Впервые в жизни он так много и так подробно рассказывал о своей жене кому-то постороннему. Ощущение было странное и тревожное. Примерно как на приеме у хирурга. Вопросы, которые задавал человек, сидящий по ту сторону низкого стеклянного стола, напоминали холодные докторские пальцы.

Поначалу, правда, пришлось говорить о себе. Но тут-то все было понятно, и деталей не требовалось. Он негромко обозначил то, что посчитал нужным, и мужчина за столиком быстро записал это у себя в блокноте: Велес Корней Евгеньевич, сорок один год, юрист. В Москве живет последние двенадцать лет, родился в Чернигове.

Он не обязан был говорить даже это. Он вообще ничего не был обязан. Его не допрашивали, и напротив него за низким гостевым столиком сидел не пытливый следователь, но работник частного сыскного агентства. Однако Корней сознавал, чувствовал, что качество оказываемой ему услуги может зависеть от объема информации, которую предоставит он. И еще важно было, чтобы сидящий напротив мужчина с блокнотом проникся некоторой безотчетной симпатией к клиенту. Это было бы кстати. С учетом деликатности задачи. Сам по себе данный мужчина, частный сыскарь (судя по визитке, замдиректора агентства) — хмурый русоволосый крепыш в строгом темном костюме — в общем, понравился Велесу. Ну, и рекомендован он был весьма твердо.

— Виноват, — мужчина с блокнотом поправил галстук, — я правильно записал ее возраст? Тридцать два года? Хорошо. Так. Проверьте меня, Корней Евгеньевич, все ли я тут точно… Значит, вы женаты четыре года и… пять месяцев. Вот эти ее задержки по работе и отъезды начались в этом году, в марте. И с тех пор повторялись примерно пару раз в месяц. Так? На майские особо отметим. На работе о каждом таком случае никто ничего не знает. Заканчивает она обычно около четырех. Так. Обычный график медсестры…

— Она — старшая с прошлого года, — вставил Корней.

— Так. Телефон в эти вечера она обычно отключает. Мотивирует каждый такой случай по-разному…

— Тут есть такая деталь… — Корней поставил на блюдце чашку с кофе. — Она собирается поступать в медицинский. Давно собирается. И говорила мне, что время от времени ездит в центральную медицинскую библиотеку. Она вроде бы там записана.

Это на Профсоюзной… В общем, пару раз… или больше она предупреждала, что будет вечером там. Да… В общем, чаще всего ссылалась на библиотеку. Говорила, что там нужно отключать телефон, если работаешь в зале.

— Но у вас уже были сомнения, да?

Корней качнул крупной с залысинами головой.

— Сомнения оформились недавно, ну, месяца три назад, в начале мая. Просто я узнал, что перед праздниками — и тридцатого апреля и первого — библиотека не работала… А она якобы там провела тридцатого весь день. Ну, про другие случаи я рассказал.

— Если говорить обо всех случаях… Можете вы утверждать, что готовы подозревать кого-то конкретно? Ну, определенного мужчину? Извините, конечно, но я должен и это уточнить.

— Нет, — покачал головой клиент, — вот в этом отчасти и дело. За эти полгода я так ничего и не смог понять. Никого не смог вычислить… Я прекрасно знаю всех, с кем она работает. Ну, может быть, еще первый муж. Я, правда, сомневаюсь, но все же… Вот его имя и фамилия. Адреса не знаю. Честно говоря, не могу представить, чтобы они встречались… Ну, в общем, посмотрите.

Мужчина с блокнотом покивал, вглядываясь в записи и поигрывая гелиевой ручкой.

— А с ребенком в этих случаях остаетесь вы? — уточнил он.

Корней пожал плечами:

— Ей четырнадцать уже. Так получалось, что она всегда в этих случаях была у тещи. Ну, или почти всегда. Ну да. Инга ее вроде заранее отвозила. Я тут что думаю… Она с матерью может быть более откровенна. В том числе и по телефону. Мне кажется, теща моя что-то знает. Я вам, Антон Сергеич, дам ее телефон… Она в Бутове живет. Послушать бы их.

— Понятно, — Антон Сергеич заглянул в блокнот, — попробуем. Хотя сами знаете. С точки зрения закона…

— Знаю. Мне полная картина нужна, — произнес Корней фразу, которая как бы резюмировала получасовой разговор.

Но тема еще не была исчерпана.

Строгий Антон Сергеич, помедлив, спросил:

— Я мог бы еще кое-что уточнить… с учетом возможных вариантов. Деликатный вопрос… Вы замечали в последние месяцы, что ее отношение к вам изменилось? Ну, иными словами, стала ли она холоднее? И в душевном, и в интимном смысле?

— Нет, — сказал Корней твердо, — нет. Вот усталой иногда казалась больше, чем обычно. А так… Такая же спокойная, мягкая.

Он припомнил бледное, круглое, склонившееся над ним лицо Инги — встревоженная луна: «Что с тобой? Ты сейчас так громко говорил во сне!» — «Да?.. Нет, все нормально. Нормально. Нет, не помню, что снилось».

Сама-то она всегда спала совершенно безмолвно. Сном праведника.

— Ясно. — Антон Сергеич почесал ручкой за ухом. — В общем, вопросов больше нет. Так. Сейчас покажу вам договор. Пробегитесь глазом профессионала. Если что не так — поправим.

В соседней комнате одну из стен занимала огромная подробнейшая карта Москвы. Такую же или подобную ей Корней Велес видел до этого всего раз. Его тогда уверяли, что она изготовлена с учетом новейших данных космической и аэрофотосъемки в единственном экземпляре. Корней усомнился. С той картой, помнится, работали в горизонтальной плоскости.

Сотрудник частного сыскного агентства выложил на пустой письменный стол два экземпляра договора. Клиент взял один и уселся в кресло возле пышного, ярко-зеленого, явно искусственного куста в кадке. Сотрудник выждал и мягко прокомментировал:

— Видите, я это все обозначил как сбор сведений по гражданскому делу… Ну, иначе нельзя… По статье три.

— Я знаю.

Антон Сергеич делал вид, что, сидя за столом, одновременно штудирует тот же текст. Но, кажется, он исподтишка разглядывал клиента.

Корней отметил это и вновь ощутил себя персонажем какого-то давно просмотренного фильма: частное сыскное агентство, обманутый муж (жена), дрожащий голос, долгие расспросы, веер фотографий… Да, имело место зыбкое чувство нереальности происходящего, но больше ассоциаций было не с драмой, а с фарсом.

Корней кашлянул и заметил:

— Давайте тут предусмотрим возможность пролонгации договора…

Антон Сергеич встрепенулся.

— Чего?

— Возможность продления еще на пару недель, если месяца вам не хватит.

— А! Да-да, конечно…

— И конечно, такая вещь… Но это не для договора. В общем, она ничего не должна почувствовать, заметить. Понимаете? Я вообще не ставлю целью уличить ее, застать с поличным. Я хочу разобраться. Я дорожу браком… Вот такое условие.

Антон Сергеич поправил галстук.

— Но это ж само собой.

— И все же.

— Понятно.

Корней положил перед ним листки договора и встал. Посмотрел на собеседника пристально.

— Сами-то вы женаты?

— Девять лет уже, — с готовностью ответил Антон Сергеич. — Говорят, десятый — критический. Но это если в первом браке.

— Любой год может стать критическим, — пробормотал Корней, — и в первом, и во втором тоже…

Его вторая семейная жизнь протекала уже четыре года и все еще оставалась насыщенной нервными ожиданиями и волнующими томлениями. Как у не вполне уверенного в себе молодожена. Такое состояние не было совершенно нетерпимым (он слышал, многие к чему-то подобному стремятся), но со временем стало вызывать смутное беспокойство. Сорокалетний Корней Велес не принадлежал к породе нервных и сентиментальных мужчин. Он принадлежал к совершенно иной породе.

В отношениях с женщинами еще с юности, с самой студенческой поры он был находчив, напорист и почти агрессивен. Энергичный стиль гармонировал с его обликом, с кряжистой фигурой, с манерой говорить быстро, с некоторым избытком резкости в движениях. Его шутливо упрекали иногда в том, что он невольно давит на собеседника. Во время разговора он чуть наклонял крупную голову с широким лбом, глядел пристально, исподлобья. Мог при этом оставаться приветлив, но мог взглянуть свинцовым взглядом. Он умел быть весьма убедительным и замечательно олицетворять мужскую волю — упругую, твердую, как бицепс гимнаста. На дам разного возраста это производило обычно выгодное впечатление. В юности он редко играл в футбол, но именно в жизни, а не на футбольном поле ощущал себя форвардом таранного типа.

С его грубоватой мужественностью хорошо бы вязался какой-нибудь рисковый, энергичный бизнес. Однако последние двенадцать лет выпускник юридического практичный Корней Велес был занят работой спокойной и надежной. На заре карьеры он, правда, не избежал трехлетнего эксперимента в роли следователя районной прокуратуры — поддался импульсу, уступил голосу натуры. По натуре он, наверное, и впрямь был разведчик, сыщик, следопыт. Но эти специальности оплачивались все еще плохо. Корней вовремя спохватился и с некоторой натугой сменил специализацию. В адвокаты он не пошел, но устроился юрисконсультом в одну приличную фирму, а лет через пять сменил ее на еще более приличную, где к тому же главным лицом был бывший сокурсник. Дальше у него все ладилось, все стелилось довольно гладко.

В первый раз он женился тридцатилетним. К священному этому моменту он накопил изрядный опыт исследований — женских характеров, а равным образом организмов. Сам себе он казался сильным, спокойным и рациональным. Рациональность достигала градуса расчетливости. Тот факт, что молодая жена была в него влюблена, был столь же важен, как и то, что она происходила из семьи с достатком. Молодоженам была выделена добротная однокомнатная квартира в Химках. Для уроженца Чернигова Корнея это было очень кстати. На двухкомнатную полагалось заработать.

Ему казалось тогда, что течение жизни обрело положенную устойчивость. Он будто нащупал твердую колею: неплохо зарабатывал, нормально ладил с женой и усматривал впереди вполне улыбчивые перспективы.

Еще казалось, что его вкус за последние годы вполне устоялся, вобрал и просел весь разнобой оттенков и мелочей. Ему была свойственна склонность к некоторой комбинации женских свойств и цветов: сочетанию темно-русого, золотисто-пушистого, округло-мягкого, миловидного, некрупного. Ему нравились милые курносые светлые девчушки, игравшие в фильмах для юношества лучших подруг главных героинь — надменных и темноватых. Ему нравилась, наконец, его жена.

Вряд ли он был слишком изыскан. Но с этим букетом, луговым и скромным, никак не гармонировало растение, именуемое Инга Уразова.

Корней познакомился с ней в светлом больничном коридоре, по которому блуждал в поисках кабинета УЗИ. По протекции жены он собирался обследовать печень и почки. Что-то там его беспокоило. Теперь уж и не вспомнить. Инга указала нужную дверь, успела обменяться с ним парой долгих взглядов. Корней был поражен. Считая себя искушенным мужчиной, он и представить не мог, как может его сразить и обезволить своеобычная женская красота. Тем более красота, явно имевшая смешанное происхождение, то есть питавшаяся силой и кровью разных народов. Ее восприятие и впрямь требовало особого вкуса, которого Корней ранее в себе не обнаруживал. До встречи с Ингой.

Азиатскую бледность и нежность округлого лица под пышной гривой жестковатых волос цвета южной ночи унаследовала она от отца-таджика. Еще были крупные, удлиненные, слегка раскосые глаза спелого оливкового цвета, прямой нос и небольшой тонкий рот. Трудно было сказать, что ей передала русская мама. Красота Инги была ори гинальна. Ее губам, впрочем, недоставало, на его взгляд, чувственности. Как-то позже он ей об этом сказал. Инга на это усмехнулась своим правильным тонким ртом. Крепкое ее, плотноватое тело казалось неправдоподобно, искусственно стройным: как будто сухощавая долгота чутких ног в пределах среднего женского роста не могла перетекать в столь волнующую, симметричную нежно-зыбкую пышность. Симметричность влекла. К фигуре Инги не оставались равнодушными даже скользящие взгляды женщин.

Его влюбленность носила обвальный характер. Грохот сердца, правда, слышал он один.

Корней получил номер ее телефона и несколько раз наведывался на работу — в больницу. Между прочим, отметил — по россыпи деталей, штришков, — что к Инге, вопреки ее скромному статусу медсестры, часть персонала явственно питала чувства близкие к почтительным. Или даже точнее — близкие к почтительному обожанию. Он, помнится, воспринял это как должное. На этом фоне ее мягкость и даже робость в отношениях с Корнеем подкупали. Впрочем, дело было вообще не в мягкости и даже не в блеске зеленых глаз…

Они еще как-то просидели вечер в небольшом, но дорогущем ресторане «Сан-Марко» на Арбате. А потом Инга провела с ним выходные в пансионате под Истрой. Два этих подмосковных вечера не стали новой главкой или главой в романе, поскольку некое рубежное событие состоялось еще в прологе — во время одного из его визитов в больницу. Именно после этого достопочтенный, искушенный Корней Велес ощутил то, что было ему в новинку. Он вдруг с небесной ясностью осознал, что если это не повторится, если не будет повторяться каждую неделю, нет, каждый день, если эта женщина не останется с ним, он просто взбесится, утратит смысл и вкус, потеряет интерес к постылой будничной суете. Он долго тогда вспоминал, смаковал каждую деталь, каждое ее движение и поворот фигуры. Припоминал запахи.

Такого с ним еще не бывало. Пять лет безмятежного супружества он прожил без каких-либо всплесков. Он привык принимать за норму эту умеренность ощущений, а точнее — их тихую неполноту.

И ведь не так уж была вопиюща эта подлая, упоительная разница.

Брюнетка Инга была чуть крупнее и чуть выше шатенки Лидии, чуть шире ее в бедрах. Носила небольшой, но крайне чуткий бюст, немного уступая Лидии в конкретном размере. Первая жена Корнея тщательно истребляла волосы на теле — даже вопреки вялым протестам мужа. Инга терпеть не могла эпиляций и, помнится, даже доказывала Корнею бессмысленность бритья подмышек — с точки зрения борьбы с запахами. Было, конечно, кое-что еще: волшебный цвет и гладкость ее кожи, упругость тела, неизмеримая никоим образом и уловимая лишь жадным индикатором мужской ладони. Были и иные нюансы, отличия, оттенки цветов и форм, способные, как выяснялось, будоражить и вызывать вопрос о смысле бытия.

Производя время от времени эти сопоставления, имевшие ветеринарный привкус, Корней испытывал что-то вроде досады и смутного стыда. Уходить от одной женщины к другой, попадая к этой последней в физиологическую зависимость, — что-то было в этом подловатое и унизительное, для выбирающего мужчины в том числе.

Он привык считать себя человеком рассудочным. Но в те дни рассудочность выражалась лишь в стремлении подыскать какие-то душевные мотивации помимо угрюмо биологических. С этим было сложнее. Обижаться на первую жену было не за что, претензии к ней не выкраивались при всем старании. О невыносимых женских характерах Корней был наслышан в основном от бедолаг-приятелей.

Инга, впрочем, словно олицетворяла добрую преемственность. Ее душевный склад напоминал Лидию. Главным их общим достоинством проступала уравновешенность, незаносчивая уступчивость — столь востребованная мужским эгоизмом. Правда, выражать себя это качество могло по-разному. Лида была добродушной болтушкой, что особенно проявлялось в легком подпитии. Инга оставалась молчаливой и до поры могла производить впечатление человека замкнутого.

Все эти болезненно-кропотливые копания заняли у него примерно месяц. Потом вихрь завертелся.

В сюжет вплелись обстоятельства, вызревавшие исподволь. У Корнея и Лидии, супругов с пятилетним стажем, не было детей. И если поначалу, в первые три года, это служило поводом для бесед о безоблачном досуге или о мифической Лидиной карьере, то позже выросшее беспокойство как бы само стало третьим членом семьи. Жена, в конце концов, дотошно обследовалась, получила самые оптимистичные результаты (Корнею более всего запомнились ее ежеутренние ректальные измерения температуры). Он же проходить тесты так и не решился. Мужественность имеет свои пределы.

Вопрос, между прочим, становился для него все более болезненным. Тогда, в тридцать четыре года, он, пожалуй, и не представлял себе — насколько болезненным. Велес тогда старался не давать простора едкому опасению. Об уязвимости бездетных браков он размышлял, но в итоге просто решил довериться естественному ходу событий. Мудрейшее из решений.

Вопрос, однако, никуда не делся, лишь сменил статус: из тактического тихо перерос в стратегический. Жена более об этом с ним не заговаривала, но ее спорадическая пылкость при полном (и всегдашнем) игнорировании противозачаточных средств могла напомнить о многом. Красноречивое умолчание, установившееся надолго, само по себе становилось темой.

К ней Корней решился обратиться в тот последний или предпоследний их разговор. На одну из его неожиданных реплик о том, что она еще сможет найти человека, который сделает ее матерью, Лидия никак не ответила. Только сумрачно посмотрела.

В сущности, Корней оказался прав.

На противоположном берегу в это же время также ускорился процесс, до этого успешно тлевший. По словам Инги, разрыв с мужем назревал у нее давно. И такое решение проблемы вроде бы находило понимание у дочери. Причина оригинальностью не отличалась. «Если бы он просто пил, — говорила Инга, блистая глазами, — но он стал все чаще поднимать на меня руку… И знаешь, что самое дурное… Что ему это, кажется, просто понравилось!» Корней потрясенно шевелил плечами.

За короткий период времени он принял несколько быстрых, но хорошо осмысленных решений. Снял однокомнатную, грязноватую квартирку у Речного вокзала и в одночасье перебрался туда с двумя новенькими чемоданами шмоток. Потом отдельно довез книги. Перевел на счет Лидии большую часть своих трехлетних накоплений — в качестве отступного. Потом довез еще некоторую сумму — наличными. Разговор, получивший статус финального, выдался особенно тяжким. Несколько звенящих фраз жены, становящейся бывшей женой, он тогда долго еще взвешивал и осмысливал.

Они звучали дурным, грозовым предзнаменованием для нового этапа его жизни. Но этап уже начался, да и мог ли он при подобных обстоятельствах ждать каких-то иных фраз?

Спустя четыре месяца после первой встречи с Ингой он переехал в ее двухкомнатное жилище в Измайлово, не сохранившее ни малейших следов долгого обитания другого мужчины. Десятилетняя Майя смотрела все еще настороженно и как-то отстраненно.

Они тогда еще планировали со временем продать их измайловскую квартиру, доплатить и купить новую — трехкомнатную. Но потом как-то не было особой нужды и охоты.

Корней приучился вскоре говорить о Майе как о дочери и охотно произносил: «А у меня дочь вчера…», «А я тут дочери купил». Велес начинал переживать, если не сказать психовать, когда Майя заболевала — что случалось нередко. Он, наверное, созрел для отцовства. Это должно было радовать Ингу. И в общем, она действительно выглядела счастливой. Своеобразная, чуть сумрачная ее красота теперь, когда ей было немного за тридцать, будто набрала еще силы.

Окрестности Ново-Иерусалимского монастыря — одно из красивейших мест ближнего Подмосковья. Покупка кирпичного коттеджа среди здешних лугов на берегу реки по ценам сопоставима с покупкой дома на берегу Эгейского моря недалеко от Афин. В таком духе размышлял частный детектив Антон, сидя за рулем небольшой японской машины и докуривая вторую сигарету. Рядом напарник по фамилии Линько — полноватый, потливый, но чуткий, удерживал у глаз тяжелый армейский бинокль, нежно касаясь кольца настройки. В этом положении он пребывал почти полчаса, совершенно слившись с оптическим прибором.

Автомобиль стоял на невысоком холме, почти целиком вместившем городок Истру. Сыщики выбрали тихий окраинный проулок, вьющийся между белыми девятиэтажками, а затем круто сбегавший вниз. Отсюда, с холма, открывались зеленые пустоши и взгорья, между которыми гнездились красные крыши дорогих жилищ. Одно из них буравил сейчас усиленный армейской оптикой взгляд сыщика.

Речка, скользящая между поросших старыми ветлами берегов, рассекала пустошь пополам и уходила на запад, туда, где в несколько зубчатых рядов вставал темный еловый лес. Над лесом величественно сияла огромная коническая четырехъярусная башня — серебряная, с небольшой золотой маковкой. Рядом надувался второй золотой купол — исполинского диаметра.

Текущая у подножия холма река называлась, как и городок, Истра. Но в тех местах, где она вырывалась из леса, огибая монастырь, ее же принято было именовать Иордан.

— Вторая, — сказал Линько, не отрываясь от бинокля, — вторая тачка за час… Сейчас скажу… «Мазда»… Серая… В салоне… не вижу, нет, не вижу… Ворота закрылись, так… На Волоколамку пошла. Записываешь?

— Как там во дворе?

— Двора не видно почти, только угол у беседки, там ничего, как и раньше… Ну что, может, все? А, Сергеич? Три часа уж…

Он опустил бинокль. Антон покосился в его сторону, спрятал блокнот в нагрудный карман и извлек мобильный телефон.

— Ну, ты как там? — спросил он, отворачиваясь к окну и прижимая аппарат плотнее к уху. — Нормально? Нет у тебя ничего?

Его московский собеседник, держащий в поле зрения дом Корнея Велеса в Измайлове, ответил после паузы:

— Она не возвращалась еще. Точно. Все машины у подъезда отфиксировал… Клиента видел пару раз… На балконе… А во сколько она приехала туда, к вам? Напомни.

— Не она, — поправил Антон веско, — они. В 17.30… Ну ладно. Ты ее дождись, посмотри там, на чем доедет, а мы сейчас двинем. Тут уже без толку. Три машины за последние полтора часа. Они могли в любой… Мы сейчас тут с Володей еще одну версию отработаем. Все, до связи.

Он сложил телефон и взглянул на напарника, прячущего бинокль в черный футляр.

Серый автомобиль аккуратно сполз с холма, прокатился вдоль реки, петляя между взгорков, поросших лиловым иван-чаем, переехал, наконец, через мост и набрал скорость. Он удалялся от Моск вы и от шоссе, забирал все дальше в глубь лесистого заповедного района. Дорога еще раз приблизила их к монастырю, его купола горели в лучах предзакатного солнца. Линько развернул карту.

— Вот тут, — пробормотал он, взглядывая в окно, — вот тут я подобрался к ней чересчур… Чересчур… Могла заметить. И потому, наверное, рванула… Вот отсюда мы и… И до самой деревни.

— По порядку. Еще раз, — велел Антон. Он спокойно вел машину вдоль кромки леса.

Пухлый Володя Линько по основному месту работы числился инспектором транспортной прокуратуры. Но Антон давно уловил в нем редкостную, просто бульдожью пытливость и цепкость.

— В первый день наблюдения, — вспоминал Володя, — около половины седьмого вечера. А приехали сюда, как и сегодня, в полшестого. У меня была точка метрах в пятидесяти, у дома номер 23, с башенкой, там мусорные баки обнесены стенкой, очень удобно… Значит, около половины седьмого из ворот выехала «семерка» с тонированными стеклами… Такая запыленная.

— Ну вот, — отметил Антон, не отрывая глаз от дороги, — если с тонированными, как же ты узрел-то?.. И зачем ей было переться отсюда еще куда-то? В лес, что ли? Что за мотивы?

— Так, по порядку. Водительское стекло было наполовину опущено. Проехала мимо меня еще не на скорости. Я успел. Думаю, что она. Хотя и в темных очках… А насчет мотивов я — пас.

Они проехали насквозь две деревни, достигли припоминавшегося белого указателя «Бузаево», обогнули это славное селение и съехали на проселок. Через несколько минут перемахнули по узкому мосту спрятавшуюся в камышах речушку. Линько стиснул ладонями круглую влажнокудрявую голову:

— Блин, не помню, была речка или нет.

— Едем дальше. Припоминай. Крути башкой, — произнес Антон спокойно.

И они поехали дальше полем, то приближаясь, то удаляясь от кромки леса. Метров через пятьсот, возле груды грязных бетонных блоков, брошенных у обочины, Линько возбужденно сунулся в окно.

— Проезжали тут! Точно. Сейчас поворот будет. И указатель — «Истратово»… Или «Кастратово»…

Дорога в поле действительно вильнула, поползла вверх, но вместо деревни на взгорке вновь вырос лес. Он поглощал тот узкий проселок, по которому ехали сыщики, и смотрел на них с предвечерней суровостью. Прежде чем нырнуть в чащу, проселок, впрочем, отпускал от себя узкий отросток — едва различимую в траве дорогу, вьющуюся все так же вдоль лесного массива. Антон сбавил скорость. Линько выглядел растерянным. Внезапно он несильно хлопнул по сиденью.

— О! Смотри.

Прямо на них по дороге, вынырнувшей из леса, брели две женщины. Они передвигали ноги с видимым трудом и были одеты подобно многим паломницам, посещающим эти места, — в белые платки и темные платья. У каждой — заплечный мешок.

Приблизившись к ним, Антон затормозил. Линько высунулся из окна и улыбнулся улыбкой доброго кролика.

— Бог в помощь, бабушки. Мы тут деревеньку ищем. Называется примерно Истратово. Вот где-то тут должна быть — на взгорке… Заплутали мы.

Паломницы остановились, поглядели хмуро. Одна выглядела и впрямь очень ветхо — лет на восемьдесят. Маленькая, щуплая, с плотно сжатым ртом, она, как и многие худощавые женщины в этом возрасте, напоминала больную птицу. Вторая была моложе и выглядела лет на шестьдесят — шестьдесят шесть. Высокая, довольно статная, она удивляла смуглостью круглого лица и выразительностью черт: темные глаза смотрели сумрачно из-под выпуклого лба. Волосы были спрятаны под косынку, плотно охватывающую голову.

После непродолжительного молчания произнесла неожиданно тяжелым, низким голосом, плавно махнув рукой за спину:

— А напрямки…

— Через лес, что ли? — уточнил Линько.

Паломница повторила свой странный жест, и обе женщины двинулись дальше.

— Вы ехали через лес? — осведомился Антон.

Линько пожал плечами:

— Да нет вроде. Но может, это кратчайший путь, а?

Они медленно покатили между деревьями. Линько тер потное лицо и сокрушенно качал головой. Метров через двести Антон затормозил.

— Хорош, — сказал он.

Сыщики выбрались из машины и нерешительно потоптались возле. Лесная дорога впереди обрывалась, иссякала, обращалась узкой тропкой, теряющейся в зарослях папоротника. Линько нырнул в салон, выудил карту и расстелил ее на капоте.

— Хрен с ним, с этим Истратовом, — бормотал он, — его и нет тут. Я одного не пойму… Вот смотри. Бабки-то эти, они откуда вышли? Ну, вот дорожка эта… Тут же дальше лес! Видишь, глубиной километров десять. И ни одной деревни.

Антон скользнул взглядом, сжал губы.

— Наврала, похоже. Или не поняла. Ты ж видел — они какие-то словно не в себе… Знаешь, Вова, давай-ка двигать отсюда. Темнеет вон… Отложим твою версию… Пока.

На обратном пути Линько задумчиво спросил:

— И много у вас такой работенки — за бабами шпионить?

— Немного, — отозвался Антон, — но клиенты солидные. На них держимся.

— То есть не на них, а на их б…, — заухмылялся Линько.

Антон покривился.

В это же время неподалеку по другой проселочной дороге продолжали брести две женщины в темном. После встречи с сыщиками они не проронили ни слова, хотя старшая поняла, что совет младшей был лукавым. Их догнал запыленный, дребезжащий рейсовый автобус и, хотя они не подавали никаких знаков, затормозил. В салоне, пахнущем пылью и бензином, смуглая и высокая положила темную руку на плечо своей спутнице, и та вдруг благодарно затрясла головой.

