву или от разрыва к цели), дальше (ближе) правее (левее), или по координатам разрыва. Он удивился, что за столь короткое время я это уже все научился делать.

На следующий день уже я начал обучать и показывать, что собой представляет квадрокоптер и как с ним обращаться. Эти занятия я проводил со своими друзьями, с которыми жил на втором этаже. Я был далек от артиллерии и всего, что с ней связано, поэтому, когда я заходил на командный пункт и видел какие-то тетради с расчетами, на телефонах какие-то программы, я в это даже не хотел вникать, только от увиденного у меня уже дымилась башка.

Вечером я ради интереса и для знакомства с остальными попросился со штатными вычислителями пройтись по их позициям. Мне было интересно, как выглядит пушка вживую, снаряды, как стреляет и все тому подобное. На позициях также меня принимали тепло и с расспросами. На первую мы пришли к командиру позиции с позывным «Феномен», его орудие стояло сзади нашего дома, где мы жили, в ста пятидесяти метрах, поэтому с непривычки, когда они производили выстрел, я ходил и нагибался от испуга, потому что это было неожиданно и очень громко.

Для сравнения, потом я уже стрелял на орудии даже без наушников и только изредка на самых больших зарядах прикрывал уши руками, потому что можно получить легкую контузию. Ребята все веселые, дружные, друг друга подкалывали местами, периодически вспоминая прикольные моменты из своей работы, и никто не вспоминал ничего плохого, хотя, как оказалось потом, было всякое. Но и я, слушая их, думал, как же весело и быстро пройдет моя служба, каждый из них уже как минимум был в командировке четыре месяца, а я всего лишь пару дней, хотелось и плакать, и смеяться, сколько еще предстояло месяцев пробыть здесь. Но было интересно, поэтому дни летели, я их даже не замечал, мне всегда было мало событий.

И наконец, про эти сухпаи… Они были очень разные: одни — неприметные, наши конторские в коричневых бумажных коробочках с наклейкой белой, на которой крупными буквами было написано «ZV» и по-русски номер рациона питания; другие — министерские «Армия России», в зеленых, монотонных красивых коробочках со звездой, это мечта каждого, но их было не так много. В наших по составу все было просто, что нужно бойцу, чтобы поддерживать свое жизнеобеспечение: тушенка, рис с мясом или гречка с мясом, зеленый горошек или фасоль с мясом, повидло яблочное, шоколадка, два чайных пакетика, пакетик кофе, галеты и сухой спирт с маленькой конфоркой, куда его следовало положить для разогрева. Уже после появились конфеты «Ежики».

А министерский… Это был просто шведский стол… Но стоит отметить, что многие говорили, якобы в наших тушенка была качественней, чем у них. В него входили: рис с курицей, гречка с мясом, зеленый горошек с мясом или бобы, овощное рагу или кабачковая икра, бекон армейский, шоколад офицерский, сыр плавленый, три пакетика с тонизирующим напитком, пакетик кофе, пакетик сухих сливок: повидло яблочное намного вкуснее, чем у нас; таблетки для воды обеззараживающие (но они, по-моему, входили и в тот, и тот), пюре яблочное, ну и само собой — сахар.

Когда мы жили на позициях и рядом не было ни магазинов, ни транспорта своего, чтобы до них добраться, одну сигарету курили на троих, а то и больше, но вот за шоколадки из сухпаев все готовы были убить друг друга, это шутка конечно же.

Периодически приезжал Рашид с братишкой, они привозили всякую нужду. Он привозил сигареты, которых так не хватало. Однажды привез не выданные мне ранее броник с каской — я выпросил принципиально, хотя заметил, что все работают без них, и у большинства их даже и не было.

Потом я узнал, что Рашида отправили номером расчета на позицию Волшебника, и я тоже стал проситься все чаще, чтобы уже начать себя пробовать в боевой работе. Но на следующий день приехал командир взвода, в стороне переговорил с командиром позиции о чем-то в течение одной минуты, после чего подошел ко мне и сказал, что завтра я должен оказаться на позиции, идти пока обучаться на орудие… И тут я вообще потерял дар речи, где я и где гаубицы и пушки, и вообще все, что с ними связано? Я немножечко внутри себя повозмущался, но ничего не поделаешь, приказ есть приказ.

Пришел представитель с позиции Волшебника, я собрал вещи снова, и мы пошли на то место, где живет расчет. Я был, с одной стороны, рад, ведь снова рядом с Рашидом, но мучил этот вопрос: какой на хрен из меня артиллерист? Это мне не давало покоя. Пока мы с ним шли, познакомились, его звали Антоха «Витагор». Мужик лет тридцати шести, своеобразный, прикольный, сам себе на уме, большим каким-то умом не обладал, но добрый и простодушный парень, как и все, со своими проблемами и мечтами на гражданке.

Когда пришли, выяснилось, что с некоторыми я уже знаком: командир расчета — Володя «Волшебник», наводчик — Мишаня «Припев», заряжающий — Серега «Заметный», заряжающий — Рашид «Сикамо», заряжающий — Антоха «Витагор». Теперь и я, стажер «Азнеп».

Я специально еще раз всех перечислил поименно и по позывным, с целью увековечения их памяти, чтобы их имена навсегда прославились в летописи истории России, ведь, как известно из романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», «рукописи не горят!».

Мне сразу рассказали, что можно, что нельзя, и из этого свода правил самое основное и главное — никогда не шутить относительно всего, что касается боевой работы: например, нельзя было подрывать расчет к орудию в качестве шутки, не выходить на работу в тапочках, за это нарушение требований безопасностей полагался штраф, потому что прилететь может не всегда, а вот снаряд, который весит двадцать два килограмма, может упасть и раздробить ногу, а это уже неоправданные жертвы.

Припев, Заметный и Витагор жили в маленьком дачном домике с печкой, а меня поселили в маленький сарайчик сзади этого дома, где жили Волшебник и Сикамо. Кроватей в нем уже не было, поэтому пришлось поставить на пол три ящика из-под снарядов, накидать каких-то вещей, которые валялись повсюду и ложиться на них. Было очень неудобно, ноги постоянно свисали, еще и не сбил доски, которые сшивали ящик, и они мне пересчитывали каждое ребро.

Работы пока не было, потому что по дальности стрельбы почти не доставали, и по большей части ждали каждый день перемещения ближе, на новые позиции. Было свободное время, и меня начали обучать. Первым делом маркировке порохов, какая цифра что означает, как правильно их сортировать по партиям, как правильно доставать солидоловую пробку (ее доставали, чтобы меньше загрязнялся канал ствола, и любым острым предметом счищали остатки с гильзы).

Потом показывали непосредственно сами снаряды. Как их распределять по весовым знакам, какие в первую очередь отстреливаются, как правильно вкручивается взрыватель, для чего откручивается на нем колпачок, как выставляется с осколочного действия на фугасное. Показали правильную расстановку номеров расчета по местам, для удобства работы и чтобы не мешаться друг другу. И вот наконец-то первая боевая работа, без корректировки, просто нужно было отработать по дежурной цели. Ох, какую важность я в себе чувствовал тогда — первый выстрел, это уже посвящение в артиллеристы. Уже и от орудия не хотелось уходить, начало прям затягивать основательно.

И первая ошибка — я хотел послушать, насколько громкий выстрел от нее, никто специально не предупредил, что лучше стоило бы прикрыть ушки. Звучит команда «Орудие, ВЫСТРЕЛ!». Я стою, вообще не понимая, что произошло. Как назло, стреляли на «полном» заряде, он был настолько громкий, что в ушах так звенело, не могу передать ощущение, но как будто ладонями ударили по ушам, плюс взрывная волна, вокруг дым, пыль, сухая трава и разный мусор летит в глаза. Ощущение непередаваемое, потом надо резко взять гильзу, которую с остатками дыма от пороха выбросило из канала ствола, вдохнуть эти остатки, которые пахнут как тухлые яйца, и прокричать: «Мама, я артиллерист!», и досыльником бьют по заднице.

Короче, веселуха — трындец.

В конечном итоге за один день я научился многим вещам, и пока мы были на этой точке, нас уже начали обучать на наводчиков, меня и Рашида. Начали ходить слухи, что в будущем нас хотят подготовить на командиров орудий, потому что мы быстро осваивали учебный материл и в принципе все, связанное с орудием. Также проводили обслуживание орудия, в процессе изучая материальную часть, соответственно разборку и правильную сборку его. Периодически было свободное время, и открылась возможность выйти на связь с домом, по специальной программе, которая находилась в штабе. Лишнего говорить ничего нельзя было, только дежурные фразы: «Все хорошо, все нормально».

Мы шли снова в город по этой жаре, через поле около дач. Там, около штаба, мы встретили брата Рашида, который уже был старшиной нашего взвода огневой поддержки. Он нам сказал, что точку связи перенесли, и предложил подвезти до новой. Мы приехали в какой-то большой коттедж, где обосновались наши тылы.

Связь была очень плохая, а интернет нестабильный, поэтому, чтобы позвонить или написать сообщение потребовалось часа два. Но получилось связаться с домом, и слава богу, потому что родные переживали, а другой связи было просто не найти, да и запрещено, очень строго каралось местным законом.

История этого коттеджа, которую нам поведали ребята, а им местные жители, была очень печальная. В этом доме жила семья… Мужчина лет пятидесяти всю жизнь работал вахтами, где-то на северах, строил этот дом, обустраивал все, чтобы встретить беззаботную старость. С началом боевых действий пришли в этот дом грузинские наемники и с целью всех напугать и занять дом, выстрелили по крыше из гранатомета.

У этого мужчины просто от стресса остановилось сердце, а всех домочадцев, из числа женщин, они взяли в заложники, и те за ними стирали, убирали, готовили кушать, в остальные подробности не считаю нужным посвящать…

Обратно из этого дома мы шли пешком, проходя разрушенные многоэтажные дома, но не настолько сильно, потому что укропы бежали из Светлодарска, для них тогда создавалась угроза попасть в кольцо. Проходя мимо одной многоэтажки, я видел картину как с экранов телевизоров — могилы во дворах, а рядом местные жители на кострах готовят себе еду. Когда мы проходили, они нам крикнули:

— Мальчишки, осторожнее, где сейчас пойдете, там только что прилетало!

Было очень приятно, что о нас хоть кто-то заботится и считает героями, несмотря на то, что совершенно никто не знает, кто мы такие — просто русские и все. Когда находились на базе, нас неоднократно предупреждали: из рук гражданских ничего не брать, а уж тем более не употреблять в пищу. А здесь у ребят уже было с местными все налажено, и то один принесет пирожков, то другие — овощей с грядок или еще что-нибудь. Честно говоря, кроме сигарет я от них ничего не брал.

Когда я пришел на командный пункт позиции, то случайно увидел еле-еле работающий телевизор, показывающий по большей части только украинские каналы и только парочку донецких.

И вот я вижу второй раз за все время, что наши ребята из штурмовых подразделений дают интервью по центральным каналам об освобождении села Кодема. Тогда официально второй раз назвали именно нашу контору, первый был, когда я находился еще дома и отбили у укропов Углегорскую ТЭЦ, которая сейчас находилась у нас на соседнем берегу. Я не помню точно, какого сентября это было, но помимо этого были репортажи, связанные с Днем независимости Донбасса.

Буквально в этот день, вечером, пришла информация, что на следующий день нам необходимо менять позицию и передвигаться вперед.

Обычно мы передвигались, как сказал Волшебник, примерно километра на три. Утром информация подтвердилась, и мы начали подматывать вещички и готовить орудие к транспортировке. Один «Урал» был сломан, поэтому за день мы должны были перевезти два орудия, весь боекомплект, все вещи людей, и это было очень сложно.

Пошел дождь, парни говорили, что хорошая примета — переезд по сырому, значит, все будет хорошо. У них всегда совпадало так, что при смене места шел ливень, вот и сейчас.

Еще будучи на старом месте, я поразился разнообразию винограда в садах и количеству грецкого ореха. Как раз осень, виноград только-только поспел, разных сортов. В магазине в России столько не найдешь, я на него накинулся, словно из голодного края, хотя к фруктам имею нейтральное отношение. Тысячи ос, которых порой путаешь с вражеской «птичкой», причем до глубокой осени. А уж грецких орехов, как семечек, я нащелкался на всю свою оставшуюся жизнь, они просто картофельными мешками стояли повсюду. Научился не стучать, не бить, а просто с легкостью ножом их открывать.

Пока вспомнил про ножичек, не упущу возможности про него рассказать…

Перед моим отъездом дедушка подарил мне прекрасную финочку с прессованной пробковой рукоятью, в стальных ножнах, которая ремешком могла крепиться к поясному ремню. Сталь просто волшебная, наточишь ее и ей бриться можно было. Знали бы вы, сколько раз, на данный момент уже за три командировки, его хотели у меня купить. Пытались обменять и цену предлагали разную, но память превыше всего.

И вот мы отправились на новую позицию. Проехали уже достаточно долго и все не понимаем, когда уже будет пункт назначения, точно уже проехали и один, и два, и три километра. Переехали на другой берег, мимо Углегорской ТЭЦ въехали в какую-то деревню, почти добрались до ее середины и, наконец-то, остановились.

Посмотрев по карте, мы поняли, что проделали путь в семь километров и встали от линии боевого соприкосновения в шести километрах, так близко еще не подбирались. Происходили непонятки, потому что началась смена начальства: командир взвода уходил, на его место должен был встать наш командир позиции, также создавались должности инструкторов, и вычислители из наших расчетов должны были убыть, чтобы обучать. Вопрос времени.

Нам командир указал место, где должно быть выставлено орудие, и сразу же обозначил дом, в котором можем обосноваться. Место для орудия с точки зрения безопасности и маскировки хорошее, но, если учесть, что это болотистый овраг с мягкой почвой, то не совсем хорошо, потому что пушка вбивается в грунт кольями, и, несмотря даже на это, бывали случаи, что от выстрелов она уезжала на метр в сторону, а, соответственно, постоянно нужно было ее переориентировать в основное направление стрельбы. Но делать было нечего, поэтому принялись устанавливать. Когда были еще на прежней точке, мы решили, что укрытие, то есть окопы, если рядом не будет подвалов, будем делать одиночные, каждый сам для себя.

Но Волшебник принял решение оборудовать снова общий окоп для всего расчета. То, что касалось бытовухи, все равны, а в работе все подчинялись и выполняли требования командиров.

Когда человек приходит на позицию, ему первым делом показывают укрытие, чтобы в случае прилета сразу можно было спрятаться. Поэтому без оборудования укрытия доклада о готовности к работе никогда не поступало. Но почему-то это больше всего нужно было мне, хотя какого-то страха я еще не испытывал, просто пошел на указанное место и стал рыть. Знакомые, которые здесь уже бывали, предупреждали, что самое страшное, это когда первый месяц боишься, второй привыкаешь, а третий уже тебе все по фигу и вот этот третий — он самый страшный, когда пропадает инстинкт самосохранения.

Я в себе его постоянно пытался не глушить; несмотря уже на свой опыт и знания, страха, как такового, уже почти нет, но лишний раз лучше перебдеть, чем недобдеть и не остаться в памяти своих родных и близких. Ребята, по мнению всех, выглядели сильно расслабленными, в плане маскировки, лишний раз не маскировали, оставляли повсюду демаскирующие признаки, например, гильзы серебряного цвета, которые скидывали в одну кучу после стрельбы и никак не прятали, и многое другое.

На позиции орудия курить запрещено, поэтому данное правило свято соблюдалось. Я рыл, иногда мне помогал Рашид, а остальные все над нами смеялись.

Мы заселились в частный трехкомнатный дом. Деревня называлась Семигорье. Укропы тоже из нее быстро ушли, поэтому большинство домов были почти целые, да так и было с остальными деревнями, пока мы в них не заходили, стояли себе целехонькие, а только там оказывались наши подразделения, как ВСУ начинали ровнять их с землей. Уже конец сентября, не так жарко, но днем еще периодически можно было ходить в футболочке, но только ближе к обеду, потом только в кофте, погода была обманчива. В деревне еще оставались домашние животные: кошки, собаки, куры, утки, гуси, свиньи. А это значило, что помимо сухпаев мы могли уже и бульончику себе сварить.

Мой первый прилет, который случился очень рядом, поджидал в тот момент, когда мы сидели в доме и пили чай. Не было уже ни глушащих звук и ударную волну озер, ничего. Вот тогда я первый раз испытал настоящий страх, спустился в подвал, руки у меня тряслись так, что сигарету не мог в них удержать. Дрожь земли, страшный свист снаряда, разрыв, стук и свист впивающихся осколков во все, что только можно. Да-а, адренальничику я тогда не хреново хапнул. Но было весело…

Нам всем показалось вообще как-то странно: как переехали, пару дней была тишина, мы ходили по дворам, запускали остатки техники, искали предметы для работы, и тут, откуда ни возмись, нам пожелали «Добрый день!». В такой момент уже начинаешь почаще вертеть головой, прислушиваться к небу, к выходам, считаешь секунды до прилета. Бывало то, что прилетало во время работы, но они не могли нас достать, потому что был овраг, и у укропов был либо перелет, либо недолет до нас, но стелили очень рядышком.

Однажды сидим и слушаем, как летят снаряды и перелетают нас на соседнюю позицию, смотрим в небо и говорим: «О, это к Зяблику», пошел второй — «О, это к Зяблику» и только услышали третий свист, не успев открыть рта, прилетело рядышком с нами. Все кто куда, врассыпную, даже те, кто матерые, забыли, в какой стороне находился окоп. Я в этот момент находился дальше всех, а существовал закон: услышав первый свист, максимально снизить горизонт, и было секунд сорок, чтобы найти укрытие.

Пока бежал до окопа, на ходу развернул Витагора в сторону окопа, сдал, наверное, все нормы ГТО, перелетев непонятно как пушку и нырнув в траншею. Как правило, такая точная работа по нам корректировалась с коптера, и Антоха постоянно причитал, сидя в окопе: «Где наша ПВО, где наша РЭБ!» Это было смешно и действительно страшно, если сраный коптер, запускаясь не с самого передка, пролетает шесть километров и еще висит в воздухе и корректирует. РЭБ и ПВО у нас и по сей день дырявые, могут сбивать и глушить только свои «птички». Работа велась у нас постоянно по триста выстрелов из одной пушки за световой день и по два беглыми несколько раз за ночь по дежурным целям.

Уставали неимоверно, бывали даже моменты, что по радиостанции выходили на начальника артиллерии и просто просили для одного расчета ночь поспать. За это короткое время, к концу сентября, мы с Рашидом обучились всему, каждый из нас мог заменить любого в номере расчета.

Мы стояли на старых позициях наших минометчиков. Они передвинулись вперед, и мы встали на их место. Ребята работали на 120-миллиметровых минометах, в среднем их дальность стрельбы составляла до семи километров, но они вставали максимально близко, для более точной и кучной стрельбы, и по итогу были в километре от штурмов. Я об этом узнал случайно, когда предстояло выехать в Дебальцево за покупками, так как нам дали уазик.

Водитель заехал за нами и попросил, чтобы мы с ним сначала доехали за минометчиками, но я не знал, где они стоят. А у них три дня подряд укропы попадали в боекомплект.

Мы приехали, и из машины никто даже не выходил, набились как кильки в банку, а оказалось, что хохлы были прямо за терриконом, чуть меньше даже километра от нас; это было в конце Кодемы, если ехать с нашей стороны. Но это я узнал все уже позже, когда приехал из города, и очень долго радовался, что остались живы и целы, потому что нас могли элементарно заптурить. И даже в тот момент, когда мы ехали обратно, по минометчикам снова был обстрел, и снова попали в боекомплект.

Я в одном из разрушенных домов нашел старинную Библию, долго думал, что с ней делать, и решил, так как найдена она на этой земле, передать ее настоятелю храма в Дебальцево. Да и вообще, Бог на войне находится намного ближе, чем мы думаем, и слышит нас, грешных, чаще.

Был такой случай.

Утро. В доме управления позицией собралось много народу из всех расчетов, не помню по какому случаю конкретно, но факт остается фактом. И все услышали выходы ствольной артиллерии противника, но не придали значения, что это начали работать прицельно по нам. Пока бегали, кто-то уже спрятался в подвал, а мне нужно было забрать с собой радиостанцию, телефоны с картами и программами, только потом самому убежать в подвал. В этой суматохе мы услышали выходы «Градов» противника, но опять не придали значения и только когда услышали ужасный шелест, поняли, что это тоже по нам.

Я успел только в доме просто упасть на пол и закрыть руками голову. Что было тогда в моей голове, я и передать не могу, только одна, наверное, мысль, что все. Не было страха, честно, не успел испугаться, как в том анекдоте В. В. Жириновского про золотой унитаз.

Они по нам отработали так близко, что вся ударная волна прошла через все тело. И только Боженька тогда нас спас, потому что это действительно было просто чудо, что не задело никого, или, что могло быть хуже, никто не погиб. Нас начали песочить каждый день, и я каждый раз ходил и вставлял новые стекла в окна. Это уже входило в традицию, хотелось, чтобы хотя бы днем свет дневной попадал в дом.

Как я сказал ранее, людей с управления позиций начали забирать на другие различные должности. Оставшемуся за командира, тому самому старому артиллеристу, была поставлена задача: из состава расчета найти себе вычислителя. Это тот человек, который мне тогда показался роботом, вычисляющим исходные установки для стрельбы. Именно в той тетрадке, в которой были тысячи цифр. Углубляться не буду в артиллерийские познания. А так как мы с ним нормально общались, он решил предложить мне обучиться на эту должность, и я тогда согласился.

В перерывах между работой на орудии я бегал к нему, составлял конспекты, устанавливал и ориентировал буссоль, потом с ее помощью в учебных целях ориентировал орудие. Пока он вычислял через программы на телефоне, я сидел сзади и делал это по формулам вручную, после чего мы сравнивали все. Я его просил все больше и больше чему-то научить меня, но он максимально обучил меня тому, что мог вспомнить, и говорил: «Я не могу тебя обучить тому, чему учат артиллеристов пять лет в институте». Я уже начал самостоятельно работать и вычислять, но все равно это еще пока что считалось стажировкой. В конечном итоге он меня забрал из расчета, и я остался в управлении позицией.

К нам привезли еще двоих новеньких ребят с базы — Мишка «Белорус» и Ванька «Парнас». Белорус был, исходя из позывного, вы поняли откуда, сухой в возрасте мужичок, болтливый, рассказывающий постоянно какие-то сказки, а мы на них постоянно велись. Ванька родом из Ульяновска, тоже хороший паренек, лет тридцати. По итогу мы их распределили по разным расчетам, Парнас ушел в расчет Волшебника, а Белорус — в расчет Феномена. В один из дней командиру сказали, что привезут еще пару людей, которых необходимо будет обучить на вычислителей, в связи с тем, что планировалось расширение штатов взвода. А я куда-то отошел, прихожу в дом и вижу со спины двух приехавших человек, а когда они обернулись, я обрадовался. Это были Дэльта и Колорадо.

Колорадо был на минометах, и мы с ним случайно познакомились, когда я ездил с ним. Это был худощавый парнишка, лет тридцати пяти, казах по национальности, узкоглазый. Он был уже не в первой командировке в конторе. Больше я, конечно, обрадовался Дэльте, так как не виделись с того времени, как я ушел на позиции.

Он за месяц уже побывал в корректировщиках, рассказал про судьбу Колдуна и Райха — оба они стали хорошими профессионалами, потому что, будучи вычислителем, я частенько работал с ними напрямую, и мы понимали друг друга с полуслова. Но так как Дэльта был высокоэрудированным, его заметили и отправили обучаться на эту должность и стажироваться на нашей позиции. Все шло своим чередом, ходили на соседние огороды, копали картошку, лук, морковь, рвали помидоры, перец, капусту. Чтобы немного появилась жидкость в желудках, ведь на сухпае далеко не протянешь.

А все-таки фронтовые кошки с собаками сильно отличаются от домашних. Они гораздо умнее, их никто не учит, на инстинктивном уровне самостоятельно добывают еду, прячутся, чувствуя скорейшие прилеты. И со временем учится человек, смотря на них. Где-то прятаться и маскироваться, тренировать обострение слуха, копать в нужных местах, прятать определенные вещи, чтобы никто не нашел. У ребят-кашников уже были эти инстинкты развиты, и я прекрасно понимаю почему.

Так, однажды в соседний дом прилетел снаряд, как раз-таки куда мы ходили копать овощи, а там жила очень хорошая кошечка с котятами, совсем маленькими, ну максимум месяц от роду. Я, выждав время, пошел проверить их и был крайне удивлен, что они все целы и невредимы. Дом был в щепки, а кошка с котятами живые. И потом эта кошечка водила котят к нам во двор, показывала, по-другому это не назовешь, куда можно прийти и прокормиться, если с ней что-то случится. Очень жалко было этих животных, глаза у них по-человечески умные и по собачьему преданные. Все израненные, в осколках, контуженые, но понимающие, на чьей стороне зло, а на чьей добро.

Мы сидели с Дэльтой и слушали радио.

27 сентября должен был состояться референдум о включении в состав России новых Республик и областей. Так оно и было, весь народ почти единогласно проголосовал. Президент РФ тогда сказал: «После вступления новых регионов в состав Российской Федерации не должно упасть ни одного снаряда на наши территории, и, если это будет продолжаться, и украинская сторона не отведет войска, по-прежнему пересекая так называемые «красные линии», то мы примем жесткие ответные меры!»

Мы уже, грешным делом, подумали, что все — конец войне. Но после 27 сентября изменений не наступило. Потом появилась новая дата — 4 октября, когда полностью все будет юридически узаконено. Все узаконилось, и мы поняли, что чего-то ждать без толку, ничего уже просто так не закончится, нужно перестать себя тешить надеждами и продолжать работать в прежнем темпе, уничтожая врага.

В этот день у старого артиллериста с позывным «Экзамен» был день рождения. Колорадо с другими парнями с позиций поехали в город закупиться, и мы хотели сделать небольшой праздник ему, купить хотя бы тортик, это было 4 октября 2022 года. Все уже медленно, но верно начинали готовиться к зиме. Потому что никто не знал, когда она тут наступит и насколько холодная будет, все собирали только трассера от местных жителей, иногда появляясь в городе. Там у всех уже были знакомые продавщицы, таксисты и так далее.

Поэтому парни съездили, закупились теплыми вещами, разными ништяками и приколюхами. Мы накрыли на стол, позвали Экзамена. Мимо проходил Рашид, присоединился к нам, мы дружно поздравили старого артиллериста и сели пить чай с тортом. В этот момент мимо пробегал Витагор, кому-то должен был отдать заказ, и резко остановился. Повернулся к нам и зачем-то сказал, что в городе видел пацана, с которым вместе приехали с базы… Тот ему рассказал, что с их заезда осталось только двое живых — он и Антоха. Мы посмотрели, но ничего не ответили.

А вообще, мы нашли телевизор, нашли DVD-проигрыватель, много дисков в разрушенных домах, что характерно, все фильмы были советские и на русском языке. Собирались каждый вечер у нас в доме и смотрели их толпой. Следующий день начался как обычно, но чудеса случились ближе к обеду.

Поступила задача на уничтожение цели. Даем команду на орудие Феномена, я произвожу вычисление, передаю исходные данные командиру, выстрел. Корректировщик не наблюдает разрыв в районе цели Е609 даже близко, производим около шести выстрелов, но нет ни одного. Такое чувство, что снаряды куда-то исчезают в воздухе. Экзамен побежал на орудие, заново выверил и переориентировал его, я пересчитал всеми возможными способами исходные установки для стрельбы. Выстрел! Разрыва снова не наблюдают. Мы уже вообще ничего не понимаем. Все, стоп стрельба! Пытаемся разобраться, в чем причина, но так и не можем ее найти.

Я лежу на кровати, Экзамен сидит за столом, и снова команда для расчета Волшебника: «Расчет к орудию, цель Е609. Навестись! Доложить!»

Серега Заметный зашел в дом, он хотел о чем-то поговорить с Колорадо. Сереге выпала возможность на следующий день уезжать в отпуск, а по нашим законам было положено, что, если человек (мы знали сроки все только примерно) через месяц уезжает в отпуск, для сохранения жизни и здоровья его на орудие не допускали. Так и Серега, когда еще и я был на орудии, большую часть времени на работу уже не выходил, только если требовалось кого-то заменить.

И вот он зашел, и я решил пошутить над ним и говорю: «Серега, команда «Расчет к орудию»!» Он замешкался и спрашивает: «Была или будет?» Я ему ответил, что уже была, и он резко сорвался. Я, наверное, себе этого никогда не прощу. Ведь оставалось ему меньше суток до отпуска, на хрена он побежал на это гребаное орудие, обошлись бы и без его толкания палкой снаряда в камору ствола. По цели один «огонь»! Выстрел! И раздался резкий хлопок…

Не было слышно ни свиста от прилета, ни выхода, просто — резкий хлопок, как будто взорвался огромный газовый баллон. Мы убежали в укрытие, выходим по радиостанции на Волшебника — была тишина буквально минуты две. Потом сиплый голос Володи: «Все триста…» Я услышал сразу, а Экзамен попросил повторить, потому что не расслышал, и снова, на исходе сил: «Все триста!» У меня резко скрутило живот, как ком, скрутило так на нервах, что не разогнуться. Это была первая моя такая ситуация, и я не знал, как моя психика отреагирует, ведь могло ожидать на месте что угодно.

Ребята сразу же сорвались, побежали надевать броники и каски. Я остаюсь, чтобы вызвать эвакуацию, а они стартанули помогать ребятам, хотя по требованиям безопасности было категорически запрещено после прилета сразу же бежать помогать, по скоплению могли нанести повторный удар. Но это свои ребята, им нужно было срочно оказать помощь. Я забыл все табличные закодированные команды и выходил в эфир открытым текстом, что нужна эвакуация. Экзамен был не в силах адекватно оценить обстановку на месте, поэтому радейку у него забрал Дэльта.

И мне передают, что два точно двухсотых, четыре — трехсотых. Кто бы знал, что тогда творилось в моей голове и душе. Я уже просто орал, запрашивая быстрей эвакуацию, почему так долго, хотя прошло, наверное, от силы минут десять. Я облачился тоже в доспехи, взял переносную радиостанцию и побежал туда же… Что я рассчитывал увидеть, ну, наверное, что кто-то перевязывает руку, кто-то ногу, да кровь. Навстречу к нашему дому уже несли Ваньку Парнаса, это первый, кого я увидел, он был без сознания. Весь в маленьких осколках как от подшипниковых шариков.

Дышал с хрипом в легких, понятно было, что пневмоторакс, плюс под его банданой сильно была пробита голова. Мы с одним человеком из того расчета остались на мгновение с ним, держась за него руками со словами: «Держись, браток, тебе теперь нельзя умирать, жить за всех надо!»

После я побежал на позицию. Навстречу мне попалась первая буханка эвакуации, в которую уже загрузили Припева и Волшебника. Хотя Мишка уже тогда был мертв, но кому-то показалось, что дышит. Придя, я наблюдал страшную картину, но предварительно я знал, кто и где находился на орудии в период работы, все оставшиеся там так и лежали.

Серега лежал сзади пушки, где и сидел постоянно. Когда ребята прибежали, он еще был жив, но у него сильные осколочные ранения и нога наполовину оторвана в районе бедра. Антоха Витагор лежал около места, где хранились снаряды с порохами, ни одного осколка, только кровь из ушей и носа и открыты глаза. Я к нему подошел спокойно, как к живому, закрываю глаза рукой, а тело теплое как будто у живого, и они открываются обратно. Я ему, как живому, говорю: «Все, Антоха, закрывай, все закончилось».

Дэльта подошел и показал, как правильно нужно делать. При всем при этом, наверное, мой организм поставил сильнейшую блокаду на все время моего нахождения здесь. С таким смыслом, что я начал все воспринимать как работу, на которую мы сами подписали контракт со смертью, и то, что мы на войне, а на ней все случается, да, обидно, да, жалко, но не время давать волю чувствам. Все вспомнится, когда победим, соберемся за круглым столом и всех помянем.

Рашид был на месте Володи — это небольшой домик, сколоченный из ящиков из-под снарядов. Только он не находился на своем месте, потому что в тот момент Волшебник его стажировал на командира орудия. У него были в центре груди только две маленькие дырочки, как от пневматической пули, и маленькое пятнышко крови. Было очень жалко и больно, и не понятно, как так, и что прилетело такое необычное и точное, нас же не могли там достать. Приехала МТЛБ с начальством, осмотреть место и погрузить погибших, их лица ничем не отличались от наших, тем более они с ребятами были с самого начала.

На месте мы обнаружили осколки, которые представляли собой что-то наподобие крыльев от ракет, обломки металла со штрих-кодами натовского образца. Как позже узнали, это была ракета «Хаймерс» или похожая ракета, сброшенная с «Байрактара». Но откуда она тут и почему именно по ним. Ну почему по ним — вопрос был не сложный, это был очень эффективный расчет, который почти с первого выстрела попадал сразу в цель, и в тот день он попал с первого своего и последнего выстрела в цель. Это было 5 октября 2022 года.

Мы долго думали и вспомнили одну маленькую, но очень важную деталь. За три дня до этого события к нам приходили двое гражданских, с велосипедами, один мужчина и женщина. Предлог был такой: осмотреть дом своей родственницы и что-то из него забрать. У них было разрешение от коменданта города пройти на эту территорию, не было паспортов, только одни ксерокопии.

