Фаусто было сорок лет, когда он приехал в Фонтана Фредда в надежде встать на отправную точку, с которой можно начать жизнь сначала. Это горное местечко Фаусто знал еще с детства и тосковал по нему — одна из причин или, возможно, единственная причина проблем в отношениях с женщиной, которая почти стала его женой, заключалась именно в этой тоске. Расставшись с этой женщиной, он снял дом в Фонтана Фредда и провел там сентябрь, октябрь и ноябрь — бродил по горным тропам, собирал хворост, топил печку и, впитывая ее тепло, ужинал, наслаждался соленым привкусом свободы и глотал горечь одиночества. Он писал или, по крайней мере, пытался писать: проходила осень, Фаусто наблюдал, как с пастбищ гонят скот, как лиственницы роняют пожелтевшие иголки, а когда землю стал укрывать снег, он уже насытился этим местом, вдобавок подошли к концу сбережения. Настал январь. Год обещал быть трудным. В Милане у Фаусто были приятели, которые могли помочь с работой, но отправиться в Милан значило покинуть Фонтана Фредда, сесть на телефон и начать обзванивать друзей и знакомых, снова выяснять отношения с прежней возлюбленной. Он было почти решился на это, но тут произошел один разговор за бокалом вина в единственном ресторане Фонтана Фредда.

За барной стойкой была Бабетта. Она поняла его. Она тоже приехала из города и говорила с особым городским акцентом, в ней чувствовалась элегантность, которая принадлежала непонятно какой эпохе и возникла непонятно откуда. Бабетта арендовала ресторан в Фонтана Фредда, и в сезон, когда не было туристов, к ней приходили лишь рабочие и местные жители, державшие домашний скот. Она назвала ресторан «Пир Бабетты»[1]. С тех пор ее прозвали Бабеттой, и никто не помнил ее настоящего имени. Фаусто читал Карен Бликсен и решил познакомиться с Бабеттой. Он сразу усмотрел параллель: Бабетта из книги поддерживала Французскую революцию, а после падения Парижской коммуны уехала в глухой норвежский поселок и стала поваром. Эта Бабетта не готовила черепаховый суп, но усыновляла детей-сирот, пытаясь найти практическое решение экзистенциальных проблем. Прислушавшись к себе, Фаусто задался вопросом: не стать ли поваром?

Подошло Рождество, Фаусто так и не уехал из Фонтана Фредда. В кухонном чаду ресторана он ловко управлялся с кастрюлями и сковородками. В поселке была лыжная трасса, из года в год ее собирались закрыть, однако каждый раз с приходом зимы трасса снова оживала. Припорошив горные ребра искусственным снегом, рабочие ставили у подножия склона табличку с указателем маршрута, и в Фонтана Фредда съезжались семьями охотники до лыж. Три месяца местные жители трудились на трассе: управляли фуникулером, сыпали из пушек снег, работали спасателями — в этом маскараде теперь принимал участие и Фаусто. В ресторане была еще повариха опытная в своем деле, за считаные дни она научила Фаусто вытапливать лишний жир из колбасы, обдавать готовую пасту холодной водой, чтобы она не была слишком мягкой, лить масло тонкой струйкой во фритюрницу и правильно варить кукурузную кашу — достаточно было просто поставить ее на огонь и медленно томить, тогда не нужно постоянно следить, чтобы она не убежала и не прилипла ко дну кастрюли.

Фаусто нравилось готовить, но не только это привлекало его в ресторане. Передавая с кухни через окошко тарелки с едой, он наблюдал за Сильвией, новой официанткой — она принимала заказы у посетителей и разносила блюда. Фаусто гадал, откуда Бабетта выудила ее. Сильвия совсем не походила на девушек из горных поселков: молодая, веселая, она, казалось, исколесила весь мир; Сильвия подавала кукурузную кашу и колбасу так, будто принадлежала совсем другой эпохе. Похожее ощущение возникает, когда видишь цветы, распустившиеся в неположенное им время, или волков — они исчезли из здешних мест, но, по слухам, снова вернулись. С Рождества до Нового года ресторан работал без передышки — по двенадцать часов в день, без выходных, — и Фаусто с Сильвией общались через окошко, соединявшее кухню с залом: она приносила листки с заказами и прикалывала их булавкой к пробковой доске, а он звонил в колокольчик, когда блюда были готовы. Они подшучивали друг над другом: «Две пасты с белым соусом от шефа», — говорила Сильвия. «В меню нет пасты с белым соусом», — отвечал Фаусто. Вереница тарелок и лыжников бежала так быстро, что Фаусто, оттирая кастрюли, не замечал, как за окном темнело и наступал вечер. Тогда он замирал на мгновение и думал про горы: подметал ли ветер склоны, выпал ли снег, каким цветом солнце раскрашивало днем просторы, окаймленные лесом, сковал ли лед озера или вода еще колышется под талым снегом. Снег, выпавший ночью, таял под утренним дождем.

Праздники закончились, и как-то вечером Фаусто, сняв фартук, вышел в зал ресторана пропустить стаканчик. Вымытый пол был еще влажным, чистые, вытертые насухо тарелки сложены ровными стопками. К вечеру ресторан, спокойный и несуетливый, становился сам себе хозяином. Бабетта включала негромкую музыку, оставляла на барной стойке бутылку граппы, и рабочие, занятые на трассе, заходили поболтать, отдохнуть от дневных забот — они приводили в порядок лыжню, убирали бугры и ямы, гнали наверх искусственный снег, рассыпанный у подножия, дробили смерзшиеся комья, долгими часами сновали вверх-вниз по накрытым темнотой склонам. Сильвия жила в комнате над кухней, около одиннадцати вечера она спустилась в бар. Волосы укутаны полотенцем. Подвинув стул ближе к обогревателю, она устроилась с книгой в руках. А ведь она только что вышла из душа, подумал Фаусто.

Он разговаривал с рабочим лыжной трассы, которого звали Санторсо — это имя наводило на мысли о святом и о граппе одновременно[2]. Санторсо рассказывал про охоту на диких кур и про снег в горах. В этом году снег выпал поздно, а ведь он защищает от мороза норы, берлоги и гнезда, зима без снега губительна для куропаток и тетеревов. Фаусто было интересно слушать его, Санторсо делился с ним тем, о чем он понятия не имел. Краем глаза Фаусто наблюдал за Сильвией. Она сняла с головы полотенце и, склонившись над обогревателем, стала расчесывать пальцами волосы. Черные, длинные, блестящие, как у азиаток. В плавных движениях ее рук было что-то доверчивое. Почувствовав взгляд Фаусто, девушка подняла глаза от книги и улыбнулась, перебирая пальцами пряди. Граппа обожгла Фаусто горло, словно мальчишке, который впервые пробовал спиртное. Вскоре спасатели ушли обратно на трассу, Бабетта попрощалась с Фаусто и Сильвией, напомнив, что с утра нужно поставить в духовку бриоши, взяла пакеты с мусором и пошла домой. Она была рада оставить этим двоим ключи, ликеры и музыку, пусть теплые разговоры согревают ресторан даже после ее ухода, привнося сюда дух Парижской коммуны и норвежских льдов.

В тот вечер Сильвия позвала его к себе в комнату — может быть, она приехала в горы зимой как раз ради Фаусто. Комната не отапливалась, только с кухни туда поднимался теплый воздух, и прелюдия вышла скомканной — разделись они чересчур поспешно, и все же Фаусто казалось, есть в этом что-то щемящее и волшебное — лечь в кровать голым рядом с голой девушкой, дрожащей от холода. Десять лет он прожил с одной и той же женщиной, а потом еще полгода — сам по себе, и это была довольно пресная жизнь. Сейчас, познавая тело Сильвии, он чувствовал себя гостем: сильная, гордая спина, крепкие бедра, нежная и гладкая кожа, ребра торчат, груди маленькие, локти и ключицы острые, высокие скулы, упрямые зубы, с которыми пришлось иметь дело, когда Сильвия возбудилась. Фаусто позабыл о терпении, столь необходимом, чтобы понять тело женщины и дать ей понять тело партнера. Руки у него были все в ожогах и порезах, шершавые от мытья посуды, с ранками от терки, но гармония как раз и состояла в том, чтобы ласкать ее и ласкать этими загрубевшими руками.

От тебя так вкусно пахнет, сказал он. Теплом обогревателя.

А от тебя граппой.

Не нравится?

Нравится. Граппой и смолой. Что это?

Сосновые почки. На них настаивают граппу.

Точно, это запах сосен. Почки собирают в июле.

Значит, от меня пахнет июлем.

Фаусто обрадовался этой мысли, ведь июль — его любимый месяц. Деревья словно зеленые шатры, густая листва, тенистый лес, запах сена в полях, журчащие реки, а на верхушках гор, под каменистыми уступами, — последние островки снега. Фаусто поцеловал ее июльским поцелуем в чудесную острую ключицу.

Мне нравятся все твои бугорки.

Это хорошо. Им двадцать семь лет, как и мне.

Двадцать семь? Значит, они много чего повидали.

Да, успели кое-что.

А скажи-ка, где они оказались, когда тебе было девятнадцать?

В девятнадцать я изучала историю искусств в Болонье.

Выходит, ты художник?

Нет. По крайней мере это я поняла. Что никакой я не художник. Гораздо лучше у меня получается радоваться жизни.

Охотно верю. Болонья — вполне подходящее место. Ты не проголодалась?

Немного.

Принести чего-нибудь с кухни?

Давай, только если быстро. Я уже замерзла.

Я мигом.

Фаусто спустился на кухню, достал из холодильника еду и увидел в узкое окошко, как пушки сыплют снег на лыжню. Пушки были с подсветкой, и склон над Фонтана Фредда мерцал россыпью огоньков, весь в дымке от рассеянных по воздуху водяных брызг, которые леденели, соприкоснувшись с морозом. Вспомнился Санторсо: сейчас он в темноте разравнивает на лыжне искусственный снег. Фаусто вернулся к Сильвии с хлебом, сыром и паштетом из оливок, нырнул под одеяло, и она тут же прижалась к нему — ноги как ледышки.

Рассказывай дальше. Что делала Сильвия в двадцать два года?

В двадцать два я работала в книжном магазине.

В Болонье?

Нет, в Тренто. У меня нам подруга, Лилли. Она решила уехать из Болоньи домой и открыть свое дело. Книги всегда привлекали меня, университет я к тому времени окончила. Так что, когда Лилли предложила поработать в магазине, я не раздумывала.

Итак, ты стала продавать книги.

Да. Пока магазин не закрылся. Знаешь, это было хорошее время. Именно тогда я познакомилась с горами. С Доломитами Брента.

Отрезав кусок хлеба, Фаусто намазал его паштетом из оливок и положил сверху ломтик тома[3]. Интересно, что это значит — познакомиться с горами. Он поднес хлеб ко рту Сильвии и вдруг задумался.

Погоди, а зачем ты приехала сюда, в Монте-Роза?

Ищу место, где мне было бы хорошо.

Ты тоже?

Мне хотелось бы работать где-нибудь высоко в горах. Особенно летом. Ты знаешь там кого-нибудь?

Да, есть несколько знакомых.

Можно еще сыра?

Фаусто поднес к ее губам кусочек хлеба с сыром, Сильвия открыла рот и съела. Он вдохнул запах ее волос.

Место высоко в горах, произнес он.

Как думаешь, это возможно?

Отчего нет? Там есть подходящие домики.

Хватит нюхать меня.

Ты пахнешь январем.

Сильвия засмеялась. Январем — это как?

Что такое январь? Тепло печки. Сухие травы и мерзлая земля в ожидании снега. Голая девушка, которую обнимаешь после долгого одиночества. А еще — чудо.

Санторсо нравились не только вечера, когда он выпивал; он любил просыпаться утром после вчерашнего опьянения. Не слишком сильного, не до потери памяти, но достаточного, чтобы очнуться с тошнотой и тяжестью в голове. Иногда он вставал рано и шел гулять, и во время этих прогулок его ощущения были притупленными, но потом вдруг обострялись, словно на мутной картинке вдруг отчетливо и ясно проступали некоторые детали. Тем утром первой из таких деталей стал родник: выйдя из дома, Санторсо умылся и глотнул ледяной воды. Родник в Фонтана Фредда щедрый, сюда приводили на водопой домашний скот; зимой и летом бил студеный ключ, который выходил из-под земли, проделав долгий, таинственный путь. Родник и поселок находились на широкой возвышенности, которая круто обрывалась, а ниже лежала долина; над поселком на высоту пятьсот метров взбегал лесистый склон, который ближе к вершинам плавно переходил в летние пастбища. Сейчас горы стояли молчаливые и отрешенные, стойла пустовали, долины были напитаны влагой. Небо плотно затянуто серыми тучами. В уголках, куда не добрались лучи солнца, Санторсо заметил тонкое кружево выпавшего до рассвета снега, а на нем — узоры ночной жизни. Под елями темнели отпечатки заячьих лап, а возле запертого хлева наверняка ходила любопытная лисица, следы оленьих копыт вели из леса к асфальтированной улице — оленей явно привлекала соль, которую рассыпали в поселке при гололедице. Волчьих следов не видно. По осени волков замечали в долине неподалеку от Фонтана Фредда — значит, скоро они объявятся и здесь; а может быть, они уже здесь, но пока настороженны и держат ухо востро, разведывают обстановку. Там, где снег к утру растаял, пропали и вести о ночной жизни, словно оборвался рассказ, доведенный лишь до середины. Санторсо всегда старался следовать совету отца: никогда не возвращайся из леса с пустыми руками, — и тем утром он сорвал несколько ягод можжевельника и сунул их в карман охотничьей куртки.

Была среда, и по трассе скользило совсем мало лыжников. Санторсо заглянул в ресторан, но Бабетта еще не пришла. Только повар — впрочем, он совсем не похож на повара — был чем-то занят в тишине кухни. Услышав, как скрипнула дверь, повар вышел и поздоровался с Санторсо.

Кофе? — спросил он.

Ты Фаусто, сказал Санторсо. А вообще-то, нет. Ты Фаус.

Фаус?

Ненастоящий повар[4].

Повар засмеялся. Заправив кофеварку, он повернул ручку.

Кофе сейчас как раз кстати, сказал он.

А ведь шел снег, Фаус.

Пора открывать ресторан.

Вошла Бабетта с полной сумкой хлеба и газетами. Положив газеты на барную стойку, отнесла хлеб на кухню. Потом пришел старик, работавший на фуникулере, он жил ниже по склону. Была чудесная пора, где-то между восемью и девятью часами утра, лыжники пока не появлялись у Бабетты, а заходили только местные, разговаривали о молоке и о сене, о запасе дров, о снеге, который запорошил крыльцо. Фаусто приготовил кофе для Бабетты и для себя. Посмотрев на чашки, Санторсо тряхнул головой. Бабетта вздохнула, взяла бутылку бренди и добавила всем по капельке в кофе.

Ну что, пришли волки? — спросил старик.

Хорошо, если придут, сказал Санторсо. Это добрый знак.

Помяни мое слово, пусть только попробуют тронуть моих коров, сразу пристрелю.

Правильно.

Думаешь, я шучу?

Ну что ты.

Значит, хочешь помешать мне?

Я-то? Куда там, я уже в отставке и никому не собираюсь мешать.

В ресторан спустилась девушка, новая официантка. Взяла с полки передник и повязала на талии. Налила из крана стакан воды, выпила залпом и налила еще один. Ей хочется пить, подумал Санторсо.

В каком смысле — в отставке? — спросил Фаусто.

Раньше я был лесничим.

Лесничим? Разве ты не охотник?

Одно другому не помеха.

Надо же.

Наполнив водой стаканы на подносе, девушка расставила их по столам. Проходя мимо Фаусто, коснулась его руки. Санторсо стало досадно, что он заметил это. Не по душе ему все эти людские штучки. Гораздо лучше наблюдать за волками, лисицами и тетеревами.

Поставлю вариться кукурузную кашу, сказал Фаусто.

Смотри-ка, а ты совсем освоился.

Пожалуй.

Au revoir[5].

Санторсо допил кофе, положил деньги на стойку и попрощался с Бабеттой, которая уже занялась привычными делами. И даже не взглянул в сторону старика, работавшего на фуникулере. Выйдя на улицу, он вдохнул зимнего воздуха и подумал: ночью кто-то бродил здесь. И потом еще: до чего же душистый свежий снег. Перекатывая во рту вкус кофе с бренди, Санторсо закурил сигарету и стал прикидывать, как лучше распорядиться сегодняшним утром.

Шел снег, на этот раз по-настоящему: два дня он ткал покрывало над огородами, сараями, стойлами, курятниками. Мокрый снег, совсем не похожий на январский, валил без передышки, ветер гнал его, прибивал к стволам деревьев и к столикам на террасе «Пира Бабетты». В ресторане жизнь шла своим чередом, Бабетта не давала никому поручения расчистить террасу: возле двери просто стояла лопата, и в воскресенье около трех Сильвия вспомнила об этом и принялась расчищать снег.

Фонтана Фредда преобразилась. Скупой декабрьский пейзаж — промерзший поселок, сухая растрескавшаяся земля, голые деревья — за одну ночь превратился в зимнюю сказку. Сильвия посмотрела на дорогу, куда неуклюже, резкими толчками, с натугой выруливали с парковки машины. Приезжие, взвалив на плечи лыжи, брели к своим автомобилям, неловко переступая по снегу. Там, где выросла Сильвия, снега толком не было. Интересно, видела ли мама когда-нибудь такие сугробы, как здесь, думала Сильвия, понравилось бы ей тут или нет, возникло бы у нее чувство защищенности или, наоборот, тревоги. Сильвия посмотрела вслед снегоуборочной машине, которая расчистила улицу до поворота, раскидав вдоль обочин сугробы высотой пару метров. Потом машина развернулась, и Сильвия поняла, что зима глухой стеной отгородила поселок от остального мира и за этой стеной кончается цивилизация: белые просторы, которые раскинулись со всех сторон, люди преодолевали на свой страх и риск, и Сильвии захотелось самой испытать, каково это. Накатанная лыжня совсем не привлекала ее, зато манила нетронутая толща снега, которую еще никто не бороздил.

Подошло время вечерних сладостей, в этот час к Бабетте заходили угоститься шоколадом. Бабетта напоминала свою мать той особой манерой, с какой она обслуживала посетителей, и, подобно матери, она не спешила собирать со столов чашки. Сильвия сделала круг по ресторану, прошла мимо лыжников с детьми, собрала грязную посуду и загрузила ее в посудомоечную машину. Потом вынула оттуда чистые чашки и поставила их сушиться на кофеварку.

Как там, на улице? — спросила Бабетта, выливая в чашку последние капли взбитых сливок.

Снег закончился. Расчистили дорогу.

Любишь снег?

Пока не поняла. А ты?

Ясное дело. Есть снег — значит, есть работа. Святая Дева, ну и рассуждения у меня.

Сливок больше нет?

Кажется, да.

Сейчас принесу еще.

Сильвия пошла на кухню. От тепла окно запотело. Повариха пекла блины, Фаусто вытирал насухо тарелки. На лбу у него выступил пот. Он улыбнулся Сильвии: в облаке пара, поднимавшегося от посудомоечной машины, среди груды грязных тарелок, он по-прежнему казался благородным, немного странным и отчужденным, словно только что сошел с гор и просто заглянул сюда поздороваться.

Жарко, шеф?

Да здесь настоящая сауна.

Хочешь пива?

Не откажусь.

Сильвия забрала с кухни взбитые сливки и вернулась с бокалом холодного пива. Запустив посудомоечную машину, Фаусто взял у нее пиво и сделал большой глоток. На усах осталась пена. Вдруг послышался гул — глухое бормотание, вобравшее в себя шум голосов в ресторане. Сильвия насторожилась.

Что это? Неужели гроза? Разве в январе бывают грозы?

Это снежная лавина.

От лавин всегда такой гул?

Иногда. Если два-три дня подряд валит снег, а потом теплеет, с гор спускаются лавины.

Сильвия вышла на террасу посмотреть. Вгляделась в горы, которые теснились к северу от Фонтана Фредда. Прислушалась к гулу, к рокоту снега, который звучал густым басом. Над склоном взметнулся белый вихрь. Потом еще один — и обрушился каскадом. С вершин мчался снег, он рвался вниз с угловатых уступов, катился, гонимый собственный тяжестью, по каменистым хребтам, следуя их очертаниям, и громоздился у подножия. Спустя минуту Сильвия увидела в ложбине между сутулых склонов настоящую лавину. Сверкнула молния. Выждав мгновение, зарычал гром, глухо и раскатисто. С угрозой. Снег мчался вниз, кружась и подминая все на своем пути; наконец он угомонился. На склоне чернел длинный, размашистый след, словно это была стена, с которой облупилась краска. Скрестив руки на груди, Сильвия смотрела вдаль.

Вечером Фаусто пригласил ее к себе. Он снимал дом, типичный для 1960–1980-х годов: окна с узорными наличниками, на спинках стульев вырезаны сердечки, повсюду вышивки со звездочками. Он напоминал ему хижины, которые построили внизу, в долине, для лыжников, когда лавины сходили не так часто, а теперь, заброшенные, они ветшали. Фаусто нравился его домишко — казалось, именно здесь можно начать жизнь сначала, храня надежды и расставшись с разочарованиями. Он не привез с собой никаких вещей, кроме домашних тапочек, которые приютились у порога, нескольких книг, стоявших на полке, радиоприемника и тетради. Сильвия сразу заметила ее на столе.

Ты пишешь?

Когда есть время.

Что ты пишешь?

Фаусто взял с полки свою книгу, изданную несколько лет назад. Рассказы о несостоявшихся парах. О мужчинах и женщинах, которые наскучили друг другу, об их изменах и расставаниях; или они не расставались, а продолжали жить вместе лишь ради того, чтобы причинить друг другу еще больше боли. Раньше Фаусто занимала эта тема, но теперь ему казалось, что рассказы написал не он, а кто-то другой. Сильвия листала книгу.

Ты ведь уже не работаешь в книжном магазине?

Нет.

Эта книга недолго была в продаже.

Почему?

Никто не покупал ее. А потом издатель разорился.

И после этого ты ничего не писал?

Книги — нет.

Кивком головы Сильвия указала на тетрадь.

Можно посмотреть?

Смотри, если почерк разберешь.

Осенью Фаусто набросал несколько очерков. Он отправлялся на прогулку с тетрадью в рюкзаке и, прошагав два или три часа, поднимался повыше в горы, выбирал место, откуда открывался красивый вид, садился на камень и пытался передать словами то, что видел вокруг. С первой же прогулки Фаусто понял, что ему еще долго предстоит оттачивать мастерство. Он чувствовал себя музыкантом, сменившим стиль или, возможно, даже инструмент. Он не знал, удастся ли сделать из этих очерков что-то законченное, ему просто нравилось писать, и вдобавок он устал от историй о мужчинах, женщинах и любви.

Вот этот отрывок, сказала Сильвия, ночная река и олень, который пришел пить. Ты в самом деле видел это?

Да. Мне нравится ночевать в лесу.

В лесу?

У меня есть теплый спальный мешок. В конце лета это моя традиция. Когда лето клонится к концу, люблю ночевать под открытым небом.

Красиво ты тут все описал.

Ты правда так думаешь?

Да, хороший отрывок. В нем есть тайна, которая остается тайной.

Сильвия здесь, в этом доме. Листает его тетрадь.

Они занялись любовью — на своем особом языке, который постепенно усвоили и который знали лишь они одни. Слушали ветер, опять загудевший за окном. Фаусто пошел подбросить дров в печку: в трубе выл ветер, пламя подпрыгивало. Он вспомнил, что где-то есть бутылка вина, отыскал ее и, прихватив два стакана, вернулся к Сильвии. Она сидела в кровати, прислонившись спиной к изголовью. Накинула на голые плечи свитер. Фаусто стал разливать вино, и ему захотелось рассказать, как так вышло, что он стал писателем.

Знаешь, кто погубил мою жизнь? Джек Лондон. Я понял, что у меня тоже есть о чем рассказать, и уцепился за эту мысль. Писать, пить вино, едва сводя концы с концами. Встречаться с девушками, с какими встречаются писатели.

Что это за девушки?

Сумасшедшие.

Протянув Сильвии стакан, он залез в кровать.

В двадцать лет это казалось захватывающим. Было здорово чувствовать себя человеком, который следует призванию.

Призванию?

Я бросил университет — думал, что ничему там не научусь. Стал читать книги, которые удавалось достать. Писал ночами, писал в метро и в кафе — это означало следовать призванию.

Я не знаю, что такое призвание.

Серьезно?

Я всегда следовала за другими людьми. И немного доверяла случаю. Наверное, я следовала чужим призваниям.

Однако же ты сама приняла решение приехать сюда.

Это правда.

Знаешь, что я сделал, когда получил авторские экземпляры этой книги?

Что?

Пошел за новым паспортом. Сказал, что прежний потерял. В графе «профессия» поставил: «Писатель». Даже книгу захватил с собой в качестве доказательства.

Сильвия засмеялась. Фаусто допил вино — «за славное прошлое».

Выходит, потом ты бросил писательское ремесло, сказала Сильвия.

Да и нет.

То есть?

Я научился сводить концы с концами. Любопытно. Что это значит?

Это слишком грустная история для такого чудесного вечера.

Пожалуй, я догадываюсь, что ты имеешь в виду.

Потягивая вино, они болтали, пока бутылка не опустела. Фаусто нравилось разговаривать с Сильвией в темноте ничуть не меньше, чем заниматься с ней любовью. Эта чужая хижина, которая сдавалась туристам, теперь казалась ему домом, а кровать с резными рождественскими узорами — их кроватью, и комоды тоже, и стаканы, и таким уютным был запах их тел, который простыни вобрали в себя.