— Поживешь еще, — произнесла смуглая едва слышным, свистящим шепотом.

Они вышли в Истре на пристанционной площади и, не сказав, друг другу ни слова, разошлись в разные стороны. Смуглая паломница двинулась к станции, но, секунду помедлив, направилась не к лестнице, а через кусты, через рельсы, — к торцу платформы. Это выглядело нелепо. Платформа возвышалась метра на полтора над землей. Из кирпичной кладки торчали три металлических скобы, оставленные, вероятно, для сугубо технических целей. В двух шагах двое рослых загорелых подростков допивали пиво и собирались мочиться. Для того сюда и слезли. Появление пожилой женщины вызвало насмешливое удивление.

— Заблудилась, бабуля, — сказал парень с наколкой в виде змеи на левом плече, — лестница с другой стороны.

Женщина бросила на них скользящий взгляд, взялась за верхнюю скобу и с кряхтением перевалила на платформу заплечный мешок. Потом поставила ногу на нижнюю скобу и взглянула через плечо.

— Слышь, парень, подсоби-ка…

Ее низкий голос и непререкаемая интонация, казалось, произвели впечатление. Один из парней передал другому бутылку и подошел. Женщина выглядела достаточно тучной и грузной.

— Как я тебя подсажу-то? Ты чё?

Она уже встала на скобу и немного подтянулась, ухватившись за край платформы. Выдохнула:

— Толкани-ка… Не бось…

Парень с ухмылкой поддержал ее за крупный зад, а потом с некоторым усилием надавил. Женщина подтянулась и встала на край платформы на колени, потом на четвереньки. Тяжело выпрямилась, подхватила мешок и, не обернувшись, двинулась по платформе. Парни расхохотались. Потом приступили к намеченному. Застегивая штаны, тот, что толкал, заметил:

— Жопастая, однако, бабка-то. Как это, знаешь, как подушка…

Они снова рассмеялись.

Десятью минутами позже у пивного киоска парень со змеей на плече вышел из очереди, сказал приятелю:

— Посижу тут пока…

— Ты чего?

— С башкой чего-то… И ноги ватные…

Он присел за киоском прямо на землю, опустив голову между колен. Второй участливо склонился:

— Я ж говорил… Ты утром у Митяя ширялся?

— Да нет…

— Правда, что ль?

— Да говорю — нет… Не знаю. Подожди… Вроде отпускает.

Со стороны Волоколамска с дробным жестким стуком прибыла электричка.

В этот августовский сырой вечер просто необходимо было выпить — в тепле и уюте. Ближе к концу ординарного рабочего дня Корней решил, что может себе позволить. Встреч с клиентами и разборов на неродном языке наутро не намечалось.

В принципе он предпочитал пить дома. Ему была приятна компания Инги — вкрадчивой, немногословной, внимательно слушающей. Дома можно было подогреть бокал красного в микроволновой печи: иногда он предпочитал подогретое — особенно в ненастные промозглые вечера, которых, кстати, в году набиралось больше половины. Хорошо было еще с чуть теплым бокалом выйти на балкон: ощутить сырое дыхание близкого леса, злобноватую силу ветра, летящего с запада. Медленно, небольшими глотками перелить в себя красное вино, выработанное где-то на юго-западе Франции, вобравшее в себя тепло травянистого холма на берегу Роны. Предположим, Роны.

Едва миновав раздвигающиеся стеклянные двери, он замедлил шаг и послал с мобильного телефона сигнал домой.

Дома трубку никто не взял — он ждал довольно долго. Позвонил на мобильный Инге. Она отозвалась, правда, не сразу, и слышно ее было неважно.

— Ты знаешь, я сегодня задержусь, — сказала она голосом грустным и озабоченным, — у нас тут очень сложный случай. Была тяжелая операция. Я в реанимации сейчас. Заведующий тоже тут…

— Ну хоть к десяти будешь?

— Не знаю… Я позвоню.

После раздумья она добавила:

— Майя сегодня у мамы ночует. Я ей разрешила. У нее в Ясеневе дискотека… Пусть туда едет, туда ближе. Ты голоден?

— Да нет, я к тому же в кафе собирался зайти… Ладно, до связи.

Корней спрятал телефон в карман и, подавив наплыв острой тоски, замедлил шаг. В общем и целом ему было ясно. Третий случай со дня его вступления в сношения с сыскным агентством… Он негромко сказал вслух:

— Планы меняются.

Хмурое многоэтажное здание, посещаемое им ежедневно, было равноудалено от двух станций метро — «Краснопресненская» и «Улица 1905 года». Точки образовывали треугольник, внутри которого карабкались в гору старые пресненские переулки. С тех пор, как он стал добираться на работу на метро, он изучил причуды местного рельефа.

Это был его выбор. Измаявшись в ежеутренних удушливых заторах, он стал дважды-трижды в неделю оставлять свой синий неновый «ниссан» на стоянке.

Маршрут был исхожен.

Когда он уже внедрился в переулки, с неба ударил упругий, пахнущий огуречным рассолом дождь. Резко посвежело. Корней, морщась, раскрыл зонт. Пройдя сквозь дворы, свернул в узкий Большой Предтеченский, пересек его, прошлепал по лужам еще с десяток шагов, спустился по кирпичным ступенькам. В заведении было пустовато. А зимой, помнится, тут клубилось общество.

Он заказал красного вина — для начала двести граммов. Потом, подумав, попросил сразу еще столько же плюс тарелку оливок. В этой части зала висел полумрак, чуть разбавленный светильниками по стенам. Тем не менее он сразу усмотрел пару знакомых физиономий в углу. Его тоже признали. Велес нынче вечером был не прочь послушать всякий вздор. Потому встал и, прихватив первый бокал красного, метнув взгляд в сторону официанта, двинул в угол.

В углу попивали винцо Байкер и Зануда — в сущности, очень разные люди. Первый — Вадим Петелин — был, можно сказать, коллега. Он работал с Корнеем в одной компании — обслуживал компьютеры и пользовался репутацией разбитного, романтического и слегка безалаберного парня. На работу и с работы гонял на любимом мотоцикле «Хонда», презирая автомобильное стадо. (Впрочем, зимой, как бы присмирев, спускался в метро.) Собутыльник Петелина был полная его противоположность: тощий Глеб из адвокатского бюро, сидящего этажом ниже, слыл человеком педантичным, веским, хотя и нудноватым. Может, они сошлись на почве неприязни к автомобилям — Глеб тоже предпочитал метро. Хотя на мотоцикле, конечно, не носился. За рулем у него сидела жена.

— И как оно вообще? — поинтересовался Корней, опускаясь со своим бокалом на третий стул.

— Вот, ответь с лету: ты у нас, случаем, не пользовался услугами тайных притонов? — начал светскую беседу Петелин.

— Тайных? — удивился Корней. — А зачем тайных? По-моему, у нас никто из этого давно тайны уже не делает… А какое там меню?

— О, меню! Весьма изысканное. Такие эксперименты…

— А чего это ты вдруг про них? По-моему, это как раз по части байкеров. Ты у нас байкер?

— Я — байкер, — согласился Петелин, — иногда. Глеб, дай-ка газетку…

Он утащил лежавшую перед строгим Глебом сложенную вдвое газету, свежий номер «МК», и сунул Корнею.

— Вот, читайте, господин Велес. Видите, бдительные люди обращают наше внимание… В Серпухове накрыли притон. Вот, видишь? Несовершеннолетние на любой вкус… Мальчики, девочки, от четырнадцати до шестнадцати. Три девки там прям и жили… Одна из них, я так понял, их и заложила… А солидных клиентов — целый список. Вот, видишь, ритуалы у них были, коллективные совокупления…

Корней рассеянно обежал глазами текст, потеребил газетную страницу.

— Оргии, значит… Вот удивил-то. Да и хрен с ними…

— Когда у тебя сына втянут в какую-нибудь такую… контору, тогда я на тебя посмотрю, — строго сказал зануда Глеб, — тогда… Им, конечно, дадут по совокупности. Содержание притона — это раз…

— Во, две подруги пришли, — Байкер перебил и сосредоточился на женских фигурах возле стойки, — они вроде вчера приходили. Повадились, кисы! Точно — они!

— У меня не сын, у меня дочь, — заметил Корней.

Зануда изобразил лицом припоминание. Потом вдруг дернул Байкера за рукав.

— Вадик! Что ж мы забыли ему сказать-то? Корней, слушай, тебя тут час назад какой-то мужик искал. Спрашивал.

Корней взглянул удивленно.

— Точно, — подтвердил Байкер, — шакалил тут один. К нам подходил, таращился. Один раз, другой, третий. Ну, я в конце говорю: «Кого, в натуре, ищем?» Он посмотрел как-то пришибленно и говорит: «Вы тут господина Велеса не встречали? Мне говорили, что он бывает здесь…» Встречали, отвечаю, и не раз. Но сегодня вам гарантировать его не можем. Этот стоит все и смотрит. Я ему: звоните на работу, если вам так нужно. А он: спасибо, телефон у меня есть. И отвалил… Вот, за полчаса до того, как ты причалил. Сейчас я его что-то не усматриваю.

Байкер показал головой, что смотрит по сторонам. Две кисы у стойки, похоже, встретились с ним взглядами. Корней вспомнил о человеке из частного сыскного агентства.

— Невысокий, плотный такой? — уточнил он. — В костюме?

Байкер вернулся к нему взглядом.

— Скорее здоровый. И мутный какой-то… Типа алконавт… На киллера, честно говоря, тянул не очень. Не ведут они себя так. Хотя они, наверное, разные бывают, киллеры…

Байкер улыбнулся. Корней поднял брови.

— Меня убивать не за что. Я, как ты знаешь, человек весьма мягкий и отзывчивый.

Байкер Петелин сказал уже без улыбки:

— Всех нас, господин Велес, найдется за что. Оно зависит не от поступка, а от способности обижаться. Люди есть такие, очень обидчивые… Хотя, правда, на киллера он как-то… не очень…

Корней мысленно щелкнул себя в лоб. При чем тут сыскарь? Он всегда звонил на мобильный. Был совершенно предупредителен и аккуратен. Тут и речи быть не могло.

— Чушь какая-то, — заметил он вслух, — искать меня в кабаке?! Кому такое в голову придет? Я тут бываю-то раз в неделю.

— Вот она, репутация-то! — заухмылялся Байкер и сделал некий знак рукой двум кисам.

— Такое возможно лишь в двух случаях, — рассудительно сказал Зануда Глеб, — либо человек отследил, куда ты иногда направляешься из офиса, либо его навел кто-нибудь из наших. Тут ведь многие бывают. И телефон офиса твоего у него вроде есть… Так ведь?

— Ладно, разберемся, — пробормотал Корней и подцепил вилкой оливку.

Еще какое-то время обсуждали женский теннис. Основная герлфренд Байкера пару лет занималась им профессионально. Теперь она тащила его на Кубок Кремля.

Потом еще вяло поговорили — опять же применительно к Байкеру — о наилучшем для мужика времени для вступления в брак.

Час спустя, выбравшись под сырое, мрачное небо, Корней сразу же повернул влево и зашагал в глубину переулка, слабо высвеченную фонарями. Переулок упирался в Т-образный перекресток и в церковь Иоанна Предтечи, тускло белевшую впереди в дождевой мгле. Он успел сделать шагов десять. Сбоку, из проема между домами, выступила темная фигура под зонтом.

— Господин Велес?

Корней пережил мгновенную, почти болезненную оторопь. Конечно, измышления Вадима Петелина о киллерах не стоило воспринимать всерьез, но жизнь, как известно, дарит нам совершенно непостижимые сюрпризы. Некоторые из них прекрасно служат ее заключительным актом. Корней взглянул в пол-оборота и ответил очень отчетливо, но уклончиво:

— Вам нужен Корней Евгеньевич Велес?

Человек под зонтом, кажется, сам почувствовал, что внес своим появлением некую дисгармонию. И потому, сделав пару шагов к Корнею, остановился и произнес отрывисто:

— Я вас узнал. Вы уж извините. У меня к вам короткий разговор. Но очень важный. Минут пятнадцать займет.

Вежливость этих слов была холодной. Тяжелый, надтреснутый голос впечатления не улучшал, но вполне соответствовал крупной фигуре. Человек был, возможно, той же комплекции, что и Велес, но выше его по крайней мере на полголовы. Фигура его казалась, впрочем, рыхлой и как бы разбухшей от влаги. Дождь между тем все сильнее щелкал по глянцу асфальта. В мелкой ближней луже тонкие скрюченные окурки от дамских сигарет корчились, как белые черви.

Корней почти инстинктивно качнул головой в сторону мерцающих оранжевых огней над входом в заведение — там было все же светло и надежно.

— Может, вернемся, присядем?

Незнакомый мужчина протестующее выставил открытую ладонь.

— Мне не хотелось бы там еще раз показываться. Да и, наверное, лучше как-то так — с глазу на глаз. Вы — к метро? Ну, давайте я дойду с вами… По дороге поговорим. Не возражаете?

Корней пожал плечами, вглядываясь в широкое мясистое лицо мужчины. С провисших краев его зонта сбегали капли. Мужчина провел по мокрой щеке тыльной стороной ладони и произнес:

— Меня зовут Арсен Уразов. Я — первый муж Инги. Мы с вами не виделись никогда.

Теперь, когда он оказался ближе, Корней учуял несильный запах алкоголя и чего-то еще — тягостного, несвежего. Он вспомнил замечание Байкера о незнакомце и сухо сказал:

— Ну, пойдемте.

Приметив, что мужчина, назвавшийся Арсеном Уразовым, держит зонт в левой руке, сохраняя свободной правую, Корней аккуратно сместился и двинулся по внутренней стороне тротуара — слева от собеседника. Тот после недолгого молчания произнес:

— Я, в общем-то, хотел вас просить об одной вещи… Точней, так: когда я уезжал, ну, когда съезжал с квартиры, забыл забрать одну вещь. Теперь вот вспомнил… Прошло, конечно, немало времени, четыре года, но все же…

Он сделал короткую паузу и, покосившись, спросил — тоном, подразумевавшим единственный вариант ответа:

— Вы ведь по-прежнему живете в ее квартире, да? В Измайлове?

Корней хмуро кивнул. Данный факт ему, конечно, не льстил.

Помнится, поначалу двухкомнатное жилище в Южном Измайлове выглядело на редкость удобным. Оно давало ощущение воздуха и простора. Отчасти ощущение было связано с немалой площадью — немалой для московского двухкомнатного жилья, но в большей степени с видом, открывающимся из трех окон на пятнадцатом этаже. Дом был выстроен у кромки большого московского парка, и, стоя на балконе, Корней мог легко представить, будто живет в крохотном поселке на самом краю плато, уходящего крутым известняковым склоном в зыбкую зелень. Буйно-зеленая пена лесопарка простиралась едва ли не до горизонта, на котором громоздились коробчатые силуэты больших кварталов у Щелковского шоссе. К своему дому и к этому виду из окна Инга была привязана. Она могла провести час, стоя с чашкой кофе на балконе и глядя завороженно на лес и на небо. Прямо на нее, как с экрана исполинского кинотеатра, ветер гнал над зеленой чащей зыбкие сероватые груды. Корней иногда любовался профилем Инги на этом буквально сказочном фоне.

Но, несмотря на удобную планировку, большой холл и вид из окна, жилище по мере взросления Майи казалось все более тесным.

— Да, — произнес Корней вслух, — мы по-прежнему живем в Измайлове. А что за вещь?

Арсен Уразов глухо закашлялся и снова вытер щеку и губы тыльной стороной кисти.

— Пять лет назад мы ездили в Турцию вместе с моими родителями. Впятером. Я сделал тогда по итогам поездки два фотоальбома. Два одинаковых. Один для нас, ну, для Инги, а второй — матери. Но так ей и не подарил… У нас там начались проблемы, я и забыл про этот альбом… Где-то он там завалялся…

Он замолчал, и пару минут мужья Инги Уразовой — первый и второй — шли молча, обходя лужи и соприкасаясь иногда зонтами.

— Ну и?.. — спросил, наконец, второй муж.

Первый снова откашлялся. Он все более производил на Корнея впечатление человека, отягощенного многими недугами.

— Мать умерла год назад, — сказал он глухо, — там, в альбоме этом, на половине фотографий она и отец, ну и дочь, конечно… В общем, я бы хотел альбомчик этот вернуть… Если он цел… Но я думаю, цел, а у Инги точно такой же есть. Вот. Просьба небольшая и, по-моему, вполне… понятная.

Корней пожал плечами. Ситуация все же выглядела странно, если не сказать — нелепо.

— А к Инге-то вы обращались с этой просьбой? — задал он самый естественный вопрос, хотя тут же отметил про себя, что такой контакт его бы, очевидно, не обрадовал.

— К ней бесполезно, — сразу ответил Арсен, — ну, по хрену ей эти мелочи. Сантименты. Она точно скажет, что и не помнит его. И искать не будет…

Корней задумался. Он, надо сказать, ожидал каких-то скользких вопросов, связанных с Майей. Шел и размышлял. Велес должен был признаться себе в том, что за эти четыре года не имел серьезных поводов вспоминать о первом браке Инги. Разговоры на эту тему не велись: Инга, по-видимому, без особых мук и колебаний исключила из повседневной жизни упоминания о первом муже. В самом начале, года три назад, она, впрочем, сообщила (как-то между делом) о том, что он не изъявлял и не изъявляет желания видеться с дочерью. Корнея это, безусловно, обрадовало. В детали он лезть не стал. Он ни разу не слышал, чтобы об этом человеке говорила Майя, и не видел его фотографий. Фотографическая летопись прежней Ингиной жизни имела место, хранились три пухлых альбомчика, но она обрывалась на той странице, где круглолицая юная Инга с короткой стрижкой получала диплом в медучилище.

Суть семейного конфликта, обернувшегося разводом, он себе представлял смутно. Довольствовался несколькими четкими и жесткими формулировками Инги, представленными ему в самом начале их встреч.

— А где… где этот альбом может храниться? — спросил Корней после паузы.

Они дошли до перекрестка, увенчанного церковью. Дождь вкрадчиво шуршал по поверхности зонтов. Вдоль тротуаров струились грязноватые ручьи. Арсен Уразов остановился, будто ждал этого вопроса, и, придерживая зонт второй рукой, заговорил чуть громче и чуть отчетливее:

— Я думаю, есть только одно место, где она может хранить вот такие… ну, старые документы. Конечно, в стенке, где все альбомы, этот искать бесполезно… что вы так смотрите? Ну, я ж помню. Есть такое место, в прихожей. Там, знаете, над входной дверью антресоль, но это не та, а вот напротив нее, прямо напротив — еще антресоль, она как бы над дверью, которая ведет в холл. Если заглянуть вглубь, у самой стены, вот прям у самой…

— Заглядывал я туда, — перебил Корней, — там хлам всякий. Пара старых дорожных сумок, старая настольная лампа…

— Там не только хлам, — живо возразил Уразов, — надо заглянуть в одну из сумок. Не помню точно, кажется, в самую здоровую. Ну, такая, типа спортивной… Там, раньше по крайней мере, она хранила всякие старые бумаги: письма ее родителей, когда они еще вместе были, газеты старые. Мои письма старые она вроде тоже там хранила.

Последнюю фразу он произнес, отделив ее зыбкой паузой. Корней спохватился.

— Ладно, идем, что мы тут застряли?

Когда они спустились по улице Заморенова к скверу перед станцией метро «Краснопресненская», Велес, покосившись, резюмировал:

— Посмотреть я, конечно, могу, почему нет… Найду, так отдам. А нет, так нет.

Он уже быстро шагал по направлению к зданию станции. Грузный Уразов поспевал, но дышал тяжко.

— Если откопаешь, — сказал он отрывисто, — то… это… поймешь. Там родители мои… Пять лет назад… У меня таких и не осталось… Ну, считай, я — сентиментальный.

— Да понял я.

Они миновали небольшой застекленный павильон — простецкую забегаловку с бегущим по краю крыши оранжево-огненным пунктиром. Уразов неожиданно придержал Корнея за рукав.

— Слышь, Велес, — проговорил он, все так же громко дыша, — давай, что ли, на минуту заглянем. По стопарику. За знакомство.

Это было определенно лишним — Корней чуть не выругался.

— Я спешу, — сказал он сухо. — Все. Счастливо.

Уразов отпустил его рукав, промолвил негромко:

— Ну, знакомство — хрен с ним, давай хоть за Майю, за здоровье ее.

Корней сжал губы, потом, нахмурившись и не говоря ни слова, с щелчком сложил зонт, вошел в павильончик, прошествовал к стойке.

— Что будешь? — спросил через плечо. — Водку, коньяк?

— Коньячок лучше, — проговорил Уразов, подходя.

— Три по пятьдесят, — заказал Корней. — «Метакса» есть? Ну, давайте.

Он бросил скользящий взгляд, потом еще один и, в общем, понял, почему сентиментальный первый муж Инги не пожелал вести беседу в более или менее приличном заведении на Большом Предтеченском. Его крупное тело было упаковано в очень старую черную кожаную куртку, уместную разве что в сумерки и в дождь. «Молния» была затянута до упора, под горло, в просвет выглядывало вялое кашне. При этом Уразов, безусловно, был мужчиной видным: крупные черты отечного лица все еще оставались выразительными, в спутанных черных волосах было не так уж много седины. Что-то все же стряслось, размышлял Корней, поглядывая в сторону предшественника и пытаясь вызвать в себе некую степень сочувствия.

— Майя сейчас, кстати, как? — подал голос предшественник. — Ничем не болеет? Нет? Ну, тьфу-ть фу-тьфу. Давай за то, чтоб росла здоровой… давай.

По тому, как он тяпнул первую рюмку, а потом почти сразу же — вторую, Корней кое-что опять же понял. Он понял, что пора домой. Арсен Уразов, однако, легко захмелел и стал вспоминать их последнюю поездку в Турцию. Это было невыносимо. Корней хмуро смотрел в пол либо собеседнику в грудь, но уже знал, как поступить. Уразов сделал внезапную паузу.

— Слышь, Велес, — сказал он уже другим тоном, — вот ты крутой. Скажи, а ты чего-нибудь боишься… в этой жизни?

— Болезней, — ответил Корней безразлично и поманил бармена: — Еще сто граммов… Вот ему. Ладно, пошел я.

— Спасибо… Сочтемся. Не, правда… О чем это я? А… Болезни — это понятно. А вот чего-то такого… Слушай, если ты крутой, почему на метро ездишь?

— Бывай, — сказал Корней, — выпей еще… за здоровье, за общее.

— Подожди. Я все как-то не спрашивал. Как там Инга-то?

— Нормально.

Уразов тяжело покивал, поворачивая в пальцах пустой стаканчик и будто не замечая, что бармен держит наготове бутыль «Метаксы». Потом поднял голову.

— Такая же свежая? Ну-ну… Все так же луне молится? И голой по дому ходит?

— Бывай, — повторил Корней и, резко повернувшись, вышел.

Встреча, особенно последние пятнадцать минут, оставила странный и скорее неприятный осадок. Вспоминая в вагоне отдельные мелочи, Корней морщился. Когда они шли к метро, его еще занимал едкий вопрос, а не нужно ли считать странноватую просьбу первого мужа замысловатым отвлекающим маневром?

Теперь этот вопрос почему-то уже не вызывал интереса.

Дома он был в начале двенадцатого. Заварил чай, включил телеящик и некоторое время слонялся по пустой квартире, раздумывая, не позвонить ли детективу — с учетом насыщенности дня событиями. Но отложил. Инге на мобильный он звонить тоже не решился. Она пришла около полуночи — бледная и усталая, но ласковая. Поцеловав его сзади в шею, сообщила:

— Когда уезжала, вроде жива была. И давление стабильное.

Имелась в виду больная из реанимации, ставшая причиной вечерних забот.

— Слава богу, — отозвался Корней, не отрывая глаз от экрана телевизора.

Назавтра сыскное агентство снова числилось у него на повестке дня. Собирался заехать или хотя бы позвонить. Но не заехал и не позвонил. День выдался хлопотливым: Корней заканчивал меморандум одному крайне въедливому клиенту из кондитерской фирмы.

Детектив Антон Сергеич обнаружился сам. Он возник в сотовом телефоне Корнея ближе к вечеру и предложил встретиться. Объяснил, что подъедет сам, остановится в двух кварталах от дома Корнея на Большом Купавенском и перезвонит из машины. В конце уточнил: «Вам так удобно?» Корней уверил, что вполне и что будет ждать звонка.

Инга заявилась домой раньше обычного, то есть в нормальное время — в пять. Сразу затеяла давно планировавшуюся стирку и к приходу мужа загрузила в машину третью или четвертую порцию.

Когда он заглянул на кухню, безмятежная Инга, сидя на табурете у стены, посасывала зубочистку и ждала окончания стирального процесса. Сама она была без халата и имела на смугловатом теле два предмета туалета из белого шелка — бюстгальтер и узкие трусы. Эстетически это смотрелось безупречно, и с учетом исполняемой функции — даже как-то естественно. Лицо казалось умиро творенным. Корней несколько секунд пристально всматривался.

Майя, как ни удивительно, все еще возилась с уроками — то ли с физикой, то ли с химией. И тем и другим необразцовая десятиклассница занималась без явного энтузиазма. В фаворитах числилась география с биологией, но и их положение не было прочным. Майя казалась чрезмерно нервной и болезненно ранимой девочкой. Обида на конкретную одноклассницу — мелкую гадкую стервочку (Корней пару раз видел) — всякий раз грозила разрастись до масштаба обиды на весь белый свет. Велес убеждал, что так нельзя. Белый свет, может быть, и не заслуживал бы доброго слова, если бы ему имелась внятная симпатичная альтернатива. Стервы же, по его наблюдениям, составляли если не большинство, то по крайней мере стабильно широкий слой, с коим Майе надлежало в любом случае поддерживать пожизненный вооруженный нейтралитет.

Само собой, его аргументы не были востребованы, хотя и хмуро выслушивались. Как всякий обычный пятнадцатилетний подросток — тут падчерица никак не выделялась, — Майя не была убеждена в пригодности родительских наставлений в ее трудной повседневной жизни. Как тягловая рабочая сила, Корней изредка рекрутировался для исполнения некоторых деликатных миссий, как то: проверка пересказа английского текста, проверка того же самого, но в письменном виде, а равно утренняя доставка Майи в школу за три квартала на борту темно-синего «ниссана».

Инга из кухни громко спросила:

— Майя, ты почему не доела торт?

— Я мучное пока не буду. Оно мне вредно.

— Ты что, с ума сошла? — Инга встала со своего табурета. Теперь в дверях кухни появилась и Майя. Она была хрупкой худенькой черноволосой девочкой, понятие «девушка» как-то к ней пока не лепилось. И трудно было пока представить, что когда-нибудь ей удастся достичь плотности и округлости мамы Инги.

— Мама права, — высказался Корней, — рано о диетах думать.

— Давай, доедай. — Инга повернулась к раковине. — Корней, ты тоже садись.

— Мы, кстати, сегодня знаешь с кем обедали? — начал Корней, но тут в кармане у него ожил мобильный телефон. Его будто ударило током.

Он поговорил очень коротко и быстро стал одеваться.

— Ты куда? — вяло поинтересовалась Инга.