Мы тогда от неожиданности проверили эти документы — ну, документы как документы. Проверили их телефоны, фотографий не было и так далее. И просто не дали им никуда зайти и отправили в обратном направлении. Хотя надо было задержать, выйти на службу безопасности, чтобы они с ними приехали и разбирались, но повторюсь, все случилось неожиданно. И потом мы вспомнили Светлодарск, тот случай, где ДРГ кинули маячок в толпу людей, по которому и наводился «Хаймерс». Здесь была та же ситуация, так как их маршрут проходил прямо мимо того места, где стояло орудие, плюсом еще и не замаскированное.

Все закончилось. Мы идем с Экзаменом к дому, в котором жили, и он говорит: «Честно, я бы сейчас граненый выпил…» С такой болью он это говорил, я поддержал его слова, после всего и правда хотелось забыться, но закон… да и зачем, пьяный солдат — мертвый солдат. В тот день за несколько часов до гибели ребят я решил вспомнить свое старое ремесло и написал стихотворение.

Обидно было, ведь только вчера ребята съездили в город, закупились одеждой, мечтали купить машину на расчет, о чем-то думали, кто-то уже был бы в отпуске, но не сложилось. Мы с Дэльтой попросили сутки ничего не трогать в том доме, в котором жили пацаны. На следующее утро, кто хотел — пришли и забрали некоторые вещи в память о ребятах, и то, что нужно для работы в последующем, ведь это им больше не пригодится.

Дэльта был удивлен, с какой определенной легкостью я либо все раздавал, либо забирал себе, потому что для некоторых это было дико. А на мне уже стояла блокада. Он даже пошутил: «С тобой хорошо на дело ходить». Да какое уж тут дело, я забрал Антохину куртку, в которой проходил в последующем всю зиму, у Припева взял ремень, который до сих пор ношу, у Волшебника взял поясной разгрузочный ремень, у Сереги не взял ничего, потому что он все свои вещи уже отправил в тыл в готовности убыть в отпуск, у Рашида взял штурмовые очки и перчатки, да и много чего нужного позабирали другие ребята.

Но выяснился факт, что у одного из погибших была приличная сумма денег, и либо она оставалась у него на тот момент в кармане, либо кто-то зажал себе и ни с кем не поделился, собственно, так же, как и сигаретами. Остальные вещи, что остались, мы сложили в мешки, я их подписал цифрами, у кого двести, у кого триста, и подготовили на отправку на базу, для выдачи родным.

Вчерашним вечером по радиосвязи искали доноров крови — с такой же, как у Волшебника и Парнаса, для переливания. Ребята, кто ездил потом, рассказывали, что наблюдали на соседнем столе лежа за операцией, насколько сильно они были посечены осколками, все внутренности были в дуршлаг. А на следующий день пришла информация, что они умерли в госпитале уже в России.

Пушку мы не смогли своевременно эвакуировать, потому что укропы уже предельно точно начали по ней накладывать стволкой, плюс к этому один «Урал» был сломан.

Экзамен решил пойти и спасти оставшийся БК, пробитый осколками, выкрутить капсюли из гильз с порохами. Мы его останавливали, но этого деда артиллерии было не остановить.

Мы с Колорадо собирались на велосипедах съездить на соседнюю позицию, повидаться с пацанами. Она находилась от нас, если по прямой, сзади в пятистах метрах, по дороге было гораздо больше. Экзамен пошел на позицию Волшебника, а мы взяли велосипеды и собрались ехать, но у меня слетела цепь. Я перевернул велик и начал пытаться надеть ее, но она за что-то зацепилась, и пришлось некоторое время с ней повозиться. Колорадо говорит: «Да возьми ты другой, да поехали, чего время зря терять?»

Но для меня это стало делом принципа — исправить эту поломку, потому что руки уже изрядно были испачканы. Вдруг мы услышали жужжание. Я ему говорю, что походу птичка, на тот момент слух у меня на них был уже хорошо натренирован.

К нам стал залетать новый БПЛА, который почти ни разу мы не видели, это было черное крыло. Как правило, с его появлением начинались очень точные прилеты по позициям. Колорадо говорит: «Да нет, тебе показалось, это осы».

Я ему ответил, что мне не показалось, но в небе его еще не видно было, и ко всему он летел на закате, и на нем были какие-то отражатели, потому что стоило изменить ему угол поворота, и все, он исчезал, а звук оставался.

Я надел цепь и пошел мыть руки за дом, как тут же Колорадо прибегает и говорит, что и правда «птичка».

Мы стояли под яблоней и наблюдали за ней. Доложили старшему начальнику, и тут резко прилет. Мы от свиста пригнулись резко по привычке, а у меня за спиной был автомат, и он по ходу ремня съехал и стволом попал под глаз Колорадо. Мигом оказались в подвале, я извинился, но он и не обиделся, потому что все понимает, случайность, ничего не поделаешь. Тут забегает Экзамен с еще одним человеком из другого расчета, глаза бешеные, навыкате.

Мы спрашиваем, что случилось? Они начали рассказывать свою историю.

Шли они по дороге и услышали «птичку», к тому же еще по радиостанции передали, что вражеская птица в небе. Он за двоих принял решение забежать в какой-то гараж. Вот сидеть бы им там и сидеть, нет, они снова поперлись дальше. Услышав снова ее, они на склоне сели под куст, и в этот момент прямо перед ними в пятнадцати метрах прилет.

Экзамен поворачивается ко мне и спрашивает: «Посмотри-ка плечо, нет у меня там ничего?» Я осматриваю его и в руке наблюдаю хороший такой осколок, который вошел, а выйти не хватило ударной силы, и он углом сильно натянул кожу. Он даже не почувствовал боли на адреналине, ну и сам осколок прошел по мягким тканям, ничего не задел. И снова я иду вызывать эвакуацию.

Приехали, забрали в госпиталь, думали, что все, не вернется, так как у нас после ранения можно было уже не возвращаться, особенно если был отправлен в Россию. Мы собрали ему вещи, положили в рюкзак книгу, которую ему подогнали, и расписались с наилучшими пожеланиями, и отправили ему. В конечном итоге я остался за старшего на позиции.

На следующий день снова во время работы Феномена прилетела черная тварь. Мы предостереглись и сразу убрали расчет в укрытие, доложив эту информацию на командный пункт отряда. Они запросили цвет, размер, высоту, в каком направлении летит, и после последнего слова прозвучал прилет. Мы убежали в подвал, были со мной на тот момент водитель «Урала» и Колорадо, Дэльта уехал по делам.

С позиции докладывают, что было точное попадание в коллиматор, это визирное приспособление для прицеливания, с пушки на него, которое выставляется, как правило, в десяти метрах от орудия. Все спрятались, никто даже головы не поднимает, потому что осколки попали в БК, и он начал взрываться, а следом было еще два точных попадания. Мы вышли из подвала и посмотрели в сторону позиции, было большое зарево от пожара. Мы выждали где-то около часа-двух, и я предложил водиле вдвоем пойти поближе и посмотреть, что с орудием, с людьми, да и вообще оценить приблизительный ущерб. Мы на всякий случай надели броники и шлемы.

Бежали по дороге под деревьями, быстро перейдя ее к дому, за которым была позиция. Спустились в подвал к расчету, на что те очень удивились, как мы у них оказались, на улице еще были одиночные разрывы. Мы их успокоили и решили пойти посмотреть из-за угла. Там, конечно, была жесть, но мы углубляться не стали и пока что ушли обратно. Вечером для закрепления укропы продолжили утюжить бывшую позицию Волшебника и Феномена.

На следующий день мы пошли посмотреть и сделать акт осмотра, какие повреждения и что получилось. На месте мы увидели, что у пушки были пробиты и станины, и корзина панорамы — это такое место, куда вставляется панорама, она же прицел, — и различные другие узлы и механизмы. Боекомплект от разрывов почти весь сожжен и разбросан, ящики пустые, которые были в стороне, а там порядка пятидесяти ящиков из-под снарядов, сгорели, одним словом мы выполнять далее задачу не можем, слава богу, люди все остались живы и здоровы.

Командир перед нами поставил задачу, пока мы не работаем, найти новую позицию уже под одно орудие. Дал предположительно точки, где можно было посмотреть. Мы сначала занялись эвакуацией наших уничтоженных орудий, а потом пошли пешком на поиски. Место, которое нам указали, совершенно не подходило под установку орудия, и мы начали самостоятельно искать. Нашли хорошее, я доложил командиру и попросил, чтобы он приехал и утвердил это место, на что он мне ответил, что, если я уверен, что так будет лучше, ставь туда, потому что вся ответственность за принятое решение будет лежать на мне.

Я, Дэльта, Колорадо вызвали командира орудия и начали планировать мероприятия по переезду и установке орудия на новую точку. Все, решение всем понравилось, и мы были готовы к его выполнению, но на следующий день приехал Экзамен, якобы к нам в помощь, его хотели забрать в тыл обучать, но он остался командиром позиции. Мы были рады его приезду, напоили чаем, рассказали, что у нас в его отсутствие происходило. Но после ранения и госпиталя его как будто подменили.

Вся эта ситуация, а точнее происшествие, меня научило многим вещам. Первое: ценить каждый день, каждую минуту и секунду, чтобы не жалеть потом о бесцельно прожитом времени. Кто-то скажет, что я грущу, нет, это работа, так бывает. Да, для меня на тот момент было серьезное потрясение, которое смешало все нотки войны в одних сутках, с радостью дня рождения, с неожиданностью прилетов, с последним общением за минуты до потери близких товарищей.

И каждый раз, с каждой гибелью или прилетом, я до сих пор задаю себе вопрос: почему не я? Насколько же сильно за меня бьется мой Ангел-хранитель, пока здесь мы ведем борьбу с силами тьмы. От случая к случаю я неустанно благодарю Бога за то, что дает мне посмотреть новый день, приобрести новые знакомства и знания, так необходимые для выживания, что на войне, что в мирной жизни. Второе: не пускать слов на ветер, например, в ссорах, лучше загасить конфликт на начальном этапе, чем жалеть о недосказанности всю оставшуюся жизнь.

Ну а мы продолжаем жить, работать и мстить.

После рассказов я доложил Экзамену все о наших планах, что и как решили. Пошли показывать позицию, которую выбрали, и тут он начал какое-то самодурство. Я ему сказал, что командир все утвердил, что все хорошо, ждем только, когда привезут орудие. Но Экзамен принялся выходить на начальство и уточнять. Это, конечно, правильно, но мы доверяли друг другу, и все максимально было предусмотрено. Это ладно, пока что полбеды, терпимо.

Потом привезли орудие, мы стали ориентировать его. Я стал ориентировать буссоль и обнаружил, что ничего не понимаю, — у меня ошибка по дирекционным углам в одно большое деление, как мы его называем — в «рубль». Я уже и так, и сяк, и все одно и то же.

А справа разгружался «Урал» с боекомплектом, метрах в тридцати. Но я на него внимание не обратил, а так как солнышка не было, ориентировал с помощью магнитной стрелки. Когда делаешь с ее помощью, запрещено, чтобы рядом было железо, линии электропередачи и прочее, потому что дает очень большую погрешность на магнитную стрелку. И тут отъезжает «Урал», и у меня прямо на глазах стрелка встает на место, сказать, что я офигел, значит ничего не сказать. В итоге все встало на свои места, все получилось. Ребята разгрузили боеприпасы и занялись оборудованием окопов и укрытий.

Мы нашли уютный домик на центральной дороге в Семигорье. Никогда не забуду надпись на обстрелянной остановке «Зупинка Семигиря». В том домике была шикарная печка французских, по-моему, конструкторов «Булерьян». Кто не знает, это такая печка, состоящая из отсека, куда кидаются дрова, а поверх короба у нее — трубы, приваренные крест-накрест, для большего охвата и обогрева дома за счет циркуляции воздуха. Домик был разделен на две комнаты. Одна маленькая, где мы поселились с Экзаменом, и другая чуть больше, где расположились Колорадо и Дэльта.

Все было готово, началась работа. Раньше мы с Экзаменом дежурили на пофиг, кто услышал радейку, тот и работает, а сейчас смотрим: он сел расписывать какие-то графики, совершенно неудобные по времени. Короче, после ранения он снова стал превращаться в старого, деревянного военного. Мы с ним сначала культурно обсуждали вопросы, которые не нравились обществу. В конечном итоге мы с ним рассорились в пух и прах.

Расчет жил на этом же дворе, но в большом доме. Прилеты стали не такими частыми, но напомню, что расчет, который остался, это были в реальности очкуны и паникеры, и даже когда слышали наши выходы, они сразу же бежали в подвал.

И вот в один из таких вечеров, когда реально прилетело по нам, мы спустились в подвал, и тут я снова сцепился с Экзаменом.

Меня из себя вывести тяжело, но это уже был перебор, мы чуть не подрались. Я собирался выйти из подвала, потому что все закончилось, но раньше по привычке выжидали еще минут десять. А он встал передо мной и не пускает, но это было сделано чисто из принципа, а не то, чтобы он за меня беспокоился.

Этот конфликт потом перешел в наш дом. А он к тому же после госпиталя перестал за собой следить, в том числе мыться и стираться. У нас в комнате стояла такая вонища, как будто какой-то больной, лежачий старик в ней находится, за которым никто не ухаживает.

А Экзамен вещи просто с себя грязные снимал, клал в пакет и ставил себе в изголовье. Это была еще одна из причин наших с ним конфликтов. Но это было позже, когда я понял, что молчать из уважения уже не имело никакого смысла.

Хотелось бы отойти от этой истории немного и сделать отдельный краткий очерк. Сидим мы однажды дома — я, Колорадо, и к нам заходят два человека… Ну как всегда знакомимся, у них в руках две 82-миллиметровые мины. Мы сначала не поняли, причем тут мины и мы. Одна, главное, мина настолько чистая и блестящая, как будто ее натерли до блеска пастой гоя, а другая — менее чистая, как будто только от солидола ее протерли.

И они спрашивают у нас, до какого состояния нужно их чистить. Я-то, понятное дело, на снарядах, как меня и учили, привык все делать без сучка и задоринки, а тут мины. Хорошо, Колорадо в прошлом был минометчиком, но даже от такой чистоты, как первая выглядела, он и сам опешил. Ну, он сказал, показал. А ребята пришли с соседней улицы, готовились на задачу, но их почему-то бросили, и толком ни связи не было, ни еды, и, как оказалось, один из них приехал в контору вместе с Экзаменом. Это было в тот момент, пока тот отлеживался в госпитале. Этим человеком был мой друг Тритрен. Они потом к нам часто заходили — подзарядить радиостанции, да и так — просто поболтать. Но потом уехали на задачу сразу после взятия Отрадовки. И больше я с ним так и не виделся. Но жизнь нас свела снова, а об этом уже в следующих моих задумках вы, уважаемые читатели, узнаете.

Возвращаемся к Экзамену… Я ему все-таки попытался объяснить, чтобы он бросил свои военные привычки, что мы наемники и должны этому соответствовать. В итоге опять поссорились, и он мне заявляет по-военному эдак: «Товарищ Азнеп, вы стажировку в роли вычислителя не прошли, поэтому я хочу вас видеть снова в составе расчета!»

Хотя я уже был не стажер, а он являлся командиром позиции, тут меня снова бомбануло. Но я спокойно говорю ему: «Ты что, думаешь, расчетом меня напугал?»

А он в расчете не провел ни дня — все в управлении, обучал, тренировал, командовал. Короче, везде свои приколы были даже внутри расчетов, кто больше рискует жизнью. Не знаю, хотел ли он меня этим напугать, зная о гибели пацанов, или еще чего, но это уже было не про меня. Я с радостью согласился, лишь бы реже видеть этого ненормального. Но я оставался пока жить с ним в одной комнате.

Каково же было мое удивление, когда увидел обстановку внутри этого расчета, и как быстро командир орудия изменил свое отношение ко мне и стал подлизывать Экзамену. Номером расчета я встал на пороха. Расчет — всего лишь шесть человек, это всегда была семья, а у них все разделены по двойкам, по интересам, только работают вместе, а внутри коллектива даже не общались и друг за друга говорили только за спиной. Даже в работе я по старинке по команде «Расчет к оружию!» бежал сломя голову, а здесь даже у тех, кто младше меня, на полдороги дыхалка умирала. Я смотрел на это все и ужасался…

Утром нам нужно было пойти обслужить орудие, и мы с командиром договорились, во сколько пойдем. Экзамен соответственно это знал, я будильник не поставил, потому что меня должны были разбудить. И тут в шесть утра Экзамен, не могу даже сказать как кто, вдруг как заорет надо мной: «Товарищ наемник, подъем, время уже шесть… Почему вы еще спите?» И все в таком роде.

Я, конечно, послал его в задницу, но встал, зная, что расчет еще спит. Пошел убедиться в этом специально и от нечего делать, коль уж проснулся, явился один на орудие. Оно было замаскировано с двух сторон решетчатым забором, к которому были привязаны копны убранной с полей кукурузы. Я осмотрел там все, потому что после выставления его там больше не появлялся, не было надобности. Посмотрел, как они оборудовали себе укрытия, и снова ужаснулся.

На точке не было ни одного окопа, только навалены какие-то листы железа и кирпичи, которые при прилете сдует на фиг. Пошел осмотреть свое рабочее место. Пороха — это опаснее, чем снаряды, как правило, после прямого попадания они начинали детонировать в первую очередь, и просто начал зарываться в землю.

Расчет пришел, все смотрят на меня как на сумасшедшего. Можно не бояться уже ничего, можно не носить броник, можно не копать окоп, не придерживаться каких-либо других правил, но… Кому я буду нужен мертвым и кому, как артиллерист, если из-за своей безалаберности не смогу спасти десятки жизней там, на передке. Но, честно, посмотрев на меня, многие, начиная с командира орудия, начали понемногу вкапываться.

Меня это в глубине души даже порадовало, что своими действиями я в ком-то смог разбудить благоразумие. Был один раз прикол. Командир орудия начал себе отрывать тоже блиндажик, аккурат за деревом. Вырыл он себе его чуть выше колена, сделал таким аккуратным — квадратной формы, по бокам еще накидал чего-то. Я подхожу к нему и спрашиваю: «У вас есть какой-то подвал на примете, чтобы после первого прилета в него убежать и укрыться». Он отвечает: «Да, есть, вот тут по тропке пробегаешь, а через дорогу дом, там подвал». Я охренел… Как я ранее говорил, между прилетами в среднем было секунд сорок, чтобы укрыться, а дотуда бежать метров сто пятьдесят, плюс ко всему через чигиря[2] вдоль разрушенных домов, это было просто нереально. Он говорит: «Ну, все побегут, и ты за нами беги тут же и все». Я отвечаю: «Ладно, принял».

В один из дней начались по нам прилеты. После первого сначала в свой окопчик прыгнули, потом уже я резко подрываюсь, как по договоренности, начинаю бежать. Подбегая к блиндажу командира, на скорости замечаю, что он никуда сам не побежал, а времени до следующего прилета уже не осталось, и я прыгаю к нему. Говорю: «Какого хера никто никуда не побежал, ведь мы же договаривались». Он отвечает: «Да хрен его знает».

Ну тогда я понял, что они просто струсили и не смогли подняться и побежать. М-да, думаю, ясно, с кем я имею дело. А снаружи так все хорошо выглядело, на самом деле все еще запущенней.

Да и конец командировки у него был не очень приятный… Его уже вывели на оттяжку, это было в декабре месяце. Он сначала занимал там какие-то непонятные должности, в итоге стал старшим группы охраны на ТЭЦ. Кукухой посвистел, начали мерещиться какие-то диверсионно-разведывательные группы, принялся создавать какой-то план мощной обороны, с выставлением бронированной техники, снайперов и так далее.

Конечно, наши командиры это заметили и насильно его отправили в отпуск, так он больше и не вернулся.

Целый день или два, пока дежурили на орудии, между работой я копал, вырыл окоп в свой рост и углом вправо, где лежали пороха, пустые ящики. Я их набивал кирпичами и землей, сбивал и делал своего рода короб, стены вокруг себя, чтобы не посекло осколками, когда при прилете буду прыгать в окоп. Его я сделал в три наката: сначала сверху бревна, потом земля, потом ящики с кирпичами и снова землей, и наконец, замаскировал. Как минимум такой окоп 122-миллиметровый снаряд хотя бы раз должен был выдержать.

Наш конфликт с Экзаменом дошел до командира взвода.

Я работал на позиции, и вдруг по радейке на меня выходят и говорят, чтобы пришел к домику. На подходе смотрю стоит машина командира, я сразу просек, в чем дело. Подхожу, он мне говорит: «Садись». В ней уже сидели Колорадо и водитель его. Водитель увидел меня и говорит: «О, я его знаю, нормальный пацан». Я пока частично и понимаю, и нет, в каком русле пойдет дальше разговор. Командир спрашивает, чтобы я рассказал, что у нас там произошло с Экзаменом. Колорадо — старый боец и командира знал еще намного раньше, чем я. Большой плюс, что он был мой первый командир позиции, при котором я пришел, и определенный авторитет в его глазах я уже имел. И я стал рассказывать правду; после разговора он просто сказал, что что-нибудь придумает, и я пошел снова работать.

Вечером, когда я пришел домой, Колорадо мне рассказал, как было дело. Меня отпустило, когда он сказал, что до моего прихода точь-в-точь описал мою историю с Экзаменом. Ну, и теперь решался вопрос, а я находился в режиме ожидания. Вопросы по перемещению у нас решались быстро, поэтому уже вечером выходят по связи и сообщают, чтобы я подматывал шмурдяк. Меня назначили вычислителем другой позиции — Зяблика, потому что тот уже собирался в отпуск. Я в душе радовался, как ребенок, лишь бы не быть с Экзаменом и его расчетом. Дэльта с Колорадо в скором времени также должны были уйти на вновь формируемые позиции.

Расчет Зяблика на тот момент уже находился несколько впереди, в начале села Кодемы у озера. Там был рыбацкий домик, но достаточно хороший. По тетрадям, найденным там, хозяин занимался разведением рыбы и раков. В тех самых тетрадях велся учет.

Утром приехал уазик и забрал меня для перемещения к ним. Я ребят знал, ведь тогда на велосипедах мы все-таки доехали с Колорадо до них, когда затрехсотило Экзамена. Но все равно, я, честно сказать, немного волновался, потому что расчет дружный, слаженный. Колорадо меня успокаивал, потому что он там всех знал… Это были частично минометчики, переведенные с получением пушки Д-30 на нее. Ребята и вправду оказались классными. Жили они по подвальчикам, и только Зяблик в домике рыбака.

Теперь вкратце о каждом. Зяблик — невысокого роста парень, крепкого телосложения, лет тридцати, веселый, но баловался всякими препаратами. Он, как я ранее сказал, жил в отдельном уютном маленьком домике, обстановка в нем была шикарная. Висела медвежья шкура на стене, имелась хорошая печка, изнутри все обшито брусом.

Серега Тембр жил вдвоем с Серегой Удило, в сыром подвале рядом с орудием. Тембр приехал в контору со своим лучшим другом Мишкой Припевом, но почему-то на одно орудие не попали, и вот Мишка тогда погиб у нас. Серега был сам не свой все оставшееся время командировки до ее окончания в январе 2023 года.

Это был крепкий, небольшого роста мужичок, лет тридцати восьми. Подкачанный, даже там постоянно «тягал железо». По слухам, на гражданке, он выпивал, но я не могу этого утверждать, потому что передо мной был совершенно адекватный, спортивный, добрый человек. У него была мания на оружие, я только нескольких таких человек встречал за два с лишним года тут. Все, что он находил, трофеил, будь то гранаты, магазины, одноразки, различное стрелковое оружие… Все он раскладывал, развешивал вокруг своего спального места или прятал под кроватью.

Когда погиб Припев, он стал меньше улыбаться, ходил грустный, все время говорил: «А как же я приеду домой, что же я скажу его семье, почему я выжил, а он нет, ведь это я его потянул за собой».

Я стал замечать, как он ранним утром и поздним вечером выходил на дорогу и сам с собой или с Мишкой разговаривал… Зрелище так себе, если честно.

Серега Удило, лет тридцати пяти парнишка, был командиром орудия, очень близко общался с Зябликом, и они баловались препаратами вместе. Он из Крыма и срочку служил еще в Вооруженных силах Украины. Мы его по позывному редко называли, а просто Хохол.

Я пока не лез со своим уставом в чужой монастырь, но однажды, встретившись с ним на тропинке один на один, сказал ему, что на своей позиции я дряни не потерплю, и чтобы больше этого не видел. Однозначно он где-то что-то еще брал, но подтверждений тому нет, наверное, это уже сформировавшаяся манера общения. Те, кто хоть однажды общался с наркоманами, меня поймут. Оправдания этому нет. Но стоит отдать ему дань уважения — он до сих пор сражается с противником в наших стройных рядах и сейчас после ранения находится на излечении в госпитале: вытаскивал раненого командира и наступил на мину…

Бэта был вычислителем на позиции, которого я должен был поменять. Это мужик лет тридцати пяти, по национальности башкир. Крепкого телосложения, среднего роста, с густой черной бородой, узким разрезом глаз. Бодрый мужик, тоже постоянно на позитиве, да и мало я видел таких, кто не был заряжен позитивом, исключение составлял расчет Экзамена «Астра».

Олег Исильдур, высокий, худощавого телосложения, лет тридцати пяти мужик, выкуривавший в день чуть ли не по три пачки сигарет и литрами пивший кофе, он прибыл из Башкирии, был номером расчета, но в уме считал простые и не очень вычисления за секунду. Мы даже один раз поспорили, кто быстрее посчитает, я столбиком или он в уме. Рефери был Виталя Брезент. По итогу, Олег посчитал быстрее меня на несколько миллисекунд.

Виталя Брезент, мужик взрослый, лет сорока восьми, среднего роста, с жиденькой бородкой, как у попа, крепкий, потому что служил в СОБРе, майор в запасе. Каждое утро делал зарядку. Сам он был из Мордовии, можно сказать, земляк, ведь далеко от дома уже не считается землячеством, а даже соседние города уже земляки. Виталя меня и подсадил на привычку расчесывать бороду. Своей расчески у меня тогда еще не было, но он с таким удовольствием давал мне свою, с фразой: «На, почухай, покайфуй». И правда это очень успокаивало.

Исильдур с Брезентом постоянно, как дети, ругались. Олег любил его выбешивать, а потом ржали, когда Виталя заводился.

Жили мы тогда в подвале вчетвером — я, Удило, Брезент и Исильдур. Подвал был очень маленький, со сбитыми нарами, чтобы уместиться по его периметру. Стоял маленький столик для работы и буржуечка, которая обжигала, поскольку была рядом с нашими нарами.

И отдельно ото всех жил Бережок, в самом последнем доме на озере, в сторону хохлов. Он был вообще отмороженный на всю голову. Офигенский пацан, здоровый, под два метра ростом, добрейшей души человек. Родом из Самары. Жил он отдельно, потому что ему тоже надо было ехать уже в отпуск, который каждую неделю откладывался. Парень уже смирился, хотя временами психовал, но по-доброму, мы ржали и подкалывали его. «Давай, Бережок, с нами уже до марта, немного от начала ноября-то осталось».

Если бы я знал, что ждет меня не шесть месяцев, а девять, то молчал бы. А потом я его часто вспоминал и ржал сам над собой уже.

Он на орудии уже не работал и периодически просился в город за продуктами и на связь. Хочу отдать ему должное: он не ставил себя выше других в плане подчиненности, не строил из себя дембеля и абсолютно всегда подходил и предупреждал или спрашивал разрешения убыть. Много в городе покупал ништяков за свой счет. И потом вместе на кухоньке садились нашей дружной компанией и все съедали. Не передать той вкусности обычных бутербродов с колбасой и сыром, хлеба, намазанного или майонезом с кетчупом, или майонезом, который продавался уже смешанный с зернистой горчицей.

Кому-то надо помыться — Бережок подменял ребят в работе. Одним словом, безотказный рубаха-парень. Сколько про него до этого историй рассказывали, я вообще молчу.

Например, когда он сидел и ел лапшу быстрого приготовления, а тут начался обстрел. Все убежали в подвал, а Бережок, пока не доел, никуда не ушел, хоть и прилеты были в пяти метрах от дома. К нему заходишь в дом, а у него печка топится, и он щеголяет в труселях.

Потом, когда все все-таки ушли в отпуск, у нас стало мало людей в расчете, хоть и не хватало, но терпимо. Редко, но мне и самому с переносной радейкой приходилось выбегать для работы на орудии. Даже когда я шел в сортир, брал с собой переносную радиостанцию, чтобы в случае работы я и оттуда мог вычислять и подавать команды на орудие. И мы добились, чтобы нам дали двоих человек. Первый — Костян Никша. В данном случае могу описать лишь его характер.

Классный парень, со своими проблемами по жизни, в том числе и финансовыми, которые и привели его в контору. Он был из деревушки в Самарской области. Интересный человек… Первые дни броник с себя вообще не снимал; по нему было видно, что боится очень, но мужик. Помню один из случаев… Начался обстрел, ну очень близко, а ребята были на орудии, и этих двоих тогда только обучали и стажировали. А дорога до позиции была метров, наверное, тридцать от подвала. И вдоль этой дорожки тянулась маленькая-маленькая канавка и бугорок как межа — и вот она, пушка. Вокруг орудия были выкопаны окопчики с перекрытием, и вот прилет, а Костян просто растерялся. Он оказался как раз около этого бугорка и канавки. И нет чтобы снизить горизонт в канавку, так он лег прямо на самый бугорок. Честно, в этой ситуации это так смешно выглядело.

Мы потом долго ржали, на фига он упал на этот бугор, причем целенаправленно, а не в канавку.

Он перенял эстафету у Тембра в коллекционировании оружия и боеприпасов. До недавнего времени он был в расчете, да и все (позже расскажу почему), потом он стал помощником старшины в тылу, и его оттуда больше не пускали. Хотя он просился на позиции не раз.

После конторы он, как и многие, подписал контракт с Министерством обороны РФ, а в апреле этого года в штурмах погиб у Авдеевки. Но и здесь не смогло начальство сделать все нормально. Доставили его до дома только в мае и дату смерти указали ту же, майскую. То есть два месяца не в счет со дня гибели… Больше не вижу смысла говорить о военной организации. Светлая память Костяну… Быть воином — жить вечно!

Вторым с Костяном прибыл Серега Труффальдино. Высокий мужик, лет тридцати семи, крепкого телосложения, он был местным — из Енакиево, это в Луганской Народной Республике. Он сначала был в ополчении, даже воевал под Светлодарском, когда укропы только зашли на Углегорскую ТЭЦ. Много интересного он рассказывал про те времена. Серега был в свое время тяжело контужен, по его словам, отработала авиация противника прямо по ним, но ему повезло, выжил. С тех пор у него часто болела голова, и был он на одно ухо глуховат. Я его бывало отпускал домой на несколько часов, пока водитель «Урала» ехал на заправку, чтобы он повидался с родителями. А матушка его всегда нам передавала вкусные домашние гостинцы. Они с Никшей поселились в отдельном доме, рядом, где жил Зяблик. Эх и уставал я им кричать, когда к орудию бежать, спали как хорьки. Труффальдино понятно — глуховат.

В общем, ребят обучили, работали хорошо.

Бывало, работаем ночью, над нами «птичка» зависает, запрашиваем, наша или нет, пока получим ответ, полчаса пройдет, а в это время не перестаем работать. И потом приходит ответ, что не наша, почти не спалились, как же. Помню одну очень сложную работу ночную. Как раз штурмы перевалили за Отрадовку… Это была середина ноября, и начались первые заморозки на почве. Задача была такой: укропы начали накатывать, и нам нужно было издалека максимально близко подвести к своим заградительный огонь и начинать их отсекать, перенося огневое поражение снова вглубь.

Сложность заключалась в том, что с заморозками заледенели прицел и коллиматор, причем изнутри, видимо герметичность от старости уже была нарушена, но это не оправдание, нужно закутывать во что-то, здесь было наше упущение. У меня была прямая связь с корректировщиком, и, к счастью, им оказался Райх.

Вторая сложность состояла в том, что у меня через каждые два пороха смена партии, а это либо недолет, либо перелет; если повезет, то по составляющим отличаться не будут и попадание будет таким же. Я вышел на Райха и говорю: братан, так и так, давай аккуратнее, а он уже был отличным профессионалом.

Ну и третье, это сама темнота. Здесь же как, если кто бывал… Когда полная луна, видно все как днем, а если луны нет, то хоть глаз выколи — очень низко небо, и это необъяснимо. И вот мы начинаем работать… Честно, за два часа работы я выкурил пачку сигарет и выпил термос кофе…

Все было настолько напряженно и страшно — боязнь попасть по своим. И мы выполнили эту задачу! Как прекрасен вкус той победы! Вы просто не представляете, каково то облегчение и удовлетворение от своей работы, что мы сделали.

Ребята, как всегда, после работы прибегали в подвал с вопросами, ну че там? И я либо их радовал, либо ворчал.

Но не представить никому, какая в каждом была заинтересованность в работе, чтобы рвать врага на кусочки, наивысшее чувство патриотизма и любви к Родине. Каково слышать восклицания «птичников» от наших отличных попаданий, да, много мата, но это как мед в уши, когда орут: «Ну, ни хрена себе его разорвало». Простому человеку это дико все, а для нас результат, результат эффективной работы и спасенных жизней наших ребят.