У Сильвии слипались глаза.

Когда я работала в книжном магазине, она сказала, лежа на боку, я нашла там одну детскую книжку по географии. В ней говорилось, что подняться в Альпы на несколько тысяч метров — все равно что отъехать к северу на тысячи километров.

Правда?

Да. В плане климата. А также флоры, фауны и так далее. В книге было сказано, что климат меняется гораздо резче именно с высотой, и потому даже небольшой переход по горам вниз или вверх можно сравнить с длинным путешествием по равнинной местности.

Интересное наблюдение.

Я тогда подумала: вот отличный способ путешествовать, если у тебя нет денег. Достала атлас и принялась высчитывать, на сколько километров нужно подняться, чтобы очутиться, например, в Берлине. До Берлина несколько тысяч километров, и до Лондона тоже. Но те же природные условия можно найти, если подняться высоко в горы. Сразу переносишься в Лондон или в Берлин, вот и вся премудрость. А знаешь, что находится в трех тысячах километров к северу от Альп?

Что?

Северный полярный круг.

Неужели до него три тысячи километров? Сомневаешься?

Честно говоря, да. На высоте три тысячи метров в горах ледники. А на каком расстоянии от нас Северный полюс?

Чуть меньше пяти тысяч километров.

Как до Монблана.

Точно. Если подняться на Монблан или на Монте-Роза, можно представить, каково оно — на крайнем севере.

Фаусто засмеялся. Сильвия зевнула.

Ну а наше место, Фонтана Фредда, на что похоже? — спросил он.

На какой высоте Фонтана Фредда?

Тысяча восемьсот пятнадцать километров.

Дай подумать. Наверное, мы сейчас где-то между Данией и Норвегией. Скорее всего, ближе к Осло.

К Осло?

Или чуть севернее.

Когда сушу накроет океан, горы превратятся во фьорды.

И будет фьорд Фонтана Фред да.

Налетел ветер, застучали ставни, и игра сошла на нет. Фаусто встал и пошел закрыть окно. На улице он увидел свою пожилую соседку. Она катила перед собой тележку и шагала неуверенно, нетвердо, продвигалась явно с трудом, противостоя ветру и снегу.

Я скоро вернусь, сказал Фаусто. Натянул свитер и брюки — трусы он надевать не стал, сунул босые ноги в ботинки, вышел из дома и крикнул соседке сквозь ветер — погромче, чтобы та услышала: Джемма, привет!

Добрый вечер.

Далеко ли собралась?

За сеном.

Вид у нее был такой, что казалось, отправиться за сеном посреди ночи, когда ветер кружит снег быстрыми вихрями и раскачивает балконы, — дело совершенно обычное. Джемме было восемьдесят, она держала в хлеву, под домом, корову, доила ее, и каждый год корова разрешалась теленком, между тем как ее хозяйка старела.

Погоди, давай помогу.

Да незачем.

И все-таки помогу. Заодно разомнусь немного.

Взяв у соседки тележку, он довез ее до жестяного сарая. Ветер метал со стороны леса сломанные ветки. Фаусто положил в тележку два брикета сена, проводил Джемму до дома и поставил тележку под навес. Подхватив один из брикетов, толкнул дверь хлева. Оттуда накатила волна запахов, к которым он не привык: перехватило дыхание. Тускло светила лампочка, отбрасывая блеклый свет на обмазанные навозом стены, с потолка свисали клейкие ленты, пестрые от прилипших к ним мошек. Корова повернула голову и посмотрела на Фаусто. К хвосту у нее была привязана веревка. В воздухе колыхались куриные перья. В тесной клетке сидел кролик, уткнувшись в подстилку из лежалого сена.

Может, еще чем-нибудь помочь, Джемма?

Нет, нет. Спасибо.

Ну что ж, тогда доброй тебе ночи.

До свидания.

Выйдя на воздух, Фаусто вдохнул поглубже, прогнал из носа навязчивый запах хлева и вернулся домой. Стряхнул на пороге снег с ботинок. Сильвия спала, обняв подушку, — именно так она и лежала, когда они разговаривали. Волосы рассыпаны по плечам, на губах алый след от вина. Вот она, путешественница в северные края. Фаусто разделся и лег рядом. Спать не хотелось, и он стал думать про море — как оно однажды затопит сушу, дома из дерева и камня скроются под водой, в горных хижинах поселятся рыбаки, солнце будет светить иначе, и в воздухе запахнет солью. Северный ветер снова и снова налетал на фьорд Фонтана Фредда.

Той ночью сила ветра сломила не только ветки. Упали и деревья. Санторсо предложил Фаусто наведаться в лес и проверить, много ли деревьев погибло. Он дал ему лыжи с полосками из тюленьей кожи, прикрепленными к ходовой поверхности, — Фаусто никогда не доводилось пользоваться такими. Дойдя до конца улицы, они надели лыжи. От тюленьей кожи осталось одно название, она вся стерлась. Раньше полоски были приклеены так, чтобы при скольжении жесткие ворсинки ложились по ходу лыж, а при торможении взъерошивались, сопротивляясь движению вперед. Санторсо показал, как пользоваться креплениями и подгонять их под размер ноги, больше никаких инструкций он не дал.

С восьмидесятых годов не видал никого, кто ездил бы на лыжах в джинсах, сказал он. Кроме джинсов, у меня ничего нет.

Если тебя вдруг ненароком накроет лавина, то потом, когда тебя обнаружат, люди наверняка решат, что это реликтовые останки эпохи восьмидесятых.

Санторсо двинулся вперед. Высокий нетронутый снег. Сперва Санторсо ехал по расчищенной дороге, скользя плавно, словно по льду. Фаусто пытался повторять его движения и выдерживать темп, не отставать, но чувствовал себя еще более неуклюжим, чем на снегоступах. Кожаных полосок оказалось мало, и вместо того, чтобы катиться вперед, он высоко поднимал ноги и неловко переступал. Санторсо предпочел не мудрствовать и следовал методу местных жителей: просто шел вперед, и все. Так он бороздил снег, пока не наткнулся на упавшее дерево, которое перегородило путь. Он нагнулся, поправил крепления и двинулся в обход, вглубь леса.

Ветер повалил много лиственниц. Ели уцелели, хотя и держали в своих широких лапах много снега. Упали и сосны, вырванные из почвы прямо с корнями, словно тонкие травинки. Однако лиственницы пострадали больше всех. Стволы переломились посередине, и их обломки застряли в кронах соседних деревьев или утонули в высоких сугробах, ощетинившись голыми ветвями. Снег, усеянный лиственничными иголками, перечеркнутый обломками веток, придавленный комьями земли, которая осыпалась с корней, придавал лесу мрачный вид — его словно разорили разбойники. Сделав несколько кругов, Санторсо остановился, снял лыжи, воткнул их в снег и сел на поваленный ствол. Боже неправый, сказал он, боже ложный, боже, которого нет. И закурил сигарету. Фаусто, выбившись из сил, наконец догнал его.

Знаешь, сколько нужно времени, чтобы привести лес в порядок?

Сколько?

Годы. И такое разорение — по всей долине.

Но, по крайней мере, древесина-то пригодится?

Сомневаюсь. В этом лесу что ни дерево — кривое и неказистое. Видимо, придется вызывать рабочих, чтобы те просто вывезли все это из леса.

Фаусто не знал, что ответить. Санторсо совсем поник, словно его самого потрепала буря. Затянувшись сигаретой, он сказал:

Вот такие дела, Фаус. Одни только волки да ветер.

Несчастный лес.

Вообще он ведь никогда не был особенно статным, понимаешь?

Правда?

Эти деревья посадили наши прадеды, а прежде тут было пастбище. Лес вырос неладный. Посадить деревья — дело непростое. Недостаточно просто воткнуть в землю еловые саженцы. Все гораздо сложнее.

Как же тогда восстановить лес?

Санторсо отломил кусочек коры от бревна, на котором сидел. Снаружи кора была серой и морщинистой, а с изнанки — розоватой. Словно живое существо.

Когда мы были маленькими, продолжал Санторсо, нас учили никогда не взбираться на лиственницы. Их ветки легко ломаются.

А какие деревья годятся для лазанья?

Ели. Они крепкие, и в них есть гибкость, ветви так просто не сломать. Сам посмотри, все ели выстояли во время бури. Но штука в том, что никому и в голову не придет сажать ели. Их древесина невысоко ценится.

Жаль.

А вот лиственницы прочные и потому востребованы. Только вот ветки хрупкие, и ребятишки срываются. И под ветром лиственницы ломаются. Боже неправый.

Занятный человек этот Санторсо, подумал Фаусто. И чуть погодя спросил:

Тебе не нравилось работать лесником?

Нравилось. Помогать лесу было хорошо.

Тогда почему же ты сменил занятие?

Нас сделали чем-то вроде полицейского отряда. А мне это было не по душе.

Санторсо потушил сигарету, воткнув ее в снег. Решительным движением оторвал от лыж кожаные полоски, свернул их и сунул в карман куртки. Положи их в теплое место, сказал он, если захочешь использовать снова. Сейчас холодно, и от них никакого прока.

Пожалуй, я лучше спущусь пешком. Куда принести потом лыжи?

Оставь себе. Потренируешься, наберешься сноровки.

Санторсо вытащил свои лыжи из сугроба, надел их и застегнул крепления, проделав все так, словно обул старые башмаки. Затянул ремешки и зафиксировал пятку — это было необходимо для спуска, взял палки. И повернул обратно к поселку. Он пробирался между поваленных деревьев, и, несмотря на следы бури, было приятно смотреть, как он чертит лыжню на свежем снегу.

Настали ясные морозные дни, раньше Бабетта любила такую погоду, она называла ее зимней сказкой. Утром десять — пятнадцать градусов ниже нуля, под ногами скрипит снег, а внизу, в долине — ослепительно-острые горные хребты, вырезанные на фоне лазури, такой пронзительной и чистой, что над Фонтана Фредда можно было запросто увидеть самолеты, летевшие в Париж, различить в вышине их крылья, корпус и даже вереницу иллюминаторов. Самолеты сверкали под солнцем. Иногда, глядя на них, Бабетта размышляла, видна ли оттуда, с высоты, Фонтана Фредда. Может быть, именно сейчас командир объявляет пассажирам, что самолет пролетает над Маттерхорном или Монбланом, и, может быть, люди, оторвавшись от завтрака, смотрят из иллюминаторов на заснеженные просторы, которые раскинулись между двумя столицами, и думают: а это ведь Альпы. Раньше Бабетте нравилось быть здесь, внизу, оставаться наблюдателем и совсем не хотелось меняться местами с каким-нибудь скучающим пассажиром. Но теперь она была не прочь оказаться внутри самолета. Бабетта вытащила из своего внедорожника пакет с хлебом и газеты, посчитала машины, припаркованные у выхода с фуникулера. Если машин было много и они выстраивались даже вдоль домов, значит, день удался, работы вдоволь. Сейчас машины стояли даже возле сеновала Джеммы — ресторан пустовать не будет. Кстати, надо бы навестить на днях Джемму, подумала Бабетта, отнести ей остатки кукурузной каши для кур и, пожалуй, угостить куском пирога и мандаринами. Пакет с хлебом был слишком тяжелый, и Бабетта тащила его за собой по снегу, потом по ступенькам на террасу и дальше до кухни.

Они с Фаусто стали обсуждать меню на день и так называемое «меню для рабочих», занятых на лыжной трассе. Двенадцать блюд на выбор к обеду за десять евро: первое, второе с гарниром, хлеб и кофе. Фаусто предпочитал разнообразие и не хотел готовить одно и то же изо дня в день.

Может, на гарнир приготовить кабачки? — пред ложил он.

К кабачкам они даже не притрагиваются, приходится все выбрасывать.

А что, если вместо пасты сделать ризотто? С редисом и луком-пореем.

Забудь об этом.

Все как всегда: паста, мясо, картошка, сыр; стоило заменить мясо на омлет, как над столами раздавался недовольный ропот. Бабетта уже порядком устала от этого. Любая попытка изменить меню наталкивалась на полное безразличие, а порой даже на враждебность, в итоге приходилось сдаваться и хоронить все новые идеи. Такие, как, например, выращивать на террасе зелень и добавлять ее в блюда «для рабочих» или поставить спектакль.

Зашел один из местных и, заняв свой привычный столик, спросил:

Ну что, видал, какой ветер поднялся?

Да уж.

Ты, наверное, даже не знал, что ветер может выкорчевывать леса.

Он хотя бы что-то может, в отличие от остальных.

То есть?

Так, ерунда. Я пошутил. Кофе?

В одиннадцать Фаусто пообедал с Сильвией. Обычно он не обедал. Говорил, что обед отбивает у него всякое желание готовить, однако ему нравилось придумывать что-нибудь оригинальное для них двоих. Сегодня они ели макароны-ракушки со свежими помидорами и рикотту из козьего молока с чабрецом. Где ему удалось раздобыть свежие помидоры в феврале? Здесь, в Фонтана Фредда, они были такой же редкостью, как экзотические фрукты.

За обедом Сильвия расспрашивала Фаусто о том, как он впервые оказался в этих местах — летом, тридцать пять лет назад. Она слушала его с таким любопытством, словно ей рассказывали об истоках панк-культуры или о падении Берлинской стены.

Знаешь, сказала Бабетта, мне и вправду хотелось бы оказаться в Милане на много лет раньше. Я родилась с опозданием. К тому времени шестидесятые были уже накрепко забыты, и мои друзья думали лишь о трибунах стадиона и дозе героина.

О трибунах стадиона?

Да. В воскресенье — Джузеппе Меацца[6], иногда давали какой-нибудь концерт. Скучища. И я подумала: вот что я вам скажу. Летом я еду в горы. Буду доить коров и чистить хлев от навоза.

И ты уже не вернулась.

Да. Подумать только.

Наверняка в твоей жизни появился мужчина.

Разумеется.

Каким он был?

Красавцем я его не назвала бы. Он был диким, любил лес. На пастбище был мул, на котором он возил меня в горы, как только выкраивал свободное время. А потом обратно вниз, и, спрятавшись за камнем, мы занимались любовью. До чего же мерзла я тогда.

А что говорили твои родители?

Бедные родители. Раз в неделю я спускалась в долину и звонила маме. Говорила, что все в порядке. Она кричала на меня, ругалась, грозилась забрать домой — ты, мол, несовершеннолетняя, я позвоню в полицию, и они вытащат тебя оттуда. Я отвечала, что у меня больше нет жетонов, и вешала трубку.

А чем закончилась история с диким мужчиной?

Она закончилась так же, как все истории про горы.

А именно?

У всех, кто вырос в горах, внутри сидит гнев, который рано или поздно вырывается наружу. Чаще всего под действием спиртного. Если тебе нужен совет, скажу вот что: делай что угодно, только не женись на девушке с гор.

Я и не задумывался об этом.

Ровно в полдень приходили местные, работавшие на лыжной трассе и одетые в одинаковую форму. Времени на обед у них было в обрез, а голод — сильный, ждать обеда дольше пяти минут они не могли. Сильвия спешила к столам с хлебом и сыром, в то время как Фаусто раскладывал по тарелкам пасту и жарил мясо. Бабетта то и дело поглядывала на рабочих: они пили воду, никаких напитков покрепче им не дозволялось, и, отрезав себе ломтик тома, жевали его с удовольствием, которое на самом деле не было удовольствием, — казалось, они не воспринимают сыр всерьез. Раньше Бабетта подавала к обеду вино, но несколько лет назад начальство запретило рабочим спиртное. Позже всех в ресторан приходил тот, который контролировал последнюю точку маршрута, расположенную на высоте две тысячи триста метров, открытую ветрам и солнцу. Зима оставила у него на лице свей след — загорелые обветренные скулы и глубокие морщины вокруг глаз. Каждый раз, входя в ресторан, он говорил с порога: «Эх, бледнолицые!»

Бабетта не могла удержаться от смеха. Отчего-то при виде этих людей на душе у нее становилось теплее. Разве в Париже встретишь закаленные горами лица? Загорелый рабочий — точь-в-точь индейский вождь — садился рядом со своими соплеменниками, и Сильвия несла пасту. Потом приходили лыжники в полной экипировке, с проголодавшимися ребятишками, а Бабетта шла к кассе.

Тем вечером настроение у Фаусто переменилось из-за одного телефонного звонка. Он долго разговаривал по телефону на кухне, однако Сильвия не поинтересовалась, с кем и о чем. Она ничего не желала знать о его бывшей женщине.

Если хочешь, давай порвем отношения, сказала она.

Извини.

Хватит каждый раз извиняться.

Я всегда извиняюсь? Наверное, просто дурацкая привычка.

Снова пошел снег. Комнату согревала печка, и было хорошо лежать голыми под одеялом. Сильвия погладила щиколоткой его ногу. Взяла за руку — ей так нравились руки Фаусто. В ладони у него застряла заноза, и она прижалась к ней губами.

Может, я всего-навсего устал от зимы.

Не слишком ли рано на тебя навалилась усталость?

Сейчас уже март, хочется снова увидеть, как все вокруг зеленеет. Вот бы отправиться на реку — ловить рыбу, купаться.

Ты умеешь ловить рыбу?

Нет.

Хочешь, пойдем мыться вместе?

Там мало горячей воды.

А давай тогда вымоем мне волосы? Хочешь вымыть их сам, вот этими замечательными руками?

Фаусто был не из тех, кто отказывается от подобного предложения. Он встал и надел брюки. Подбросил в печь дров, налил воды в кастрюлю и поставил ее греться. Потом отнес в ванную стул, повесил на спинку полотенце, усадил Сильвию и попросил запрокинуть голову — так, чтобы волосы оказались над раковиной. Густые, крепкие волосы. Капелька шампуня — и он взбил огромный кокон пены.

Сильвия сказала:

А знаешь, я, кажется, уже нашла место, где можно чувствовать себя в безопасности.

Правда? И что же это за место?

«Квинтино Селла».

На Монте-Роза?

Вроде бы, да. Дом сдает друг Бабетты, сегодня утром я разговаривала с ним.

Я знаю это место.

Да?

Погрузив пальцы в облако пены над головой Сильвии, он перебирал ее мокрые волосы, потом задумался о чем-то, снова взбил пену и наконец сказал:

Горный приют «Квинтино Селла», Фелик, три тысячи пятьсот восемьдесят пять метров. Мне было восемь или девять лет, когда я впервые побывал там.

А что такое Фелик?

Название ледника.

Родители взяли тебя с собой, когда тебе было всего восемь?

Да, это считалось в порядке вещей. Там были и другие дети. Сначала мы добирались только до «Квинтино Селла» и обратно, не ночуя там. Вверх и вниз — успевали обернуться за день. Когда я подрос, мы оставались на ночевку, а следующим утром шли на Кастор.

Кастор?

Это самая высокая точка Монте-Роза. Четыре тысячи двести двадцать шесть метров. Одна из красивейших горных вершин.

Ты помнишь все эти цифры?

Как можно забыть их? Дети всегда запоминают названия и цифры.

Фаусто зашел в душ. Почувствовав, что вода уже не такая горячая, закрыл кран. Электрический бойлер явно слабоват, чтобы справиться с волосами Сильвии. Она дала ему бальзам, Фаусто капнул немного ей на голову.

Ну, как мне удается роль парикмахера?

У тебя талант. Расскажи еще про Кастор.

Тропа на Кастор проходит по горному хребту. Это перевал Фелик. На некоторых участках это тончайшая перемычка, устланная снегом. Справа и слева — отвесные склоны, а внизу — глубокие расщелины. В детстве мне говорили, что, если идущий впереди вдруг упал к краю обрыва, ты должен сразу податься к другому краю, иначе он утянет тебя за собой, если вдруг сорвется в пропасть.

Ты когда-нибудь видел такое?

Мы так делали разве что в шутку. Однажды проводник, надев на нас страховки, предложил попробовать, каково оно. Мальчишка, который шел впереди, притворился, будто упал, а я шагнул к другому краю седловины.

Ну и шутки.

Вообще было весело.

Фаусто принес с кухни кастрюлю горячей воды. А теперь запрокинь голову, сказал он.

Так?

Да. Закрой глаза.

И он стал медленно лить воду из кастрюли, держа ее за ручки.

Ух ты, сказала Сильвия, просто волшебно.

Готово. Теперь у нашей путешественницы к полярному кругу чистые волосы.

Спасибо, шеф.

Я уже не шеф, a coiffeur[7].

Alors merci, mon coiffeur[8].

Потом они пошли на кухню и устроились у печки. Фаусто подбросил еще дров, и Сильвия стала сушить волосы, как тогда у Бабетты. Открыв заслонку, она наклонилась к огню и принялась расчесывать волосы пальцами, перебирая прядь за прядью. Она держала волосы у огня всего несколько секунд, чтобы не опалить и не пересушить их. Он прядей поднимался влажный пар.

В давние времена был такой город — Фелик, сказал Фаусто. Однажды туда прибыл странник. Он стучался во все двери, но никто не принимал его, и, покидая город, странник наложил проклятие. Он произнес: «Над этим мерзким городишкой будет идти снег завтра, и послезавтра, и послепослезавтра — до тех пор, пока он не окажется погребен под снегом». Так что теперь на месте того города ледник.

Вот и хорошо. А ты давно там не был?

Скоро будет двадцать пять лет.

Если мне удастся договориться с другом Бабетты, ты приедешь навестить меня?

Конечно. Сейчас покажу тебе это место.

Взяв карту с масштабом 1:25 000, он разложил ее на полу. Приют «Квинтино Селла» был в верхней части карты, неподалеку от горных пиков Монте-Роза. У каждого свое название: Вера, Фелик, Лис. Приют обозначен двумя черными квадратами.

Почему квадратов два?

Второй — это старая хижина. Она так и стоит возле новой.

Насколько она старая?

Девятнадцатый век. Впрочем, может быть, это просто реконструкция, не знаю. Все эти горные хижины тысячу раз сгорали от ударов молнии, или их сминала снежная лавина. Помню случай, когда дом снес ветер: кто-то просто забыл закрыть дверь. А когда по весне пришли хозяева, на месте дома они обнаружили лишь щепки.

В самом деле?

Отец рассказывал.

Он занимался альпинизмом?

Да, ходил на тренировки по воскресеньям.

Фаусто засмеялся. Рассказывая о ледниках и горном приюте, он совсем забыл о своем недавнем телефонном разговоре. Изучая карту, он заметил в самом низу отметку «Фонтана Фредда», как раз напротив «Квинтино Селла». На карте эти две точки разделял лишь метр, между тем как по прямой между ними было около двадцати километров. Фаусто подумал, что рассказ будет неполным, если не показать ей тропу, ведущую к хижине. В черных волосах Сильвии плясали отблески огня. Горные вершины на карте были голубые с белым, в синюю крапинку.

Зима закончилась для Санторсо в сумерках одной мартовской субботы. После обеда он лег вздремнуть, что редко с ним случалось, а после проснулся усталым и разбитым. В пять часов он пошел в гараж и заправил дизельным топливом снегоход; лыжники, которые хотели продлить себе сезон и продолжали кататься даже в марте, наслаждаясь послеполуденным солнцем, спускались со склона, чертили размашистые зигзаги на рыхлом снегу. Начиналась весна, солнце припекало, снег тяжелел: скоро он растает совсем, обратится в воду, которая разольется по долине и напитает землю. Санторсо смотрел, как останавливается фуникулер, покачивая пустыми сиденьями. Он забрался на одно из них — солнце приятно грело, сиденье было мягким, вибрации мотора разбегались по спине. С горы скатился последний лыжник, Санторсо выключил фуникулер, собрал разметочные столбики и таблички, проверил, не остался ли кто наверху, и, прижав к уху рацию и слушая своего напарника, опустил рычаг и поехал вниз. У подножия склона трасса была пестрой, вся в темных островках земли: в последние несколько недель Санторсо только и делал, что латал эти прорехи, закрывал их заплатками из снега, перебрасывая его с одного места на другое, чтобы лыжня дотянула до Пасхи, а потом уже можно заканчивать сезон, пусть снег тает.

Санторсо нравилась эта работа — он любил наблюдать, как подкрадывается ночь, и оставаться наедине с ней и с горами. Он ехал на снегоходе сквозь длинные тени лиственниц, в лучах солнца, которое клонилось к горизонту. Ему никто не встретился, кроме Фаусто — тот поднимался по склону на охотничьих лыжах. Лучше бы лыжникам не видеть этого: впрочем, им следует быть снисходительными, ведь каждый божий день Фаусто раскладывал им по тарелкам пасту. Санторсо отметил, что по сравнению с прошлым разом у Фаусто прибавилось сноровки, хотя в своих джинсах и клетчатой рубашке он напоминал, скорее, лесоруба, чем любителя лыж. Его обогнали два снегохода, и Фаусто, подняв палку, помахал им.

Кто это? — спросил по рации приятель Санторсо.

Повар Бабетты.

Молодчина.

Дальше лыжня раздваивалась, и снегоходы разъехались в разные стороны. Санторсо посмотрел в боковое зеркало: поблизости никого не видно. Он закурил сигарету и включил музыку. Миновав посадочную площадку фуникулера, он вырулил на дорогу, где обычно разворачивались снегоходы. Возле высокого сугроба Санторсо остановился. Снег плотный. Вполне годится, чтобы накрыть островки земли у начала трассы. Он достал бинокль, открыл дверцу кабины, вышел, присел на корточки и стал вглядываться в кромку леса.