— Клиент сейчас подъедет, — объяснил Корней, — в офис сегодня ко мне не успел. Мы с ним быстро…

Машина Антона Сергеича стояла не в трех, а в четырех кварталах от дома, на противоположной стороне улицы. Корней уселся на переднее сиденье. После рукопожатия Антон без предисловий протянул ему пачку фотографий. Заметив, как у клиента изменилось лицо, быстро пояснил:

— Тут ничего интимного. Отбытие — прибытие. Чтобы вы могли представлять…

Корней слушал напряженно, но в общем был спокоен. Он настроился. Антон говорил тихо и отрывисто.

— Итак, мы проследили три случая. Три раза она называла вам поводы для отсутствия, которые не соответствовали действительности. Вот, по датам… Ну, вы помните. Во всех этих случаях она уезжала с работы около четырех. И отбывала всегда по одному и тому же адресу. Причем отбывала не одна…

Он сделал короткую паузу.

— Около половины пятого она встречалась с вашей дочерью… и дальше ехала с ней. Все три раза они вместе были в одном и том же доме на окраине города Истра… Ну, километров пятьдесят от Москвы, знаете… Там они оставались довольно долго. Нам было трудно установить точное время… Наблюдение велось издалека. К тому же у машин, почти у всех, которые оттуда выезжали, были тонированные стекла. Но, так или иначе, дочь она доставляла к матери, к вашей теще, примерно к половине двенадцатого… Домой же, как вы сами помните, возвращалась примерно к полуночи. Дальше. В двух случаях они добирались до Истры на такси или частных машинах. От Тушина. Мы отследили. Как ваша жена договаривалась — вот, видите. А вот, в стороне, стоит дочь.

— Кто хозяин дома? — глухо спросил Корней.

— Это пробить было как раз нетрудно. Но это нам, увы, пока мало что объяснило. Собственником дома, вот по этому адресу, числится Дубровская Анастасия Егоровна. Домохозяйка. Не замужем. Все… Ну, это довольно частое явление — конечно, у этой Дубровской есть покровитель или… или фактический муж, который не хочет оформлять собственность на себя. Ну, по тем или иным причинам… Но мы выясним, кто он. Выясним. Если, конечно, хотите… Но это немного другая работа, отдельная.

— Понимаю, — сказал Корней, глядя сквозь ветровое стекло на дорогу.

Они помолчали. Потом Антон, взглядывая искоса и осторожно, произнес:

— Можно, конечно, в самом общем приближении рассмотреть некоторые версии. Мотивы этих отъездов… Начиная с самих безобидных. Например. Не может ли ваша супруга ездить с дочкой… к врачу, к какому-то редкому специалисту? Знаете, некоторые специалисты принимают за городом, ну, в общем, дома… По-разному бывает… Майя в последние месяцы ничем не болела?

— Она болезненная девочка, — сказал Корней медленно, — но как бы то ни было, неясно, зачем — если это, конечно, болезнь… скрывать ее от меня… Это непонятно…

Он сжал губы.

— А… а чем болела Майя?

— У нее был острый пиелонефрит, — Корней устало потер подбородок, — три года назад… Мы намучились. Он, конечно, мог перейти в хронический. Но вот уже три года вспышек не было, почки вроде нормально работают… Я вот что хотел еще уточнить…

Он свел брови, пытаясь сосредоточиться.

— Машины, которые выезжали из этого дома, в этот временной промежуток… Вы не узнавали, кому они принадлежат?

— Пока нет. Узнаем. Номера, марки — все это есть… Одна машина отмечена у нас во всех трех случаях — «лексус» темно-синего цвета. Вот ее прежде всего…

Детектив снова сделал паузу, взглянул пытливо, быстро листнул блокнот.

— По ее первому мужу, в общем, ничего особенного… Наш сотрудник отфильтровал его во всех трех случаях ее отъездов. Похоже, он не имеет к ним отношения. Был или у себя на работе — у него небольшой магазин мебельный… еле сводит концы с концами, как видно… или в кафе неподалеку… У этого Арсена Уразова проблемы с алкоголем. Вот примерно все.

Антон Сергеич закрыл блокнот.

— Этот Арсен со мной недавно встретился, — проговорил Корней, — был такой занятный разговор… Наверное, он тут и вправду ни при чем… В общем, я еще разберусь. Ну, бог с ним… Значит, все?

— Не совсем. — Детектив, повернувшись, взял с заднего сиденья прозрачную папку, вытащил из нее пару листов с текстом, отпечатанным неровным столбцом.

— Мы это не отразили в договоре, — сказал он вкрадчиво, — но клиент, кажется, выразил желание послушать некоторые телефонные разговоры…

— Клиент выразил, — хмуро подтвердил Корней.

— Поскольку такая практика противоречит закону… а клиент должен об этом знать и поскольку это связано с рядом трудностей технического характера…

— Все будет учтено, — перебил клиент, — мы же обсуждали это.

Антон извлек из кармана куртки диктофон и заговорил деловито:

— Обслужить удалось только стационарный аппарат, установленный в квартире Ираиды Авенировны Асадовой — вашей тещи. Подавляющее большинство диалогов носят сугубо хозяйственно-бытовой характер… Кстати, вы обращали внимание, что ваша жена называет свою мать по имени — Ира? Вас это не удивляет?

— Обращал, — сказал Корней, — удивляло. Она объяснила это тем, что так привыкла с детства. Мать родила ее очень молодой и хотела видеть в ней подружку… У меня молодая теща…

— Да, сорок девять лет, — подтвердил знание предмета детектив, — так вот… Интерес, на мой взгляд, представляет один-единственный разговор, который состоялся не далее как вчера. Вы знаете, он вроде бы не имеет прямого отношения к задаче поиска, но… он показался мне значимым… Я вам дам сейчас прослушать, он короткий, а вот расшифровочка, можете сверять… Но сначала хотел вам задать один вопрос. Можно?

— Ну…

— У вас нет никаких семейных планов на ноябрь? Вот таких четких представлений о том, что вы собираетесь сделать в ноябре?

Корней покривил ртом, поскреб подбородок. Потом сосредоточился.

— Ну, предположим. Предположим, план был. Но именно был. В первых числах ноября мы собирались втроем в Египет. Или на Кипр… Ну да, хотел купить тур. Но вот недавно Инга попросила перенести… Там у нее на работе что-то не выходит…

— Ага, — быстро сказал детектив, — ну ладно… Разговор коротенький. Занял всего тридцать две секунды. Звонок был в 22.15. Звонивший говорил очень тихо. Голос пожилого человека, довольно низкий, не всегда разборчивый, так что следите по тексту…

Он нажал клавишу. Сквозь шипение Корней услышал голос тещи — первую реплику:

«…Слушаю».

После паузы прозвучал незнакомый низкий голос, прозвучал довольно тихо:

«Ира?»

«Да. Здравствуй».

Корней готов был поклясться, что голос тещи дрогнул. Впрочем, Ираида Авенировна вообще была дамой нервной и впечатлительной. Возможно, именно ее характер передался внучке.

«Слышишь меня?»

«Слышу, да, да, конечно».

«Инга у тебя?.. Позови».

Голос жены тоже прозвучал напряженно, но в нем не было того трепета, который чувствовался в голосе тещи.

«Здравствуй. Я слушаю тебя».

Последовала секундная пауза. Потом тихий голос произнес три скрипящих слова с вопросительной интонацией.

«Как у нее?»

«Все так же», — отрывисто и резко сказала Инга.

«А он? Ну, этот?»

«Не знаю…Стараюсь не дергаться. Не думать. Я зарок дала».

«Жалеешь? Зря…»

«До начала ноября время есть. Будем считать, что столько отпущено». — Голос Инги прозвучал непривычно жестко.

На этом ее собеседник прервал связь. Крохотный диктофон издавал тихое шипение. Антон Сергеич нажал клавишу. Минуту они сидела молча, потом Антон кашлянул и осторожно поинтересовался:

— Кого, как вы полагаете, они имели в виду?

Корней пожал плечами. Покосившись на клиента, детектив аккуратно резюмировал:

— Все прочие диалоги не содержат, на мой взгляд, никакой дополнительной информации, связанной с этими ее поездками в Истру. Распечатки я готов представить… М-да. Что касается последнего разговора… Знаете, объективно говоря… может ли ваша жена быть как-то заинтересована в нанесении вам вреда? Я такого интереса не вижу… Ну, не знаю. Никакого смысла найти не могу.

— А субъективно? — спросил Корней. — Ладно…

— Кстати, а вам хоть как-то знаком этот голос?

— Нет, — твердо ответил Корней, — похоже, какой-то пожилой человек. Мужчина или женщина?

— Я бы сказал, скорее мужчина. Можем отдать нашим экспертам… Вообще можем, если, конечно, хотите, копнуть поглубже.

Корней молчал и смотрел на дорогу. Через несколько минут ему предстояло снова увидеть Ингу, Майю, ужинать, потом вместе смотреть нечто по восьмому каналу, шутить, что-то отвечать, о чем-то спрашивать, укладываться спать…

От обычного ежесубботнего выезда на дачу глава семейства уклоняться не стал, хотя поначалу намеревался манкировать. После разговора с детективом его мироощущение слегка изменилось.

Он вел машину излишне нервно. Инга наблюдала искоса, пару раз сказала:

— Давай потише, а?.. Не обгоняй его, не надо… Ой.

Корней взглянул на нее отстраненно и промолчал.

Дача была куплена и достроена в последние полтора года совместной семейной жизни. Место выбрали под Чеховом, километрах в пяти от города, на реке Лопасня. До сделки Корней с Ингой немало поколесили по югу области, присматривая участок с домом близко от леса и быстрой речки. Устойчивый заработок главы семейства конвертировался в добротный, хотя и нешикарный двухэтажный дом из пеноблоков и бревенчатую при строй ку-баню. Больше всего возни было именно с этой баней, с внешней и внутренней ее отделкой, со строительством ее второго этажа, где была устроена гостевая комната, а еще — с водоотведением.

…День прокатился пустовато. Хозяин дачи не мог настроить себя ни на одно из привычных занятий. Насыщенный ссылками на статьи и пункты текст для клиента, понятное дело, не рождался. И более того, клиента — представителя добротной немецкой компании г-на К. Йобса — хотелось послать. Отвлеченное чтение, остановленное на 83-й странице неделю назад, тоже не шло. Детективный жанр временно вызывал ненависть. Сбором малины и черной смородины он заниматься отказался.

Все выглядело хмуро, во всем ощущался подвох.

Около четырех поучаствовал в экспедиции до продуктового киоска у околицы, составил компанию Инге и Майе. И сразу же оказался свидетелем неприятной сцены. У моста через речку, на обочине дороги, навстречу им из зарослей пижмы вышла большая желтая собака и, неожиданно ощетинившись, страшно и низко зарычала на Майю. Корней слегка растерялся, его бы воля — он перестрелял бы большую часть бродячих псов в поселке (котов бы не тронул), но в данный момент ничего стреляющего в руках не было.

— Стой спокойно, — скомандовал он испуганной Майе.

Но в это время Инга бесстрашно сделала шаг из-за спины дочери и каким-то не своим, резким металлическим голосом приказала собаке: «Пошла!» Псина дернулась и, щерясь, бросилась в сторону — прямо на середину дороги, где тут же угодила под жесткий удар проезжавшей машины. Глухой стук, скрип тормозов, вскрик Майи и дикий вой собаки прозвучали в шокирующе молниеносной последовательности. Потом еще минуту они и ошарашенный седой водитель наблюдали за агонией хрипящей псины.

Все-таки дошли до киоска, накупили там всякой всячины, но настроение, конечно, было уже не то. Особенно у Корнея. От короткой предвечерней вылазки в лес по грибы он решительно отказался. Оставшись один, после некоторых колебаний и бесцельных блужданий по участку извлек из холодильника бутылку можжевеловой водки. Выпив стакан, вспомнил о просьбе Инги, затопил баню, вернулся за стол и накатил себе еще полстакана.

Инга с Майей вернулись к восьми — уставшие, исцарапанные и, кажется, повеселевшие. Высыпав на кухонный стол добычу — всего-то два десятка сизых сыроежек да глянцевитых маслят, отправились в баню. Инга, походя, мимоходом, охватив взглядом ополовиненную бутыль на столе, сказала с полувопросительной интонацией: «А завтра — за руль…» Вернее всего, она была озадачена не самим фактом пития, но тем, что действо совершалось в одиночестве. К тому же водку Корней пил редко, предпочитал вино.

После бани мать и дочь довольно долго занимались сопутствующими приятными процедурами. Майя, окружив себя лосьонами, изучала с помощью настольного зеркальца распаренное лицо. Инга, стоя в прихожей совершенно обнаженной перед большим напольным зеркалом, сушила феном густую растительность под животом. Корней, давно изучивший послебанный ритуал, на сей раз неожиданно для себя неуверенно заметил:

— Ну, ты как-то… Ушла бы в спальню, что ли. Перед Майей как-то… не очень…

Она легонько тряхнула распущенными черными волосами, рассеянно покосилась через плечо.

— Так мы ж мылись только что вместе… Ты чего?

Она стояла крепко расставив ноги, на спине между лопаток рдела царапина, выпуклые ягодицы хранили два симметричных следка от пупырчатого пуфа, покинутого Ингой пятью минутами раньше.

Подумав, добавила:

— Для дочери не должно быть секретом тело матери. Я так думаю. Лучше быть для нее… как бы старшей подругой. Чтобы она тебе доверяла. Ты не согласен?

— Да согласен, согласен… — Корней вышел на крыльцо, жалея, что сделал никчемное замечание. То смутное, что бродило в душе, не могло, да и не должно было найти словесного выражения. С крыльца работающая феном Инга была так же хорошо видна.

— Хорошо еще — по имени тебя не называет, — сказал Корней, — все же это, по-моему, перебор.

— Да, может быть, — отозвалась Инга, — у меня с матерью все немного по-другому было. Время было другое.

Она некоторое время вяло распространялась на темы воспитания. Корней в какой-то момент осознал, что в течение ее монолога он, почти не слушая, вглядывался пристально в ее гладкую смугловатую спину и соотносил мысленно талию и ширину бедер, наблюдая, как маленькая округлая кисть сноровисто почесывает поясницу. Внимание скользило — от смыслов к формам. И это напоминало болезнь.

Неожиданно вспомнил их первую близость, первое потрясение его достаточно зрелой чувственности. Он тогда заявился к ней в отделение поздно вечером, в начале ее обычного ночного дежурства. Инга быстро нашла какую-то кургузую вазу для его трех роз, потом, сияя глазами, сказала: «Я — на минуту», — выскочила в палату в середине коридора, вернулась в ординаторскую и, плотно закрыв дверь, позволила себя обнять. Его тогда восхищало и волновало в ней многое: белизна халата с короткими, до локтей рукавами и кокетливыми голубыми вставками, сочетание этой тугой белизны с темно-вишневым цветом ее водолазки, нежность лица, нежность талии, которую он находил под расстегнутым халатом. Ее чуть раскосые зеленые глаза, когда он злоупотреблял поцелуями, расширялись, приобретали выражение шалое и веселое. Это была их третья встреча, он всякий раз заявлялся к ней на работу, но в первый раз она стала так пылко отвечать на его поцелуи. Мнимое ощущение их уединенности взволновало его необычайно. Он позволил себе чуть больше, чем следовало. Когда расстегивал пуговицы у нее на халате, желая добраться до тела, она, кажется, даже возражала. Потом произошла мгновенная перемена. Помрачнев, она быстро подошла к двери и двумя поворотами ключа закрыла ее. Вернувшись к нему и подставив губы для поцелуя, неожиданно положила руки ему на ягодицы и крепко сжала. Тело Корнея мгновенно отозвалось на это движение. Он дал несколько больше воли рукам, все еще колеблясь, но тут Инга вывернулась из его объятий и, обратившись к нему спиной, спокойно подняла юбку вместе с халатом и спустила колготы. Под ними, между прочим, не оказалось трусов. Она опустилась локтями на стол, шелестяще сказала через плечо: «Не сдерживайся». Он не совсем понял эту фразу, вероятно, она подразумевала, что ему сейчас не следует показывать чудеса выносливости и что в данный момент и в данном месте они весьма уязвимы. Целуя те части ее тела, которые оказались обнажены, он испытывал совершенно непредсказуемое, умопомрачительное возбуждение.

Потом он размышлял над тем, что такие ощущения должны быть временны, преходящи и обусловлены новизной впечатления. Но он заблуждался. Спустя четыре года и сколько-то там месяцев ее тело, ее кожа и ее запах по-прежнему имели над его волей очевидную власть. Его воля находилась в подчинении, довольно, впрочем, сладком.

В итоге он допил бутылку можжевеловой. Но от этого легче не стало, просто потянуло в сон, и он отправился в постель неприлично рано. Инга с Майей на веранде еще долго смотрели телевизор.

Ночью проснулся от сердцебиения. Поворочавшись, встал, натянул на себя шорты и вышел в темный двор. У бани справил нужду в заросли крапивы, а затем зашел внутрь. Постояв в душистом тепле, пустил душ, подставил голову под бьющие струи. Произнес громким шепотом роковую фразу:

— До начала ноября время есть.

На ум ему пришло банальное сравнение: явь нескольких последних дней напоминала сон. Хотелось проснуться так же, как он проснулся десятью минутами раньше. Проведя широкой влажной пятерней по лицу, встряхнул головой. Поднял глаза, рассчитывая встретить свое отражение в круглом зеркале, прилаженном на кирпичной стене. На секунду замер. Зеркало висело на месте, но почему-то было укрыто, завешено кружевным носовым платком — темно-сиреневым с разводами. Корней, помедлив, очень осторожно, пугая самого себя сиплым дыханием, удалил платок. Матовый овал привычно открылся, засиял. В душевой царил полумрак, поэтому отразились прежде всего его воспаленные белки.

Корней снова помотал влажной головой и вышел из бани в ночную прохладу. Он покосился на часы, отметив, что три часа назад наступил новый день — 22 августа.

Когда он на цыпочках вернулся в дом, Инга сидела на постели. Смотрела встревоженно.

— Плохо себя чувствуешь? С сердцем что-то?

— Все нормально. В туалет ходил.

Утром пришлось выпить пива. После чего Инга решительно заявила, что за руль сядет она. Корней был вял, лишь пожал плечами, хотя обычно в подобных ситуациях возражал решительно. И все, кстати, обходилось.

— По дороге забрось меня в офис, — попросил хмуро, — я не успел ни черта за выходные… Придется собраться.

— До ночи там будешь? — вздохнула Инга. — Ладно, нет проблем.

С учетом вечерних планов он предложил выехать пораньше — скажем, в три. Инга напомнила, что где-то в это время должна прикатить теща, замышлявшая в доме большую уборку. Она собиралась остаться на даче, и у нее не было ключей.

— Позвони ей, — хмуро попросил Корней, — ускорь…

Теща Ираида не заставила его злобно сверяться с часами — прибыла в начале четвертого. Он еще уделил ей некоторое время: водил по пустым комнатам теплого дома, будто насупившегося перед отъ ездом хозяина, — указывал углы с не разобранными еще со времен новоселья сумищами и пакетами, чреватые накоплением хлама. Корней не терпел избыточный домашний хлам. Теща покладисто и готовно кивала. Вообще ее явления были Корнею прежде приятны. Сама Ираида ему скорее импонировала — своей моложавостью, легкостью, немногословностью и забавной боязливостью. В ней можно было найти не так уж много общего с дочерью. Пожалуй, лишь удлиненную форму глаз цвета спелого крыжовника. Теперь, правда, поскольку он сопрягал ее с некоей темной стороной в жизни жены, посматривал на нее отчужденно. И привычной ее робости и чуть заискивающей интонации искал иные — особые объяснения.

— …Ну, не скучайте тут, — присоветовал Корней теще, садясь в машину.

Ираида, мгновением раньше обцеловав и отпустив Майю, помахала ладошкой:

— Счастливенько. Инга, будь осторожней.

Инга, трогая руль, послала воздушный поцелуй.

Они выехали довольно рано, до пробок, и до Подольска долетели даже быстрее, чем обычно. С автомобилем Инга разбиралась умело — это нужно было признать. За рулем чувствовала себя естественно и спокойно. От Подольска пошло гуще, но все равно шли неплохо. Уже у самой кольцевой границы столицы Инга пристроилась к хвосту, карабкающемуся на пандус. Им нужно было дальше по Кольцу, на восток. Хвост полз медленно. После каждого пяти-семиметрового рывка Инга вжимала в пол педаль тормоза, а потом дергала ручник: они шли в горку под приличным градусом. Впереди то надвигалась, то рывками удалялась обтекаемая задняя часть темно-вишневого джипа. Его водитель, похоже, нервничал. Дважды басовито сигналил, подгоняя машину, плетущуюся перед ним.

Метров за двадцать до выезда на окружную джип поступил дурно: одолев очередные пять метров мощным рывком, забыл встать на ручной тормоз, и когда Инга начала движение, покатился ей навстречу. Дистанция была невелика, но джип был тяжел — небольшой «ниссан» от тяжкого удара в передний бампер будто оказался в нокдауне. У Инги дернулась голова, Майя сзади жалобно вскрикнула. За уик-энд у нее получался второй стресс.

Из джипа, хлопая дверцами, сноровисто выбрались на разбор три плотные фигуры. Из «ниссана» вышел Корней. В первые секунды они на него не взглянули, оценивая задницу своего «лексуса». Задница была в порядке — что ей сделается. На переднем бампере своего автомобиля Корней после детального осмотра усмотрел трещину. Выпрямившись, сухо констатировал:

— Вы не поставили машину на ручной тормоз.

Один из трех — с вспухшей безбровой мордой, одетый как с пикника, в шорты и пляжную рубашку, воззрился изумленно-гневно:

— А чё ты тут под жопой крутишься? Ты где должен ехать?

В голосе дрожало сиплое, тягучее похмелье. Обалдевший от этой хамской нелепицы, отвыкший от подобного за годы бесконфликтной езды, Корней мгновенно вышел из себя, но уже не нашел, что сказать. Только стиснул зубы и посмотрел исподлобья. Двое других — похожие друг на друга, в футболках с короткими рукавами, обнажавшими бицепсы, смотрели усмешливо. И уже собирались возвращаться в салон. Они были крепкие ребята, с тремя (да и с двумя) Корней, если бы что, не сладил.

— Дистанцию надо держать, дурень, — внушительно сказал один, пережевывая резинку. Второй взялся за ручку двери.

— Я вызову ГАИ, пусть разбираются, — решительно сказал Корней, извлекая мобильник.

— Гаи-шмаи, — просипел похмельный, снова надвигаясь, — что ты тут дурку валяешь?

Двое других посмурнели и набычились. Их реакция выдавала субординацию: жизненная их функция, похоже, сводилась к обслуживанию сипатого в шортах. Корней замер с мобильником у уха. Сзади щелкнула дверь его машины.

— Корней. — Голос Инги прозвучал неожиданно и резко. Будто рядом щелкнули бичом. Четверо мужчин одновременно перевели взгляды в одну точку. Скрестились на круглом, бледном, оттененном черными волосами (уложила их на затылке в узел) женском лице. У Инги подрагивали от ярости углы рта, что бывало крайне редко.

— Корней! — повторила она уже тише. — Садись, поехали.

Сипатый обрел способность издавать звуки:

— О! — возгласил он. — За рулем п… — это не езда!

Его шестерки сдержанно заухмылялись. Этот момент следовало считать самым опасным. Униженный и оскорбленный хозяин «ниссана» быстро отправил в карман телефон и следующим движением, вероятно, нанес бы резкий удар снизу вверх — сипатому в подбородок. Тот стоял чуть дальше, чем нужно, и удар мог в принципе не выйти. Но… Корней ощутил странную слабость во всем теле. Вместо того чтобы ударить, он сделал лишний шаг в сторону, сжал и разжал левый кулак. Сипатый между тем предусмотрительно отступил и открыл заднюю дверку джипа, готовясь сесть. Инга коротко посигналила. Корней бессильно повел плечами и вернулся. Мельком отметил совершенно стек лянный, застывший взгляд Инги. Едва плюхнулся на сиденье, она резко крутанула руль влево, обогнула джип и, презирая движение, вылетела на кольцевую дорогу. Десятью минутами позже Инга, наконец, разжала губы и нормальным тоном спросила:

— Большая трещина? Нет?.. Ладно. Майя плохо себя чувствует, чего нам было там время терять…

— Почему я ему не врезал? — Корней провел ладонью по горящему лицу. — Почему? Какое-то мгновение промедлил… Не пойму…

— Очень хорошо, что не врезал, — сказала Инга немного рассеянным тоном, она опасалась пропустить нужный поворот. — Ты в контору-то к себе ехать не передумал?

— Нет, — улыбнулся Корней.

Когда они остановились у подъезда серой громады, Велес чуть замешкался, защелкивая клапан темно-бордовой борсетки, Инга с водительского места неожиданно притянула его за шею и поцеловала в губы. Он слегка опешил. Инга освободила его не сразу. Майя сзади хмыкнула.

Он захлопнул дверцу и сразу же увидел Зануду Глеба, выходящего из подъезда. Манера высиживать в конторе по выходным сверхурочные тексты для клиентов была ему свойственна и служила предметом шуток. Приметив Корнея, выходящего из авто, Зануда разулыбался:

— Ты, кажется, решил вступить в наш клуб возимых мужей?!

— Если можно, пока в статусе наблюдателя, — смиренно попросил Корней.

— Я похлопочу, — пообещал Зануда, — ну, давай, успехов в труде.

И направился к стоящему в десяти шагах «опелю». Корней проводил его взглядом, пытаясь рассмотреть в окне автомобиля женское лицо.

Домой вернулся к одиннадцати — раньше, чем думал.

Немного за полночь, после колебаний, решился: вышел с мобильным телефоном на лестничную площадку и, волнуясь, набрал телефон детектива. Тот вовсе не удивился звонку, выслушал спокойно и с интересом. Пару раз уточнял. Потом, с чем-то сверившись, чуть слышно усмехнулся:

— Нет, Корней Евгеньич! Совершенно не тот номер. Да и цвет. Тот же был темно-синий… Что ж вам теперь на всякий «лексус» в радиусе… километра реагировать?..

— Да я понимаю, — устало сказал Корней. — Ну, это у меня как рефлекс, что ли…

— Не вижу никакой связи с нашей проблемой, — спокойно ответил детектив Антон Сергеич, — просто случайность. Рядовое ДТП… Знаете, сколько таких подонков на дорогах… Слава богу, не начали рукопашной… Чем бы еще кончилось… Ну ладно. У меня будет для вас информация, только давайте через недельку.

Корней вернулся в квартиру крадучись. В холле постоял у приоткрытой двери в комнату Майи, послушал ее дыхание.

Вся эта хренотень началась тогда, когда они ближе к вечеру отъехали от офиса Докучая и Ленчик предложил заехать к Курскому — прикупить девок. Поскольку базаром все остались довольны и настрой был благостным, предложение легло в масть. Адресовано оно было, собственно, Артемычу, блаженно развалившемуся на заднем. Он мог дать санкцию, но мог и не дать. Артемыч дал. Он был утомлен и расслаблен: три часа тереть с Докучаем — то еще удовольствие. И до конца ведь было не ясно: простит ли он задержку с выплатой. Оказалось — простил. И перспектива теперь строилась вполне даже реальная, а местами сладкая до одури. То есть за пятый магазин нужно было еще вносить, но четыре-то переходили в собственность Артемыча и уже приносили прибыль.

Еще не доехали до Курского, спокойно себе перли по Нижегородской в первом ряду, как вдруг Паша, сидевший за рулем, изрек:

— Оба! Смотри, стоит уже одна!

