Весной 1545 г. великий князь Иван IV Васильевич, будущий царь Грозный, принял решение о начале наступательной войны против Казанского ханства. В апреле по волжской воде к Казани отправилась «лёгкая» рать князя С. И. Микулинского. Разбив татарский флот, Микулинский внезапно явился под Казань, повоевал окрестности ханской столицы и с победой вернулся в Москву. «Разведка боем», предпринятая русской стороной, прошла успешно, и теперь можно было начинать серьёзную планомерную атаку на казанские земли. Венчание Ивана IV в январе 1547 г. на царство возлагало ни него особою миссию по борьбе с врагами православной веры. Отныне царь лично принимал участие в масштабных боевых экспедициях на Среднюю Волгу. Два зимних царских похода — 1547/40 и 1549/50 гг — окончились неудачей, отчасти из-за скверных погодных условий, отчасти из-за упорного сопротивления защитников Казани. В мае 1551 г. при устье реки Свияги, вблизи Казани, была основана крепость Ивангород Свияжский, или Свияжск. Она стала опорной базой для русских войск, готовившихся к очередному, третьему по счёту, походу на Казань. Судьба ханства, на протяжении многих десятилетий худо-бедно сопротивлявшегося давлению со стороны Москвы, должна была решиться в следующем, 1552 году.

Воскресным днем 3 июля 1552 г. царь Иван велел воеводам седлать лошадей. «А на Резань и на Мещеру отпустил государь Большой полк да Передовой да Правую руку», — такими словами официальный летописец передал царский приказ о начале нового похода на Казань[1].

Отдав распоряжение своим военачальникам, Иван IV проследовал в Успенский собор Московского Кремля. Под сводами главного храма Русского царства молодой государь пал на колени перед Донской иконой Божией Матери, в далеком 1380-м оберегавшей на Куликовом поле воинство его предка, князя Дмитрия Донского. Обливаясь слезами, царь Иван молил Богородицу, Всевышнего и всех святых о победа над грозным противником[2].

Возвышенный рассказ летописца о царской молитве едва ли следует считать простым измышлением придворного льстеца, фигурой речи, литературным этикетом. За этим описанием кроется куда более с серьезный комплекс человеческих переживаний. Дважды потерпев неудачи под Казанью, богобоязненный Иван IV должен был всерьёз опасаться за судьбу очередной боевой экспедиции. Думается, что слезы царя были искренними. Иван ещё не знал наверняка, что, послав свои войска на восток, на сей раз он подписал Казани смертный приговор — поход завершится победой русского оружия.

К третьему Казанскому походу в Москве готовились загодя. Несколькими месяцами ранее, в апреле 1552 г. Иван IV держал военный совет с членами Боярской думы и наиболее опытными воеводами. Скупые строки царской летописи косвенно свидетельствуют, что планирование предстоящей кампании против Казанского ханства отличалось особой тщательностью и невиданным прежде размахом.

«И умыслил государь отпустили на свое дело и земское в судех рать, да и наряд большеи, да и запасы свои царьские и всего воиска; а самому государю, как приспеет время, итти Полем. И людем велел збиратися на Коломну, на Коширу дальним городом Новугороду Великому и иным городом, а Московским городом велел збиратися в Муром»[3].

Итак, выступить на войну с Казанью должна быта дворянская конница со всей России. В пути ее сопровождали стрельцы, казаки, артиллеристы и многочисленный небоевой элемент, или «полукомбатанты»: кошевые, обозные, посошный люд.

Сколько всего ратников собралось под знамёнами русского царя, отправившегося в, быть может, самое важное (и уж точно самое славное) военное предприятие своей жизни? Казалось бы, поиск ответа не составляет особого труда. Действительно: открыв едва ли не любое научное, справочное или популярное издание, так или иначе затрагивающее события «Казанского взятия» 1552 г., пытливый читатель скорее всего увидит одну-единственную цифру — 150.000 человек.

Прежде чем завести разговор о происхождении этих сведений, необходимо задаться вопросом об элементарной реалистичности подобных числовых данных. Иными словами, могло ли Русское государство в середине XVI в. располагать столь крупным оперативным соединением на отдельно взятом «театре военных действий»?

^{Рис. 1. Моление царя Ивана IV накануне Казанского похода 1552 г. Царственная книга Лицевого летописного свода, 1560–70-е гг. (ГИМ. Син. № 149. Л. 459)}

Многочисленные сообщения нарративных (иначе — повествовательных) источников о великом многолюдстве армий московских государей в наши дни подвергаются серьезной критике со стороны историков-профессионалов. Русские летописцы, сочинители воинских повестей, посещавшие Москву иностранные дипломаты и торговцы — все они, по обыкновению того времени, склонны были преувеличивать размеры как русского, так и татарского, литовского, да и любого другого войска. Не заботясь о точности сообщаемой ими «военной цифири», средневековые по своему сознанию книжники ловко оперировали гигантскими числами, способными произвести впечатление на потенциального читателя. Раздутые порой до абсурда, такие числа должны были вызывать у современников библейские, поистине апокалиптические ассоциации то с «адовым воинством», то с исходом евреев из Египта, то со штурмом Иерусалима римскими легионами, то с другими, менее известными, событиями древней истории.

Современные исследователи, занятые разработкой проблем русской военной истории «классического» московского периода, по большей части скептически относятся к известиям о «тьмочисленности» царских армий. Ведь гораздо более точные (хотя, разумеется, далеко не идеальные в своей полноте) сведения о численности войск содержатся в официальной актовой документации[4]. Разрядные дьяки, осуществлявшие учёт явившихся на ратную службу дворян и их «боевых холопов», менее всего были заинтересованы в существенном искажении действительности. Ведь от точности сообщённых ими сведений зависал и размер денежного и хлебного довольствия полков, и планирование военных действий, и, ни много ни мало, успех предстоящей кампании.

Перед началом любого сколь-нибудь крупного похода в стенах Разрядного приказа составлялись росписи воевод «по полком»; впоследствии эти документы оседали на страницах официальных и частных разрядных книг. По большей части они не сообщают каких-либо сведений о числе собранных в поход вооружённых сил. Исключения составляют случаи, когда помимо воевод — непосредственных руководителей тактических соединений — в разрядах оказывался поимённо расписан младший и средний командный состав армии: сотенные, стрелецкие и казацкие головы. Тогда у историков появляется шанс произвести подсчёты, хотя бы и самые приблизительные, основанные на не вполне ещё точном знании о структуре и тактическом делении московского войска но всё же дающие некоторое общее представление о размерах воинских соединений[5].

^{Рис. 2. Доктор исторических наук Д. Н. Альшиц (1919–2012) с рукописью эрмитажного списка Разрядной книги 1475–1605 гг. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки, г. Санкт-Петербург. Кадр из фильма «Архивные тайны Грозного царя» (2008 г.)}

Существует и другой тип источников, также вышедших из под пера дьяков Разрядного приказа: учётные документы, сообщающие списочный состав армий, принявших участие в отдельных боевых предприятиях. Это чудом сохранившиеся памятники: Книга Полоцкого похода (1562/63)[6], черновая роспись «берегового войска» князя М. И. Воротынского незадолго до битвы с крымскими татарами у Молодей (1572)[7], а также росписи Государева похода в Ливонию (1577)[8] и русской армии на литовско-ливонской «украйне» (1578/79)[9]. Анализ этих документов показывает, что в случаях, когда обстоятельства требовали от военной машины Московского царства наибольшего напряжения, русский царь мог выставить в поле от 25.000 до 50.000 «сабель» и «пищалей» без учета небоевого сопровождения[10].

По масштабу, степени мобилизации военного ресурса Казанский поход 1552 г. вполне может быть сравним с Полоцким походом 1562/3 г.: в обеих кампаниях, насколько позволяют судить источники, участвовало дворянское ополчение одних и тех же «служилых городов». Возможно, в Полоцкую кампанию Ивану Грозному удалось собрать даже несколько более многолюдное воинство, чем то было под Казанью. К моменту «Полоцкого взятия» на качестве комплектации русской армии должны были сказаться реформы второй половины 1550-х гг. (например: «Уложение о службе» 1556 г.), сокращение числа не явившихся на службу «нетчиков»[11], рост численности стрельцов и включение в общевойсковой состав отрядов татар, чувашей и марийцев. По различным подсчётам исследователей, в Полоцкой экспедиции приняли участие от примерно, 45 до 50 тысяч вооружённых воинов[12].