Спросите, гложет ли меня совесть или какие-то еще наивысшие чувства из-за своих поступков? Отвечу — нет! И по сей день — нет! За все, что эти твари сделали, за пацанов, за все, что отняли у нас, что было так дорого, за память, за детей и семьи, за мирное небо над головой! Конечно, осознавая уже современные реалии, безумно хочется, чтобы наши дети этого не увидели, но, но, но… Зато знаю одно, что о нас, как в песне скажут: дед был красава. В принципе, как и я сейчас отзываюсь о своих героических прадедах. Но стараюсь везде поднять планку, это своего рода… Соревнование поколений, и не хочется ударить в грязь лицом, чтобы за нас потомкам не было стыдно!!!

Тем временем Олега все-таки забрали обучаться и стажироваться на вычислителя на позицию к Экзамену. Он его тоже не любил, но как-то легче все переносил и бесил вояку специально, гребаного энергетического вампира. Он к нам периодически еще приезжал на велосипеде и рассказывал, как достает Экзамена. Но на самом деле на связь. У меня и у Брезента были симки с оператором Лугаком, на тот момент их уже было тяжело достать, потому что по распоряжению правительства Луганской Народной Республики они продавались только по паспорту и лишь одна симка в одни руки. Самое характерное: чтобы хоть на минуту связаться с домом, мы выходили на дорогу и минут по пятнадцать ловили связь. Нужно, чтобы было хотя бы три палочки, тогда с трудом дозвонишься, и то странно, что телефон нужно направлять в сторону укропов, а не Луганска.

Со связью операторы постоянно творили какие-то чудеса. То мы не можем позвонить, а нам могут, то наоборот, то могли только отправлять сообщения, а звонки запрещены, намучились мы с этим изрядно. Старались отходить подальше от позиций и мест проживания, чтоб, если вычислят, не прилетело по пацанам, каждый сам кузнец своего счастья.

Бэта как-то случайно стал инженером и руководил обустройством переправы между Кодемой и Николаевкой, мост, который «разобрали» укропы.

Это на самом деле было очень опасно, потому что мост находился в низине, а сверху в километре засели укропы. Они очень пристально контролили этот участок: при возведении переправы было человек пять трехсотых; один «Урал» сильно пострадал от минометного обстрела. Ездили, засыпали либо ночью, по серости, либо в туман непроглядный.

Ездил водитель Смайлик на затрофеенном КрАЗе. Смайлик был кашником, причем очень интересным персонажем. Маленького роста, худощавый, лет двадцати восьми. У него что ни поездка, то колесо где-то проколет, то наедет на лепесток.

К вопросу о лепестках… Была и история со мной. Восемнадцатого октября у сына был день рождения, ему исполнялся один годик, и мне нужно было срочно выехать до Светлодарска и хоть как-то позвонить и поздравить. Телефона у меня еще тогда не было, но был у Славы Конкура… Напомню — это водитель наш, на позиции был. Я спросил тогда разрешение выехать или не спросил, не помню, врать не буду. Мы сели со Славой… Едем, жара, окошки открыты, в машине играет колоночка, настроение хорошее, до передка километра четыре где-то. Выезжаем только из Семигорья в сторону Светлодарска на открытку, как резкий оглушающий хлопок. Слава резко по тормозам. Выходим, не понимаем, что произошло. Смотрим, а колесо разорвало, наехали на «лепесток», где машины уже сто раз проезжали.

«Лепесток» — это противопехотная мина, кассетный боеприпас, очень подлая и коварная.

Модификации ее уже есть с самоликвидатором, но эти твари крыли без них, чтобы даже через большое количество времени на них наступали, наезжали и те взрывались. Ступню или ногу по колено отрывает на раз-два.

Я у Славы спрашиваю: сколько по времени менять колесо на «Урале»? Он говорит, что минут сорок. Открытка, четыре километра до передка, ясный, солнечный, безветренный день. Прямо идеальные условия для «птичек» и стрельбы.

Мы начинаем менять, в экстренные моменты как-то все быстрее и запоминается лучше. Запаску надо было лебедкой снять из-за кабины, открутить колесо, плюс кран автоматической подкачки колес нужно тоже было перекрутить на запаску. После чего поврежденное колесо поставить в пазы и поднять обратно лебедкой; крутилась она, мягко говоря, нелегко.

Но Конкур офигел, как я его быстро поднял. А главное, проезжают машины, тормозят, и парни говорят: «Пацаны, давайте побыстрее, вы на открытке». Нет чтоб помочь. Поменяли колесо, я такой — Слав, есть руки чем помыть? Он говорит: «Какой на хрен мыть, сваливаем, там помоем». В итоге доехали, я позвонил, поздравил, и все хорошо, вернулись обратно на точку.

В то время к нам пришел второй командир взвода. Взвод огневой поддержки разрастался и стал называться уже группой огневой поддержки; соответственно, большое увеличение штатов и наших «игрушек». Одному человеку тяжело справиться и с боевой работой, и замполитовской частью. Позывной настоящий не буду его говорить, пусть будет Радий. Это был молодой парнишка, двадцати четырех лет, худощавого телосложения, ниже среднего роста, с усиками и бородкой, как у королевского кардинала. Он прошел свой путь от штурма до второго командира группы огневой поддержки.

Привычка интересная была у него: он постоянно подкручивал свои усики. Интересный и опытный человек, который решал абсолютно все вопросы по боевой работе и сам умел работать на всех артиллерийских установках и других приблудах.

Также сменился начальник артиллерии отряда, а точнее была заново введена эта должность.

И вот Радий с начартом отряда начал объезжать позиции и знакомиться со всеми. Приезжают к нам.

Я находился в своем полутемном подвальчике, потому что бензогенераторы работали только с 18:00 до 22:00 для зарядки аккумуляторов радиостанций. Весь день светила тусклая портативная лампочка. Спускаются они в подвал, мы присаживаемся на нары и начинаем разговаривать.

Начальник артиллерии с позывным Бурыс был лет сорока, роста ниже среднего, худощавый, одним словом, обычный мужичок, совсем неприметный с первого взгляда. Почему я указал его настоящий позывной? Все просто.

После распада «конторы» многие очень долго сидели и ждали, чтобы снова зайти своим отрядом в зону Специальной военной операции. По итогу, все, кто хотел, сбивались в добровольческие отряды, подписывали контракт с Министерством обороны и выполняли поставленные задачи. Проходило боевое слаживание отряда. Бурыс в нем должен был быть командиром взвода огневой поддержки. Велись учебные стрельбы из 82-миллиметрового миномета боевыми минами, и в один момент мина разорвалась в канале ствола… Ребята, кто там был, сообщили, что Бурыс двухсотый…

Знали бы вы, как приятно с ним было работать. Он мог и поддержать, и поругать, и все мог, и главное — зла на него никто не держал… Светлая память воину.

Вернемся к знакомству с ним. Общались хорошо, тепло, но тут приходит Удило.

Я все равно как бы привык перед начальством больше молчать, кроме тех вопросов, которые требовали решений безотлагательно. И тут Бурыс задает вопрос Сереге по поводу жалоб и предложений.

И вдруг Серегу понесло… Он начал рассказывать про ту работу ночную, как все замерзло и так далее, хотя еще раз повторю, это, собственно, был наш косяк. А у него, знаете, еще такая манера общения была… Он говорил и постоянно жестикулировал, любого даже самого терпеливого человека от этого бомбануло бы.

Бурыс оказался не исключение.

Я Сереге и взглядом, и жестами, пока никто не видит, показывал, чтоб он заткнулся, а его как прорвало.

И тут Бурыс начал в ответ нападать на него. И все правильно, потому что человек он далеко не глупый. Закончилось все криком и вопросом, какого хрена Серега пришел без автомата. Бурыс орал: «Ты даже срать с ним должен ходить, у тебя до укропов пять километров, любая диверсионно-разведывательная группа сможет спокойно дойти и вырезать всех тут… Еще раз увижу, я тебе… (мягко говоря) лицо разобью…»

Я сидел и в душе ржал. Они ведь приехали в тот момент не только познакомиться, но и втык дать позиции Экзамена, — не знаю почему, но у тех «Гвоздики» стреляли хрен поймешь куда, вправо, влево. Разлет был в километр.

Бурыс резко остыл и продолжил: «Ладно, ребята, молодцы, ваша работа нас устраивает, мы вообще ехали к Экзамену, если что будет нужно, я на связи».

Оружие личное нам запрещено вообще где бы то ни было оставлять, автомат всегда при себе должен быть. Чем эффективнее расчет, тем больше можно было надеяться на различные плюшки от начальства, это своего рода благодарность за хорошую работу.

Отряд настолько разросся, что начали создавать зеркальные отряды и называли их сначала через дробь 6/2, а после сделали свои наименования. Ну, и, соответственно, туда требовались уже опытные командиры и инструкторы. С этой целью по нашим позициям стали раскидывать людей, чтобы мы их в короткие сроки всему обучили и отстажировали. Мне дали парнишку-кашника Саню «Дрол». Позывной он взял такой, потому что, если прочитать наоборот, Лорд уже был. Парнишка из Питера, лет тридцати, отбывал наказание по два-два восемь, и мы часто его подстебывали и называли «соляная башка». Худощавый, среднего роста. Но, признаться, руки у него золотые, добрейшей души человек и безотказный. Что-то надо починить — это к нему. Учился он быстро, потому что теорию ему уже преподали в тылу.

И мне оставалось только его натаскать на практике. Честно, красота, я уже мог спокойно отойти от радейки, дежурить по очереди. Работа была частой, и поэтому ночью, до его прибытия, мы спали, но кто первый что услышит, тот и подрывался, и просто отвечал, записывал информацию и будил меня. Потом мы сделали для ускорения так: кто стоял на фишке, тот слушал основной канал и выполнял ту же функцию. Дрол простажировался у меня с месяц примерно… И оставил только хорошее впечатление о себе, а после убыл в тот самый формируемый отряд.

Сидим мы однажды в подвале с Брезентом и еще с кем-то, уже не помню. И тут просто вваливаются все экипированные, с автоматами, с бешеными глазами: Удило, Смекалый и Труффальдино. Мы смотрим на них и не поймем, что случилось. А сбоку от рыбацкого домика в глубь тыла тянулся лесок. Ребята начинают рассказывать, что кто-то в лесу лазает, походу ДРГ. Они там начали тактикулить, брать в окружение и так далее.

Мы немного напряглись. А это уже был поздний вечер, было темно. По итогу оказалось, что по лесу лазила кошка с котятами, которая потом вышла на них. Мы ржали долго над тем, как доблестные бойцы ЧВК «Вагнер» штурмовали котят.

Девятнадцатое ноября. Почему этот день особо запомнился? Это был день ракетных войск и артиллерии.

В 22:00 приезжает Конкур и говорит, дескать, режим радиотишины, максимально быстро собирайтесь, забирайте все и уматываем. Приказали срочно нас эвакуировать, по каким причинам — разглашать не буду. А дождь такой противный и холодный моросил, и кругом глиняная почва. Расчет побежал быстро переводить орудие в походное положение.

А я со Славой начал подвязывать весь шмурдяк, свой и пацанов. Нужно было еще с высокой ивы снять антенну: скользко, мокро, но полезли снимать. Пока снимали, смотрим — укропы «Градами» от конца Кодемы уже начали максимально прочесывать село, не жалея боекомплекта. В общем, на погрузку всего в кромешной темноте и плохих погодных условиях у нас ушел один час. Я даже сам не ожидал такой организованности и скорости. И вот мы двинулись в тыл. Только тронулись, проехали метров триста, как у нас отцепилась пушка, потому что плохо закрепили. Снова спешиваемся и давай всем скопом ее цеплять, второй раз уже намертво.

Ехали мы на Углегорскую ТЭЦ, потому что там находился у нас уже на тот момент тренировочный, своего рода прифронтовой, лагерь. Мы не понимали, что вообще происходит, что случилось, ехали мимо старых позиций, мимо старых мест, проезжая и Семигорье. Хоть и в темноте ехали, но я постоянно оборачивался и смотрел те точки, на которых погибли ребята, где мы стояли. И полная неосознанность того — вернемся ли мы обратно. По Углегорской ТЭЦ когда ехали, кромешная темнота вообще обволакивала закоулки. Светлодарск еще был не освещен, там люди жили — я уже рассказывал, как.

Приехали туда… Бэта на тот момент уже был старшиной, после инженерного моста, который сделали для переправы. Нас разгрузили, пушку отцепили, потому что там много ребят было кашников, которые только приехали и тренировались на Углегорской ТЭЦ. Это одно из больших помещений, какое-то техническое, огромный такой ангар, где стояла большая печка «Булерьян». Но явно где-то взятая, потому что ее там не было до этого. И все сидели возле этой печки, возле огонька, грелись, подкидывали дровишек из старых поддонов, кто на фишке стоял. Фишка, я не помню, говорил или нет, но напомню — это ночное дежурство, грубо говоря, пост.

Вот так закончилось 19 ноября, день артиллерии. На следующий день нам сообщили то, что наши пушки Д-30 просто консервируют и передают их на склады. Мы остались без работы. Нам предложили пока заделаться немножечко инструкторами. Либо каждый по своему направлению, либо просто. На тот момент вместо Д-30 нам обещали выдать «Гиацинты» буксируемые, и мы в итоге обучали людей. Было интересно вечерами, даже ночами, сидеть как у пионерского костра, рассказывать истории, которые произошли с нами за это время, делиться уже на тот момент приобретенным опытом.

А вновь прибывшие ребята смотрели на нас уже как на какую-то легенду, на вернувшихся с передка, хотя я говорил, что артиллерию между собой мы за передок не считали, это же не линия боевого соприкосновения.

Запомнились мне там три таджика, не помню правда их имен и позывных, но ребята интересные… Все они были кашники, и самому младшему исполнилось девятнадцать лет. Они постоянно рассуждали: «Во-от сейчас повоюем, получим гражданство, российский паспорт, перевезем семьи». Постоянно ходили и доставали Бэту, чтобы он узнал, сделали им паспорт или нет. Но по факту они гасились как могли, лишь бы не попасть на передок. Даже к тому командиру пошли в группу охраны, но в конечном итоге ее расформировали, и таджики эти попали в штурмы.

Эти таджики один раз учудили… Наводили порядок на нашем вечернем месте заседаний у печки, и видимо где-то валялись патроны. Кто-то из них подмел все, мы сели, и тот мусор кинул в печку… Как начало стрелять! Мы их материли, как только можно, хлопки-то сами по себе не громкие, но печку пробить пули могли, соответственно и зацепить людей. Мы отошли от нее ненадолго, пока все не простреляется, и снова вернулись на свои места.

Когда приехали, мы почувствовали реальную нехватку всего. Даже проблемно было воду вскипятить, потому что грели только на сухом спирте из сухпаев, а там все выдавалось на руки, как положено: сухпаек одному человеку на сутки. А очень холодно в бетонных помещениях было, поэтому горячий чай и печка — это все, чем могли согреться. Иногда грели воду либо в большой металлической кружке, либо в маленьком чайничке, поставив их прямо в печку, но нужно было постоянно кому-то контролировать. Согревалось гораздо быстрее и по объему хватало на большее количество человек.

Я пошел обучать новых вычислителей. Из пацанов выбрали также по старому командирскому методу, способу, как угодно можно назвать. Берешь пример арифметический, на который знаешь ответ, и проверяешь. На тот момент их уже обучал парнишка Леонардо, из Самары, худощавого телосложения, лет тридцати. Сначала он был в штурмах, потом, после того как его затрехсотило, его вернули обратно, но не могли найти места. И в итоге он на миномет пошел в расчет. Но он обучал по экзаменскому методу, то есть как положено, прямо теория не теория. А я просто начал готовить их к различным психологическим ситуациям, как будут кричать в радейку во время работы, как будут материться, и все тому подобное.

Ну и пацанам это нравилось, и они, соответственно, материал лучше воспринимали и усваивали. Тем самым было огромное желание и мне их обучать, уже по опыту, и им обучаться. Среди них многие и стали вычислителями на позициях.

Единственное, я всегда говорил одно, в этом было огромное упущение, что вычислителем должен становиться, как это было ранее, человек, который прошел все должности в номерах расчета. Но штат быстро расширялся, и нужно было срочно и так же быстро готовить людей. Ведь как может человек управлять позицией, когда не знает, как работает каждый винтик в механизме. Поэтому я обращал на это особое внимание ребят, чтобы по прибытии на позиции в свободные минуты ходили и учили матчасть орудий, тренировались заряжанию-разряжанию, участвовали в их обслуживании. Орудия не новые и часто выходили из строя, соответственно по связи старший начальник выходил, уточнял поломку, и ты должен все доложить, а как докладывать, если сам хоть немного не знаешь матчасть.

Однажды днем Экзамен приехал готовить экипажи боевых машин, самоходок, которые поступили нам на вооружение «Гвоздики». Я ходил, ходил, смотрел, мне же все интересно, тем более есть халявный вариант прокатиться на броне с ветерком и поучиться за штурвалом. Подхожу к нему и с хитрецой начинаю уговаривать, чтобы он научил и дал хоть разок прокатиться. Я прыгнул на броню, несколько раз посмотрел, как он обучает механов, прокатился пару-тройку кружочков и сел сам за штурвал.

Экзамен сидел сверху и показывал, как запускается двигатель, коробка передач, и показывал кнопки управления. И вот я впервые поехал за штурвалом самоходной артиллерийской установки. И это, наверное, был верх в моих артиллерийских способностях, но в дальнейшем я приобрел еще больше навыков, о которых стоило только мечтать.

Один из дней выдался свободным. Мы решили сходить пешком по дамбе до Светлодарска в магазин. Собрали деньги и с Бережком двинулись в сторону города. Тогда еще можно было сходить, но после того, как некоторые дебилы спалились, и факт не в том, что просто ходили, а были без брони, без разгрузки, запрещено нам категорически ходить без брони, разгрузки, автомата. Они попались командиру отряда, который проезжал по своим делам. Он их наругал и запретил пешие передвижения от ТЭЦ в сторону города.

Мы шли через дамбу, которую укропы при отходе пытались взорвать. По разговорам, заложили с двух сторон ее около ста килограммов тротила. А когда бахнули, она просто подпрыгнула и встала на место. Слава советским инженерам и позор хохлятским саперам, которые не смогли рассчитать правильное соотношение направляемого подрыва.

Пришли, закупились, а я, как назло, не взял с собой мешка. А мне как раз заказали энергетики два пака по двадцать четыре банки каждый. И я соответственно нес их в руках обратно. Я проклял все. Я шел и думал, да и не только думал, но и говорил, что больше никогда эту дрянь пить не буду. Тут мы решили сфоткаться с Бережком на память, а было опасно, мы как тополь на Плющихе, не дай бог кто увидит, нам трындец. И мы решили по-быстрому, ну не с энергетиками же фоткаться, а поставить тоже некуда. Автомат у меня был за спиной, и в итоге мы их засунули в пакет и повесили на приклад автомата. И с невозмутимым лицом сфоткались.

Потом побрели дальше, обратно на ТЭЦ. Был конец ноября, выпал первый снег. В бетонных комнатах становилось ужас как холодно. Буржуек у нас толком не было, они на вес золота тогда ценились. Кто первый встал, того и тапки. Где находили, а, как правило, уже нигде их почти было не найти, забирали. Гуманитарной помощи у нас не было. Когда стали откровенно понимать, что «Гиацинт» нам уже не дадут, ребята, да и я, стали искать, куда приткнуться, к другим расчетам или вовсе обучаться на новые профессии. Таким образом, одним из первых ушел Брезент — обучаться на сапера — и все оставшееся время им и пробыл. Удило ушел на БПЛА на «Залу». Труффальдино — в глубокий тыл на склад бригадного распределения боекомплекта. Тембр ушел командиром на «Тюльпан». Никша остался здесь и стал замом старшины Бэты. А я не исключение. Все просился, просился и напросился. Приезжает командир и делает предложение: возьмусь ли я за мобилизованных 137-го парашютно-десантного полка? Да!

Как он сказал — возглавить и контролировать их нужно, только и всего. Все умеют, все знают. Для меня главное — это было свалить на позиции с этой ТЭЦ. Я согласился, плюс в придачу сказали, что дадут старшего лейтенанта. Короче, красота. Все, завтра на позицию, улыбка с лица у меня не сходила. Так самое главное, что пушка у них Д-20, а она и стреляет дальше, и калибр 152 миллиметра. Я с такой еще дела не имел, но знал, что обязательно обучусь у ребят, и точку для нас выбрали ту же самую, где мы стояли. Короче, в родные места на озеро.

На озере мы уже и раков ловили, а они там крупнющие были, у нас даже заказывали их начальству. Наступило утро, за мной приехали. Поехали мы на пикапе с командиром, я сел сзади, а там еще сидел человек, представитель от полка с позывным «Агат». Я его тогда особо не разглядывал, о нем еще вспомню позже, потому что нас жизнь после свела очень близко.

Он также в машине сказал, что все обучены и готовы работать. Мы с расчетом пересеклись в точке встречи и поехали. Приезжаем на позицию, командир с Агатом по-быстрому срулили, я даже не заметил когда, и мы остались ввосьмером, единственное — пообещали мне в помощь Исильдура. Спрашиваю у ребят, готовы ли они, — ответ меня убил.

Ответ был один. Они ничего не умели. Орудие, соответственно, они только один раз с походного в боевое положение разворачивали. Спрашиваю у старшего лейтенанта: а ты что умеешь? Он такой говорит: только буссоль по магнитной стрелке ориентировать. Развернули буссоль, сориентировали, хорошо у нас не было работы, потому что был пасмурный день и по магнитной стрелке тоже не очень хорошо там ориентировать ее. Соответственно, на следующий день пришел Исильдур и еще парнишка один, но мы сделали все заново, и сразу же нам дают цель. Я показал наводчику, как правильно наводиться по панораме; наводимся — он навелся, я посмотрел, проверил, выстрел — раз, дают корректуру, говорю ему, что, дескать, донаводись сам, но тоже проверяю. Вторым выстрелом видимо, куда-то попали, так что по нам сразу же ответка начала лететь.

Это была их первая боевая работа. Мы в подвал укрылись. Прилеты прекратились, я постоял, еще раз пять посмотрел, как он наводится, пацан сразу же прямо понял все и начал правильно наводиться. Исильдур в то время с этим старшим лейтенантом обучал его вычислению. Я с орудия пошел посмотреть, как там обстоят дела.

Среди тех вычислителей, которых обучали на ТЭЦ, были ребята, с которыми мы до сих пор поддерживаем теплые отношения. На тот момент они уже стали назначаться на должности на различные позиции. Но как оказалось, не все попали на должности вычислителей, а кого-то забрали обучаться на другие профессии, с чем это было связано — не знаю. Мы их пугали Экзаменом, что, кто к нему попадет, пиши-пропало. Ну и смеялись между собой.

Кьюз, один из них, не помню с кем попал на «Астру» — это позиция Экзамена. Это был молодой парень, лет тридцати, рыжий, крепкого телосложения, среднего роста. Он максимально быстро запоминал материал и все время спрашивал что-то новое, я его учил по опыту… И когда он Экзамену рассказал, как я вычислял и попадал, вояка сказал: «Не вздумай учиться у этого недовычислителя!»

Для меня это звучало как комплимент, и потом, когда Кьюз этот метод проверил, и он оказался рабочим, он мне почти шепотом сказал это, чтобы Экзамен не слышал. Но работало же.

Двоих, Донсера и Мобила, забрали обучаться на «Залу», они потом вместе работали с Удило. Как они туда попали, для меня до сих пор остается загадкой. Я их не видел после ТЭЦ, почти до окончания контракта, пока не перебрался на оттяжку. Донсеру я иногда помогал выйти с родными на связь, и мне пересылали фотки его дочки. Мне это доставляло удовольствие, так как пацаны уже давно не были дома, отбывая свои наказания. Еще на ТЭЦ мне было приятно, когда они все звали в свой барак меня на ужин, там и общались, и делились в ходе бесед всем, о чем на тот момент знали сами.

Знаете, вот опять затрагивая тему кашников и как там молодых пугали ими, как когда-то и меня, но по человеку в ходе общения можно понять, с какой целью он сюда прибыл и выбрал ли он свой шанс с амнистией, либо будет творить на гражданке снова всякую гадость. К моему счастью, не так давно мы снова нашлись и общаемся, и все эти ребята выбрали шанс! Больше скажу: Кьюз отучился в Михайловской артиллерийской академии вместе с Бэтой и Пшучем, и они получили офицерские погоны.

Донсер спустя долгое время подписал контракт с Министерством обороны, не буду говорить с каким подразделением, его запрещено называть всуе. На «А» начинается, на «Т» заканчивается. Кто понял, тот понял.

Мобил работает на гражданке и параллельно максимально старается помочь фронту разработками новых птичек, более доступных и дешевых, и скажу — у него это отлично получается. Надеюсь, скоро он снова пополнит наши стройные ряды.

Тем временем наступил вечер. Мы со старлеем заехали в подвал, но ни печки, ни других обогревательных приборов у нас не было, да и подвал в районе рыбацкого домика был глубокий, но очень маленький даже для двоих.

Олег заселился в дом, но не в рыбацкий, а рядом, в одном дворе стоявший большой, в котором жили Никша с Труффальдино. Он спустился к нам в подвал поржать, типа мы очкуны. Но туда реально летело на тот момент хорошо.

Сидим, пьем чай, знакомимся поближе. Старшего лейтенанта звали Диман, с позывным «Алтай». Это был мужик лет тридцати семи, на должности командира взвода управления начальника артиллерии 137-го парашютно-десантного полка. Среднего роста, крепкого телосложения. Мы тогда посмотрели на него — такой серьезный. Но я уже тогда заподозрил, что старлей во столько лет, — что-то тут не так, либо кому-то дорогу перешел, либо дурак. Он до этого ходил дежурным в Луганске, а это уже был наиглубочайший тыл, на сборном пункте поврежденных машин, если сокращенно СППМ. Его все устраивало, ведь там уже жили обычной гражданской жизнью, и график работы никто особо не перерабатывал, все в шаговой доступности в плане магазинов и так далее.

Мы сидим, он берет радиостанцию и начинает ставить задачи. Вы бы видели, как он себя перед мобилизованными ребятами превозносил. Почти дословно текст его обращения был таков: «Так, внимание, завтра подъем в 6:00, утренний туалет с 6:00 до 6:30, потом завтрак полчаса и начинаем занятия». И тут мы с Исильдуром охренели… Столько текста в радейке, его б в конторе убили бы за это. Тем более не по таблице шифрованной. Мы ему говорим: «Оу, тормози, ты еще построение здесь устрой». Объяснили ему, как что делается и так далее, чтобы человек пришел в чувство, что тут не армия, да и не мирное время. Позже ребята про него рассказали, и мы все поняли. Очкун он был, просто даже сравнить не с кем. Когда ребят мобилизовали, он был у них в лагере, постоянно бухал, они заходили с каким-либо вопросом, он относился к ним как животным, типа он офицер, а они никто. Ну и все в этом роде.

По итогу посидели мы в этом подвале и решили переехать к Олегу. Этот дом был двухкомнатный, с печкой хорошей, но вторая комната забросана мусором. Алтай дал команду своему расчету все оттуда выкинуть и расчистить. Это уже был поздний вечер. Они расчистили, нашли по другим домам кровати, и получилась неплохая комната с пятью кроватями. Алтай решил лечь около печки, но я-то уже знал, как она раскаляется, что аж дышать нечем. Наладили связь, поставили столик для работы.

На следующий день была очень активная работа, выстрелили больше шестидесяти снарядов и-и-и… Тут пушка сломалась. На месте починить нельзя было. Мы вызвали «Урал» и отправили ее на ремонт. Каждый день мы ждали, когда ее починят, но тишина. Начали обустраивать свой быт, потому что стоять нам еще долго на этом месте, так как вплотную подошли к Бахмуту и доставали по всем целям. Сделали баню в разрушенном доме, из ящиков пустых соорудили туалет, а что еще нужно. Ходили, шарились по другим дворам в поисках инструментов.

Вспомнился еще один прикольный момент с нашим расчетом. Дрол сидел на связи, а мы с Никшей решили пойти прогуляться. От нас где-то недалеко стояли нонщики из 137-го полка, и мы решили пойти с ними познакомиться.

Идем, слышим — работает бензогенератор, но рядом ни одной живой души. Прошлись по проводам, но тоже не нашли, идем по улице вниз, сворачиваем, смотрим — в кустах около речушки стоит НОНА. Это самоходная артиллерийско-минометная установка, сделанная на базе БМД с калибром 120 миллиметров. Она могла стрелять как снарядами, так и минами, причем не только отечественными. Стоит она открытая, без охраны, рядом лежат снаряды. Мы поняли, что уже близки к цели, но обошли вообще все подвалы, а так никого и не нашли. Перешли мостик через речку, идем дальше, как бы уже и по фигу, не стали целенаправленно искать. Но тут выходим из одного из дворов, а на нас трое парней идут. Мы с ними поздоровались, спросили, кто они такие, те сказали, что из 137-го полка.

Это оказался расчет НОНА, который мы так усиленно искали. Они спросили у нас, кто мы такие, мы ответили, что из «конторы». Видели бы вы их удивление. Они говорят: «Это те самые крутые ребята из Вагнера?» А мы с Костяном стоим как бомжи, кто в чем оделся, и грязные, ага, это мы и есть.

Они в итоге привели нас на пункт управления позицией. Там мы познакомились с остальными ребятами, вошли, так скажем, во взаимодействие. А у нас тогда с транспортом почему-то была напряженка, и мы их попросили, если они соберутся ехать за продуктами, чтобы к нам заскакивали, мы им списки и деньги дадим, чтоб хоть как-то сидеть не только на сухпайках.

А в то время в сухпайки вместо гусарской шоколадки или офицерской начали класть две маленькие «Аленки», ох, какая была радость, пока кто-то из расчета не стал вскрывать их все и доставать именно шоколадки. Как мы ругались, что за сволочь это делает, так и не нашли, но это было смешно, как Брезент ругался и Бережок. И я решил уже просто поржать: взял также «Аленку», достал шоколадку и свернул пустую этикетку и положил обратно в коробку, ожидая, когда обнаружат. Это были бесценные эмоции.

Ремонт все затягивался и затягивался. Становилось скучно. Конкур заезжал к нам, и я его просил, чтобы, если поедет на передок, заезжал за мной. Но в этот вечер на передок поехал делать подвоз старшина от дивизиона 137-го парашютно-десантного полка. Это было начало декабря, только взяли населенный пункт Андреевку.

По рассказам штурмов, дело было так… Все просто. Перед Андреевкой идет железная дорога с большой насыпью, в высоту, наверное, метров десять. Под дорогой тоннель внушительных размеров. Ребята лежали на насыпи с обратной стороны от Андреевки, а укропы с нее обстреливали их. Ну, тут наши бойцы и психанули. Без предупреждения и без разрешения пошли и за ночь штурманули село.

Селом-то его трудно назвать, всего три улицы, но знали бы вы, как дается каждый метр боя. А они взяли и в полной темноте, штурманули и зачистили. И прекрасен тот конторский принцип, их бы наказать за то, что без приказа, но победителей не судят. Так наш командир им и сказал.

Мы поехали без фар, в кромешной темноте, вдоль линии боевого соприкосновения. По дороге мимо населенного пункта Отрадовка и потом через поле. Только луна немного освещала путь, но не везде, в некоторых местах лесополки закрывали ее. Мы ехали до определенного момента, пока не начался после боя «свежачок». Сам путь или дорога еще не была хорошо пробита. И старшина вышел из машины, пошел впереди нее и моргал фонариком от зажигалки, пробивая нам путь. Как только Андреевку взяли, туда сразу же перекинули минометы. Хотя справа и слева, меньше чем в километре, лесополки еще были недозачищены от укропов.

Мы подъехали к этому тоннелю.

Пока разгружали продукты и боекомплект, я решил прогуляться до минометчиков. Захожу в тоннель, а там ребята сделали нары из досок. Узенький проход, и кто-то сидит, воду в кружке кипятит, кто-то отдыхает. Там располагались один из минометных расчетов и группа эвакуации. Я шел к командиру минометной секции, чтобы поздороваться и попить чайку. Ребята провели, но было очень темно, а фонарь не включишь. И мы шли, немного им моргая, чтобы хоть как-то увидеть тропинку.

Он расположился в доме от тоннеля по диагонали справа, крайний угловой дом по первой улице. Дом для расположения был хороший, бетонный, а они находились то ли в полуподвале каком-то, то ли в гараже под домом, в темноте было непонятно.

У командира был позывной «Мулик», это сокращенный вариант, кто с ним хорошо знаком, знает и его полный позывной. Мы зашли, они дремали, а там были непонятки какие-то, не от него зависящие, за что он словесно выхватил от Бурыса. Министерский расчет обучался у наших, им сказали ехать в тыл, а они не хотели уезжать, а хотели работать. В итоге это преподнесли так, что якобы Мулик их не отпускает. Подвоз туда был не так часто из-за безопасности. Я у него взял записочку с нуждой, чтобы передать старшине.

Тогда только начинался рассвет использования БПЛА не только как разведчиков, но и как ударных дронов. Появились первые агрокоптеры «Баба-Яга», которые несли на себе по четыре 82-миллиметровые мины. Но в основном угрозой того времени была арта. Судя по ее применению противником, это были высококлассные профессионалы. Мы, конечно, долго шли семимильными шагами к такому уровню, потому что обучались самостоятельно и на основе опыта. Его на тот момент было уже достаточно, но все равно, в контору начало приходить достаточное количество бывших военных, таких, как Экзамен. И не всегда нам удавалось что-то претворять в жизнь.