Бледное небо над Москвой еще не отпустило августовский день, вечер был еще светел и свеж. Ленчик удивился искренне:

— Ты чего порешь-то? Им рано еще. Да они здесь и не стоят.

Но Паша, вглядываясь и усмехаясь, притормозил, и они неспешно проплыли мимо пустой автобусной остановки. Ленчик пожал плечами:

— Никого ж нет! Ты чего?

Паша, однако, все так же ухмылисто скользил взглядом по обочине, и лишь спустя пару секунд усмешка его будто застыла. И была это уже не усмешка, но скорее — выражение оторопи. Сразу же машина резко рванула — Паша дал по газам. Артемыч сзади его обругал, но про эпизод тут же забыли. У Курского они парканулись, немного не доезжая, по подземному переходу перешли на другую сторону Садового кольца, дотопали вперевалку до длинного заведения без окон. Внутри было, как всегда, дымно и шумно. Девки сидели за столиками над бокалами с пойлом и вдоль стойки — тоже с пойлом и вполоборота — витриной в зал. Часто слышалась английская речь — то с русским дубовым акцентом, то с каким-то другим. Тут терлось немало гостей столицы из стран Европы — в простых с виду рубашках и джинсах, в загаре, в дорогих очках. Тут же шевелили плечами хмурые парни — тупые быки, либо охраняющие кого-то, либо пасущие. Еще крутились тощие, томные юноши, стоившие зачастую дороже девок. Кавказа, кстати, не было вовсе. Сильно и густо пахло косметикой.

Преобладал третий сорт: грудастые девицы с грубыми, наштукатуренными мордахами. Но можно было выискать и исключение. Паша, протолкавшись, указал Артемычу на угловой столик. Там рядом с хорошенькой китаянкой тянула через соломинку сок юная блондинка с довольно правильным лицом и глазами молодой оленихи. Они протиснулись к столику ближе. Паша, опершись лапищами, низко склонился к блондинке и поинтересовался. Получив ответ, транслировал его через плечо Артемычу, который уже дышал рядом — крупный и потный. Хмыкнув, он тоже склонился к столу.

— Ну, ты чего, — сказал с принужденной усмешкой, — сбавь на сотню, тогда поладим.

Китаянка, стоившая, вероятно, не столь дорого, смотрела на него во все щелки. Девушка же с глазами оленихи лишь взглянула косо.

— Мы не на рынке, — ответила с улыбкой и неожиданной дерзостью.

Паша сокрушенно щелкнул языком. Артемыч секунду еще стоял, нависая над столом, и вдруг сделал молниеносное движение правой рукой, зажал оленихе небольшой изящный нос между указательным и средним пальцами. Олениха безуспешно дернула головой и заверещала по-заячьи. За громом музыки из-за стойки ее почти не было слышно. Артемыч тут же отпустил, вошел плечом в толпу и утолкался к выходу, Паша за ним еле успел. Уже на улице Артемыч хмуро заметил:

— Оборзели они тут. Это итальяшки их избаловали. Давай, что ли, на Ленинградку.

Паша с Ленчиком, знавшие, что спорить бесполезно, двинулись к машине.

Прочесали Ленинградку до Зеленограда и даже немного дальше, угодили у Кольцевой в капкан пробки, где потеряли минут двадцать. Выбирать останавливались трижды, но всякий раз Артемыч, придирчиво и хмуро заценив варианты, все отвергал. Он завелся. Это Паше с Ленчиком было знакомо.

Лиловые сумерки сошли на столицу. Вдоль трассы расцвели лимонные светила. Под одним из них компаньоны Артемыча, притормозив, попытались убедить шефа.

— Игорь Артемыч, — упрашивал Ленчик, — вон те две — рыжая и с сумочкой — ничего вроде. Вы взгляните поближе, а?

Но хозяин четырех магазинов не желал вылезать из машины: буравил товар брезгливым взглядом из салона.

— Ты спешишь, что ли? — спросил резко и скомандовал Паше, — на Волоколамку поехали. Там небось уже тоже стоят…

Развернулись у Сокола, дернули на Волоколамку. Там и вправду за мостом через Сходню стояли две — способные угодить вкусу разве что похмельного сержанта милиции или усталого дальнобойщика. Артемыч только посмотрел — строго и скорбно. Когда мчались у Красногорска, ему дозвонилась Анечка — гражданская жена. Артемыч орать на нее не стал, наоборот — ласково рассказал, как разошлись с Докучаем (переживала), и объяснил, что теперь должен еще переговорить с Горбом, к которому и направляется. Горбу звонить, проверять, Анечка, ясно дело, не стала бы. Она напомнила только, что завтра они собирались в театр, и от липла. У Нахабина снова тормозили, приценялись, и снова Артемыч все похерил. Поскольку дальше переть не было смысла, погнал Пашу обратно в Москву — через Кольцевую на Ленинградку. Там, после того как они очередной раз бесплодно пообщались с толстой «мамой» и ее пятью «дочками», Артемыча понесло. Он орал на Пашу и Ленчика, останавливал у ночного магазина и со скандалом покупал коньяк, материл из окошка одиноких прохожих.

Паша неожиданно предложил свернуть вправо, на Флотскую улицу: мол, там парк, там тоже стоят, и даже вдвое дешевле. Может быть, ему хотелось разрядить обстановку. Они свернули. Пустынная боковая улица была озарена йодистым светом фонарей, легко было убедиться, что вдоль обочины тут нет одиноких странниц. Артемыч собрался было обложить Пашу со всей созревшей яростью, но тут водитель радостно махнул рукой вправо:

— Смотри! Вот это супер!

Артемыч и Ленчик вытаращились в указанном направлении. Ленчик взволновался:

— Где? Я не понял?!

— Да вон она, у остановки! — Паша резко сбросил скорость. — Блондинка! Ноги-то какие! Игорь Артемыч, она голосует! Ну!

Джип медленно приблизился к пустой автобусной остановке. Паша от руля склонился к Ленчику и открытому окну.

— Подружка! Ближе подойди.

Он просунулся к окну еще ближе, тесня сильным плечом Ленчика — тот видел, как блестят веселым хищным блеском Пашины глаза. Потом эти глаза расширились. Паша резко дернулся назад, сжал руль, перевел бешеный взгляд на приятеля.

— Ленька! Чего у нее с мордой-то?

На заднем сиденье шумно сопел Артемыч. Паша еще раз взглянул.

— Бля, это что? Проказа, что ли?.. Э! Да чего она в окно лезет-то?

Джип дернулся и пронесся метров двести — триста вдоль вереницы тусклых фонарей. Артемыч с Ленчиком почти одновременно заорали, и машина остановилась. Несколько секунд в салоне слышно было лишь сопение Артемыча. Потом он разом выдохнул:

— Пшел с руля! Ну! Я сказал — пшел!

Когда Паша медленно вылез, оставив дверцу открытой, хозяин добавил:

— Наркоман гребаный… С кем я работаю, бля…

Ленчик припомнил кстати эпизод, изумивший всех тремя часами раньше:

— Паха, ты чё — опять эту бабу видел? Как на Нижегородской? Ты чё — серьезно? Паш, ну, не было там никого.

Паша стоял у машины, нервно курил, поглядывал в дальний конец улицы. Он казался подавленным, только пожал плечами. Артемыч тоже выполз из салона, продолжая изливать раздражение:

— Ты чё — грибы жрешь? Павел, тебе к наркологу нужно, ей-богу. Не, ну ты болен в натуре, ты понял? Вчера жопой в чайника въехал, сегодня ему бабы мерещатся!

Ленчик попытался аккуратно вставить — в защиту:

— Игорь Артемыч, от переутомления это. И нервы опять же. Вы ж Пашу знаете, он не болен. Нервы! Вон Усмана в том году валить пришлось — опять же Паша. Все в основном на него…

Паша неожиданно откликнулся, резко выдохнув дым.

— Да Усман-то хер с ним. А вот тут! Ну, я ж ее, как тебя, видел! Сначала вроде красивая. Как кукла, бля.

— А потом?

— Потом она ближе подошла, вплотную. И вижу, бля, не поверишь, нет у нее лица! Ну, или есть чего-то, но не лицо это, а просто жуть какая-то, вроде звериного чего-то, только хуже… Поверишь, хуже!

— Так! — Артемыч подошел к Паше, набычась. — К наркологу завтра у меня пойдешь, понял?!

— Да я разве чего… — Паша выщелкнул недокуренную сигарету. — Я сам, может быть, пойду.

— Да конечно, чего там, — Ленчик поддержал, — вместе сходим, Паш. А я к кожнику. У меня, слышь, экзема на шее уже второй месяц, не пойму отчего. Нервы тоже. Как понервничаю, так на морду перекидывается.

— Все хорош! В машину, — объявил утомленный Артемыч, — нервные… Леонид — за руль. Никого больше не ищем, хватит с меня. По норам.

Они свернули в темноватый проулок, оказавшийся улицей Смольной. Им уже не нужно было выезжать на шоссе, нужно было налево, на Кронштадтский бульвар. Улочка казалась короткой, а джип все еще полз будто крадучись. Паша подивился тому, что так пусто, но тут же вспомнил, что уже второй час ночи. Чувствовалось, что ему хочется поговорить… Артемыч сзади потребовал ускориться. Как ни странно, Ленчик не выполнил приказ, даже поехал еще медленнее. Из зеленоватого сумрака тихо выплыл очередной фонарь. В этой вкрадчивой тишине голос водителя прозвучал с болезненной оторопью:

— Слышь, Паш, она какая была? Высокая? Белая такая?

— Ну, — Паша задышал громче, — глаза вроде прозрачные… Поначалу.

После паузы Ленчик сипло произнес:

— Вижу ее. У фонаря.

Интонация его или внезапная хриплость голоса, возможно, подействовали даже на хозяина, который не нашелся для комментария. Джип еле полз вдоль тротуара и, наконец, чиркнув о бортовой камень, остановился. Далеко впереди в тишине взревел двигателем, выруливая на бульвар, тяжелый грузовик — рыщущий в поисках шоссе. Паша бросил дикий взгляд на водителя:

— Ну?! Видишь? А я — нет! Она, что ли, только тому, кто за рулем, грезится… Ох, бля.

Он шумно заворочался, быстро переводя взгляд то на светлое пятно под фонарем, то на бледное лицо Ленчика. Потом, поерзав, нашел толстым пальцем кнопку автоматического стеклоподъемника, жадно проследил за уходящим вниз краем стекла и дернулся от дикого крика Ленчика:

— Окна не открывай! Не открывай!!

Пашу прижало к спинке сиденья — джип с места набрал немыслимую скорость. Несколькими мгновениями позже он уже вылетел на ярко осве щенный бульвар. В этот момент его неровная траектория нашла точку пересечения с траекторией тяжелого грузовика, набравшего на пустой улице хорошую скорость. От грохота столкновения задрожали стекла в лоджиях, выходящих на бульвар девятиэтажек. Страшный удар отбросил джип метров на двадцать: грохнувшись о бортовой камень, машина перевернулась, перевалилась через крышу и рухнула на смятый борт. Основной удар пришелся в левую сторону и дверцу водителя — расплющенный Ленчик погиб мгновенно. Артемыч, сломавший шею, когда джип оказался вверх колесами, еще несколько минут хрипел. Дольше всех — до приезда скорой — с переломами и расколотым черепом прожил Паша. Когда усталый сержант светил фонариком вниз, он еще стонал. В двух шагах от протараненного джипа трое других сержантов, покуривая, спорили, почему тачка не загорелась. Когда извлекали тела, один из врачей обратил внимание на любопытную деталь. У одного из трупов уцелевшая часть лица была покрыта толстой коркой экземы.

Во вторник третьего сентября он взял отгул. Воспользовался правом на тайм-аут. Ингу предупредил, пояснил, что хочет съездить к стоматологу.

Ни к какому врачу он, конечно, не собирался.

Его домашние планы не были обширны, но требовали четкой ориентации во времени. Около двух из школы обычно приходила Майя. Она могла заявиться и раньше, удрав с двух последних уроков — скажем, с двух физкультур. Раннее явление означало, например, желание бросить дома рюкзачок, выудить что-либо из холодильника, быстро и алчно съесть и тут же исчезнуть вместе с подружкой, какой-нибудь Полиной, Мэгги или Дианой.

Корней предполагал сделать ей около полудня проверочный звонок. Майе было запрещено отключать сотовый.

Успеть он должен был две вещи. Во-первых, разобраться с накопительными тайниками, рассредоточенными по квартире, и в частности по полкам книжного шкафа. Во-вторых, произвести первичное антресольное исследование. Самому себе он пояснял, что не столько исполняет просьбу мужа номер один, сколько пытается подобраться к дополнительной, пылящейся в темноте информации о прежней жизни Инги.

С тайниками все было просто. Он хотел пересчитать деньги, может быть, перераспределить их и, главное, отложить полторы штуки для детектива. В доме хранилась та часть семейных денег, которая не доверялась вороватым российским банкам.

Это было близко, на второй полке, в пухлом томе рассказов О. Генри, под крепкой старой обложкой.

Корней отмусолил несколько новеньких голубых тысячных бумажек, решив, что на неделю ему хватит. Попутно отметил естественную убыль пятисотрублевых купюр: Инга на днях вроде бы обновила косметику.

Он уже собрался было торжественно задвинуть захватанное по краям стекло, но тут внезапно вспомнил о Джеке Лондоне. В серой глыбке однотомного издания 1960 года вот уже четыре месяца томился конверт, воплощающий аккуратность г-на Велеса в отношении его долговых обязательств. В конверт был упрятан и заклеен двухтысячный долг, уже приготовленный к отдаче. В январе Корнею пришлось занять на работе у Берковича.

Корней вертел конверт в руках, рассеянно ворошил странички серого тома и недоумевал. Конверт был заклеен не так, как вначале, и оттого выглядел слегка неряшливо. Это был их фирменный конверт с наименованием фирмы, напечатанным крупным шрифтом и с клеевым слоем на узком клапане. Этим слоем аккуратный Велес, помнится, и воспользовался.

Теперь же клапан конверта выглядел так, будто его наспех отодрали, а потом приладили на место с помощью грубого коллоидного клея. Скорее всего, из клеящего карандаша.

Велес вскрыл конверт. Из двух тысяч американских денег там сохранилась одна.

Хозяин конверта, добросовестный должник и кредитор, перевел несчастную тысячу в портмоне и задумался. Для Инги покушение на данную сумму не имело ни малейшего смысла. Она могла взять столько же или даже больше в рублях из фонда текущих трат, то есть из О. Генри, не задумываясь и не заботясь о реакции мужа. Да муж и не обратил бы внимания. Нет, если б она захотела, то скорее бы отделила эту тысячу от средств, спрятанных под шкафом. Раскурочивать же конверт с долгом, о котором она осведомлена, было совсем не в духе Инги. Это выглядело, вообще говоря, как-то не по-взрослому…

Корней понял. Неделю назад возле шкафа довольно долго с туманным взором бродила Майя. Корней успел раза три войти и выйти из комнаты — она все топталась у полок. Этот ординарный факт вообще-то не привлек бы его внимания, если бы не торопливая фраза падчерицы, она посчитала нужным объяснить: «Вот, Бунина ищу, нам тут прочитать отрывок задали…» Корней молча извлек ей из нижнего ряда требуемый томик, и скучная Майя, не поблагодарив, ушла.

Теперь он представлял себе. Она, конечно, могла заметить, с какой полки родители черпают благосостояние. На Джека же Лондона вышла методом исключения. О. Генри, кстати, выглядывал рядом. Почему сбережение купюр вторая полка доверяла именно американским авторам, Корней не объяснил бы. Так уж вышло.

Он решил, что с этим вопросом все ясно.

Теперь нужно было успеть произвести шмон на антресолях. Корней, торопясь, притащил с кухни табуретку. Он уже досадовал, что потратил лишние минуты на возню с деньгами. И поглядывал на часы.

Велес снова отвлекся. Мельком покосившись через плечо, узрел на телефонном столике вторую Ингину сумку — темно-бежевую: с первой — черной, лаковой, она сегодня отправилась на работу. Обычно сумка хранилась в шкафу. Инга брала с собой первую или вторую в зависимости от цвета костюма.

После секундного аккуратного рытья он выудил то, о чем подумал, — дубликат телефонной книжки жены. Оригинал он стащил и изучил — совершенно безрезультатно — месяц назад. Сейчас на это тоже не следовало тратить чересчур много времени. Он быстро пролистал чистые глянцевые странички (оригинал, помнится, был замурзан), исписанные знакомым крупным почерком. Ничего интересного, ничего нового. Не было номеров без указания имени, не было номеров, обозначенных лишь инициалами. В основном все скучно, аккуратно, даже с отчествами: «…Альтшулер Лев Бор., проктолог (номер), Акиньшин Ст. Иг. (номер)… Головчинер Викт. Алекс., уролог (номер)… Хмельницкий Артемий Викт. ремонт, от Эллы (номер)» и так далее.

На предпоследней страничке он все же остановился. Хотя это не было похоже на номер — скорее, на торопливую запись некоего расчета: «15 2 от 3». Корней хмыкнул. Листнул страницу и нахмурился: на последнем листке, приклеенном к обложке, была воспроизведена та же запись, но уже не ручкой, а карандашом. И впрямь — похоже на напоминание. В оригинале телефонной книжки такого он, кажется, не видел. Хмурясь и кривя рот, еще раз сопоставил рядки цифр, пожал плечами и вернул книжку в чрево сумки, пахнущее духами.

Времени до прихода падчерицы оставалось совсем немного.

Темное и пыльное нутро антресоли тоже разочаровало. Из не изученных ранее предметов первейшего внимания заслуживала здоровенная спортивная сумища из кожзаменителя. Она оказалась пуста. Еще у самой стены был обнаружен рулон плотной бумаги, обернутый выцветшей газетой и заклеенный скотчем. Рулон был немалой длины — около метра. Отложив его, Корней некоторое время шарил в душноватой мгле. Изыскания не принесли плодов, не считая пары дохлых тараканов.

Ни альбома с фотографиями, ни старых писем не было и в помине. Муж номер один, наводивший на эти места, явно отстал от жизни.

Придя к этому выводу, муж номер два мысленно плюнул и закрыл дверцы антресоли. Повертев в руках рулон и потрогав полоски скотча, он спохватился. Пора было вызванивать Майю.

Еще раз взвесил в руке бумажную трубу — более всего было похоже на свернутый чертеж, такие обычно прячут в футляр-тубус, — и отправил ее обратно: к дальней стене антресольного убежища. В принципе предмет заинтересовал его мало. Но при случае, которого нужно было еще ждать, можно было бы попробовать его распаковать.

Майя явилась, как назло, не одна, с Анжелой — рыжеватой, очень длинной и нескладной девицей из параллельного девятого.

— Котлеты из индейки в холодильнике, — предложил Корней.

Майя, расплескивая воду, весело умывалась в ван ной. Сквозь плескание осведомилась у подружки:

— Жрать со мной будешь?

— Не. Ты журнал дай, и я пойду. А то там Тем ждет. — Анжела, кажется, была слегка смущена наличием неуместного родителя.

Заграбастав толстое глянцевое издание — к изум лению Корнея, это был Men’s health, — она подхватила сумку и испарилась. Разговор Корней решил отложить на после обеда. Пятнадцатилетний ребенок должен нормально поесть после школы.

Перекусив, Майя принялась куда-то суетливо собираться, переоделась в брючный костюм светлосерого цвета и теперь мудрила с прической перед зеркалом в холле.

— Можно тебя на минутку? — Корней возник на пороге их с Ингой комнаты.

Майя насуплено покосилась, но спрятала щетку в карман, прошла вслед за отчимом и остановилась у стенки с портретом юной Инги.

— У меня к тебе один вопрос, — начал Корней. — Но сначала хочу сказать одну вещь. Одну вещь… И раньше, и теперь, и… всегда ты можешь полностью рассчитывать на меня… в плане финансирования твоих… проектов.

Он сделал паузу, Майя, сохраняя на лице хмуро-подозрительное выражение, медленно кивала. После чего легко вздернула голову и вздула падающую на лоб челку. Что означало волнение.

— Мне в данный момент хотелось бы лишь знать, — продолжил Корней, чуть понизив голос, — зачем тебе была нужна эта тысяча? Заранее могу сказать, что ты сможешь оставить ее себе… Но. Сама знаешь, что меня может волновать. Наркотики, ну и… что-то подобное.

Он заранее все обдумал и решился на этот прием. Давний следовательский опыт не был забыт. Такое вообще не забывается. Он сейчас не спрашивал, брала ли она деньги, он это резюмировал. Все было ясно, выявлено и доказано.

Майя, кажется, поняла этот прием и едва заметно усмехнулась. Но и побледнела. Корней решил, что данный подход может все же показаться ей унизительным, а он более всего опасался какой-то вспышки, обиды, потока слез.

— Ну, хорошо, — сказал совсем тихо, — не настаиваю, чтоб мы говорили об этом сейчас. Я…

Майя его перебила:

— Ну да, я взяла. Извини. Я должна была отдать долг. Семьсот баксов.

Корней машинально провел ладонью по волосам, от затылка к шее.

— Долг… Звучит как-то… Так на что же ты эти деньги одалживала?

Майя куснула нижнюю губу, перевела взгляд в потолок.

— Об этом я говорить не буду…

Поскольку голос ее дрогнул, Корней рассудил, что настаивать бесполезно. Но секундой позже она, сильно потянув носом воздух, сочла нужным пояснить:

— К наркоте это отношения не имеет…

Корней выдержал паузу, после которой осторожно уточнил:

— И что — строго у вас там… с возвращением долгов?

— Строго, — ответила Майя, не глядя на него.

— Кстати, а почему ты тысячу взяла, если должна семьсот?

— Ну… На всякий случай.

— Может, у тебя там «счетчик» какой? — осведомился Корней.

— Может.

Он прошелся по комнате, подошел к окну, резко обернулся:

— Так ты уже отдала эти деньги?

— Д-да… То есть нет. Не успела еще. Мы не встречались с ней.

«Решила не врать», — заключил Корней. Он подошел к Майе, приобнял ее, с некоторым усилием усадил на край супружеской постели, а сам присел рядом на корточки. Теперь он смотрел на девушку чуть снизу.

— Как я тебе сказал, деньги эти пойдут туда, куда ты считаешь нужным. Без проблем. Но у меня есть одно железное условие… Я поеду вместе с тобой. И сам отдам деньги. Тихо! Да подожди ты!.. Пойми, они должны видеть, что за тебя, если что, заступятся. Причем так, что мало не покажется. Поверь, это нужно… Да, кстати. А кому ты должна?

— Кочерге, — тихо произнесла Майя.

— Не понял.

— Ну, Вике Кочновой, она из девятого «В».

— Вика, Вика… Это которая с Челябинской улицы?

— Да.

— Так ты ж вроде с ней в летний лагерь ездила? В мае…

— Да, — глухо подтвердила Майя.

— В поход еще ходили… Да? Ну-ну. Одна школьница одалживает другой семьсот долларов. И кажется, хочет потом еще содрать проценты. Так? Что ты молчишь? Вы ж вроде подруги были?

— Какая она подруга… Она теперь вообще… с сущевскими водится, — хмуро пояснила Майя, — ей теперь все по хрену.

— Что за сущевские? — озаботился Корней. — Может, гаванские? Там кинотеатр такой рядом: «Гавана». Что-то я про такую контору не слышал. Потом это далеко отсюда. Ты не путаешь?

— Да не путаю, — скривилась Майя, — сущевские они… Ну, они еще не настоящие бандиты. Так, карлики.

— Кто??

— Ну, пацанье, мелочь, — девятиклассница выразила быстрой гримаской пренебрежение, — им лет по пятнадцать — шестнадцать… Нет, ну, есть там у них и постарше, наверное… Точно не знаю.

— Ладно, — Корней снова пригладил лысеющую макушку, — не важно. Черт с ними. Давай, звони своей Кочерге. Скажи, сейчас подъедем. У меня сегодня день свободный.

— Сейчас не могу, — Майя насупилась, — у меня планы.

Корней в досаде двинул кулаком по дивану. Но быстро себя успокоил. Тут важно было, что в принципе приняла предложение. Вроде бы.

— Хорошо. Будем считать, договорились — я еду с тобой отдавать эти деньги. Может, послезавтра…

Майя встала.

— Я побегу, что ли… Я у Анжелы буду.

— Ладно…

Корней с хрустом в коленях поднялся — проводить. В прихожей со сдержанным умилением наблюдал, как дочь быстро оглаживает круглую мордашку, почти упираясь лбом в настенное зеркало. Подкрасив губы, решила заняться прыщиком на подбородке. Отчим не утерпел.

— Перестань, — сказал он, наплывая из-за спины, — не дави. Инфекцию внесешь. Что за глупая привычка… Ну, сказал!

Хмурясь отражению, тронул ее за плечо. Тут что-то произошло. Он едва подавил вскрик — зеленая глубина зеркала на одну долю мгновения стрельнула ему в лицо чем-то незнакомым — незнакомо-чудовищным. Но уже в следующую долю того же мгновения он снова видел отражение Майи (а выше — свое бледное лицо) и снова ощущал, что стоит подле нее, удерживая ладонь на ее узком плече. Майя подняла голову.

— Ну, не буду, ладно. Считаешь, незаметно? Ты чего такой?!

— Незаметно, — пробормотал Корней и отпустил ее плечо, — ладно… Май! Слышишь меня?

Она обернулась от двери.

— Я ведь за тебя кому угодно голову оторву. Понимаешь?

Улыбнулась:

— Лучше не надо.

Оставшись один, Корней неожиданно почувствовал тягостное изнеможение. Для него не было никаких оснований. Он постарался взять себя в руки — заново выстроить цепь мыслей. Она никогда раньше не крала деньги. Значит, и впрямь что-то… Его тактичность и осторожность вполне оправданны. Все правильно… Что там еще?.. Что ему там привиделось в зеркале?

Он опустился на тахту, потирая виски кончиками пальцев. И вздрогнул от тонкого пронзительного звука «Турецкого марша»: поднес телефон к глазам. Звонила Инга. Подумал, что надо бы, наконец, сменить мелодию вызова.

Конец дня катился как с крутой горы. Около десяти вечера спустился во двор — Инге сказал, что в ночной магазин на углу за пивом. Телефон детектива поначалу не отвечал, будто оказался отделен от тела хозяина. С третьей попытки Антон Сергеич вышел на связь.

— С собакой гулял, — сказал виновато, — а мобильник дома забыл…

Корней сообщил, что готов рассчитаться, и предложил место для встречи — возле угрюмого памятника рабочему, рядом со станцией метро «Краснопресненская».

— Мне в контору к вам неудобно, — объяснил он, — не по пути.

— О чем речь, — сдержанно обрадовался Антон, — я подъеду, конечно.

Помедлил немного, но, когда Корней произнес финальное: «Ну, лады», — сказал:

— Да, кстати. Я тут с хроникой ДТП в эти дни знакомлюсь… Отслеживаю кое-что. Знаете, этот ваш обидчик-то, ну, джип «лексус», с номером, который вы мне диктовали, влетел! Вчера поздно вечером. Столкнулся с грузовиком на нерегулируемом перекрестке. Летел, видать, как бешеный. Ну, и долетался. Водитель — насмерть, тот, что рядом, — тоже, еще один в реанимации, но вряд ли вытянет… Такой страшный удар. Там просто груда металла.

— Вы уверены, что это он? — Корней с телефоном у уха остановился посреди двора.

— Нет, ну все сходится — номера, цвет, марка! Никаких сомнений… Вы же знаете эту публику — ездят пьяные, обкуренные… Каждый день подобных случаев десятки…

— Да, — согласился Корней, — да, вы правы. Ну, в общем, договорились.