Словом, рассылая по городам грамоты о начале похода на Казань весной 1552 г., Иван IV и члены «Избранной рады» могли надеяться, самое лучшее, на 45.000–50.000 конного и пешего войска. Даже если прибавить к этому «боевому ядру» невооружённую обозную обслугу, крестьян-посошан, то максимальное, «потолочное» значение не будет превышать 70.000 человек[13].

Следовательно, при всей их неточности, ретроспективный подсчёты численности русской армии в Казанской кампании 1552 г., выполненный на основе делепроизводственной документации Разрядного приказа, однозначно свидетель-отдуют о совершенной нереальности озвученной выше цифры в 150.000 ратных людей.

Между тем, как уже было сказано, это фантастически большое для раннего Нового времени число выставленных в поле «комбатантов» фигурирует в подавляющем большинстве исторических изданий с начала XIX в. и вплоть до современности.

Где же источник этих сведений, проникших в научные издания самого разного уровня: от классических трудов С. М. Соловьева до нынешних школьных учебников, от обобщающих книг по истории Казанского ханства до популярных биографий Ивана Грозного, от работ по военному искусству до университетских лекционных курсов? Этот, казалось бы, естественный вопрос доселе практически не возникал у историков. И в академических изданиях, и в справочной литературе слова о 150-тысячном войске царя Ивана IV почти никогда не сопровождаются обыкновенной в таких случаях научной ссылкой. Исключительно редко сообщается, что искомую информацию содержит восьмой том «Истории государства Российского» великого русского историка И. М. Карамзина.

Знаменитая карамзинская «История…» увидела свет в 1818 г. Помимо впоследствии опубликованных и ставших широко известными аутентичных исторических источников, Карамзин при создании своего труда пользовался немалым числом поздних — относительно описываемых в них событий — компилятивных сочинений. В одном-то из них придворный историограф и почерпнул интересующую нас информацию.

«Только в одном Морозовском летописце графа Толстого нашел я сие число Иоаннова войска. Там сказано: "И приказал государь бояром своим, князю Петру Ивановичу Шуйскому да князю Михаилу Ивановичу Воротынскому, со всеми розрядными дьяки сочести свое воинство, и сочтоша во всех полках, конных и пеших, сто пятьдесят тысяч"»[14].

Упомянутый Карамзиным Морозовский летописец (названный так в честь владельцев кодекса, московских купцов Ивана и Михаила Федоровичей Морозовых[15]) хорошо известен исследователям и в настоящее время хранится в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки в Санкт-Петербурге[16]. Карамзин ошибочно датировал его XVII, а его младшие современники, гениальные археографы П. М. Строев и К. Ф. Калайдович — началом XVIII столетия[17]. Однако анализ филиграней (водяных знаков бумаги, позволяющих установить время написания рукописной книги) свидетельствует, что он был создан в 1750–60-е гг.[18] Поразительно, как отсутствие специальных знаний у учёных мужей начала XIX в. позволило Карамзину счесть древним памятник, написанный всего лишь пятьюдесятью годами ранее, за считанные годы до его рождения.

^{Рис. 3. «И сочтоша во всех полках конных и пеших 150 тысяч». Повесть о «Казанском взятии». Морозовский летописец 1750–1760а гг. (РНБ. FIV.228. Л. 61)}

Красочный и весьма пространный рассказ Морозовского летописца о взятии Казани, столь привлекший к себе внимание Карамзина[19], вовсе не оригинален. Он представляет собой особую воинскую повеять, в основу которой положен текст «Последования древним»[20] (историко-литературного сочинения третьей четверти XVI в.), с дополнением по другим источникам.

^{Рис. 4. Подсчёт воинов Дмитрия Донского. Киприановская редакция «Сказания о Мамаевом побоище». Остермановский II том Лицевого летописного свода, 1560-1570-е гг. (БАН. 31.7.30-2. Л. 66 об.).}

Разыскания, проведённые автором этих строк в рукописных хранилищах двух российских столиц, помогли выявить шесть списков Повести о «Казанском взятии», читающейся в Морозовском летописце. Тексты этих списков имеют серьезные разночтения и принадлежат к четырем редакциям одного произведения. Редакция Морозовского летописца, созданная в правление императрицы Елизаветы Петровны — одна из позднейших. Наиболее ранняя Первоначальная редакция представлена двумя списками середины — третьей четверти XVII в.: Беляевским и Погодинским (названными так по месту их хранения)[21]. Создание же Первоначальной редакции Повести о «Казанском взятии» следует отнести к ещё более раннему времени — второй четверти XVII столетия, или годам правления первого царя из династии Романовых, Михаила Федоровича[22].

При сличении списков Повести между собой становится очевидным, что интересующее нас чтение Морозовского летописца («конных и пеших сто пятьдесят тысяч») дефектно. Во всех других рукописях с текстом этого произведения, в том числе в двух списках Первоначальной редакции, приводятся иные данные о численности пришедших под Казань русских ратников: «и сочтоша войска во всех полках конных и пеших воинства 290.000»[23].

Конечно, изначальное показание Повести — 290.000 воинов — ещё более невероятно, чем привычный нам вариант Морозовской летописи. Сугубо литературное происхождение этого известия, увидевшего свет не менее чем через семь десятилетий после взятия Казани, не вызывает сомнений. Скорее всего, оно появилось под влиянием другого памятника воинской литературы Древней Руси — Киприановской редакции «Сказания о Мамаевом побоище» (XVI в.), в части, сообщающей об исчислении рати Дмитрия Донского после его перехода через реку Оку:

«Сказание о Мамаевом побоище»[24] 

И прешедшу всему воиньству его чрез Оку реку в день недельный, и назаутрие в понеделник сам перевезеся. <…> И повеле счести силу свою, колико их есть, и бяше их вящше (более. — Н. Б.) двоюсот тысящ.

Повесть о «Казанском взятии»[25]

И тако государь приказал бояром своим князю Петру Ивановичю Шуйскому да князю Михаилу Ивановичю Воротынскому со всеми рвзрядными дьяки, и сочтоша войска со всех полкех конных и пеших воинства 290.000. И повеле государь со всеми силами возитца на Луговую сторону.

^{Рис. 5. «И сочтоша войска во всех полкех конных и пеших воинства 290.000». Повесть о «Казанском взятии». Беляевский летописец, список 3-й четверти XVII в. (РГБ. Ф. 29. № 4» Л» 92 об.)}

«Сказание о Мамаевом побоище» — одно из популярнейших литературных сочинений допетровской России. Оно сохранилось в сотнях рукописных списков XV–XIX вв. и, разумеется, было хорошо знакомо образованным книжникам. Заимствование и переработка процитированного выше фрагмента составителем Первоначальной редакции Повести о «Казанском взятии» представляются весьма вероятными ещё и потому, что в официальном книжном дискурсе Московской Руси два военных предприятия — Куликовская битва 1380 г. и Казанский поход 1552 г. — были очень тесно переплетены. Другими словами, казанские деяния Ивана Грозного зачастую соотносились с ратными трудами Дмитрия Донского[26]. Имя князя Дмитрия упомянуто в оригинальной, собственно «авторской», части Повести о «Казанском взятии»[27]. Стало быть, автор Повести прекрасно знал о связи литературных образов двух русских правителей. Перефразировав фрагмент «Сказания…», он всего лишь в очередной раз подчеркнул известную ему и понятную его начитанному окружению историческую параллель.

Мы вынуждены констатировать: уникальное известие о 150-тысячном войске, будто бы находившемся в распоряжении Ивана IV под стенами Казани, является опиской или сознательной редакторской правкой создателя Морозовского летописца, анонимного книжника третьей четверти XVIII в.