А хохлы ничем не заморачивались, они работали быстро и четко, и можно было прямо отслеживать, как у них менялась тактика действий. Единственное, что они постоянно продолжали делать, от чего мы отказались, это работать артой по машинам и создавать точки встречи. Единственная причина отказа у нас — это расход снарядов, тогда и началось зарождение снарядного голода. Если не соврать, ждали мы наше орудие около полутора месяцев. Это было вызвано тем, что просто не имелось запчастей.

Наши зампотехи ездили и искали абсолютно везде, снимали с других подбитых орудий или выведенных из строя, если было что снимать, это называлось — донорством. Вот так подумать — донорство. Орудие — это тот же человек… Поэтому и названия мы ему всегда давали, и знали каждый осколочек на нем, каждый штрих. В основном называли женскими именами, и любили, и обслуживали как женщину. Потому что от орудия зависело многое, если не мы, то нас. И как человеку, находящемуся в тяжелом состоянии от ранения, или просто если с возрастом появилась болячка, необходим донор. Все как у людей.

К ребятам первый раз приехал их начартполка с позывным Курсив. Среднего роста, крепкого телосложения, года сорок три. Явно выслуги уже на тот момент у него было больше, чем надо для пенсии. Там мы с ним первый раз и познакомились. Он привез ребятам что-то из гумки, а я с ним начал общаться на «ты», не зная, кто он. Тут бежит Алтай и все как по-военному начинает тарабанить: «Товарищ подполковник…» Далее полный доклад по уставу.

Ну я уже настолько за четыре месяца отвык от этого… Вы можете сказать, что это нереально, за столь короткое время отвыкнуть, а я скажу вам: «Да! Реально!» Поэтому мне все это казалось очень дико, тем более мы не на плацу, а по уши в глиняной грязи.

Дальше через Курсива мы заказывали все, что было необходимо, и он частенько помогал. Я уже понял, что, когда орудие придет, нам нужно будет переезжать, потому что фронт продвинулся, и по дальности мы бы уже не доставали.

Я вышел на командира, спросил разрешения съездить, сделать рекогносцировку, и, если найду хорошее место, переезжать. Мне дали «добро», и я с Веней поехал на маленьком красном тракторе («попрошайка» мы его называли) в конец села Кодема.

Этот трактор они нашли в ангарах, воскресили его, купили аккумулятор, и по итогу двигатель запустился. Эх, сколько он нам верой и правдой служил. У него кузов был впереди, стекла все выбиты от прилетов, старый, весь в осколках, но такой трудяга. Куда мы на нем только не мотались, какие задачи разные выполняли… Я ни разу в жизни не управлял трактором, но пришлось научиться. Ребята показали, и я с первого раза тронулся и поехал. Конечно, скакал он на кочках от прилетов знатно, вождение напоминало больше езду на учебной трассе или просто фигурное вождение. Особенно зимой, едешь, ни стекол, ни хрена, кругом степи. Ветер и без этого пронзал до костей, а ты еще и едешь с ветерком.

Однажды была ситуация…

Забегу вперед, начало февраля 2023 года. Нам нужно было пушку перекатить с места на место, метрах в десяти от той точки, где она стояла до этого. Тут приезжает командир полка с Курсивом, и у них чуть глаза не повыпадали. Мы этим тракторишкой тянем с места на место пушку, которая весит 17,5 тонны. Да… были и такие моменты. Они спрашивают: «А чего сами?!» Я говорю: «А кто поможет?» Командир полка отвечает: «Ну давайте «Урал» вам дадим…» Хотя «Урал» мы запрашивали, и нам было отказано. Я говорю: «Да не, сами справимся». Сами и справились у них на глазах.

Вернемся к поездке для выбора места работы. Едем мы с Веней. Мобилизованный парнишка из Сибири, они все у нас были оттуда. Кто из Красноярска, кто из Омска, ну и близлежащих населенников. Парень лет двадцати восьми, худощавого телосложения, но не худой, про таких говорят — жилистый, с бородкой, как у Стаса Михайлова. Весь на понтах постоянно, на каком-то движняке, но руки, как и у всего расчета, были золотые.

Ветер в лицо, виртуозно объезжая кочки, через открытку едем в центр села. Справа проезжаем какие-то улицы, но они находились метрах в семистах от дороги, а так сплошняком поле. Въезжаем в село, слева остановка вся в осколках и какой-то колодец красивый, из дерева сделанный. Проезжая, рассматриваем, как же «разобрали» артой дома, и ужасаемся. По итогу доехали до места, присмотрели сначала для позиции, а потом уже места для проживания.

Олег где-то раздобыл игральные карты. Ну и пацаны из расчета начали к нам захаживать играть. Сначала играли без интереса, потом предложили им на интерес. Простым языком — на что-то играть. Сначала на кон кидали по мелочовке, потом суммы денежные стали возрастать.

В итоге я смотрел, как же люди становятся зависимыми. Я никогда ни на что не играл, но мы решили их проучить, чтобы не садились играть с теми, кого особо не знают. В общей сложности мы у них выиграли около сорока тысяч. Потом сели, смотрим, ребята уже грустные, потому что их проигрыши были на протяжении недели. Исильдур достает деньги, и мы им говорим: «Вы поняли, что нужно думать головой и не садиться играть ни на что и никогда? А теперь разбирайте деньги». Они вроде начали сначала: «Да не-ет, это была честная игра-а-а». Но мы сказали, чтобы они разобрали, и на этом все. Глаза сразу у них засверкали.

Мы с Олегом были что-то вроде: я — начальник, строгий, серьезный, мог их и пожурить, а он — замполит, который и пошутит, и посмеется, и поддержит, и защитит их от меня. Жили мы дружно, иногда только Алтай начинал страдать ерундой, но мы по-быстрому его осаживали. Однажды, еще задолго до этого, мы своими выстрелами развалили ферму. И по итогу все животные, что остались в живых, разбежались.

Я не помню, рассказывал или нет, когда еще работал в расчете, это был конец сентября 2022 года, во время работы над нами стали вдруг откуда-то лететь пули. Мы докладываем начальству, что что-то странное происходит. Они доложили командиру отряда, начали выяснять, что происходит, а мы только въехали в деревню и находились там одни. Выяснили… Это штурмы вышли на оттяжку и решили оружие пристрелять. Но сделали это без разрешения, за что двоих лишили месячной зарплаты, но это лучшее, что с ними могло случиться.

Так вот, к чему я веду. Прибежала во время работы к нам свинья. А стрельба из стрелкового оружия была командиром категорически запрещена. Рашид выходит по связи: «Запроси разрешение хоть один выстрел сделать, я ее с одного выстрела бахну». Я запросил, разрешили, и он ее застрелил. Мы оттащили с позиции ее по-быстрому и, когда работа закончилась, с Рашидом и Дэльтой пошли ее разделывать. Как я говорил ранее, позиций было мало, поэтому несколько частей от нее мы отправили парням на другие точки. У нас так было принято, делились между позициями, кто чем мог.

Потом уже на позиции Зяблика на нас вышло стадо свиней. Смекалый, это который водитель на позиции у нас, за ними гонялся, а они вообще какие-то неубиваемые. Он в одну целый магазин всадил, причем патроны были с повышенной пробиваемостью, а она все бежала до последнего. А одну он стрелял-стрелял, и не понятно как, но она как будто взорвалась напополам.

Мы вызвали Конкура и через него на другие позиции отправили по свинье. Голов пять мы тогда настреляли. Делали из них шашлыки, кто-то не ел их, брезговал, потому что свиньи жрут все подряд, в том числе и трупы, а хохлов там лежало много по посадкам. И вот уже остатки-сладки, к нам пришли три свиньи, и мы с Алтаем начали за ними охоту. Подстрелили парочку, а третья была живучая. Загнали ее в угол, я Алтаю говорю: «Тихо, я сейчас обойду и прямо в голову бахну». Я тихонько подхожу, Диман стоит по диагонали, и получается, что я нахожусь у него на линии огня. И тут этот дебил стреляет, непонятно зачем по ней, и попадает в ляжку. Но хрен с ней, со свиньей, я был в полуметре от нее… Я думал, что сам его пристрелю.

Тем временем на пороге уже был 2023 год. Мы, как и все, война войной, но готовились отмечать. Понятное дело без выпивки, но зато брюхо набить. Закупились в городе прямо хорошо, приятно было выехать в Дебальцево, хоть немного посмотреть на новогоднюю несказочную атмосферу. Осенняя теплая погода, и лишь гирлянды и украшения напоминали, что скоро праздник.

С утра начали готовку, кто чем занимался, но все вместе. Ближе к вечеру занесли столик в дом и начали накрывать, не помню конкретно, что было на столе, но могу сказать одно и с большой точностью — то, что были наши российские традиционные блюда. Это оливье, бутерброды с красной сублимированной икрой, бутерброды с натертым чесночком, майонезом, соленым огурчиком и шпротами. Салат с крабовыми палочками, в него мы добавили рис, чтобы было сытнее. Ну и шашлык сделали, это то, что я помню точно.

В Дебальцево я еще купил детское шампанское, оно выглядело как российское, но чуть-чуть отличалась этикетка, можно подумать, что оно алкогольное. Одним словом, максимально старались по-домашнему отметить праздник. От Министерства обороны привезли коробки с подарками. Там были наборчики, в которые входили: банка шпрот, банка тушенки, ореховый набор, упаковка кофе, банка печени трески, джем фруктовый, шоколадка, упаковка чая в пакетиках, два вида колбасы. Ах да, и самое главное! Открытка и елочная игрушка! Елочные игрушки мы развесили по дому.

За час до Нового года я пошел на дорогу, чтобы позвонить родным, поздравить с наступающим. Жена с сыном были у моих родителей, так что я отхватил поздравления от всех сразу. Успел даже набрать бабушке с дедушкой и вроде крестной. Ни телевизоров, ни другой аппаратуры у нас с парнями не было, однако мы раздобыли маленький радиоприемник, настроили его, чтобы хоть послушать поздравление Президента. Оказалось, в это время он вместе с участниками Специальной военной операции находился в Ростове-на-Дону и поздравлял оттуда, а не как мы привыкли — от кремлевской стены.

Сели за стол. У нас Новый год праздновался на час раньше, чем в Хохляндии. И вот радиообращение Президента, а мы сидим и шутливо кидаемся суеверием — как, мол, Новый год встретишь, так его и проведешь… Накаркали, блин. И знаете, да, было обидно, что не дома, что не с семьей, но никогда я не слышал, чтобы так искренне, с такой надеждой звучали тосты… За победу!!! И еще накатывала боль и обида за ребят, которые уже никогда не встретят Новый год…

Пусть здесь, пусть в таких условиях, но мы живы… И жаловаться на условия грешно…

Ровно в 00:00 после боя курантов хохлы начали принимать поздравления от наших БМ-21 «Град». Мы сидели до часу ночи и ждали, какой подарок прилетит в ответ. Накануне хохлы громко заявляли, что готовят нам новогодние сюрпризы. Однако прилетел всего лишь «скромный» пакет «Градов» с фосфором. Мы вышли посмотреть на этот фейерверк на улицу. Эх, и красота)!

Они влупили по перекрестку в центре Семигорья, откуда час назад работали наши. Посмотрели и все, легли отдыхать. Наутро мне предстояли дела личного характера.

Вернусь немного в прошлое. Незадолго до описываемого случая меня познакомили с парнишкой. Позывной «Слон», звали Леха. Слон был кашником, небольшого роста, жилистый, прям сиделец сидельцем. Как и многие — с непростой судьбой. По проверенной информации, случайно лишил человека жизни (тяжкие телесные, после которых мужик скончался). Двое детей, жена. Пока отбывал наказание, умерла жена, бабушка от внуков отказалась, и дети оказались в детском доме. Слон очень переживал по этому поводу, искренне хотел вернуться к нормальной жизни, приехать, получить заслуженную амнистию и забрать детей.

Его Брезент с ТЭЦ забрал в саперы.

Леха на зоне был кольщиком. И тут у меня закралась мысль: на память о «конторе» и командировке сделать татуху. Только не обычную, а чтобы такая только у меня была. Слон согласился помочь. Я ему говорил, что хочу видеть, а он рисовал. В итоге мы создали ее. О Лехином умении узнали в нашем расчете, и потом многие изъявили желание набить татуху. Но первым был Игорек Кипиш. Мобик с Омска. Худой, лет тридцати четырех, ниже среднего роста, со своими странностями, из-за того, что когда-то баловался наркотиками, но пацан добрый, отзывчивый. Не помню случая, чтобы он кому-то отказал. И я его подтянул, чтобы без очереди.

Леха деньгами оплату не брал, только подгонами. Мы с Игорьком подогнали ему много ништяков, чтобы он мог заниматься татухами. Телефон, пауэрбанк, краски, сигареты, чай (всего уже не упомню).

Начали с того, что красок у Лехи не было. Он нашел на ТЭЦ транспортирную ленту, и мы стали изготавливать жженку. Для тех, кто не знает, жженка — это самодельная краска. Для ее изготовления нужно сжечь резину, потом все, что осталось, вскипятить, после кипячения протереть через плотную материю, собирая с ткани кашицу. И снова кипятить, и снова протирать. После крайнего кипячения добавляем зеленку и разливаем по баночкам. Вуаля — краска готова.

Утром 1 января 2023 года мы как раз и запланировали начать колоть. С утра пораньше я прыгнул на трактор и поехал к Брезенту в Семигорье. Леха сделал самодельную машинку из моторчика, струны и небольшого регулятора мощности. Это было мое первое тату, за исключением, когда в курсантские годы, сидя на парах от безделья, колол крестик сам себе на кисти иголкой и выдавливал гелевую пасту.

Мне сказали купить заживляющую мазь и какую-нибудь заморозочку в спрее. Вот я приехал к Лехе, мы с ним чифирнули, и это было большой ошибкой. Потому что чифир он делал добротный, настоящий, и пили, как полагалось по глоточку, передавая кружку друг другу вприкуску с шоколадкой. Целая церемония, ё-мое. Заходим в комнату, окна, как всегда, все заколочены и такой полумрак, лишь сигаретный дым, музычка играет в колоночке, что там за окном, прилеты или не прилеты, вообще по фигу.

Лег я на кровать, а тату большая, на левую часть груди, он обмазал рисунок дезодорантом Олдспайс и прилепил на меня. Это нужно было для того, чтобы рисунок свелся на мое тело. Как бы мне стыдно не было, но я скажу, мне пришлось ради этого побрить грудь, видели бы вы эту боль в моих глазах. Но это требовало такого позора. И он приступил обводить контуры рисунка машинкой. Сначала было терпимо, а в той части, ближе к подмышке кожа нежная, даже у меня. Я, когда ехал, думал сделаем за один раз, но это такая боль, что я зарекся, наверное, никогда больше ничего не колоть. Плюс Слон с фонариком работал, а он постоянно разряжался.

Между колкой мы отходили покурить и еще чифирнуть, а чифир поднимает давление, и с меня кровь как с поросенка чуть ли не струйкой лилась, он заколебался постоянно протирать ее. Постоянно подтачивал струну, менялось напряжение, и Леха то медленно колол, то как будто резал. Короче, сделать он смог одну треть, я уже не выдержал больше. Но лучше бы не останавливались на перекуры, потому что, когда постоянно испытываешь боль, как-то привыкаешь, а после остановок это был просто ад.

Сеанс закончен. В следующий раз нужно было идти как минимум через неделю, чтобы успело поджить. Я боялся, что будет недоделано. И даже в случае чего, планировали с ним, что он когда-нибудь мне ее доделает на гражданке, так как живет в ста с лишним километрах от меня. Брезент Леху не любил. Да он вообще кашников не любил и постоянно донимал его, какой-нибудь фигней. Приезжаю домой, сразу «коршуны» налетели: «Ну покажи, ну что там…»

Вечером немного подморозило и даже выпало пару снежинок. Мы с Олегом по необходимости ходили звонить на дорогу (иногда по очереди, иногда вместе). В этот вечер я пошел один: хотел узнать у родных, как отпраздновали, да и вообще, как дела. Разговаривать долго не было возможности. Банально дорого. Приходилось постоянно пополнять счет. Жена Олега как-то прознала про пополнение через интернет, через приложение, и я научил свою. Это было хорошее открытие.

Звоню.

— Привет как дела?

— Всё хорошо, мама умерла…

Тишина… шок.

— Что, какая мама, чья???

Она ответила, что ее. Таким тихим и невозмутимым голосом, что стало жутко. Я реально охренел. Для понимания: в закрытом городе, в котором мы жили, ни у меня, ни у жены родственников больше не было, только хорошие товарищи и знакомые. Жена на тот момент гостила у моих родителей.

В итоге выяснилось, что теща вышла во двор почистить машину от снега, ей стало плохо, упала и все… Нашел ее в пять утра, по московскому времени, участковый, с Уралом разница в два часа. Участковый позвонил жене и скинул фото матери…

Все были шокированы, новость застала врасплох. Надо было что-то делать, но для этого мне надо выехать в город, позвонить товарищам, чтобы хоть как-то помогли по организации похорон.

Первое января, на праздничные дни все билеты на поезда раскуплены… Хрен уедешь. Короче, западня. Но и торопиться особо было некуда, кроме православных канонов погребения не торопило ничего.

Тут опять немного про особенность закрытых росатомовский городов: в выходные или праздники ни хрена ничего не работает, даже морги.

К третьему января мы заранее переехали на новую позицию, в конце Кодемы, под холм. Мне кровь из носу надо было попасть в город, но начальники не торопились меня отпускать. Смекалка наше все, нашелся выход. Пока суета с переездом — поговорил с ребятами с артдивизиона 137-го парашютно-десантного полка, они дали добро и согласились взять на следующий день с ними, но было одно условие: я должен был переночевать у них в Семигорье.

На следующий день, уже под вечер, по темноте, машина, которая ехала с ротации минометчиков, подхватила и меня. В машине среди минометчиков встретил конторского парнишку, который ехал к командиру в Светлодарск. Разговорились, ну я ему и рассказал причину своей поездки. Приехал в Семигорье, сели за стол, а у них даже телевизор оказался с российскими каналами. Сидел тогда, смотрел, как будто первый раз его вижу. Ведь шел пятый месяц командировки…

В этот момент открывается дверь и заходят командир взвода и старшина Муфаса. Смотрят на меня, стоя на пороге, и говорят: «Пошли, поговорим». Саня еще оперся на биту при этом. Выглядело, конечно, эпично.

Я сначала даже не понял, что произошло, а оказалось они приехали меня наказывать за то, что я без разрешения покинул позицию. В моем еще чуть-чуть военном мозгу промелькнула мысль: «Я же за себя все равно оставил заместителя». Но тут свои порядки…

Парни мне говорят: «Выбирай на «Рысь» или здесь?» «Рысь» — это точка командного пункта отряда. Честно, лучше было попасть в штурмы, чем на «Рысь». При этом слове у всех бежали мурашки по коже. В самом начале, как я писал, мы спокойно туда заходили, а после — даже по делу лишний раз никто не хотел ездить.

Что ж, решил здесь, косяк есть косяк.

Не вдаваясь в подробности, скажу, что получил я хорошо. Так хорошо, что три дня еле с кровати вставал. Ноги были знатно отсушены. После этого долгое время я с позиции даже по делу далеко не отходил.

После наказания, садясь в машину, мы с Муфасой пожали руки, в знак того, что «без обид». Командир не стал. В машине Саня достал телефон, показал, как родители Рашида получили его орден Мужества (посмертно).

В итоге до дома меня не довезли, только до Брезента, и сказали ему, чтобы сам отвез меня дальше. Ему как раз на саперов тогда только уазик выделили.

Личностью во взводе я был известной, поэтому слухи о случившемся поползли сразу. Парни за меня переживали. Каких только версий я не слышал, что со мной сделали. Одно скажу точно: ребята из артдивизиона в тот вечер охренели, это факт. Я долго думал, кто меня сдал. Муфаса не говорил.

А потом однажды я встретил своего попутчика-минометчика, и он сам рассказал:

— Брат, извини, случайно языком ляпнул.

У командиров, когда он к ним приехал, зашла речь про меня, что мне нужно выехать в город, и тот в ответ: «Так он же вот сейчас выехал». И они прямо сорвались, по рассказу, проверить эту информацию.

Переезд на новое место — это отдельная тема.

Как я писал, место съездили посмотреть заранее, вот прямо чуйка сработала. Ну и разрешение я у командира спросил тоже заранее, пока орудие не привезли, чтобы своими силами переехать. Переезжать… Снова нас спас наш маленький трактор. Пусть понемногу, в несколько ходок, мы перевезли все личные вещи, в том числе кровати, матрасы, подушки. Потому что их уже нигде было не найти.

Заехали изначально в дом, где жил расчет Экзамена. На тот момент они уже стояли впереди нас с месяц, наверное. Мы до этого гоняли к ним в гости, но не к самому Экзамену, а к Кьюзу и пацанам. А в тот момент, когда мы переезжали, они еще дальше продвинулись, в злополучную деревню Николаевку. Мы разместились здесь, а расчет разместили по подвалам на позиции.

Это была та позиция, где еще в сентябре мы проездом были у минометчиков, когда первый раз ехали в Дебальцево. Тогда укропы были сразу за холмом.

За пять месяцев на этой позиции кто уже только не стоял: и Дэльта со своей позицией под названием «Кича», и 137-й пдп с позицией «Волга», и Экзамен со своей «Астрой», теперь и «Алтай».

Ближе к вечеру приходит информация, что одну машину с расчетом накрыла укропская стволка. Машину сильно не повредило, но из расчета трое «трехсотых».

Почему Николаевка была злополучной — она находилась в низине. То есть укропы ее видели как на ладони. Очень много наших ребят, начиная от минометчиков, заканчивая стволкой, там пострадало. И Экзамен получил команду откатиться на свои старые позиции. Соответственно и на старые места проживания. Я поставил кровать в маленькой комнатке, как раз, где спал он.

Этот дом был большой, один из немногих, которые не разбомбили, с придворовыми постройками. Внутри дома со входа было крылечко, небольшие сени. После них заходишь и попадаешь в большую комнату, с печкой и одним окном. Пройдя через нее, оказываешься в маленькой комнатушке на два места, в самый раз, куда мы с Алтаем и поселились. И если смотреть со входа, была еще комната направо. Довольно-таки уютный домик.

Выходишь из дома и сразу подвал. Если идти направо, там домик поменьше с летней кухней, ванной и какой-то кладовой. Двор был большой, мы еще по всей деревне ходили собирать живых курочек. По одной соберешь, смотришь уже пять, потом еще, и так уже у нас появлялись яйца. Зерна чуть ли не в каждом доме было навалом. А неподалеку элеватор, по которому укропы постоянно работали, и он на протяжении всей командировки горел и вонял на всю округу горелым зерном.

Бурыс по связи приказал временно приютить Экзамена и расчеты.

По вечерней серости они приехали. Лежу я на кровати, и тут заходит этот старый хрыч, чуть ли не на меня бросает ящик, вещи свои — ни здрасти, ни до свидания.

И тут пошла жара. С парнями с его позиции мы общались просто в лучшем виде, а этот начал бычиться. Я ему чуть не хлестанул, Кьюз вовремя между нами встал. Он был неправ от слова совсем, еще и начал порядки свои какие-то устанавливать. В итоге был у него «шестерка», позывной не помню, звали Серега вроде, с которым он ходил, когда его затрехсотило в Семигорье. Это был взрослый мужик, худощавый, с бородкой, которую потом стал собирать резиночкой, такой, как поп маленький, мямлил постоянно. Мы с Олегом, да и все, называли его сучкой экзаменовской.

Экзамен в итоге ушел в тот дом с летней кухней, а его сучка только бегала и вещи за ним перетаскивала да собирала. Парней, естественно, мы разместили в нашем доме. А Экзамен все пытался на меня пожаловаться Бурысу, но правда была на моей стороне, но и она оказалась недолгой. Приехал командир и сказал: «Дом остается за Экзаменом, ищите новое место жительства». Ух как меня бомбило. И мы пошли искать в сторону Зайцево вверх по дороге. С правой стороны была еще одна улица с уцелевшими домами. Там тоже проживали экзаменовские расчеты.

В одном доме жили три человека, ребята нормальные: два кашника и один вэшник. Буква «В» на жетонах появилась уже в октябре. Ребята нормальные, добрые, адекватные. Хасик был русский турок из Самары, Серега Медведь — из Башкирии, Фасад не помню откуда был. Все ниже среднего роста, жилистые, Хасик со смуглой кожей и острой бородкой, как настоящий турок.

Дом был прямо на открытке. По центру улицы, разделялся на два, один дом белый трехоконный, потом кирпичный переход в маленький домик, но и в том, и в другом имелись печки. Мы заселились в белый дом, долго мучились с печкой, потому что она была неисправна. Замазывали, подмазывали, вставили дверцу, вроде как заработала, но постоянно приходилось доводить до ума.

Когда еще жил в доме Экзамен, до позиции приходилось ходить где-то около километра по открытке. Эта дорога постоянно обстреливалась. Иду, прохожу центральный перекресток, и около меня останавливается УАЗ «Патриот», такого представительного класса, обслуженный, почти чистый. Выходит дяденька, такой большой и крепкий: «Здорова, а не подскажешь, где тут позиция у мобиков?» Я ему отвечаю: «Да вон туда по дороге, прямо и налево, там в подвалах они живут».

Я действительно не знал, кто это такой. А я шел к ним же, но почему-то не сообразил попросить, чтобы подбросили. Пока я подходил к повороту, он уже от них выезжал. Захожу к ним в подвал, спрашиваю: «Это кто-то из ваших приезжал, чего хотел?» Они мне отвечают: «Приехал, спросил, жалобы какие есть, всего ли хватает, не представился, ну мы ему и наговорили все, что нам надо».

Тут начинается история — как всегда военная, то, что всех сверху донизу начинают иметь в грубой форме. Соответственно Курсив приехал, зампотех артдивизиона — Десна, его зовут Леха. Оказалось, к ним приезжал командир дивизии гвардии генерал-майор Селиверстов, герой России. Первый раз я увидел за все время, чтобы такие высокопоставленные начальники катались по солдатикам на передке. Это у всех к нему вызывало большое уважение.

Маленько припорошило снежком мокрым, но было тепло и такая слякотная грязь. В итоге вместо масксети, которую мы давно ждали, привезли парашют, чтобы накрывать пушку. Мы долго ржали над этим, когда я рассказал ребятам, кто к ним приезжал и кому они жаловались.

В белом доме мы прожили недолго, но уже тогда его начинали обкладывать, но периодически и шашлычки жарили, короче, все было хорошо. От этого дома до позиции нужно было пройти по узенькой меже через огород и метров сто по улице. Но мы не так очковали от прилетов, как наши соседи. Мы сидим, сначала смотрим в окошко, где они, потом наблюдаем, что с корректурой. Прилеты все ближе к нам и, когда уже в метрах ста пятидесяти по огородам, но по угломеру четко на дом, мы сваливаем в подвал. А пацаны уже там сидят, и кто-то даже с тарелкой устроился, ест.

Как раз в тот момент, когда тянули пушку трактором, приехали к нам командир 137-го полка, Курсив и Инженер. Инженер был начальником штаба батальона на тот момент, потом его повысили до комбата. Он постоянно двигался рядом с командованием. Но основное руководство полком было все-таки в руках нашего отряда. Поэтому полковое начальство только распределяло людской ресурс и ездило курировать. Как таковое управление штурмами по освобождению города не осуществляли. При этом на каждой позиции, будь то штурмовая или артиллерийская, старшие всегда были из «конторы». После мы (управление) переехали в другой дом, который нам оставили снова пацаны из расчета Экзамена.

Он был чуть выше по улице и весь в елках. По крайней мере с «птички» его очень тяжело разглядеть. Хозяева сделали очень красивый дизайн на дворовой территории: красивый резной колодец из дерева, всякие декоративные фигуры и много чего другого. Дом был большой, окруженный высокими могучими елями.

Во дворе, по стандарту, маленький домик (летняя кухня), за основным домом подвальчик, далее сеновал и за калиткой возвышение, как холмик. За этим холмиком был разваленный артиллерией коровник и вокруг него погибшие от осколков снарядов голов пятнадцать коров. На этот коровник в последующем мы очень часто ездили звонить, потому что связь брала только там, так как он был на высоте.

Там же была очень добрая собака, хромая — ее зацепило осколками. Когда чуяла, что начнутся прилеты, скреблась в дверь и уводила нас в подвал.

Дом был на две комнаты: одна очень большая, другая комнатушка на одно спальное место. Печка в доме была непонятная, в том плане, что, сколько в ней дров не сжигай, все равно дом не протапливался, даже пар изо рта шел.

Хочу отметить характерную особенность: в данной местности очень много фазанов и лесных голубей. Однажды у нас с мясом было вообще худо, а вот прямо очень хотелось похлебать бульончика. Алтай видит на дереве голубя, тихонько открывает окно, берет автомат и почти в упор промахивается. Ну и посидели-посидели, и пошли на охоту, пока есть время. Идем мы, идем, а фазан — интересная птица, красивая, и у них вот действительно все, как у людей. Замечаем издалека птицу, идем тихо-тихо, а он нас увидел, своим курлыкнул, и такая огромная стая поднялась из кустов в воздух. Снова неудача — фишечник всех предупредил. Идем дальше. Ходили-ходили, в итоге получилось так, что мы с Алтаем разделились. А перед нами был овраг, и мы визуально друг друга перестали наблюдать. Он там заметил птицу и начал стрелять, но этот идиот, зная, в какой я стороне, открыл огонь. Я даже оторопел, а были так далеко друг от друга, что не докричаться до него. В итоге я пошел домой. Возле дома все-таки получилось подстрелить трех голубей. Кипиш очистил их, и мы сварили долгожданный супчик.

В расчете был наводчик с позывным «Беляш», звали его Саня. Это был парнишка лет двадцати восьми, среднего роста, нормальный добрый парень, телосложение у него было… не знаю с чем сравнить, но весь он какой-то как мякиш. От прилетов очковал пипец как, на позицию всегда выходил в нательных кальсонах, водолазке, бронике и с наушниками.

Как наводчик он был идеальный — очень ответственно подходил к своей работе. Мог за минуту, пока шла корректура, раз десять проверить прицел, все ли правильно у него наведено.

Вечер. Выходит он из подвала и только краем глаза видит вспышку, метрах в двухстах от себя. А прилету свойственна сначала вспышка от разрыва, а потом только звук. Мы уже понимали, что, если свист прилета — это значит, что где-то рядом, но не в нас, своего не услышишь. Беляш убежал в подвал и до такой степени напугался, что отключился и потом ходил бледный, как смерть. Ну, ничего, потом продолжил работать, но категорически отказывался жить в доме.

Один раз мы с Олегом чисто играли на «мужика». Наш дом начали обкладывать какой-то натовской пушкой, четыре прилета очередью, но калибр небольшой, 100 миллиметров. И прямо долбят вплотную, а попасть не могут. Мы уже сидим, ржем, что косячат, а самим-то ссыкотно, ну по крайней мере мне. Но уже хотелось домой, поэтому даже бы трехсотым уехал.

К нам тогда в гости пришли ребята с другой позиции. Время дежурства как раз было Димана. Два окна и между ними, получается за стеной, стоял рабочий стол.

Мы наблюдаем такую картину: Алтай надевает на себя бронежилет, шлем и садится работать. Пацаны не поймут, что происходит, а я уже не удивляюсь. Сидит — работает, но потом резко начинает сползать вместе с тетрадями на пол. Парни вообще охренели, но в данный момент уже и я вместе с ними. Оказывается, он испугался, что может полететь ответка, а дом же прямо четко по направлению напротив пушки, то есть плюс-минус по дальности. Была реально такая вероятность. Но спал-то он дома и без брони, логика его нам вообще была не ясна. Просто есть такая теория, у почти всех, кого я знаю, что чем ближе к отпуску — тем сильнее начинаешь себя беречь. Железная логика, не правда ли? То есть всю командировку ходишь без брони, лезешь во всякую фигню, а только остается месяц до отпуска — спишь даже в броне в подвале. Ну да, обидно пройти такое и не дожить считаные дни до отпуска.

Вот и наш товарищ убыл восьмого февраля в отпуск. Говорил, что вернется, но выслуги у него уже было достаточно для пенсии, и он постоянно ныл (по-другому не могу сказать), что начальство его не ценит и не уважает. Не дают карьерного роста, перевода и увольнения. Как мы и думали, через десять дней он не вернулся, а начал ходить по госпиталям, брать справки, якобы болеет, чтобы не возвращаться обратно. На тот момент из армии уже не увольняли.

Нам дали второй расчет, и у ребят появилась возможность отдыхать. Они сделали себе удобный график дежурства при орудии. Два дня — одни дежурили, два дня — другие. Неожиданно теплая погода и ливни сменились резким морозом. Наутро была работа. Расчет подбегает к орудию, пытается зарядить, а все механизмы заледенели. Отогревали горелками, сушили, потом заказали хорошую морозоустойчивую смазку, и проблем больше не возникало.

Вспомнился момент. Когда жили еще на озере…

Была у нас там самодельная баня, сделанная из летнего душа. Кипиш со своим другом Арчи обустраивали ее. Арчи (зовут его Артуром) — башкир, парнишка лет тридцати пяти, среднего роста, крепенького телосложения, по лицу было видно, что не русский.

Сделали они, значит, в этой бане печку. Да не простую буржуйку, а солярную, которую подогнал Курсив. Видимо делалась на заказ именно под десантников, потому что на ней была приварена металлическая эмблема ВДВ. Они ее установили, и когда топишь, нужно было постоянно регулировать подачу солярки. В один из дней они ее затопили и куда-то ушли полазить.