Прервав связь, он было зашагал к дому валкой, задумчивой походкой, но вовремя вспомнил о пиве и повернул назад.

Майя дозвонилась до Велеса во вторник около часу дня. Звонок приостановил сочинение длинного ходатайства — его пальцы замерли на клавиатуре. Накануне Корней весьма удачно перенес судебное заседание на четверг — освободил себе пару дней. Клиент ему доверял и возражать не стал.

— Ну? — спросил Корней.

— Мы с ней договорились, — сообщила Майя, — встречаемся в три, в детском парке на «Новослободской».

Корней слегка удивился:

— А почему именно там? Зачем такие сложности, если живете рядом?

Майя чуть повысила голос:

— Ну, я же тебе объясняла. Это же угол Сущевского. Она туда через день ездит…

Они встретились у метро «Краснопресненская». Дочь выглядела бледней, чем обычно. В силу этой привычной бледности и чрезмерной хрупкости, а может, еще и слегка встревоженного выражения лица, ее сегодняшний образ — самый боевой, дискотечный, — показался Корнею трогательным до жалости. Образ включал розовый топ и короткую черную юбку с узкими прямоугольными вырезами. Корней покосился и подумал, что с учетом характера миссии ей следовало бы выбрать для прикида что-то построже.

Без пяти три они причалили к бордюру напротив одного из входов в парк. Корней нашел место для парковки с трудом. В график уложились. Майя нервничала зря.

Минуту они оставались в машине: отчим оглядывался по сторонам, составляя мнение о происходящем, падчерица смотрела на него, покусывая губу. Место Корнею показалось неприятным. Сущевский вал, ставший одним из участков Третьего транспортного кольца, был тут широкой, но крайне перегруженной улицей. Артерия была воспалена. Над ней стоял ровный гул, дрожало питаемое выхлопами марево. Кварталы вдоль нее и островок парка кутались в серой кисее.

Они вышли из машины, прошли сквозь калитку в металлических воротах, миновали спортивную площадку, где гоняли по асфальту грязно-белый мяч десяток парней.

— Раньше тут был монастырь, — вспомнил Корней, — лет сто назад. А теперь не пойми что… Разве это парк?

— Монастырь, — машинально повторила Майя, все еще оглядываясь. — Ага, вон они.

Слева под липами, в тенистом углу парка, ограниченном сетчатой изгородью, на двух сдвинутых вместе лавочках располагалась компания. Ее основным занятием в настоящий момент было мирное поглощение пива. Отчим и падчерица несколько секунд вглядывались. Лавочки были сдвинуты под острым углом, поэтому лица двух истребителей пива можно было рассмотреть довольно подробно, анфас, остальных — только в профили. Женских лиц и профилей Корней не углядел. Но Майе было видней, она дернула его за рукав куртки.

— Пошли.

— Ты мне ее покажи, — попросил Корней.

Майя кивнула.

Когда они оказались шагах в пятнадцати, Корней разглядел. Компания состояла из трех парней и двух девушек, стриженных очень коротко.

— Вот она, — сообщила Майя негромко, — в клетчатой юбке и черных чулках. Только знаешь, что?.. Ты при них деньги ей не отдавай. Ладно? Отзови ее сюда. Я вот тут стоять буду…

— Конечно, — согласился Корней. — Хотя… Какая, в сущности, разница?

— Не отдавай при них, — повторила Майя.

Вика Кочнова оказалась крупной загорелой девицей с широким крестьянским лицом, которое она обратила в сторону приближающихся Майи и плечистого лысоватого мужчины в плаще. Мужчина между тем подумал, что довольно часто девушки с такими лицами имеют склонность к черным чулкам или колготкам — в общем, немодным, но подпитывающим иллюзию тайны и сексуальности в невзыскательном окружении. Короткая шевелюра Вики сияла пшеничным цветом несколько неестественного оттенка. Парни, окружавшие ее и подругу, впечатления на Корнея не произвели: таких простых мордатых пацанов в майках и в спортивных штанах разных цветов он мог бы встретить вечером в любом сквере в радиусе ста метров от киоска с пивом. Впрочем, встречи эти не были желательны.

— Ну, пошел, жди, — кивнул Корней Майе.

По большому счету он был рад тому, что она согласилась на его активную роль в операции. Значит, все-таки имелись серьезные резоны.

— Добрый день, — улыбнулся Корней, подойдя вплотную. — Вика, можно тебя на минутку? Есть серьезный разговор.

На него воззрились мутно. Приветствие осталось без ответа. Вике, возможно, мешало непрерывное жевание: она работала с целым пакетом семечек. Прочие персонажи смотрели на подошедшего дядю невнимательно: с таким же интересом они смотрели бы на бродящего пса, прибежавшего понюхать шелуху. Эта невнятная враждебность Корнея слегка озадачила.

— Вика, — повторил он, — у меня к тебе дело. Только к тебе.

Вика Кочерга не шевельнулась, но перевела взгляд с дяди на парня, сидевшего напротив нее. Тот выглядел постарше остальных и, совершенно очевидно, достиг совершеннолетия. Возможно, он занимал верхнюю ступень в данной маленькой иерархии: был обут в крепкие армейские ботинки, а не в кроссовки, как остальные, отличался атлетическим сложением, дабы подчеркнуть это, был облачен в майку без рукавов и кожаную безрукавку, имел на бицепсе наколку в виде сложного вензеля и выражал скуку красивым холодным лицом. Он скользнул взглядом по фигуре дяди и сказал фразу, которая сразу все поставила на свои места:

— Раз подвалил, открывай базар. Чего менжуешься?

Корней испытал свербящее чувство беспокойства. Но деваться было уже некуда.

— Тебе, кажется, Майя должна была какую-то сумму? — спросил, глядя прямо на Кочергу.

— Да, — ответила, наконец, Вика Кочнова высоким голосом, — но это наши дела.

Возможно, она предположила, что вздернутый родитель прибрел в парк давать ей отповедь. Она стрельнула глазами по сторонам, чувствуя поддержку.

— Я принес деньги, — сообщил Корней, доставая из кармана конверт, — пересчитай при мне.

Вика приняла конверт, медленно вытащила из него тоненькую стопку зеленых купюр, помусолила их в пальцах. В пространстве между двух сдвинутых лавочек сгустилось напряжение. Истребители пива уставились на Вику.

— О! — издал одобрительно возбужденный звук один из них. Они были удивлены, Вика, похоже, смущена.

— Все правильно? — резко спросил Корней. — Так, теперь не забудь одну вещь: твои претензии к Майе исчерпаны. Это должны запомнить и все остальные.

Девушка с пшенично-золотой шевелюрой угрюмо кивнула. Она нервно сложила конверт пополам и спрятала в сумочку. Внимание шайки по-прежнему было приковано к ней.

— Кочерга, с тебя банкет, — высказался, наконец, предводитель в армейских ботинках.

— Разберемся, — пробормотала Вика.

Корнею показалось, что юные бандиты и впрямь были не в курсе происходящего и что сама Кочерга сожалеет, что возвращение долга произошло столь публично. Он уже мыслил свою миссию исполненной, но гордо удалиться счел возможным лишь после сильной финальной фразы. Она могла бы содержать угрозу, но после секундного колебания Корней решил, что угрожать в данной ситуации было бы пошло.

— Очень не советую обижать мою дочь, — сказал наконец и бросил короткий взгляд через плечо.

Майя должна была стоять шагах в десяти. Все могли ее хорошо видеть. Далее он намеревался, резко развернувшись, идти прочь. Вожак в тяжелых ботинках его опередил. Он почему-то выглядел раздраженным и желал последнее слово оставить за собой.

— Что ты пенишься, — произнес отчетливо, — нужно будет покуражиться, тебя не спросят…

Хамство вышло агрессивным и немотивированным — в том смысле, что и для хамства бывают нужны хоть какие-то мотивы.

— Вы не правы, молодой человек, — негромко и внушительно сказал Корней, делая осторожный шаг по направлению к вожаку, — вы очень не правы…

Несколько секунд он стоял прямо напротив обидчика, развалившегося в довольно свободной позе. Поскольку молчание затянулось на несколько секунд, Корней счел, что последнее, пусть и не самое звонкое слово все же сказано, и он может уходить. Успел приметить, что фраза вожака, похоже, не привела в восторг и саму шайку — все заметно озаботились и напряглись. В тот момент, когда он повернулся и сделал шаг, вожак дал ему небрежную подножку.

Сорокалетний Корней Велес, не питавший иллюзий относительно состояния нравов в молодежной среде, все же знал, что обычный трудный подросток не станет без особой нужды, без конкретной корысти задирать взрослого. Нынешний случай, од нако, не влезал в рамки. «Может, обкуренный?» — лихорадочно размышлял Корней, ощущая быстрый переход от тягостной сдержанности к бесшабашной ярости.

— Что это вы себе позволяете, — пробормотал он, делая шаг к лавке и примериваясь, — нельзя так говорить со старшими…

Он прекрасно знал, что со стаей злобных подростков драться бессмысленно и очень опасно. Стаей они могут завалить кого угодно. Но тут их было только трое.

«Двое, — поправил себя Корней, — сейчас будет двое…»

— Это кто здесь старший? — спросил вожак в армейских ботинках.

Он не закончил вопроса. Корней ударил его с левой почти без замаха, но очень сильно и расчетливо — в ту точку подбородка, которая обычно отвечает за перелом челюсти. Он постарался вложить в удар весь свой немалый вес. У парня мотнулась голова, а Корнея чуть занесло вправо. Он резко повернулся к остальным. Они уже повскакали на лавку: им еще нужно было перемахнуть через спинку, в остром этом углу было не очень удобно. Один, стоя на лавке, попытался ударить Корнея ногой и попал несильно в грудь. Не обратив внимания, Корней вошел в клинч и ударил в живот — туда было удобней всего. Парня качнуло назад, и он сверзился через спинку, ударившись затылком. Корней уже сделал пару шагов назад и смог оценить картину. Она была такова. Вожак встал с лавки и даже принял боевую стойку, он оказался высоким малым, на голову выше Корнея. Наверное, он переоценил себя: не должен был дать так себя ударить. Корней ощущал легкую ломоту в левой кисти, и был почти уверен, что сломал бойцу челюсть. Второй парень сидел пока на земле: вряд ли он разбил себе башку, скорее не мог разогнуться. Третий боец, оставшийся невредимым, хищно пригнувшись, обходил Корнея с тыла. Но он, конечно, ждал поддержки главного. Вот с ним и нужно было решать. Корней рванул ему навстречу, отметил, как противник болезненно дернулся назад, снова вошел в клинч и добил снизу в ту же челюсть. Парень не упал, но резко отшатнулся, хрипло вскрикнув. «Сломал, — твердо решил Корней. — Теперь с шестерками». Он обернулся и оказался лицом к лицу с двумя подростками. Спустя пару секунд понял, что наступать они не станут: они были куда жиже вожака, лет шестнадцати, похоже трезвые. Подростки пятились, негромко матерясь, глядели за спину врага. Корней позволил себе обернуться.

Вожак в армейских ботинках стоял, чуть склонившись, опираясь правой рукой о ствол липы, при крывая левой рукой нижнюю часть лица. По скромному опыту Корней знал, что от удара в сломанную или поврежденную челюсть теряют сознание. Парень не потерял. Но ему было очень больно.

Корней значительно сунул руку в карман и, не торопясь, двинул в наступление. Его противники столь же неторопливо отступили до асфальтовой дорожки. Там уже остановились с наблюдательной целью две мамаши с колясками.

— Майя! — позвал Корней. — Поехали.

Направляясь к воротам, он еще раз обежал глазами основных персонажей драмы: двух бойцов, угрюмо провожающих его взглядами, их девок, замерших в оцепенении у лавочек, и в нескольких шагах от них — фигуру поврежденного вождя у липы.

— Мне жаль, что так вышло, — сказала Майя, когда он уже завел двигатель, — правда, жаль. Теперь еще мстить будут.

Судя по голосу, по выражению лица, по блеску возбужденных глаз, ей не было особенно жаль.

— Ты думаешь?.. — пробормотал Корней. — Он мне, понимаешь, другого выхода не оставил… Чокнутый какой-то.

Когда они десятью минутами позже выстроились в пробку на рижской эстакаде, Велес спросил:

— Слушай, я не пойму, у меня, что — вид слабака? Ну… невнушительный вид?

— Тебе этот плащ не идет, — заметила Майя после раздумья, — у тебя в нем плечи какие-то опущенные… Ты вообще здоровый, но в этом плаще не видно.

— Учту, — пробормотал Корней.

— Слушай, — Майя слегка нахмурилась, — маме не нужно об этом рассказывать… Вообще.

— Да я сам хотел тебе предложить, — покосился на дочь Корней, — не нужно, конечно.

Давняя тревожная и тягостная мысль именно в эти дни всплывала и одолевала. Мысль была о том, что он остается мужчиной с тайным изъяном, что он точно уже не сможет иметь своих детей и что в этом одна из причин странностей в поведении Инги. Их не связывало главное — кровная нить, и поэтому никакого нового качества в отношениях не возникало. Не то чтобы он тяготился этим постоянно, нет. Но временами накатывали то глухая безадресная обида, то такая же безадресная злость…

В последние два года семейной жизни с Лидией, первой женой, подобное настроение стимулировало лихорадочную сексуальную активность. И в большой-то семье озабоченный папаша бывает тот еще ходок, но бездетный брак сам по себе вызывает и оправдывает промискуитет. Корней будто все искал поводы для проверки своей репродуктивной функции. Понятное дело, что проверки не были лишены приятности, тем более при полном игнорировании защитных средств. Нет, он соблюдал некую меру осторожности, предпочитая для разборчивых экспериментов женщин за тридцать, строгих и серьезных. При всей условности и смехотворности этих характеристик. Хмурую соседку по купе — аудитора известной фирмы — во время командировки в Воронеж. Администраторшу гостиницы в Питере. И наоборот — прибывшую из Киева в Москву на семинар бодрую пышногрудую докладчицу по теме «Принудительный выкуп акций». Капитана милиции, исполнявшую унылый долг пятью этажами ниже в риелторской фирме. Замдиректора магазина «Автозапчасти», где Корней — почтенный, постоянный клиент — время от времени подкупал всякую мелочь. Врача-физиотерапевта в поликлинике, обслуживающей его контору.

Тут было уже рукой подать до Инги. К моменту знакомства с ней данная практика исчерпала себя, оставив вопрос о репродуктивной функции открытым. Буквально за месяц до роковой встречи Корней последовательно нанес визиты старому толстому доктору, специалисту по мужскому бесплодию, и тоже довольно пожилой знахарке, с той же специализацией. Позже он сопоставлял впе чатления. Последнее выходило более сильным. В крохотной квартирке на окраине Тушина сумрачная бабища — рослая, темноликая и темно глазая — велела ему раздеться догола (профессор ограничился устной беседой и выпиской направлений на анализы) и с минуту разглядывала его тело и отдельно гениталии. Потом бросила низким голосом единственную фразу: «Ничего не делай… Через пять лет получишь, что хочешь». С учетом уплаченной суммы он рассчитывал на большее, о чем и сообщил. Она окинула его угрюмым взглядом и молча протянула назад смятые тысячные бумажки. Принять их обратно Корней почему-то убоялся и вышел вон, в раздражении и трепете.

Инга как-то очень живо почувствовала его непроясненную и невысказанную тревогу. Уже во время одного из первых их свиданий она сказала ему: «Ты ведь хочешь, чтоб у нас был общий ребенок? И я хочу. Тебе нужно в это поверить! Все будет именно так, как нам хочется».

Но «как хочется» не выходило. И примерно через год он прошел-таки по протекции Инги довольно пикантное обследование в медцентре на юго-западной окраине Москвы. Несколько раз сдал кровь, не обошелся и без сеанса мастурбации.

Потом с привычной дотошностью вчитывался в строчки пособий по заветной теме, заучивал длинные мерзкие термины: «азооспермия», «астенозооспермия»…

Врачебное заключение вышло уклончивым. Вроде бы не слишком активными им показались движения мужских хвостатых клеточек, но надежда оставалась. Корней эту уклончивость переживал тяжело. Еще больше, чем раньше, его покалывало, когда он слышал от приятелей и приятельниц сетования в связи, скажем, с поисками билетов на елку в Кремль для семилетней дочери или вздохи о болеющем гриппом десятилетнем сыне.

Инга держалась твердо. На заключение про живчиков она посоветовала плюнуть. И раздобыла сладковатую микстуру с травянистым запахом, каковую Корней должен был принимать и принимал больше года. Толку от этого было мало. В жизни их ничего не менялось. Такое интересное событие, как беременность, пропустить было бы трудно, но ни малейших ее признаков Инга не обнаруживала. Потом ей стало вовсе не до этих признаков и не до исчисления дат для зачатия, потому что серьезно заболела Майя. Инга с Корнеем два месяца находились в страшном напряжении. Сначала ежедневно ездили в больницу, потом мотались по частным консультациям.

Корней неожиданно осознал, что здоровье и жизнь худенькой, черноглазой падчерицы — вещи для него весьма значимые. На какое-то время тревога совершенно вытеснила мечту об общем с Ингой ребенке.

В этом угадывалась странная прихоть судьбы. С Майей вечно хватало хлопот. Если она не болела, то давала шороху в иных смыслах.

Не раз оставалась ночевать у подружек, не предупредив и выключив телефон. Вычислить ее удавалось лишь благодаря Ингиному знанию телефонов самих подружек. Отправлялась с группой нетрезвых одноклассников на стадион — в толпу и вопли, фанатеть за дурацкий «Локомотив». С четырнадцати лет несколько раз пыталась научиться курить, впрочем, кажется, безуспешно.

Вопреки субтильному сложению, участвовала пару раз в сугубо девичьих потасовках на дискотеках — совершенно диком, на взгляд отчима, действе.

Один раз в момент взаимоприятной откровенной беседы (дело было в кафе) он неожиданно спросил, как она отнесется к тому, что у нее появится сводный брат. Или сестричка.

— А что, уже? — удивилась Майя, облизывая ложечку с мороженым. — Нормально. Только хату нужно попросторнее…

И продолжила обстоятельный рассказ о позавчерашней вечеринке, завершившейся дракой. Слава богу, не девичьей.

Насчет квартиры Корней был с ней согласен. Но все эти разговоры оставались сугубой теорией. Они продолжали жить втроем.

В последние два-три месяца, увязанные со странными отъездами Инги и его растущими подозрениями, он стал ощущать назревающий душевный бунт. Что-то подобное было характерно для последних стадий первого брака. Хотя имелись нюансы. Его страсть к Инге вовсе не ослабла. А подозрения, как водится, лишь распаляли ее. Теперь ему хотелось безумств. Хотелось выплеснуть обиду. Хотелось доказать себе (или кому-то еще) свою независимость и востребованность.

В среду поздно вечером, неделю спустя после последнего разговора с детективом он решился. Объект для опыта был под рукой: сотрудница налогового отдела Эмма Липина засиделась с бумагами. В начале одиннадцатого Корней предложил подбросить ее до дома. Мотивировал лаконично: «Нам по пути». Эмма радостно согласилась. Действительно было по пути — ему в Измайлово, ей в Чертаново.

Риск был изрядный. В теплых чувствах Эммы он не мог быть уверен, просто доверял интуиции и цепкой памяти. Кое-какие поводы Эмма давала.

Спустившись первым на цокольный этаж, к подземной автостоянке, он еще несколько минут ждал в машине, слушал музыку и покусывал губу. Завидев идущую вдоль ряда автомобилей Эмму, внимательно рассмотрел ее высокую стройную фигуру.

В дороге они легко болтали — в основном об отношении к женщине за рулем. Эмма собиралась купить небольшую машину «рено символ». Когда он подрулил к ее дому и остановился у въезда во двор, она еще что-то весело говорила и вдруг остановила себя на половине фразы. Корней медленно взял ее узкую кисть, поднес к губам и поцеловал. Сказал, не выпуская ее ладони:

— Спасибо за вечер… За полчаса дороги. Мне было очень приятно…

— Это я должна благодарить… — начала Эмма.

Он подтянул ее за плененную кисть к себе и поцеловал в шею. Эмма несколько мгновений дышала ему в ухо, потом он ощутил ее ответное движение.

Когда поцелуи стали смахивать на жаркие взаимоистязания и стало уж вовсе невмоготу, он прервал массаж ее бюста, помедлил и — осторожно поместил ее руку между своих ног. Еще пару секунд они будто вымеряли степень взаимного возбуждения. Потом она, не прерывая поцелуя, добавила пальцам цепкой силы.

Спустя еще какое-то время Эмма спросила хрипловатым полушепотом:

— А тебе не хотелось бы чего-то полноценного?

Корней сообразил, что они находятся в двух шагах от ее подъезда и вполне можно ожидать приглашения. Эмма имела статус разведенной женщины.

— Я сторонник всего полноценного, — произнес он тоже полушепотом, — но куда нам спешить?

И погладил ее по волосам.

Возвращаясь на хорошей скорости к себе в Измайлово и отмечая осеннюю силу ночного ветра, летящего в окно, он уже корил себя за сексуальный авантюризм. Ему вовсе не обязательно было себе что-то доказывать. Он совершенно определенно поддался импульсу.

Совершив поступок довольно резкий и рискованный, Велес должен был теперь успокоиться. Успокоиться и поразмыслить. Ни разу за годы их отношений с Ингой его не тянуло к другим женщинам.

То есть, фиксируя спокойно складность и гладкость некоторых женских тел, он уже давно не испытывал привычного томления. Корней был вполне удовлетворен. Состояние свое он был готов подчас уподобить состоянию кота, нажравшегося досыта сметаны и вдруг обнаружившего под кустом изрядный кусок жирной говядины. Пыла хватило бы, пожалуй, лишь на то, чтоб обнюхать и лизнуть.

Но что-то в этой сытости теперь уже не устраивало, что-то беспокоило. И он, кажется, мог выразить что. В самом общем плане его тревожило именно бесплодие их брака.

Все эти годы жила и тлела надежда. Кажется, она не оправдалась.

В понедельник управляющему партнеру Эдику Берковичу исполнялось сорок, но годовщина никак не должна была служить поводом к серьезному застолью. Сорокалетие, как водится, пышно не отмечают. Эдик, впрочем, на пять часов созвал общий сбор в своем кабинете: непышный фуршет не возбранялся. Он был даже неизбежен.

За минуту до того приехав из налоговой инспекции, Корней завалился в кабинет шефа с туго набитым портфелем. Беркович — крупный, грубый, мясистый — крепко пожал ему ладонь и спросил глумливым тоном:

— Скажите, Холмс, вы и вправду видели собаку Баскервилей?

— Слышал уже, — ухмыльнулся Велес. — Покурите мою трубку, еще не то увидите…

— Что за дела, — огорчился Беркович, — никому нельзя рассказать свежий анекдот, все уже все знают… Ну, рассказывай. Чего у них там на балансе?

Корней стал рассказывать. Беркович слушал с от сутствующим, безразличным видом, обегая небольшими темными глазками импрессионистские этюды, украшающие стены, — что свидетельствовало о внимании и даже хищном интересе. Если он смотрел рассказчику в глаза, то, скорее всего, думал о своем.

— Дай-ка взглянуть, — сказал, наконец.

Велес с лязгом расстегнул кожаный портфель, оттуда тут же с шорохом выполз ворох прозрачных папок. Корней аккуратно отобрал две нужные, для чего потребовалось выудить, а потом вместить обратно побочную литературу. Цепко наблюдавший Беркович, вгляделся в одну темно-синюю обложку.

— Что это у тебя? О! Библия, что ли? Да ладно, ладно! Я такое же точно издание видел… Ну ладно, покажи… Читаешь? Вернее, почитываешь?

Из синего томика тихо выскользнула и легла на начальственный стол незамеченной закладка. В этом месте книги прятался сюжетец о бесплодии — кстати, женском. Мужского бесплодия Завет как-то не выделял.

Велес посмотрел с готовой ухмылкой. Он знал, в каком тоне стоит вести беседу с бывшим сокурсником.

— Размышляю над юридическим смыслом некоторых понятий.

— Каких именно? — заинтересовался Беркович.

— Например, «прелюбодеяние».

— О! Актуально, старик. И что?

— Ты знаешь, точный юридический смысл ускользает, он расплывчат… К тому же мы ведь толкуем просто старый русский перевод. Как там этот термин звучит на древнееврейском…

— Как звучит, не важно, — энергично перебил Беркович, — тут нужно системно толковать. Пункт пятый, его надо рассматривать в связи с пунктом десятым…

— Что за пункты?

— Ну, заповеди. Пятая — «не прелюбодействуй», а десятая — «не желай жены ближнего своего, ни раба его, ни вола его», ну, и так далее. Тут, правда, контекст определенный; провозглашается недопустимость зависти. Но при этом десятая заповедь вводит категорию жены. Придает ей статус, сечешь?.. Подразумевается, что именно жена может быть объектом смертного греха — прелюбодеяния… В общем, чужую жену нельзя…

— Ага! А не жену можно?

— А не жену можно, — сказал Беркович спокойно и серьезно, — при определенных условиях это не будет грехом.

— Что-то не дочитал до этого. А что за условие?

— Интересуешься? — ухмыльнулся Беркович. — Обольщение девицы карается тем, что обольстивший на ней женится. А если нет — платит солидные бабки. Такие вот дела…

Помолчав, добавил:

— Я лично предпочитаю последнее…

— А некоммерческие отношения тебя не привлекают? Все же что-то для души.

— Брось, старик. Некоммерческие отношения могут обойтись совсем в другую цену… С ними ведь так: только что-то позволишь себе… ну, из душевных побуждений, она тут же будет добиваться какого-то статуса. Ну, то есть не статуса жены, конечно, но все равно статуса. Чего-то постоянного… Будет звонить, спрашивать, добиваться встреч… Словом, столько хлопот… Лучше просто заплатить. И вскоре забыть.

— Резонно, — признал Корней. Управляющий партнер, естественно, был прав.

— Ты-то у нас в другой ситуации, — Беркович покосился лукаво, он все еще пролистывал машинально пухлый томик, — ты у нас, можно сказать, молодожен, у тебя все в одном флаконе. А нам, людям с огромным семейным стажем, надо что-то придумывать…

Он встал с Библией в руках, подошел к окну и, всматриваясь в мелкие строчки, вполголоса закончил:

— Что-то придумывать, чтобы укрепить и поддержать… тихое семейное счастье… Слушай, а ты что — так с собой и носишь?

— Да нет, — сказал Велес чуть смущенно, — вышло так — дочке хотел дать почитать.

— О! Думаешь, будет читать? Ну-ну… Знаешь, вот, думаю иногда, что писали ее левиты. По стилю. Вот эта дотошность, пристрастие к числам, к точному указанию количеств, детальная роспись каждой процедуры, каждого наказания.

— Кто-кто?

— Ну, левиты, судьи… Юристы, нда… За сексуальные преступления, кстати, все наказания очень крутые. Почти за все смертная казнь, а? Или заживо сжечь, или закидать камнями.

Он вернул Библию Велесу и посмотрел ухмылисто.

— Наверное так и надо было, а? А то ведь всех подряд небось… До скрижалей. Такое похотливое племя. На генетическом уровне.

— Ну уж. Не похотливей других.

— Надо было так, — сказал Беркович уже с убежденностью, — вокруг пустыня, враги… нельзя было расслабляться… А с этими нужно еще разбираться. Прошлогодний аудит посмотреть. А то — купишь их, а там долгу висит миллионов на десять…

По сменившейся интонации и терминологии Корней понял, что речь идет о предстоящей сделке.