В ошибке, рожденной под пером редактора времени императрицы Елизаветы Петровны, нет ничего странного. Дело в том, что в допетровской Руси числа передавались на письме буквами древнерусского алфавита. Так, число 290.000 (/СЧ) при нечётком написании вполне могло быть принято за 150.000 (/РН). Мы не знаем, какая именно рукопись находилась под рукой «списателя» Морозовского летописца. Можно лишь предположить, что рукопись эта была далеко не лучшего качества. Свидетельство тому — огромное количество ошибок, содержащееся в тексте этого летописного памятника: его создатель «располагал не вполне исправными списками компилируемых произведений либо подчас не разбирал их текст»[28]. Повесть о «Казанском взятии» в Морозовском летописце буквально наполнена разного рода неточностями: сражение на Арском поле ошибочно датировано 22 августа (КВ), а не 2-м (В), название большой пушки «Кольцо» передано как «Конца», а имя знаменитого князя Курбского как «Супрской»…

Помимо банальной ошибки переписчика, нельзя исключить и иной вариант. Составитель Морозовского летописца не просто копировал имеющиеся у него под рукой источники — порой он творчески обрабатывал их, дополняя и редактируя по своему усмотрению. Если мы обратимся к истории бытования числа 150.000 в исторические сочинениях древней русской традиции, то увидим, что оно пользовалось особенной популярностью. В случаях, когда следовало подчеркнуть многолюдность того или иного войска, русские книжники — будь то летописцы, приказные дельцы или царские дипломаты а охотно прибегали к этому литературному тропу. Повесть о битве на Куликовом поле, «Казанская история», Псковская III летопись, Московский летописец, заметки об опричнине, речи послов Дмитрия Герасимова и Федора Троекурова — вот неполный список текстов XV–XVII вв., в которых читаются нарочито преувеличенные известия о 150-тысячной силе русской либо татарской армий[29]. Разумеется, за такими сообщениями не стоит ничего кроме гиперболы, литературного оборота. Ведь для средневекового автора было важно не сообщить своему читателю достоверные числовые данные, а лишь передать масштаб произошедших событий.

Русские книжники не были одиноки ни в стремлении преумножить на письме размеры воинских контингентов, ни в желании придать им полуторасоттысячное значение. Этим же числом с легкостью оперировали ещё античные историки: от Полибия, Диодора и Страбона до Патеркула, Кассия и Евагрия[30]. Не отставали от них и средневековые хронисты — будь то Зосим или Прокопий, Фредегар или Раймунд, Барбаро или Реннер[31]. Весьма показательным является пример покорителя ацтеков Эрнана Кортеса — не только грозного конкистадора, но и талантливого писателя. В двух реляциях императору Карлу V (1520, 1522 г.) Кортес четыре раза сообщает о 150.000 индейцев: дважды о вражеских и дважды — о союзных ему туземных войсках (в одном месте он для пущего правдоподобия уточняет свои данные: «более 149.000»)[32]. Надо ли говорить, что числовые выкладки Кортеса — не более чем дань литературной традиции?[33] И могут ли возникнуть какие-то сомнения в сугубо «книжном» происхождении подобных им известий других нарративов минувших эпох?.. Ответ, думается, очевиден.

Теперь вернемся к показанию Морозовского летописца и скажем несколько слов о его судьбе. Приведённое Н. М. Карамзиным известие этого памятника о 150-тысячном «Иоанновом войске» было признано и безропотно усвоено позднейшими историками. Тому способствовал так авторитет великого русского историографа, так и весьма реалистичные (в представлении историков XIX в.) количественные данные; летописи. Особенно выгодно смотрелись они на фоне сведений других нарративных источников: 520.000 «Казанской истории» — воинской повести 1560-х гг.[34], и 400.000 голландского купца Исаака Массы, жившего в России в первые годы XVII в.[35]

^{Рис. 6. «И было в нашем полку вящей, нежели дванадесять тысящей, и пеших стрелцов и казаков аки шесть тысещей». Старейший список «Истории…» Андрея Курбского, конец XVII в. (РГБ. Ф. 299. № 639. Л. 475 об.)}

Сомнений в верности летописного сообщения не возникало ещё и потому, что оно как будто частично подтверждалось сведениями князя Андрея Курбского, очевидца и участника взятия Казани. Сравнив показания «Истории…» Курбского и Морозовского летописца, другой классик исторической науки, Н. И. Костомаров, пришел к следующему заключению: «По известиям Курбского выходит, что все войско, бывшее под Казанью, простиралось от 120.000 до 130.000 человек. Разница между Курбским и Морозовским летописцем тысяч на двадцать или тридцать — не более, но как Курбский указывает свои числа только приблизительно и притоми два раза говорит вяще (более), то очень возможно, что между Курбским и Морозовским летописцем разницу следует считать еще менее»[36].

Расчеты Костомарова вынуждают нас отложить в сторону Морозовский летописец — с тем, чтобы вскоре вновь вернуться к нему, и высказать некоторые соображения относительно сочинения Андрея Курбского. «История о делах великого князя Московского» была написана Курбским в Литве около 1575 г. в пылу полемики с царём Иваном Грозным. Большое место в своём произведении князь-эмигрант уделил событиям «Казанского взятия», в которых он принимал самое деятельное участие. Курбский не называет общего числа собравшихся под знамёнами молодого царя Ивана IV воинов — он упоминает численность лишь отдельных тактических соединений: полка Правой руки, Ертаула, войска князя А. Б. Горбатого и др. Если сложить эти данные, как то сделал Н. И. Костомаров, суммарное число ратников действительно окажется приблизительно равным тому, что сообщает Морозовский летописец[37]. Однако здесь перед историком вновь встает проблема достоверности. Сочинение Курбского — источник нарративный, не очень-то надёжный в деталях. А главное — он, как и любое другое произведение русской воинской литературы XVI в., склонен если на к систематическому завышению, то, во всяком случае, к невниманию в отношении сообщаемых чисел. Небрежность и общая гипертрофированность числовых данных Курбского неоднократно отмечались в научных трудах[38]. Прибавим к этому наблюдение, которое, кажется, ускользнуло от внимания историков. Если выписать все сообщения о численности русских либо иностранный армий, встречающиеся в сочинениях князя Андрея Курбского и его державного оппонента царя Ивана Грозного, обнаруживается такая закономерность. Оба автора чрезвычайно часто использовали числа, равные либо кратные пятнадцати. О 15.000 и 30.000 русских и татарских ратных людей Курбский сообщает десять раз, то есть примерно в каждом четвертом случае[39], царь Иван — три раза, или в 100% случаев[40]. Как видно, в этом аспекте ни Курбский, ни Грозный не заботились о какой бы то ни было достоверности[41] — как, впрочем, и их образованные современники-летописцы и книжные «списатели». Следовательно, подход Н. И. Костомарова, проверявшего числовые данные одного нарративного источника (к тому же, как мы выяснили — крайне позднего и дефектного) показаниями другого литературного же то своей сути произведения, следует признать глубоко ошибочным и не имеющим под собой серьезных научных оснований[42].

Итак, изначально ошибочная фраза Морозовского летописца не подтверждается литературными известиями князя Курбского. Мы твердо знаем это, основываясь на новейших разысканиях в области герменевтики древнерусской литературы, текстологии поздних летописей, располагая сведениями о мобилизационном потенциале и логистике русских армий времени царя Ивана Грозного. Всего этого не было у историков XIX — первой половины XX в., а потому сведения Карамзина, почерпнутые в Морозовском летописце и позднее «подтверждённые» Костомаровым, часто принимались ими на веру, или же они, по крайней мере, допускали возможную правоту предоставленных летописцем данных. О 150-тысячном войске Ивана IV, пришедшем под стены ханской Казани, как о само собой разумеющемся факте писали отец-основатель петербургской исторической школы Н. Г. Устрялов (1833) и историк-классик С. М. Соловьев (1850-е), автор первых «Очерков по истории Казанского ханства» М. Г. Худяков (1923) и крупнейший специалист по русской истории XVI в. А. А. Зимин (1966). Вторили им авторы академических трудов по истории СССР и его поволжских регионов, курсов русского военного искусства, не говоря уже об учебниках для школ и ВУЗов[43]. Бросающаяся в глаза ошибка переписчика Морозовского летописца осталась незамеченной даже блестящими знатоками русских источников грозненской эпохи С. О. Шмидтом и Д. Н. Альшицем[44], не только долёживавшими руках рукопись этого памятника, но и отметившими её сходство с Беляевским летописцем[45], в котором читается Первоначальная редакция Повести о взятии Казани и верно записанное (хотя и, несомненно, гипертрофированное) число русских войск — с 290.000 человек. Очевидно, что и они волей-неволей подпали под обаяние Карамзина и давней прочности заложенной им историографической традиции.

Так, мы увидели, каким образом «версия Карамзина» обрела непререкаемое господство в исследовательском поле XIX–XX вв., отчасти сохранив свое; влияние в нашем XXI столетии. Разумеется, большинство современных специалистов по военной истории времени Ивана Грозного давно уже не воспринимают карамзинские сведения о числе русского войска всерьез. Скептически относился к ним ещё в сталинские годы военный историк Е. А. Разин[46], тогда же считал их «невероятными и невозможными» социолог-эмигрант П. А. Сорокин[47]. (Впрочем, и здесь бывают отдельные исключения — своеобразные «рецидивы доверия» числам Карамзина[48]). Тем не менее, окончательно ошибка «первого русского историографа» стала очевидной, а её происхождение в понятным лишь с публикацией Первоначальной редакции Повести о Казанском взятии, осуществленной автором этих строк в самом конце 2021 года[49].