Санторсо знал, где искать, и в тот вечер наконец нашел их. Два статных тетерева в гордом черном оперении на белом снегу — битва в разгаре. Тетеревы всегда дерутся в одних и тех же местах, из года в год возвращаясь на свои арены битв. Они являются туда на закате, когда солнце уже скрылось за горами, но еще не опустилось за линию горизонта, — этот час французы называют entre chien et loup[9]. Санторсо нравилось это выражение. Между псом и волком, между сумерками и темнотой тетерева вступали в поединок: в ход шли когти, клювы, крылья — все, что может пригодиться в бою. Начиналась брачная пора, их переполняла ярость — настолько, что они не обращали внимания ни на человека, который, присев на корточки, наблюдал за ними в бинокль, ни на рок-н-ролл, доносившийся из кабины снегохода. Санторсо смотрел на красные надбровные дуги тетеревов, на перья, вставшие дыбом, чтобы устрашить соперника. Наверняка где-то поблизости притаились куры, ждавшие исхода поединка. Эти бои всегда означали для Санторсо начало весны, и неважно, что в лесу еще лежал снег.

У животных начиналась пора любви, а для Фаусто и Сильвии она заканчивалась — или, по крайней мере, в ней настала пауза. В понедельник, следовавший за Пасхой, фуникулер выключили, и лыжники, подобно перелетным птицам, покинули Фонтана Фредда. Бабетта повесила на дверь ресторана табличку «Закрыто на праздники». Сказала, что на неделю уезжает на остров, не назвав, однако, ни его названия, ни названия моря, в котором он расположен. Выплатила всем зарплату, прибавив небольшое вознаграждение, и ни слова не проронила о том, удачным ли был сезон. В последний день перед закрытием Бабетта привела какого-то типа в пиджаке и галстуке, и, сев вместе за столом, они принялись обсуждать финансовые вопросы. Фаусто знал, что речь шла о больших суммах, и в нем поднялась волна возмущения.

В четверг он встретился с Сильвией. Они отправились в Тре-Вилладжи, находившийся ниже по склону, — там еще работали несколько кафе. Они впервые ужинали вместе, и здесь, в пиццерии, им было неловко ощущать себя парой. Без фартуков, без знакомой постели и печки, без своих подушек и стаканов они снова стали сорокалетним мужчиной и девушкой двадцати семи лет, и их пути начинали расходиться.

Куда ты поедешь весной?

Сперва в Трентино. Там много работы в садах. Овощи всякие, фрукты.

Может, останешься еще ненадолго? Поживешь у меня.

Я уже почти договорилась с друзьями. Но скоро я вернусь сюда!

Конечно, вернешься.

Летом поеду в «Квинтино Селла».

Знаю.

А ты где будешь?

Нужно уладить кое-какие дела в Милане. А потом, как знать, может, тоже устроюсь на ферму.

Ему даже в голову не пришло принести ей на прощание подарок, а вот Сильвия подумала об этом. Она положила перед ним альбом с репродукциями «Тридцати шести видов горы Фудзи» Хокусаи. Фаусто ничего не знал о Японии и толком не разбирался в истории искусств, а из картин в альбоме ему была знакома только самая известная — впрочем, он никогда по-настоящему не рассматривал ее. Теперь он впервые прочел ее название: «Большая волна в Канагаве». Он вгляделся в репродукцию внимательнее: огромная волна вот-вот накроет три рыбацкие лодки, а под ее пенистым гребнем, в самом центре картины, белеет снежная вершина спящего вулкана Фудзи. Композиция построена на контрасте между суровой неподвижностью горы и бушующей стихией океана.

Фаусто пролистал альбом.

Расскажи об этой книге, попросил он Сильвию.

Первое издание вышло в тысяча восемьсот тридцать третьем году, сказала Сильвия. В Японии книга сразу стала популярной, ведь в ней были картины, знакомые каждому по репродукциям, висевшим дома. На всех пейзажах — гора Фудзи, однако в центре внимания не она, а повседневная жизнь, изображенная на первом плане. Главное — это люди, занимающиеся своими привычными делами, и времена года, которые сменяют друг друга. По крайней мере, мне так кажется.

Эти картины очень современные.

Согласна. Кстати, ими восхищались импрессионисты.

Ну а сам Хокусаи — какой он?

Он написал множество подобных картин. Хокусаи чем-то напоминает художников, которые рисуют манга[10], великий труженик. Старый чудак, одержимый живописью, как он сам себя называл.

Чудак, одержимый живописью!

Под каждым пейзажем было название и указывалось имя изображенного на нем места, а также давалось краткое описание сцены. Персонажи — крестьяне, рыбаки, дровосеки, плотники, занятые своим ремеслом, почти не обращают внимание на гору, которая наблюдает за ними. Иногда Фудзи нависает над поселком, мощная и громадная, а порой превращается в крошечную крапинку на горизонте. На одной из картин элегантно одетые женщины, сидя на террасе за чашкой чая, указывают на гору, темнеющую на заднем плане. А на другой картине, в самом конце альбома, была только гора — на всю страницу.

Однако в том мире нет ни повара, ни официантки, сказал Фаусто.

Думаешь?

И даже влюбленных нет.

Но мы-то знаем, что они там есть.

Чудесный подарок. Спасибо.

Это был их последний вечер, и, чтобы продлить его, они не стали возвращаться в Фонтана Фредда и кочевали из одного кафе в другое. Кафе для туристов, где не было ни души, наводили тоску, зато на автозаправке оказался бар, в котором местные праздновали окончание лыжного сезона. На ближайшие полгода — долой форму и тесты на уровень алкоголя в крови, в кармане — последняя за сезон зарплата. Воздух в баре был заряжен весельем, и Сильвия принялась танцевать прямо среди столиков — тогда Фаусто понял, что она имела в виду, сказав, что умеет радоваться жизни: танцевали даже ее по-индийски черные волосы, мужчины стали свистеть, и все внимание обратилось на нее. Им на стол поставили два бокала пива — они не заказывали его и, оглядывая посетителей бара, пытались понять, кто решил угостить их. Какой-то тип с безумной улыбкой поднял бокал, уставившись на Фаусто.

Когда Сильвия вернулась за столик, он сказал:

Вот и все.

Почему?

Потому что теперь все принялись угощать друг друга. Причем из-за тебя. Так что я ухожу, пока у меня не поехала крыша.

Сильвия сделала глоток пива и, обхватив лицо Фаусто ладонями, поцеловала его. Она вспотела и была немного пьяна, в ней пульсировала энергия танца и мужских взглядов.

Но ведь это не конец нашей с тобой истории, правда?

Разве?

Именно так.

А я думал, мы с тобой затеяли все это только ради того, чтобы пережить зиму, сказал Фаусто.

То есть?

Чтобы отогреться.

Сильвия удивленно вскинула брови. И ущипнула его за бороду в отместку за злую шутку. Думаешь, ты мне разонравился и я решила бросить тебя здесь одного? — спросила она.

Я вовсе не один. Смотри, сколько вокруг народа.

Да ну тебя.

Правда же, мне не одиноко. Совсем.

Хочешь, уйдем отсюда?

Потанцуй еще, мне нравится твоя пластичность.

В тесном кафе звучала музыка, снаружи кто-то курил, а кто-то еще заливал в бак машины бензин. Заехав на заправку, люди видели, что в кафе весело, и заходили выпить. Над домами стоял лес — темный, дымчатый, он тянулся до самого поля, где снег отражал лунный свет.

Наконец Фаусто принял решение и ранним утром, в апреле, когда солнце еще не взошло над вершиной Финестра, сел за руль. На лугах подтаял снег и стали появляться островки серой прошлогодней травы, они казались неопрятными и пятнали зимнюю белизну — словно печная зола на снегу. В воздухе ощущался запах коровьего навоза. Чуть ниже жгли старую траву, и склон стал черным. Спускаясь в долину после долгой зимовки, Фаусто чувствовал растерянность: уже в Тре-Вилладжи снег почти сошел, а еще ниже начинала зеленеть трава. Рядом с елями и лиственницами проснулись березы, дубы, буки, клены и каштаны — лес становился гуще и наряднее, каменные дома сменились кирпичными и панельными, а затем постройками из бетона. Проехав пункт взимания платы за дорогу, Фаусто, не задумываясь, включил радио, было восемь, передавали новости. Все переплелось: спуск в долину, оживленная трасса, грузовики, восемь часов утра, текущие новости. Зимой Фаусто оставался в стороне от всего этого, хотя мир вокруг не переставал интересовать его. Он заехал в придорожное кафе-гриль — просто чтобы выпить кофе вместе с дальнобойщиками и другими водителями. На трассе, соединявшей Турин с Миланом, горы Монте-Роза еще долго бежали за окном, возвышаясь над полями и крышами домов, потом над торговыми центрами и многоэтажками. «Гора Фудзи над фабриками и утренним потоком машин», подумал Фаусто. В Милане он оказался еще до половины десятого. Ему всегда нравилось это абсурдное соседство большого города с Альпами; сколько раз он уезжал в горы, повинуясь внезапному порыву, бросив все — так случалось после ссоры, или ему просто хотелось побыть одному: достаточно было сесть в машину, и через пару часов он оказывался в горах. Впрочем, сейчас ему хотелось, чтобы эти две составляющие его жизни — Альпы и город — были дальше друг от друга, а путешествие от одной к другой — более сложным и нужно было бы ехать на поездах, повозках, мулах, подобно английским путешественникам девятнадцатого века.

Машины выстроились на светофоре. Боже мой, подумал Фаусто, а ведь и вправду можно привыкнуть ко всему. Пройдет неделя, и я снова свыкнусь с Миланом. По инерции он выехал на круговой перекресток, свернул после моста Гизольфа и припарковался, как раньше, в одном из переулков. На площади мелькали курьеры-перуанцы, арабы коротали часы за столиками кафе, а высокие худощавые африканцы сидели напротив прачечных и ждали окончания стирки. Люди как лес, подумал Фаусто, чем ниже ландшафт, тем больше разнообразия. Он зашел во двор, окруженный желтыми домами, вдоль одной из стен выстроилась шеренга велосипедов. Фаусто достал ключи и открыл дверь; у входа была скамейка и росли цветы. Фаусто был готов к тому, что за порогом его ожидает печальная картина запустения, но, войдя в квартиру, был удивлен: он почувствовал не запах покинутого дома, но, наоборот, запах уюта, человеческого жилья — оказывается, он еще не выветрился. Из мебели ничего не осталось, разве что кухня, до того обветшалая, что даже не стоило разбирать ее и вывозить отсюда, и еще диван, от которого он давно хотел избавиться. Несколько плакатов на стенах и пустые полки. В квартире были большие окна и высокий потолок — раньше здесь жил художник. Фаусто поднялся по железной лестнице в мансарду. Обнаружил там рулон черных пакетов для мусора и коробки, которые оставила ему Вероника. В шкафу висела его одежда, на полках стояли его книги. В спальне его вещи были сложены отдельно от ее вещей — разграничение было строгим и бескомпромиссным. Фаусто отметил эту щепетильность, которая указывала на окончательный разрыв отношений.

Он собрал ненужные вещи, выбросил их в мусорный контейнер, а на обратном пути зашел в бар и купил две бутылки холодного пива. Вероника пришла, когда он упаковывал книги в коробки. В квартире не осталось ни столов, ни стульев, ни чашек, ни стаканов, ни пепельниц. Вероника пила пиво, прислонившись к кухонному шкафу и стряхивая в раковину пепел с сигареты; Фаусто сидел на старом продавленном диване. Они поздоровались, поцеловали друг друга в щеку. Один раз, а не два: хотя они и расстались, но не были чужими друг другу. Раньше, когда Фаусто возвращался с гор, Вероника первым делом заставляла его раздеться и отправляла в душ — сейчас он вспомнил об этом, и ему стало неловко, оттого что он принес с собой запах леса. Сперва нужно было вымыться.

Ну как там, в горах? — спросила она. — Пишешь?

Толком нет.

Что ты делал всю зиму?

Работал поваром.

Поваром?

Да, в ресторане. Оказалось, хорошая работа. Лучше многих других. Меню незатейливое, всегда одни и те же четыре блюда.

Кто бы мог подумать.

Я уж точно и вообразить не мог.

Вообще тебе ведь всегда нравилось готовить.

Это правда.

Не хочешь забрать с кухни свои чудесные кастрюли и все остальное?

Не знаю даже, куда девать их. А ты не хочешь забрать себе?

Какой из меня повар. Вероника улыбнулась. Впрочем, может быть, пришло время научиться готовить. По крайней мере, перестану заказывать на ужин всякую ерунду.

Запрокинув голову и дав Фаусто полюбоваться ее длинной шеей, Вероника отпила пива из бутылки. Они не виделись больше полугода, и Фаусто думал о том, что перед ним стоит красивая сорокалетняя женщина и что сейчас весна, а значит, Милан скидывает с себя зимнюю одежду. По весне Фаусто не мог отвести глаз от нежной женской кожи, особенно после того, как спустился с гор, где все еще носили шерстяную одежду. Он смотрел на плечи, ключицы, ноги, на формы, скрытые тканью. Зрелое, налитое тело Вероники было совсем непохоже на то, к которому он привык. Она заметно похудела. Возможно, потому что часто забывала поесть или встречалась с кем-то.

А как поживаешь ты? — спросил он.

Вероника пожала плечами. Работа есть, и за нее мне платят. В нынешние времена это немало.

Ну а кроме работы?

Что ты хочешь знать? Во всяком случае, раньше я представляла свою жизнь совсем иной — казалось, в этом возрасте у меня все сложится по-другому.

Прости.

Ни к чему просить прощения.

Ты права.

Каждую неделю я бываю у твоей мамы, она приглашает меня. Ты знал об этом?

Нет, не знал.

Но ты ведь помнишь, что завтра ей исполняется восемьдесят лет?

Я собираюсь заехать к ней.

Неужели ты никогда не думаешь о других на своем пути к счастью?

В этом вся Вероника. Тут нечего возразить, все верно и справедливо. И Фаусто снова стал извиняться перед женщиной, для которой он столько раз готовил еду.

На следующее утро они встретились в студии, расположенной в центре Милана, на полпути между кафедральным собором и площадью Аффари, в одном из мраморных дворцов, где, кажется, живут лишь адвокаты, бизнесмены и нотариусы. Фаусто сидел за овальным столом вместе с Вероникой, нотариусом, банковским служащим, девушкой, которая скоро должна была переехать в студию, и ее отцом, купившим ей эту квартиру. Из-за экономического кризиса квартира продавалась по сходной цене, и значительная часть денег ушла на то, чтобы погасить ипотеку, — на эту сумму можно было бы отпраздновать свадьбу. Банкир, похоже, уже успел пресытиться чтением юридических документов. Став наконец обладательницей квартиры, девушка трепетала от радости, и только ее отец внимательно вчитывался в каждое слово актов. Вероника хотела поскорее покончить с этим делом, а Фаусто казалось, он присутствует на церемонии их с Вероникой развода: «Намерен ли ты, Фаусто Далмассо, отказаться от этой женщины и от совместной жизни с ней? Желаешь ли ты забрать половину вашего общего имущества и больше не заниматься с ней любовью, не заботиться о ней, не докучать ей своим присутствием и даже не слышать о ней, пока смерть не превратит вас в ветошь?» Да, я хочу этого, подумал он, и поставил свою подпись в надлежащем месте. Пусть эта девушка будет счастлива в новой квартире, пусть создаст там уют и проведет лучшие годы своей жизни. Когда документы были подписаны, ее отец взял два конверта с чеками — один передал Веронике и Фаусто, другой предназначался для банка. Фаусто положил в карман пиджака деньги — почти восемь тысяч евро. Вот и все его сбережения в сорок лет, не считая машины. Потом он ушел, на душе было горько и легко.

Ну, пока, сказал он Веронике уже на улице.

Грустно, да? — произнесла она. Глаза у нее блестели. — Что собираешься делать? Сразу вернешься в горы?

Я не тороплюсь. Хочешь, выпьем где-нибудь кофе?

Нет, я на работу. И так уже опоздала. Вдобавок нам ведь нечего сказать друг другу. Пока, Фаусто, пока.

На прощание Вероника поцеловала его в губы. Развернулась и быстро зашагала прочь. Фаусто никуда не спешил. Он смотрел, как Вероника шла по улице, а потом под портиком растворилась в толпе.

Вряд ли я снова окажусь в центре Милана в ближайшее время, подумал он и решил прогуляться, прежде чем ехать обратно в горы. Он почти забыл, как выглядят кафедральный собор, широкая мощеная площадь и памятник Витторио Эммануэле на коне, строгие дворцы девятнадцатого и двадцатого веков, которые гармонично оттеняли причуды готической архитектуры. Вспомнился Хемингуэй и его рассказ о Милане, который Фаусто много раз читал, — как он там назывался? «В другой стране». Центр города расчерчен каналами, возле моста старушка продает жареные каштаны, и американец, который прошел через войну, по пути в госпиталь покупает у нее кулек горячих каштанов и кладет себе в карман. Стоит октябрь, а может, ноябрь. На улице перед магазинами подвешены лисицы и олени, они покачиваются из стороны в сторону, и ветер взъерошивает шерсть, солдаты пересекают площадь, направляясь в кафе «Кова»[11], расположенное рядом с «Ла Скала», там столько девушек, горящих патриотизмом. Фаусто вспомнил начало рассказа: «Осенью война все еще продолжалась, но для нас она была кончена»[12]. Эти строки врезаются в память. Вот бы прочитать их Сильвии там, в комнате. Фаусто привык произносить их вслух, поставленным голосом, несколько лет он цитировал эти фразы на своих лекциях, пытаясь донести до студентов, что речь идет об исцелении, о залечивании ран, нанесенных войной, о стремлении поделиться тяжелым опытом, о невозможности исцелиться полностью и возможности обрести покой. А сейчас он приглядывался, каким предстает у Хемингуэя Милан 1918 года. Тогда в центре города продавалось мясо диких животных. Он не стал бы рассказывать Сильвии о ранах, об исцелении и тем более о чувстве опустошенности: война продолжается, но пусть воюют другие, а мы будем бродить по улицам с жареными каштанами в кармане и угощать девушек в кафе. Размышляя так, Фаусто поймал себя на том, что у него пересохло в горле. Он миновал Галерею с приятным ощущением оттого, что до сих пор помнит все улочки Милана, и зашел в «Кова», которое теперь находилось не возле театра «Ла Скала», а на Монтенаполеоне, рядом с бутиками, популярными среди жен русских миллионеров. А может, этих женщин содержали любовники? У барной стойки Фаусто заказал себе шампанское — в честь удачного завершения дел. И подумал: «Он только что развелся и продал квартиру, сейчас десять утра, и он пьет шампанское». Бармен, наверное, привык к странностям русских и, не поведя бровью, подал Фаусто бокал.

Возвратившись в Фонтана Фредда, Фаусто заглянул в магазин за продуктами и там услышал, что с Санторсо произошел несчастный случай. Подробностей никто не знал, было известно лишь то, что все случилось в горах и за Санторсо выслали вертолет, однако ходили слухи, что он остался под лавиной. Фаусто расспросил продавца в газетном киоске, а потом наведался в бар, но все говорили намеками, строили догадки, недоумевали, почему этот тип вмешивается и зачем вообще этот повар остался в поселке, когда сезон давным-давно закончился. Фаусто и вправду было не безразлично, что произошло с Санторсо, — возможно, из-за всего пережитого им в тот день в городе; нужно попробовать узнать что-нибудь. Вертолет кружил над одним и тем же местом.

Он поехал в больницу, расположенную в пятидесяти километрах от Фонтана Фредда, прямо у подножия горы. Это был современный госпиталь, хорошо оборудованный и с просторной парковкой. Еще не выйдя из машины, Фаусто понял, что имя Санторсо здесь вряд ли вообще слышали. Ему уже доводилось бывать в стационарах, и он сказал, что пришел навестить своего дядю, которого привезли на «скорой помощи», — скорее всего, он в ортопедическом отделении, — и назвал фамилию, которую в Фонтана Фредда носил каждый второй. Фаусто не промахнулся. Луиджи Эразмо Балма, третий этаж.

В палате он увидел Санторсо, он же Луиджи Эразмо Балма, с перевязанной головой. Руки тоже были в бинтах — до самых локтей наложены плотные повязки, пухлые, как боксерские перчатки. Он не спал — точнее, не просто не спал, а был настороже.

О, кого я вижу, сказал Санторсо.

Луиджи!

Как тебя сюда занесло?

Занесло. Я искал тебя.

Искал меня?

Что с тобой стряслось?

Оба почувствовали неловкость. Санторсо откинулся на подушку, которая была у него за спиной, Фаусто посмотрел на его соседа по палате — старика, рядом с которым сидела на кровати женщина средних лет. Она тоже смотрела на Фаусто, а потом тактично отвела взгляд и сосредоточилась на своем отце, или, возможно, он не был ей отцом.

Вот уж угораздило, сказал Санторсо. С ноги соскочила лыжа, и я решил спуститься за ней, вместо того чтобы оставить ее там, внизу, куда она соскользнула. Склон был крутой, я слезал, хватаясь за уступы, и посыпались камни.

Где это было?

Знаешь, где Валнера?

Конечно.

А тот хребет, с которого спускаются лавины?

Знаю.

Я был как раз там, куда никто и носа не сунет.

Значит, ты упал?

Нет, удержался. Но если бы упал, было бы лучше.

Санторсо попытался взмахнуть забинтованными руками, посмотрел в потолок и сказал:

Как только я понял, что спускается лавина, сразу прижался к скале. Голову кое-как уберег, а от рук ничего не осталось.

Вот черт.

Словно их переехал трактор. Хорошо хоть, перчатки были толстые.

Перелом?

Даже не знаю, сколько там переломов.

А что с головой?

Голову не жалко, она всегда была никчемной.

В глазах у него по-прежнему был страх, который так и не отступил. Санторсо был еще слаб и, когда говорил, задыхался. Волосы торчали клочьями, борода спутана, загорелая шея — и эти белоснежные бинты. Очнувшись от удивления, он обрадовался приходу Фаусто. Рассказывая о случившемся, Санторсо, казалось, обретал силы.

А ты далекий путь проделал, чтобы найти меня.

Я сомневался, стоит ли приезжать, потом все-таки решил ехать… Никто толком не мог мне ничего рассказать.

Неудивительно! Они там считают, меня уж нет в живых.

Многие считают.

Меня будто камнями побили.

Почти так и есть.

Могуч ветер, да, Фаус? Помнишь тот день, когда мы ездили с тобой в лес?

Но ты все-таки выжил, ветер не сломил тебя. Ты оказался крепкой лиственницей. Руки оперировали?

Нужно подождать, пока спадут отеки.

Это верно.

Они еще немного поговорили, потом пришла медсестра поменять Санторсо повязки, и Фаусто подумал, что пора идти. Он спросил Санторсо, не нужно ли ему привезти чего-нибудь, и пообещал приехать на днях. Санторсо не привык к подобному вниманию и забыл поблагодарить за заботу, но был по-настоящему тронут. Они попрощались. Со смущением и признательностью Санторсо смотрел, как медсестра меняет ему бинты.

Фаусто хотел встретиться с врачом и почти сразу нашел его. Это был человек лет шестидесяти, чье загорелое лицо указывало на то, что он много времени проводил на воздухе. Говорил он просто. Врач сказал, что ему уже доводилось видеть руки в подобном состоянии — у рабочих, пострадавших от гидравлического пресса. Непонятно, как Санторсо удалось нажать на кнопки телефона, чтобы вызвать «скорую», — наверное, он сделал это сразу, поскольку потом он не смог бы пошевелить пальцами. У него было сильное кровотечение, в вертолете он потерял сознание. Сейчас ему давали антибиотики и антикоагулянты. По словам врача, руки не восстановятся полностью, однако еще послужат Санторсо.

Врач хотел добавить что-то еще, не относившееся к медицине, но сказал только, что общее состояние синьора Балма крайне тяжелое. Печень, как у алкоголика, забитые артерии, риск ишемии, а может быть, и чего похуже. Вот уже много лет он не показывался врачу и не делал анализов крови. Обычная история для жителей гор.

Врач вдруг стал говорить о Санторсо во множественном числе, используя «мы» вместо «он». Вы же сами понимаете, сказал он, какой у нас организм. Из-за неправильного питания к пятидесяти годам у нас в сосудах жир вместо крови. И мы продолжаем следовать своим пагубным привычкам. Кажется, мы просто ждем необратимых последствий такого образа жизни.

Фаусто кивнул, не зная, как ответить.

Он ведь вам не дядя, верно?

Да.

Неужели у него нет родственников?

Не знаю, нужно навести справки.

Если найдете кого-нибудь, скажите, чтобы проведали его. Он поступил к нам три дня назад, и за это время никто, кроме вас, не приходил. К тому же, когда синьора Балма выпишут, нужно будет отвезти его домой — с такими руками самостоятельно не добраться.

Да, я понимаю.

Выйдя из больницы, Фаусто из любопытства пошел взглянуть на спасательный вертолет «скорой помощи». На машине он ехал из Фонтана Фредда час, в то время как на вертолете можно было добраться минут за пятнадцать. Экипаж оказался около посадочной площадки. Фаусто сразу узнал пилота — в этих краях он был всем известен. Пилота звали Дюфур, раньше он занимался альпинизмом и происходил из семьи потомственных инструкторов, живших в горах Монте-Роза, — они заведовали туристическим приютом «Квинтино Селла». Дюфур уже приближался к пенсионному возрасту, однако до сих пор управлял вертолетом. Судя по всему, он тоже узнал Фаусто. На мгновение Фаусто вообразил, что Дюфур, увидев его, вспомнил того самого мальчика, который двадцать пять лет назад вместе с отцом побывал в «Квинтино Селла». Но Дюфур спросил:

Ты ведь, кажется, повар Бабетты?