В приемной Берковича он столкнулся с Эммой Липиной. Она сидела в одном из кожаных кресел с журналом «Профиль» в руках. Увидев Велеса, встала, оправила юбку. После вечера с провожанием они еще ни разу не вступали в беседу, ограничивались приветствиями. Корней пригляделся. В офисе как-то сложилось и давно бытовало мнение, что она похожа на Софи Лорен в молодости. Какое-то сходство действительно проступало: крупные губы, выразительные карие глаза и внушительный зыбкий бюст. В отличие от итальянки Эмма была начисто лишена актерских дарований, то есть не умела скрывать раздражений и возбуждений, не боролась с импульсами, но и в этом угадывалось что-то приятно итальянское. Эмме было тридцать лет, из которых пять она пребывала в разводе. Женщина ежедневно занималась налоговыми спорами, что не умеряло ее темперамента.

— Как там сам? — спросила она Корнея. — Чем озабочен?

— Ветхим Заветом, — сообщил Велес, склоняя голову и нарочито заглядывая Эмме в глаза, — разбирали книгу Исход.

Эмма быстро облизнула губы и сказала на одном дыхании:

— Я тоже сейчас этими делами ужасно заинтересовалась. Вы читали «Ангелы и демоны»? Хотите, дам почитать?

— Я читал, — сказал Корней, косясь на секретаршу Берковича, — читал. Дальше заглавия, правда, не ушел… Не забудь его поздравить. В пять будешь?

— Буду, конечно, — ответила Эмма грустно.

В день, когда намечались свидания с двумя женщинами, ему следовало быть особенно чутким к собственной внешности. Брился Велес чуть дольше обычного: электробритве в конце слегка помогло безопасное лезвие. Смыв мятную пену, ощутил прилив упругой бодрости, свежее утреннее чувство.

Его можно было усилить с помощью кофе. Из одеколонов опять-таки выбрал Lanvin, но, не удовлетворившись ожогом щек и шеи, прихватил с собой в карман малый флакон. Перед второй встречей аромат можно было бы освежить.

Первой женщиной была моложавая судьиха межмуниципального суда — обесцвеченная, чуть косоглазенькая, хмурая. С ней нужно было по-быстрому. Корней желал отложить рассмотрение. С двух у этой же судьи в этом же зале шло еще одно, куда более тягостное дельце — поэтому кочевряжиться она вроде бы не должна была.

Ходатайство Корнея рассматривала минуты три — сдвигала невидимые брови, терла лоб. Удовлетворив, на секунду придала лицу столь кислое выражение, что можно было вообразить, что у нее шок или личная драма. Скорее всего, это была реакция на какое-то состояние желудка.

Десятью минутами позже удовлетворенный Корней занял место за рулем «ниссана» и попытался представить свои дальнейшие перемещения. В отличие от первой, вторая женщина его вовсе не ждала. Встреч не назначала. С вычислением ее адреса и бойкого переменчивого графика пришлось помучиться. Один раз он уже ждал напрасно.

Он не торопился — в запасе было еще как минимум полтора часа. По пути в Измайлово останавливался у киоска — купить новую карту Москвы, а потом у придорожного стоячего кафе. Яблочный сок был чересчур сладким, а кофе только растворимым. Делая неспешные глотки, Корней исподтишка рассматривал группку из трех старшеклассниц за столиком у окна. В этом интересе не было ничего телесного — он не ощущал ни малейшего сексуального любопытства к длинновязым девицам у столика. Точнее, их телесность он не воспринимал. Сразу вспоминал о Майе, ощущая глухую, почти болезненную заботу.

Девчушки по соседству тоже казались грустными и, похоже, обсуждали, обмениваясь короткими фразами, некую общую беду. Слова их, однако, долетали редко, не выстраивались в разговор, пока, наконец, одна из девиц, отставив пустую чашку и потянувшись, не произнесла довольно громко:

— Блин, как же хочется нахрюкаться!

…Корней медленно проехал мимо своего дома, выбрался на Челябинскую и свернул в малознакомый двор. Дальше он рулил совсем медленно, хищно оглядывая подъезды. У пятого затормозил и въехал на бордюр, остановился у металлической оградки палисадника.

Он знал, что где-то около шести на это место у подъезда может претендовать какой-то постоянный его пользователь — наверное, житель дома. После шести тут парковались на всех свободных клочках асфальта и почвы. Но он планировал освободить место гораздо раньше.

Остался в машине, опустив стекло, наблюдал неспешную муравьиную жизнь двора. Неподалеку, у палисадника остановились для обмена новостями две тетки, одетые в яркие молодежные куртки. Одной оттягивала руку перегруженная сумка. Корнею не хотелось, чтобы они оказались именно из этого подъезда. Это было бы некстати. Тетки поглядывали в сторону его машины, но как-то без особого интереса. Договорив, разошлись: та, что шла в направлении к нему, прошествовала, колыхаясь, мимо.

Из палисадника, проскользнув между прутьями оградки, вышел на асфальт серый пушистый кот. Он рассеянно понюхал ступени, внимательно изучил беловатый подтек у самой двери, потом сел и стал вылизывать пузо. «Кс-с», — машинально сказал Корней. Кот прервал лизание и сумрачно посмотрел. Корней подмигнул ему, перевел взгляд на асфальтовую полосу, бегущую вдоль дома, и аккуратным кошачьим движеньем приоткрыл дверцу. Та, которую он ждал, приближалась. Школьный рюкзак — миниатюрный, ярко-зеленый, девушка уже скинула с плеча и тащила в руке. Он едва не волочился по асфальту. Она была одна. Что казалось совсем уж немыслимой удачей. Тремя днями раньше Корней не решился сунуться, потому что ее окружала компания из двух подружек.

Он встал у нее на пути. Школьница остановилась, вперила в него угрюмый взгляд. Кот-чистоплюй минутой раньше смотрел примерно так же.

— Привет, Вика, — сказал Корней, — у меня к тебе разговор.

— Здрасте, — ответствовала она еле слышно.

— Очень серьезный разговор, — уточнил Корней. — Может, в машине посидим?

Он уже раздумывал перед поездкой о том, что от класса его автомобиля может зависеть отношение к нему, к его просьбам и вопросам. В глазах старшеклассницы взрослый мужик, разъезжающий на старой разбитой «девятке», скорее всего, ни интереса, ни доверия не заслуживает. Его «ниссан-альмера» темно синего цвета был довольно приличным, хотя и явно неновым изделием, но кто знает, может, в глазах этой хулиганки скромная «девятка» и старый, то есть устаревшей модели «ниссан» — два сапога пара? В любом случае брать напрокат БМВ ради короткого (хоть и важного) разговора с Викой Корней нипочем не стал бы.

— Нет, — отрезала Вика, — здесь поговорим… Вон на лавочке, если хотите.

— Мне хотелось бы знать одну вещь, — заявил Корней, едва они присели, — только одну. Что она купила у тебя за семьсот долларов или на что она их потратила? Ты это знаешь и, очевидно, можешь понять, что меня волнует.

— Я не знаю, — отрезала Вика, едва он закончил, и поглядела в сторону.

— Ты — знаешь, — сказал Корней веско, со спокойной неумолимостью, он знал, что именно так и следовало говорить, — и ты к тому же в состоянии понять, что я вовсе не желаю подключать к этому делу милицию, выискивать в квартире у тебя и у твоих дружков наркоту… Мне важнее понять, что за проблемы у моей дочери.

Он сделал внушительную паузу. Потом извлек кожаное темно-бордовое портмоне.

— У меня не будет к тебе никаких претензий, ни малейших, если ты мне просто скажешь, на что она потратила эти деньги… Мне это важно, сама понимаешь, чтобы вовремя остановить процесс… Если я получу от тебя нужную информацию, то независимо от ее содержания ты тут же получишь от меня сто долларов… Вот они, ты видишь. Ну?

Вика посмотрела искоса. На малом расстоянии ее пшеничные пряди легко обнаруживали по всей длине пробора свои темно-русые корни. Рукава голубой куртки с капюшоном были, пожалуй, коротковаты: выглядывающие из них кисти рук — нежны и округлы. Корнею показалось бы более естественным, если б они были обветренны и грязноваты.

— Далась вам эта наркота, — сказала она, наконец. — С чего вы взяли-то?

— Мне важно точно знать, — произнес Корней с напором, поворачивая в пальцах стодолларовую бумажку, — я не собираюсь тебя ни в чем винить. Мне просто точно знать, чтобы спасти дочь. Ты понимаешь…

Вика запустила пальцы в золотистую шевелюру, с силой провела всей пятерней ото лба к затылку. Покусала нижнюю губу.

— Я вам могу сказать кое-что, — произнесла она в нос, — это будет, ну… ответ на ваш вопрос… Ну, то, что вас так волнует… Но если у вас тут же появится новый вопрос, я точно на него отвечать не стану. Всего я вам говорить не буду.

— Ты мне хочешь сказать правду, но не всю правду? — усмехнулся Корней.

— Ну, наверное, так, — повернула к нему лицо Вика, — да, пожалуй…

— Согласен, — быстро кивнул Корней.

— Тогда деньги дайте.

Корней чуть помедлил, потом протянул ей купюру. Вика мельком взглянула на Б. Франклина, сложила бумажку пополам и отправила ее в глубинное тайное отделение рюкзака. Потом потянула носом и произнесла, глядя мимо Корнея:

— Наркота тут вообще ни при чем. Можете не париться. Она заплатила эти деньги мне, чтобы я не рассказывала никому то, что я про нее случайно узнала. Вот… Наркотиками или еще чем таким тут даже не пахнет. Это я повторяю… А то, что я узнала, я обещала не рассказывать никому. Ну, и вам, значит. И я свое слово держу.

Корней сжал челюсти.

— А ты думаешь, я этого не знаю?

— Может, и знаете. — Вика почти весело и даже как-то облегченно ухмыльнулась. — Даже скорей всего. Но от меня вы все равно этого не услышите.

Корней секунду подумал.

— Это хорошо, что ты держишь слово. А вот как это с другой стороны… Вы вроде подруги были. Хорошо ли это — подругу шантажировать? А если б у тебя кто-нибудь так же вымогал деньги?

— Я ее не шантажировала. — Вика сжала рот, бросила короткий раздраженный взгляд. — Я даже не заикнулась об этом, она мне сама предложила… А я, может, и так бы никому… Ну ладно, все.

Она встала с лавочки, подхватила рюкзак и двинулась к ступенькам подъезда. Корней лихорадочно обдумывал финальную фразу. Он чувствовал, что она должна быть.

— Я вижу, на твое слово можно положиться, — улыбнулся он, когда школьница уже открывала дверь.

Вика напоследок стрельнула в его сторону холодными глазами.

Выруливая из глубины двора на Челябинскую, он еще колебался, заезжать ли домой. Третья встреча была намечена на семь вечера. Можно было еще успеть в офис, пообедать там и даже кое над чем поработать. Два недописанных, не доведенных до конца текста ждали его, подремывали каждый в своем файле, в глубине новенького компьютера.

Корней плюнул на них и завернул к дому. В нем бродило и переливалось, не находя выхода, тягостное, тревожное чувство, то есть сейчас оно, пожалуй, более всего казалось болезненной досадой: ему было недоступно какое-то куцее, зловредное знание, которое оказалось доступно хитрой подловатой двоечнице. Знание таило в себе опасность, но он был совершенно бессилен. Поговорить начистоту с Ингой? Он не мог даже представить себе этот возможный разоблачительный разговор. На что он будет ссылаться? И что будет, если она начнет сухо и спокойно все отрицать? Он с такими случаями сталкивался. Лет пятнадцать назад, когда работал следователем прокуратуры.

Дома никого не было. Он угодил в тот промежуток времени, который для себя иногда именовал «пересменок». Инга еще не вернулась из больницы. Майя, уже вернувшись из школы, наскоро поела и, судя по всему, умотала к подружке. Желая сразу же внести ясность, Корней, погрузившись в кресло, сделал два коротких звонка со своего мобильного. Майя действительно оказалась у Анжелы. Она поговорила с ним с непривычной приветливостью, испросила разрешение побыть в гостях до пяти. Раньше ничего подобного не испрашивала.

Он вышел на балкон, некоторое время наблюдал за колыханием зеленой, уже желтеющей участками массы лесопарка. Потом быстро вернулся в холл, прихватив по пути табурет.

Тщательно упакованный в газету рулон, извлеченный с антресолей, оказался на ощупь шершавым от пыли. Корней, морщась, обтер его влажной тряпкой, отбросил ее и стал аккуратно подрезать ножом полоски скотча. Под тремя слоями газетной бумаги оказался свернутый рулон ватмана. Корней, волнуясь, развернул на столе лист. Удерживая противоположные углы, прижал их тяжелой пепельницей и пустой вазой. И замер.

Перед ним был исполненный акварелью портрет обнаженной женщины. Женщина лежала на боку, спиной к зрителю, и, опираясь на локоть, рассматривала себя в большое круглое зеркало, которое удерживал перед ней пузатый херувимчик с золочеными крылышками. Пораженный некоей неясной ассоциацией, ощущением того, что видит что-то хорошо знакомое, Корней сообразил, что перед ним, пожалуй, воспроизведение какого-то классического полотна. Когда понял, стал вспоминать, какого именно. Первое подозрение пало, само собой, на Рубенса. Полновесность женского тела на картине рождала эту привычную ассоциацию. Впрочем, Велес тут же и усомнился: рубенсовские тетки были все же пышнее и в чем-то даже грубее. Но, в конце концов, вопрос об оригинале был не слишком важен.

Он еще несколько секунд жадно вглядывался. После первого удивления стал способен воспринимать детали. Воспроизведенный образ носил, похоже, пародийный характер. На женщине были ажурные чулки, которые, без всякого сомнения, не были доступны модницам XVI или XVII (или какого там еще) столетий. Мастер — современник Велеса, очень даже знал, что пишет. Чулки придавали образу большую пикантность, притягивали внимание к женским ногам и неуловимо подчеркивали рельефность ягодиц.

Корней вдруг осознал: ощущения чего-то знакомого было связано не только с подразумеваемым старинным оригиналом. Он внимательней изучил перелив талии в бедра, вгляделся в прическу женщины — плотный темный узел, из которого выбивалась озорная прядь, форма плеч, и понял, что моделью служила его жена. Собственно, а зачем иначе ей хранить этот ватман? Акварель, наверное, была не лучшим средством для передачи сходства, нюансов, но все же неизвестный художник дело свое знал.

Корней еще осмысливал этот факт, скользил взглядом по картине, когда заметил, наконец, самую странную деталь. Она была столь неожиданна, что Велес будто ощутил болезненный тычок в подвздошную область. Он, положим, с трудом мог представить себе, что некое статичное зрелище может заставить зрителя цепенеть. В данном случае он осознал, что именно цепенеет.

В зеркальце, которое предлагал женщине розовопухлый ангелок, отражалось не человеческое лицо. В мутноватом овале проступал странный полузвериный лик, будто извлеченный из недр дурного сна. Изображение наполнялось каким-то новым смыслом — уже не только и не столько эротическим. Велес отвел глаза, нервно обежал взглядом комнату и вернулся к картине. С минуту воспаленно вглядывался в физиономию нелюди, проглядывающую из голубого ободка.

Возникало впечатление, будто фигура женщины и отражение в зеркале исполнены в разных стилях или даже разными людьми. Фигура была лишь хорошим акварельным рисунком — добротной ремесленной работой. Отражение будто жило собственной жизнью.

Корней провел ладонью по лицу, поправил пепельницу, удерживающую угол ватмана, и обратил внимание на нижний край листа. Там, где обычно художники оставляют автограф, темнела полустертая размашистая запись. Он, хмурясь, склонился над листом и несколько секунд оставался в таком положении, удивленно моргая. Это был лишь ряд цифр, выписанных когда-то крупно, тушью и не без изыска. Краска теперь поблекла, но все же можно было прочитать: «15 2 от 3». Корней еще несколько секунд размышлял о том, что между числами 15 и 2 имеется расстояние и, значит, имеются в виду именно эти числа, а не, скажем, число 152. Странным также казалось сочетание «2 от 3». Если речь шла о вычитании, то логичнее, наверное, было бы записать «3–2». Логичнее? Но какой логикой руководствовался неизвестный автор? Он переписал россыпь цифр в блокнот и вздрогнул от телефонного звонка. Решил не подходить. Аппарат в соседней комнате изошел трелями. Минуты через две утих.

Корней взглянул еще раз на фигуру женщины, на ее растрепанный затылок, на отражение ее лица в зеркале с золотым ободом — и отвел глаза.

Потом взглянул на часы, склонился и убрал пепельницу и вазу, державшие углы картины. Ватман с коротким шелестом свернулся в два тихо соприкоснувшихся рулона. Корней вернул его к состоянию толстой тугой трубы, неловко упаковал в изорванные газеты, завернул лохматые края внутрь рулона. Скотч пришлось клеить новый.

Он не стал дожидаться Ингу, которая должна была прибыть совсем скоро. Решил, что пообедает на работе или в кафе. Он нуждался в паузе.

В машине извлек блокнот и всмотрелся в выписанные числа. И вспомнил.

Если встреча с бывшей женой или возлюбленной убеждает мужчину в собственной дальновидности, то она в любом случае небесполезна. Неплох и тот вариант, когда такая встреча рождает мягкое ностальгическое чувство, ни в коем случае не являющееся настоящей ностальгией. С таким легким сентябрьским настроением недурно решать вопросы и расставлять точки.

От метро «Смоленская», от устья Старого Арбата он выслал упреждающий телефонный сигнал. Ее рабочий не отозвался — она, наверное, вышла. Предупреждение зависло, но Корней решил, что у него есть еще минут сорок. Время они оговаривали лишь примерно. Он неспешно двинулся вдоль улицы, подыскивая место. Ресторан, типа «Верещагина» или «Сан-Марко», был бы чересчур. Но и в «Макдоналдс» — в гомон и суету пригласить ее было не вполне пристойно. Формату встречи соответствовало бы, наверное, небольшое кафе.

Велес выбрал бистро «Европейское», обнаруженное почти на середине пути от «Смоленки» до Арбатской площади. Часть столиков в бистро вынесли на улицу, что было кстати. Вечер золотился осенней улыбкой и был еще светел.

Он листнул книжицу меню, скользнул взглядом по выставленным в витрине салатам и вышел на улицу. На ее противоположной стороне к металлической ограде был привязан серый пудель, которого не взяли в магазин. Пудель тоскливо орал по-кошачьи. Корней поморщился и извлек телефон. На сей раз быстро дозвонился.

— Давай у театра Вахтангова встретимся, — предложила она, — оттуда пойдем вместе, а то я запутаюсь. Не помню этого бистро.

— О'кей, — отозвался Велес.

— Кто это там у тебя так вопит?

— Вероятно, это моя душа, — пошутил Корней и тут же устыдился нелепости фразы.

— Она у тебя гуляет независимо от тела? Я всегда это подозревала, — в тон ему заметила Лидия.

Она работала в двух шагах, на улице Композиторской, в старом здании с длинным рядом римских цифр над центральным подъездом. Время и место подгадывались под ее трудовой график.

Выжидая, он ритмично вышагивал вдоль ребристого фасада театра, возвращался периодически к фонтану с золотым изваянием и к воспоминанию о гадком лике в овальном зеркальце на картине. В воспоминании лик казался еще гаже. Со времен выхода знаменитого романа Уайльда от жутковатых странностей на портретах приходилось ждать всяких пакостей.

Злобная фантазия художника могла быть порождением иронии или раздражения. Но могла выражать и некий образ, заранее согласованный с моделью. Почему нет, если уж она согласилась позировать, лишь обратившись спиной?.. Довольно красивой, плотной спиной.

В то же время Корней готов был уже усмотреть поспешность своих выводов о сходстве изображенного на картине тела и тела Инги. В конце концов, явным ему показалось лишь сходство причесок. Поразмыслив, почувствовал, что его осенило: ведь жутковатая физиономия, отраженная в зеркальце, могла быть элементом классического оригинала, в существовании которого он был почти уверен. В этом необходимо было убедиться. Тут же. Самым удобным было бы, наверное, изучить энциклопедии или альбомы по истории живописи. Или лучше — альбомы с репродукциями конкретных мастеров.

Корней лихорадочно оглянулся и бросил взгляд на часы. Взял себя в руки. У угла театра появилась знакомая фигура. Он узнал Лидию. Бывшая жена была очень серьезна, глядела себе под ноги — хранила образ. Они не виделись около года.

Корней заключил, что жена поправилась и что брючный костюм ей не идет — уменьшает ее и без того небольшой рост, кургузит. Но в общем она выглядела весьма свежо и ярко — нужно было признать.

Лидия подошла, скептически улыбаясь свеженакрашенным сочным ртом, нервным движением поправила волосы. Она, как и раньше, носила короткую стрижку — загибающиеся кончики чистых темно-русых волос едва прикрывали уши. Корней вспомнил, как чутко вздрагивала эта пышная густая гривка, когда она вскидывала голову, отчаянно с чем-то не соглашаясь, или когда ее душил смех.

Они заняли крайний столик на улице, под матрасно-полосатым навесом. Корней заказал по фруктовому салату и по бокалу белого вина.

— Мне красного, — поправила Лидия, — и если можно… пачку сигарет с ментолом.

Корней плечами и руками совершил движение, выражавшее безоговорочное согласие. С минуту они сидели молча. Потом Корней извлек из кармана плаща, наброшенного на спинку стула, пухлый томик в ярко-розовой обложке.

— Вот, — сказал он, протягивая книжку, — ознакомься. Я с этого хотел начать.

— Я не читаю детективов, — молвила Лидия.

— Ну, пролистай хотя бы.

Она извлекла вложенный между страниц длинный хрусткий конверт, переложила его в сумку и негромко поблагодарила.

— Ты начала курить? — полюбопытствовал Корней.

— Абсолютно нет, — ответила она, вскрывая пачку сигарет, — но я же умела и раньше. Просто маленькое удовольствие… Раз в месяц…

— Андрюшке через месяц два года, — припомнил Корней, — я обязательно позвоню. Будете пышно отмечать?

— Будем. Позвони, — ровно ответила Лидия. — Только лучше утром. А то в три мы уедем… И вообще, вечером лучше не звони. Тем более на мобильный… Как в прошлый раз.

— А что, Артур как-то болезненно реагирует?

Лидия сделала неопределенный жест.

— Не то чтобы болезненно… Но ему это не очень нравится… У тебя есть зажигалка?

— Я сейчас попрошу у официанта.

Около трех лет назад Лидия нашла солидного седоватого покровителя, а еще примерно через год родила от него. Корней получил эту информацию из третьих рук, но, выждав пару месяцев, дозвонился ей и поздравил. Их отношения тогда несколько потеплели. Позже Лидия уже сама звонила ему. Ей приходилось несладко: сын часто болел, покровитель приезжал не чаще двух раз в неделю.

Пока она курила, говорили неспешно о ее работе: Лидия трудилась корректором в некоем глянцевом издании, имевшем штаб-квартиру на Тверской. Зарабатывала не слишком, но все же не так уж мало, и к тому же Артур добросовестно и регулярно помогал. Он был солидным мужчиной во всех смыслах. Прежде всего в смысле надежности. Скорее всего, он любил Лидию. Но тема его возможного развода со старой женой, с которой прожили тридцать лет или что-то около этого, в последнее время как-то тихо увяла, Лидия больше не упо минала о смене статуса, а Корней не спрашивал. И теперь он коснулся заповедной области лишь ненароком и по конкретному поводу. У него вдруг всплыло в памяти:

— Слушай, а ведь у Артура в январе юбилей?

— Неужто помнишь? — подивилась Лидия и сухо подтвердила: — Ну да. Будет большой бенц. Сто родичей приедут.

По тому, как это было сказано, Корней догадался, что ее участие в «бенце» маловероятно. На пятидесятилетии рядом с главой семьи свое законное место займет женщина, с которой именинник был связан большим куском биографии. И двумя взрослыми детьми.

Корней вспомнил, что хотел задать еще один вопрос, но воздержался. Вопрос требовал предисловия и подходящего поворота беседы.

Он скромно предположил:

— Что ж, Артур отметит свои пятьдесят лет дважды. По-моему, не так уж и плохо.

Лидия молчала, глядела в сторону и как-то вдаль — вдоль Арбата. Потом, затянувшись последний раз, придавила сигарету в стеклянной пепельнице. Сказала после паузы, все так же, не глядя на Корнея:

— По-моему тоже… Знаешь, я за эти месяцы кое-что переоценила. Даже нет — за эти два года… Меня сейчас очень устраивает мой образ жизни. Меня устраивает, что с Андрюшкой сидит хорошая няня… Нет, правда, вот эта последняя у нас уже больше года. И мне даже представить странно… и как-то неприятно, что утром и вечером в доме будет мужчина, которому нужно чего-то там готовить… Обстирывать его. Я привыкла жить одна… Нет, ну, с Андрюшкой и Тамарой. А то, что он приезжает в пятницу и потом мы куда-нибудь едем в субботу, меня вполне устраивает.

— Он теперь раз в неделю приезжает? — уточнил Корней.

Лидия извлекла из пачки еще одну сигарету.

— Ну да.

Корней щелкнул зажигалкой. Лидия откинула голову, выпуская дым. Слитная компактная масса русых волос дрогнула.

Он взвесил в руке бокал, сделал короткое движение в сторону Лидии и дождался легкого касания ее бокала.

— Слушай, хотел тебя давно спросить… Да, хотел спросить… Помнишь, был у нас разговор четырехлетней давности. Ну, не важно. Ты тогда как-то выкрикнула: «Ты еще не знаешь, с кем связываешь жизнь!» Или как-то еще… Что ты имела в виду, не помнишь?

Лидия на мгновение вскинула брови. Вопрос, бесспорно, пробудил в ней любопытство, но она, похоже, сдержалась. И вроде бы добросовестно попыталась ответить:

— Ну, знаешь… Я уже не помню точно. Но ведь ясно, что, если у женщины третий муж за десять лет, это о чем-то говорит…

— Подожди! Какой третий? Разве это у нее не второй брак?

— Просто поразительно! — Лидия торжествующе выпрямилась и отставила бокал. — Ты живешь с женщиной почти пять лет и не знаешь толком, сколько раз до тебя она была замужем?

— А ты-то откуда знаешь?

— Ну, уж узнала. Тогда мне это казалось важным. — Лидия пожала плечами. — Помню, ездила к ней в больницу, говорила с кем-то… Ну, с кем-то из врачей, из сестер. Расспрашивала. Потом я хорошо знала Римму, помнишь, которая тебе УЗИ делала? Но это не она рассказала… А может, и она… Слушай, не помню.

— Не помнишь?

— Ну, какая разница. Вот и прикинь. Если были два мужа и оба сбежали. Значит, было от чего? Вообще, это говорит о чем-то?

— Подожди, подожди, а разве от Арсена… ну, который до меня, она не сама ушла?

— Это ее такая версия, да? Ха. Блажен, кто верует. Это он от нее ушел, Корней. Поверь мне. Причем, кажется, еще до того, как вы с ней познакомились.

Корней решил, что дальше развивать тему не стоит. Похоже, главное он от Лидии услышал. Подробности вряд ли будут достоверны. Судя по явному энтузиазму бывшей жены.

Все же он не удержался:

— А с первым мужем как они расстались? Не знаешь?

— Ну, деталей не знаю. Извини уж. Но дочка-то — от него… У тебя как, кстати, с ней?