Читатель вправе спросить: так сколько же все-таки воинов было в осадившей Казань армии царя Ивана IV? Увы, на этот закономерный и справедливый вопрос нет чёткого ответа. О численности русского войска в 1552 г. сообщают только нарративные источники — их сведения были сообщены читателю выше. Ясно, что они не могут быть приняты при проведении каких бы то ни было объективных подсчетов. Разрядное же делопроизводство никаких данных на сей счёт на приводит — одни лишь перечислений служилых городовых корпораций, выступивших в поход на Казань[50]. Обозревая перечень таких корпораций, можно прийти к выводу о том, что состав армии Ивана Грозного, а значит — и ее численность, довольно близка к показателям Полоцкого похода 1562/63 г (сделав скидку на очевидное расширение мобилизационных возможностей страны в годы реформ 1550-х гг., остается предположить, что под Казанью у Ивана IV и его воевод оказалось войско либо соизмеримое с принимавшим участие в Полоцкой экспедицией (то есть — 45.000–50.000 бойцов), либо несколько уступавшее последнему в численности. Схожая цифра — 50.000 человек — была озвучена ещё Е. А. Разиным, который, правда, получил её совершенно случайно, посредством странных арифметических упражнений с числами князя Курбского, о недостоверности который мы сказали ранее[51]. В наши дни данные Разина (казалось бы, неверные с точки зрения пути их получения, но, по счастливому совпадению, весьма близкие к истине) используются в ряде работ по военной истории России[52]. Встречаются и другие оценки численности русской армии, близкие к тем цифрам, о которых писал Разин[53].

Если о размерах царского войска ещё можно строить какие-то гипотезы, то величину обороняющейся татарской армии нельзя назвать даже в общ ем приближении. О ней говорят лишь немногие русские нарративы. Так, «История…» Курбского определяет ее в (50.000, а «Казанская история» без малого в 160.000 бойцов, часть которых составили гарнизон крепости, часть — находившуюся вне города полевую армию[54]. Из-за отсутствия других источников (к примеру, утраченных казанских летописей и бумаг ханского архива) эти, безусловно, фантастические числа, не требующие, кажется, специального комментария, все же проникли в серьёзные научные труды, простой перечень которых занял бы слишком много места[55]. Реальность была гораздо скромнее. Мы вправе так утверждать, обратившись к новейшим научным разысканиям и отрывочным сведениям заслуживающих доверие источников.

Начать следует с того, что современные историки оценивают общее число вооружённых сил ханской Казани в 20.000–30.000 при боевом «ядре» в 5.000–10.000 воинов[56]. Цифры, конечно, если и не завышены, то доведены до предела — показателя идеального, а потому едва ли достижимого на практике.

^{Рис. 7. Осада Казани армией Ивана IV. «История о Казанском царстве», лицевой список середины XVII в. (БАН. П. I. А 17. Л. 153 об.)}

Отдельные боевые акции казанцев также не отличались большим размахом. В набегах на восточные окраины России в 1530–40-х гг. принимали участие сотни, в лучшем случае считанные тысячи татар[57]. Другой показательный пример: в апреле 1545 г. разгром небольшого, до тысячи человек, отряда воинов ханского «двора» буквально парализовал всю татарскую оборону, позволив довольно-таки скромной, как тогда говаривали — «легкой», армии князя С. И. Микулинского не только пройти без боев в самое сердце Казанского ханства, но и разорить окрестности самой Казани[58].

Не будем гадать, сколько воинов мог собрать противник Ивана Грозного, хан Ядгар-Мухаммед, для обороны своей столицы. Ясно лишь, что он оперировал тысячами, но уж точно не десятками тысяч. Нарративные источники русского (да и, вообще-то, любого другого) происхождения склонны систематически завышать число разнородных степных противников. Согласно их логике, закованным в «твердые пансыри и в доспехи» витязям под христианскими хоругвями приходилось сражаться а ордами «безбожных» «варваров-агарян». Так вот, эта логика не работает в тех сочинениях, что повествуют о «Казанском взятии». И Андрей Курбский, и анонимный создатель «Казанской истории» подчеркивают, что в 1552 г. татары оказались в меньшинстве. Их было в два, по Курбскому, или же почти в четыре, согласно автору «Истории», раза меньше, чем ратников царя Ивана IV Переводя эти числа из литературной плоскости в плоскость реальную, выходит, что в двух источниках говорится о, примерно, 10.000–20.000 казанцев[59]. Расчёт в высшей степени умозрительный. Однако же сравним его с другими случаями из военной истории Восточной Европы. Например, с числом защитников русского города Пскова от войск польско-литовского короля Стефана Батория в 1581–1582 гг.: 6.000 «комбатантов» и 6.000–9.000 взрослого мужского населения, всего — до 12.000–15.000 способных держать оружие[60]. И это в 20-тысячном Пскове (площадью 160–230 га) с многочисленными пригородами и довольно-таки густо заселённой сельской округи[61]. В Казани же к середине XVI в. на 70 га земли проживало порядка 12.000–15.000 человек[62]. В таких условиях даже при тотальной мобилизации всех мужчин из числа горожан и окрестных поселян псковский показатель если и был достигнут, то с большим скипом…

Что же в итоге? Максимальные, «потолочные» значения, выводимые для армии Ивана IV на основе документов более позднего периода, не превышают 45.000–50.000 ратников. Размер татарского войска не поддаётся даже таким подсчетам, однако же не может быть более 20.000 бойцов.

Данные показатели ни в коем случае не должны считаться малыми, незначительными. Они нисколько не умаляют масштаб «Казанского взятия». Ведь в XVI столетии подлинно великие сражения совершались силами, по нашим меркам, весьма скромными. В осознании и принятии этого факта как раз таки и лежит принцип историзма, должный быть надежной основой любого исторического исследования.

В конце нашего очерка стоит поведать об одном занимательном сюжете из области компаративной, или сравнительной, истории.

Сюжет это, был обойден вниманием знатоков Казанской войны, так как не относился к ней напрямую. Тем не менее, его польза для изучения одной из крупнейших военных акций времени Ивана IV представляется очевидной. Он позволит не только подвести более твердую почву под наши вычисления, но и поместить их в широкий контекст европейских «глобальных» войн XVI в.

Мы прервали свое повествование на том моменте, когда царь Иван под звон колоколов выступил из Москвы. Его путь лежал на восток. Русским войскам под началом многоопытных воевод и ведомым в бой самим государем предстояло нанести решающий удар по ханской Казани. То были первые числа июля. Ровно через три месяца, в октября 1552 г., опаленная пламенем, избитая пушквми и завитая кровью Казань пала к ногам Ивана IV.

В середине октября Иван Васильевич покинул «очищенный» от мусульман, а потому сильно запустевший город, и с победой возвращался в Москву.

Тем временем, в трёх тысячах километров к западу, на другом конце Европы, в землях Лотарингии, другой монарх, 52-летний император Карл V Габсбург, правитель величайшей державы своего времени, стоя во главе немецкой армии, продвигался к крепости Мец. Не так давно этот город, долгие века входивший в состав германской империи, оказался в руках французского короля Генриха II из династии Валуа. Святым долгом Карла V было отбить Мец[63].

В поход к Мецу император снарядил громадное войско. Историки сходятся во мнении: армии, подобной той, что оказалась у Карла V, не было в Европе со времён падения Древнего Рима. Такую военную силу, как видно, более не смог собрать на отдельно взятом участке «фронта» ни один европейский государь XVI в.[64]

Сколько солдат имел под рукой Карл V? По счастью, Мецская кампания прекрасно документирована. Но даже при таком благоприятном раскладе исследователи расходятся в оценках численности имперских войск. Немецкий автор Й. Гриссдорф полагал армию Карла V чуть более чем в 50.000, вместе с союзными силами маркграфа Альбрехта — около 75.000 человек[65]. Учёный опирался прежде всего на нарративные источники, а потому его данные стоит признать завышенными. Другой историк, бельгиец А. Хенн, со ссылкой на письмо Франциско де Эразо (секретаря императора, протеже всесильного временщика Руя Гомеса и друга командующего Мецским походом герцога Альбы)[66], посланное из-под Меца 16 ноября сыну и наследнику Карла V, принцу Филиппу[67], писал о 50.000–60.000 объединённой имперской армии[68]. Наконец, французский архивист Г. Зеллер (коллега Л. Февра и его преемник на профессорской кафедре в Страсбурге), с опорой на максимально широкий круг письменных свидетельств, пришёл к выводу о собрании под Мецем 55-тысячного войска[69]. В наши дни подсчёты Зеллера признаны наиболее убедительными большинством историков[70]. Помимо многотысячной живой силы, в распоряжении императора Карла находилось 150 орудий различных калибров: от лёгких полевых пушек до тяжелых стенобитных бомбард[71].