Мы с Алтаем лежим дома, Исильдур уехал в город. И тут я слышу характерный треск такой, как дрова горят. Я начал догадываться, что, походу, горит баня, а Диману ничего не сказал. Говорю: «Пойду-ка я, посмотрю». Он увязался за мной. Выходим, смотрим: и правда баня горит, а воды рядом нет, если только до озера бежать, и то — там уже была корочка льда. Попытались, даже расчет прибежал, но безуспешно. Бросили эту глупую затею и стояли смотрели, как прогорает наша баня. И вот, только она догорела, откуда ни возьмись, приходят Кипиш и Арчи. Получили они, конечно, за то, что не уследили, но и их инженерная репутация тоже пострадала. Они, зная эту печку, поставили ее чуть ли не вплотную к деревянной стене. Ну, вот и пожалуйста, результат — мы без бани.

Но ребята потом сделали еще лучше. В полуразрушенном доме смастерили такую, что можно было даже посидеть и попотеть. Так что грех было жаловаться. Сколько за все время мы бань понаделали… Я понял одно: чтобы сделать баню на скорую руку, многого не надо, главное — буржуйка, металлический чан, бак или кастрюля, вода — и на этом все. И думал про себя: «А на гражданке люди еще что-то думают, выпендриваются, делают хоромы, а тут все просто и дешево, даже особо загоняться не надо».

Когда Экзамен переместился во вторую Николаевку, она была слева от первой, в его дом заехали Брезент и его расчет саперов. И я этому очень обрадовался, потому что у Слона мне нужно было добить татуху. Каждый раз, когда он уходил на задачу, я молился, чтобы вернулся, как о товарище, ну, и татуха сама себя не добьет.

Договорились с Лехой продолжить бить. Приходил так же к ним в домик, только уже в шаговой доступности. У Брезента тогда поселились еще два медика, тоже кашники. Позывные их не помню, но как звали запомнил: Андрюха и Ванька.

Андрюха был старый сиделец, в возрасте около пятидесяти лет, может и больше, высокий, худого телосложения, лысый. Ванька — молодой парнишка, лет двадцати восьми, роста высокого, среднего телосложения, из Омска. Они сразу подружились с Кипишем. Они были именно воповскими медиками и, по первой команде, если где-то на наших позициях трехсотые или двухсотые, выезжали на Лехином уазике.

Кипишу Леха начал бить татуху, параллельно мне — такая спешка была обусловлена тем, что ходили слухи, что Игорька должны были куда-то забрать в другое место. Но по итогу так и не забрали. Он колол на спине красивого ангела войны. У нас ребята из расчета захотели тоже наколоть себе. Долго искали и нашли татухи, связанные именно с артой, и решили сделать одинаковые и на одних и тех же руках. Мы с Олегом над ними ржали тогда: «Ну, вот, если прилетит, хоть не будем париться, кому какую руку положить».

Такие шутки были свойственны в конторе, это своего рода игра со смертью — смеяться ей в лицо. Потому что в других местах, да и сейчас в войсках, если я где-то так шуткану, на меня посмотрят как на ненормального. Это по типу: «Давай, давай, побольше экипировки, шмурдяка бери, если что, когда его задвухсотит, я первый его облутаю».

Не подумайте, это не дикость, это те современные реалии, в которых мы находимся. Всегда было распространено, что кто идет вперед и не боится, ну, или на мужика, тот выживает. Кто хоть немного сдал назад, замешкался — тот либо триста, либо двести.

Потом я прочитал книгу, не помню, как она мне досталась, написанная военным священником, и вот в ней тоже была фраза, которая мне запомнилась надолго: «Бог не любит боязливых». И это правда — да, страшно! Всем страшно, но кто-то идет и борется, а кто-то опускает ручки на радость смерти.

Много было случаев, особенно на данный момент уже вообще не счесть, когда я сам мог стать и двухсотым, и трехсотым, но как-то все, слава богу, обходило стороной. Да, мы все не без греха, а то и наоборот, но какое очищение происходит именно тут! Об этом очень ярко написал епископ Питирим Скопинский и Шацкий в своих очерках, которые после назвал «Луганская рапсодия».

А я просто перестал совершать некоторые поступки и все меньше себя чувствовать «грязным наемником», а больше — православным воином. Но не так просто отойти от некоторых своих привычек, и чем больше углубляешься в веру, тем больше осознаешь и понимаешь, что даже мелкие поступки являются грехом. И вот она начинается — борьба внутри себя. В одном только я никогда не сомневался — в том, что «Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!»

Тату решились бить Веня и Лукас. Лукаса звали Колян, он был командиром расчета. Высокий парняга лет двадцати восьми, крепкого телосложения. Изначально он не был командиром. В армии же как: старше по званию, по возрасту, значит командир, а есть ли у него мозги, никого не интересует. Поэтому, когда они только приехали, командиром был другой — парень с позывным «Узбек».

Его звали Гриша, он молодой был, лет, может быть, тридцати трех, но выглядел на все пятьдесят. До этого он служил в Росгвардии. Уволился — и тут мобилизация. Я вначале посмотрел на него как на командира, он терялся, не мог достоверно продублировать команды. И мы с Олегом приняли решение его заменить. Нам разрешение их руководства на это не требовалось. И поставили как раз Лукаса, он справлялся с обязанностями и быстро научился «считать». Так вот, они решили, как я говорил ранее, наколоть на одних и тех же руках одну и ту же наколку. Леха им все объяснил, чем будет колоть, предупредил, что жженкой, и тут они отказались, решили купить нормальную краску.

Купили, отдали Слону, пошли колоть. Веня первый начал, наколол за один раз. Было красиво, но, когда через две недели что у него, что у Лукаса с коркой слез и рисунок, мы ржали долго. Краска оказалась некачественной, поэтому так получилось. Леха рассказывал, что Веня весь изнылся, пока тот ему колол.

Средств передвижения у нас особо не было, как сейчас, в плане квадроциклов, кроссовых мотоциклов, да они и не особо нужны были, потому что не было такого количества ФПВ. Что мы делали… Мы находили мотоблоки, запускали их, и почти на каждой позиции они были. А так как наступила резко зима, даже снежком замело, дороги стали скользкими от накатанности больших машин, и нам ничего не оставалось, как обычными стальными цепями обмотать колеса мотоблоков. Мы, как правило, на них ездили до соседних позиций, за продовольствием, когда на уазиках сократили нормы выдачи топлива, либо просто не могли до нас доехать.

Помню — еду я, а мотоблок был тяжело управляемый, и мне нужно сворачивать, а навстречу какая-то машина едет. Начинаю поворачивать, одной рукой машу проезжающим, и у меня на кочке выбивает его из рук, и я не понял, как оказался на земле, а, видимо, газ заел, и я лежу, а он сам по себе круги наматывает.

Пацаны, которые проезжали, наверное, долго смеялись, а мне было стремно. Я этот мотоблок еле поймал и вырубил.

Тем временем приближался мой день рождения. И я подстроил график дежурств так, чтобы два дня меня никто не трогал, а я просто валялся и отсыпался.

Из дома в елях я переселился в подвал, который был сзади дома. Потому что одному в нем было намного теплее и комфортнее. Я пошел и занялся его обустройством. Кипиш мне в этом помог, протянул проводку.

Подвальчик был маленький и уютный, стены его были сделаны из природного камня. Но почему-то цемент был настолько плохой в плане консистенции, как будто это просто песок с глиной, его легко можно было пальцем расковырять. Положили на пол какие-то доски, на ящики из-под снарядов кинули пружинный матрас, в угол поставили печку, слева от себя я уместил тумбочку. Красота!

Так как генератор работал не постоянно, то ближе к вечеру у меня светил обыкновенный свет, а ночью и днем китайская зарядная лампочка, как настольный светодиодный светильник.

И вот настал мой день рождения: лежу, наслаждаюсь тишиной, как сквозь сон слышу по переносной радейке кто-то говорит: «Так, срочно собирайтесь, сворачиваемся!»

А время было где-то час ночи. Я сквозь сон думал, что мне показалось, но решил встать и дойти до дома, узнать, так ли это или приснилось. Захожу и вижу, что телодвижения там еще не начались.

Спрашиваю: «Что за фигня происходит?!» Олег говорит: «Министерские вышли по связи на расчет и сказали, что по нам заряжен «Хаймерс», сказали срочно сворачивать орудие, забирать вещи и переезжать в Семигорье».

«Да-а… — говорю, — весело день рождения начинается». Выхожу по связи на Бурыса для уточнения информации. Он, соответственно, это подтвердил. Я спросил у него: «А нам-то что делать?» Он ответил: «Ничего, просто ждать особых распоряжений».

«Зашибись. Значит, эти сейчас свалят, а мы с Олегом оставайся и жди Химарек…» — подумал я.

Я уже понял, что хрен отдохну. Олег перевернулся на бочок, а я пошел в подвал к себе, спать и ждать ракету. Утром просыпаемся, вроде живые — уже хорошо! Я снова по радиостанции начал выходить на начальство, но сигнал почему-то не пробивал. Я Олега предупредил, что пойду до Брезента, у него связь лучше. Прихожу к парням, они меня поздравили с днем рождения и сели чайку попить. А когда заходил, мне показалось, что проехала машина командира взвода. Выхожу на него по связи, он сказал, что подъедет в скором времени, сижу и жду. Он приехал и говорит, типа там министерские обпились, что ли, что-то им там причудилось и все в этом роде. Я говорю: «Ладно, мои какие дальнейшие действия?»

А незадолго до этого он к нам заезжал на позицию. Тогда мы пошли снимать видео, связанное с просьбой дать нам снаряды. Уже очень сильно ощущался снарядный голод, работали мало, нам почти ничего не привозили. Второго марта у меня должен был закончиться и без того уже продленный контракт, и командир говорит заранее: «Что, домой или еще повоюем?», я ему тогда ответил: «Нет, домой».

Почему заранее, потому что нужно списки подготавливать. Мы сняли видео с запросом на необходимые отряду снаряды, и они уехали. Ну и тут он сказал: «Выбирай позицию, вечером расчет с пушкой мне вернут».

«М-да-а-а, — подумал я, — весело».

А у него спросил: «Пока есть время, можно съездить с Брезентом и со Слоном в город, закупиться продуктами на проставу?» Он на это дал добро.

Пока мы ехали с Виталей, затронули тему того, что продлевать или не продлевать контракт. Он сказал, что остается до взятия Бахмута. С одной стороны, да, уже был виден конец битвы за Бахмут, но в то же время никто и не мог подумать, что все так затянется из-за снарядного голода. Закупившись продуктами, мы заехали в домик командира, сидим, пьем чай, обсуждаем все так же продление, и тут заходит командир. И почему-то стрельнуло во мне, была ни была, говорю ему: «Я подумал, что остаюсь до взятия Бахмута!»

Честно, если бы я знал, что все это затянется еще на три месяца, я бы лучше съездил в отпуск и потом снова приехал, но уже порешал бы домашние проблемы и отдохнул бы. Он, конечно, обрадовался, и я снова перестал считать дни до отпуска. Приехали домой, сели, отметили скромненько днюху, и к вечеру приехал расчет.

Мы с Олегом еще оставались в этом домике, а им я пошел показать, где будет позиция и места проживания. Но подвал, тот первый, на который они заехали, оставался все так же за ними, там своего рода была у них оттяжка. Место проведения отдыха, помывки расчета. На следующий день и мы переехали. Там был хороший домик, относительно под холмом, и все снаряды на тот момент его перелетали. В этом доме когда-то жили минометчики. Как-то раз в январе перед переездом в конец Кодемы я к ним заезжал. Постояли, поболтали, тогда командиром минометной секции был молодой паренек с позывным «Мстислав». Звали его Даня, года двадцать четыре ему было, эрудированный, даже более чем, интересовался историей Хохляндии, чтобы просто понимать, что у них в башках. Худощавый, чуть выше среднего роста, прическа в стиле московской молодежи: небольшой хвостик на макушке, а бока выбриты.

Даня погиб при взятии Бахмута, перед этим продлив контракт… Он должен был уехать в феврале. В семье у него было все сложно, не буду врать, живы ли у него родители, или нет, но, по-моему, их не было. С теткой он тоже не общался.

Их тогда переместили под многострадальную Клещеевку. Позицию они выбрали неудачно, на старой укропской, в блиндажах. И вот начался обстрел… Он и еще один человек побежали в блиндаж, Даня успел забежать, а второй еще нет, и в этот момент снаряд попал прямо в перекрытие… Второго человека откинуло ударной волной и немного затрехсотило.

Два дня не могли тело Мстислава эвакуировать — весна, полная непроходимость. Лишь Бурыс вышел в тот момент по радиостанции и сказал: «Мы остались без Мстислава…» Машина для эвакуации и подвоза боекомплекта находилась в районе позиции Брезента, своего рода перекладная точка. Это была гусеничная техника, как на северах, с кабиной и кузовом, все ее называли супержук.

И два дня укропы пытались подловить машину, но Мстислава все-таки вывезли…

И знаете, почему-то ближе к концу командировки, хотя до этого без малого еще три месяца, воспоминаний все меньше и меньше, но я максимально постараюсь восполнить все.

Это говорит о том, что человеку нельзя долго засиживаться на одном и том же месте, о том, что стариков всегда должны менять молодые, энергичные, способные, о том, что любому человеку нужна смена обстановки.

И вот, наверное, самые искренние эмоции были первые пять месяцев, а потом пошло бессменное эмоциональное выгорание. Плюсом к этому начала добавляться эта незагруженность работой. Вроде было что-то новенькое, но на самом деле давно уже заезженное старое, да и просто начала сказываться усталость. Уже и весна не приносила столько эмоций, как когда-то весенняя оттепель на гражданке.

И тут ко мне в руки попал «Новый завет». Ребята меня на дежурство уже редко звали, потому что спали в одной большой комнате, это уже на новой позиции. Радиостанция всегда была громко включена, кто-нибудь да услышит, да и у меня маленькая в подвале, но добивала хорошо. И я все-таки решил открыть для себя эту книгу. Она была 1914 года выпуска еще на церковнославянском языке. В тканевом зеленом переплете. В ней девятьсот страниц, и она включала в себя еще и Псалтырь.

Могу описать свои ощущения в минуты прочтения одной фразой — это что-то неземное. Я читал каждую страницу настолько вдумчиво, что приходилось одно и то же предложение перечитывать по нескольку раз, и книга затягивала и не отпускала. Это словно Яндекс-поисковик во времена своего появления, который дает ответы почти на все и по сей день.

Читал я в день, наверное, по сорок страниц, меньше планку себе не ставил, больше — можно. Когда я прочитал полностью, стало страшно за самого себя.

Вторая книга мне попалась за командировку, и не помню, кто мне ее принес, потому что ребята, знающие меня давно, считали, что я — человек верующий, и постоянно приносили из разрушенных домов то иконы, то еще что-нибудь. Я их очищал влажными салфетками, и у меня создавался небольшой иконостас. Я решил для себя, что вопреки службе безопасности, возьму все с собой на память и в целях их сохранения. Первую Библию, как вы помните, я отвез в храм в Дебальцево и отдал настоятелю. Возя вторую с собой все оставшееся время, я думал, что потом соврать, чтобы мне ее разрешили вывезти. Но это все потом.

Пинаю дверь, но она не открывается. Я уже подумал, что кто-то решил подшутить надо мной. Думаю, что вот сейчас я только выйду, и хана всем. В итоге открыл дверь, а там сугробы по пояс, хотя только вчера зеленела трава. Я офигел: как так?

Но через пару дней снег уже растаял.

Наступила Пасха. В тот год она была в апреле, и так же, как на Новый год, на Рождество, хохлы хотели сделать какие-то сюрпризы. Лежу я ночью в подвале, это было после полуночи, и где-то далеко начинает прилетать что-то тяжелое. С каждым прилетом все ближе и ближе, весь подвал ходуном заходил.

Я подумал: сейчас, если по моему подвалу прилетит, то тут же и останусь. Но нет, крайний прилет был близко, но за домом, где жил второй расчет. На тот момент они этот дом разделяли с экзаменовскими. Парни купили себе машину, «семерку», и чаще стали в свободные от работы дни выезжать в город.

Интернета на позиции не было, но телевизор удалось подключить и даже настроить много каналов. Мы постоянно смотрели Муз-TV и через некоторое время знали уже все песни и клипы, и даже историю их происхождения. Что-нибудь понравится, пацаны едут в город, и мы просим скачать по вайфаю. Конечно, интернет был не быстрым, но хватало загрузить или пообщаться по видеосвязи с домом.

Однажды, когда все фильмы на телефоне закончились, я в один из выходных дней лежал и пересматривал один и тот же фильм. Он назывался «Непослушник», пересмотрел его я 24 раза. Но, что характерно, каждый раз находил для себя какую-то новую мысль, которую хотел довести автор.

В январе еще к нам присоседились расчеты из 137-го полка противовоздушной обороны. Командир батареи у них был капитан, быстрорастущий, молодой, но явно имеющий где-то подвязки. Командир взвода тоже молодой, лейтенант с позывным «Влас», звали его Саня. И так получилось, что у меня во втором расчете командир был Саня по фамилии Влас, мобилизованный. У них совпадали имя и отчество, только даты рождения были разные.

Саня Влас, который командир взвода, прямо полностью был профессионал своего дела. Личный состав у него был тоже часть контрактники, часть мобилизованные. Они его уважали не за погоны, а за то, что он действительно был грамотный офицер, хотя и молодой. Он мог в своей «мотолыге» (МТЛБ) абсолютно все починить; на ней стоял комплекс противовоздушной обороны «Стрела-10». И работала его команда соответственно четко, выезжала в зоны ответственности, недалеко от Бахмута.

И мы с ним, надо сказать, очень сильно подружились, обменялись радиостанциями, чтобы в случае чего, если мы увидим, что где-то крыло летит вражеское, они выезжают и начинают отрабатывать. Единственный минус был в том, что они работали только если визуально видели цель. И дальше по-другому никак.

Однажды я решил поехать с ними, поработать… Нужно было выдвигаться в сторону Бахмута, в район села Зайцево. Утром мы собрались, они заехали за мной, все уселись на броню и поехали вдоль посадок, где были блокпосты из наших ребят. Как правило, я уже ранее говорил, что это были кашники, которые уже находились на оттяжке перед своим дембелем. Заезжаем в Зайцево, все, как всегда, везде разбито, и там была точка эвакуации другого отряда.

Мы проезжаем мимо магазина, а перед ним — площадка для автомобилей, которая была с обеих сторон этой дороги. На ней штабелями лежат наши пацаны, «двухсотые», их готовят к отправке домой. Это зрелище, конечно, для всех было жуткое.

Едем мы дальше, находим точку, на которой выставить машину. Постояли, подежурили с ними вместе, поехали обратно.

Саня к нам постоянно чайку приходил попить. Дальнейшая его судьба такая: он уехал в отпуск, и мы больше не виделись. Спустя некоторое время, находясь уже в добровольческом корпусе, я встретил командира его батареи. И он рассказал, что во второй Николаевке, когда они выставлялись, Саня шел и наступил на лепесток. Ему оторвал ступню, и он на тот момент еще находился на излечении.

Спустя время его устроили штабным работником в военкомат, потому что он был уже инвалидом. Командир батареи к нему заезжал, когда был в отпуске. Сказал, что тот прямо испугался. Говорит: «Я думал, ты за мной приехал, опять туда — на службу». Командир ему отвечает: «Да нет, наоборот, помочь устроиться куда-то».

Тем временем Дэльта мне кинул маляву на листочке, через кого-то передал, не помню. Он уходил на дембель и написал: «Давай встретимся, подосвиданькаемся». Я у командира отпросился, он меня, как ни странно, отпустил прямо без вопросов, разрешил доехать с ним до города, чтобы с другом попрощаться.

Я приехал, тепло распрощались, больше я его не видел и ничего о нем от друзей не слышал. Планы, которые у него были и которые он хотел воплотить в жизнь, по интернету сейчас можно спокойно отследить. Я посмотрел через поисковики — у него все получилось, как и хотел. Это очень меня порадовало, что у него все хорошо, потому что никаких контактов он не оставил для дальнейшего общения.

Мы продолжали жить в этом же домике. Почти уже не работали толком. Однажды у пушки станины сели глубоко под землю, потому что мы стояли практически на болоте под холмом. Нам нужно было пушку переставить, и мы сделали запрос на перестановку, а из этой грязи было тяжело вытащить ее.

Мы запросили «Урал», и приехал мужичок, позывной водителя был «Квашеный», он мой тезка — Евгений. С ним мы познакомились еще, наверное, в январе месяце или чуть позже.

Это был мужик лет сорока, ну или около того. На гражданке он был успешным предпринимателем. Однажды мы с ним ехали на «Урале», разговаривали, и я ему задал вопрос: «Почему ты сюда приехал, такой успешный бизнес имел» и так далее. Он говорит: «Ну, честно говоря, я закрыл по бизнесу все вопросы, чтобы он работал автоматически на меня, и передал жене частично». Захотел просто себя проверить, как и многие здесь — просто захотели себя проверить, и поехал.

Вот Квашеный на «Урале» приехал, тогда что-то ночи бессонные были у водителей, потому что подвоз был частенько, особенно боекомплекта, и Жека выглядел невыспавшимся. Мы пока орудие сворачивали, я его отправил к себе в подвал сколько-нибудь поспать. А до этого, перед тем как пушку сворачивать, приезжал экскаватор.

Мы заказывали министерский экскаватор, чтобы отрыл нам большой капонир и укрытие. Вот он приехал и все сделал. Нам нужно было ювелирно пушку «Уралом» вогнать туда, в это место. Мы разбудили Квашеного, подцепили пушку, аккуратненько ее туда завезли. Ребята ее перевели в боевое положение.

Я начал ориентировать. На тот момент была такая ситуация, что нужно работать было на министерских, в их направлении, то есть левее Бахмута, в район Курдюмовки за канал. И я стою, ориентирую, и тут начинаются прилеты.

Дальше мне за шиворот, так сказать, закидывали метрах в ста пятидесяти, а я, как всегда, без брони и шлема. Вот и осколки полетели, долетели до пацанов, пока они там на тракторе в пятидесяти метрах снаряды грузили, чтобы перевезти сюда. Осколки были уже на излете, так скажем.

Когда сориентировались, нужно было сделать посадочный выстрел. А я уже сижу дома на радейке. И, получается, что не стали делать запрос, в какую точку отработать.

Один снаряд там оказался какой-то с плохим порохом. Говорю: «Давай им сделаем». Но взялись делать не по цели. Просто в снаряд взрыватель не вкрутили и решили стрельнуть прямо в гору. Ну, мы думали, что он не взорвется, потому что взрывателя нет. А эта гора метрах в трехстах от орудия.

А на этом холме сидела 57-я бригада, в третьей линии обороны.

Мои делают выстрел, и раздается резкий хлопок, непонятный. Я выбегаю, смотрю, а с горы поднимается клуб дыма. По радиостанции выхожу на Олега, спрашиваю: «Что случилось?» Он отвечает: «Да так, ничего…»

Потом выясняется то, что даже без взрывателя этот снаряд взорвался. Ну и там все были в шоке конечно же от этого, но зато испытали, посмотрели, теперь понимаем, что даже без взрывателя может произойти взрыв. На нас сразу выходит на связь Бурыс: «У вас там все хорошо?» Я отвечаю, что да. А это видимо уже пожаловались наши соседи с горы.

Также был случай… Сидели мы однажды «дома», и ребята прибегают из другого расчета, говорят: «Там бабушка пришла». Что за бабушка — не могут понять. Мы выходим, а там действительно бабушка, которая говорит: «Я иду собачку в Бахмут кормить». На вопросы, как она тут оказалась, не отвечает, просит только, чтобы ребята военные довезли. Мы про себя думаем, что за дураки ее могли сюда привезти.

Мы пытались ее обратно пешком хоть куда-то довести, но она говорит: «Нет! У меня сын там, он еще на территории, подконтрольной укропам, находится, и мне нужно собачку покормить, помогите мне доехать». Мы пробовали отправить ее назад в Светлодарск, но она плачет и ни в какую не идет.

С нами рядом стоял «Гиацинт». Они производят выстрел, бабушка пригнулась с криком: «Ой, это что прилет был?!» А сама глазками ищет, откуда был выход. По итогу еле-еле ее сопроводили до центральной улицы Кодемы. Там спрашивали сначала у одних ребят, потом у других: «Помогите бабушку увезти до Светлодарска». Там размещался пункт эвакуации беженцев.

Но все были заняты, никто не соглашался. И тут едут наши ребята на «буханке», саперы отрядные, мы им объяснили ситуацию, они говорят: «Давайте захватим ее и отвезем куда надо, там с ней разберется комендант».

Они ее забрали.

Проходит, наверное, дня два или три, и мы опять сидим «дома», здесь находилось где-то человек восемь или десять, полтора расчета, грубо говоря. Раздался резкий хлопок, ну и мы подумали, что это «Гиацинт» выстрелил, потому что он стоял метрах в ста от нас. Может быть, как-то угол изменил, потому что у всех находящихся в ушах зазвенело.

Лукас говорит: «Походу был прилет, а не выход». Кто-то говорит: «Да нет, вроде не похоже». Через минуту командир другого расчета выходит на нас по радио и говорит, что один человек трехсотый… Мы, соответственно, не надевая ни бронежилетов, ни шлемов, бегом туда.

Я пока бежал, уже представлял картину и накручивал себя. Но оказалось не все так плохо. Получилось так, что прилетела ракета, такая же, как с «Байрактара» или «Хаммерса», в соседний дом. А Андрюха, так звали парнишку, которого ранило, сидел на улице и чинил бензогенератор, и его посекло такими же подшипничками, как 5 октября 2022 года наш расчет. Даже воронка такая же в глубину, метра три, а по диаметру, наверное, как колесо от легковушки.

Его уже отнесли в подвал. Мы забегаем в подвал, смотрим, а ему посекло только ноги осколками. Мы по радиостанции вызываем медиков Ваньку с Андрюхой, которые у Брезента жили. Они прибежали, перебинтовали.

Я прихожу домой, выхожу по радиостанции на Бурыса и говорю: «Так и так, один министерский триста». Он спрашивает: «Наши все целы?» Я ответил: «Да». Начинаем осуществлять эвакуацию, но машину ждать было долго, поэтому нам разрешили на своей машине его увезти до госпиталя в Светлодарск. Там сделали снимок ему, осколки были, поэтому сразу же отправили на операцию.

Ну и мы воспользовались возможностью заехать в магазин и закупиться. И поехали обратно к себе на позицию.

Итог в том, что получилось точно так же, как и с нашим расчетом Волшебника, когда двое гражданских приходили, и через три дня прилетела по нашим ракета. Так же и здесь — бабушка пришла, через такое же время прилетела ракета. Соответственно, вывод: она была наводчицей.

На тот момент все наши кашники, с которыми мы долгое время тесно общались, уже уехали в отпуск, ну или уволились, а кто-то собирался отдохнуть и вернуться обратно. Ну а мы сидели и ждали, по крайней мере я, своего отпуска.

И получилось так, что у нас с Экзаменом отпуска должны были идти по очереди, но постоянно менялись местами, то он должен был пойти первым, то я. И все остальные ждали, когда мы с ним уже уйдем, чтобы очередь сдвинулась. У дочки Экзамена должна была состояться свадьба, и она состоялась-таки, только он не успел попасть на нее, по определенным обстоятельствам отпуск постоянно откладывался.

Он сначала раздражался, но потом опустил руки и все, мы терпеливо ждали. На тот момент ему дали снова наши конторские расчеты, сборные солянки с других позиций. И дали орудие МСТА-Б.

Они разместились во второй Николаевке, рядом с позицией «Иртыш» — это была министерская позиция с самоходкой «Гвоздика». На ней был командиром Саня «Волга», мы с ним познакомились еще по осени в начале Кодемы, когда он возглавлял НОНки.

Классный мужик, он потом получил повышение и уехал куда-то. Служил в этой же дивизии, только в Нарофоминском артиллерийском полку.

И вот потом, как оказалось, он возглавил позицию «Иртыш». Мы с ним до-о-олго не виделись и однажды поехали в город, в магазин. Я стою около здания на вайфае, смотрю — подъезжает КамАЗ, вылезает человек, и не пойму, вроде знакомое лицо. Подхожу ближе, ну ничего себе — сам Волга!

Тепло поздоровались, пообщались, и он поехал дальше, ребят завозил в магазин. Так вот и получилось, что ребята из «Астры» стояли в овраге, а жили в блиндажах наверху, и позицию «Иртыша» укропы начали обстреливать, но достать не могли. Хорошо, что они снимали это и получилось запечатлеть, как высокоточная ракета попала прям в «Гвоздику», но, слава богу, экипажа не было рядом.

Через несколько дней начали обстреливать позицию Экзамена. Это был март-апрель, и снарядов на МСТУ еще хватало, на позиции у них находилось порядка трех сотен комплектов. А по их рассказу, рядом с ними встали штурмы, три человека, якобы в тыловой район, им оставалась неделя до отпуска.

Парни их предупредили, что не надо сюда вставать, тут небезопасно, что по ним прилетает. Но это же штурмы, тем более кашники, тем более выжили полгода — понтов-то.

Ну и в один из прекрасных вечеров, начали крыть «Грады», и было прямое попадание в БК. И снова астровские успели этот момент заснять — гриб был, как от хорошего ФАБа. Наши-то ребята успели спрятаться, а вот штурмы по итогу двое — двухсотых, один — трехсотый, неделю из-за своих пренебрежений не дожили до отпуска.

У Экзамена тогда позиция называлась «Буран». После этого обстрела они переместились на наше первое место под гору и заняли те подвалы, где у пацанов была оттяжка. Времени свободного было много, и я частенько до них прогуливался пешком.

К ним на тот момент поступило молодое пополнение, поэтому тех ребят особо не помню, мало общались. С «Астры» парни к нам частенько заезжали. Тогда у Экзамена была ночная работа, и случилось так, что заклинил в нижнем положении клин-затвор. Один из вновь прибывших решил его поднять и нарушил требования безопасности, которые, ну, прям максимально вообще нельзя нарушать.

Обычно, в таких ситуациях, снизу мы его подбивали кувалдой, но никогда не совали туда руки. А он решил рукой его как-то подбить… Пальчики отстегнуло, как ножничками, на раз-два. Парни оказали первую помощь, вкололи обезболивающее, а он едет в машине и говорит: «Ну, ничего, не надо их пришивать, проще отрезать, быстрее заживет и снова можно работать». Чудик.

Но это не первый такой случай, про который я слышал. Некоторые очень долго были в командировках и, соответственно, уставали очень. Был один сапер, которому оторвало кисть, а он едет на эвакуацию и радуется. У него спрашивают: «Ты чего такой счастливый, тебе же кисть оторвало?» Ответ убил: «Ничего страшного, зато Новый год дома с семьей встречу!» Вот такие были ребята.

У Экзамена кто-то накосячил в ходе поездки в город, в подробности не буду вдаваться, и его вызвали к командиру, а он уже думал, что в отпуск. Собрал все вещички и поехал в тыл. За него командиром остался Спойлер. Он как раз на тот момент приехал с отпуска, до этого был командиром минометки.

Экзамен в итоге так и остался на оттяжке ждать своего отпуска и по совместительству готовить вновь прибывших артиллеристов.

Я бы в этом очерке хотел пофилософствовать о том, что лучше: быть мертвым или смотреть на смерть других. Своих товарищей. Я, если честно, ни разу не был ранен, лишь легкие контузии, но это совсем мелочи. Попадал в разные ситуации, особенно находясь на данный момент в МО.

Но раньше почему-то я боялся за себя и переживал о потерях своих товарищей. Но боялся и переживал — это абсолютно две разные вещи, лишь немного сопоставимые между собой.

Наверное, все от непонимания… Точнее — недопонимания! Пока не утонешь в этом море жизни и смерти.

Было страшно, и не раз, особенно первое время, когда не понимал, что такое смерть, когда боялся или были неприятны трупы пацанов. Это относительно долгое время чувствовалось, была блокада, но главное, чтобы подбежал не первым, чтобы на этом месте кто-то первым оказывал помощь… Кто-то. Там. Оказался. Первым!

Чтобы просто прибежать и увидеть, помимо трехсотых и двухсотых, живых и целых и понять, что ты и сам еще жив. И каждая информация, как нож по сердцу, но как-то просто — это же не с тобой произошло…

И ты думаешь в отпуске, что избежал этого ада, и каждый раз надеешься не вернуться в него, но понимаешь, что это еще совсем не конец. И вот, твоя работа начинает входить в привычку. Появляется какой-то азарт, помимо насмешек над смертью.

Бездушный? Нет, но и уже наполовину мертв сам.

Слышишь крик в радейку, что кто-то ранен, на автомате бежишь, не одеваясь, пробегая триста, четыреста метров, и перед заходом все равно спрашиваешь состояние: легкий или тяжелый. Кто такие же первенцы, как и ты когда-то, и смотришь, как трясутся ручки, а ты уже над трехсотым подшучиваешь, видя, что он легкий, но осознаешь, что срочно нужна неотложная помощь.

И ты снова бежишь, прыгаешь за руль, несмотря на обстрел и кружащие дроны, эвакуируешь товарища. Он возвращается после лечения, и вроде все хорошо, но конца еще не видно, и только молишься, чтобы подобных случаев было меньше.