— Контакт есть. — Корней чуть принужденно улыбнулся. Он был ошеломлен, но не хотел, чтобы это поняла Лидия. Он ощутил на себе ее пристальный, избыточно пристальный взгляд и счел нужным добавить: — Общий язык находим… Такие, знаешь, интересные вещи иногда от нее узнаю. Из жизни нынешней юной поросли… М-да.

— Это хорошо, — ровным голосом сказала Лидия. — Скажи, а ты с тех пор не обследовался? Ну, что молчишь? Нет?.. Понятно… Кстати, а вы с Ингой не венчались?

— Нет. Зачем это? — удивился Корней.

— Ну так. Сейчас многие венчаются. Особенно если брак не первый и раньше не венчались… Как бы начинают новый этап жизни. И хотят закрепить обязательства друг перед другом… И перед Богом.

— Я к этому отношусь скептически, — улыбнулся Корней. — Чаще всего это делают, следуя моде. И никаких особых обязательств не чувствуют. Да ты ж сама знаешь. И вообще…

Он произвел кистью правой руки короткое рубящее движение.

— К церкви нашей у меня отношение не самое лучшее… Мало там умных священников, вот что. Мало, вывелись… Да и к тому же, если хочешь знать, я сам-то некрещеный.

— Ты же мне рассказывал, у тебя в Чернигове бабушка была верующая. Неужели не покрестила?

— Ну, не смогла. У отца тогда проблемы были бы. Забыла, какое время было?

— А я вот, если хочешь знать, сейчас даже больше верю, чем раньше, — Лидия улыбнулась, — вот правда.

Корней мягко покивал. Потом вздохнул и взглянул на часы. Лидия еще решилась аккуратно уточнить:

— Вы вроде собирались куда-то в Египет в сентябре?

— В октябре, — поправил Корней, — на Кипр. Я еще не покупал путевок. Куплю через неделю.

Встреча с бывшей женой оказалась скорее приятна, но она не убедила его в собственной дальновидности. Более того, возникло ощущение, что четыре с лишним года назад, расставаясь с ней, он находился в каком-то тягостном тумане. Не было вполне ясно, рассеялся ли он теперь. Было, впрочем, ясно, что Корней хотел бы от него избавиться.

День спустя он выбрался в книжный, на Лубянку, в «Библиоглобус», но, оказавшись в отделе «Искусство», растерялся. На стеллаже красовалось по меньшей мере полтора десятка альбомов. Эпоху он наметил заранее и потому начал с Ван Дейка. Отлистав толстенный альбом, перешел к Франсуа Буше. Тут ему показалось, что он близок к цели, Буше был куда эротичнее голландца, каждая новая страница несла обещание, но вожделенная женская спина не показывалась. Он листал все более раздраженно и торопливо.

Листание привлекло внимание продавщицы, подплывшей исподтишка.

— Вы что-то ищете? Может быть, подсказать?

В первую минуту он и впрямь, поддавшись импульсу, хотел сформулировать пожелание, но вовремя вспомнил: объект поиска был неудобоназываем. «Обнаженная женщина с зеркалом, лежащая спиной к зрителю», — такой ориентир был бы, наверное, приемлем для искушенного искусствоведа, коих в поле зрения Велеса в настоящий момент не находилось. Обозначать такую цель продавщице было бы странно.

Можно было бы еще посмотреть испанцев, но продавщица вспугнула Корнея, и он отправился на Большую Полянку в «Молодую гвардию». Там бесплодно пролистал альбом Тициана и выдохся. Вернулось, между прочим, знакомое ощущение: собственное поведение показалось нелепым до безумия. Образ с антресолей потускнел. Смысл исследований прежней жизни Инги вдруг показался весьма туманным.

На следующее утро, в солнечную пятницу, Велес выловил Эмму на работе, во владениях компьютерных затейников — Вадика Байкера и молодого сотрудника Тимофея. В комнатушке без окон таинственно мерцали экраны, витала пыль, а мастер и подмастерье хранили на физиономиях усталое достоинство. У Эммы, однако, к компьютерщикам были претензии:

— Вадим! Вы почему нам отключили Интернет? Моим девчонкам здоровенный обзор готовить, времени — до конца дня. Они прямо стонут!

— Стонут? Это отрадно, — заметил Байкер меланхолически, не отрываясь от экрана.

Молодой Тимофей стрельнул быстрой улыбочкой.

Корней увел Эмму в угол, к окну. По соседству помигивал, сообщая о неполадках, ксероксный аппарат — серая глыба. Корней проникновенно сказал:

— Слушай, Эм, у меня есть к тебе небольшое дельце.

Эмма Липина придала лицу ласково-озабоченное выражение. По ее выпуклым губам скользнула усмешка.

— Помнишь, полгода назад наш отдел помогал клиенту из Питера вывезти во Францию свою коллекцию картин? Ну, или часть коллекции… У клиента там вроде дом был…

— Тебе нужны его координаты? — строго спросила Эмма.

— Его как раз не нужны. Бог с ним. Вы там привлекали одного эксперта, он как-то к нам заходил. Невзрачный такой старичок… Специалист по европейской живописи…

— Какое-то спецзадание для шефа? — свела брови Эмма. — Пойдем, у меня в компьютере.

Дома он оказался не поздно. В квартире пахло очень по-домашнему: рассольником. Инга вышла из кухни, вытирая фартуком маленькие смуглые ладони, сказала: «Привет!» — и подставилась для поцелуя. Майя продублировала приветствие матери из своей комнаты, но не показалась — сидела за уроками. Минутой позже осведомилась, купил ли ей Корней последний номер «Космополитена».

— Я разве обещал? — изумился Велес и тут же вспомнил, что обещал — днем по телефону.

— Ща загрызу, — сурово посулила Майя из-за двери.

— Я готов, — обреченно хмыкнул Корней, за глядывая к ней в комнату. — Дай отсрочку до завтра?

Около девяти позвонила теща. Ближе всех к телефону оказался Корней и, прежде чем вызвать из кухни Ингу, отвел пару минут на светское общение — маленькая вечерняя щедрость. Обсудили насущную тему липосакций и подтяжек: накануне Ираида Авенировна наблюдала на экране одну тускнеющую звезду телесериалов, побаловавшую себя то ли одной из названных операций, то ли обеими.

— Вы бы там смотрелись гораздо эффектней, чем она, — мягко убеждал Корней, — вам самой хоть сейчас в сериал!

Теща смеялась с оттенком благодарности. Корней легко представлял себе в этот момент ее округлое лицо, крупную грудь, вздрагивающую при смехе, и в очередной раз подумал, что столь малая разница в возрасте придает их отношениям, как ни крути, оттенок пикантности.

Вечер стелился бархатисто и нежно, как тонкое байковое покрывало. В полдвенадцатого, когда Корней собрался уже выключать телевизор и готовиться к ночной стадии жизни (Инга поглядывала плотоядно), пришел звонок на его мобильный. Увидев на экранчике уведомление «Блокировка номера», вышел в холл и сказал глухое «Алло» входной двери. После короткой паузы и треска в трубке возник незнакомый резковатый девичий голос:

— Здравствуйте. Вы — отец Майи?.. Я могла бы вам кое-что рассказать. Ну то, что вас интересует… Но не сейчас. При встрече.

— Минуту, — сказал Велес, нащупывая в кармане плаща блокнот.

— Вы заплатите? — поинтересовался голос с неприятной интонацией, характерной для торопливых, недорогих и грязноватых профессионалок.

— Да, — согласился Корней глухо.

— Записывайте. Платформа Дегунино, это от Савеловского, сто метров вправо, там проход, у забора с колючкой. В девять вечера. Все.

Корней не успел вставить и слова — уточнить, спросить, перенести. Когда незнакомка прервала связь, он скрипнул зубами.

Днем на работе он еще никак не мог решить, нужно ли ему непременно ехать к девяти в Дегунино — встречаться с незнакомой девицей с противным голосом.

Около половины седьмого остановил машину у Пресненского сквера, круто спускающегося к близкой набережной, и задумался. Решил все же ехать, он должен был как-то скоротать еще час. Можно было бы заглянуть в кафе в старом темно-зеленом особняке напротив.

Он собрался уже вылезти из машины, когда ожил его мобильный телефон.

— Корней Евгеньевич? — мягко осведомился детектив Антон. — Могли бы мы сегодня, ближе к девяти, встретиться?

— Давай на завтра, — предложил Корней, — мне тут сегодня на девять одну встречу уже назначили…

Минуту назад ему казалось, что он еще не принял решения. Теперь же, поясняя детективу планы на вечер, вроде бы обрел решимость.

— Дегунино? У платформы? — переспросил детектив. — Это там проход к Алтуфьевскому шоссе?

— Не знаю, — признался Корней, — на месте там сориентируюсь… Думаю, это какая-то одноклассница, которая знает и Майю, и Вику Кочнову. Помните, я рассказывал? Вот эта Вика ей, наверное, и дала мой телефон.

— Да узнать номер — не проблема. При желании… — констатировал детектив раздумчиво. — Ну ладно. Тогда завтра я вам позвоню, хорошо?

Без четверти девять Корней вырулил на Дубнинскую улицу и едва не прозевал поворот направо, в Дегунинский проезд — унылый, дурно освещенный отросток. Он привел к небольшой площади перед железнодорожной платформой. Корней оставил машину у торгового центра, который, похоже, вяло функционировал, переливаясь огнями, перешел пути и остановился у края противоположной платформы. Ее скупо освещала вереница фонарей. В их свете у стенда с расписанием мялись две человеческие фигуры. Корней вгляделся, усмотрел рядом с одной из фигур клетчатый баул на колесиках, потоптался и сделал несколько шагов к выступавшему из полумрака бетонному забору. На этой стороне, за железной дорогой, не было жилых кварталов. Судя по карте, тут начиналась северная глухая мусорная окраина. Царство пустырей, трубопроводов и заброшенных складов.

Серая полоса ближайшей бетонной стены уходила и вправо и влево, охватывая пространство, более всего смахивающее на промзону. Продравшись сквозь щетку чахлого кустарника и приблизившись к стене вплотную, Корней увидел в десятке шагов достаточно широкий разрыв между бетонными плитами, впускавший в себя неширокую тропинку. Вполне возможно, что она вела, петляя между неведомыми темными строениями, к далекому Алтуфьевскому шоссе. Было совершенно неясно, зачем девочке, предположительно учившейся в измайловской школе, назначать встречу столь далеко от дома и в столь несимпатичном месте. Корней сделал еще несколько шагов, вышел на тропинку, нырявшую метров через двадцать в полумрак, и решил, что дальше не пойдет. Им овладело раздражение. В этот момент в кармане у него заиграл «Турецкий марш». Мысленно выругавшись, он вытащил телефон и, не взглянув на экран, прижал к уху:

— Алло?

— Это я, — сказал напряженный Ингин голос, пробиваясь сквозь городской шум. — Ты где? Послушай меня…

— Я не могу говорить, — резко оборвал Корней, — у меня встреча… Ч-черт.

Он отправил аппарат во внутренний карман и еще несколько секунд давил в себе раздражение, оглядываясь по сторонам. Пока не вспомнил, что десятью минутами раньше отключал аппарат. Возможной интимной беседе не должны были мешать случайные звонки. Нет, он точно его выключал! Корней нервно дернул головой, сделал еще несколько шагов по едва заметной тропинке, остановился, сплюнул. Когда он уже собирался повернуть назад, его окликнули. Сипловатый девичий голос сказал:

— Ну, здрасте.

Он резко обернулся. На светло-сером фоне бетонной стены, чуть подсвеченной фонарями с платформы, обрисовалась тонкая темная фигурка. Корней еще выждал, напряженно щурясь. Фигурка отделилась от стены, приблизилась и остановилась шагах в десяти. Корней догадался, что его пристально рассматривают. В личности отчима Майи совершенно определенно хотели удостовериться. Он тоже рассмотрел: перед ним была высокая худая девица в нелепом длинном плаще с капюшоном, в брюках, края которых касались земли. Капюшон был поднят, и Майин отчим вдруг ощутил, что идет дождь: с хмурых низких небес густо оседала на землю водяная пыль. Он привычным движением провел ладонью по волосам — ото лба к затылку.

Фигура впереди шевельнулась, девица отправила замерзшие кисти в карманы плаща.

— Пойдемте со мной, — произнесла она знакомым сипловатым голосом.

Отчиму Майи предложение не понравилось.

— Мы могли бы поговорить и здесь, — он качнул головой за плечо, — например, у меня в машине… Там тепло и уютно.

Ему показалось, что девица ухмыльнулась. Скорее, показалось. Во всяком случае, она зябко повела плечами и натянула капюшон еще ниже на лицо.

— Я хочу кой-что вам показать, — сообщила она глухо.

Корней оглянулся по сторонам. За спиной тускло блестели рельсы — две унылые колеи. Слева, на платформе под фонарем, грузный женский силуэт скособочился у баула. Другой силуэт топтался у края, вглядываясь вдоль рельсовых стрел: скоро, вероятно, должна была подползти электричка в сторону области. Противоположная платформа оказалась совершенно пуста — никто на ней ничего не ждал. За платформой в дождевой мгле угадывался контур торгового павильона, бросавшего слабые отсветы на глянцевый асфальт. Корней помнил, что напротив павильона гнездилась автобусная остановка, и теперь вроде бы оттуда донесся шум двигателя.

Девица в плаще, подняв плечи, повернулась и хмуро побрела к проходу в стене.

— Э! — окликнул Корней. — Минутку! Что ты мне хочешь показать?

Он почти догнал ее, но от прохода еще раз обернулся. За исключением невнятных фигур у стенда с расписанием, вокруг по-прежнему не было ни души. Дождь, похоже, усилился. Ненастный вечер навис над платформой Дегунино и всей грязноватой окраиной.

Сырой коридор между бетонных стен тонул в полумраке, но впереди, метрах в двадцати, с кромки стены пускал вниз дымный луч люминесцентный фонарь. Световое пятно выхватывало грязный, слоистый асфальт, вязь колючей проволоки на противоположной стене. Дальше коридор круто уходил вправо.

Фигура девицы впереди на секунду остановилась. Мотнулся капюшон.

— Куда ведешь-то? — спросил Корней.

— Тут недалеко, — невнятно ответила фигура.

— Не пойду я дальше, — громко сказал Корней. — Сначала объясни.

Он остановился, немного не дойдя до светового пятна. Бросил взгляд назад и вправо, он мог еще видеть широкий просвет между стенами — вход в коридор и даже пару тусклых огней по ту сторону железной дороги. Его проводница тоже остановилась.

— Ну? — спросил Корней.

Она, полуобернувшись, быстро взглянула на него из-под капюшона. И вдруг, резко дернувшись, повернулась и засеменила прочь, словно не ожидая, что он последует за ней. Через несколько мгновений исчезла за поворотом между сырых стен. Слегка растерявшийся Корней, поколебавшись, двинулся обратно. И сразу вынужден был остановиться. Ему навстречу от платформы, закрыв просвет, неторопливо шли четыре мужские фигуры. В принципе что-то подобное он и подозревал. Однако соблазн узнать нечто необычайное оказался сильнее. И еще он слишком был уверен в корыстности юных потаскушек из Майиного окружения. Можно было догадаться, что выше личной корысти у них могут оказаться интересы банды.

Быстро оглянувшись, сделал несколько шагов назад. Четверо наступали неторопливо. Они были крупные самцы — пожалуй, не подростки. Двое по весу, по комплекции точно не уступали Корнею.

Он решил, что нужно попробовать рвануть им навстречу, прорваться к железнодорожной платформе. Он, в конце концов, недалеко оттуда успел уйти. Плохо, конечно, если в схватке они успеют его чем-нибудь пырнуть.

Ждал несколько секунд, прислонившись спиной к бетонной стене. Его раздражал фонарь. Лучше бы было темно. Когда он уже собрался, резко оттолкнувшись, броситься на прорыв — с расчетом на свой вес и пару увесистых ударов, — впереди, в проеме, за спинами четверки появились еще трое. Они шли на стрелку не с пустыми руками — были вооружены чем-то вроде коротких прутьев.

Корней еще раз лихорадочно обернулся, попятился, боком вжимаясь в стену, а потом повернулся и потрусил между стен, в глубь промзоны — прочь от преследователей. Резкий поворот на мгновение скрыл их от него. Корней побежал быстрее и тут же услышал их догоняющий топот. Он сознавал, что где-то впереди, там, где скрылась подлая зазывала в капюшоне, его, вероятно, уже ждут. Но оставалась надежда — мощным усилием одолеть бетонный забор, перелезть по ту сторону, а там уже смотреть.

Коридор между стен расширился, впереди замерцал просвет. Корней на бегу нащупал в кармане ключи от дома, сжал их в кулаке. Скользнув взглядом по кромке бетонной стены, убедился, что по ней ползет колючка. Внезапно коридор из серых стен кончился. Задыхаясь, он вылетел на неширокую площадку. На нее выходили какие-то решетчатые ворота, за которыми проступала темными силуэтами обширная стройка. Он ничего более не успел заметить — его на мгновение ослепил удар сзади. Били прутом, на бегу, удар вышел болезненным, но скользящим. Корней развернулся, наугад смазал кулаком с зажатыми ключами, не попал и отпрыгнул в сторону — стараясь оказаться спиной к решетке ворот. На площадке, как и следовало думать, его ждали. Одного из них он, кажется, видел в парке на Сущевском.

На него уже набегали — двое или трое с прутьями. Он рванулся навстречу ближайшему, инстинктивно чувствуя, что следует войти в клинч. Получил удар, от которого прикрылся локтем, налетел всей массой, обхватил и нанес утяжеленным кулаком ответный удар в область паха. Тут же получил сзади по затылку, но не отпустил первого нападавшего и, вдыхая чужой запах, тяжко переступая, попятился, вмялся спиной в решетку.

Он слышал возбужденные голоса, они наседали со всех сторон, но, кажется, хотели отцепить от него приятеля. Тот им мешал. Корней шипел и скрежетал зубами. Парень в его объятиях бился. Он оказался для Корнея легкой добычей, рядом крутились кабаны посерьезней, на мгновение чужая шершавая щека ткнулась ему в лицо, и он, не раздумывая, яростно впился в нее зубами, впился до упора — до отчаянно визгливого вскрика. Они могли наскакивать только с боков, он несколько секунд прикрывался укушенным бойцом, чувствуя сильную боль в затылке и полный рот чужой крови. Потом боец очухался и попытался выцарапать обидчику глаз. Корней отшвырнул его и сразу ринулся следом — на прорыв, размахивая кулаками. За счет массы ему и впрямь удалось вырваться из круга. Но далеко он, конечно, не ушел. Успел заметить, что грязная асфальтовая тропинка, подсвеченная редкими фонарями, петляет между темными строениями, уходя куда-то в непроглядную темень, к шоссе. По ней пробежал метров тридцать.

Кто-то вцепился сзади в плащ, кто-то мягко подкатился под ноги, и он грузно рухнул лицом на мокрый асфальт.

Пару минут они беспорядочно лупили его ногами, сильно мешая друг другу в темноте. Могли, конечно, пустить в ход и железо, но степени их ожесточения соответствовало именно битье ногами. Корней укрывал локтями лицо, прижимал колени к животу. У них вышла крохотная заминка, в круг протис кивался кто-то, страстно желавший ударить: его пропускали. Ему расчищали пространство. Корней успел встать на четвереньки и напружинить ноги. Он получил изрядный удар ногой в тяжелом ботинке в скулу, но торпедой метнулся в гущу ног, сгреб нанесшего удар и покатился с ним в грязь. К его удивлению, парень вскрикнул, хотя Корней не успел ему отомстить. Возникла секундная сумятица, и в темноте ему снова удалось встать на ноги. Удары сыпались, но часть их явно доставалась противнику, который странно дергался и протяжно мычал.

Корней рванулся наугад, удачно попав с разворота кому-то в лицо. Он бежал плохо — шатаясь и припадая на левую ногу. Все тело болело, в голове сгустился горячий туман, он тяжело, со всхлипами дышал, давясь кровью. Бандюги неторопливо трусили следом — всей стаей. Теперь они, похоже, не спешили. Битва приняла характер веселой травли, и это, кажется, добавило азарта. Корней даже расслышал сзади вскрик: «Колян, пусть малешко уйдет!..» И хриплый смех. Он, оскальзывался, кренился, но не падал. Его теперь, пожалуй, подгоняли: последний раз сильным ударом прута по спине.

Тут заборы, обступавшие тропинку с обеих сторон, кончились, впереди раскинулся глухой пустырь. Слева за ним вставала громада какого-то завода. И еще Корней успел разглядеть далекую гирлянду огней, обрамлявших, возможно, шоссе. Совсем близко мерцали два или три огонька красноватого оттенка.

Банда сзади будто подобралась и посерьезнела: им надлежало быстро и деловито закончить начатое. Корнея резко ударили сзади по ногам. Он устоял. И совершил отчаянное усилие, которое должно было стать последним, — рванулся на подгибающихся ногах вперед. Он опередил их на пару метров и вдруг увидел, как красноватые огни, мигнув, двинулись ему навстречу, оказавшись задними фарами. Автомобиль остановился в нескольких метрах от него, его снова ударили сзади по ногам, он упал на четвереньки — и в этот момент услышал выстрел. Потом еще один. Радуясь только тому, что его пока не добивают, он пополз на четвереньках к автомобилю, увидел открытую заднюю дверь, привалился к холодному влажному крылу и медленно поднялся. Позади что-то орали. Потом кто-то схватил его за плечо и резко толкнул в салон. Он влез на сиденье, приступив на больную ногу, и застонал. Как во сне, увидел рядом знакомый профиль. Потом машина резко дернулась назад, вызвав дикий ор, — будто разом загорланил целый хор павианов. Они помчались прямо, резко сворачивая то влево, то вправо.

Корней полулежал на сиденье, тяжело дышал и думал лишь об одном: подавить рвотный рефлекс. Через несколько минут отпустило, но дышать было все еще трудно и очень хотелось выплюнуть кровь. Пришлось выплюнуть на пол, низко склонившись.

Еще минут через десять Антон остановил машину возле киоска, купил пластиковую бутылку воды и вернулся в машину.

— Хотите умыться? — спросил Корнея. — Хорошо, давайте полью… А потом, может, в больницу? Нет? Домой?.. А вы уверены?

Корней кивнул. Он с трудом вышел из машины и подставил грязные ладони под прозрачную струю. Автомобиль стоял на обочине какой-то неширокой улицы, рядом переливался огнями торговый центр.

— У вас в волосах кровь, — заметил Антон. — Нет, не трогайте! Это потом надо промыть… Пить хотите?

Корней взял бутылку, сделал несколько глотков. Детектив, опираясь на распахнутую дверцу, наблюдал.

— Спасибо, — сказал Корней, возвращая ему воду. — Спасибо за все…

— Вас в Измайлово?

— Ну да…

Немного погодя Корней извинился за то, что испачкал заднее сиденье кровью.

— Пустяки, — отозвался Антон, — сменю чехлы… Эта шпана — она как-то была связана с вашей девушкой? Ну, с той, которая вам звонила?

— Да, — тихо сообщил Корней, — они мне, похоже, мстили… Я тут одному из них неделю назад съездил по морде… К вашему расследованию это прямого отношения не имеет.

— А непрямое? — уточнил детектив. Он выруливал на Садовое кольцо.

Корней промолчал.

— А я по карте посмотрел, — продолжил Антон, не дождавшись отклика, — ну, уж больно неприятное место… Идеальное для засады. Дай, думаю, подстрахую… С шоссе там был заезд вглубь. Правда, только метров на двести. Я ведь вам звонил на мобильный…

Он взглянул в зеркальце — на своего помятого пассажира.

— Я не слышал, — тихо отозвался Корней, — не до того было… А, так я ж его отключил…

— …Даже стрельнуть пару раз пришлось. Ёш твою двадцать! Причем они и не подумали разбегаться. Во зверье!

После короткой паузы, взглянув через плечо, добавил:

— Вы все же были весьма неосторожны. Вряд ли следовало туда соваться… Если уж был раньше такой инцидент…

— Сам себе удивляюсь! — отозвался Корней и закашлялся.

Антон еще раз покосился через плечо.

— Они звонили вам непосредственно перед встречей?

Корней помедлил.

— Думаете, они оставили бы номер на определителе? Ну уж… А! Мне звонила Инга. Похоже, забеспокоилась… Я не стал с ней говорить.

— А во сколько?

Корней сделал глубокий вдох и страдальчески замер.

— Возьмите телефон. Посмотрите там в принятых. Я сейчас ничего не разгляжу.

Спустя минуту, притормозив, сыщик заметил.

— Ее звонок не зафиксирован. Не остался в памяти. Это точно была она?

Корней вздохнул. Произнес слабым голосом:

— Ну, не знаю я… Ничего уже не знаю… Давайте заглянем все же в аптеку. Перекиси, что ли, взять… А то все идет. Из губы и на затылке, кажется…

— Будет сделано, — согласился Антон. — А может, все-таки в травмпункт?

— Не надо, — Корней провел ладонью по лицу, стараясь подавить подплывающую дурноту, — не надо… У меня жена медсестра.

Антон неожиданно притормозил, повернулся всем телом назад и вгляделся.

— Бог ты мой, — сказал он тихо. — Вам, по-моему, зашивать ее надо… Рассечено ведь… Вон ведь как.

Корней промолчал, потому что говорить уже не мог.

Велес хорошо знал Пресню и поэтому искал недолго. Еще издалека, с угла улицы, изучал минут пять ажурный кирпичный фасад с вязью замысловатого узора над входом, с пятью узкими шпилями, устремленными в синеву. Первые октябрьские дни шли как на подбор, один к одному — ясные, свежие, ядреные, с безоблачной чистотой небес. Он медленно прошел в ворота и поднял голову: в основаниях шпилей сквозили все той же хрустальной синевой длинные пустоты-оконца. Узор над входом свился в подобие округлой восьмилучевой снежинки, постреливающей витражами.

Когда поднимался по ступеням на высокое крыльцо, заметил справа у стены простой деревянный крест. Внутри было пусто и гулко — как и должно было быть. Он пошел между рядов, озираясь, выискивая глазами, кому адресовать вопрос. Подвернулась маленькая бабушка во всем сером, несущая из угла, где мерцали свечи, коробку с пустыми алюминиевыми кругляшами.

— Извините, — Корней чуть склонился вперед верхней частью туловища, — где тут, вот… договариваться насчет крещения?

— А это — вот туда, — бабушка указала в противоположный угол, — идите в закрестье, там спросите.

Сказано было звонко, с легким акцентом и протяжной интонацией. Корней отправился, куда было указано, нашел полуоткрытую дверь, заглянул. В обширном помещении, служащем чем-то вроде вестибюля и гардероба, грузный седой мужчина в облачении священника разговаривал с высокой худой дамой-прихожанкой. Корней дождался окончания короткого разговора, проводил взглядом заплаканное лицо женщины и осторожно приблизился.

Священник выслушал его, склонив темное мясистое лицо.

— Хорошо. Хотя знаете, немножко поздно, все группы уже сформированы… Можно записаться в ту, которая начала занятия в конце сентября.

В его неторопливом выговоре было что-то знакомо прибалтийское.

Под высоким окном оказался стол с кипой толстых тетрадей, смахивающих на амбарные книги. Крупный мужчина неторопливо уселся, извлек одну из тетрадей откуда-то из середки кипы, поднял глаза на Корнея.

— Весь курс по катехизации займет примерно год… Вы знаете это?

Корней не знал, но на всякий случай сказал:

— Это понятно. А крещение-то само… оно когда?