 ^{Рис. 8. План осады Меца Карлом V, гравюра С. Леклерка. Воспроизведено по: Le siege de Metz par l'empereur Charles V en l'an M.D.LII / Chez P. Collignon. Metz, 1665}

Близость этих цифр к тем, что даёт нам «Казанское взятие», очевидна. И в том, и в другом случае речь идет о, примерно, 45.000–55.000 солдат и 150 стволах артиллерии[72].

Каких усилий стоили Ивану IV и Карлу V их военные предприятия? Чтобы ответить на этот вопрос, стоит сравнить мобилизационные потенциалы Священной Римской империи и Русского царства в середине XVI в. Накануне Мецской кампании в 1552 г советники Карла V исчисляли размер вооружённых сил короны в 148.000 человек. Эти войска были разбросаны на огромном пространстве от Нидерландов на севере до Сицилии и африканского побережья на юге, от германских земель на востоке до Испании на западе[73]. Величина военного потенциала России времени Ивана IV в точности неизвестна: историки определяют его в 60–100 (и больше) тысяч ратных людей[74]. Итак, Карл V собрал под Мецем более трети всех сил империи. На их содержание была потрачена колоссальная сумма в 2,5 млн. дукатов — в десять раз больше, чем годовой доход от колоний в Америке (чей взнос в бюджет Габсбургов, вопреки расхожему мнению, не был так уж велик)[75]. Трудно сказать, какой процент от общего числа доступных «комбатантов» смогла мобилизовать грозненская Россия для похода на Казань. Речь, по всей видимости, следует вести не менее, чем о половине всех наличных сил царства.

Размах обоих походов недаром поражал современников. Мы твёрдо знаем, что ведущие державы западного мира XVI в. — Испания Габсбургов, Франция Валуа, Англия Тюдоров — при максимальном напряжении военной «мускулатуры» могли выставить в поле до 40.000–50.000 солдат[76]. При этом их военный потенциал был по нынешним меркам весьма скромным: в распоряжении Карла V в 1552 г., как сказано, находились 148.000, Франциска II в том же 1552-м — 50.000–60.000, а Генриха VIII в середине 1540-х гг. — до 65.000 человек[77].

Спору нет, «Казанское взятие» царя Ивана IV входит в число крупнейших военных операций христианской ойкумены XVI столетия. Ещё большее величие придаёт ему оглушительный успех — падение Казанского ханства и подчинение обширных земель Среднего Поволжья русской власти. Татарская твердыня («прегордое царство», или «окаянная дщерь Златой Орды», как величали её на Руси) была сокрушена. В центре Казани водружен православный крест. Пока священники воздвигали первые церкви, воеводы чинили городские укрепления, а вызволенные из рабства русские люди сотнями брели по дорогам в родные края, царь Иван Васильевич стоял на коленях под сенью московских храмов, «со слезами моляся, благодаря истиннаго Бога, [что] град Казань взял, и земли государь ся учинил в веки»[78]. Такова была картина всенародного триумфа, вышедшая из-под пера церковных и светских книжников того времени.

А что же Карл V, взял ли Мец? Вовсе нет. Простояв два месяца под стенами Меца, император понял, что проиграл. Болезни, холод и французские пули косили ряды его армии. Наконец, 1 января 1553 г. Карл V оставил военный лагерь. Вслед за ним от города отошли и остатки имперских войск. Поражение под Мецем стало сильным ударом для стареющего Карла: по словам современников, он готов был «распрощаться с империей, со всеми начинаниями, со всем миром, и удалиться в какой-нибудь монастырь»[79]. Пять лет спустя Карл V исполнил свое намерение, сложив корону и удалившись от дел в монастырь иеронимитов Юсте.

* * *

Вот так по-разному завершились два военных: похода, проходившие почти синхронно и имевших немало общих черт[80]. Подошёл к концу и наш рассказ. Конечно, «Казанское взятие» 1552 г. хранит еще немало тайн, ответы на которые предстоит дать исторической науке. Сегодня же пришло время расстаться с одной из них. «Тьмочисленный» миф о рати Ивана Грозного был рожден под сводами учёных кабинетов XIX в. и имел одну-единственную опору — некогда добытое Н. М. Карамзиным и помещённое на страницы его «Истории…» известие Морозовского летописца. Теперь этой опоры более не существует — её литературный, а вовсе не исторический характер доказан с позиции не только логики и здравого смысла, но и гораздо более точной дисциплины, методы которой при создании работ на военно-историческую тематику принято обходить стороной. Имя ей — текстология.

Ранее на страницах данного журнала уже поднималась проблеме излишнего доверия историков к «уникальным» сообщениям поздних нарративов. И проблема эта, как показал автор текста, знаток летописей и ратного дела XIV–XV вв. В. И. Клейменов, также успешно «снимается» при помощи методов классической текстологии, хорошо знакомых филологам, но по-прежнему чуждых для большого числа специалистов в области military history[81].

Нынешнюю тенденцию ко ведению в ткань трудов по военной истории средневековой Руси филологической компоненты можно только приветствовать. Текстологические таблицы и стеммы, соседствующие с привычными схемами боёв и походов, могут вызвать непонимание. Однако же не стоит видеть в них одни лишь «изыски» — вещь вторичную, а потому необязательную. Ибо, как верно писал академик Д. С. Лихачев, «текстология — ив своей теоретической, и в своей практической части — база литературоведения и исторического источниковедения»[82]. Лишь чётко представляя себе историю того или иного текста, его взаимное отношение с генетически связанными памятниками, мы оказываемся вправе использовать этот текст в своих исторических построениях.

В этом-то, на наш взгляд, и заключается подлинный историзм, лежащий в основе истории как науки и выверенный методами не одной музы Клио, но и родственных ей дисциплин.

Полное собрание русских летописей (далее — ПСРЛ). Т. 29: Летописец начала царства царя и великого князя Ивана Васильевича. Александро-Невская летопись. Лебедевская летопись. М., 1965. С. 85.

Там же.

Там же. С. 73.

Первая плодотворная дискуссия, посвященная проблеме расчета численности армий Василия III и Ивана Грозного, состоялась после публикации статьи: Лобин А. Н. К вопросу о численности вооруженных сил Российского государства в XVI в. // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2009. № 1/2 (5/6). С. 45–78. Краткий обзор см.: Лобин А. Н. Дискуссия о численности вооруженных сил Российского государства в XVI в. // Единорогъ: Материалы по военной истории Восточной Европы эпохи Средних веков и Раннего Нового времени. Вып. 2. М., 2011. С. 511–521.

См., напр.: Пенской В. В. «Центурионы» Ивана Грозного: Воеводы и головы московского войска второй половины XVI в. М., 2017. С. 181–182, 198.

Этот официальный итинерарий — подробный походный дневник — имеет два относительно новых переиздания. См.: Книга Полоцкого похода 1563 г. (Исследование и текст) / Подг. текста, вступит. ст. и указ.: К. В. Петров. СПб., 2004. 107 с.; Баранов К. В. Записная книга Полоцкого похода 1562/63 года // Русский дипломатарий. Вып. 10. М., 2004. С. 119–154.

Буганов В. И. Документы о сражении при Молодях в 1572 г. // Исторический архив. 1959. № 4. С. 174–177.

Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 3 / Сост. Н. Г. Савич. М., 1982. С. 458–466.

Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. 3. Ч. 1 / Сост. Л. Ф. Кузьмина. М., 1984. С. 61–63.

Пенской В. В. Военное дело Московского государства: От Василия Темного до Михаила Романова. Вторая половина XV — начало XVII в. М., 2018. С. 82–85.

О массовом недоборе ратных людей в годы Казанской войны 1545–1552 гг. известно со слов как летописцев, так и царя Ивана Грозного. Уже в ходе войны со Швецией (1554–1557) правительство жестко контролировало нормы поместной мобилизации новгородских служилых людей. От первых лет Ливонской войны, в том числе времени Полоцкой кампании, сообщений о большом числе «нетчиков» не сохранилось.