Начинается тот момент, когда ты — уже не солдат, не боец рядовой, а уже возглавляешь группу, расчет. Когда от тебя зависят жизни людей, и ты в прямом эфире трансляции с коптера наблюдаешь… Наблюдаешь то, как быстро заканчивается человеческая жизнь, как по определенным обстоятельствам ты не можешь оказать помощь или, хуже того, по механике своих «игрушек» можешь попасть по своим…

Во благо Победы отрыв от цели… Всего лишь оправдания, которые не забудутся никогда и не простятся внутри себя. И вот душа мертва… Ты так же весел, так же ждешь отпуска, так же ешь, пьешь, но есть одно НО… Ты готов лезть уже сам во все говно, двигаясь впереди всего личного состава, дабы доказать всем, что все возможно, но перво-наперво надо проверить местность, пройти своими ножками, ведь не всегда начальство доверяет обычному солдату. А ты — офицер! Ты должен показать своим примером и первый принцип — делай, как я!

И это — неписаная истина, это что-то внутри, с чем оно и как закладывается внутри — необъяснимо. И тот страх, который раньше испытывал за самого себя, уже не тот. Есть задача, и мы не можем дать заднюю, как-то не по-мужски.

И ты начинаешь матерно ссориться с теми, кто находится за двадцать километров от ЛБС. Но с понимаем того, что прочувствовал на собственной шкуре. И уже не страшно послать полковника нах.

Ответственность… Да, я ее уже давно не боюсь и готов ответить за все, что было и будет. И за моей спиной есть косяки, но по неопытности, необразованности, этого скрывать не буду, но теперь приходиться максимально оценивать все риски. Железо не жалко, людей не вернешь.

А углубляясь в историю… Победу всегда ковал солдат под опытным управлением начальников, но есть одно волшебное НО… Солдат никогда не пойдет на смерть за тем, кто его не уважает и кого не уважает он. Это еще одна моральная составляющая, морально-боевая и, к сожалению, давно забытая. И это не просто человеческая субличность.

Поэтому ты уже отодвинул свой страх на задний план и боишься лишь за ребят, нельзя углубляться в бою, в том плане, чтобы подавленно кидаться в размышления, но они настигают тебя после.

Можно быть каким угодно Рексом войны, но у каждого есть что-то свое. Сокровенное, неизвестное, огромная душевная рана.

Дошла молва, что вот-вот Экзамен уезжает, и я решил съездить и с ним посвиданькаться. Приезжаю на домик к командиру, а оказалось, что Экзамен в соседнем домике жил.

Ну я прихожу туда, поздоровались, налили чаю, общаемся, ничто не предвещало беды. И тут мне уже надо было возвращаться, и я ему говорю: «Ладно, давай забудем все обиды, всякое в работе бывало, извини, если что не так». Ответ его меня убил, я, честно говоря, не ожидал такого. Произносит он одну простую фразу: «Бог простит». И тут я охренел… Любой другой, как это было принято, сказал бы: «И ты меня извини…» Обнялись бы и распрощались, а тут настолько мания величия, что меня так бомбило, не передать словами.

Но я сдержался и молча уехал. Да и плюс была великая радость, что наконец-то он уезжает, а значит, следующая очередь моя, вопрос времени.

Мы сидели на позиции, имея в наличии восемь снарядов, и уже вообще не работали, потому что БК привозить просто перестали. Это был конец апреля.

В тот момент как раз штурмовали самые тяжелые укрепрайоны на окраине Бахмута. Душа, честно, прямо разрывалась, что мы ничем не можем помочь своим пацанам.

Сидели и слушали радиоэфиры, периодически переходя на каналы штурмов, какой ад они там проходили. В голове крутились разные мысли, как так, на каком уровне нас предали, откуда растут ноги этого саботажа. Очень много было высказываний в адрес «Первого», в том плане, что мясные штурмы и так далее, а кто в этом виноват? Для чего создали такую ситуацию, и даже несмотря на это, ребята перли вперед, никто не отступал и не сдавался…

Насколько понемногу начинали «переобуваться» наши средства массовой информации. Все эти С. и так далее, которые только абсолютно недавно посещали 1-й ШО и говорили по второму каналу телевидения праздные речи о подвиге и героизме ребят. И знаете, сколько бы времени ни прошло, кто бы ни сказал, что, может, я дискредитирую наши Вооруженные силы РФ, но в этом нет моей вины, что слово «ПРАВДА» заменили именно на этот термин. А по-другому я просто не стану писать, иначе какой в этом смысл.

В один из дней начался уже на фронте разлад, между 137-м парашютно-десантным полком и нами, точнее вышестоящим руководством. Их начальство приняло решение уйти на Соледар, оставив нас тут, с какими-то непонятными мотострелковыми бригадами, которые потом оголили нам фланги. В конечном итоге командир вышел на нас по связи и сказал нам с Исильдуром подматываться и готовиться убыть в тыловой район, больше мы с этим полком не работаем…

Все были очень опечалены, и мы, и наши расчеты, потому что эффективность работы ЧВК ребята, когда-то будучи гражданскими, в процессе становления успели оценить.

Однажды была следующая ситуация… Без разглашения позывных и имен, Развернули мы свое орудие для работы на направлении министерских. За канал, где 3-й ШО на тот момент за ним сделал километровую зону, достаточно хороший плацдарм, который после подразделения полка просрали и закрепились вдоль канала.

Около 22:00 затрехсотило одного бойца, за ним полез другой боец, его тоже ранили. Полная неразбериха, по ним работает два пулеметных расчета и снайперы противника, мы сидим и слушаем эфир. Чтобы хотя бы подавить огневые точки противника и вытащить раненых, грамотно организуя огневое поражение и даже корректируя огонь с земли, многого ума не надо.

Начинают работать министерские расчеты, а в радейку было очень хорошо слышно, что управление было не трезвым, какая-то путаная речь и заплетающийся язык. Мы сидели и недоумевали.

Они кидали дымы, но огневые точки никто не поражал. Не дадут соврать, кто был в доме, как мы психанули, вышли на командование и взяли себе те цели, откуда работали укропы.

Через очень неустойчивую связь мы начали бить в район точек. И, к сожалению, на позиции оказались плохо обученные бойцы, в элементарном дать корректировку по сторонам горизонта. И получилось так, что нам дают корректуру «север 100», мы делаем выстрел, и в эту же секунду говорят: «Ой, юг 100…» А выстрел-то уже был сделан. И тут крики, что попали по нашим.

Ну мы смотрим, что даже при такой корректуре мы ни при каком раскладе не могли попасть по нашим, но поджилки затряслись. А получилось так, что в один момент и укропская арта выстрелила, и мы. И по нашим били именно от укропов.

Мы с ребятами попрощались, приехал «Урал», погрузили свой шмурдяк и двинулись в сторону тыла на Углегорскую ТЭЦ. На тот момент мы еще и сами не знали нашу дальнейшую судьбу.

Я и Исильдур снова были готовы идти на любую позицию. Мы приехали на место, где жили водители и был склад боекомплекта, у нас он назывался погребок. Там встретились с уже давно знакомыми ребятами, они как раз в тот день делали шашлыки и, соответственно, накормили и нас. Мы ждали дальнейшего решения по нам. Приехал Бэта, на тот момент он себе приобрел старый «Мицубиши Паджеро» и гонял на нем. Следом приехал командир и приказал ехать с Бэтой к нему во владения на Мироновскую ТЭЦ, ожидать дальнейших распоряжений.

Апрель. Уже солнце светило ярко, и днем было очень тепло. На Мироновской ТЭЦ ребята готовились к отпуску, и мы там встретили очень много знакомых, но в основном кашников: там были и птичники, и артиллеристы. Нас Бэта поселил в подвале, где были свободные места, правда мало, так как приехало еще и новое пополнение. Парни устроили прощальный ужин с шашлыками и уехали на другую точку, где их уже ожидала отправка домой.

Приятно так провожать парней, а у самого в голове снова одна мысль: когда же я? Если на неделе не было отправки, то можно смело плюсовать еще неделю, потому что отправка только одна была. И вот я подселился к вновь прибывшему парнишке, которого звали Иваном. Это был парень лет тридцати пяти, крепкого телосложения, выше среднего роста.

Мы познакомились, и конечно же он меня начал расспрашивать обо всем. Я ему тогда много записей своих оставил, потому что с собой их категорически было запрещено вывозить. Хотя особенного в них ничего не было, кроме ускоренных курсов подготовки артиллериста, ну и собственные уже наработки.

Поначалу мы общались сутками напролет, периодически с ними проводили занятия на миномете «Василек», примерно объясняя схожесть его с большим артиллерийским орудием. Но, когда наступала ночь, это был трындец. Ваня мало того, что разговаривал во сне, так и еще скрежетал зубами, причем не просто пару раз, а чуть ли не по часу этот скрежет заменял храп.

У него даже передние зубы были подточены из-за этого. И я молился, чтобы побыстрее освободилось место в соседней комнате, где жил Олег. Днем я выходил понежиться на солнышке.

На площадке стояло такое удобное кресло, наподобие шезлонга, — сидишь, куришь, пьешь энергетик, а мимо проносятся гусянки различного типа — красота. Но непривычно — ничего не летит, и при каждом хлопке хочется свалить в подвал, но там в основном работала ПВО, так как был уже глубокий тыл.

Я наконец-то переехал в другую комнату. Там был тоже молодой парнишка, и, когда многих, в особенности операторов БПЛА, забрали на позиции, мы остались вдвоем. Почему вдвоем? Потому что Олег постоянно куда-то уезжал с Бэтой, они были хорошими друзьями. И, если не соврать, того парнишку тоже звали Ваней. На тот момент он был моего возраста, и мы как-то быстро сдружились, но к этой быстроте нас подвела общая тема: у него и у меня дома были одинаковые машины.

Ну и потом я его тоже стал немного обучать. Так как людей стало мало, мы тоже хоть стали ходить на фишку, где-то на пару часов. Вот я и просил, чтобы меня в график ставили с ним, он был очень интересный собеседник, причем не только по машинам.

Также в комнате у Бэты жил мужичок, которого звали Виктор. Худой, маленький, но классный мужик с позывным «Игровой». Он приехал вместе с Исильдуром, но попал сначала на командный пункт отряда. Потом напросился на позиции, и его сразу же отправили к министерским как связиста, в то же время и старшего. Тот расчет стоял на четырех «Гвоздиках» и назывался «Свияга».

Честно, там постоянно случалась какая-то фигня: позиция была как прокаженная. Но одна из ситуаций запомнилась очень сильно, потому что из-за нее в радиоэфире ржали, как кони, все, а вот Витьку было совсем не смешно.

Стояли они батареей в районе, как мы его называли, нижнее Зайцево. Верхнее было на окраине Бахмута, а нижнее — не доезжая Горловки. И тут «Свияге» дают команду на открытие огня…

Тишина была, наверное, минут пять. Бурыс уже выходит на них и кричит: «Почему так долго?!» Витек говорит: «У нас одну машину украли!»

Тут уже тишина с обеих сторон. Бурыс: «Как украли?»

Витек объясняет, что подал команду «Расчет к орудию!» Расчет прибегает, а машины нет. Хотя на охране должен был быть человек. Да и «Гвоздика» у них стояла почти около дома, и дорога, по которой ее угнали, тоже проходила мимо дома, плюс ко всему был пригорочек, по которому она должна была въехать. А если машина едет в гору, то у нее звук мотора очень сильно надрывается, глухой только не услышит. А никто не слышал и не видел, как ее угнали. Все логично: осталась без охраны, забери себе.

В радейке уже слышался смех сквозь слезы. На следующий день им поступила команда сниматься с позиции, Витек принял. Проходит час, и он выходит в эфир. Говорит: «У нас одна машина не запустилась, одна встала в грязи, можете, пожалуйста, дать танк, вытянуть ее оттуда?»

В эфире уже просто слышны рыдания всего управления отряда, а ведь это слышали и все позиции… Мы смеялись долго над этим.

Витька тоже сняли с позиции и отправили сюда на оттяжку. Боекомплекта было катастрофически мало и использовали что могли. Каждый день мы ходили грузить снаряды на «Рапиру» МТ-12 — это, противотанковая пушка, которая очень хорошо себя проявила по другим целям на малой дальности, своего рода являлась снайперской винтовкой.

Но и на нее закончились осколочные снаряды, и мы отправляли на позиции коммулятивы, чтобы хоть чем-то додавливать гадов. Кумулятивов, как сейчас помню, оставалось шестьсот штук, и каждый день грузили по двести.

Чтобы вы понимали… За сутки выстреливали двести снарядов… Много это или мало, судить, конечно, вам. Но забегу вперед… Когда выводили «контору», многие кричали: «Вот вагнера кричали, что нет снарядов, а у них нашли три тысячи штук различного калибра!»

Что такое три тысячи штук? А это — на пару часов, даже не активной работы. С учетом того, что в каждом отряде, возьмем по минимуму, было десять артиллерийских установок. А отрядов на тот момент было много. Пусть будет сто установок, их было больше на самом деле, и теперь разделите три тысячи снарядов на сто различных артиллерийских систем. Все правильно — получается по тридцать снарядов на орудие, много ли это при штурме самых тяжелых укрепрайонов?

Как-то утром приехал один из замов командира и сказал собираться, но не объяснил, что, куда и зачем. Я по-быстрому подмотал шмурдяк, прыгнул в машину и поехал.

Если честно, очень обрадовался, потому что думал, что на позицию. Но мы приехали на домик к ним. Там был солдатик, который убирал, готовил и был на связи, его забрали тоже. Но самое основное — кто-то должен был быть постоянно на связи.

И в итоге до отпуска этим человеком стал я. Плюс ко всему, Муфаса ушел на вышестоящую должность, и старшины во взводе огневой поддержки не стало, и я параллельно исполнял его обязанности.

Последнее время уже шмурдяк ребят не отправлялся на базу, потому что элементарно было не до этого, и он весь копился на втором этаже дома. Там я раскладывал и перебирал его, что еще ребятам пригодится для работы, а что потом отправить.

Разбирал, смотрел, вспоминал ребят, которые уже либо трехсотые, либо двухсотые, потому что многих знал, с кем-то просто пересекались. Одна из комнат была заставлена гумкой… Я ранее писал, что мы не пользовались помощью волонтеров, но здесь кто-то без палева ее привез. Но она стояла, и никто к ней не прикасался, и вот я занялся ее распределением по позициям. Приезжали парни с позиций периодически и снова с тупым вопросом: «Когда ты уже на хрен уедешь в отпуск, всю очередь тормозишь?!» Приезжал и Олег с Бэтой помыться, потому что у нас была душевая кабинка и горячая вода.

Бак с тэном стоял на втором этаже, и он набирался со шланга. За набором воды постоянно нужно было следить, но честно, я постоянно забывал. И когда он переполнялся (дом частный), сквозь щели все текло с потолка в ванную. Одним словом — в этом домике я жил по кайфу.

Однажды с Бэтой и Исильдуром мы поехали к Удило. Напомню: он был на тот момент техником у расчета БПЛА «Зала». И каково было мое удивление, когда там увидел Донцера и Мобила. Это те друзья, которые поначалу были на Углегорской ТЭЦ, с которыми мы проводили занятия в ноябре. Но тут уже они были мастерами беспилотной авиации.

Мы посидели, попили чая у них, пообщались и уехали обратно. А старшим у них тот самый отмороженный корректировщик, о котором я писал вначале. Тут выясняется, что Олег получил задачу: выставиться с новой позицией на «Рапиру».

Приехали они с расчетом получить связь на позицию и так — всего по мелочи. Мы стояли на крыльце дома, и я зацепился языком с одним человеком из его расчета. Началом беседы был стандартный вопрос: «Ну, как там в России, что нового на базе, как сейчас проходит обучение?»

Этот мужик был полненький, лет тридцати семи, звали его Саня, позывного не помню, так как виделись один только раз. По ходу беседы выяснилось, что он еще и служил в тех же войсках, что и я раньше. И что в конце усилило нашу короткую дружбу — Саня жил в другом закрытом городе в сорока километрах от меня.

Они все забрали и быстро уехали. Долго искали позицию уже на окраине Бахмута и в итоге нашли. Но такая ситуация… Там, где они ездили смотреть ее, уже несколько отрядов было переплетено и жили якобы штурмы на оттяжке. Они хотели поставить орудие недалеко от них, но те им сказали: «Не хрен здесь ставить, вы нам спать будете мешать!»

Ну ладно, раз вам спать мешает шум, они взяли и сперли у них генератор, чтобы уж совсем ничего не мешало отдыхать.

А я не знаю, что будет после войны. Я привык называть вещи своими именами, это давно не Специальная военная операция. И именно не знаю, что будет с нами — с теми, кто прошел это. Прошел от начала и до конца. Про родных, которые все это прошли с нами. Про волонтеров, для которых мы стали поистине родными.

А сколько нас не вернулось и уже никогда не вернется домой…

Почему я говорю, приобщая и себя к этому списку, потому что это общая Победа будет, и она неизбежна. Потому что с ребятами я ел из одного котла, обустраивал нам жилье, шутил и смеялся. Для меня они никогда не умрут, они просто ушли в свой досрочный отпуск, не оставив адреса и телефона для связи. Да и зачем?

Мы же топогеодезисты, ученые в разных отраслях. Своего рода форум для новых знакомств, но никто не обещал вечного контакта на расстоянии. Все сложное — просто. А все остальное — только душевная боль, а физически уже не то. Не то, когда тебя уже кроют, когда ты прощаешься и вдруг с Божьей помощью выживаешь и помнишь каждую секунду.

Но каждая секунда прожитого — это память о вас, пацаны. За тех, за кого не успели еще отомстить, или сами считаем так, что не в полной мере сделали это.

И будь ты язычник или христианин, мы все равно встретимся…

И не будет жетонов…

Будем только мы…

Прошло несколько дней работы. В один из дней к нам приехали волонтеры. Мы сидели, общались, пили чай, как по связи вышел Исильдур и сказал, что по ним был прилет во время работы. Два человека триста, остальные контужены… Один трехсотый тяжелый, это и был Саня.

Группа эвакуации сразу подорвалась и помчалась. В нее тогда входили два человека: водитель Пуке и молодой медик, позывного не помню. Пуке — взрослый дяденька, невысокого роста, крепкого телосложения. Почему Пуке? По его рассказу, маленькая дочка подарила ему в командировку игрушечного паука, а слово паук не выговаривала, поэтому и Пуке.

От момента прилета до эвакуации в госпиталь Светлодарска прошло всего полчаса. Но когда Саню осматривали медики, то сказали, что все, он не жилец. А ведь он в командировке пробыл всего неделю. Они тогда работали и попали в какой-то большой укропский склад БК. Я помню тогда даже по телевидению показали. После чего в какую-то машину, и, соответственно, сразу же их начали искать. Прилетело прямо в них, на край дома, а орудие было между домом и подвалом. Саня тогда заряжал снаряд, и осколок ему прилетел точно в подмышку и в сердце.

Командира орудия откинуло метра на три, он сидел рядом с домом, и посекло осколочками. Без малого по ним прилетел 155-й калибр.

Все на тот момент дома затихли. Под вечер приехал Олег с оставшимся расчетом: помыться, постираться. И как раз таки он рассказал, как все было. Потом уже в отпуске, через жену, случайно получилось, что нашелся брат Сани. Он приехал ко мне домой, мы с ним поговорили.

Моя основная цель была рассказать ему правду, как все произошло, чтобы он рассказал его детям, чтобы они помнили подвиг и гордились отцом.

Тело Сани привезли уже позже домой, но так как тот город закрытый, я туда никак не мог попасть и попрощаться с ним. Ну а я продолжал свое нескучное пребывание на оттяжке.

Прикольно было ложиться спать… Окно у меня перед кроватью выходило в сторону Дебальцево, и ночью каждый раз работала ПВО, ракеты так красиво уходили вверх и сбивали цели, как в фильмах про армагеддон.

Приближалось 10 мая, и все больше ходило слухов о выводе наших подразделений. Мы сидели и недоумевали, как такое возможно. Как так? Все бросить, к чему так долго шли, за что тогда больше года погибали наши парни?

Мне поставили задачу — провести инвентаризацию. В новостях в «Телеграме» уже начали писать, что все, ЧВК «Вагнер» выходит, что «Ахмат» предлагает для бойцов конторы, чтобы переметнуться в их организацию на более выгодных условиях. На что совет командиров дал однозначно понять, что никто не перейдет. Тогда «Ахмат» начал делать официальные заявления, что готовы нас сменить на Бахмуте, что готовы по первому приказу выехать, но…

Появился товарищ Суровикин, который хоть немного спас ситуацию. Как там на самом деле было — никому не известно. Да и соваться в большую политику я не имею права.

Одна из бригад МО нам оголила левый фланг в районе Клещеевки. И по приказу командира отряда нужно было со всех тыловых районов, в том числе из арты, набрать людей, чтобы хоть как-то улучшить положение, дабы укропы нам не вошли в тыл и не перерезали трассу Горловка — Бахмут.

Я сижу и про себя думаю, да уж, еще под конец командировки мне не хватало в штурмы сходить.

Людей набирали, что сказать — высасывали из пальца, потому что новых с базы уже не присылали, либо сразу кидали в штурмы. И вот ребята, которых набрали с арты, приехали дозатариться, и я им максимально отдал все, что мог, из гумки.

И был один человек, он как один из командиров шел у них, у нас с ним завязался разговор. Большинство ребят с арты пошло по собственному желанию, причем молодые, которые месяц-два в командировке. Кому уже на дембель, их, по соображениям совести, не трогали. В гуманитарной помощи были иконки, по-моему, с Пресвятой Богородицей, и я их попытался максимально раздать всем, кому только можно.

Кто был неверующий, я насильно просил их взять и просто положить в левый кармашек на груди, с условием того, что она просто будет лежать и не займет много места. Таким и оказался мой собеседник, этот командир.

И каково мое было счастье, когда через полгода после всего он меня в соцсети в общих группах нашел, поблагодарил, сделал фотографию этой иконки и сказал, что до сих пор носит ее с собой и, к счастью, тогда из ребят были легкие трехсотые, но все вышли без безвозвратных потерь.

Тут приходит снова командир и говорит:

— Собирайся!

Я ему говорю:

— Что, все-таки в штурмы?

Он говорит:

— Нет, в отпуск!

Я говорю:

— Да что ты гонишь, так подкалывать нельзя.

Он говорит:

— Да правда, завтра уезжаешь…

— Не верю, покажи закрытку?

— Вот, смотри, твой позывной!

Свои чувства в тот момент описать очень сложно. Так как я все равно не верил, что настал тот момент — один уезжаю из нескольких сотен человек ВОПа…

Тут приехали корректировщики, которые тоже уходили в отпуск. Они были кашниками и сделали мне подарок из трофеев, забранных у грузинского наемника. Это был хороший триммер, как парикмахерская машинка. Только чуть меньше размером и нож небольшой в пластиковых ножнах, но очень хорошего качества.

Я начал подготовку к убытию. Всю свою экипировку, которую за девять месяцев насобирал, раздал тем, кому она нужнее, тем более толком ничего не вывезти. Я устроил праздничный ужин в честь отъезда. Поджарил курицу, правда на сковороде. Мы посидели с Пуке и медиком.

Свой телефон, в надежде, что после отпуска вернусь, я оставил Пуке. Тем более что я давал позвонить тому парнишке, которому подарил иконку, и кто-то из его домашних положил туда приличную сумму на счет. Можно сказать, отдал на общак, чтобы звонили кому надо. Ночь конечно же была почти бессонной.

На пару часов закемарил и проснулся раньше обычного. Подосвиданькался со всеми ребятами и с командиром на УАЗе «Патриот» выдвинулся куда-то на точку 60.

Мне до сих пор не верилось, что уезжаю, и я попросил заехать в магазин, купить сигарет в дорогу. Это был тот самый магазин в Светлодарске под названием «Любимый». И мы тронулись в сторону Дебальцево, но его мы проехали и на большом перекрестке повернули направо, в сторону Енакиево.

Заехали сначала в какой-то лесок, но через него выехали в детский пионерлагерь. На воротах нас встречала «фишка». Нас пропустили, но я не ожидал, что все так будет быстро. Я про прощание с командиром. Он показал, куда идти, все сдавать, потом пожали руки, и он уехал.

За несколько дней до этого я начищал свой автомат для сдачи, а когда пришел сдавать, записали просто номер. Сказали «кидай в ту кучу оружия», даже его не осматривая, а броню и каску — в другую. Потом мне показали, куда идти дальше, вдоль центральной аллеи.

Так как «птичек» на тот момент уже у противника было много, плюс космические спутники, даже там сказали передвигаться скрытно, большую часть под навесами или под деревьями.

Мы дошли до здания, где раньше располагалось спальное помещение для детей, отдыхающих в лагере. Лагерь был очень большой, даже с бассейном под открытым небом.

В животе у меня с утра ни крошки, а есть хотелось ужас как, но столовую для сотрудников уже прикрыли. Это по времени было часов, наверное, десять утра, а автобус за нами должен был приехать по темному в 23 часа. Там я увидел двоих спящих человек, один был штурмовик, а другой водитель, которые так же, как и я, собирались в отпуск. Чуть позже они проснулись, и мы познакомились.

У штурмовика был позывной «Фасад», я даже удивился, потому что позывные в конторе не повторялись. Но у нас в арте тоже был Фасад, и я даже сначала подумал, что это наш воповский. Но оказалось, что есть небольшая разница: у нашего было в позывном две буквы «С».

Штурмовика звали Толян. Высокого роста крепкий мужик, на вид лет тридцати пяти, но на самом деле ему уже было за сорок. Позже в знакомстве я узнал, что он из Нижнего Тагила. Мы решили поехать вместе, потому что обоим нужно было для начала оказаться в Екатеринбурге. Мы что-то замутили поесть, через человека, который был на этой точке, но тоже уезжал в отпуск.

Для тех, кто думает, что нас нет, пусть глубоко ошибаются. Я еще раз напомню: мы живы! Мы просто разошлись по другим подразделениям, где нас любят или не очень… Но факт остается фактом, и это очень большая сила, потому что мы не сменили направление. Мы просочились по всему фронту — от Запорожья и, край в край, до самой Белоруссии, а то и до Польши.

И будем бить врага до последнего, нас станет меньше, да, но много юнцов будут продолжать наше дело, под нашим шевроном, под нашим девизом.

Как ни крути, мы будем выгрызать победу, находясь под другим командованием, но под заветами «Первого» и «Девятого». И сколько бы они ни хотели и ни завидовали, мы никогда не прогнемся под кого-либо. Это просто маневр, военная хитрость, про которую многие забыли…

А мы просто любим свою Родину, сохраняем свою честь и отвагу и верны этому.

Мы — лучшие!

И те, кто хочет поспорить, пока еще есть время — и это время СВОих!

Ждать еще и ждать, даже не знаешь, чем себя занять. Познакомились еще с ребятами, которые охраняли лагерь, они на тот момент уже смотались в город.

Привезли пиццу и лимонадов с энергетиками и позвали нас к столу. Вы не представляете насколько вкусная и насыщенная в Енакиево пицца, я, признаться, вкуснее нигде не ел.

Фасад тогда отказался и не пошел, продолжая сидеть на лавочке, находящейся под навесом на крыльце. Как же тянулось время, не передать словами. Если скажу, что я на часы посмотрел миллион раз, наверное, не совру.

Ближе к вечеру мы по очереди пошли оформлять опись, что забираем с собой: это колющее и режущее, бронежилеты и другая экипировка, если кто-то забирал с собой, наушники, зарядники, вся фигня, короче. Прицелы и приборы ночного видения тогда ребятам не дали вывезти… Почему? Это уже не важно.

Все, что оформляли по описи, укладывалось в коробку и опечатывалось. По приезде на базу мы должны были получить наше имущество обратно. И снова ожидание. И вот наконец-то, наверное, за час до убытия приехали два автобуса. Нас, отпускников из отряда, было всего лишь пять человек. Автобусы, кстати, были только у нашего отряда. И вот мы впятером, как короли жизни, поехали в пустом транспорте. Ехали и взглядом прощались с теми просторами, городами, улицами, которые стали уже до боли знакомыми, но не родными.

Ностальгия зашкаливала, особенно то чувство, когда подкожно ощущали, что это начало конца всей истории. После Дебальцево остановились около магазина, чтобы купить кофе, справить нужду. И как же на нас смотрели рядом стоящие военные: то ли с завистью, то ли с ненавистью — непонятно.

Мы дальше тронулись в путь, все ближе и ближе к границе, которая уже являлась просто местом досмотра и пропуска граждан. Подъезжая, мы заехали в какой-то отстойник за металлическим забором, он находился, по отношению к пункту пропуска, на высоте. И уже издалека увидели, как светится указатель «Ростовская область».

Радости было столько, что прямо максимально все поджилки тряслись.

Мы приехали на точку и сидели в автобусе в ожидании, когда подтянутся остальные отряды, а их, без малого, на тот момент было около двадцати. Но было приятно видеть, как они подъезжают на «Уралах», газонах, КамАЗах, а мы в тепленьком автобусе.

В этом есть заслуга командира отряда с позывным «Дикий». О нем многие были хорошего мнения, хотя отмечали, что он по-своему строг и суров, но за своих ребят всех рвал. И сколько раз было слышно в радейку после штурма: «Без трехсотых и двухсотых наших ребят чтобы не возвращались!» Это уважение дорогого стоит.

И вот медленно начинают тянуться колонной остальные отряды. Когда все подъехали, служба безопасности начала нас досматривать, чтобы не было ничего лишнего, в том числе боекомплекта никакого.

Нас вывели из автобуса, в кромешной темноте построили в одну шеренгу и всем сказали, чтобы все содержимое рюкзаков выложить перед собой.

Мы так и сделали. Кто первый выложил, того первым и начали проверять. И вот тут снова момент, с той Библией.

Я, честно говоря, помолился. Уже подготовлены были и отговорки на тот момент, если докопаются. Основная — что она всегда путешествует со мной и что она именно из дома.

Как бы они проверили? Да никак. Потому что она уже была старая и ни чеков ничего к ней не было. Я уже с Божьей помощью был готов бороться за нее до последнего.

Для понимания читателей: все равно бы ее выбросили, и никто не стал бы церемониться, да и взята она была на пепелище дома. А мне она стала очень дорога, можно сказать, приросла к душе.

И вот очередь доходит до меня, начинают все перебирать, что у меня лежало, и берут в руки ее. Ну, думаю, главное — уверенно соврать. И каково было мое удивление, что даже не задали вопроса и положили обратно, но ладошки у меня изрядно вспотели.

Это мероприятие длилось часа полтора, наверное, пока ждали автобусы из России.

И вот они показались на горизонте. Заехали в один ряд, и из них вышло новое пополнение, которое в быстром темпе разошлось по отрядам, по тем машинам, на которых приехали мы. Кто-то успел повстречать наших ребят, которые ехали из отпуска, но на ходу и настолько быстро, как рыбки стайками в аквариуме.

И вроде бы не спали уже очень долго, но глаза так и не закрывались. Я ехал и смотрел на красоту нашей природы, и проводил сравнения. Весна, 13 мая, все зеленеет, уже тепло, как летом. Мы ехали и периодически общались. Один из наших попутчиков был мужичок, у которого жетон был с буквой «М». Он рассказывал, как начинал свой путь в конторе, где бывал, про наиболее известных командиров, когда они были обычными бойцами. Мы остановились на заправке уже на подъезде к Ростову, пошли взять себе хороший кофе и что-нибудь перекусить. Стояли относительно долго, и кто стоял уже возле автобусов, кричали тем, кто закупался: «Ну давайте быстрее! Быстрей приедем — быстрей выйдем с базы, а там хоть опейтесь своим кофе!»

Многие ребята торопились, потому что уже были куплены электронные билеты на самолеты и поезда до дому. Остановка еще была и в Краснодарском крае, но уже недолгая, автобусы ехали как будто наперегонки. Проезжая, как-то заново все пересматриваешь: сады с аккуратно посаженными саженцами груш, яблок, винограда для продажи, просто засеянные монотонные поля. Подъезжая к базе, смотришь, что изменилось там, пока автобусы тихонько спускались под мост.

А изменилось и вправду многое. Там уже стоял микроавтобус у таблички ЧВК «Вагнер» и с такими же наклейками на нем, машин стояло гражданских не счесть, тех, кто приехал встречать своих друзей и родных из командировки. От солдатского КПП дорога уже была не каменистая, а асфальтированная до самой базы. За солдатским КПП уже был сделан и наш, конторский, КПП; это помимо того, что было на базе. На нашем КПП нас тормознули, и сотрудник сначала подумал, что это едет новое пополнение на полигон, и спросил: «Никто не взял с собой телефоны?» На него все молча посмотрели, и он выдал: «А, вы из-за ленты, с приездом, парни!» И мы поехали дальше.

По приезде на базу, когда проезжали ее ворота, свои же парни нас встречали как героев, со свистами и аплодисментами. Мы сразу же составили себе план, кто где занимает очередь и кто куда дальше идет, чтобы по-быстрому пройти обходной и уехать. Высаживаемся, а внутри почти ничего не изменилось, добавился только еще ларек и несколько контейнеров. Заходим в наш барак, который был уже совмещен с другим отрядом. Заходим к куратору, на тот момент уже был другой, мужичок трехсотый, который по здоровью пока не мог ехать за ленту.

Нас тепло встретили, мы спросили: «Где можно забрать наши документы и личные вещи, которые сдавали за дверь с решеткой в штабе». К нашему удивлению, эти вещи были кучей навалены прямо в канцелярии и не подписаны. «Вот ваше все, разбирайте, ищите», — сказал куратор. И мы принялись искать, кто первый чье найдет, тот и скажет. Честно, я уже не рассчитывал найти свои документы, потому что многие ребята по прибытию их не находили, и уже даже смирился с этим, но вдруг увидел их в целостности и сохранности, единственное — не хватало СНИЛСа. Да ну и хрен с ним, главное водительское удостоверение на месте, хоть не восстанавливать, а СНИЛС восстановить пять минут дел-то.