Именно так.

Тогда ясно, почему ты здесь.

Не то чтобы Фаусто было досадно, когда люди узнавали в нем повара Бабетты. Неудивительно, что как раз благодаря профессии твое лицо запоминается среди прочих лиц, которые появляются в жизни и исчезают. И неудивительно, что никто не помнит о твоих детских путешествиях по горам и не знает о тоске по ним, когда ты уезжаешь в город.

Дюфур сказал, что как раз он говорил с Санторсо по телефону. Они знали друг друга целую вечность. Санторсо с точностью назвал ему место, где находится, указал высоту, описал ландшафт. Разыскать его на белом горном склоне не составило труда. Он сидел на камне так, словно любовался пейзажем, и, когда заметил над головой вертолет, подал условный знак. Своими искалеченными руками.

Фаусто пересказал Дюфуру свой разговор с врачом, опустив детали, касавшиеся состояния сердца и печени. Привел сравнение с руками рабочих, придавленными гидравлическим прессом, и сказал, что частично восстановить функции рук все-таки возможно.

Значит, все не так уж плохо, ответил Дюфур.

Нужно набраться терпения.

Да, без терпения никуда.

Можно спросить тебя кое о чем?

Разумеется.

Этой зимой у Бабетты работала официанткой одна девушка. Насколько я знаю, она остановилась в вашем приюте. Это так?

Да, она у нас.

Хорошо.

Что она собой представляет? Она, случайно, не из тех, кто сбегает спустя неделю?

Нет, она не из таких.

Как ее зовут?

Сильвия.

Точно, Сильвия. А тебя как?

Фаусто.

Заходи к нам как-нибудь, Фаусто.

С радостью.

С таким человеком, как Дюфур, можно было говорить еще долго. Про «Квинтино Селла», и Монте-Роза, и ледники, которые Фаусто видел в детстве, и про все те горы, где он побывал за свою жизнь, — но Фаусто только поблагодарил Дюфура, попрощался со вторым пилотом и решил заняться поисками родственников бедолаги Санторсо.

Вор пробрался в Фонтана Фредда, когда никого не было на страже. Он пришел еще до рассвета, явился с востока, со стороны горы Финестра — волк-одиночка, который бродил из одной долины в другую и рыскал в основном по лесу, выходя на дорогу лишь ночью или когда это было необходимо. Заря только занималась, снег еще не успел подтаять и был плотным, поэтому лапы не проваливались — волк не оставил за собой следов, разве что тонкие засечки когтей на обледенелом склоне. Он прошел мимо часовни, вдоль каменной стены, которая когда-то обозначала границу земель, и сквозь серую предрассветную дымку взбежал на небольшое плато.

Нюхая воздух, он вспомнил, что уже бывал в этих краях — это был глубинный слой памяти, где хранилось наследство предков. Именно эта родовая память диктовала волку, что нужно делать, и он без колебания подчинялся приказам — взбираться повыше в горы, потому что там безопаснее, укрываться в лесу, совершать перебежки под прикрытием ночи, сторониться людского жилья и не появляться на дорогах, — он следовал этим незыблемым правилам, хотя успел заметить, что многое изменилось с тех давних пор, когда они были установлены. Поселок просыпался. Волк почуял запах огня, людей и хлева, но теперь эти запахи были не столь явными по сравнению с временами, когда его — или его предков — прогнали отсюда.

Ветер переменился, подмел своим шлейфом горы и принес аромат леса. Принюхавшись, волк учуял серну, оленя и кабана: дичи стало больше, чем прежде, когда его родичам приходилось рыскать по чаще дни напролет в поисках какого-нибудь грызуна или барсука — голод так и оставался неутоленным, и волчья жизнь превращалась в непрерывную охоту. Теперь соперники ушли, и претендентов на добычу не осталось. Пища в изобилии, и охотиться стало легко. Волк подставил нос ветру, выжидая, когда он подует сильнее и принесет вести из долины, — и вести действительно пришли: человечий запах был почти неуловим, и тот, кто прошел мимо, уже исчез. Волк смотрел на невспаханные поля, на заросшие, затерянные тропки, и ему казалось, что он одной крови с диким краем, по которому странствовал. Сомнений нет, силы противника истощились — не до такой, правда, степени, что опасность миновала совсем, но вполне ощутимо для того, чтобы отважиться пойти на риск.

Волк почувствовал еще что-то, не похожее ни на голод, ни на охотничий азарт, ни на страх, осторожность, расчет. Это ощущение возникало каждый раз, когда он стоял на горном уступе и вглядывался в незнакомую долину. Оно было сродни восхищению, волк втягивал ноздрями воздух, манивший его даже больше, чем запах оленя или серны.

Часовне уже довелось видеть, как мимо проходили воры, браконьеры, контрабандисты и прочие преступники. Волк спустился с хребта; укутанный тишиной, он легко ступал по плотному снегу, крался по открытой местности, а потом растворился в гуще деревьев.

Выяснилось, что у Санторсо есть дочь, она жила далеко, и он не звонил ей, однако до нее дошло известие о случившемся. Вскоре после телефонного разговора с отцом она позвонила Фаусто. По голосу трудно было судить о ее возрасте. Девушка хотела знать подробности о состоянии Санторсо, и Фаусто рассказал, что навещал его в больнице, и передал слова врача, не опустив никаких деталей. Она спросила, останется ли отец инвалидом. Сможет ли работать? Назначат ли ему пособие? Она смотрела на вещи под очень практичным углом зрения. Говорила почти без акцента: с Фонтана Фредда ее связывали только закрытое произношение гласных и едва заметная негибкость речи, которые выдавали в ней дочь гор.

Вы папин друг?

Пожалуй, так.

Я знаю, что вы познакомились этой зимой.

Верно. Я работал поваром в местном ресторане.

В ресторане моей мамы.

То есть?

Мама его хозяйка.

Бабетта твоя мама?

Да, но у нее совсем другое имя.

Все вдруг встало на свои места. Санторсо заходил в ресторан утром и коротал там все вечера, Бабетта обращалась с ним, как с братом. Как можно было, проводя в ресторане круглые дни, не догадаться об их отношениях?

Девушка сказала:

Вы мало знакомы с моим отцом.

Это правда.

Однако те, кто хорошо знают отца, не приезжали в больницу проведать его.

Фаусто не понимал, как ответить. Он чувствовал, что девушка загоняет его в тупик.

Так что спасибо, несмотря ни на что, добавила она. Хорошо, что вы навещаете отца. Сейчас мне нужно забронировать рейс на завтра.

Куда ты летишь?

В Лондон.

Ты там живешь?

Я живу в Брайтоне. Это на море.

Чем занимаешься? Учишься?

Нет, я работаю в гостинице.

Тебя кто-нибудь встретит в аэропорту?

Да, не волнуйтесь.

Весь вечер Фаусто думал об этом телефонном звонке. Думал о Санторсо и Бабетте, о том, что за парой они были. Интересно, сколько лет они прожили вместе и когда расстались. Их дочери лет двадцать. Неудивительно, если у нее жесткий характер — с такими-то родителями. Дочь революционерки и горца.

У Фаусто с Вероникой не было детей. Несколько раз они разговаривали об этом и всегда откладывали решение вопроса на будущее, а будущее так и не настало, и теперь неясно, к лучшему это или нет. От их истории не осталось ничего, а могло бы остаться — например, где-то далеко, в отеле на морском курорте. Ребенок был бы похож и на него, и на Веронику. Фаусто захотелось позвонить Сильвии и рассказать ей про Санторсо и его дочь, но потом он подумал, что звонить незачем. В тот вечер на него накатило одиночество. Как там говорила Вероника? Не будь идиотом? Фаусто вспомнил, как она разворачивалась и уходила, чтобы он не видел ее слез. Но что вообще здесь делает этот сорокалетний болван, у которого нет ни семьи, ни работы? Похоже, он просто гонится за прекрасной утопической мечтой жить-там-где-ты-счастлив. В мире был только один человек, рядом с которым он мог бы стать идиотом, и Фаусто даже знал, как им стать. Он вылил в раковину недопитый бокал и пошел спать, пообещав себе, что исполнит мечту.

Ну и что мне можно есть? — спросил Санторсо.

Зеленый горошек. Фасоль. Нут. Сою.

Вот дрянь.

Вообще все зависит от того, как их приготовить.

А из мяса что можно?

Курицу.

Курица не мясо.

Это белое мясо. Рыбу тоже можно. Копченый лосось, филе трески.

А как насчет сыра?

О сыре можешь забыть.

Боже неправый.

Санторсо выписали из больницы. Фаусто вел машину, Санторсо вглядывался в дождливое утро за окном. Сначала он был задумчив, а когда за окном расстелилась знакомая долина, стал впитывать ее глазами. Он провел в больнице три недели. Говорил медсестрам, что никогда не отлучался из дома так надолго с тех пор, как отслужил в армии. За три недели весна раскрасила все по-новому: выросла трава по пояс, зацвели фруктовые деревья, изумрудная листва сверкала. Снег остался в горах только на высоте больше пятисот метров.

Красавица моя долина, а? — сказал Санторсо, не обращая внимание на дождь, который барабанил в ветровое стекло.

Согласен, красавица.

И что-то в ней всегда ускользает от нашего понимания.

Здесь есть, что постигать.

Сбавь скорость на этом повороте.

Фаусто притормозил возле стада волов, тесно сбившихся в ложбине. Дорога поднималась к майским пастбищам, они находились на средней высоте. С километр машина плелась позади длинной вереницы волов — им не было дела ни до дождя, ни до колокольчиков, позвякивавших у них на шеях, ни до собак, которые носились вдоль стада и постоянно отряхивали с шерсти воду.

Зачем ты ездил в Милан?

Продал квартиру. С мамой повидался. Забрал книги.

Почему ты продал квартиру?

Это была наша общая квартира. Моя и той женщины, с которой я раньше жил. А теперь у нас не осталось ничего общего.

Ну и правильно, что продал.

Хм. Не знаю.

Что будешь делать? Купишь дом в Фонтана Фредда?

Нет, хватит с меня домов. Сейчас мне нужна работа. Ресторан Бабетты пока закрыт, а между тем необходимо платить за жилье.

Ты прав.

Воловье стадо свернуло с дороги на луг. Рослый человек в фартуке, укрываясь под зонтом, махнул Санторсо грузной рукой и поздоровался, когда они проезжали мимо. Мартин Белло, сказал Санторсо. Он произносил вслух названия всего, что видел за окном — обертывал в слово каждый дом, каждую деревню, каждого человека, реку, пастбище, — вполголоса, словно произносил нараспев литанию. Вот Борна Фрейда, луг Лозе, Бармас, а вот Скрюченный Человек, и Рю Утраченный Хлеб, и Хорошая Погода, и бар в Тре-Вилладжи… Фаусто вспомнил книгу Чатвина[13] об австралийских аборигенах — чтобы ориентироваться на местности, они использовали вместо карт песни. В строках песен они перечисляли все то, что встречалось по дороге: скала с особыми очертаниями, одинокое дерево, чье-то поле, — и таким образом идущий, выучив песню наизусть, следовал правильному пути. Санторсо пел о пути домой, о родной долине. Интересно, а будет ли у него, у Фаусто, своя песня о доме?

А что насчет выпивки?

Разве тебе ничего не сказали?

Нет.

Во время еды можно позволить себе бокал красного вина. Иногда еще пиво.

Хоть что-то.

Как ты теперь справишься без рук?

Придумаю что-нибудь.

После Тре-Вилладжи они взяли поворот на Фонтана Фредда, дорога постепенно взбиралась в горы, и чем выше, тем меньше майских красок, а потом они исчезли совсем. На высоте тысяча пятьсот метров лиственницы еще не оделись в зелень, на лугах расцветали первые крокусы, и только реки успели набрать полную силу. Вот последний поворот — высота тысяча восемьсот метров, — и дождь превратился в снег.

Сибирь, сказал Санторсо. Это была последняя строка его песни.

И это называется весна.

Фаусто проводил Санторсо до дома — там его ждала дочь. Она оказалась высокой, крепкой девушкой с грубоватыми чертами лица, унаследованными от отца, с очень светлой кожей и рыжими, каку матери, волосами. Рыжина у Бабетты уже потускнела, в то время как у дочери она полыхала, точно маки на лугу, и озаряла хмурый серый день. Девушка открыла дверцу машины. Санторсо не мог опираться на свои перебинтованные руки и вылез с трудом. Они пошли в дом, а Фаусто стал выгружать купленные в магазине коробки с зеленым горошком, фасолью, соей и замороженной рыбой.

Весну не остановить — слишком силен инстинкт природы согревать землю, цвести, давать всходы. Родники Фонтана Фредда щедро дарили чистую воду, разливались, снег таял, с гор неслись потоки, которые бороздили морщинами склоны, обнажали и шлифовали камни на тропах. Солнце сеяло тепло, будило ужей от зимнего сна. В Мурацце Фаусто случалось видеть, как они спаривались: обычно ужи застенчивы, но по весне они теряли всякий стыд, сплетались друг с другом, и лучше было поскорее пройти мимо, не тревожа их. Фаусто снова стал отправляться на долгие прогулки, как осенью. Он поднимался в горы до самой линии снега или бродил по лесу, поредевшему после схода лавин, смотрел на оленей и косуль, которые терлись лбами о стволы — до крови, сдирая шкуру, готовые к росту новых рогов.

Он стал часто листать подаренный Сильвией альбом Хокусаи — тайну, связывавшую их. И находил тысячи перекличек между картинами, которые явились из давнего прошлого, и тем, что видел он сейчас из окна. Соседи жгли ветки можжевельника и хворост, разравнивали землю, вспаханную кротами. Джемма срезала ножом цикорий — шла одна по полю, наклоняясь после каждых двух-трех шагов, и собирала цикорий в сумку. Кажется, здесь тоже люди не осознают присутствие горы Фудзи, которая неотступно наблюдает за ними.

В конце альбома были строки Хокусаи — единственные, которые он оставил после себя: «С шести лет меня неодолимо влечет воссоздавать окружающий мир, однако среди картин, написанных мной между пятьюдесятью и шестьюдесятью годами, нет ни одной стоящей, такой, которая бы обладала подлинной ценностью. Только в шестьдесят три я постиг суть птиц, животных, насекомых, рыб и понял, как рождаются травы и деревья; в восемьдесят лет достиг мастерства, а в девяносто проник в глубины искусства; когда мне исполнится сто, я, возможно, приобщусь к высшей истине, в сто десять каждая линия и каждый мой рисунок наполнятся жизнью; мудрецы, которым даровано долголетие, убедятся, что я чужд фальши, — на это я надеюсь. Подпись: Старик, одержимый живописью».

В Фонтана Фредда явно не хватало Бабетты. Табличка на двери ресторана тускнела и выцветала. Фаусто вдруг захотелось сделать то, чего он не делал уже давно: взяв бумагу и ручку, он сел за стол писать ей письмо. Он вспомнил, до чего же он раньше любил писать письма — это были его первые художественные опыты. Сколько писем отправил он девушкам, в которых был влюблен! На трех листах Фаусто рассказал Бабетте о весне, о Веронике и квартире в Милане, о своих сомнениях и о чувстве подавленности, которое оставила после себя поездка в город. Потом написал о Луиджи, о встрече с его дочерью и о том, как она похожа на отца. Добавил, что она, Бабетта, хотя и судит себя строго, действительно преобразила Фонтана Фредда, открыв там ресторан — по-настоящему уютное место, — и вдобавок родила такую замечательную дочь. Для Фаусто ресторан и в самом деле стал прибежищем, почти что домом, где его приняли с теплотой и пониманием, в которых он нуждался на трудном этапе жизни, и оценили его скромные кулинарные способности; в ресторане всегда было весело, пусть даже за окном столбик термометра опускался ниже отметки минус двадцать. Он напомнил Бабетте, что в рассказе Карен Бликсен на пиру, который устроила главная героиня — угощение обошлось ей в баснословную сумму, — ни один из гостей, людей невзыскательных и простых, не оценил выставленных на стол деликатесов, за исключением генерала в отставке, который несколько лет прожил в Париже. Старый генерал ел молча, ведь никто не смог бы разделить его восторг от изысканных блюд, и думал: то, что делает эта женщина, — настоящее искусство. Вот чем прекрасен рассказ Бликсен: если хотя бы один из гостей получил удовольствие от еды, понял Бабетту и увидел в ней художника, творца — значит, ее пир удался и все усилия не напрасны.

В конце письма Фаусто спросил: «Как дела? Тебя здесь не хватает. Вернешься?»

Потом он спустился в долину, доехал до Тре-Вилладжи и попросил в газетном киоске открытку с видом Фонтана Фредда. Продавщица вытащила из-под стопок журналов пакет с открытками. На одной из них была фотография поселка в 1933 году: несколько каменных домишек, ни асфальтированной дороги, ни фонарей, ни гостевых домов для туристов, ни «Пира Бабетты» и фуникулера — только крестьянин, который гнал быка по дороге, и горы. Они возвышались над вспаханными полями и стогами сена и, казалось, были за пределами времени. Фаусто положил в конверт письмо и открытку, а на обороте написал единственный адрес Бабетты, который знал, — адрес ресторана. В надежде, что Бабетта, где бы она сейчас ни находилась, просила пересылать ей почту из Фонтана Фредда. Но, по большому счету, какая разница, прочтет ли она это письмо через неделю или через год? Фаусто был рад, что рассказал ей все то, что рассказал. Наклеив на конверт марку, он бросил письмо в почтовый ящик, и у него возникло ощущение, будто он отправляется в далекое путешествие.

Дом Санторсо стоял на возвышении. Стены выкрашены белой краской, окна смотрят на юг, откуда приходит тепло. Типичный деревенский дом — или, по крайней мере, задуманный в деревенском стиле. Сеновалом Санторсо пользовался по назначению, а хлев превратил в кладовку, где хранил инструменты, вещи, которыми он дорожил, и свои находки, принесенные из леса.

Настоящая кладовая чудес, сказал Фаусто.

Или просто свалка.

Раньше ведь это был хлев?

Теоретически, да. Дом построил мой отец, только он не любил животных. Он был строителем. Может, он отвел место под хлев, надеясь, что я вернусь к истокам, к традиции, но, как видишь…

Коров как не было, так и нет.

Что поделать. Есть два вида мяса — мясо охотника и мясо пастуха. Каждый следует своему пути.

А зачем тебе сено?

Продаю, обмениваю его. Мне нравится высушенная трава.

У стены громоздились блеклые, поседевшие деревянные столы. На многих были следы навоза — казалось, здесь, в горных поселках, навоз — это нечто исконное, уходящее вглубь столетий. Некоторые столы уже подгнили, из других торчали кривые гвозди.

Все из лиственницы. Сейчас они в жалком состоянии — противно смотреть даже, но стоит лишь отшкурить их и подновить, совсем другое дело будет, поверь.

Рукой Санторсо не мог ничего показать, поэтому коснулся одного из столов ногой: он почистил его, соскоблил грязь, и проступили узоры древесных прожилок, а столешница приобрела благородный оттенок, превратившись из тускло-серой в красную.

Лиственница и в самом деле такого цвета?

Отчасти это ее естественный цвет. А отчасти — вся та пакость, которую древесина впитала в себя. И аромат уже почти весь выдохся.

На что тебе эти доски?

Раньше мне был нужен стол. А теперь ни к чему, так что все они будут лежать тут и стареть.

Фаусто втянул носом запах — резкий, но не отталкивающий. Столешница была испещрена дырками от выдернутых гвоздей. Вокруг каждой дырки — ржавый ободок, оставшийся от шляпки.

Санторсо сел, прислонившись спиной к столу. И, откашлявшись, сказал:

Пожалуй, у меня кое-что есть для тебя.

Кое-что?

Работа.

По дереву?

Нет, речь идет о помощи лесу. В долине, в департаменте, решили привести лес в порядок, вывезти поваленные деревья и сейчас организуют специальные отряды. У меня там есть знакомые.

Отряды лесничих?

Да.

А чем я могу пригодиться? Я ведь никогда не брал в руки бензопилу.

Ты можешь устроиться поваром.

Фаусто внимательно посмотрел на него.

В каждом отряде по десять-двенадцать человек, которые проворно управляются с пилой, сказал Санторсо, а также повар — он работает полдня. Рабочих отправляют довольно далеко от населенных пунктов, и у них нет возможности пообедать в каком-нибудь кафе, поэтому повар, прикрепленный к отряду, — оптимальный вариант. Ты поднимаешься в горы вместе с ними, захватив с собой продукты, газовую горелку, кастрюли и прочее, а к двум часам ты уже свободен. Обычно поваром бывает женщина, но я подумал, что…

Мне это подходит.

Если бы не это недоразумение с руками, я бы сам нанялся в отряд. Им ведь неплохо платят, ты в курсе? Работа идет все лето.

Все лето в лесу.

Готовить ты умеешь.

Пожалуй.

Тогда я позвоню им.

Выходит, теперь он будет поваром в лесном отряде. Фонтана Фредда преподнесла писателю Фаусто Далмассо два урока. Первый состоит в том, что люди всегда нуждаются в человеке, который их накормит, а человек, который пишет, им не всегда необходим. Второй урок: тот, кто готовит, не говорит «спасибо» и даже, наверное, не умеет просить прощения, зато умеет рассчитываться с долгами, а этот навык гораздо ценнее любых слов.

Потом они пошли в дом. Дочь Санторсо заварила чай. Они сели, и Фаусто заметил чучело птицы, сидевшей на жерди прямо над столом. Ярко-синий воротник, черное оперение, крылья раскинуты, словно перед поединком.

Это глухарь?

Тетерев. Глухарей в здешних лесах уже давно не видно.

Поеду прогуляюсь, сказала дочь Санторсо. На машине.

Пока, милая.

Пока, папа. Она наклонилась и поцеловала его в щеку. Отдыхай побольше.

Все строго по указаниям врача.

Пока, Фаусто.

Пока, Катерина.

У этой девушки был крутой нрав, и она не слишком доверяла Фаусто, но, по крайней мере, стала называть его по имени. Выждав минуту после ее ухода, Санторсо указал на шкаф у себя за спиной и на стоявшую там бутылку без этикетки. Напиток был прозрачным — скорее всего, граппа. Пожалуй, по случаю возвращения домой можно и выпить, подумал Фаусто. Он выплеснул из чашек чай и налил содержимое бутылки.

У тебя есть дети? — спросил Санторсо.

Нет.

А пора бы. Мне пятьдесят четыре. В таком возрасте дети очень нужны.

Возьму это на заметку.

Как там твоя подружка?

Моя подружка? А, понял, о ком ты. Она мне не подружка.

Жалко. Славная она.

Санторсо переполняла гордость оттого, что он подыскал для Фаусто работу, и ему хотелось разговаривать обо всем подряд. Подхватив чашку загипсованными руками, он поднес ее к губам и отпил глоток. Видимо, он уже привык к таким движениям.

Это джин. Моего производства, сказал он.

Ты умеешь делать джин? У тебя есть дистиллятор?

Какой уж там дистиллятор. Просто беру бутылку водки и кладу туда ягоды можжевельника. Угощайся.

Фаусто попробовал напиток и был удивлен: на вкус — настоящий джин, даже не догадаться, что сделан из водки. Отличный джин, какой нечасто подают в баре в центре Милана.

Мне он нравится, потому что я чувствую вкус леса, сказал Санторсо и выпил до дна за здоровье своего друга повара — лжеповара, который непонятно почему сделал ему столько добра.

Да, она и правда славная. Было начало июня, она ехала на внедорожнике, который взбирался по крутому юго-восточному склону Монте-Роза. Машину вел сын Дюфура, рядом с ним сидел Пасанг Шерпа. Наверняка он из Непала, подумала Сильвия: ей уже доводилось слышать непальский язык в здешних туристических приютах. Ночью она плохо спала, до самого рассвета одолевали тревожные сны, и теперь ей было грустно. Итак, путешествие началось: полчаса они ехали по грунтовой дороге через лес, уже совсем летний, хотя цветы на лугах еще не распустились, мимо лыжной трассы и закрытой канатной дороги, до линии снега. Сейчас я во Франции, думала Сильвия, теперь — в Бельгии, в Голландии, а вот Дания, Швеция, Норвегия. Кажется, в ночном сне была и мама тоже. Сильвию охватило то самое ощущение, которое возникло в сновидении. В Норвегии на снегу виднелись следы шипованных шин. Сын Дюфура надел на колеса цепи, внедорожник проехал еще немного выше и, когда дорога закончилась, остановился.

Вот мы и на месте, сказал он. Омывшись воздухом раннего утра, все вытащили из машины рюкзаки и снаряжение, надели теплые куртки. День был облачный. На этой высоте облака растворялись, превращаясь в плотный туман, а потом из тумана снова рождались облака.

Сын Дюфура, высунувшись из водительского окошка, спросил:

Ничего не забыл, Доко?

Вроде бы нет.

Пасанг знает дорогу, обратился он к Сильвии. Если устанешь, садись к нему на плечи.

Надеюсь, до этого дело не дойдет.

Ну что ж, приятной прогулки. Taschi delek[14].

Машина развернулась и покатила обратно в долину. Шум мотора, смешавшись с ветром, стих. Пасанг выбрал из снаряжения два крюка и, присев на корточки перед Сильвией, прицепил их ей к ногам и закрепил страховки; Сильвия приподняла сперва одну ногу, потом другую — ей было неловко оттого, что она не умеет справляться сама.

Мы ведь пока еще не добрались до ледника, да?

Верно. Но все равно со снаряжением безопаснее.