Пенской В. В. Полоцкая война: Очерки истории русско-литовского противостояния времени Ивана Грозного. 1562–1570 гг. М., 2019. С. 77–82. Ср.: Филюшкин А. И., Кузьмин А. В. Когда Полоцк был российским. Полоцкая кампания Ивана Грозного 1563–1579 гг. М., 2017. С. 24–27.

Ожесточенную дискуссию по поводу числа посохи, к примеру, в Полоцком походе 1562/63 г. см.: Лобин А. Н. Артиллерия Ивана Грозного. М., 2019. С. 226–227; Пенской В. В. Полоцкая война. С. 81–82; Волков В. А. Были и небыли Ливонской войны 1558–1583 годов. М., 2020. С. 100–102.

Карамзин Н. М. История государства российского. Т 8. СПб., 1819. С. 155, прим. 288.

Прежде я считал этих Морозовых не только держателями, но и заказчиками кодекса. Теперь это кажется мне неверным. Братья Иван и Михаил Морозовы владели полотняной мануфактурой в селе Сима Юрьевского уезда ок. 1790–1810-х гг. К 1815 г. семейным делом занимался уже и сын Михаила Петр. Из этого следует, что сами Иван и Михаил едва ли могли инициировать написание рукописи, ведь тогда временной «люфт» между этим событием и появлением первых упоминаний о коммерческих занятиях братьев составил бы тридцать-сорок лет. См.: Разгон А. В. Промышленные и торговые слободы и села Владимирской губернии во второй половине XVIII в. // Исторические записки. Т 32. М., 1950. С. 150; Арсеньева Е. В. Старинные узорные ткани России XVI — начала XX века: (Из фондов Гос. Ист. музея). М., 1999. С. 93; Демкин А. В. Полотняное производство в России на рубеже XVIII–XIX вв. М., 2004. С. 12, 70, 76; Он же. Обрабатывающая промышленность России в конце XVIII — начале XIX в. М., 2008. С. 18, 123. См. также: Московские ведомости. 1815. № 78 (29 сент.). С. 1685.

РИБ. ОСРК. F.IV.228.

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 9. СПб., 1821. Прим. 328, с. 111; Второе прибавление к Описанию славяно-российских рукописей, хранящихся в библиотеке <...> графа Федора Андреевича Толстого / Изд. П. М. Строев. М., 1827. С. 18, № 447.

Две наиболее часто встречающиеся в рукописи филиграни: 1) Pro Patria с литерами БАГ // вензель AG – Клепиков 1978, № 79 (1744, 1745, 1754 гг.); 2) литеры Pϴ в зубчатом прямоугольнике // литеры АЕ – Клепиков 1978, № 658 (1760 г.), Участкина, № 528 (1759 г.). Кроме них также встречаются: 1) Pro Patria с литерами АГБ // вензель AG – Клепиков 1959, № 24 (1749 г.); 2) Pro Patria с девизом // литеры GR под короной – Клепиков 1959, № 1044 (1762 г.). См. кат.: Клепиков С. А. Филиграни и штемпели на бумаге русского и иностранного производства XVII–XX века. М., 1959. 306 с.; Он же. Филиграни на бумаге русского производства XVIII – начала XX века. М., 1978. 236 с.; Uchastkina Z. V. A history of Russian hand paper-mills and their watermarks / Ed. J. S. G. Simmons. Hilversum, 1962. XXIX, 297 p.

Помимо сведений о численности «Иоаннова войска», Карамзин позаимствовал из летописца и другие исторические детали: «имена» доставленных к Казани больших пушек, обстоятельства торжественного возвращения царя Ивана в Москву (Карамзин Н. М. История... Т. 8. Прим. 308, 356).

Издано по Воскресенскому списку 1560-х гг. (ПСРЛ. Т 6: Софийские летописи. СПб., 1853. С. 303–315). О связи «Последования…» с Повестью см.: Белов Н. В. «Последование древним» — повесть о Казанском походе 1552 г.: к истории создания и бытования текста // Шестые Лихачевские чтения. Междунар. конф. «Петербургская текстологическая школа: традиции и развитие»: Тез. докл. СПб., 2021. С. 7–9.

РГБ. Ф. 29 (собр. И. Д. Беляева). № 4 (далее — Бел. 4). Л. 91 об.-105 об.; РНБ. М. П. Погодин. № 1408 (далее — Погод. 1408). Л. 96 об.-108 об.

Исследование Повести, а также публикация текста ее Первоначальной редакции подготовлены автором этих строк при участии М. Д. Микитчук (Белов Н. В., Микитчук М. Д. Летописная повесть о Казанском взятии XVII века // Палеоросия: Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. 2021. № 3 (15). С. 113–150).

Первоначальная редакция 2-й четверти XVII в.: РГБ. Бел. 4. Л. 92 об.; РНБ. Погод. 1408. Л. 97 об. Редакция Костровского летописца начала XVIII в.: РГБ. Ф. 310 (собр. В. М. Ундольского). № 1110. Л. 207 об.; РГБ. Ф. 310 (собр. В. М. Ундольского). № 764. Л. 225. Сокращенная редакция 3-й четверти XVIII в.: РГБ. Ф. 29 (собр. И. Д. Беляева). № 23. Л. 308 об.

Цит. по: ПСРЛ. Т. 11: Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. СПб., 1897. С. 54–55.

Цит. по: РГБ. Бел. 4. Л. 92 об.; см.: Белов Н. В., Микитчук М. Д. Летописная повесть… С. 139.

Аксанов А. В. Казанское ханство и Московская Русь: Межгосударственные отношения в контексте герменевтического исследования. Казань, 2016. С. 237, 241–242, 250; Halperin Ch. J. Ivan the Terrible: Free to Reward & Free to Punish. Pittsburgh, 2019. P. 146.

Белов Н. В., Микитчук М. Д. Летописная повесть… С. 139.

Солодкин Я. Г. Летописец Морозовский // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3. Ч. 2. СПб., 1993. С. 249.

Белов Н. В. «Казанское взятие» 1552 г.: количественное измерение (источниковедческие заметки) // Словесность и история. 2022. № 2. С. 36–37. Добавим еще один случай. О 150.000 пришедших в 1591 г. к Москве крымцев сказано в официальном «Государевом разряде» и посольских книгах по связям с Литвой и Крымом (Зимин А. А. В канун грозных потрясений: Предпосылки первой Крестьянской войны в России. М., 1986. С. 178, 281, прим. 56). В. А. Волков ссылается в этой связи не на перечисленные памятники, а на частные разряды (по рукописи князей Пожарских), однако в них искомые цифры отсутствуют (см.: Волков В. А. Ратные силы // Родина. 2004. № 12. С. 53; Он же. Войны и войска Московского государства. М., 2004. С. 161, 162).

Polyb. I. 26. 9 (о морских силах карфагенян при мысе Экномий, 256 г. до но.); Diod. XXII. 9. 1 (о пеших галатах Бренна на Балканах, 278 г. до н. э.); Strobo. XII. 8. 11 (о пехоте Митридата VI при Кизике, 74 г. до н. э.) в Раterc. II. 12. 4 (о германцах, избитых Марием при Сокстиевых Аквах, 102 г. до н. э.); Dio. Hist. LXXVI. О. 1 (об армиях Альбина и Севера ими Лугдуне, 197 г.); Euagr. V. 14 (о коннице Тиверия II, 578–582 гг.).

Zos. Hist. II. 22. 2 (о пехоте Лициния при Адрианополе, 324 г.); Procop. BG. I. 24 (о остготах Витигеса в Равенне, 537 г.); Fred. II. 52, IV. 66 (о гуннах Аттилы, избитых на Каталаунских полях, 451 г.; о войсках Ираклия I, выставленных против арабов в 630-х гг.); Raymond d'Aguilers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem / Ed. J. H. Hill, L. L. Hill. Philadelphia, 1968. P. 27 (о войске сельджуков при Дорилее, 1097 г.); Nicolo Barbaro. Giornale dell'assedio di Costantinopoli 1453 / Corr. per E. Cornet. Vienna, 1856. P 52 (о турецкой армии Мехмеда II под Константинополем, 1453 г.); Johann Renner. Livländische Historien / Hrsg. R. Hausmann, K. Höhlbaum. Göttingen, 1876. S. 320 (о русской рати под Феллином, 1560 г.).