Теперь нас ожидал новый квест — найти свои вещи в контейнере. Мы взяли с собой еще несколько ребят, потому что контейнеры были заполнены доверху. Начали сначала выгружать все, и снова к моему удивлению, моя сумка оказалось не так далеко, я прямо радовался как ребенок, но не тут-то было. Когда я ее открыл, обнаружил, что за девять месяцев все покрылось плесенью, пакет с медальоном и с обручальным кольцом, которые прятал подальше, тоже нашел, но уже без кольца. Это меня очень сильно расстроило, и я думал, как же помягче сказать жене, что его украли. В итоге взял всю свою огромную сумку и без сожаления швырнул в мусорный контейнер, с фразой: «Я нашел больше, чем потерял!»

О начале работы штаба нам должны были сообщить, поэтому все занимались своими делами, а я пошел и сел в курилке. Ничего не поменялось, так же сидели новобранцы, трехсотые и те, кто прибыл из командировки. Так же делились впечатлениями обо всем. Сбоку от курилки был небольшой спортзальчик под открытым небом, где какой-то Рэмбо тренировался, махая кулаками. Мы на него посмотрели, посмеялись, с фразой «да-а, там ему это точно сильно поможет».

И тут ко мне в курилке подходит парнишка.

— Здорова, ты меня узнаешь?

Я ему говорю:

— Братан, честно, столько лиц за все это время было, нет не узнаю, напомни?

Он говорит:

— Так мы с тобой на фильтре в августе были, там и познакомились, ты с Озерска же?

Я тут вообще офигел, что за память у человека.

Я говорю:

— Да.

Он:

— А я из Кыштыма, я после распределения в ПВО попал, вот полгода там отработал, и сейчас после отпуска приехал обратно.

Понемногу-понемногу, но я его начал вспоминать. Я стал его расспрашивать:

— Ну как там, в родных краях?

Озерск с Кыштымом находятся в пяти километрах друг от друга.

Он говорит:

— Да там все хорошо, там нет войны, все живут, как и жили.

Да, впрочем, я сам в этом и не сомневался, потому что даже в Луганске уже жили хорошо и спокойно, и только изредка туда прилетали ракеты дальнего действия.

Мы с ним пообщались, и нам дали команду идти в штаб. Мы с Фасадом примерно сориентировались по времени, посмотрели по интернету ближайшие поезда до Адлера и билеты на самолет. В первую очередь нас собрала служба безопасности в общем классе для беседы или, вернее, для инструктажа. Убедительно просили, как выйдем, сразу ехать домой, а не бухать и не прогуливать бабки в Краснодаре. Даже привели случай, не знаю правда это или нет, как какой-то дедок приехал из командировки и решил оторваться на свои миллионы. В итоге заказал двух проституток, алкоголя, так под ними в экстазе и помер, а они забрали денежки у него из сумки и ушли, а что им предъявишь, причем умер сам от остановки сердца, не пережил удовольствия. Они объяснили порядок прохождения обходного листа, куда в какие кабинеты, по очереди заходить, но сначала по одному в кабинет СБ. Там уже вопросов вообще не задавали, а жали руки и говорили спасибо за работу.

После мы встали в очередь в наградной отдел. Перед нами с Фасадом было человек пять. И они поочередно выходят из наградного, держа в руках максимум по одной государственной награде. Мы уже насторожились и немного расстроились: как так-то? Мне многого не надо, честно признаюсь, но вот хоть убей, я хотел медаль «За отвагу». Тем более все настолько было секретно, что мы стояли в полном неведении, дадут нам вообще хоть что-то или нет.

И вот дошла очередь до Фасада, я стою и жду минут пять. Он выходит, и я охренел. Там был по праву мужской набор: орден Мужества, медаль «За отвагу» и внутриведомственные две медали за отвагу и черный окопный крест. Зависти моей секундной не было предела… Почему секундной, потому что я зашел в кабинет за ним следом.

В кабинете за столами, расположенными буквой «Г», стояли двое мужчин, один со списком, другой ему помогал передавать награды, так как их было очень много на столах. Один стол с большими белыми плоскими коробочками с государственными наградами, а другой — с ведомственными и маленькими коробочками. Первый спрашивает у меня номер жетона и просит его показать. Ищет фамилию, дает список на проверку, правильно ли там все написано, после подтверждения говорит помощнику, и тот ищет нужную награду и передает. И вот он — тот долгожданный момент, когда его рука потянулась к столу с госнаградами… Я про себя думаю, ну все — «За отвагу», мне больше на хрен ничего не надо, давайте быстрее сюда, и я пошел.

Который со списком берет ее в руки, снимает белый чехол, а там орден Мужества… И тут я вообще прихренел и невольно заулыбался, радости внутри не было предела. Снова про себя, ну тут тем более мне больше ничего не надо, это еще круче, чем за отвагу, я об этом даже и мечтать не мог, так как ничего я уж такого не сделал, чтобы получить такую высокую награду.

Он дает удостоверение.

— Проверяй, правильно ли указаны личные данные?

Я говорю:

— Да!

Все кратко — без лишних слов. Расписывайся в получении. Я только собираюсь уходить, а он снова продиктовал второму что-то, и у того рука опять потянулась к столу с госнаградами. На тот момент я вообще выпал в осадок. Тут уже была не просто радость, а восторг, но во второй раз я даже не мог уже и догадываться, что там. Первый открывает, а там медаль «За отвагу»… Я чуть не прослезился, сентиментальность во мне вдруг взыграла.

Проверка удостоверения, все в порядке. Мне этих двух наград было достаточно сверх всех ожиданий, но второй мужик полез за третьей, но уже ведомственной. Маленькая коробочка открывается, а там черный окопный крест. Это аналог государственному ордену Мужества. Мне пожали руку и поблагодарили, и так было в каждом кабинете. Выходя из кабинета, я весь сиял. Парни тоже оценили мой мужской набор.

Дальше в кадры, получать свой паспорт и военник. Захожу в кадры, называю свой позывной и номер жетона. Когда называл первую букву жетона «А», у всех возникало удивление и в голосе, да и в физиономии, потому что мы уже считались мамонтами. Я решил поинтересоваться «почему?», ответ был простой: с этой буквой на момент мая 2023 года в живых и не раненых осталось всего 350 человек из 10 000 тысяч.

Там мне выдали мои документы и плюсом к ним благодарственные письма на всех членов семьи за воспитание такого сына, брата, мужа и все в этом роде. И конечно же визитку, на случай, если что-то случится в отпуске, незамедлительно звонить, любой вопрос решаем, контора своих не бросает.

Также была акция, приведи друга — и тебе бонусов к зарплате упадет 50 000 тысяч рублей за человека. Глазки загорелись. Пошли в финчасть, получать оставшуюся зарплату. Там по-быстрому заполнили бумажки, и мне выдали остатки за май, потому что за апрель уже были деньги отправлены на место выдачи в Екатеринбург. Сказали, что, когда приедем, в начале месяца сами уже там получим.

Все печати мы проставили и вышли дожидаться остальных. Обходной был как пропуск за территорию базы, в кадрах еще сдали свои жетоны. Пока сидели в курилке, все, особенно новенькие, просили посмотреть награды, и я с гордостью и радостью давал, так же, как и мне когда-то старые сотрудники.

Когда все прошли, мы вызвали такси до Краснодара, но думали, что сейчас еще долго идти до моста. Вышли за КПП базы, где стоял наш микроавтобус, который создан был с этой целью, чтобы довозить до остановки. Мы прыгнули, подождали одного трехсотого и поехали. А картина за забором была все та же. В беседке либо родственники в черных одеждах, либо получать зарплату, либо ожидало своей очереди молодое пополнение.

На тот момент у нас не было никакой грусти, только в голове звучало слово «СВОБОДЕН!». Доехали до моста, там нас уже встречало такси. На крутой черной «тойоте» армянин. Провез он нас с ветерком. Мы с Фасадом не хотели тащить с собой лишние вещи, поэтому доехали до первого пункта СДЭК около вокзала и отправили все рюкзаки, остались только борсетки. К удивлению, шмурдяка было много, но вышло недорого. Пешочком пошли на вокзал. С нами увязался парнишка. Пока мы все отправляли, я наблюдал, как он уже сбегал в ларек и три бутылки пива залпом выпил, даже я так не умею. Пришли на вокзал, а там везде одни парни, все покупают билеты.

Мы сначала хотели переодеться, чтобы ехать по гражданке, но ближайшая электричка «Ласточка» отправлялась через тридцать минут, и мы решили не идти на рынок, и так доедем. Я не хотел до прибытия домой хвастаться наградами перед женой и родителями, но не удержался и позвонил жене, она даже не знала, что нас отпустили в отпуск и мы уже сидим на вокзале.

Я на камеру показал награды, но не заметил особого восторга с ее стороны, даже прямо расстроился тогда, ведь для меня это было так дорого. Я попросил не звонить родителям, а как приеду домой — сам наберу. Мы сели в «Ласточку», и я даже проклял, что не взяли билет на обычный поезд. Шесть часов эта улитка тащилась до Адлера. Мы, пока ехали, перезнакомились с гражданскими попутчиками. У одной из женщин сын тоже был на СВО.

Проезжая мимо Лазаревского, я вспомнил про Рашида, у которого могила была здесь, но остановиться не мог, потому что спешил домой. На тот случай я взял еще за лентой адрес и номер родителей, чтобы, когда окажусь поблизости, обязательно заехать к ним и к нему. «Ласточка» прибыла прямо к аэропорту, билеты уже заранее были куплены Фасадом на семь утра. Нам оставалось просидеть еще чуть больше полночи. Мы зашли в кафе, чтобы перекусить что-нибудь и хотя бы по три рюмочки бахнуть: одну за возвращение, второй обмыть награды и третьей помянуть наших ребят, не вернувшихся оттуда…

Сидим и видим, что за соседним столиком тоже парочка сидит, обмывает свое возвращение. Но было небольшое отличие от нас: мы сидели тихо, скромно, стараясь быть какими-то незаметными, что ли, и не потому, что мы чего-то стыдились, а просто не хотели привлекать к себе особого внимания, ну и позорить честь мундира.

Пока кушали, смотрели на них и наблюдали, а им все приносили и приносили выпивку, я говорю:

— М-да-а, походу, эти товарищи не доедут.

После мы встали и пошли побродить по аэровокзалу, для меня ожидался первый в жизни полет на гражданском самолете и первое приземление не на парашюте. Конечно же, зашли в сувенирные лавки, понабрали магнитиков на память.

Я, конечно, где в новых местах бываю, стараюсь брать себе их на холодильник. Покурили и пошли в зал ожидания, там встретили еще наших ребят, поговорили с ними, повспоминали, кто где был и что видел, как всегда: «А ты этого знаешь? А ты того знаешь?» Начинали искать общие знакомства. Меня начало уже подрубать, ведь уже вторые или третьи сутки без сна почти был, а вылет только в семь утра.

Пока Фасад сидел, я, посмотрев на всех, не только на военных и на гражданских, тоже аккуратно лег на лавочку, головой ему на ноги и отключился на пару часиков. Когда встал, уже началась регистрация на рейс. Мы по-быстрому все прошли и вышли в другой зал ожидания, но и там наткнулись на этих вечно пьющих коллег.

Переглянулись, неужели они с нами летят?! Как оказалось, к сожалению, да… Места у нас были в самом хвосте самолета, около двери в туалет. Мы сели, а я все рассматривал, интересно же и немного очково.

В итоге взлетаем, я не ожидал, что самолет так быстро набирает скорость, что аж в сиденье вжимает. И за иллюминатором открывается красота Адлера и Сочи. И тут уже я второй раз в жизни увидел море.

Набрали высоту, всем разрешили отстегнуться. Лететь предстояло три с половиной часа, мы решили вздремнуть. И знаете, это закон подлости какой-то, что ли, по-другому у меня просто слов нет это назвать.

Один за другим начали шлындать в туалет, и эта дверь не переставала щелкать, как будто на земле все свои дела нельзя было сделать.

Тут стюардесса нам принесла поесть, хотя я подумал, для чего? Нам же всего три часа лететь?

Один из тех пьяных сел тоже на наш самолет, но он же наемник — денег куры не клюют — полетел бизнес-классом. Через какое-то время это тело заваливается к нам в класс и начинает гнать какую-то хрень про братство: «Да давайте их всех нахлобучим!» и так далее.

Мы его словами кое-как успокоили, у стюардессы спрашиваем:

— Давайте мы его окончательно успокоим, чтобы он уже никому не мешал лететь?

Она говорит:

— Да нет, не надо, все хорошо, он просто в первом классе всех замучил и пришел сюда!

Ну, а мы:

— Ладно, ваше право, но если что — мы предупреждали.

В наборах обеда были шоколадки, и я одну у Фасада взял, одну из своего оставил, зная, что меня будет встречать жена с сыном, хоть как-то пока что сделать им приятное, все-таки девять месяцев не виделись.

Закрываю снова глаза и только промаргиваюсь, как мимо нас пронесся другой самолет, я сначала даже не понял, что произошло, но охренел. Как поезда навстречу друг с другом проезжают, вот так же было и тут, только в воздухе. Меня адреналинчик снова подразбудил.

И вот, наконец-то, мы подлетаем к Екатеринбургу, движки отключаются, и начинается свободное пилотирование, кругами, медленно приближаясь к земле. Самолет повернулся на бок, а подо мной в окно только земля была видна и горящие леса Свердловской области. И вот посадка — тут я уже выдохнул, и снова эта гребаная мысль: «Обидно пройти всю командировку и разбиться на самолете по пути домой».

Мы подрулили к аэропорту Кольцово и ожидали команды на выход, но вдруг слышим какой-то шум, гам. А это наш «доблестный» воин ни за что, ни про что ударил по лицу кого-то из персонала аэропорта. И тут же к нам бежит та стюардесса. «Ребята, помогите — будете свидетелями, мы уже полицию вызвали!»

Мы ей отвечаем: «Когда мы вас предупреждали, что надо вовремя было его успокоить, вы не захотели, а свидетельствовать против своих мы не будем, пусть теперь полиция и разбирается».

Она, наверное, обиделась, но нас ждали родные и другие великие дела.

Вы не подумайте, что я пытаюсь как-то растянуть свой рассказ. Нет!

Я хочу, чтобы каждый из вас хоть на секундочку представил те эмоции, которые ощущали мы в тот момент, ту радость и восторг, то непонятное чувство видеть жизнь с обратной стороны, с другой стороны ленточки.

Я думал, что невозможно будет потом привыкнуть ко всему в мирной жизни, не шарахаться от каких-то громких хлопков, ударов и так далее.

Все возможно, абсолютно все, потому что только когда оказываешься в миру, выезжая из-за ленты, не хочешь вспоминать этого, и любой нормальный человек осознает, что это осталось по ту сторону.

А то, что бывает по ночам, во сне, когда называешь женские имена. Для нас они и впредь просто остались кодированными таблицами для передачи зашифрованных чисел.

На всю жизнь останется привычка смотреть под ноги, смотреть в небо, какие-то невольные резкие реакции, но это уже просто инстинкт самосохранения, который в мирной жизни еще не раз сыграет только хорошую роль.

Конечно, никому не пожелаешь испытать то, что испытал каждый из нас, но это все для чего-то нужно.

Потому что я уже не один раз встречал парней, которые поначалу были тюфяками, всего боялись, даже собственной тени, а в процессе командировки становились отличными бойцами, командирами, просто рексами штурмовиков и артиллерии.

Но, как известно, это одна сторона медали, была и другая, когда, наоборот, было много понтов, а на деле человек обосрался. Не мне судить, но факт остается фактом.

И, не преуменьшая достоинств, все мы делали одно дело — и министерские тоже.

И много их хотело вступить в наши ряды, лишь бы оказаться в достойной команде, под управлением грамотных командиров-добровольцев, которые были просто энтузиасты, творческие люди, не имевшие некоторые даже военного образования и не служившие срочку.

Но не стоит судить обо всех людях с погонами плохо. Да, были отступления на многих фронтах поначалу, а причина одна: всех опытных солдат и профессионалов, которые были натренированы и обучены, просто неразумное командование подвело к гибели в первые дни Специальной военной операции. И мы сделали свое дело, дав время во время частичной мобилизации обучить людей, и сами максимально обучали, чтобы они могли не только выполнить задачу, но и спасти свою жизнь.

И я горжусь многими ребятами из министерства, которых знаю лично и имею связь с ними, и знаю, как они продолжают выполнять задачи. Это общее дело, мы сделали многое, но многое еще предстоит сделать, и неважно, под какими знаменами.

Главное одно — это объединяющий всех нас не снимаемый красный шеврон с черепом, который является гарантом мужества и профессионализма.

И вот долгожданная встреча.

Жена аж сына бросила одного, побежала ко мне и за это получила втык. Мы вышли на парковку, сфоткались с Фасадом на память и разъехались по домам.

Все было так чудно́ вокруг, и я не понимал еще, что уже дома, впереди ждал двухнедельный отпуск, который дали в отделе кадров. Но еще предстояло съездить и получить свою последнюю зарплату, никто тогда и не думал, что она станет именно последней в «конторе».

Двадцатого мая с утра я зашел в интернет и увидел официальное обращение нашего шефа, что Бахмут наш. На этом Бахмутская мясорубка была закончена. Мне прямо было обидно, что я какую-то неделю не досидел там, чтобы отметить эту победу. Но радости было через край, что мы смогли наперекор судьбе — и кто бы нам ни мешал — взять, как ее называли, фортецию Бахмут.

Для меня он, наверное, навсегда останется именно с таким названием. Потому что мы именно брали Бахмут, где велись ожесточенные бои в горниле у дьявола. Артемовск — да, вернул свое историческое название, но при этом названии в нем царила мирная жизнь. Когда-нибудь его восстановят, как и все наши города, разрушенные режимом Зеленского. И вот тогда мы пройдемся по тем местам и покажем нашим близким, где ковалась сталь и победа русского солдата в борьбе с фашистской нечистью.

Мы созвонились с Фасадом и договорились встретиться в Екатеринбурге, чтобы получить зарплату. Когда приехали, очередь была неимоверная, тянулась на несколько десятков метров. Мы тут подумали: «Да-а… попали…», и сколько теперь в ней стоять — неизвестно.

И на наше счастье, выходит женщина и говорит: «Та-ак, кто сотрудники, проходят без очереди!» Мы тут прям выдохнули и пошли с гордостью получать свои денежки, которые за все месяцы ни разу не держали в руках. Женщина в кабинете за нас сразу все оформила, оставалось только расписаться и забрать.

Внутри стояли большие туристские чемоданы, набитые деньгами. Внутри чемоданов на каждого был оформлен сверток, с определенными суммами. Мы получили и снова разъехались по домам, но оставались на связи, так как собирались обратно тоже лететь вдвоем.

Приехав домой, на следующий день я пошел в военкомат, чтобы официально мне внесли награды в военный билет. Меня там встретили тепло, но я не пошел к военкому, а отправился к женщине (ее звали Екатерина), которая мне очень старательно помогала с оформлением документов перед конторой для устройства в Министерство обороны, куда меня не взяли. Отдал документы и ушел. На следующий день от нее звонок, и она передает трубку военкому. Тот начал понты кидать: «А почему ты ко мне не зашел, не представился, что приехал?» Ну, и прочая дичь. Я ему говорю: «А вы мне кто, чтобы я заходил к вам и представлялся?!»

Дядя что-то явно попутал. Во-первых, я не солдатик какой-то, а, во-вторых, он никаких усилий за все время не приложил, чтобы оказать мне помощь. Тут тон его сменился, и он говорит: «Ну хотя бы просто пришел и рассказал, что там, как там, что видел, где был?»

Вот почему нельзя сразу было нормально, по-человечески попросить прийти пообщаться?

Конечно, я и Екатерине тогда сделал втык за то, что она этому хрену без предупреждения трубочку передала, общаться у меня с ним вообще никакого желания не было. За все время нам помогал тогда только его заместитель и больше никто.

Я назначил время, в которое могу подъехать, он согласился. На следующий день я, как пунктуальный человек, подъехал минут на двадцать раньше назначенного времени.

Подхожу к Екатерине и говорю: «Вот, ты — свидетель, я приехал раньше — его нет».

Я дожидаюсь назначенного времени, отсчитываю еще сверх двадцать минут и ухожу, чтобы потом обид не было. Так и получилось, он так и не появился, а я просто ушел без зазрения совести.

Но не тут-то было. Через несколько недель мы лежим, спим, раннее-раннее утро. Начинает названивать телефон, смотрю — он. Я скидываю звонки, потому что хотелось спать. Потом не выдержал и поднял трубку, и слышу жалкий трусливый голос: «Привет, а не подскажешь, как попасть к вам в контору?»

Я сначала не понял, в чем дело, сказал, что узнаю и позже скину номер. Но через какое-то время звонит Екатерина и говорит: «Сегодня наведывались старшие братья…»

Я говорю: «И-и?..» Она продолжает: «И взяли его за жопу, но мы пока не знаем, что и к чему». Я, смекнув, что тут что-то нечисто, перестал брать от него трубку и заблокировал его номер, от неприятностей подальше.

Как позже выяснилось — его взяли на взятке. Еще чуть позже приехал следственный комитет и арестовал его до суда. Дали ему, если не ошибаюсь, лет восемь. Кто на чем наживался, как говорится, в период мобилизации. А у него и сын в другом городе то ли следак, то ли прокурор, и кто-то еще из близких родственников в этой сфере, и тоже в другом городе.

И, как известно, их до сих пор не сняли с должностей, а он за решеточкой подписал контракт с Министерством обороны для участия в Специальной военной операции. Я думаю — эх, хоть бы он ко мне попал, я бы его научил Родину любить!

Мы семьей поехали в гости к моим родителям в Пензу. Я, конечно, взял с собой награды, чтобы обмыть в узком семейном кругу, ну, и конечно же похвалиться, чтобы подержали в руках, на тот момент и они для меня были особой недосягаемой реликвией, к которой я всю жизнь мечтал прикоснуться.

Как-то раз мы с отцом поехали на калым. Мне дома уже становилось скучно и решил не засиживаться, а так, может, хоть копеечку заработаю. Отец тогда калымил в ритуалке, ну, и я с ним. Это было двадцать третье июня 2023 года.

Пока мы занесли гроб в церковь на отпевание, стояли и курили за изгородью храма, а я залез в «Телеграм» и не понял, что происходит. Всей бригадой мы стояли и охреневали: начался «Марш справедливости» ЧВК «Вагнер».

А у меня и номеров командиров нет, чтобы узнать достоверную информацию — что да как. Мне все задают вопрос: «Что происходит?», а я и сам не знаю на него ответа. Я не буду углубляться в этот откровенно большой и политический вопрос, но от себя, как от сотрудника, могу сказать одно: либо это сделали специально, что скорее всего, либо и правда было принято такое решение и осуждать тут некого, нас просто бросили… Мы сидели на телефонах в ожидании, что будет дальше, но ничего не происходило, и на следующий день к вечеру все завершилось.

Мне написали, что в городе сотрудники Федеральной службы безопасности начали делать обход сотрудников конторы, но я-то в Пензе. Вечером из их докладов рапортовали, что все дома и на своих местах, как позже выяснилось, что они обходили кашников только, даже пропуска на выезд из города блокировали. А из ашников я один живым вернулся.

Мы приехали снова домой, и отпуск подходил к концу. Билеты мы уже купили, послезавтра уезжать, как появилась информация, что набор на Специальную военную операцию закрыт в «конторе» и продолжается только на дальнее направление. Но я туда категорически не хотел, но стал зачем-то собирать документы. Ну, как собирать, заказать — заказал, но так и не пришел забирать.

Начали ходить слухи, что «контора» подписала контракт с Министерством обороны. И тут — внутренняя, своего рода революция, предначертанное свершилось, а куда идти и что делать дальше — неизвестно.

Мы поехали сдавать билеты. Пока ехали, я решил посмотреть реакцию, ну, а если честно, просто поржать, я позвонил тому человеку из Чебаркульской дивизии, через которого пытался устроиться в «контору».

Он мне говорит: «Скидывайте свою объективку, я посмотрю и дам знать». Я звоню снова Екатерине, она мне скидывает объективку, я пересылаю ему.

Не прошло и двух минут, а я как раз еду за рулем, перезванивает: «Когда можете приехать за отношением?»

Я спрашиваю: «На какую должность?» Отвечает: «Командир взвода управления начальника артиллерии». Я с таким легким чувством гордости, по типу — ну, вот 1:1, говорю ему: «Спасибо, не интересует».

А не интересовало лишь потому, что мы с Фасадом нашли уже в интернете непонятную на тот момент ЧВК «Редут». Об этом чуть позже.

Жена вместе с Екатериной уговорили меня пройти военно-врачебную комиссию в военкомате, пока есть такая возможность. Сколько я ни отбрыкивался, но все-таки пришлось. Я пришел в военкомат, мне вручили квиток, и я пошел.

У каждого врача достаточно было сказать, что я из ЧВК «Вагнер», только после командировки и здесь я для формальности, сразу категория годности ставилась «А».

Но я не мог так просто пройти психиатра. В таких кабинетах меня всегда тянет постебаться, потому что эти врачи сами по себе странные.

Я захожу к нему в кабинет, он начинает задавать свои глупые вопросы: где я был, что видел и так далее. Я ему конечно же сказал, что нигде не был, ничего не видел. Он продолжает задавать другие вопросы, и в один момент я ему говорю: «Все со мной нормально, ставьте «годен» и я пошел. Я только из командировки приехал из-под Бахмута».

Вы бы видели его глаза, как они расширились. Ну тут уже начались вопросы касаемо этого. Я говорю: «У меня нет времени, со мной все хорошо, сплю нормально, не спиваюсь, флешбэки тоже не ловлю, ставьте, и я погнал». Ну все, он мне поставил, и я ушел.

С собой во вторую командировку я хотел взять отца, нашего общего друга и еще одного парнишку. Но тут ступор, что делать дальше. Таким образом, закончилось прекрасное время моего нахождения на Специальной военной операции в составе ЧВК «Вагнер».

Что сказать на данный момент: какие эмоции я испытал, несмотря на то, что это война… Да самые лучшие и никогда не забываемые. Самое главное — я нашел настоящих боевых друзей и товарищей, научился мыслить по-другому. Да что там мыслить?!! Я жить научился по-другому.

Я обрел то постоянное чувство, что нужно и себя любить, и такие, как мы, на дорогах не валяемся и не ждем под заборами воинских частей, чтобы нас приняли на долгожданный контракт, как это говорят во всех частях молодым офицерам.

Самое главное, что не нужно ничего бояться поменять в своей жизни. Любая перемена чуть позже принесет свои плоды, в это нужно верить.

Наше конторское братство будет посильнее, чем братство десантное или спецназа, ни в коем случае не уменьшаю достоинств этих структур.

Я благодарен всем ребятам, с которыми мне приходилось работать и которые до сих пор появляются в моей жизни, благодаря конторе. И я бы сказал, что по всей России теперь есть друзья, но нет… Евгений Викторович смог объединить и сплотить весь здравомыслящий мир воедино. Я очень благодарен «Первому» и «Девятому» за то, что дали мне вторую жизнь и вторую профессию, которую я искренне смог полюбить.

Это было непростое время, но прекрасное, такое уже не повторится, но помнить и слагать легенды, передавая из уст в уста, будут еще многие поколения наших родных и знакомых. И это не приукрас, это правда. Мы дрались смело и решительно, таких подвигов, которые совершали бойцы на азарте и энтузиазме, на данный момент я встречал единицы, а там это было повсеместно. Каждый метр, каждый перекат, каждый взгляд ценился очень дорого и тепло, потому что мог стать последним. Для кого-то Попасная, Светлодарск, Соледар, Семигорье, Кодема, Отрадовка, Зеленополье, Курдюмовка, Андреевка, Клещеевка, Благодатное, Красная Гора и многие другие названия деревень и городов останутся только названиями населенных пунктов, а для нас — это дорога жизни.

Вы спросите: «Почему дорога жизни, ведь вы умирали?!»

А ответ прост: «Быть воином — жить вечно!!»

Слава России! Слава и вечная память «Первому» и «Девятому»!

Слава Русскому Солдату, стоявшему насмерть во имя мира на земле!

Слава бессмертной Частной военной компании «ВАГНЕР»!

О наболевшем…

История пошла не по спирали,

Не нужен Курский перелом,

Не надо, чтобы люди погибали,

Чтоб враг спокойно шел, не напролом.

Не надо было доводить до этого,

И все ссылаясь на какой-то хитрый план,

Неужели так сошла с ума планета,

Все, что воздвигла, превращает в крах.

Прости нас, Родина, что мы не в силах

Внутри себя всех гадов задушить,

И сколько их ты по земле носила,

Но как-то странно продолжают жить.

За что, война, ты забрала достойных?

Ты призови оставшихся, ведь их черед,

Которые спасут тебя от тварей непристойных,

Которые любовь внутри тебя найдут.

Прости, пустили в наши земли,

Всплыла вся трусость, обнажив несостоявшихся юнцов,

Но мы возьмем, возьмем наш День Победы,

Спасем тебя от подлецов.

Не мог я в зеркало смотреться,

Не мог остаться просто в стороне,

И разрывалось дико сердце,

Что я не в той, мне чуждой, стороне.

Не мог я видеть на экранах,

Как гибнут парни на полях,

И в городах страны той странной,

Опять с вопросом, где же я?

Я мог закрыть глаза, залиться водкой,

Обиды намотав в кулак,

Но нить из памяти проводкой,

Тянула в бой, вот как-то так.

И прежним я уже не буду,

В толпе людской я одинок,

И встав однажды ранним утром,

Сглотну воды сухой поток.

Такой как есть, вы не надейтесь,

Исправить смысла нет меня,

Не бойтесь только, не робейте,

В ответ на вас, любовь моя.

Никто из нас не станет прежним,

У каждого своя судьба,

Но будем мы хранить надежды,

И память, годы на века.

А знаете то чувство, когда уходят?

Провожает перрон навсегда,

Быть может, где-то и встреча,

Но будет не скорой она.

Те слезы мужские вовнутрь,

Вывернуть шкуру не то,

И снова на кнопку повтора,

И снова поверишь в оно.

По-разному люди уходят,

Не только мужчины всегда,

Кто-то теряет, кто-то находит,

А также уходят года…

И все это не понапрасну,

Ведь так и учимся жить,

Слезы победы, слезы отчаяния,

Перроны, вагоны, не смыть…

Работа и день напролет,

Частенько бывают и ночи,

Но цель неизменна — только вперед,

Победа в бездонные очи.

Простой игрой не назовешь,

Но интересней с каждым разом,

Пока их в пыль не перетрешь,

Не прекращается чумная та зараза.

Азарт и Божья воля с нами,

И страх, погода не помеха,

Пока нам позволяет память,

Точней прицел, ровнее веха.

Была б коробочка жива,

Рукой не дернул бы наводчик —

Огонь! И снова дым огня,

И смазан чистенький доводчик.

Огонь! И снова прямо в цель,

Смотри, вот полетели тряпки,

Старлинк и много нелюдей,

Мы знаем, будет все в порядке.

Свернулись. Ищут часто нас,

Но мы же также ищем падаль,

Схитрили, выполнив приказ,

И получилось все как надо.

Россия, сколько ты прошла,

Каких дорог ты только не видала,

Но главная одна была

И у истоков с самого начала.

Бои, невзгоды, в непогоду,

Знаменьем крестным ты оберегала нас,

Ключей святых давала воду,

И поддержала в нужный час.

Мы бережем тебя как мать родную,

Готовы встать и грудью защитить,

Красивую, могучую, младую,

Чтоб продолжала ты детей своих растить.

Понапрасну не надо слов

И печалиться вовсе не надо,

Освободим мы от вражьих оков,

Ту Отчизну, что стала отрадой.

Мы пройдем, зацепив чуть туман,

Дрожью влажной оставив на теле,

Выйдем рано, откинув обман,

Боевые друзья в самом деле.

Проложив деревянный мосток,

Очень хрупкий, но очень надежный,

Обнажив снова свой кровоток,

И залечь во степи придорожной.

Запах чистой, душистой травы,

И умыться росою рожденной,

Вновь воскресшей Великой страны,

Разойтись по домам принужденно.

Я не люблю болтовни понапрасну,

Хотя разговор поддержать люблю,

Я не люблю, когда вгоняют в краску

За жизнь нелепую мою.

Я не люблю, когда врут о правде,

Я не люблю, когда по правде врут,

И когда не знают взять где

То тепло и домашний уют.

Я люблю, когда реки топят

Зло, нужду и горечь обид,

Я не люблю, когда склоки,

Когда от матных слов ангел скорбит.

Всем и мне полюбить очень сложно,

Лицемерие видеть в лицо,

Когда кто-то врет осторожно,

Когда любят одних подлецов.

Я не люблю прощальных закатов,

Расставаний и праздности встреч,

Я не люблю окопов накаты,

Когда так сложно жизни сберечь.

Про любовь или нет эти строки,

Только мне об этом и знать,

Главное — видеть эти пороки,

И нигде никому не лизать.

Опять вести людей на смерть,

Приказ… опять невыполнимый,

Чтоб просто так с земли стереть,

Самим сознаться не под силу.