Как он назвал тебя? Доко?

Это в шутку. Доко означает «корзина».

Корзина, в которой переносят что-нибудь? Да.

Значит, неслучайно тебя зовут Шерпа[15]?

Пасанг кивнул и улыбнулся. Похоже, ему приходилось объяснять это уже много раз, тем не менее он повторил снова:

Шерпы — это особый народ, нас всех называют так.

Ничего-то я не знаю, простите.

Шерпы живут возле Эвереста. Многие работают носильщиками.

А что означает Пасанг?

Пятница.

Пятница?

Я родился в пятницу. Он засмеялся. У него были крепкие белые зубы и широкая улыбка, от которой глаза превращались в щелочки. Я единственный Шерпа, который родился в пятницу.

Вы отлично говорите по-итальянски.

Нет, неправда. А что означает твое имя?

Оно значит — лесная.

Сильвия — это «лесная»?

В общем, да.

Красивое имя.

Стянув рюкзак веревкой, Шерпа накинул его на плечи и зашагал в сторону седловины. Снег заледенел, и Сильвия сразу оценила преимущества крюков, которые были у нее на ногах. Она молча шла за своим провожатым, стараясь ступать след в след и не отставать. Она сразу поняла, что этот подъем — своего рода испытание, проверка, иначе ее доставили бы прямо на вершину на вертолете вместе с остальными. Но пешком гораздо лучше, вершину нужно покорить, а это так просто не дается. Им предстояло взобраться на тысячу с лишним метров в высоту — спокойно, без спешки; не стоило глядеть вверх, чтобы прикинуть, сколько еще осталось преодолеть. Сильвия решила смотреть на ботинки Пасанга, который шел впереди. На его размеренные шаги, на снег. Вскоре она почувствовала, что ноги стали крепкими и сильными и ступают увереннее, сердце бьется ритмично, и так же ритмично дышат легкие. Не зря она тренировалась всю весну. Туман перестал казаться зловещим, в фокусе внимания были только шаги и дыхание, Пасанг, снег и она сама. Тело под зимней одеждой начало разогреваться, выступил пот.

В этот момент полной сосредоточенности снова вспомнился недавний сон: мама уговаривала Сильвию не идти в горы, не подниматься к приюту «Квинтино Селла», ведь дома ее ждут, и Сильвия спорила, пыталась настоять на своем. Она отвечала: значит, доводы в пользу того, что нужно воспитывать в себе независимость и силу воли, справедливы для всех, кроме меня? А мама возражала: вдумайся, зачастую требуется больше смелости для того, чтобы остаться, чем для того, чтобы идти. Мама всегда побеждала благодаря силе своего слова, и Сильвия злилась. В том сне мама была еще довольно молодой — наверное, лет сорок пять, — и Сильвия чувствовала себя совсем девчонкой.

Она даже не заметила, что они дошли до седловины, пока не увидела перед собой верхнюю площадку фуникулера. Она была неухоженной и словно взъерошенной: уродливые постройки, проволочное заграждение, касса, шершаво-серые бетонные конструкции. Пасанг прошел мимо, не задерживаясь там, взял курс на север и зашагал вдоль седловины; скоро все отметки на лыжне скрылись под снегом. Сильвия почувствовала себя потерянной и неприкаянной — возможно, из-за ветра, набравшего силу, или из-за крутого и столь быстрого подъема и перепада высоты. Ведь еще вчера вечером она ехала на поезде и смотрела, как за окном мелькают города и летние пейзажи. А здесь ветер рвал в клочья облака, и через прорехи между ними Сильвия, оторвав взгляд от ботинок Пасанга, иногда видела голубое небо, а порой очертания скалы, или ледник, или вершину. Она не знала, что это за вершины. На снегу были следы косуль или горных козлов, убегавшие куда-то вдаль. Если бы я шла одна, то заблудилась бы, думала Сильвия. Не зная дороги, можно бродить в тумане по снегу до самой ночи, а потом тебе конец.

Пасанг заметил, что Сильвия отстает — а может, он просто решил передохнуть, — остановился возле скалы, которая защищала от ветра, и снял со спины рюкзак. Они были в пути уже почти два часа.

Хорошо идем, сказал он.

На какой мы сейчас высоте?

Три тысячи метров. Или чуть больше.

Значит, вот он, Полярный круг. Сквозь туман виднелись две долины: морены, быстрые прозрачные реки, пастбища с робко пробившейся травой — все это было теперь внизу.

Я никогда еще не поднималась так высоко.

Правда?

Что находится в Непале на высоте три тысячи метров?

Деревни. Рисовые поля.

Вы выращиваете рис на высоте три тысячи?

Да, а ячмень еще выше.

Пасанг открыл термос, налил в крышку чая и протянул ее Сильвии. Потом выпил сам. Сильвия думала о том, делает ли он это по обязанности — только из-из того, что пообещал заботиться о ней, — или просто ему так приятно.

Чай был вкусный — горячий, крепкий и очень сладкий. Находясь рядом с этим человеком, приноравливаясь к ритму его шагов, наблюдая за его манерой говорить, потягивая чай из термоса, Сильвия ощущала спокойствие.

Ты когда-нибудь был на Эвересте?

Несколько раз.

Несколько раз на самой верхней точке Эвереста?

На вершине я был только дважды. В другие разы — ниже. В экспедиции всегда нужны помощники.

Что они делают?

Хочешь работать в Непале?

Вполне возможно!

Носильщики помогают донести до лагеря все необходимое. Тяжело, но никакого риска для жизни нет. Кроме того, нужны люди, которые готовят подъем по леднику, закрепляя веревки и прорубая уступы. Это опасно, потому что может сойти лавина. Иногда требуется перенести вещи на большую высоту, и это тоже опасно. Еще в экспедиции есть повар.

Повар есть всегда?

По-моему, это лучшая работа. Никакой опасности, всегда можно погреться, и еды вдосталь. Если случится подняться на Эверест в качестве повара, получишь хорошие деньги и сделаешь карьеру.

Ты сделал карьеру и приехал работать в Монте-Роза?

Выходит, что так!

У Сильвии в рюкзаке были сухофрукты и шоколад. Без лишних слов Пасанг взял шоколадку и отломил большой кусок, Сильвия была рада. Они выпили еще чая и, чтобы не стоять долго на холоде, пошли дальше.

Впереди были голые камни, среди которых ветер набросал снега. Внизу виднелись маленькие озерца, покрытые корками льда и размером чуть больше колодца. Седловина сужалась, склоны становились все круче, скалы все отвеснее. Вот альпинистские веревки, закрепленные на уступах, и металлические скобы, теперь нужно было держаться руками тоже, и Сильвии это нравилось — так она меньше отвлекалась от маршрута, не терялась в мыслях и не чувствовала вины перед матерью за то, что поступила против ее воли. Она знакомилась с заснеженными горами.

Здесь некуда ставить ногу, сказал Пасанг.

Занятно.

Сможешь залезть вон туда?

Уже получилось немного.

Значит, продолжаем карабкаться?

Конечно.

Сильвия лезла за Пасангом по уступам и скобам, хваталась за веревки, висевшие почти отвесно. Между скалами открылась пропасть, через которую были перекинуты доски. Узкий мостик, гладкая наклонная поверхность, с которой, казалось, можно соскользнуть в пустоту. Туман как раз кстати — в нем растворились острые уступы, он скрывал крутизну, которая была впереди, и перед глазами представал лишь один трудный участок, а что дальше — не видно, преодолеть нужно было то, что прямо перед тобой, и все же Пасанг заметил впереди что-то, насторожившие его.

Давай пристегну тебе страховку, сказал он.

Сейчас? Мы ведь почти на месте.

Почти добрались, но здесь сложный участок. Через пару минут будем уже на вершине.

Сильвия не стала спорить, но почувствовала досаду. Перешеек не такой уж опасный, в Доломитах она справлялась с более сложными маршрутами, и ей хотелось, чтобы Пасанг поверил в ее силы и позволил обойтись без страховки. Но он настоял на том, чтобы она хотя бы взяла веревку: Сильвия надела пояс, затянула его, ухватилась за конец веревки, привязала его к поясу, сделав восемь двойных узлов, и подождала, пока Пасанг продвинется вперед, потом закрепила свободный конец веревки на выступе скалы.

Ну, давай, иди. Ищи надежную опору для ног.

Только оказавшись на покатом мостике, Сильвия поняла, что он покрыт коркой льда. Пасанг оказался прав, здесь неприятное место, и требовалась осторожность. Крюки нужно было вонзать в тонкий слой льда — слишком тонкий, чтобы дать надежную опору. Быстро и решительно Сильвия прошла по мостику, мысленно благодаря Пасанга за то, что он заставил ее надеть страховку. Сам он выбрал другой путь — через заснеженное ущелье, где ему пришлось прорубать ступени ледорубом; они благополучно дошли до конца седловины. Как же хорошо, что они преодолели этот путь: высота три тысячи пятьсот метров давала о себе знать, мысли у Сильвии спутались, она чувствовала себя опустошенной, потерянной, руки и ноги двигались точно сами по себе, без ее ведома и участия.

Вершина Квинтино Селла показалась в самый последний момент, она возвышалась над плоскогорьем, по кромке которого проходил ледник. Приют совсем не походил на полярную базу — это было большое здание в форме перевернутой трапеции с солнечными батареями на фасаде. Старый приют стоял чуть выше, и это была настоящая горная хижина, построенная первопроходцами; на краю обрыва виднелись деревянные туалеты. Напротив нового здания, на плато, развевались тибетские флажки, нанизанные на веревку, концы которой были закреплены грудой камней, вокруг находились такие же каменные пирамидки, только поменьше. Разноцветные флажки скрашивали это угрюмое, затянутое туманом утро.

На посадочной площадке для вертолетов Дюфур разбирал вещи и продукты. Там были коробки с провизией, пивом и вином, упаковки туалетной бумаги и многое другое, что должно пригодиться в приюте.

Доко, дружище. Рад видеть тебя, — сказал Дюфур.

Привет, капитан. Вот мы и пришли.

А среди лесорубов непальцев не попадалось, в отряде были в основном итальянцы из Бергамо и Вальтеллины, а также молдаване, которые говорили с акцентом, характерным для Бергамо и Вальтеллины. Фаусто поднимался к месту вырубки среди сотен деревьев, помеченных красной краской — трухлявых, высохших, сломанных, больных, вот-вот готовых упасть, — и слушал, как перекликаются рабочие. У бензопил тоже был свой язык, и спустя месяц Фаусто выучил его; каждая пила говорила по-своему — «Штиль», «Хускварна», у каждой был свой узнаваемый голос, когда она касалась ствола и проходила его насквозь. На выходе звук становился сухим и жестким, словно пила работала вхолостую. Затем раздавался треск — ствол валился на вбитый в дерево клин, чтобы цепь пилы не повредилась. Послышался крик: «Отходи в сторону!» Фаусто остановился. Дерево застонало, гулко взвыло — так, что захотелось бежать прочь, — и глухо повалилось на землю. Шум падающего дерева растворился в волнении сочной июльской листвы. Теперь Фаусто увидел его — ствол лежал совсем недалеко, и среди крон живых деревьев открылся просвет, лоскут неба, на котором сияло солнце, мягко освещая подлесок.

Фаусто дошел до полевой кухни и вытащил из рюкзака свежий хлеб и продукты. На кострище между четырьмя почерневшими камнями набросал сухих веток лиственницы, которые собрал по дороге. Взял кусок газеты, скатал его в трубочку, поджег и, засунув между веток, стал раздувать огонь. Хворост быстро занялся, запрыгали бойкие язычки пламени. Мох, который рос на деревьях, разгорался даже лучше, чем бумага, если был не влажный. Ничто не сравнится с запахом костра из лиственничных веток: Фаусто вспоминалось лето — такое, каким оно было в детстве, — и приходили мысли о доме.

Вот и шеф-повар, сказал один из рабочих, вдыхая дым костра.

Привет, шеф! — крикнул издалека другой.

Фаусто налил из канистры воды в большую медную кастрюлю и поставил ее на камни. Сварил себе кофе на газовой горелке и выпил его, сидя у огня, прежде чем приступать к готовке. Запахи леса, костра, кофе, утра, бензина и выхлопного газа от жужжащих пил. Какой сегодня день? Пятница, конец июня, уже не холодно даже в одной рубашке. Он подумал о Сильвии: не мерзнет ли она в горах и удается ли ей там мыть волосы и сушить их так, как она привыкла? Моет ли она их по-прежнему каждый вечер на высоте три тысячи пятьсот метров? Потом Фаусто вспомнилось, что лишь год назад он был в Милане и они отчаянно ссорились с Вероникой из-за того, что она переспала с кем-то, — но правда ли это, он так и не понял. И еще они, утомленные жарой, ругались из-за кондиционера, который Фаусто так и не установил. Ненавижу кондиционированный воздух! — говорил он. Ну и черт с тобой, отвечала Вероника, как только наступает жара или возникает проблема, которую надо решить, ты сразу сматываешься в горы! До чего же быстро меняется жизнь. Фаусто допил кофе, почистил картошку и лук, распаковал ветчину, разрезал на части кусок говядины, совсем недавно купленный у мясника.

Лесорубам нравились те же блюда, что и рабочим с лыжной трассы — неизменные паста, мясо и картошка, однако Фаусто решил приготовить знакомую еду по-новому и таким образом угодить этим ребятам. Сегодня он готовил «картофель в стиле Марио» по рецепту из рассказа Ригони Стерна[16]: сварил в большой кастрюле картошку почти до готовности, обжарил в сливочном масле четыре луковицы и положил туда картошку. На газовой горелке сделал стейки с розмарином. Потом в той же кастрюле сварил два килограмма спагетти — бросил их в кипящую воду без четверти двенадцать. Рабочие из Бергамо, любившие пунктуальность, научили его, как нужно звать на обед. Готово! — крикнул Фаусто ровно в полдень, когда сварилась кукурузная каша, поскольку на обед были спагетти «карбонара», затем он слил воду из спагетти и положил их на сковороду с подрумянившейся ветчиной. Одна за другой умолкли бензопилы, словно почуяв аромат.

Лесорубы ели под навесом, хотя было солнечно. Те, кто по восемь часов в день работает под открытым небом, не прочь посидеть во время обеда под крышей и за столом. Пришел даже Санторсо. Недавно ему сняли гипс. На первый взгляд казалось, что руки у него восстановились и остались только шрамы, однако, когда Санторсо пытался что-нибудь сделать, становилось ясно, что они теперь мало на что пригодны. Рабочие сочувствовали ему. Раскладывая по тарелкам стейки и картошку, Фаусто слышал, как они обсуждают несчастные случаи, которые происходят при рубке леса. Бывает, что кривые деревья валятся прямо на рабочих или, падая, начинают крутиться волчком, а упав, отскакивают от земли в совершенно непредсказуемую сторону, результат — травмы головы и спины. Говорили о рассеянных и невнимательных, которые не уберегли лба или ноги и теперь после обеда уже не смогут работать. Фаусто разлил по чашкам кофе и поставил на стол бутылку самбуки, которую кто-то захватил с собой. Санторсо старательно наполнил свою чашку и, в то время как остальные вставали из-за стола, дожевывая мясо, и не спеша возвращались к работе, сел около догоравшего костра.

Он не привык сидеть без дела, глядя, как трудятся другие. Лесорубы собирали ветки и перетаскивали стволы ближе к тому месту, откуда их заберет трактор. Фаусто бросил в огонь бумажные тарелки и салфетки, налил в кастрюли оставшуюся горячую воду, добавил средство для мытья посуды и, сняв рубашку, принялся оттирать их губкой.

Санторсо взял пригоршню опилок, рассыпанных повсюду вокруг. Поднес к носу и сказал:

У этой пилы затупилась цепь.

Правда?

Это видно по стружке. Чем острее пила, тем мельче опилки.

Ясно.

Знаешь, что это за запах, Фаус?

Фаусто вдохнул запах смолы и свежей древесины, которым опьяняли распиленные стволы лиственниц и ковер опилок, расстеленный на земле. Вечером Фаусто сбрасывал с себя этот запах вместе с одеждой, а утром снова надевал его вместе со вчерашней рубашкой. Ему стало интересно, что думает про этот аромат Санторсо, поэтому он сказал:

Нет, не знаю. Что это за запах?

Запах спиленных стволов.

Чудесный, да?

С ума сойти, какой чудесный. Знаешь, сколько уже времени я не вдыхал его? Скоро будет сорок лет.

Мне сорок лет.

И неизвестно, когда мне снова посчастливится чуять этот запах.

Запомни его. Тебе удастся это лучше, чем мне.

По дороге на пастбища гнали скот. Один из местных ехал на тракторе с прицепом. Он остановился и спросил, можно ли взять немного спиленных веток для костра. Фаусто вспомнил, что сегодня двадцать девятое июня, день святых Петра и Павла. В других долинах летний костер зажигали в праздник святого Иоанна, но все это сводилось к одному — люди отмечали день летнего солнцестояния, и такая традиция существовала еще до обычая почитать святых.

Не знаю, можно ли брать эти ветки, ответил Фаусто, надо спросить.

Да можно, конечно, сказал Санторсо. Бери, бери. Все равно они остаются здесь гнить. Ты окажешь этим веткам честь, если заберешь их с собой.

Тракторист накидал ветки в прицеп и, подскакивая на ухабах, поехал обратно в поселок.

Перевалило за десять часов вечера, погас июньский закат и вместе с ним самый длинный день в году. Засохший навоз, ветки, старые ящики и доски, пакеты от корма для кур, автомобильные покрышки — все это подожгли, обдав бензином. Санторсо смотрел, как вспыхивают праздничные костры — там, в горах, метров двести над поселком; они разгорались среди темных очертаний склонов, соперничая друг с другом в яркости, блеске, высоте. Вот их уже пять, шесть, теперь семь. Пламя металось, приникало к земле, а потом снова вспыхивало, раздуваемое ветром. Огонь зажигал что-то в душе у каждого. Костры горели, а значит, в горах люди, там теплилась жизнь, хотя в долинах часто забывали об этом.

Близилась ночь, подходящее время выпить. Руки у Санторсо работали с трудом, ноги тоже отвыкли от движения после недель, проведенных в больнице. Ходить нужно было медленно, особенно в гору, выбирая пологие тропинки, прислушиваясь к сердцу, чтобы не перетруждать его. По дороге из больницы, сидя в машине Фаусто, Санторсо впервые в жизни почувствовал перепад высоты: сердце точно подскочило к горлу, он задыхался, однако никому об этом не сказал. Единственная, с кем он мог поделиться этим, уехала из Фонтана Фредда, даже не оставив адреса.

Небо залила ночь, погасли последние отблески летнего дня. Далекие костры обратились в мерцающие угли. Светили звезды, которым Санторсо доверял больше, чем фонарику — пусть другие пользуются им, чтобы разглядеть мир. Без фонарика, когда привыкаешь к темноте, зрение становится острее, глаз улавливает множество оттенков, схватывает разнообразие форм: в тот вечер Санторсо увидел на берегу реки серну. Лавины оставили на склонах глубокие следы. Санторсо подумал о животных, которые зимовали там, когда спустились лавины, — все эти звери погибли, а весной, когда стаял снег, стали пищей для лис и воронов. Санторсо подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть серну. Судя по рогам, ей было лет десять — возраст почтенный для местности, где ведется охота. У серны оказался вспорот живот, судя по всему, недавно, внутренности были рядом, в нескольких метрах. Вполне вероятно, серну убили прямо сегодня. Хищника вырвало кишками, а потом он вернулся и съел сердце, печень и легкие. И ушел, прервав свою трапезу, — возможно, кто-то спугнул его. А вдруг это он, Санторсо, оторвал хищника от еды? Он осмотрелся вокруг. В темноте его обступали горы и блестела река.

Значит, это ты, подумал Санторсо. Наконец-то ты пришел. Одни исчезают, другие появляются, верно? Одни умирают, другие спасаются, а третьи идут на охоту. Мир таков, каким воспринимаешь его.

Пройдет день, и от серны ничего не останется, так что Санторсо решил взять свою долю. Наверное, пригодятся вот эти черные крюки. В прежние времена ему достаточно было крепко ухватиться за добычу, потянуть и резко дернуть: рога отламывались, разрывалась соединительная ткань. А теперь самое большее, что удавалось, это сомкнуть пальцы вокруг крюка. Левой рукой Санторсо держал голову серны, а правой попытался отломить рога, но пальцы не слушались и соскальзывали.

Будильник зазвонил в три часа утра. Сильвия не спала и выключила его, прежде чем он успел разбудить дочь Дюфура, которая ночевала в той же комнате. Она надела на лоб фонарик, взяла зубную щетку, натянула штаны и куртку и вышла. Холодный воздух, который властвовал на высоте три с половиной тысячи метров, обжег тело, только что вынырнувшее в ночь из теплого спального мешка; температура была ниже нуля, дул ветер, который всегда гулял среди горных склонов. В туалете стоял едкий запах мочи и освежителя воздуха, ветер то и дело уносил его прочь, от настойчивых порывов дрожали стены и перегородки; Сильвия почувствовала, что он задувает даже в сточное отверстие, когда, спустив штаны, присела на корточки. Сточная труба заканчивалась прямо над ледником, Сильвию обдало холодом, приходилось все делать быстро. Она умылась ледяной водой, почистила зубы, и, сняв со лба фонарик, направила свет себе на лицо. Темные круги под глазами. Ты хоть понимаешь, который час? — подумала она. За месяц она, кажется, постарела лет на десять, и все из-за холода, недосыпа, ветра и жгучего солнца.

Она вышла из туалета. Ледник сверкал. Он вобрал в себя сияние звезд и озарял ночь. Когда Сильвия находилась наедине с горной ночью, ей казалось, будто перед ней лик неба, а ветер качает планету, как колыбель. Кроме ветра, не было слышно ничего. Неподвижная, великая, белая пустыня. Сильвия обернулась: в долине, на две тысячи метров ниже, мерцали огоньки поселка. Вот она, древняя голубая планета. Сильвию пронзила ностальгия. Поселок так близко, что можно было различить уличные фонари, редкие машины, скользившие по дорогам, автозаправки. Она подумала о том, что еще совсем недавно молодые люди пили пиво на площади, курили и болтали, а из кафе доносилась музыка. На древней голубой планете — настоящем калейдоскопе — только началось лето. Сильвия замерзла и пошла обратно в дом.

На кухне она поставила на огонь кастрюлю и, сняв куртку, села греться у печки. Пока закипала вода, съела несколько печений. Внизу, в поселке, ей удалось раздобыть книгу Фаусто. Сильвия стала читать рассказ о мужчине и женщине, которая была замужем за другим, и об их расставании. Рассказ ей понравился, хотя стиль показался довольно вычурным, Фаусто явно подражал писателям, которыми был увлечен в то время. Но все-таки в повествовании прорывался голос художника, искавшего свой особый стиль, — тонкие наблюдения, интересная трактовка темы любви. Наверное, Фаусто был тогда более высокомерным, дерзким и решительным, чем теперь, и не таким ироничным. В рассказе были дороги, пиво, сигареты, придорожные кафе — и никаких гор. Странно было думать о том периоде жизни Фаусто, когда горы не имели для него столь большого значения.

Скоро четыре. Сильвия бросила в кастрюлю с кипятком целую коробку чайных пакетиков, добавила полкило сахара, взяла половник и стала разливать чай через воронку по термосам. Кто-то включил генератор, на кухне загорелся свет. Вошел Пасанг, сонный и замерзший.

Почему ты в темноте?

Так спокойнее.

Нальешь чая?

Разумеется. Я положила много сахара, как ты любишь.

Сахара никогда не бывает слишком много.

Ты прав.

В комнатах наверху начали звонить будильники и заскрипели половицы. Первыми встали те, кто шел на Лискам, — показались их заспанные, усталые лица. Только инструкторам удавалось выспаться перед трудным восхождением. Они готовили завтрак, то и дело перекидываясь друг с другом парой слов на немецком, польском или голландском, и засовывали термосы в рюкзаки. Потом одевались в холле и шли на террасу прилаживать к ботинкам крюки и закреплять страховки. Они поднимались на ледник в связках по двое или трое — двигалась цепочка фонариков, которые постепенно растворялись в темноте.

Теперь проснулись все. Сперва встали альпинисты, которые поднимались на Нос Лискама, потом те, кто шел на Кастор, а последними — те немногие, которые не собирались никуда и продолжали бы спать дальше, если бы не суматоха вокруг. На кухню спустилась даже дочь Дюфура, Арианна. Ей было тридцать лет, она с детства проводила здесь лето и воспринимала приют как своего рода семейное кафе. У Арианны было высшее образование, она ездила в Индию и Непал, а зимой преподавала йогу. Она сразу стала опекать Сильвию.

Как голова? По-прежнему болит?

Сейчас чуть меньше.

Погоди, я выпью кофе и помогу тебе на кухне.

Не торопись.

Ты была в туалете? Как там на улице?

Холодно. Ночь лютая.

Арианна сменила ее на кухне, и Сильвия вышла подышать. Погода была ясная, солнце еще пряталось за восточными склонами Монте-Роза и не освещало ледник, отражавший лазурь неба. Лишь наверху, на высоте четыре тысячи метров, разливался рассвет: сквозь солнечные лучи шла группа, которая поднималась на Фелик. Над плато, где пестрели отметины крюков, оставленные многими поколениями альпинистов, показались воробьи — здесь, на границе с ледником, они, да еще черные грачи, были единственными живыми существами. Нахохлившись от холода, они с опаской клевали крошки возле деревянных столов. Непонятно, сила какого природного инстинкта занесла их сюда.