Hernan Cortes. Letters from Mexico / Ed. A. R. Pagden; intr. J. H. Elliott. New York, 1971. P. 60, 170, 249, 262.

Кажется, такой разговор и правда не лишен смысла. Так, в авторитетном исследовании встречаем доверие по крайней мере к одному из кортесовых чисел (Stannard D. E. American Holocaust: The Conquest of the New World. New York; Oxford, 1993. P 76). Автор другой монографии справедливо отводит сведения Кортеса о 150-тысячной армии тласкальтеков, но позднее соглашается с его же показанием относительно 150.000 индейцев-федератов под Теночтитланом (Carballo D. M. Collision of Worlds: A Deep History of the Fall of Aztec Mexico and the Forgings of New Spain. New York; Oxford, 2020. P. 182, 224). Особенности «числового творчества» Кортеса рассмотрены в: Henige D. Numbers from Nowhere: The American Indian Contact Population Debate. Norman, 1998. P. 230.

ПСРЛ. Т. 19: История о Казанском царстве (Казанский летописец). СПб., 1903. Стб. 114; Казанская история / Подг. текста, вступит. ст. и примеч. Г Н. Моисеевой. М.; Л., 1954.

Исаак Масса. Краткое известие о Московии в начале XVII в. / Пер., примеч. и ввод. ст. А. А. Морозова. М., 1937. С. 22.

Костомаров Н. И. Личность царя Ивана Васильевича Грозного // Вестник Европы. Кн. 10. Октябрь, 1871. С. 535–536.

Сходным образом, «по Курбскому», исчисляют русскую армию и другие историки, напр.: Хованская О. С. Осада и взятие Казани в 1552 году. Казань, 2010. С. 83.

Филюшкин А. И. Андрей Михайлович Курбский: Просопографическое исследование и герменевтический комментарий к посланиям Андрея Курбского Ивану Грозному. СПб.,2007. С. 23, 25. См. также комментарий О. А. Курбатова: Андрей Курбский. История о делах великого князя московского / Изд. подг. К. Ю. Ерусалимский; пер. А. А. Алексеев. М., 2015. С. 523.

Андрей Курбский. История… С. 30, 34, 36, 38, 44, 76, 96; Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским / Подг. Я. С. Лурье, Ю. Д. Рыков. Л., 1979. С. 109.

Переписка… С. 37, 42–43.

Между тем, ряд историков отнеслись с доверием к словам Ивана IV о 15 тыс. русских под Невелем в 1564 г. (Скрынников Р. Г. Царство террора. СПб., 1992. С. 154; Хорошкевич А. Л. Россия в системе международных отношений середины XVI века. М., 2003. С. 293, 298; Воробьев В. М. Предыстория Полоцкого похода // От Древней Руси до современной России: Сб. науч. ст. в честь 60-летия Александра Якимовича Дегтярева. СПб., 2006. С. 164; Ерусалимский К. Ю. На службе короля и Речи Посполитой. М.; СПб., 2018. С. 345, прим. 137). Критическому осмыслению эти сведения подвергли немногие авторы (Филюшкин А. И. Изобретая первую войну России и Европы: Балтийские войны второй половины XVI в. глазами современников и потомков. СПб., 2013. С. 584; Пенской В. В. Полоцкая война. С. 63).

Критика Костомарова представляется отнюдь не излишней, поскольку аналогичное доверие к числам целого ряда средневековых нарративов о взятии Казани выказывают и некоторые современные историки, напр.: Волков В. А. Войско Грозного царя. 2-е изд. М., 2023. С. 21, 23, 26, 30.

Большой перечень таких упоминаний, насчитывающий более 70-ти единиц литературы XIX–XXI вв., приведен в моей статье: Белов Н. В. «Казанское взятие»… С. 38. Пополним его еще несколькими случаями из зарубежных изданий (Kurat A. N. IV–XVIII. yüzyillarda Karadeniz kuzeyindeki Türk kavimleri ve devletleri. Ankara, 1972. S. 188; Martin J. Medieval Russia. 980-1584. Cambridge, 1995. P. 361; Romaniello M. P. The Façade of Order: Claiming Imperial Space in Early Modern Russia // The Limits of Empire: European Imperial Formations in Early Modern World History: Essays in Honor of Geoffrey Parker. Farnham, 2012. P. 189; Christian D. A. History of Russia, Central Asia and Mongolia. Vol. 2: Inner Eurasia from the Mongol Empire to Today, 1260–2000. Malden, 2018. P. 126; Hartley J. M. The Volga: A History of Russia's Greatest River. New Haven, 2021. P. 45), а также из одной малоизвестной работы отечественного автора (Елчанинов А. Г. Иоанн Грозный под Казанью в 1552 году // Военно-исторический вестник. 1910. № 56. С. 48, 50).

Шмидт С. О. Восточная политика Российского государства в середине XVI века и Казанская война // 425-летие добровольного вхождения Чувашии в состав России. Чебоксары, 1977. С. 54; Аль Д. Иван Грозный: известный и неизвестный: от легенд к фактам. СПб., 2005. С. 84.

Альшиц Д. Н. Древнерусская повесть про царя Ивана Васильевича и купца Харитона Белоулина // Труды Отдела древнерусской литературы. Т 17. М.; Л., 1961. С. 258; Шмидт С. О. Становление российского самодержавства (Исследование социально-политической истории времени Ивана Грозного). М., 1973. С. 202, 204.

Разин Е. А. История военного искусства с древнейших времен до первой империалистической войны 1914–1918 гг. Ч. 2: Военное искусство средневекового феодального общества VI–XVIII века. М., 1940. С. 356–357.

Sorokin P. A. Social and Cultural Dynamics. Vol. 3: Fluctuation of Social Relationships, War and Revolution. New York, 1937. P. 309.

См., напр.: Волков В. А. Войско… С. 21; Он же. Ратные силы Московской державы. М., 2023. С. 171; Бахтин А. Г. Российское государство и Казанское ханство: межгосударственные отношения в XV–XVI вв. СПб., 2022. С. 331.

См.: Белов Н. В., Микитчук М. Д. Летописная Повесть…

Существует подробный разрядный список царского похода на Казань зимы 1549/50 г. (Курбатов О. А. Реорганизация русской конницы в середине XVI в.: идейные источники и цели реформ царского войска // Единорогъ: Материалы по военной истории Восточной Европы эпохи Средних веков и раннего Нового времени. Вып. 1. М., 2009. С. 226–227). Косвенные свидетельства говорят в пользу того, что кампания 1552 г. была не менее, а, скорее, и более многолюдной.

Разин Е. А. История… Ч. 2. С. 657.

Hellte R. EnserOment and Military Change in Muscovy. Chicago; London, 1971. P. 270; C. Siege Warfare: The Fortress in the Early/ Modern World, 1494-1660. New York, 1996. P. 205; Алексеев Ю. О. Военная история допетровской России / Вступит. ст.: К. В. Петров, С. В. Стрельников, Н. 13. Штыков. СПбт 2018. С. 544.

И. Л. Измайлов допускал, что русская армия насчитывала 50–60 тыс. (согласно более поздней работе, 40–50 тыс.) человек. Д. М. Володихин исчисляет «ядро» войска Ивана IV в 40–60 тыс. дворян и стрельцов; в пути его сопровождали «целые орды "боевых холопов"». См.: Исхаков Д. М., Измайлов И. Л. Введение в историю Казанского ханства. Очерки. Казань, 2005. С. 97; Измайлов И. Л. Взятие Казани: причины, ход, последствия // История татар с древнейших времен: в 7 т. (далее — ИТ). Т. 5. Казань, 2014. С. 65; Володихин Д. М. Воеводы Ивана Грозного. М., 2009. С. 80.

Андрей Курбский. История… С. 38, 40; ПСРЛ. Т 19. Стб. 126, 129, 130; Казанская история. С. 132–134.

Укажем лишь некоторые работы: Исхаков Д. М. Введение в историческую демографию волго-уральских татар. Казань, 1993. С. 9; Алишев С. Х. Казань и Москва: межгосударственные отношения в XV–XVI вв. Казань, 1995. С. 127; Свечников С. К. Присоединение Марийского края к Русскому государству. Йошкар-Ола; Казань, 2014. С. 212; Хамидуллин Б. Л. «…Окаянная дщерь Златой орды…»: очерки и историографические заметки по истории Золотой Орды и Казанского ханства. Казань, 2018. С. 96; Бахтин А. Г. Российское государство… С. 331; Волков В. А. Войско… С. 23; Каштанов С. М. О населении России XVI века // Акротерий: Проблемы истории, искусствоведения, архитектуры и реставрации: Сб. ст. к 70-летию Александра Гавриловича Мельника. М., 2022. С. 98.