И непонятно для чего

Считать ли это преступленьем,

Кого искать, винить кого?

И снова ступор, изумленье.

Как смыть всю эту чью-то кровь?

И как смотреть на эти руки,

А кто-то не поведет и бровью,

И непонятно, от глупости или от скуки.

Пред кем очистить совесть, душу?

Ведь Бог все видит — страх в глазах,

И вылезают нечисти наружу,

И снова все настигнет крах.

Всего лишь двести лишних метров,

А фронт не превышает ста,

В округе враг змеиной лентой

Разгонит яд и будет только рад.

Как оттянуть хоть парочку мгновений,

Как достучаться до паркетных каблуков,

Ведь не оценят этих рвений,

А жизни не вернем из вражеских оков.

И в каждый штурм частица умирает

От безысходности, ничто не изменить,

Душа больная, словно свечка, тает,

И веру хрупкую ничем не подкрепить.

И снова день за днем, маршруты облетая,

Смотреть окоченевшие тела,

Которые упали, не достали…

В которых вечность уж теперь жива.

Виной тому одно лишь слово «ФАС»,

Никто не вспомнит неизвестного солдата,

Получит кто-то красненький лампас,

И не узнает слово «ПРАВДА».

У меня не семь пядей во лбу,

Да и будущего предсказать не умею,

Но, если попросят, то помогу,

Я, как всегда, за идею.

Пусть сердце болит, пусть сжигает вина,

Понимаю, что все понапрасну,

И только с открытой бутылкой вина

Становится мне все сразу ясно.

И, веки закрыв, погружаюсь во тьму,

Чтобы с мыслью собраться своею,

Чтоб не видеть мне эту всю кутерьму,

От предательства вновь холодею.

Вроде добрым и был, но куда-то ушло

Долгожданное чувство спасенья,

И вот что-то другое на меня вдруг нашло

И не видно в эмоциях рвенья.

И словно пуд соли на спину взвалив,

Тяжело мне подняться с коленей,

И со смертью, и с жизнью лучше не зли,

Проходи мимо робкою тенью.

Как в плену достают из ножен ножи,

И тыкают лезвием в шею,

Тяжело в состоянии этом прожить,

Ни уйти, ни сбежать не сумею.

И я будто тот кот — без хозяина что,

В голове и в душе нет мне места,

И смотрю с далека на горящий огонь,

И как пламя ушло в поднебесье…

Услышьте крик души, родные,

Как получилось, как понять,

Что офицеры, командиры

Забыли предназначение опять.

Привыкли жить: квартиры, тачки,

Ложиться в мягкую постель,

А тут беда и не иначе,

На Родину пришла фашистская метель.

Куда вас большинство вдруг делось?

Вы бросили товарищей своих,

И неразумные стоят в начальстве,

А адекватные герои — всех вспомним и помянем их.

Забыли, кто кует победу,

Забыли душу вы солдата,

Кругом лишь личные аспекты,

И снова страх — убили чтоб не сразу.

Куда же наша душа делась?

Да где ж мы совесть променяли,

Когда нам вкусно пилось, елось,

Когда людей мы не теряли?!

Услышь, мой офицерский род,

Кричу для тех, еще живых,

Оружие и сила, наш народ,

Вы полагайтесь, отвага ваша в них.

Не относитесь как к скоту к солдату,

Он верен вам, в окопах жить не устает,

А вы… Эх вы, одно лишь только надо,

И сердце мечется, ревет.

Забыли вы устои завещаний

И кровью писанные строки,

Мы звезды на погоны нацепили,

Забыв усталые дороги.

Прошу! не забывайте вы солдата,

Он жизнь спасет и вытащит в бою,

Ему не надо много, вам же больше надо,

Победу даст у смерти на краю!

Что осталось от героев былых времен,

Только фильмы и память о чести,

Только память родных имен,

Что творим мы, ее обесчестив.

Я такой, как и вы, солдат,

Пусть и судят меня сурово,

Но прошел я и рай, и ад,

И дожди, и снег — все не ново.

Ты мой брат, ты такой как есть,

Но ни разу меня ты не бросил,

Ты за славное слово ЧЕСТЬ!

И в пургу, и в злые морозы.

Я хочу сказать друзьям фронтовым,

Я во век, братья, вас не забуду,

И, девчули, за ваш крепкий тыл,

Буду помнить, вспоминать до смерти буду…

Что спасет жизнь бойца?

Ну время, ну война такая,

А ждешь все ближе письмеца,

Чтоб привезла сестренка, гумщица родная…

Как грубо это ни звучит,

Я б ласковей назвал, но не умею,

Она от всех болезней излечит,

Она все знает, все умеет.

А знаете, сколько видел их,

В лице и матери, сестрички,

Они готовы вновь себя отдать,

Чтоб мы не догорели словно спички.

А знаете, у них душа,

Такой вы светлой не встречали,

Она спешит, за ленточку держа,

Когда мы в грусти и в печали.

И дай им Бог,

Мечту всю нашу свершить,

Ведь мы за них, снаряды отправляем,

Они и мы, одно лишь слово жить,

За них вершины покоряем…

И снова штурм… опять накат,

Приказ один для всех: «Так надо!»

И раскаленный автомат,

И следом брошена граната.

Бежать вперед, назад нельзя,

Переведя свое дыханье,

А дальше смерть и, несмотря,

Опять выходим на заданье.

По подготовке не успели,

И «птичек» рой над головой,

Ползем все ближе, ближе к цели,

Такая жизнь у нас с тобой.

По «горизонту» максимально,

Пригнув шальное тело низко,

Прилет, но вроде бы нормально,

Летят осколки, светят искры.

Окоп… опять пошла граната,

За ней и очередь опять,

И значит, снова так нам надо,

Не повернется время вспять.

Мы — повелители мгновенья,

Вершим судьбу, свою, врага,

Мы ангелы в зеленом облаченье,

Которые не терпят зла.

Эх, широка Россия-мать,

Ее таежные просторы,

Конца и края не видать,

И реки блещут под напором.

Леса, поля и целина,

Кусочек каждый очень важен,

Для нас родная ты всегда,

И это скажет вам тут каждый.

Меняется в алмазах звезд,

И небо с русскою душою,

Кто взрослым стал, кто не дорос,

И если вдалеке от дома,

Живут одной тоскою.

В России можно увидать

Восходы солнца и закаты,

И на краю земли стоять,

Когда гремят грома раскаты.

Зачем Америка, Европа,

Ведь есть у нас Великая страна,

А там у них такая жопа,

Что знает только сатана.

А вы спите по ночам?

Мне интересно, так вот просто,

Не вскакиваете к солнечным лучам,

Что вспышкой окропляет солнце.

Окно забито, слышно ль пенье птиц?

И печка дымку в узкое оконце,

И сколько написать страниц?

Чтоб вновь увидеть доброе нам солнце.

Дом передо мной, в него бы я зашел,

Ни криков детских, не шумит стиральная машинка,

Лишь только генератор, вой,

На голове растрепана косынка.

Качели новые по-старому скрипят,

Осколок, во дворе могила,

И жители давно уже не спят,

Их нет, дымит давно кадило.

Не передам весь ужас той войны,

Поверьте мне — плохой тот мир намного лучше

И той проклятой и зловещей тишины,

Которую не пробивает солнце.

Понять, простить и отпустить —

Не в этот раз! За все ответят!

Увидят, как умеем мстить,

Им «вышка» радостью пусть светит.

Мы помним сорок пятый год,

А близится уж двадцать пятый,

Когда восстанет весь народ,

Сотрет с земли фашизм проклятый!

За каждого испросим мы

И не забудем все, что сотворили,

Мы вас достанем, выбравшись из тьмы,

И что «каналы» б нам ни говорили.

Вы встанете за каждого в ответ!

За русский мир! Кого вы порешили!

Страной фашизму скажем «нет!»,

И чтобы люди долго мирно жили!

На двоих — одно у нас имя,

Земля — на двоих лишь одна,

Что воспитала и вскормила,

И твой покой обрела.

Моли обо мне Бога, Евгений,

Я знаю ты видишь, и слышишь меня,

Ты был сыном возрожденья,

И веру не сдал, оказавшись пленя.

Примером твоим в наше время,

За святую Русь постоять,

Несем мы свое также бремя,

Никому его у нас не отнять.

Спасибо, земляк. Я, как к брату,

За веру! И дух боевой!

Никогда с нас не снимут те латы,

Православный тот крест надо мной.

Наш начальник один — лишь Всевышний,

Верю я, ты стал воином Его,

Ну а нам бы — чуть помощи выжить,

Преклонив лишь пред вами чело.

Пером и шпагой жечь сердца людей,

Насквозь, до самых недр глубоких,

Чтоб описать любых и всех мастей

Богатых, умных иль безродных.

Чтобы читал и маленький мальчишка,

Простая рифма или слог,

Чтоб небольшою была книжка,

Вся сказка ложь да в ней намек.

И чтоб рабочий в перерыве

Увидел труд свой — не забыли,

И чтоб воскресли, кто в могиле,

Что жизнь своя за други положили.

Чтоб ужаснулся всяческий чиновник,

Опомнился, с чего он поднимался,

Про тот в деревне ягодный тутовник,

И как дитем в разбойники игрался.

Чтоб донести, что все не вечно,

Что все пройдет, как с белых яблонь дым,

И лишь та память бесконечна,

Насколько пользой служишь ты живым…

Слепой захочет видеть свет,

И это будет очень много,

Глупцу и мало долгих лет,

Чтоб в разуменье приползти к порогу.

Прожить и можно во грехе,

Всю жизнь стремиться быть святыми,

Проплыть бездействия реке,

И утопить себя отныне.

А можно рыбкой тыщу накормить,

И все довольны, сыты будут,

А можно щей казан сварить,

И через час тебя уже забудут.

И сам решай, ходить ли по воде,

И чудеса творить повсюду,

Но грешен ты и ходишь по земле,

И помни, существуешь ты покуда.

Сестренка, спасибо, что спасла!

Твой образ в бой опять кидает,

Ты чья-то мать, заступница, жена,

Что наш глубокий тыл, оберегая, сохраняет.

И зной жары, и ливни бурь,

Как для меня и для тебя такой же,

Лишь для меня — свинцовых пуль,

А для тебя — мурашками по коже.

Ты проживаешь жизнь мою,

Ведь много что я не успел,

А я живу, живу в бою,

Чтоб до тебя снаряд не долетел.

Как много общего у нас,

Братьев, сестер страны Великой,

Мы также молимся о вас,

Родной сестренке многоликой…

А нам не грозит ничего.

Ведь вера одна — только в Бога,

И в бой лишь во имя Его

Идем мы с родного порога.

Не разрушали артой мы церквей,

Нарочно по ним не стреляли.

По ним корректура левей,

Чтоб твари вовнутрь не бежали.

Мы грешные, это ли в счет?

За Русь драгоценную встали,

И может, о нас кто споет,

И вспомнит какие детали.

Господь, нас Он слышит и ждет,

Ведь грешнику много не надо,

Когда снова в бой, за Россию пойдет,

За Бога, а не за награды.

Врата рая будут открыты ему,

Ведь ад на земле испытали,

И вы просто верьте, в пылу и в дыму,

Не смогли, не убили и не истоптали!

А дорога льется песней,

Фронтовая по ухабам,

Чтобы былой интересней,

Долбанем хохлам мы ФАБом.

Чтобы враг не усомнился

В силе русского бойца,

Поднасыпим им чуть «Градов»,

Так им надо, подлецам.

Нарисуем акварелью,

Стаю, сталь, и мощь «Грачей»,

Чтоб не мучились бездельем,

От рассвета до ночей.

Забыли сказки, мы напомним,

Что хотите, Буратино?

Ща мы тосочку подгоним,

Не кажись вам жизнь рутиной.

Скучно стало, вот возьмите,

Букет цветов с полей отправим,

Гиацинт, тюльпан, гвоздику,

Можно чуточку гераней.

Бойся, враг, и трепещи,

Это так, набор цветочный,

Мы о большем промолчим,

Лишь поставим многоточье…

Я так люблю жизнь,

Не каждый ее так же любит,

И то поле, которое прожил,

Меня согреет и приголубит.

Зря ругаемся мы на нее,

Она ведь и греет, и лечит,

И, конечно, возьмет свое,

Для излеченья калечит.

Когда хорошо — благодарим,

Но не повод ругать, когда плохо,

Мы сами ее и творим,

Уповая на веру и Бога.

Терпенье, и снова придет,

И сменит гнев наш на ласку,

И снова все перетрет,

И снова улыбок лишь маску.

Не надо гневить: Бог всех простит!

Поймите, дайте лишь время!

Не надо напрасно грустить,

Дерзайте, вскочите и в стремя.

Волонтерская душа,

Где ты только не бывала,

Тише едешь, то спеша,

Где чего-то всегда мало.

Ждут бойцы твоих вестей,

Руку держат, как на пульсе,

Гуманитарных новостей,

Не заглохли б в захолустье.

Брат ты наш или сестра,

Вы — герои, вас немного,

Оставайтесь навсегда,

И живите очень долго.

Вас мы ждем всегда родных,

И уставшие морщинки,

Скажут тихо: добрались,

Скоро уж пойдут снежинки.

В непогоду, в дождь и в снег,

Мы для них всегда, как дети,

Щедро очень одарив,

Вновь уедут на рассвете.

Нет таких «спасибо»-слов,

Чтоб сказать вам благодарность,

Будьте счастливы всегда,

Ну, а мы подарим радость.

Радость ту Победою зовут,

Не сдадим и не отступим,

Пусть укропы нагло врут,

Скоро всех в болотах и утопим.

Этот пост посвящается всем волонтерам нашей необъятной страны! Вы не представляете даже немного, какое важное дело делаете, в столь непростое для страны время!

Хочется выразить от всех бойцов в своем лице огромную благодарность тем, кто своим непосильным трудом, своими нервами и переживаниями нам помогает… Подчеркну, это касается каждого волонтера, у помощи нет пола, возраста! Спасибо, дорогие, за все!!!

Распространите этот пост, чтобы всем по максимуму передать спасибо, законом семи рукопожатий!!! Победа будет за нами!!! Ура, товарищи!

И все что видел, все что слышал,

Уйдет когда-нибудь во мглу,

И только даты назывных событий,

Все будут помнить, словно наяву.

И с каждым свистом праздничных салютов,

И с каждым взрывом предательских петард,

Вновь вспоминаешь ты «Грачей» полеты,

И как издалека по нам работал «Град».

Мы впереди, и это будет вечно,

И нет тут худших среди нас,

Мы победим, ведь жизни скоротечны,

А вы, живые, помните, мы защищали вас.

В тот момент я почему-то подумал, что это стихотворение стало пророческим, и зарекся на войне больше не писать стихи.

Курск, чего же ты хотел?

Когда все забирали, убегали?

И кто из вас там оказался смел?

Чтоб встать, когда по вам стреляли?

А что сейчас… Мы двигаем врага,

А говорите при укропах не бывало,

Что вскрыты все квартиры и дома,

И что на улицах грязнее стало.

А то, что мост они не перешли,

Ребята-срочники… орду сдержали,

А мы на помощь к ним пришли,

А вы вопросы об эвакуации решали.

Простите, что освободили населенный пункт,

И чтоб поспать не на земле,

кроватку вашу взяли,

Не тронув лишнего ничуть,

А вы приехали и лишь в лицо плевали.

Аптеку, магазины разбомбил укроп,

А нам воды, медикаментов не хватало,

А мы с колес вступили в бой,

А вам всегда чего-то мало…

Кто тут остался, тот поймет, простит,

И за неделю сколько жизней потеряли,

Ну, а не умный, пусть обиду лишь в душе растит,

И не поймут лишь те, кто просто убежали…

Я благодарен СВО во многом,

И, проматывая жизнь назад,

Все мчали в личных заботах,

Кто жизни рад был, кто не рад.

Разучились мечтать и влюбляться,

Узким кругом ограничив друзей,

На работу опаздывая, мчаться,

Никаких задумок, идей.

Как смогла вся страна вдруг сплотиться,

Многие вспомнили значения слов «брат», «сестра»,

Да, должно было так вдруг случиться,

Чтобы вспомнили слово «война».

Да, теряем тех, кого так любим,

Но крепчает наш дух день ото дня,

Но победа когда-то наступит,

И извергнется в ад сатана.

Мы не знали, что столько в России

Близких по идее людей,

И душою, и телом красивых,

Отцов, сыновей, дочерей, матерей.

Мы тогда разучились общаться,

Все боялись знакомиться вновь,

А минуты перестали считаться,

Когда видишь застывшую кровь.

Мы изгнали врагов и предателей

С нашей редкой, святой земли,

И на фронте уничтожаем карателей,

Что с мечом в наш дом вновь пришли.

Так вот выглядит отбор естественный,

Да, где-то мы ему помогли,

И война — это способ действенный,

Чтобы вспомнили, для чего мы нужны.

И на сколько десятилетий хватит нам,

Память будет вечно в нас жива,

И нельзя забывать уж покуда,

Будет новая память-война.

Живые голоса оттуда,

Куда дорога пока закрыта нам,

Будем насмерть биться покуда,

Час выбытия нам не дан.

Перерезав мостки здоровья,

Своей жертвой задавим змею

И вобьем осиновые колья

Прямо в грудь и на самом краю.

Не дождутся от нас пощады,

В плен не брать! И ни шагу назад!

Подавитесь своим желто-синим флагом,

Пусть запомнит нас всякий гад!

Чугунные тучи садятся раздольно,

Природа впадает чуть в сон,

Насколько же дышится вольно,

Какой же прекрасный простор.

И первый снежок, листва золотая,

Церквушка за всеми стоит,

Чуть жизнь замерла, деревня густая,

И птица уже не летит.

Пустой огород отдохнет от рассады,

Желтеющих трав безуглый откос,

И все хорошо, и все жизни рады,

Я сам в той деревне и рос.

Полет армейской мысли важен,

Еще и женщины мудрей,

Он не нормальный и отважен,

И с ходу вышибает дверь.

И мысль та долго не сдается,

Она у каждого во лбу,

Кто темечком об стену бьется,

А кто сгибается в дугу.

Глаза лишь смотрят осторожно,

И думают они умней,

Но пробивает, давит, гложет,

На волю выйти поскорей.

А пользы принесет не много,

А может быть, наоборот,

И разного бывает рода,

И лишь не входит в поворот.

И главное, ведь не уходит

Из камуфляжной головы —

Она, как приведенье, бродит,

Туды-сюды, сюды-туды.

Не так страшна с косою бабка,

Как мысль армейская сапог,

Она придет всегда украдкой,

И прям с колена, сразу в лоб.

И зомби, стоя у забора,

Подпишут заново контракт,

Лишь бы бабла срубить навалом,

Забыв про множество атак.

Мы знаем врага, и они о нас знают!

Мы с Донбасса ушли защищать свой народ,

Но они, как болячка, к нам налипают,

А у нас лишь приказ, и мы только вперед!

Пацанам нелегко, им все так же там сложно,

Но «огонь на себя» весь сумели подмять,

Чтобы там шли быстрей и пускай осторожно,

Нашу волю уже никому не отнять.

Пусть вернемся не все, но о нас будут помнить,

Будут ждать и скучать, для кого-то игра,

Пусть и наших потерь уже не восполнить,

Мы — народ-победитель! И так будет всегда.

Курская дуга, спустя десяток лет,

Аукнулась. И пусть весь мир вновь вспомнит,

Ведь здесь воевал мой дед,

И мы сильны, не надо даже спорить.

Прошли Попасную и Соледар, и Бахмут,

Названия такие нам и не придумать,

А тут днепропетровский баламут

Решил народ без предупрежденья шкурить.

Но не пройтись фашисту по родной земле!

И пусть сбиваются в лесные вновь отряды,

Не удержаться в буре на корме,

Подавятся, своего напившись яду.

А с нами Бог, и в бой нас Он ведет,

Судьба, лишь только оправданье,

Кому судьба — от кирпича умрет,

А нам не чуждо состязанье.

Поэтому, солдат, ты в бой иди!

Ни страха, а тем паче сожаленья,

И ты грызи! Врага грызи!

Чтобы смотрели стойкость духа, удивленье!

Чтоб на века спокойно детям жить,

И мы ту старость беззаботно встретим,

Ты бей врага, чтобы за наших мстить!

Но помни каждое мгновенье…

Я жив! Что может больше,

Какое чувство пробудив,

А вы, родные, будьте осторожней,

Чуть-чуть веревку сократив.

Не только я, мы все частично живы!

Окоп, блиндаж по-братски разделив,

И не дождется враг могилы,

От нас на мину наступив.

Мы живы, каково же счастье,

Пока есть связь, пока есть мы,

И даже в час ненастья

Мы живы — вы удивлены?

Назло врагу, назло еще кому-то,

Глаза болят, но мы идем вперед,

И нас туман плащом окутал,

И лед под нами не умрет.

Я решил по возможности, а точнее — по совету, делать небольшие предисловия к стихам.

Так вот, данное стихотворение написано в одном из подвалов командного пункта в населенном пункте К. 02.10.2024, в солнечное, но уже по-осеннему прохладное утро. Где снова глобаляться поставленные перед нами задачи, с целью освобождения населенного пункта Л.

Снова светлый день осенний,

Шел по счету уж какой,

И летели вновь поленья,

И прилеты, штурм порой.

От укрытья до укрытья —

Улица одна освобождена,

Частный дом опять дымится,

Солнце закрывает мгла.

Шумно очень по радейке,

Двойкой, тройкой и вперед,

Пребывая лишь в надежде,

Что укроп опять умрет.

Нам — кассетой, мы — в ответку,

Вновь сапер маршрут пробьет,

Очень часто, да, не редко,

Враг поспать нам не дает.

Выход стволки, то ли танка,

Глух иль четко слышен был,

Полетит по ним обратка,

Кто в окопе — не дожил.

Лес не видит даже птичка,

Дерево опять спасет,

Снова норка, снова нычка,

Жить спокойно не дает.

Миномет стреляет точно,

Не имея снайперский прицел,

Беглым, снова одиночным,

Чтобы встать никто не смел.

Ежедневная рутина,

К ней давно привыкли мы,

Чтобы ни одна скотина,

Не дожила бы до зимы.

А знаете, волонтерам не просто,

Да больше скажу, им тяжело,

Вскармливают нас как подростков,

А мы покидаем, опустивши чело.

Кому помогали, уже не помогут,

Кого ждали в гости, уже не придут,

А кто-то кричит о своей перемоге,

Лишь в бункер засевши, и кокса пожрут.

А у волонтеров не вычеркнуть шрамы,

И буквы не выкинешь, со всех наших слов,

Потеря, опять ноют раны,

И только известия склонивших голов.

Но вы не печальтесь, родные, мы живы,

Наяву, в сердцах и горящей душой,

Мы просто немного героями были,

Навеки останемся рядом с тобой.

Хотелось бы обычной тишины,

Закрыть бы монастырские ворота,

Из мира подлости и тьмы

Уйти от шумного народа.

И сесть у каменной стены,

Свой взгляд направив прямо к Богу,

Не видеть бесов, сатаны,

И подойти к знакомому порогу.

Там, где погода радует всегда,

Что в зной, что в ливни, иль метель,

Навек забуду города,

И городскую канитель.

Оставлю войны за порогом,

Мирскую жизнь, и тихо помолюсь,

Вернусь живым и снова слава Богу,

И весь в природе растворюсь.

Это стихотворение было написано мною сегодня, 15 октября 2024 года, в 5:00 утра.

Я сидел на дежурстве и думал… Когда-то я хотел написать рассказ про себя с самого начала своей жизни, и, сколько бы раз за него ни садился, руки потом опускались. И сейчас я решил все сделать кратко, но, как оказалось, вся моя жизнь, я беру именно карьерную ее составляющую, уместилась всего лишь в 16 четверостиший. Если кто-то спросит меня про нее, мне и ответить больше нечего. Так что как-то так…

Я родился в городе не малом,

Переехал рано я в село,

Садик старый захудалый,

Шел пешочком все равно.

Шли года, пора уж в школу,

Садик — выпускной у нас,

Но свернул я на дороге

И пошел в кадетский класс.

Казачком я был недолго,

Года этак, может, три,

Перевелся в обученье

МЧС, вот на, смотри.

Снова годики промчались,

Выбор — класс уже восьмой,

Ну, а тут уж фильм «Кадетство» —

Очевиден выбор мой.

Поступил я в Тверь учиться,

Там полгода оттрубил,

Дальше путь мой на Ульяновск,

Там его и завершил.

Был суворовец! Гвардеец!!

По-десантному зажил,

Но министр обороны

Взял и вузы запретил.

Не теряя годы службы,

В ВВ решил я поступать,

Те пять лет промчались быстро,

Надо дальше выбирать.

Округ — снова направляют,

Пару лет — прошел Саров,

Ну, а пару не хватает,

Перевелся в «Г» Озерск.

Урал — природа загляденье,

Остаться навсегда решил,

Снова служба, вдохновенье.

Год защиты наступил.

Окончание контракта,

СВО стучится в дом,

И решил я тут, ребята,

Дернуть прямо за кордон.

Но не просто убегая,

Родину спешил спасать,

Полстраны вдруг огибая,

Я нашел в конторе страсть.

«Вагнер» закрепил то чувство —

Не паркетный офицер,

Вот пора опять на службу,

Но мозгом так и не созрел.

Вдруг закончилась контора,

И куда опять идти?

Вот собрались мелкой сворой,

Дальше вместе поползли.

В добровольцы набирают,

Выбор был не так велик,

И пошли сплоченной стаей,

Чтоб никто душою не поник.

Там три месяца контракта,

Родина опять зовет,

Подписался я обратно,

Вроде как бы и на год.

Снова встретили войска,

Что мечтал — свершилось тут же,

«Слава, — крикну, — ВДВ!»

Октябрь, осень, я — под Суджей.

Это стихотворение снова написано на дежурстве 18 октября, в день рождения моего любимого сына и моей любимой сестры. ♥ ♥ ♥ И чтобы они сейчас дома спокойно спали и воплощали свои мечты, мы здесь, но завтра снова задача. Любимовка.

Осенняя морозная ночь,

В подвале сидим, кто-то в окопах.

О доме уж думать совсем всем невмочь,

Натянуты жилы как стропы.

А сколько еще предстоит нам пройти,

И думы о пройденном проще,

И нет уж другого пути,

Нельзя отпускать эти вожжи.

Очередная осень, за ней зима,

Но все же не становится легче.

И наша земля, и наша война,

И рядом со мной ты, мой Стечкин.

И рядом со мной, во сне, наяву,

Кто так близок, пусть далеко вы.

Те, кто на земле, и те, кто в раю,

Но не стереть наши нравы.

И снова задача, и рано идти,

Но знаю, без нас не случится.

И снова считаешь, проносятся дни,

Ведь все должно получиться.

Мы быстро спешились в село:

Кругом разбитые корыта,

И как-то так уж нам свезло,

Что рядом дом и дверь открыта.

В окне встречает пулеметчик

И, слава богу, — это наш!

Мы резко, быстро забегаем —

Минуты времени не дашь!

Но надо дальше продвигаться…

От дома к дому — и в кусты,

И дальше — наши вновь встречают,

Сидят уж сутки там они.

Пройти с трудом лишь удается:

Артою кроют, ФиПиВи летят,

Но русский воин не сдается

И все вперед, нельзя назад!

Пройти посадку, через поле,

Везде «открытка» и бегом,

Эх, дали б нам немного воли,

Но кружат «коршуны» кругом.

И снова — улица, дворы, дома,

Увидев нас, махнут рукою —

Бежим… Стрельба и кутерьма,

Дожить бы день теперь с тобою.

Мы забегаем в первый же подвал,

Штурма-ребята — близкие соседи,

И начинается аврал —

Попали в заточенья сети.

Раскрыты птичкой, снова бьет арта,

И ФиПиВи влетает очень метко,

И каждый думал, что уже хана,

Подвал казался хилой «веткой».

Прямое попаданье в дверь —

Нельзя здесь больше оставаться,

Прилет и полминуты есть,

Чтоб убежать и дальше разбираться.

Сидим… А «разбирают» тот подвал,

Походу переход наш не спалила,

Но бьет все ближе, вот нахал!

А ФиПиВишка в крышу угодила.

Открылась дверь: над нами все горит!

И дым в подвал уж проникает,

Команда: «Ждать нельзя — бежим!»

И только пятки лишь сверкают.

Стемнело. Все вокруг в огне,

Неразличимы с птички сигнатуры,

Мы для того, чтоб «СТОП» сказать войне!

И не искать уж боле героической натуры.

Мои стихи пессимистичны,

Все о войне да о войне,

А радости немного надо:

Лишь оказаться в родимой стороне.

Глаза открыл — уже прекрасно,

Сделал шаг — и так пойдет,

Значит, все не понапрасну,

Значит, бьет и все ключом.

День прожил — уже нормально,

Поработал, ел и пил,

Не воспринимайте все буквально,

Никого и не убил (вру)…

Солнце светит в небе чистом,

Гром гремит сквозь белый день,

Улыбка радугой лучистой,

Улыбаться ей не лень.

Снова осень золотая,

Лист упавший под ногой,

Не видать конца и края,

Век прожившего с собой.

И в праведных боях у жизни на краю,

Гордясь шевроном, не скрывая,

Оставил жизнь боец свою,

За слово «русский», побеждая.

И как же враг боялся черепа,

Ведь с ним могло случиться то же,

Но не проиграна игра,

Война лишь стала чуть моложе.

Прет «Вагнер» — не остановить!

И снова музыка окопная играет,

И снова кровь врага пролить,

Свою на землю, каплей растворяя.

Мы не исчезнем, и вовек

Слагайте в памяти легенды —

Насколько русский человек

Бежал вперед мерцающей кометой.

На БМД влетают сквозь туман,

Штурмов-десантников с коней стальных бросая,

И это жизнь и смерть, но не обман,

Своей броней Россию прикрывая.

Дугою Курской мы вовлечены,

Виток истории так краток, неизбежен,

И чтобы тельникам не дать увидеть тьмы,

И каждый шаг наш быстр, неизбежен.

Коней стальных чуть птицы облетят,

И РЭБ надежный не всегда спасает,

В огонь и в воду, в пекло залетят,

Как свечи восковые догорают.

Мы снова выбьем желочь из врага,

За ВДВ! И ярость наполняет,

Мы победим и встретимся тогда,

Свободу Русской правдой осеняя!

Поросячий визг повсюду:

120-й прилетел в сарай.

Ты беги, хохол, покуда,

Не попасть тебе уж в рай.

Ты беги и проклинай

Пана Зелю своего,

Ведь закрыл ворота в рай,

Это хуже для него.

Для него ты — удобренье,

Побратим не вытащит тебя,

Ведь у орков наступленье,

А тебя лишь ждет земля.

Ждет — так даже неглубинно,

А поверх, сожрут тебя.

И твои же побратимы —

Называются свинья.

Ты беги, беги покуда,

Ручки есть и чем бежать,

Вспомни ты конец Иуды,

Может, хуже станешь спать.

С нами Бог, а значит, правда!

Слов не знаешь ты таких,

Получи пакет же «Града»,

Свою правду схоронив.

А сколько же сплелось тут судеб,

Профессий, воинства родов,

Их никто уж не забудет,

Смертельных яростных оков.

Играл ли кто на инструментах,

В бою ведь все за одного

И сколько было тут моментов,

И все из разных округов.

И музыку одну и ту же,

И фильмы все смотрели разом,

И пояса стянув потуже,

Все били ту фашистскую заразу.

И времени на споры нету —

Лишь побыстрей решить задачу,

И на удачу вверх монету,

А упадет — вернемся, не иначе.

Великой яростью врага

Назло мы выиграем бой,

И будут помнить до конца

Победу в день, где мы с тобой.

Как лед по рекам, тихий бег

Тайгою, тайну в глубине храня,

И так же русский человек

Выходит с боем из огня.

Уральских гор старинных, непреклонных,

Ручьи, ледник к подножью спустит,

Чужие мысли ветром унесенных,

Лишь по простору рукою нежною отпустит.

В озерах — глубина веков,

Кипящая лавина вновь напомнит

Про память здешних стариков,

Волною берега омоет.

Ладонью ель постель постелит,

Укроет хвоей, принеся подушку,

И каменистый отчий берег,

Пахнет родимою отдушкой.

И свежесть теплоты природы,

И воедино с лесным зверем,

Не нужно нам другой породы,

И мы всегда за то, что любим, верим.

Я роюсь в себе все чаще,

Такой вот просто перелом,

В глуши копаюсь, непроглядной чаще,

Иду, сшибая ветки, напролом.

Я помню робкого мальчишку,

К знакомству вовсе не готового,

Не любившего читать и книжки,

Сбегавшего из дома во дворы.

Чуть позже вспоминаю юность,

Она прошла, но как-то незаметно,

И появилась чутка грубость,

Ее оставил на заметке.

И вот я думал — стал мужчиной,

Я думал — понимал людские судьбы,

Но только с первою морщиной

Я осознал, что больше так не будет.

Жизнь перевернула после,

В бою, отчасти, закалила,

И снова доброта вернулась,

И красками по-новому забила.

По-детски вспомнил доброту,

По юности я вспомнил злобу,

И с добротою злою я к врагу,

Спешу громить его окопы.

Слиянье каждый может в себе видеть,

Не нужно многого скрывать,

Ты сам решаешь: любить иль ненавидеть,

Но самое тяжелое по жизни — ждать.

ПЦР-тест — это метод полимеразной цепной реакции, который позволяет выявить у человека различные инфекционные и наследственные заболевания.

Задворки, глушь.