Из туалета вышел Пасанг с ведром и тряпкой в руке. Уборку делали все по очереди, и Сильвия каждый раз вздыхала с облегчением, когда эта обязанность выпадала не ей. А у Пасанга всегда, казалось, было хорошее настроение, что бы он ни делал.

Можно спросить тебя кое о чем, Пасанг? Конечно.

Ты понимаешь, почему их всех так тянет туда, к вершинам? Ты ведь столько раз бывал там. Что так притягивает их?

Ветер.

Ветер?

И снег.

А еще что?

Может быть, солнце. Если погода не облачная!

Шерпа засмеялся. Он дважды поднимался на Эверест, и у него была своя философия. Из его рассуждений следовало, что всё в мире — ведро, тряпка, ветер, солнце, снег — просто существует в мире.

В семь часов встали все остальные альпинисты. Можно сделать передышку. Арианна позвала Сильвию завтракать. Она включила радио и накрыла стол на двоих: чашка латте, кусочек пирога, немного музыки, приятная компания — этих мелочей достаточно для того, чтобы высокогорный приют стал казаться родным и превратился в почти что настоящий дом.

Сегодня утром их было восемьдесят девять, сказала Арианна. Они едят, справляют нужду и уходят.

Это точно.

Скажи по правде, это место ведь совсем не такое, как ты ожидала.

Да. Но я рада, что я здесь.

Поклянись.

Клянусь. Я даже немного горжусь собой, представляешь? И часто думаю: вот бы мама видела меня сейчас.

Какая она, твоя мать?

Вернее, какой она была. Ее больше нет.

Прости.

Ничего. Она была веселой. Умерла два года назад.

Она болела?

Заболела незадолго до смерти.

Кем она работала?

Учителем. Преподавала итальянский язык в средних классах школы. Все дети в районе до сих пор помнят ее. И даже те, кто живет подальше.

А ты как реагировала на это?

Я ревновала. Чего только не вытворяла, чтобы она обратила на меня внимание.

Непонятно почему Сильвия вдруг стала рассказывать об этом девушке, с которой была едва знакома, в семь часов утра здесь, в горах Монте-Роза. Как знать, может, это высота так действует. Вставала заря, солнце разливалось по склонам, и альпинисты, первыми покинувшие приют, подходили к отметке четыре тысячи метров.

Потом над вершинами Парро и Венсан взошло солнце. Долгими летними днями оно растапливало ледник, снежный покров день ото дня становился все тоньше, обнажая трещины, разломы, гряды и борозды, скованные серым льдом, на поверхности которого блестела талая вода. Сейчас это был лишь старый ледник, утративший свой крутой нрав, но в прежние времена он отличался суровостью. Раньше он наводил страх, а теперь вызывал только сочувствие: тропы, которыми некогда пользовались альпинисты, стали непроходимыми, а долины превратились в потерянный рай и остались в легендах. Неизвестно, сколько погибших было в этом горном краю. Говорили, должно пройти около семидесяти лет, прежде чем удастся обнаружить их останки: смерть настигала этих людей в молодости, в расцвете сил, они срывались в пропасть, и только когда их дети входили в пору старости, обнаруживался ботинок, ледоруб или что-нибудь еще. Эти находки отправляли в музей, который находился у подножия. В Монте-Роза было множество крестов в память о погибших и табличек с их именами и датами жизни, иногда еще с фотографиями. Каждое лето на это высокогорное кладбище приходил священник и читал мессу, благословлял приюты, их хозяев и альпинистов, поднимавшихся сюда, и произносил молитву в память о тех, кто не вернулся.

Одним июльским днем Фаусто нашел свое святое место. Он оказался возле котловины на высоте три тысячи метров — здесь было место слияния горных ключей, полость с водой, чаша, своего рода бассейн. Его окружали каменные глыбы, гладкие от талого снега и отшлифованные ледником, отступившим чуть выше, за гряду, с которой тонкими ручейками стекала вода. На дне бассейна были камни, скатившиеся с вершин, — они громоздились друг на друга, образуя причудливые фигуры.

Эта полость с водой не была обозначена на картах, и Фаусто не помнил, чтобы когда-либо видел ее. Тридцать лет назад здесь был ледник, отец водил Фаусто посмотреть на него. Судя по всему, ледник отступил совсем недавно — на это указывало отсутствие мхов и лишайников, а также растений, если не считать робких травинок, пробившихся сквозь трещины в горной породе. Фаусто осознал, что перед ним место нашей планеты, только теперь познавшее свет солнца, безымянное и отсутствующее на картах.

Неподалеку стояла старая хижина, обитая желтыми жестяными листами. Фаусто вошел и снял рюкзак. Внутри никого. В журнале посещений значилось, что в последний раз сюда заходили три дня назад. «К счастью, есть еще на планете затерянные места!» — прочитал он. В хижине было шесть кроватей, прикрепленных к стенам, посередине стоял стол, в углу — шкаф, где по здешнему обычаю нужно было оставить что-нибудь из еды для тех, кто придет сюда потом. Фаусто вспомнил, что пора бы подумать об ужине. Он надел чистую футболку, а прежнюю, мокрую от пота, положил на нагретый солнцем жестяной лист, лежавший возле хижины, и прижал камнем, чтобы ее не унес ветер. Потом закрыл дверь и вернулся к бассейну.

По дороге он заметил бабочек, названия которых не знал. И прозрачные, липкие лягушачьи икринки. Возле чаши с водой сновали зяблики — прилетели сюда пить. Снова вспомнилось, каким было это место много лет назад: нижняя граница ледника и мощный поток стального цвета, который рвался из-под льда. Однажды они с отцом попытались определить его мощность и вычислить, сколько льда он растапливает за минуту, за час, за день, и результат показался Фаусто неправдоподобным: если ледник тает так быстро, почему он остается прежним? Фаусто был убежден, что он вечный и непреходящий, и горы невозможно представить без ледника, расположенного между скалами и небом. Однако его отец тогда понял, что происходит, и сказал: «Ледник исчезает, и на его место приходит нечто другое. Так устроен мир. А мы всегда скучаем по тому, что было раньше».

Ты оказался прав, папа, подумал Фаусто. Он встретил здесь закат, думая об отце.

Сильвия встретила его снова. Весь в пыли и взмокший от трудного подъема, со спальным мешком, пристегнутым к рюкзаку, в своей зеленой клетчатой рубашке, молодой и такой прекрасный, каким она его еще не видела. Тогда, зимой, ей и в голову не приходило, что он красивый — скорее, вкусивший страданий, ей нравились именно такие мужчины. А теперь Фаусто был красив — потому что стояло лето, потому что он шел сюда два дня, ночевал в горных хижинах и потому что ему удалось вырваться из Фонтана Фредда, пешком дойти до «Квинтино Селла» и встретиться с ней. Сильвии захотелось броситься ему навстречу и поцеловать его прямо на глазах у альпинистов, которые спустились с высоты четырех тысяч метров и снимали снаряжение. Наступил час обеда, и у Сильвии не было времени на нежности, однако она обняла его и долго целовала — по-настоящему. Альпинисты аплодировали.

Вот это поцелуи, сказал Фаусто.

Чем ты в итоге решил заняться? — спросила она.

Работаю в лесу.

Правда? Потом расскажешь. Ты голодный? Как волк.

Пойдем.

В полдень в «Квинтино Селла» была суета — одни уходили, другие возвращались.

Фаусто узнал гостиную, фотографии на стенах, запах обеда, пота и старого дерева. Но что-то изменилось со времен его детства. Раньше в приюте останавливались люди в основном среднего возраста, они говорили на итальянском, французском и немецком, и каждое объявление и таблички на стенах были на этих трех языках. Теперь он увидел много молодых лиц со всех сторон света, а таблички были только на английском.

Сильвия усадила его за столик у окна и принесла тарелку тальятелле[17] с сыром и пол-литра вина.

У меня есть кое-какие дела, сказала она, но через полчаса я в твоем распоряжении.

Отлично. Кто здесь шеф-повар?

Непалец. Волшебно готовит пасту.

А ты красивая, знаешь это?

Какая уж там красота. На волосы и смотреть страшно.

Фаусто ел, наблюдая за людьми, сидевшими за столиками, и глядя через окно на альпинистов, которые возвращались с ледника. Альпинисты сняли страховки и шли, прихрамывая, с видом победителей; некоторые ликовали, а другие еле держались на ногах от усталости. Какого-то парня вырвало возле туалета. Пожилой инструктор в красном свитере, к которому был приколот значок, возвращался с тремя девушками, игравшими в снежки. Оказывается, в «Квинтино Селла» по-прежнему есть девушки. Фаусто допил бокал вина, который на высоте три с половиной тысячи метров шел за два, — это была «барбера»[18], но она ударила в голову, как портвейн. Сильвия поставила тарелки с едой на столик в противоположном углу, потом вернулась на кухню, снова вышла и сказала что-то своей знакомой. Та посмотрела на Фаусто и улыбнулась. Он догадался, о ком шла речь. Улыбнулся в ответ и снял воображаемую шляпу в знак приветствия. Даже сам Дюфур узнал его, проходя мимо с тремя тарелками пасты в руках.

О, вот и ты, сказал он.

Да. От самого дома шел пешком.

Где ты живешь?

В Фонтана Фредда.

Надо же! Но ты ведь мог доехать на машине.

Бензин закончился, и пришлось выбрать путь посложнее.

Ну, ешь. Если захочешь добавки, тебе принесут.

Фаусто собрал с тарелки корочкой хлеба остатки сыра и допил вино, потом, расслабив плечи, прислонился спиной к стене. Небо за окном затягивалось плотными облаками. Вино, тепло кафе, туман, который подкрадывался к приюту, усталость в ногах — Фаусто почти засыпал. Он закрыл глаза и перенесся во времена своего детства. Но теперь было даже лучше, чем в детстве, потому что за прожитые годы накопилось воспоминаний. Вот каким должен быть горный приют, подумал он. И он дорог именно потому, что в нем сохранилась частичка меня.

Сильвия коснулась его руки и развеяла дремоту. Ее дежурство закончилось, она привела Фаусто к себе в комнату, заперла дверь на ключ и стянула с него одежду. Их история любви продолжилась с того эпизода, на котором оборвалась зимой в Фонтана Фредда. Сильвии показалось, что Фаусто похудел и стал крепче, сильнее. От него пахло смолой, а руки, шея и лицо потемнели от загара. Он заметил, что Сильвия выглядит изнуренной, и его захлестнула волна нежности. Захотелось позаботиться о ней, приласкать это тело, которому в последнее время приходилось терпеть столько тягот. Сильвия не противилась.

Чуть погодя она сказала:

Сама не понимаю, как выношу все это. Это место — воплощение абсолютной красоты. Но здесь так тяжело жить.

Понимаю.

Когда я спускаюсь за хлебом, я всегда останавливаюсь посмотреть на цветы, которые растут там, внизу. Знаешь, такие маленькие, которые пробиваются из мха? Ты наверняка видел их на перешейке.

Да, видел.

Как они только умудряются расти на высоте три с половиной тысячи метров? Когда я смотрю на долину, она кажется такой зеленой и живой. До чего же хорошо соприкасаться с миром леса.

Она уткнулась ему в шею, нюхала бороду. Фаусто закрыл глаза. Ему казалось, он никогда еще не лежал на такой мягкой подушке.

На этой неделе я в первый раз спилил дерево, сказал он.

Правда?

Мы хорошо поладили с лесорубами. Они сами предложили: «Попробуй, шеф!» Дали мне лучшую бензопилу и указали на чахлое кривое деревце.

У тебя получилось?

Да, это оказалось нетрудно.

И тебе понравилось уничтожать деревья?

Нет. Наверное, я слишком чувствителен, чтобы стать горцем.

А ты хотел бы стать горцем?

Конечно. А ты разве нет?

Сильвия скользнула ногой между колен Фаусто и притянула его к себе. Она прильнула к нему, изгибаясь всем телом, обняла властно, как всегда, и накрыла его, словно одеялом. Фаусто не стал сопротивляться, ведь он так долго мечтал об этом.

Она сказала:

Извини, мне просто не хватает человеческого тепла.

Вот оно, бери.

Я всегда мерзну. Вряд ли из меня выйдет путешественница на Крайний Север.

Согрелась немного?

Да. Ты спишь?

Нет.

Через мгновение Фаусто заснул. Сильвии хотелось поболтать еще, но он так уютно храпел. Какая, в сущности, разница, чем заниматься? Она прижалась лбом к его виску и закрыла глаза. Она тоже устала. Так они проспали два часа, на землю опускался туман, волосы у Сильвии разметались по подушке, а Фаусто впитал в себя запах пота, древесных опилок и вина.

Они спали, а между тем к стойке администратора подошли парень с девушкой и спросили менеджера. Дюфур проверял, работают ли батареи: день выдался пасмурный, и солнечные батареи не зарядились, поэтому нужно было включить дизельный генератор. Дюфур оторвался от работы, чтобы выслушать этих двоих, недавно спустившихся с Кастора. Они рассказали, что там, на вершине, встретили человека. Он был уже пожилой — наверное, лет шестьдесят — и каждое лето в одиночку проделывал этот маршрут, знал его до мельчайших деталей. Парень с девушкой шли этим маршрутом впервые, они только что поженились и решили провести медовый месяц в горах. В шуточной манере они обсудили с незнакомцем тему брака. Он сказал, что жена перестала ходить с ним в горы, поэтому он немного завидует молодой паре, и похвалил крепкие ноги девушки. Потом пошел своей дорогой. А перед тем сказал: «Еще увидимся, будем вместе спускаться». Парень с девушкой пробыли на вершине с четверть часа, перекусили, сделали несколько фотографий, а после, увидев, что опускается туман, двинулись в обратный путь. Туман густел стремительно, и по седловине они шли сквозь плотную облачную завесу. Маршрут проходил по автотрассе, так что спустились они быстро, однако мужчину, с которым познакомились на Касторе, не встретили. Они думали, что увидят его в приюте, но и там его не оказалось. Видимо, он ушел, решил парень. Но все-таки лучше предупредить администрацию, так положено, правда ведь? — сказала девушка.

Да, так положено, ответил Дюфур. Вытер руки тряпкой и подумал: знакомая история.

Он открыл журнал посещений за вчерашний день. Тех, кто путешествовал в одиночку, оказалось двое. Один был из Голландии, другой — итальянец, которому Дюфур сразу позвонил, но телефон был отключен. Теоретически причины этому могли быть самые разные, однако на практике все обстояло иначе: ни разу не случалось такого, чтобы человек собирался пересечь с любовницей швейцарскую границу, выбросив телефон в расщелину. Дюфур позвонил по другим номерам, записанным в журнале посещений; двое из тех, с кем удалось связаться, были еще в пути, и ему не захотелось озадачивать их поисками пропавшего. Потом он набрал номер спасательного пункта на Касторе, а также ближайшего туристического приюта — в случае, если тот человек спустился по другой тропе. Он позвонил и пилоту вертолета, готового отправиться на помощь, как только выяснится его местонахождение. Однако Дюфур знал, что сегодня не удастся ничего выяснить. Он обвел взглядом посетителей кафе. Среди них был молодой инструктор, толковый и легкий на подъем. Дюфур позвал на кухню его, а также молодую пару. Пасанг мыл кастрюли. Дюфур рассказал, что случилось, и спросил девушку с парнем, как был одет тот человек.

Не помню, ответил парень.

Он был в желтой ветровке, сказала девушка. Седые волосы и борода. Синяя шапка.

Спуститесь в долину и поищите там, попросил Дюфур. Отправлять вертолет не имеет смысла, пока не выяснится хоть что-то.

Пасанг с инструктором отправились сразу, быстро зашагали по рыхлому снегу. Дюфур проводил их взглядом — в двадцати метрах от приюта они исчезли в тумане. Он остался на кухне. Спокойно и отрешенно он смотрел на ледник и туман за окном. Оставалось только ждать.

Присаживайтесь, предложил он молодой паре. Выпейте чаю.

Мне кажется, он наверняка уже спустился в долину, сказал парень.

Вполне вероятно. Будем надеяться, это так.

Может быть, стоит вызвать спасателей?

Стоит. Спасательная служба — это я.

Парень смутился, сел и больше ничего не говорил. Девушка взяла две чашки и половником налила из кастрюли чай.

Дюфур ждал. Но возможно ли, чтобы шестидесятилетний человек в одиночку отправился на перешеек? — подумал он. И вообще, кто он? Неужели я не помню своих посетителей?

Выходит, у вас медовый месяц в горах, сказал он.

Мы давно об этом мечтали, ответила девушка.

Какой маршрут?

Сперва мы были в Гран Парадизо, теперь здесь. На следующей неделе едем в Доломиты.

Правильно. Нужно немного солнца. Хватит ледников, верно?

Еще дважды он позвонил по номеру, который не отвечал. Посмотрел прогноз швейцарской метеослужбы: туман и низкое давление сохранятся до вечера. В кафе все прибывали люди, и Дюфур подумал, что нужно бы получше организовать обслуживание. Что там в меню на ужин?

Спустя три четверти часа по рации позвонил Пасанг.

Капитан, я обнаружил следы, которые спускаются со склона, сказал он.

Где вы находитесь?

На середине перешейка. Знаете, куда ведут следы?

Вот что значит выбрать правильных людей. Пасанг и инструктор за три четверти часа прошли расстояние, на преодоление которого даже бывалому альпинисту потребовалось бы вдвое больше времени.

Куда ведут следы? К нам или в сторону Швейцарии?

К нам.

Тебе видно, далеко ли они уходят?

Нет.

Разговаривая по рации, Дюфур смотрел в окно. В тумане ему тоже ничего не видно. Голос Пасанга прорывался сквозь плотную облачную завесу.

Сейчас попробуем спуститься, капитан.

У вас есть кошки?

Да, есть.

Будьте внимательны!

По большому счету, им не нужно было давать советов: Шерпа был лучшим проводником в горах, какого он когда-либо знал. Он был всегда сосредоточен, осторожен и действовал быстро. Никогда не терял спокойствия. И был силен, как мул. Когда Дюфур повстречал его в Непале, Пасанг носил на спине по восемьдесят килограммов и благодаря врожденной интуиции безошибочно ориентировался среди льдов Эвереста. Тогда Дюфур понял, что этот человек — настоящий кладезь, и решил пригласить его в «Квинтино Селла» в качестве проводника.

Они разглядели следы? — спросила девушка. — Но как могло случиться, что мы их не заметили?

Я старался не заблудиться и был сосредоточен только на том, чтобы найти дорогу, сказал парень.

Это в порядке вещей, ответил Дюфур. Вы молодцы.

Я возле скал, капитан, доложил Пасанг.

Там есть следы?

Они здесь заканчиваются. Видимо, он упал. Ты можешь спуститься туда?

Попробую.

Это было не слишком опасное место, Дюфур мысленно шел вместе с Пасангом, вспоминая, на каком участке тот человек, если ему повезло, мог удержаться — с переломами, но живой. Однако его жизнь могла и оборваться. Одно неудачное движение — и конец.

Чуть погодя Пасанг сказал:

Я нашел его, капитан. Он мертв.

Где ты?

У подножия скал.

Девушка заплакала. Парень побледнел.

Почему ты решил, что он умер? — спросил Дюфур.

Это видно.

Он далеко от тебя?

Совсем рядом. Чуть ниже.

Ты можешь спуститься?

Думаю, да.

Дюфур ждал, сжав рацию в руке и слушая всхлипывания девушки. Не стоило разговаривать с Пасангом в их присутствии. Испорченный медовый месяц. В трубке раздался голос Пасанга:

Я спустился, капитан. Он разбил голову.

Пасангу довелось видеть много смертей в горах. Дюфур тоже помнил, как в Гималаях умирали люди во времена всеобщего лихорадочного стремления подняться на вершины-восьмитысячники: люди срывались в пропасти, погибали от изнеможения, их тела стыли во льдах, и никто не забирал их. Зачем рисковать жизнью ради того, чтобы забрать из гор мертвецов? Дюфур вспомнил, как при подъеме на Канчеджангу он увидел японца, сидевшего на камне. Ветер сдувал с него снег. Лицо покрыто инеем. Так он сидел год или два.

Вытащить его наверх, капитан?

На сколько метров ты спустился?

Примерно на двести. Могу вытащить, если нужно.

Пасанг мог сделать это, сомнений нет. Взвалить на себя мертвое тело и подняться на двести метров. Дюфур подумал о жене этого человека, которая перестала ходить вместе с ним в горы. Она сейчас дома и еще несколько минут будет спокойна. Проклятая работа. Почему этот ледник не растает раз и навсегда? И тогда никаких проблем.

У него есть рюкзак? — спросил он Пасанга. Да.

Поищи документы.

Нашел бумажник. И телефон. Но он не работает.

Забирай все это и возвращайся обратно.

Оставить его здесь?

Да. Поднимайся. Завтра заберем его на вертолете.

Ладно.

И будь осторожен.

Рация отключилась. Дюфур посмотрел на часы. Четыре часа дня. Кроме ужина, еще много забот. Нужно сделать несколько телефонных звонков.

Отдохните немного, сказал он молодой паре. Или вы собираетесь спуститься в долину? Если хотите, можете переночевать здесь.

Черт побери, сказал парень, мы, наверное, доставили вам хлопот? Может, не стоило вообще говорить об этом?

Вы поступили правильно, сказал Дюфур.

Девушка плакала.

Это было первое письмо, которое Фаусто получил в Фонтана Фредда. Он стоял, разглядывая свое имя и адрес на обратной стороне белого конверта. Он вышел на лужайку перед домом, чтобы прочесть его. Был июльский вечер, пора сенокоса в разгаре. Высушенное на полуденном солнце и провеянное сено вязали в брикеты, от него шел запах лета.

Письмо было написано от руки. Вот оно:

Ему нужно было стараться поменьше пить и избавиться от чувства вины. Летом он еще несколько раз навещал Сильвию. Он был в хорошей форме, поднимался до «Квинтино Селла» меньше чем за два часа, а спускался всего за час, иногда он приходил к ней после работы, просто чтобы провести вместе вечер и ночь, и наутро снова шел к месту вырубки. Восхитительная идея! Ездить на свидание на Северный полюс. Билетерша на фуникулере привыкла к тому, что он приходил перед самым закрытием. Когда альпинисты спускались в долину, он, наоборот, поднимался. Потом фуникулер замирал, и Фаусто оказывался наедине с предвечерней тишиной, с горной тропой, со всеми воспоминаниями и вещами, которые он наделил особым значением, с озерами, которые на закате дня превращались в зеркала, и козами, удивленными появлением человека в такой час: встрепенувшись, они вставали и блеяли, а между тем Фаусто со своим большим рюкзаком был уже далеко, за проволочным ограждением. Иногда он успевал к аперитиву, который пили перед ужином инструкторы. Он приносил с собой хлеб, свежую газету, фрукты и овощи и, если было нужно, помогал на кухне. Арианна уходила ночевать в другую комнату. Вскоре Дюфур перестал брать с Фаусто деньги за ночлег.

Радость, которую Фаусто приносил с собой, была заразительна, и однажды утром Сильвия поддалась его уговорам сходить на ледник. Они надели снаряжение на заднем дворе приюта, стоя в квадрате света, падавшего из окна. Закрепили крюки и страховки, обвязали себя десятиметровой веревкой, и Фаусто набросил ее кольцами на плечо. Тронулись в путь на рассвете, и, пока шли, фонарики на маршруте гасли один за другим.

Фаусто не Пасанг: он словно соревновался с ним. Сильвия заметила, что старается идти позади него след в след. Они были в пути с полчаса, и все это время она не отрывала взгляда от следов на голубом снегу и от веревки, которая их связывала. Веревка то натягивалась, то провисала, путаясь в крюках, надетых на ботинки Сильвии, но Фаусто даже не оборачивался, чтобы проверить, как у нее дела. Между ними словно был молчаливый уговор — Фаусто шел вперед, а Сильвия следила, чтобы веревка между ними была натянута, но не слишком сильно. Сильвии было хорошо, она привыкла к высоте и не мерзла, уклон был не слишком сильный, ритм дыхания — ровный. Она почти не заметила, как они преодолели два ледниковых разлома — первый они обогнули, а второй перешли по тонкому мостку из льда. Ноги двигались сами собой, сердце и легкие работали исправно, дыхание было размеренным.

Фаусто остановился и снял рюкзак. Достал два ледоруба — один для себя, другой для Сильвии.

Все в порядке?

Кажется, да. А как по-твоему?

Ты уже набралась опыта.

Да уж, когда мыла пол.

Смотри, вон там твой приют.

Сильвия обернулась и увидела долину: вдалеке был «Квинтино Селла», над генератором вился голубой дымок, в утренней мгле мерцали огоньки окон. Связанные веревкой, они преодолели этот путь. Пологий склон заканчивался, впереди был крутой подъем. Скала затянута тенью.

Хочешь чая?

Пока нет, спасибо.

Значит, идем дальше?

Да, я только успела согреться от ходьбы.

Ледоруб держи в левой руке, веревку — в правой. Здесь сложный участок. Идем не спеша, хорошо?

Конечно. Мне уже передалась твоя неспешность.

В ледяном склоне были прорублены ступени. Высокие, они доходили Сильвии почти до колена: она делала шаг левой ногой, потом подтягивала правую. Для ходьбы по ровной местности ледоруб был слишком коротким, но при крутом подъеме оказался незаменим. Там, где тропа изгибалась и уходила влево, Сильвия, глядя на Фаусто, перекладывала ледоруб в правую руку. Она поняла, в чем заключалась логика. Склон был очень крутым, и подъем шел зигзагами. Сильвия вспомнила, как в начале сезона каждый раз, когда выпадал снег, Дюфур или Пасанг приходили сюда прорубать ступени. По пути им встретились двое молодых ребят, которые пропустили их вперед. Один из них восстанавливал дыхание, а другой сказал:

Вот бы на следующей неделе позагорать на пляже! Ты только представь, там девушки в купальниках!