Измайлов И. Л. Вооружение и военное дело Казанского ханства // ИТ. Т. 4. Казань, 2014. С. 698.

Несин М. А. К истории московско-казанских отношений 1535–1540-х гг. Часть 1: Крымский фактор, походы казанцев на русские земли 1535–1549 гг. // История военного дела: исследования и источники. 2019. Т 10. С. 438, 446, 448, 450, 461, 469, 470, 489–490, прим. 193.

Белов Н. В. «Они же собрашася, и поидоша Волгою…»: Казанский поход князя Семена Микулинского глазами русского воина XVI века // Московский журнал. История государства Российского. 2023. № 2 (386). С. 76.

Схожие цифры, до 20.000 человек, см.: Исхаков Д. М., Измайлов И. Л. Введение… С. 96; Измайлов И. Л. Взятие Казани… С. 64.

Володихин Д. М. Иван Шуйский. М., 2012. С. 187–193.

Там же. С. 191–193; Мержанова К. А. Численность населения средневекового города: возможности реконструкции (на примере Пскова) // Советская археология. 1991. № 4. С. 118–119; Кирпичников А. Н. Сообщение Иоганна Вундерера о Пскове и России 1590 г.: Исследование и публикация источника // Славяно-русские древности. Вып. 3: Проблемы истории Северо-Запада Руси. СПб., 1995. С. 184.

Ситдиков А. Г. Поселения Казанского ханства // ИТ. Т. 4. Казань, 2014. С. 380. Для сравнения, в те же годы население Астрахани насчитывало около 10.000 жителей (Зайцев И. В. Возникновение Астраханского ханства // Там же. С. 177).

Об этом походе кратко см.: Brandi K. The Emperor Charles V: The Growth and Destiny of a Man and of a World-Empire / Transl. by C. V. Wedgwood. London, 1939. P. 616–622; Tracy J. Emperor Charles V, Impressario of War: Campaign Strategy, International Finance, and Domestic Politics. Cambridge, 2002. P. 239–240; Blockmans W. Emperor Charles V, 1500–1558 / Transl. by. I. van den Hoven-Vardon. London, 2002. P. 75–76; Parker G. Emperor: A New Life of Charles V. New Haven; London, 2019. P. 440–445. Детальное исследование конфликта, его причин и хода, итогов и последствий: Zeller G. La reunion de Metz a la France (1552–1648). Pt. 1: L'Occupation. Paris, 1926. 502 p. (о походе: Ibidem. P. 404–415).

Blockmans W. Emperor... P. 43, 75, 150; Martens P. La destruction de Thérouanne et d'Hesdin par Charles Quin en 1553 // La forteresse àl'éreuve du temps: Destruction, dissolution, déaturation, XIe–XXe siècle. Paris, 2007. P. 67; Wolfe M. Walled Towns and the Shaping of France: From the Medieval to the Early Modern Era. New York, 2009. P. 89; Parker G. Imprudent King: A New Life of Philip II. New Haven; London, 2014. P. 42; Hanlon G. European Military Rivalry, 1500–1750: Fierce Pageant. London; New York, 2020. P. 56.

Gaiessdorf J. DerZug Kaisea Karls V gegen Metz. Halle, 1891. 3. 29.

См. о нем: Keniston H. Francisco de los Collos, Secretary of the Empeaor Charles V Pittsburg, 1910. P. 337; Kamen H. Philip of Opain. New Haven; London, 1997. P. 85; Idem. The Duke of Alba. New: Haven, 2004. P. 37–38; Poole S. Juan de Ovando: Governing the Spanish Empire in the Reign of Philip II. Norman, 2004. P. 10; Millan J. M. Factions and Political Groups at Philip II's Court: Albists vs Ebolists // A Europe of Courts, a Europe of Factions: Political Groups at Early Modern Centres of Power (1550–1700). Leiden; Boston, 2017. P. 112.

См.: Journal du siège de Metz en 1552 / Par F.-M. Chabert. Metz, 1856. P. 129.

Henne A. Histoire du règne de Charles-Quint en Belgique. T. 9. Bruxelles; Leipzig, 1859. P. 316.

Zeller G. Le siège de Metz par Charles-Quint (octobre-décembre 1552). Nancy, 1943. P. 35–36.

Parker G. Spain and the Netherlands, 1559–1659: Ten Studies. London, 1979. P 95; Idem. In Defense of The Military Revolution // The Military Revolution Debate: Readings on the Military Transformation of Early Modern Europe. Boulder, 1995. P. 351; Idem. The Military Revolution: Military Innovations and the Rise of the West, 1500–1800. 2nd ed. Cambridge, 1996. P. 162; Idem. The Army of Flanders and the Spanish Road, 1567–1659: The Logistics of Spanish Victory and Defeat in the Low Countries' Wars. 2nd ed. Cambridge, 2004. P. 3; Idem. Imprudent King… P. 42; Martínez M. Front Lines: Soldiers' Writing in the Early Modern Hispanic World. Philadelphia, 2016. P. 45.

Zeller G. Le siège… P. 36; Martens P. La puissance de l'artillerie de Charles Quint au milieu du XVIe siècle. Le siege de Therouanne en 1553 // Artillerie et fortification, 1200–1600. Rennes, 2011. P. 133, 139, n. 7.

Такое число русских пушек под Казанью в 1552 г. сообщает Андрей Курбский. Его данные отчасти подтверждены в кн.: Лобин А. Н. Артиллерия… С. 185–188.

Parker G. The Military Revolution… P. 45.

Лобин А. Н. К вопросу… С. 77; Пенской В. В. Военное дело… С. 93.

Lynch J. Spain under the Habsburgs. Vol. 1: Empire and Absolutism, 1516–1598. New York, 1964. P. 55–57; Kennedy P. The Rise and Fall of the Great Powers: Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000. New York, 1987. P. 46; Maltby W. S. The Reign of Charles V. New York, 2002. P. 73. Подробно: Finot M. Le siège de Metz en 1552 et les finances de Charles-Quint // Bulletin historique et philologique du Comité des travaux historiques et scientifiques. Ann. 1897. Paris, 1898. P. 265–270.

Tallett F. War and Society in Early-Modern Europe, 1495–1715. London; New York, 1992. P. 6; Potter D. Renaissance France at War: Armies, Culture and Society, c. 1480–1560. Woodbridge, 2008. P. 64–66.

Potter D. Renaissance France… P. 65; Idem. Henry VIII and Francis I: The Final Conflict, 1540–1547. Leiden; Boston, 2011. P. 205.

ПСРЛ. Т. 6. С. 315.

Vincent Carloix. Mémoires de la vie de François de Scepeaux. T. 2. Paris, 1757. P. 458.

В этой связи вспоминается еще одно событие. В сентябре 1552 г. турецкая армия Ахмеда-паши осадила крепость Эгер на севере Венгрии. Около 2 тыс. венгров в течение 38 дней вели успешную оборону против превосходящих османских сил. Численность турок часто оценивают в 150 тыс. человек при 150 пушках. Эти цифры восходят к малодостоверным (в том числе нарративным) источникам и являются преувеличением. Историки полагают, что турецкое войско насчитывало порядка 30.000–40.000 воинов и чуть более сотни орудий, в т. ч. 16 тяжелых (Szántó I. Küzdelem a török terjeszkedés ellen Magyarországon. Az 1551–52. évi várháborúk. Budapest, 1985. Ol. 182, 191, 199–200; Ágoston G. The Last Muslim Conquest: The Ottoman Empire and Its Wars in Europe. Princeton; Oxford, 2021. P. 221). Стойкость защитников во главе с И. Добо, мощные укрепления, осенний холод, а также эпидемия и голод в лагере турок помешали Ахмеду-паше взять Эгер (см. доп.: Szántó I. A török sereg elvonulása Eger alól 1552-ben // Hadtörténelmi Közlemények. 1968. 15. évf. 2. sz. Ol. 261–280).

Клейменов В. И. Фантомная «черная пехота»: об участии генуэзского контингента в Донском побоище (1380 г.) // Parabellum novum: Военно-исторический журнал. № 15 (48). СПб., 2021. С. 136–152.

Лихачев Д. С. Текстология: На материале русской литературы X–XVII вв. М.; Л., 1962. С. 4.