Да, только тебя там не будет, ответил его приятель.

Сильвия не ожидала, что на вершине их встретит солнце. Солнце, утреннее небо и горизонт, вдруг распахнувшийся впереди, ледники и соседние вершины. Они пошли дальше по узкому перешейку, мимо горбатой скалы и оказались на плоскогорье, удивительно просторном и дающем ощущение покоя. Фаусто остановился. Маршрут раздваивался: одна тропа вела на запад, в сторону Кастора, а другая на восток, к двум пикам Лискам. Люди с половины земного шара приезжали сюда, чтобы подняться на эти знаменитые вершины. На севере прямо перед ними высился ледник, который был гораздо больше того, который они преодолели.

Это Фелик?

Точно.

Значит, мы уже на высоте четыре тысячи?

Да. А впереди — его величество ледник Горнер.

Он громадный. Что за ним?

За ним? Рона. Женевское озеро. Дальше — Лион и Прованс.

Потрясающе.

Отец часто говорил мне: попробуй-ка отличить воду Роны от воды По. Ему нравилась идея водораздела.

Вот он, оказывается, какой — исчезнувший город Фелик. Первая четырехтысячная вершина в жизни Сильвии. Внизу раскинулись долины, которых едва коснулись лучи солнца, — долины голубой планеты, дышавшей в своем ритме, а вокруг сияющие ледники. Хребты Монте-Роза казались высеченными решительными ударами. Вдалеке Сильвия увидела связки альпинистов. Все было отчетливо и ослепительно, и к ней вдруг пришло понимание смысла ответа, который дал ей тогда Пасанг. Снег, ветер, солнце.

Который час? — спросила она.

Семь. Пора возвращаться и пить капучино.

Мы уже спускаемся?

Да. Но теперь первой иди ты.

Хочется еще побыть здесь.

В следующий раз побудем подольше. Запомни: переноси вес на пятки и твердо ставь ногу.

Погоди, сказала Сильвия. И, прежде чем перенести вес на пятки, поцеловала его, строгого командира, с которым была связана веревкой, командира с крюками на ботинках. Поцеловала там, где снег Роны был неотделим от снега По.

Он называл это «великой уборкой», хотя весна уже прошла: он поссорился с дочерью, чья мать все не возвращалась, а Фаусто снова ушел в горы, оставив его здесь одного, и вдобавок, хотя после несчастного случая прошло уже четыре месяца, он по-прежнему не мог завязать шнурки на ботинках — итак, он решил прибегнуть к своему старому методу изгнания мыслей и полного забвения. Он начал с чашки, наполовину наполненной джином и наполовину — родниковой водой из Фонтана Фредда, чистой водой, которая текла прямо с ледника, и продолжал так весь августовский день, постепенно теряя чувство времени и вкуса напитка — иногда там было больше воды, иногда в основном джин, но всегда сохранялся чудный дух можжевельника, и его душа очищалась от ржавчины и застарелой коросты. Бывший муж, бывший лесничий, а теперь, наверное, и бывший работник лыжной трассы, лишившийся рук и с закупоренными сосудами, — вот он, Луиджи Эразмо Балма, прозванный Санторсо, как ирландский монах; джин освобождал его от всех оков. Говорили, что этот ирландский монах прибыл со своего изумрудного острова на континент, чтобы поселиться отшельником в горах. Так отчего бы и ему, Санторсо, не стать отшельником? Он посмотрел в окно и заметил, что, если поднять чашку на определенную высоту, в джине можно увидеть перевернутое отражение гор. Он налил еще джина и заметил, что его собственное положение тоже изменилось. Все эти «бывшие» стали восприниматься как шаги к полной свободе. К свободе от брака, от рабочей формы, от труда за плату — без всего этого он не пропадет, дайте только бензопилу и огород, где можно выращивать картошку. Его заботливая, рассудительная дочь отобрала у него сигареты, но не знала, что в ящике комода есть тосканский табак, теперь он как раз кстати. Вот оно, освобождение Санторсо, покровителя отшельников. Мне нужен грот, стену я сам построю. Он понюхал табак, и его запах смешался со вкусом можжевельника.

Тут он бросил взгляд на чучело тетерева. Он поставил чашку на стол, снял чучело с полки и вышел на залитую солнцем улицу. Туристы возвращались с прогулки, дети играли на поле среди стогов сена. В руке у Санторсо был молоток, с которым он еще вполне мог управиться. Он прибил тетерева к лиственнице напротив дома. Потом вернулся в дом и вышел на балкон, чтобы оценить свою работу, — снова с чашкой джина и с табаком. Ты свободен, тетерев, лети прочь, сразись с соперником из соседней долины, подыщи себе славную курочку и заведи с ней целый выводок цыплят. Непонятно, почему ни разу за тридцать лет ему не приходило в голову освободить тетерева. Он поступил правильно, посадив его на ветку лиственницы. Ниже по склону, на лужайке, прогуливались блондинки в кофточках без рукава. Куда они идут, даже не поздоровавшись с ним? Если бы не блондинки, ему бы не пришла в голову эта мысль. А вот и нет, подумал он, какая уж там свобода. Ты ведь прибит к ветке. В точности как этот старик.

Санторсо зашел в хлев и вернулся оттуда с ружьем двенадцатого калибра. Два ствола, патроны на месте. Ну-ка, посмотрим, гожусь ли я еще на что-нибудь, подумал он, разминая пальцы правой руки. Эй, ты, тетерев, помнишь это ружье? Это ведь то самое, которое выстрелило тогда. Он сжал рукоять, прицелился, закрыв глаз — так, чтобы два тетерева превратились в одного. Указательный палец левой руки был там, где ему положено. Бом! — вылетела пуля двенадцатого калибра. Бом! Звук двух выстрелов посреди августовского дня долетел даже до Тре-Вилладжи. Испуганные матери поспешно уводили детей по домам.

После Успения Богоматери в «Квинтино Селла» пришли две женщины. Они договорились с инструктором, чтобы он проводил их к приюту, и шли медленно — подъем занял все утро и значительную часть дня. Они не собирались покорять вершины, им достаточно было дойти до «Квинтино Селла»: здесь они попрощались с инструктором, который поспешил к фуникулеру, чтобы успеть спуститься до закрытия, и пошли устраиваться в комнате. Прежде чем приехать, они позвонили в приют и спросили, есть ли комнаты для двух человек, с ванной, — на кухне от души посмеялись над этим вопросом. В конце концов женщины согласились на двухъярусную кровать, постелили себе постель и спустились в кафе выпить чая, одна из них — с седыми волосами и в свитере с круглым вырезом, другая, обхватившая ладонями чашку чая, чтобы согреться, — светловолосая, в сережках, которые выглядели нелепо в сочетании с резиновыми шлепанцами. Сильвия сразу их приметила. Кто они? — подумала она. И, зевнув, повязала передник и сказала:

Привет, Пятница.

Привет, Лесная.

Что сегодня на ужин?

Паста с томатным соусом или суп из зелени. На второе тушеное мясо с пюре или шпинатная запеканка.

А когда ты приготовишь нам дал бхат[19]?

В сентябре!

Как и все остальное, в сентябре, да?

Приют был переполнен, ужинали в два захода — в половине седьмого и в половине восьмого, и Сильвия работала без передышки до девяти. Наконец альпинисты наелись, и суета на кухне улеглась. Кто-то вышел полюбоваться ледником и звездным небом, другие играли в карты и пили чай, а несколько человек проверяли снаряжение к завтрашнему дню. Сильвия снова обратила внимание на двух женщин: Дюфур сидел вместе с ними за столом и что-то объяснял с помощью карты.

Сильвии еще не доводилось видеть, чтобы он садился к кому-то за стол, кроме инструкторов. Кто эти женщины? Та, что с седыми волосами, казалась более вовлеченной в беседу. Блондинка рассеянно листала журнал посещений, глаза у нее были красные. Наконец Сильвия все поняла. С того дня прошел целый месяц, сотни или, может быть, тысячи альпинистов побывали здесь, и она знала, что в журнале посещений та женщина не обнаружит ничего, ведь человек, погибший на Касторе, не оставил там своей подписи. Некоторые исписывают целые страницы, а другие, наоборот, хранят молчание, словно не хотят никого беспокоить. Сильвия убрала со столов посуду и подготовила все к завтраку, а Дюфур продолжал разговаривать с женщинами; потом настало время выключать генератор и ложиться спать.

Блондинка — его жена, сказала Арианна, когда они поднялись к себе в комнату. Та, что с седыми волосами, ее подруга.

Так всегда происходит, когда в горах умирает человек?

Почти всегда. Спустя некоторое время сюда приходят жена или дети. Гораздо печальнее, когда являются родители.

Он молодчина, твой отец.

Ему пришлось научиться правильно обращаться с ними.

Когда умерла мама, к нам пришел священник. Но я не захотела видеть его.

Она ходила в церковь?

Терпеть не могла ее. Говорила, что церковь коварна.

Тогда ты правильно поступила.

Настало спокойное, ясное августовское утро, давление держалось высокое. Ветра не было, и ледник даже перестал казаться чем-то неземным. Две женщины позавтракали и вышли посмотреть на вершины и на связки альпинистов вдалеке. Жена погибшего обошла вокруг приюта и стала разглядывать старую хижину и бронзовые таблички на ней, птиц и тибетские флажки, она словно искала что-то и не находила. Ее подруга сидела на солнечной скамейке. Сильвия вышла из туалета с ведром и тряпкой в руках.

Привет, сказала женщина с седыми волосами.

Здравствуйте.

До чего великолепный вид.

Это правда.

А что это светится там, внизу?

Говорят, это какая-то фабрика в Новаре. Она всегда светится в эти утренние часы. Если бы не туман, чуть ниже можно было бы увидеть Милан.

Милан?

Сильвия поставила ведро на землю и указала туда, где был Милан. Теперь она знала, что производит впечатление на людей — на тех, кто смотрит вверх, и тех, кто смотрит вниз.

Видите горы внизу? Та, что стоит обособленно от остальных, — Монвизо, за ней Турин. А вон та голубая полоса — это не туман, а Лигурийские Апеннины. За ними море.

Море.

Странно думать о море здесь, в горах, верно?

Женщина внимательно посмотрела на нее. Кажется, она только сейчас осознала, что говорит с девушкой — с человеком, а не официанткой. Такое уже случалось с Сильвией. Целый вечер она обслуживала посетителей, и они даже не видели ее, она была лишь официанткой, которая подносит блюда, а потом вдруг одно-единственное слово или жест заставляли их увидеть ее в ином свете.

Сколько тебе лет?

Почти двадцать восемь.

Ты давно здесь работаешь?

С июля. Это мое первое лето в горах.

Ты смелая.

Сильвия взяла ведро. И посмеялась про себя. Да, нужно быть смелой, чтобы пойти убирать туалет после того, как там побывали сто двадцать альпинистов, у большинства из которых расстройство живота. Сперва она действительно так думала, пока к ней не пришло иное понимание жизни.

Подошла вторая женщина, и беседа сама собой оборвалась. На женщине были темные очки, которые высоко в горах очень кстати и подчеркивали траур. Сильвия собралась было идти, но ее окликнула светловолосая женщина:

Извините.

Да?

Никак не пойму, что это за груды камней. Они что-то означают?

Да и нет.

То есть?

Самую высокую сделал один непалец, который работает здесь. Это что-то вроде буддийской святыни, к ней прикрепляют флажки с мантрой.

Вот эти флажки с разорванной мантрой?

Да. То, что мантра разорвана, — в порядке вещей. Она развевается на ветру.

А что означают горки камней поменьше?

Их делают те, кто побывал здесь.

Интересно, зачем?

Сильвия пожала плечами. Иногда дни тянутся долго, ответила она. Может быть, они строят пирамиды из камней, чтобы убить время. А может, просто чтобы сказать: я тоже был тут.

Она поймала себя на том, что стала говорить в точности как Пасанг. Ей захотелось добавить что-нибудь, сказать этой женщине добрые слова. Но правда состояла в том, что она совсем не помнила ее мужа. Она попыталась вспомнить его, перебирая в памяти все лица, которые видела в тот вечер, однако на следующий день появились другие лица, и смерть в горах забылась — обычная вещь. Происходили другие несчастные случаи, обстоятельства которых были более причудливыми, и то, что человек сорвался с обрыва в туман, быстро стерлось из памяти.

Ты буддистка? — спросила женщина с седыми волосами.

Нет. Мой друг буддист.

И Сильвия добавила:

Извините, мне нужно работать.

Чуть погодя она увидела из окна, как эти две женщины складывают пирамиду из камней. Ее значение было известно только им одним. Они строили пирамиду почти все утро, она получилась внушительная, высотой около метра, и, наверное, могла пережить зиму. Потом Сильвия видела, как они пытались расплатиться с Дюфуром, но он не хотел брать денег и согласился лишь на чаевые для персонала. Около одиннадцати пришел инструктор, который должен был проводить их вниз.

Отец рассказывал Фаусто, что у горных рек пять голосов, которые сменяют друг друга в течение дня. Сейчас, в полдень, звучит могучий третий голос, уже готовый перейти в четвертый, а на закате реки затихают, словно наверху кто-то перекрыл их. В чаше — там, где начинался ледник, — уже слышалось приближение осени. В августе в топких местах зацвела пушица — грациозные стебельки с белыми помпонами покачивались в стоячей воде, колыхались на ветру, который гулял на высоте три тысячи метров, и были похожи на хлопковое поле.

Фаусто зажег газовую горелку, поставил вариться грибы и на жестяном листе мелко нарезал лук ножом «Опинель». Он достал из рюкзака рис, сухую смесь для супа, сыр тома и бутылку неббиоло. Сильвия смотрела на него, лежа на кровати и потягивая вино. Они встретились посередине пути: Сильвия спустилась из приюта, покинув вечную зиму «Квинтино Селла», а Фаусто ушел из мимолетного лета Фонтана Фредда — точнее, из остатка этого лета.

Неужели ты никогда не устаешь от готовки?

Нет. Скорее, наоборот, это помогает расслабиться.

Разве ты так нервничаешь?

Пожалуй, нет. Я немного напряжен.

Из-за поисков работы?

В том числе поэтому. Вдобавок осеннее настроение. Не могу понять, писать или не писать и что делать в следующую зиму.

Бабетта не собирается открывать ресторан? Вряд ли.

Ты написал что-нибудь за это время?

Совсем немного.

Ты готовишь, потому что хочешь быть со мной или наедине с самим собой, луком и грибами?

С луком, грибами и с тобой.

Что ж, хорошо. Нальешь мне еще вина?

Пока они ужинали, стемнело. При последних отблесках дня из чащи выходили серны напиться воды. Они держались подальше от палатки и подходили к воде окружным путем. Серны тоже почуяли осень: травы были уже не такими сочными, со дня на день послышатся ружейные выстрелы. Человек опасен в эту пору года.

Фаусто открыл рюкзак и достал из него мятый сверток. С днем рождения, сказал он. Извини, что не перевязал лентой.

Шеф! Вот уж не ожидала.

Тем лучше.

Что это?

Букет цветов. Открывай же.

Сильвия распечатала подарок — тетрадь в черной обложке, в таких Фаусто писал. На первой странице она прочитала: «Тридцать семь пейзажей Фонтана Фредда». Ниже посвящение: «Путешественнице на Крайний Север. С любовью, Ф.». В тетради были короткие зарисовки, написанные от руки почти что неразборчивым почерком. Сильвия перевернула несколько страниц: Фаусто рассказывал о дереве, разбитом молнией, о запоздалом снегопаде, о рубке леса.

Как много ты написал.

Только вот рисовать не умею.

Ты уверен, что это для меня?

Ну конечно, для тебя. Эти рассказы — одно целое.

Не уверена, что заслуживаю это.

А я заслуживаю поцелуя?

Непонятно, почему они всегда любили друг друга в холоде. Кровать была узкой и неудобной, и наверняка она успела повидать на своем веку немало влюбленных. Наполовину одетые, обожженные солнцем, с усталыми, натруженными ногами и немытыми волосами, с запахами леса, влюбленные в горные хижины и приюты. Опустилась ночь, температура упала на несколько градусов. Скалы отдавали тепло, впитанное за день, оно растекалось в ночном воздухе.

Расскажешь ту историю про хижину, которую снесло ветром? — спросила Сильвия.

Дело было так. Стояла хижина, почти такая же, как эта. Осенью какой-то парень, переночевав в ней, ушел и оставил дверь открытой. К весне от хижины остался только каменный фундамент. Такая история.

Это неправда.

Что будешь делать осенью?

В октябре поеду на сбор яблок.

Сезон яблок уже начался.

А что потом — не знаю. Мне уже двадцать восемь, нужно решить, как построить свою жизнь.

А что, если мы с тобой откроем какой-нибудь горный приют? Как думаешь?

Приют?

Я уже некоторое время об этом размышляю.

У нас наверняка получилось бы.

Я буду готовить. Ты станешь администратором. Небольшой приют, чтобы справляться со всеми делами вдвоем.

Повар и официантка?

Почему бы и нет?

Ты романтик.

Влюбленные в лесу: он романтик, она пытается решить, чем заняться в жизни, и как раз об этом они разговаривают, лежа на кровати, подвешенной на ремнях к стене, — точнее, это даже и кроватью не назовешь, — в хижине, потрепанной непогодой. Впрочем, в последнее время Фаусто действительно посещали эти мысли. Он все продумал и теперь рассказывал Сильвии о заброшенных приютах и о тех, которые закрыты уже много лет, о приютах, расположенных в стороне от нахоженных троп или на средней высоте, — ему были знакомы такие. Они могли снова открыть приют. Все, что нужно, они умеют, разве нет? Хотя это и не предложение руки и сердца, все равно очень напоминает его.

Сильвия слушала, лежа рядом с Фаусто под спальным мешком, который, если его расстегнуть, вполне мог сойти за одеяло. Фаусто снова стремится к чему-то, не обращая на нее внимания. В точности как тогда, на леднике, когда он шел вперед, не оглядываясь, и веревка, которая связывала их, натягивалась все сильнее. Но вечер был чересчур хорош, чтобы портить его возражениями. Сильвия представила, что слушает сказку, одну из вечных историй про него и про нее, и прежде чем сказка подошла к концу, она уснула.

Ночью прошла гроза, и наутро он обнаружил в стакане, который оставил на балконе, мошку, утонувшую в дождевой воде. Он пил приготовленный дочерью кофе и смотрел на поля: сухая трава, ясное небо, тумана нет. Солнце светит иначе, подумал он. Нужно спуститься за дровами. Он услышал, как открылась дверь ванной: она вышла — в белой блузке с эмблемой отеля на кармане и в черных брюках, волосы собраны в безупречный пучок.

Ты по воскресеньям тоже работаешь? — спросил Санторсо.

По воскресеньям и понедельникам. Расписание изменилось. А ты что собираешься делать?

Хм, думаю заточить бензопилу.

Сегодня без охоты?

Тебя заставляют делать такую прическу? У тебя ведь красивые волосы, не собирай их в тугой пучок, дай им свободы.

Обычно говорят, распусти их. Я пошла.

Пока, милая.

Он посмотрел, как она села в машину, развернулась, медленно покатила по улице и свернула направо, к своему отелю с бассейном. Чья это дочь? Взяв рюкзак и бинокль, он тоже вышел. И зашагал по тропинке, по которой несколько дней назад лесорубы спустились в долину. Они спилили сухие и сломанные деревья, лес стал светел и чист: ветки собраны у подножия лиственниц, распиленные стволы аккуратно сложены. После ночного дождя над землей поднимался теплый пар. Санторсо прошел по опилкам мимо почерневших камней кострища, где Фаусто готовил еду, мимо фермы и фургона рядом с ней. Из окошка фургона, положив локоть на ветровое стекло, высунулся водитель и спросил:

Идешь на Валнеру?

Если получится.

Скажи, если увидишь моих коров, ладно?

Они пасутся там?

Да, двадцать две коровы. Надеюсь, они не испугались грозы.

Хорошо.

Раз уж ты идешь мимо, возьми одну из моих кур, как раз к обеду.

Иди к черту.

Поднявшись выше, он оказался у реки — она обмелела, сплошные камни и галька, но трава стала зеленее. Он не привык, что ходить стало так трудно. Раньше он поддерживал хороший темп, а теперь не мог; стоило ускориться, начиналась одышка, и пару раз он даже сказал себе: возвращайся-ка обратно и займись заточкой бензопилы. Но он решил набраться терпения. Целый час шел, глядя себе под ноги, и поднялся на довольно приличную высоту. Вдруг он увидел отцветшие горечавки. И подумал: как знать, может, я и доковыляю тихонько до хижины «Маргарита». Они там скажут: вы только посмотрите на этого старика, продвигается вперед не быстрее газонокосилки, но аккумулятор у него заряжен.

На вершине Валнера посвистывали сурки. У заводи он увидел коров этого болвана. Они пили воду. Это были годовалые или двухлетние телки, которые не давали молока, и их оставляли на пастбище весь август и сентябрь, так что они становились полудикими. Сперва они были кроткими и боязливыми и трепетали, едва завидев человека. Спустя месяц они дичали, начинали упрямиться и набирались строптивости. Санторсо насчитал тринадцать коров. Наверное, во время грозы стадо разбежалось. По пологому склону он поднялся на пастбище с жухлой травой; с другой стороны нагорья склон был крутой, с уступами, именно по нему несколько лет назад сошли лавины, а до этого под лавиной погибли дома у подножия. Сейчас дома были похожи на раскрытые перевернутые зонтики. Здесь с ним произошел несчастный случай, но, вернувшись сюда, Санторсо не почувствовал ровным счетом ничего. У него было ощущение, словно он упал с лестницы.

Он пришел на место, где потерял тогда лыжи, и принялся искать их: одну он нашел, она была целая, но полоски тюленьей кожи порвались в клочья, зато крепления не пострадали. Другая лыжа свалилась у него с ноги и наверняка теперь где-нибудь внизу склона. Он подошел к краю нагорья и посмотрел вниз.

Боже неправый, громко сказал он.

Внизу он увидел девять коров — точнее, их останки и полчища ворон. Одна из коров лежала среди камней, скатившихся во время оползня, и была изувечена. Их съели наполовину, и то, что осталось, клевали птицы, сгрудившись над вывернутыми животами. На коровах остались ошейники с бубенцами и желтые метки на ушах, некоторые лежали на спинах, ногами кверху, с высунутыми языками. Даже мертвые они казались неуклюжими и совсем неуместными здесь, в этом краю серн и коз. И волков тоже.

Молодых волков, подумал Санторсо. Только молодые волки убивают ради забавы, матерые — только от голода. Коров убил не волк-одиночка, но целая стая, которая разбила стадо, погнала часть коров к крутому обрыву, с которого они упали. Преследуя коров, они кусали их за животы и вымя, это была легкая добыча, охота на животных, которые не могли ни защитить себя, ни убежать от преследователей, на домашний скот в диком лесу. Волки наверняка забавлялись, как сумасброды, потом пировали до отвала и ушли в какое-нибудь укромное место переваривать еду.

Вертолету придется сделать несколько заходов, чтобы убрать следы этого разбоя, однако Санторсо не спешил звонить в лесничество. Они смеялись четыре раза, когда отбирали у него ружье, так ведь? Ну и черт с ними. Около одной из коров он увидел свою лыжу, она упала и осталась под лавиной. Хватаясь за пучки жесткой травы, Санторсо медленно спустился по той же ложбине, по которой тогда скатился вниз вместе с потоком камней. Он надеялся на силу своих рук, и руки не подвели. Вороны вспорхнули в воздух, возмущенные тем, что он прервал их пир.

Сильвия поняла, что прибыла на место, увидев в окно поезда фруктовые деревья, кусты винограда и фабрику за оградой. За облупленной, шершавой желтой оградой. Здесь ее дед проработал всю жизнь, а отец — до тех пор, пока производство не переместилось за границу. После того как фабрика закрылась, он написал на стене: «Прощай, катись ко всем чертям, но жди меня», — возможно, послание было адресовано не фабрике, а возлюбленной, которая ездила на поезде и могла прочесть надпись. Сильвия чувствовала, что возвращается домой. Она сняла наушники, и песня, которую она слушала, оборвалась.

Вот я и приехала, сказала она юноше, сидевшему рядом с ней.

Тогда пока.

Спасибо за музыку.

Не за что.

Сильвия достала с полки рюкзак, прошла между сидений и вышла вместе с толпой. Ее поразила мягкость сентябрьского вечера, она смотрела на людей в босоножках и в платьях на тонких бретельках, а ведь только несколько часов назад у нее под ногами был снег. Сперва она хотела спуститься с ледника пешком, прощаясь с ним постепенно, но в то утро прилетел вертолет, чтобы забрать альпинистов, и Дюфур был в том расположении духа, когда спорить с ним бесполезно. Сезон заканчивался. Он сказал Сильвии и Арианне: «Садитесь в вертолет со следующей партией туристов», — и десять минут спустя Сильвия уже была на посадочной площадке фуникулера. В один миг ледник исчез, и у нее возникло ощущение, словно это мошенничество и его украли. Они с Арианной обменялись номерами телефона и почти что пообещали друг другу отправиться куда-нибудь вместе весной.

Путешественница на Крайний Север шла от станции и на каждом перекрестке напоминала себе: осторожно, светофор. Горит красный, разве не видишь? А эти полоски — пешеходный переход. Теперь приютом для нее стал рюкзак за плечами, а лучшими друзьями — ноги в ботинках. Там, наверху, эти ноги овладели особым искусством, в котором в ход идут пальцы, пятки, лодыжки, своды стоп, и научились ловить равновесие на скалах и на льду, а теперь, оказавшись на асфальте, превратились в куда менее эффективное средство передвижения, чем колеса. Вот и знакомый квартал. Два бара на площади, скамейки, уличные зеваки, которые пили белое вино и «Кампари», центр для молодежи, где Сильвия несколько лет подряд билась над тем, чтобы сделать свой квартал хоть немного лучше. Пришло новое начальство, в центре многое переменилось. Где же цветы в этом мире льда? Наверное, они все-таки там есть.

Что собираешься делать осенью, Пятница?

Еду в Непал, там как раз сезон трекинга, а потом побуду немного с семьей. А ты?

Кажется, я тоже возвращаюсь домой.

Сильвия приехала домой, она чувствовала, что готова вернуться после своего побега в горы, — казалось, она пробыла там очень долго. Нужно было сказать Фаусто, что прежде, чем двигаться вперед и переходить к новому этапу жизни, нужно вернуться назад, иначе навечно останешься беглянкой. Вот палаццо, балконы, внутренние дворики, вотдирект-боксы, к которым запрещают прикасаться детям, и остовы велосипедов без шин, и пакеты с мусором. И вот путешественница на Крайний Север, перед которой развернулось все ее детство, и само детство, удивленное этой встрече.

Сильвия, дорогая! — крикнула со второго этажа женщина, которая развешивала белье.

Привет, Мелина.

Сто лет тебя на видела. Ты вернулась?

Да, ненадолго.

Где ты была с этим рюкзаком?

В горах.

Прохладно там, наверное.

Довольно прохладно, да.

Передашь от меня привет отцу?

Конечно.

Сильвия не стала садиться в лифт и поднялась пешком на шестой этаж, на последнюю вершину, которую она покорила в этом году. Шестой этаж, сто двадцать ступенек, семнадцать метров в высоту. За лето ноги стали сильными, и было жаль терять форму. Сильвия стояла перед квартирой — теперь здесь живет ее отец. В голове вертелись мысли о Фелике, о горбатых хребтах и леднике. Вспоминалось, как Фаусто говорил: а теперь попробуй-ка отличить воду Роны от воды По. Сильвия хотела, чтобы эти воспоминания придали ей сил и решимости, которые теперь так нужны. Она позвонила в дверь, завела волосы за ухо и улыбнулась, глядя в глазок, как улыбаются девушки в кабинках, где делают фото на документы.

Фаусто мучила бессонница, он должен был принять решение. Слушая, как дождь тихо постукивает по крыше, он закрыл глаза и ненадолго уснул, но на рассвете снова стал ворочаться в кровати, потом встал и подбросил в печь хвороста. За окном тонко моросил дождь, лес был окутан облаками, и из-за низкого давления кухня наполнилась дымом-. Спустя полчаса он снова подошел к окну и сквозь просветы в облаках увидел снег. Вот он, снег. Сентябрьский снег опускался на землю на высоте две тысячи метров, скоро он растает под лучами солнца. Фаусто стал вспоминать последний весенний снегопад — кажется, он был в начале июня, чуть больше трех месяцев назад. Все в точности так, как говорил Санторсо: три месяца холода, девять месяцев мороза. Закончилось время прогулок, подумал Фаусто, и наступает время топить печь, набираться мудрости и строить планы на зиму. Он решил спуститься в долину и заехать в филиал банка.

В Тре-Вилладжи находился единственный банк, который был открыт два раза в неделю. Вежливый сотрудник рассказал Фаусто о краткосрочных кредитах и задал несколько вопросов о доходах, собственности и гарантиях. Никаких гарантий у Фаусто не было. Сотрудник банка, понаблюдав за ним, бросил взгляд на экран компьютера и написал на листке сумму взноса и проценты, потом попросил у Фаусто паспорт и снял с него ксерокопию. Фаусто стало неловко оттого, что в графе «профессия» значилось «писатель». Для банковских дел лучше подошло бы «повар». Банк мог дать ему в кредит пятнадцать тысяч евро с рассрочкой на пять лет, на счету у него было двадцать семь тысяч. Он мог влезть в еще большие долги, но при этом открыть собственное дело без особых трудностей. Из банка он вышел в приподнятом настроении. Фаусто был писателем, больших денег у него никогда не водилось, да и перспектив их заработать не намечалось, и сейчас ему захотелось потратить их, он решил сделать себе подарок. И купил новый топор с рукояткой из ясеня и тяжелым острым лезвием. Еще до одиннадцати часов он вернулся в Фонтана Фредда, над лесом, умытым дождем, клоками висели облака, скрывая высокогорные пастбища, запорошенные снегом.

Джемма была на огороде, где у нее рос картофель. Фаусто сел на бортик тротуара и сказал:

Привет, Джемма.

Здравствуй.

Любишь снег?

Нет. Слишком много повидала его.

Но ведь он идет не напрасно?

В декабре не напрасно. А в сентябре он ни к чему.

Как там сейчас коровы на пастбищах?

Когда снег, их не выгоняют. Сегодня они едят сено в стойлах.

Я не знал.

Хотелось спросить Джемму: «Как ты думаешь, правильно ли я поступил, взяв в долг пятнадцать тысяч евро, чтобы наладить дела в зачахшем ресторане? Если я сам стану готовить, расходы сократятся, и можно будет еще немного поднять цены, верно? Заплатят ли рабочие на один евро больше за обед?»

Но Фаусто сказал:

Как твоя картошка?

Джемма не ответила. Опустив глаза, она провела рукой по листьям картофельного куста, словно пытаясь стряхнуть с него капли дождя. Тогда Фаусто спросил, чтобы она не смущалась:

А дров у тебя хватает? Смотри, какой отличный топор я купил.

И правда.

Если хочешь, привезу тебе две тележки Дров.

У меня хватает.

Дров у Джеммы на самом деле не было или почти не было, поскольку из ее трубы не шел дым. Наверное, она настолько терпелива, что может целыми днями не топить печь. Фаусто решил все-таки принести ей дров и взял свой новый топор.

Ты потерял лето, сказал он себе, взобравшись на небольшое нагорье. Лето в Фонтана Фредда совсем не лето, скорее — весна, которая в момент своего расцвета переходит в осень. Ты видел, как это случается. Стоит только растаять снегу, который наполняет горные реки, как сразу начинает желтеть трава. Бабетта упустила цветущий июнь, хотя на протяжении тридцати пяти лет всегда так ждала его: там, где цвели колокольчики, незабудки, одуванчики и тысячелистник, остались лишь скошенные луга, а по берегам рек торчали сухие стебли иван-чая. Он открыл дверь ресторана: все по-прежнему, с зимы ничего не изменилось, в раковине стояли чашки, возле кассы лежали листки с записанными на них заказами — знакомый беспорядок, который он иногда пытался победить. Но в конце концов беспорядок все равно торжествовал, брала верх его привычка окружать себя предметами, которые не столько приносили пользу, сколько составляли компанию. Он положил на стол две связки ключей и конверт с договором. Зажег свет, включил радио и кофе-машину, и ресторан ожил. Налил в кувшин воды и решил попробовать возродить цветы в горшках на террасе. За полгода никто их ни разу не полил. Он лил из кувшина воду на розы и люпины и смотрел на домики с закрытыми ставнями, на подвесные сиденья канатной дороги, которые покачивались на ветру, на дым костров с пастбищ и на хребты гор вдалеке, полосато-седые от снега. Снова вспомнилась Карен Бликсен, но на этот раз не «Пир Бабетты», а «Моя Африка», где она писала: «Теперь я знаю песнь Африки, песнь жирафа и тонкого молодого месяца, лежащего на своей покатой спине, песнь плуга в поле и блестящих от пота лиц собирателей кофе — но знает ли Африка песнь обо мне?» Знает ли Фонтана Фредда песнь о ней?

Не прошло и четверти часа, как Санторсо заметил, что он приехал. Прихрамывая, Санторсо поднялся по лестнице на террасу. И спросил:

Открыто?

Нет.

Даже кофе нельзя выпить?

Я угощу тебя кофе. Но бар не работает.

Можно сесть здесь?

Ты не хочешь зайти внутрь?

Нет, на воздухе хорошо.

Присаживайся. Кофе уже варится. Немного терпения.

Я вовсе не тороплюсь.

Санторсо сел за один из пластиковых столиков с закрытым зонтом. Когда Бабетта вошла в ресторан, она не могла не взглянуть на него. На того самого человека, который тридцать пять лет назад прибыл сюда на поезде и сразу наделал шума в долине. Ей показалось, что с зимы он похудел, и, глядя на него из окна, она заметила, что лицо у него стало спокойнее. На ее щеках появились веснушки. Когда он видел их в последний раз? Наверное, в те летние дни, проведенные на пастбище? Со светлой кожей и рыжими волосами она каждый раз обгорала на солнце. В последние несколько месяцев он часто задавался вопросом, нашла ли она себе мужчину там, куда ездила, и теперь наблюдал, как она моет чашки, стараясь понять, чем она жила все это время. Ну что же, посмотрим, старик, можешь ли ты отличить влюбленную женщину от обычной. Бабетта открыла кран и, позабыв о том, что течет вода, стала записывать что-то на листке бумаги, приготовила кофе, просто чтобы разогнать кофе-машину, и тут же вылила его, потом вдруг заметила, что вода течет вхолостую, словно кран открыл кто-то другой, а не она. Санторсо так и не понял, влюблена ли она. Гораздо лучше он разбирался в белых куропатках и горностаях. Наконец она вышла на террасу с двумя чашками кофе, стаканом воды и бутылкой бренди, поставила поднос на стол и села напротив Санторсо.

Привет, Луиджи.

Привет, Бетта.

Я слышала про несчастный случай.

Тебе все рассказали?

Да. Как ты сейчас?

Все своим чередом.

Тебе лучше?

Конечно.

Он сжимал и разжимал кулаки. Старался не показывать ей два искривленных пальца. Бабетта положила в кофе сахар, а он налил немного бренди. Все как в прежние времена: пожилая пара, сидящая за столиком на террасе бара в горном поселке, когда туристический сезон закончен. Санторсо хотелось найти какие-то теплые слова, и он сказал:

Тебя не хватало здесь в пору сенокоса.

Сенокоса? Я уже десять лет не хожу косить сено.

Десять лет? Надо же, как быстро летит время.

Как прошел сенокос?

Так себе. Повсюду колоски — знаешь, эти петушиные гребешки. Если не скосить их, пока они не успели разбросать созревшие семена, на следующий год они заполонят все.

Значит, ты успел скосить их?

Да что толку, если это сделал только я один.

Почему?

Потому что ветер переносит семена.

Ясно. Ты хочешь заставить всех косить сено вовремя.

Именно так.

Прежде чем пить кофе, Бабетта сделала глоток воды. Интересно, откуда у нее эта привычка, подумал он. Из Греции или из Испании? Где пьют воду вместе с кофе? Он выпил свой кофе и налил еще немного бренди, но сигарет не достал, и это не ускользнуло от Бабетты. Он бросил курить? Значит, он не окончательно сошел с ума.

Волки вернулись. Знаешь об этом? — спросил Санторсо.

Правда?

Да, их много.

Что ж, пусть волки снова станут хозяевами этих мест, согласен? Тем более что здесь почти никого и не осталось.

Ты хочешь избавиться от ресторана?

Я не избавляюсь от него, просто будет новый управляющий.

Фаус?

Тебе уже все известно.

Чем думаешь заняться?

Открою цветочный магазин.

Санторсо посмотрел на нее. Увидел, что веснушчатая кожа покраснела. Когда-то он женился на девушке, которая не умела лгать. Неправда, сказал он. Бабетта рассмеялась. Боже, подумал он, когда она смеется, кажется, что ей снова семнадцать. Он хотел было сказать: «Можно, я поцелую тебя?» Но она встала и, оставив ему бутылку бренди, забрала чашку и зашла в ресторан, чтобы добавить туда немного беспорядка, прежде чем отдавать его Фаусто.

В октябре лес пылал желтыми лиственницами и красными мухоморами. Пьянящие ароматы лета почти выветрились, их заглушили запахи грибов, мха и уснувших трав. Спиленные стволы были аккуратно сложены, промерены и пронумерованы, каждый штабель — пять кубических метров, номер штабеля написан на самом толстом стволе. Штабелей было больше двухсот, однако на торг пришли только шесть человек. Среди них был фермер, чьих коров задрали волки. Он разговаривал с лесничим.

Если они напали на меня, объясни-ка, почему я не могу напасть на них?

Они напали не на тебя, а на твой скот.

Это одно и то же, разницы нет.

Разница есть. Вдобавок закон придумал не я. Волки — охраняемый редкий вид. Ущерб тебе возместят, вот и вся история.

Возместят! Да этих денег разве что на кофе хватит!

Не кипятись, дело совсем не в волках.

В девять объявили начало торгов. Первый штабель никто не купил. Второй и третий тоже. Начальная цена за штабель была сто евро. Кто-нибудь хочет купить четвертый номер? В первых тридцати или сорока штабелях была сосна, которую никто не хотел покупать. Кривые смолистые стволы с толстой корой явно уступали лиственнице, которая гораздо лучше годилась для топки печей. Поэтому номера штабелей долго выкрикивали впустую.

У Фаусто возникло ощущение, будто он снова проживает те летние дни. На нем была тяжелая куртка — трудно поверить, что здесь, в горах, еще недавно было тепло. Трудно поверить в те жаркие беспечные июльские дни: костер и еда на открытом воздухе, липкие от смолы руки, лисы, которые подкрадывались к картошке, опилки в волосах. «Привет, шеф!» А потом он спешил к Сильвии на «Квинтино Селла». На предложения купить древесину пока никто не откликался. Кто-нибудь готов предложить начальную сумму за штабель номер сорок два? Номер сорок четыре? Целое лето работы, и теперь за несколько кубометров древесины люди не хотят заплатить даже двадцать евро.

Ну и как ты назовешь его? — спросил Санторсо. — «Боже неправый»?

Нет, что ты. Название останется прежнее — «Пир Бабетты».

Даже без Бабетты?

Я стану Бабеттой.

Твоя девушка будет работать с тобой?

Фаусто поддел ногой сорванный гриб, который лежал шляпкой вниз. Непонятно, зачем тогда срывать его. На днях он звонил Сильвии, но разговор сложился совсем не так, как он ожидал.

Если ей захочется.

Почему ей может не захотеться?

Разве поймешь, что хочется другому человеку.

Это точно.

Очередь дошла до штабелей, сложенных у дороги, — они вызвали у покупателей больший интерес. Кто-нибудь готов вступить в торг за пятьдесят седьмой номер? Я, отозвался один из фермеров. Кто предложит цену повыше? Никто. Это не был настоящий торг по всем правилам, поскольку все уже договорились, кому какая древесина достанется. Каждый купил по исходной цене по пять кубометров, сложенных там, где к ним удобнее всего подъехать на тракторе. Санторсо выбрал те стволы, которые были сложены выше остальных, на солнце — там росли молодые лиственницы с плотной красной древесиной, — а Фаусто взял сто восьмой штабель, потому что ему понравился номер.

Санторсо заметил, что он выглядит грустным. Только один берешь?

Да.

Купи еще четыре.

На что они мне?

Распилишь, и будет отлично. Я помогу тебе. Вот нам и работа будет, пока зима не пришла.

Что ж, ладно.

Фаусто купил пять штабелей — от сто восьмого до сто двенадцатого. От осознания того, что он теперь владеет древесиной, у него возникло странное ощущение — пусть даже это не были деревья, а просто спиленные стволы. Ему выдали документ, который он должен был предъявить в управлении коммуны при оплате, и торг закончился. Более ста шестидесяти штабелей остались не распроданы. Весной их заберет за гроши какая-нибудь крупная фирма.

Не знаю, хочу ли я еще одну зиму работать официанткой и разносить еду лыжникам, сказала она. Ты ведь говорил мне совсем о другом.

И все же это хоть какая-то работа.

Чтобы делать хоть что-то, я могу пить пиво в баре здесь неподалеку.

Это не Фонтана Фредда.

Пойми, я ничем не связана с Фонтана Фредда.

А со мной?

Сильвия не ответила. Всего лишь месяц назад она покинула горы, и ее голос звучал так, будто она была совсем далеко. Когда-то Фаусто заметил, что, когда находишься в горах, образ мыслей становится иным по сравнению с тем, который владеет тобой, когда ты не в горах. Если ты далеко от гор, реальность сводится к общим представлениям: лес, дома, поля, реки, животные и люди выстраиваются в треугольник, на вершине которого — снег, все как на картинах Хокусаи, где изображена гора Фудзи.

Я хочу немного побыть с отцом, сказала Сильвия.

Понимаю.

Как там сейчас?

Тишина. Знаешь ту печаль, которую приносит с собой осень? Уже не слышно, как позвякивают колокольчики на шеях у коров.

Что делают в октябре в Фонтана Фредда?

Заготавливают дрова. Надеются, что родник не пересохнет. Копают картошку. На днях я помогал Джемме, мы выкопали два фунта.

Кто такая Джемма?

Моя соседка. Ты разве не помнишь ее?

Нет, пожалуй.

Так и есть: Фонтана Фредда быстро выветривалась из ее памяти. Они поговорили еще о ресторане, о том, кого нужно нанять на работу и когда открывать его. Сильвия сказала, что подумает об этом потом.

Могу приехать на две недели на Рождество. Я не обязана проводить там всю зиму. Приеду ненадолго и помогу тебе.

Хорошо.

Не обижайся.

Ну что ты.

Что ты будешь готовить сегодня вечером?

Не люблю готовить для себя одного. Наверное, сварю пару яиц.

Ты славный.

Ты тоже.

Фаусто повесил трубку. Он стоял на балконе и, когда разговор закончился, почувствовал, как сильно скучает по ее голосу. Вглядевшись в лес, он заметил, что раскидистые ветви лиственниц начали желтеть. Лиственницы — это деревья Фонтана Фредда, деревья солнца, ветра, полуденных часов, но они не любили мороз и, едва почуяв его, сразу засыпали. Невозмутимые, спокойные ели стояли зелеными и не растрачивали энергию. Два дерева, растущих бок о бок, и две разные жизненные стратегии в зимнюю пору. Первыми желтели лиственницы, сломанные ударом молнии, пострадавшие от обвала камней или от подкопа, в результате которого повредились корни. Через несколько дней весь лес станет желтым и красным и погрузится в глубокий сон, а темно-зеленые ели по-прежнему будут неусыпно следить за ним.

Фаусто где-то читал, что деревья, в отличие от животных, не передвигаются в другие места, стремясь к лучшей жизни. Дерево всю жизнь остается там, где упало семя, и ищет счастье, приспосабливаясь к существующим условиям. Оно преодолевает трудности, не сходя с места, а если это невозможно, оно умирает. Травоядные в поисках счастья передвигаются туда, где растет трава, в Фонтана Фредда это было ясно как день: в марте они в долине, в мае — на пастбищах на высоте тысяча метров, с наступлением августа они поднимаются еще на тысячу, а потом снова спускаются, чтобы поймать скромное осеннее счастье. Волки подчиняются менее объяснимому инстинкту. По словам Санторсо, не вполне понятно, почему они кочуют с места на место и в чем кроется причина их беспокойных перемещений. Волки приходят в долину, где добыча в изобилии, но что-то мешает им стать оседлыми, и вот они бросают благодатный край и начинают искать счастья где-то в другом месте. Им нужны новые леса, они стремятся за другую гору, преследуя запах женщины или прислушиваясь к вою стаи — или их влечет что-то другое, — и несут с собой песнь юного мира, как писал Джек Лондон.

Фаусто был не из тех, кто склонен отчаиваться. Он знал, что Сильвия все-таки приедет на Рождество. А может, еще как-нибудь в субботу или в воскресенье, чтобы помочь ему. Им нужно понять, как жить дальше — если они хотят жить вместе. Фаусто почувствовал прикосновение теплого октябрьского солнца — только не упусти его, говорил он себе, не упусти, — надел ботинки и пошел прогуляться в горы.

Ночью, как и предсказывали лиственницы, родники в Фонтана Фредда покрылись льдом. Ясное небо было усыпано звездами, а земля устлана инеем. Джемма легла спать, как только закатилось солнце: чем длиннее становилась ночь, тем дольше она спала. Для Джеммы наступило время сна. Настоящее было смутным и запутанным, зато прошлое являлось во сне со всей отчетливостью. Той ночью ей приснилось детство и теленок, который был у них во время войны, — его убили солдаты. Они разместились в здании школы, выстрелили в теленка, разрезали его и пировали всю ночь. Джемма снова услышала звук выстрела, увидела кровь на снегу, а потом ее обняла мама, и она, восьмидесятилетняя, плакала во сне, в котором ей снова было семь.

В комнате, где стояли собранные чемоданы, Бабетте снился ее любовник с юга. Этот человек существовал и не существовал, он был наполовину настоящий и наполовину выдуманный. Его поцелуи были пылкими, а руки — нежными. Бабетта чувствовала себя свободной, она могла просить о чем угодно и делать, что ей хотелось, и во сне ей было весело от любви, она даже смеялась. Она проснулась, не досмотрев сон до конца: почему сны всегда обрываются на самом прекрасном моменте? Она попробовала заставить сон продлиться, хотя уже не спала, и у нее почти получилось, хотя это уже был не совсем сон.

Санторсо выпил джина, его пробил холодный пот, а живот скрутило. Ему снился волк, которого он пока не видел. Он был в горах, охотился на тетеревов и шел вслед за собакой. Вдруг на снегу он увидел волка. Волк спокойно сидел и смотрел на него. Санторсо навел на него ружье, готовый выстрелить, но потом осознал, что его руки хватаются за воздух. Он вспомнил, что рук у него больше нет. Он смотрел на волка, который смотрел на него, как на чудака. Черт возьми, сказал Санторсо, неужели ты не боишься меня? Да я из тебя шапку сделаю! Пошел, пошел прочь туда, откуда явился!

Сильвии в ее комнате на шестом этаже снился горный приют, ледник и склон, по которому шла тропа на Фелик. Впереди не было проводника. Ни Фаусто, ни Пасанга, ни размеченной тропы. Но она знала, куда идти. Она шла одна по заледеневшему снегу, уверенно переставляя ноги в ботинках с крюками, ритмично работая ледорубом, сильная и полная решимости найти исчезнувший город.

В ту ночь Фаусто снился старик — чудак, одержимый живописью. Ему было девяносто лет или чуть меньше. Он рисовал, сидя на бамбуковом полу в комнате с бумажными стенами: Фаусто видел старика со стороны, но в то же время сам был этим стариком. Он был настолько стар, что ему достаточно было всего три или четыре раза провести по бумаге кистью, чтобы нарисовать задуманное. Три или четыре раза, подумал Фаусто, но не один. Я достигну мастерства тогда, сказал он себе, когда смогу одним мазком кисти нарисовать Фудзи и все остальное. С ним была дочь, а может быть, жена — настолько молодая, что казалась дочерью. Заботливая, но строгая, она забирала законченный рисунок и давала ему новый лист. Попробуй еще раз, говорила она без слов. У нее были красивые длинные волосы, как у японки, черные, гладкие, блестящие, только что вымытые.

Эти сны были неотъемлемой частью Фонтана Фредда, как и лес, пострадавший от бури, нераспроданная древесина, пересохшие по осени реки, косули, которые выходили на лыжню, еще не запорошенную снегом, уснувшие дома, желтеющие лиственницы и увядшие кустики черники, пастушьи собаки и тонкая корочка льда, которой покрывались родники. Фонтана Фредда соткана из реальности и из желаний. Вокруг Фонтана Фредда высились горы, которым не было дела до человеческих снов и которые будут все так же молча стоять, когда люди проснутся.

«Пир Бабетты» — сборник рассказов датской писательницы Карен Бликсен (1885–1962). (Здесь и далее примеч. переводчика.)

«Сант-Орсо» — итальянская марка граппы, названная по имени святого Урса (итал. Orso).

Тома — итальянский мягкий или полутвердый сыр, который производят из коровьего молока в регионах Пьемонт и Валле-д’Аоста.

Игра слов: faus (старофранц.) — ложный, ненастоящий.

До свидания (фр.).

Стадион Джузеппе Меацца, известный также как Сан-Сиро, — футбольный стадион в Милане, построенный в 1926 году.

Парикмахер (фр.).

Благодарю вас, милый парикмахер (фр.).

Между псом и волком (фр.).

Манга — японские комиксы.

Кафе «Кова» открыл в 1817 году солдат армии Наполеона Антонио Кова. Оно было популярно среди деятелей литературы и искусства, Хемингуэй также бывал там.

Э. Хемингуэй. В чужой стране. Перевод Р. Кислова.

Брюс Чатвин (1940–1989) — английский писатель, журналист. Много путешествовал по Европе, Латинской Америке, Западной Африке, Азии, Австралии, России — эти путешествия дали Чатвину материал для творчества, легли в основу его книг.

Счастье и мир (тибетск.).

Шерпы — народность, живущая в Восточном Непале, а также в Индии. Основные занятия шерпов в Индии — торговля и участие в восхождениях на горные вершины, они практически незаменимы в качестве носильщиков-проводников.

Марио Ригони Стерн (1921–2008) — итальянский писатель и журналист, участник Второй мировой войны в составе Альпийского корпуса итальянской армии, лауреат многочисленных литературных премий.

Разновидность пасты.

Красное сухое вино.

Индийское блюдо из бобовых.