— После курса катехизации обычно идут еще индивидуальные занятия. Если вы будете в третьей группе, там занятия ведет сестра Эльжбета. Когда она убедится, что ваши знания достаточны и что вы духовно… подготовлены и как бы… являетесь достаточно зрелым, тогда можно будет определить время, когда вы примете крещение…

Священник говорил размеренно и слегка устало. Он смотрел на хорошо одетого и слегка смущенного господина выжидающе-благодушно, не открывая извлеченной тетради. Господин постарался не выдать удивления и крайней досады. Дело, оказывается, обстояло так, что предполагаемое таинство никак не выкраивалось до ноября, причем не то что до ближайшего, но и до следующего. Порядочки у них тут, однако. Огорчение подкреплялось легким раздражением — нормальным раздражением серьезного городского занятого человека.

— А можно сделать исключение? Ну, чтоб не год, а меньше? В силу особых обстоятельств?

— Исключения, конечно, возможны, — с готовностью сказал священник, — если лицо, намеревающееся принять крещение, страдает тяжелым заболеванием, способным оборвать жизнь непредсказуемо быстро, либо если это лицо уже поставлено в результате болезни или несчастного случая на грань жизни и смерти… тогда процесс катехизации будет ускорен или упрощен…

— Понятно, — сказал Корней, — понятно. И иных вариантов нет. Ну ладно. Тогда запишите меня… Вот в ту группу…

Священник раскрыл тетрадь и снова поднял на Корнея глаза.

— За год вы сможете изучить обряды и как-то лучше понять для себя… решить что-то окончательно.

Корней сумрачно покивал:

— М-да, года мне хватит.

— Год — это, конечно, много, — согласился священник, — но время летит быстро.

Он взял ручку, нашел в конце страницы столбик дат, поставил напротив одной из них точку.

— Паспортные данные? — вкрадчиво поинтересовался Корней.

— Нет, только имя… Занятия по субботам. Суббота у нас завтра. Вас устроит? В два? Есть еще по вторникам.

— Нет, суббота мне удобнее, — решил Корней.

На обратном пути от закрестья к выходу он оста новился у барельефа, изображающего несение Гроба Господня. Потом еще раз скользнул взглядом по сводам и стенам. Убранство показалось ему довольно скромным. По дороге домой старательно восстанавливал в памяти обрывки истории о бунте протестантов против католиков. Первые вроде возмущались избыточной, вызывающей роскошью католических храмов. И многим другим…

Особой роскоши он, надо сказать, не приметил. Скорее, строго. Или, может, это в Москве они себе особо не позволяют…

Домой вернулся к пяти. Майя в своей комнате изнывала над изготовлением какого-то английского текста. Ходила, взглядывая по-совиному и покусывая кончик шариковой ручки. Но сразу же предложила свои услуги в разогревании супа.

— Сам разогрею, — буркнул Корней. — А где мама?

Мама, оказывается, задерживалась в отделении, но звонила и обещала скоро быть. Она и вправду вскоре перезвонила — сообщить, что у заведующего административное дежурство, она ему должна немного помочь, но минут через двадцать выедет.

— Как ты? — спросила после паузы.

— Бодро, — уверил Корней.

— Голова ночью опять болела? Ну, я же видела на столе упаковку баралгина!

— Уже меньше, — успокоил Корней.

— Помнишь, я давала тебе телефон? Ну, врача-психоневролога. Ты еще месяц назад жаловался? Его зовут Акиньшин Станислав Игоревич. Ну, помнишь?

— А, — рассеянно отозвался Корней, — так он же не по этой части. Он психоневролог. Он же не по травмам башки. Тут явно что-то посттравматическое.

— Ну, я тебя умоляю: позвони ему! Я с ним обо всем договорилась! Он тебе и томограмму сделает, там у него знакомый есть, невропатолог. Ну, позвони сейчас. Я с ним сегодня договорилась.

— Ну ладно, ладно, — вздохнул Корней. — Хорошо. Ты, в общем, собираешься, да?

Пока микроволновая печь грела суп, он еще раз заглянул в ванную. Зачем-то еще раз вымыл руки, вгляделся в свое отражение. Шрам от правого угла рта к подбородку был еще свеж и розов. Он бросался в глаза и настораживал. Человеку с таким шрамом можно было бы запросто отказать в приеме на работу. Этому типу не хотелось верить. Что, интересно, думал про него сегодня тот священник-поляк? Да ладно. Его небось шрамом на морде не удивить.

Корней вспомнил настойчивый Ингин голос. Визитку того врача он, конечно, не выкинул. Был аккуратен. Немного поколебавшись, уединился в комнате, развалился в кресле и набрал номер. Почти сразу ему бархатистым голосом ответила медсестра. Сообщила, что Станислав Игоревич сегодня принимает на дому. Велес хмыкнул. Сестра попросила представиться и, услышав его фамилию, добавила в голос еще любезности:

— Ой, запишите, пожалуйста, его мобильный… И домашний. Позвоните, он вас примет.

Инга, похоже, и впрямь провела работу. Корней повертел в пальцах блокнот с последней исписанной страничкой. Домашний номер доктора Акиньшина начинался цифрой 5. Тревожить человека дома Корнею почему-то не хотелось. Решил, что позвонит на следующей неделе, например во вторник…

Инга явилась в начале седьмого и, странное дело, не стала сразу же дознаваться, был ли сделан звонок и каковы результаты. Она была измотана и голодна.

Корней все хотел сосредоточиться, поразмышлять. Планируемые посиделки на кружке при церкви, обещавшие еще аж год ежесубботних посещений, как-то выходили за контур привычных задач. Вот если б сразу… Он исполнил бы с готовностью все надлежащие церемонии. Чего уж там. И сразу мог бы поставить перед Ингой вопрос. Ему почему-то казалось, что ее реакция внесет какую-то ясность. Какую ясность? А если она откажется? И что его вообще побуждало тянуться со странной надеждой к религии и к таинствам, хотя, в сущности, в душе он вовсе не переживал прилива неофитской веры? Скептичный разум легко громоздил ухмылистые «против», благодушно посмеиваясь над унылыми «за».

Например, Корней мог с некоторой грустью признать, что за четыре с лишним года безмятежных общений с женой ему не удалось обнаружить общих интересов сколь-нибудь интеллектуального свойства. Не говоря уж о чем-то духовном. Инга, между прочим, почти ничего не читала. Даже бульварный детектив успешно погружал ее в сон.

Еще он неожиданно вспомнил, что она легко и с удовольствием может выпить грамм двести — триста коньяка или виски, не обнаруживая явных признаков опьянения. Но, перейдя заветную, непредсказуемую грань, становится слегка опасной — в том смысле, что начинает много смеяться и принимает развязный тон. Подвыпив, она легко и весело говорила непристойности, могла некстати затеять любовную игру. Вполне возможно, в захмелевшей Инге проявлялся некий недостаток воспитания, некая изначальная природная непосредственность. Но нельзя сказать, что Корнею это доставляло серьезное беспокойство. Вопреки всем очевидным разницам — в интересах, образовании, воспитании, — ему было с женой хорошо. Всемирная история браков пополнилась еще одним вариантом вопиющего господства телесного над душевным. Хотя, может быть, первое прокладывало путь второму. Вряд ли такая гармония была бы возможна, если бы не готовность Инги мягко подстраиваться и окутывать заботой. В основном она была вкрадчиво-покладиста.

Он бы еще обдумал свое положение, но Инга настойчиво льнула к нему, выказывая признаки возбуждения. Сбивала с мысли. Правда, переход к более активным действиям был противопоказан по моральным соображениям. Уж слишком часто Майя покидала свою комнату, шаркая тапочками в холле и хлопая дверцей холодильника. Дважды заглядывала к ним в комнату — то в поисках любимого нежно-розового халата, то в надежде обнаружить маникюрные ножницы.

Инга в конце концов своего не упустила. Пусть и без особых прелюдий. Обычной дополнительной наградой ей и Корнею было легкое одновременное засыпание.

Пробуждение вышло резким, пугающим. Сначала в сон Корнею проник глухой стук. Он открыл глаза. На пороге комнаты стояла Майя в пижаме. Она молчала и как-то странно тянула носом, но через мгновение он понял, что она почти беззвучно рыдает. Рядом пружинисто поднялась Инга. Одним движением накинула халат и, ухватив за плечи Майю, повлекла ее из комнаты. Громким шепотом бросила на ходу:

— Лежи, не вставай!

Корней хотел возразить. Перед тем как крепко прикрыть дверь, Инга еще раз обернулась и сказала мягко, но внушительно:

— Я сама! Тебе не нужно!

Некоторое время он ждал, бродил по комнате, присаживался на постель, снова вставал, прислушивался. Слышны был в основном плач Майи и неразборчивое шелестение Инги. Они гремели чем-то в ванной, шумела вода. Потом, похоже, переместились в Майину комнату, и снова успокаивающе бормотала Инга.

Можно было решиться вторгнуться, поинтересоваться причиной. Но его удерживал какой-то глубинный дремучий запрет. Было около шести утра.

Он побродил еще от окна к двери, лег, задремал и открыл глаза, когда рядом уже была Инга.

— Что случилось-то? — сипло спросил он.

Инга вздохнула.

— Есть некоторые проблемы с месячными, — сказала она после паузы, — и тут еще сон ей дурной приснился… Ну, бывает… У девочек-подростков бывает…

Корней повернулся на правый бок, лицом к ней.

— Ты же вроде говорила, что у нее в этом плане все нормально… В феврале вроде началось, да? Ты ей все объяснила…

— Ну да, да, — Инга покивала, глядя блестящими глазами в потолок, облизнула губы, — но бывают же сбои… Всякое бывает.

Голос ее звучал ровно. Но Корнею показалось, что в ее лице, в уголках губ, глаз, в переносье затаилась тень подавленной горести. Несколько минут он молчал. Видно было, что Инга не сможет уснуть, что она тяготится пережитым волнением. Корней решил, что назрел момент для скромной порции откровенности:

— Кстати. Давно хотел тебя спросить. А вот твой бывший… ну, Арсен, он — настоящий отец Майи? Или у тебя был кто-то до него?

После короткого раздумья Инга произнесла:

— А что значит настоящий? Настоящий, я думаю, тот, кто растит ребенка. Уразов все-таки как-никак исполнял эту функцию восемь лет…

После этой фразы она несколько секунд молчала, будто побуждая к некоей арифметической рефлексии и близкому выводу. Потом добавила:

— А того, кого… кого ты имеешь в виду, не хватило и на год… Мы жили тогда в Хороге. Очень бедно жили. Я была совсем юная. Ну, глупая…

— Где, говоришь, жили?

— Хорог — это городок такой маленький, в горах, на границе. Есть такая область в Таджикистане — Бадахшан. У отца там был большой хороший дом. С садом. Потом продали его…

— Ты же говоришь — бедно жили?

— Ну, после смерти отца очень бедно. Но дом-то оставался.

— А… Извини, а сколько тебе лет было, когда отец умер?

В лице Инги что-то неуловимо изменилось. Будто каменной тяжестью налился неподвижный взгляд. Но она ответила с ледяной невозмутимостью:

— Четыре года. Я тебе говорила.

Муж поспешил вернуться, соскользнуть на главную тему:

— Хорошо, а почему ты рассталась с тем мужчиной?

— Он просто уехал. Уехал, и все. Тогда многие уезжали.

— Когда тогда?

— В начале девяностых. Уехали почти все русские. Война началась.

— А он был русский?

— Да. В Хороге их мало было, но были.

— Он был военный? Офицер?

— Почему ты так решил? — Инга посмотрела с полуулыбкой. — Он был художник.

— Художник?!

— Да… Он уехал, когда Майе было полтора года или чуть больше. А через полгода уехали и мы. Продали дом… Хорошо, удачно продали. За доллары. Отца все там помнили… А потом такое началось…

— А где он сейчас, отец Майи?

— Понятия не имею. Я не видела его с тех пор… Мы вчетвером переехали сперва в Уфу. Там я познакомилась с Арсеном… Медучилище закончила. Потом уехали в Москву. Купили эту квартиру… Вот так.

Корней закинул руки за голову, состроил потолку сочувственную мину.

— Как много нового. Как-то раньше я об этих деталях не знал.

— Так ты не спрашивал… Ну, а с другой стороны, мне не очень-то приятно об этом вспоминать. Ну, ты знал про Арсена — и ладно.

После короткой паузы она сказала негромко:

— Я понимаю… Я знаю, что тебя гнетет. Может, я сейчас не найду слов, но… У нас будет ребенок. Я в этом совершенно уверена. Ты должен мне верить.

— А почему у вас с Арсеном не было детей?

— Почему? Я не хотела. Да и он тоже. У него и так были сын и дочь от первого брака. Сейчас уже взрослые… Но… С тобой все по-другому.

Она секунду смотрела ему в глаза, потом порывисто придвинулась вплотную, ткнулась губами и носом ему в грудь.

— А с тобой я очень хочу мальчика или девочку. Лучше девочку.

— Согласен, — сказал Корней, — согласен… Ты знаешь, я хотел сегодня отъехать днем, около двух. На Пресню, ненадолго. Давай кино на вечер передвинем.

— Встреча с клиентом?

— Нет, — Корней смущенно поворочался, ощущая левым боком горячую приятную тяжесть Инги, — знаешь, такая штука… Я тут решил покреститься. Ну, считай, движение души… На Пресне собор этот.

— Понимаю, — ровно заметила Инга.

— А у них такое условие — целый год надо ходить как бы на курсы… Изучать Евангелие, обряды, то-сё…

— Целый год? — удивилась Инга. — А я думала, там по-быстрому.

— Да, вот так. Ничего, похожу. Даже интересно.

Инга потеребила нижнюю губу, лежа на широкой груди Корнея. Подняла на него глаза.

— Ты хочешь попросить Бога о ребенке?

Сказано было как-то очень просто, суховато, буднично. Корнею не понравилось.

— Не знаю еще, — хмуро сказал он, — о чем я буду просить. И буду ли вообще.

Инга облокотилась поудобнее и сказала весьма рассудительно:

— Этот Бог, Он на маленькие такие просьбы не реагирует. Не замечает. Все идет как бы своим чередом. Он делает что-то только по своему плану…

Корней покосился. Она встретилась с ним взглядом, моргнула и прильнула к его губам быстрым поцелуем. Скользнула по щеке, коснулась пальцами свежего шрама, ползущего от губы к подбородку.

— Следы от швов еще остались… Тебе теперь трудно бриться?.. У тебя там была встреча с женщиной?

Разнеженный Корней резко дернулся.

— Да ты что! Ну сколько раз можно…

— Да, да! Помню. Твои клиенты выбирают такие таинственные места для встреч… Я верю! Дай еще поцелую… Нет, я правда верю. Просто представляю себе, что ты чувствуешь, когда смотришь на молодых…

Ошеломленный Корней не сразу обрел дар речи.

Она вдруг зажала ему рот ладонью и прислушалась. Спустя секунду и он расслышал: в соседней через холл комнате тоненько стенала Майя. Инга поджала губы, медленно потянула край одеяла, отбросила его к стене, встала. На ее круглое лицо вернулась тягостная забота. Корней наблюдал, как она медленно продевает руки в рукава халата.

Величествен, но и сумрачен открывался октябрьским утром с двадцатого этажа вид на Пресненскую набережную, темную реку и противоположный берег, где проступали из тумана кирпичные корпуса старинного завода, пара бурых, буравящих небо труб и унылые ряды серо-желтых жилых коробов. Еще дальше над их тусклым строем надменно-серебристо блестели несколько новопостроенных конических башен.

В ландшафте этом был размах, но была и безотрадность.

Мир внизу, как и само тусклое утро, вызывал у Корнея Велеса ряд ассоциаций хмурых и досадных: замучившая его в последнюю неделю бессонница, заявление Майи о намерении идти в парикмахеры, вчерашнее судебное заседание, образ предшествующего мужа второй жены с его намеками и обещанием объявиться снова.

О предшественнике, взявшем длительный летний тайм-аут, Корней подумывал в эти дни нередко, что было чревато материализацией.

Он отошел от окна и извлек из кармана пульсирующий сотовый.

— Корней Евгеньич, вас какой-то мужчина, — сообщила дама, сидящая за мини-АТС, — он еще в девять звонил… Перебросить вам на мобильный? Фамилию назвал — Уразов.

— Перебрось, — сказал Корней обреченно.

— Пропал ты чего-то совсем, — заявил предшественник, едва заслышав голос Корнея и не размениваясь на приветствие.

Корнея, положим, слегка напрягал и этот развязный тон, и легкий переход на «ты». И в то же время он как-то чуял, что холодно-церемонный стиль в отношениях с Уразовым был бы по какой-то смутной причине невозможен. Вернее — бесполезен.

— Не было оснований, — сказал Корней холодно, — альбома с фотографиями я не нашел.

— А искал-то хорошо?

— Искал. Увы…

— А там, где я советовал? Там смотрел?

— Думаю, ваша информация давно устарела.

— М-да? Ну, может…

Уразов помолчал, а потом произнес со вздохом:

— А в кабак-то сегодня вечером не заскочишь? Ну, там, на Предтеченском?

Корней решил — ради симметрии — тоже перейти на «ты»:

— У тебя что, есть ко мне еще какое-то дело?

— Ну, найдется чего перетереть…

— О чем?

Уразов вздохнул:

— Ну что — о чем… Что — о дочери, например, пару вопросов задать не могу?

Корней усмехнулся.

Вечер, как и в первую их встречу, был влажен и по-октябрьски фиолетов. Дождевая пыль пронизывала темный воздух. В ресторане опять-таки было малолюдно — Корней подумал, что эдак они скоро прогорят и некуда будет заглянуть в дождливые сумерки. Он сложил зонт, быстро огляделся и двинулся к столу, за которым сидел над чашкой темный нахохлившийся Уразов в сером свитере. Предшественник подпирал кулаком тяжелую голову. Мясистое лицо казалось застывшим. Он меланхолически ответил на приветствие Велеса и вяло спросил:

— Ну, как оно?

— Ты о дочери что-то хотел узнать?

— Хотел… — Он сплел замком толстые пальцы. — Как она там?.. В смысле — как чувствует?

— Неважно, — резко сказал Велес, — гормональное у нее какое-то расстройство… Цикл никак не наладится… И СОЭ чего-то снова высокое — недавно анализ делали.

Уразов с силой провел массивной ладонью по лицу, будто желал разгладить резкие носогубные складки. Потом взглянул пристально:

— Что у тебя с лицом?

— Так. Общение с молодежью.

— Шпана, что ли?

— Типа.

— Ограбить хотели? Или чего?

Велес, чуть склонив голову, посмотрел внимательно.

— Или. Их намерения, кажется, были более радикальны.

— Тогда тебе повезло, — произнес Уразов тусклым голосом.

— Возможно.

Помолчали. Потом бывший муж с неожиданным интересом спросил:

— А ты с ней накануне не ссорился? Она не уличала тебя в неверности? Или, может, она почувствовала, что ты ей неверен? За день, за неделю, за две недели до этого?

Вопрос прозвучал странновато. Корнею надоело.

— Зачем ты об этом спрашиваешь?

Его собеседник будто подобрался, выждал небольшую паузу, в течение которой отхлебнул кофе, а опустив чашку, сказал:

— Зачем… Хм… Я сейчас задам тебе еще вопрос, который ты не решаешься задать мне. Хочешь, но не решаешься. Ну, в общем, я тебя понимаю… Скажи, ты никаких странностей за Ингой не замечал?

Возле столика образовалась скучная официантка с немного антилопьим лицом. Корней взглядом смерил ее и повернулся к Уразову:

— Что ты имеешь в виду?

— Нам по кофе еще, — распорядился Уразов, — и по коньячку. Сто и сто пятьдесят.

— Что ты имеешь в виду? — повторил Корней.

— Вам коньяк какой? — уточнила антилопа.

— Армянский есть? Вот давайте армянский. Предпочитаю. — Уразов произвел кистями рук недоумевающий жест, адресованный Велесу. — Что имею? Ничего. Если ничего не замечал, то и бог с ним.

После паузы Корней сказал вкрадчиво:

— Ну, знаешь… Положим, ничего такого я вспомнить не могу. Ничего странного. Все довольно обычно… Хотя… Если уж ты хочешь мне что-то сказать, скажи прямо.

Уразов извлек из кармана непочатую пачку сигарет, повертел ее в пальцах.

— «Прямо»… Прямо не получится.

— Ну хорошо. Давай непрямо… Тут запрещено курить, точно, не открывай.

Уразов спрятал сигареты с некоторым раздражением. Корней спросил, глядя пристально:

— Может быть, ты желаешь мне сообщить, что Инга мне изменяет… Каким-то очень причудливым образом? Да? Твой семейный опыт говорит о чем-то таком?

— Нет. Я не желаю тебе сообщить это. А мой опыт, он, знаешь… — Уразов сделал неопределенное движение головой, — он — особый.

— Ну хорошо. Ну, если уж ты меня вытащил вот сюда, то обозначь хоть контур…

После молчания, тянувшегося минуты две, бывший муж заметил, что долго не несут коньяк. Корней покивал.

— Насчет причины Майиных болезней я не сразу допер, — неожиданно сказал Уразов, — все как-то постепенно открывалось…

Он замолчал и снова извлек на свет сигаретную пачку. Вспомнив, беззвучно выругался. Корней ждал. Он был напряжен и сосредоточен — до ощущения пота в подмышках. Уразов, похоже, искал подходящую фразу. Он снова спрятал сигареты в карман и медленно произнес:

— Сначала я, понимаешь, думал, что совпадение… Ну, совпадение… Сначала я над числами этими ломал себе башку, а потом вдруг началось…

Фразу перечеркнуло журчание турецкого марша. Корней с ощущением крайней досады извлек мобильник, не сразу узнал голос, внутренне содрогнулся, потом сказал со сдерживаемым раздражением:

— У меня переговоры… Чуть позже.

— Я два слова только, — пролепетала Эмма, — я книжку обещала, помните? Я оставлю у вас на столе…

Корней машинально отметил, что она обращается к нему то на «ты», то на «вы». Хотя ведь решили как-то, что на «ты». Уразов смотрел на него пристально.

— Это она? — спросил отрывисто.

— Женщина с моей работы, — отмахнулся Корней. — Так что? Что началось-то?

Уразов молчал. Он теперь, сцепив кисти и положив на них подбородок, оцепенело смотрел в угол, где празднично светилась стойка бара.

— Арсен! — позвал Велес. — Так что там после-то было?

— Чего она сказала? — сипло спросил Уразов.

— Да говорю ж — это сотрудница из моей конторы. Так что?

Неожиданно Уразов сказал:

— Слышь, давай отложим… Не готов я как-то. Да и ты тоже.

— Я-то готов, — быстро возразил Корней.

— Да говорю же… Говорю же, нет. Не поверишь… или посчитаешь меня чокнутым.

Уразов устало махнул рукой. К столу очень кстати явился коньяк. Бывший муж Инги взвесил в ладони широкий бокал и в два глотка выпил. С минуту он оставался неподвижен. К его лицу с крупными чертами медленно прилила кровь. Корней, выждав, спросил:

— Слушай, ну если даже сейчас не можешь всего сказать, объясни хоть одно: почему развелись?

Уразов смешливо воздел над столом крупные кисти рук:

— Поссорились!

— Объяснил… Ладно. А детей почему не завели?

Уразов заговорщически склонился над столом, приблизил к Велесу мятое темное лицо и горячим трагическим шепотом сообщил:

— Не завели! Так ей нельзя.

И быстро отодвинулся. Он казался захмелевшим, но трудно было бы сказать, насколько этот хмель реален. Бывший муж, несмотря на измятость и седину, выглядел, как ни верти, мужчиной ка питальным. Что для такого сто пятьдесят граммов.

— Слышь, — откликнулся Арсен все тем же заговорщическим тоном, — откровенность за откровенность. У тебя этот брак второй, да? А ты-то чего развелся? Хорошая вроде жена была. Чего так смотришь? Я видел…

— Влюбился, — сказал Корней отчетливо, глядя Уразову в глаза.

— Аргумент. Базару нет. — Бывший муж слегка развел руками и извлек-таки в третий раз заветную пачку Winston. — Инга — она, конечно, штучка изысканная, — сообщил с некоторой хмельной развязностью, щелкая зажигалкой, — деликатес… Но знаешь… Оно же все — не даром, а даром — только за амбаром!..

Он широко улыбнулся, показал зубы и пустил облако.

— Пошел я, — кивнул Корней спокойно, — вот тут оставляю… Коньяк мой можешь допить. Я его не трогал.

— …И то — через человека! — было добавлено ему вслед.

У дома, немного не доходя до своего подъезда, он остановился и отследил взглядом медлительную падучую звезду непогашенного окурка, брошенного с одного из верхних балконов. Нашел свои нежно розовеющие окна. Одно из высказываний бывшего мужа, брошенное походя, запомнилось и томило теперь более всего. Инге нельзя иметь детей?! Хмурое туманное кольцо вокруг него будто смыкалось… Он вспомнил, что завтра снова суббота и что забыл спросить у бывшего мужа про картину, обнаруженную на антресолях. Хотя, может, и правильно, что не спросил…

В третью субботу октября он снова едва не забыл о том, что нужно ехать в кружок при церкви. Мчался от Измайлова до Малой Грузинской, решался на рискованные обгоны, поминутно взглядывал на часы и удивлялся себе. Припоздал на минуту, не больше. Все было как и в прошлый раз. Сводчатая комната, полуподвальное окно, за столом монашенка в серой косынке — пожилая, улыбчивая сестра Эльжбета. Подняв голову, сказала:

— О! Это у нас… кто?

— Корней, — подсказал Велес, потупившись.

Фамилии тут не назывались. Велес мельком засек, что против его имени появилась заветная метка. С контролем посещаемости было нена вяз чиво, но неумолимо. Обряд крещения в конце следующего года светил лишь тому, кто прошел полный курс — что удостоверялось столбиком ласточек — пометок, сделанных слабой рукой Эльж беты.

Он усмотрел в дальнем ряду, почти у окна, пустой стул и аккуратно протиснулся. В группе числилось человек двадцать, и на сей раз в сборе были почти все. Народ соблюдал.

— …И тогда он сказал этой простой женщине, самарянке с кувшином: «Я и есть тот, кого ждут…» И женщина та удивилась, конечно.

Эльжбета сделала маленькую улыбчивую паузу.

— И ученики его, когда вернулись и увидели их беседу, сделали такие удивительные глаза! Почему они так сделали?

Корней из своего угла попробовал отсортировать аудиторию по половому признаку — и получил небольшой перевес женщин: двенадцать к семи. В отдельный разряд, наверное, следовало относить семейные пары — их было три с одинаковым распределением функций: бабы безостановочно записывали в блокнотики, мужички пытались главным образом не дремать. Или не пытались (Эльжбета изредка скользила по смежившим веки грустным оком). Две пары были тертые, зрелые, с морщинами, заботами и ожидающей дома детворой. Еще двое — коротко стриженный круглоголовый парень в джинсах и носатенькая девушка в короткой юбке — казались молодоженами. Юбка плотно и красиво облегала верхнюю часть бедер молодой жены, открывая длинные ровные ноги. На эти ноги сестра Эльжбета изредка иронически косилась, но именно иронически, а не злобно.

Она все еще ждала ответа на свой вопрос, и Корнею было слегка неловко за всю притихшую, напрягшуюся, тяжко молчащую компанию. Эльжбетины пересказы Евангелия были монотонны и по-житейски ясны — без умствований и подтекстов. Ответ на любой вопрос требовал лишь примерного воспроизведения того, что было сказано десятью — пятнадцатью минутами раньше. Уровень данного учебного процесса Велес отнес бы к пятому классу средней школы. Так оно, наверное, и нужно было — с учетом будничной умотанности аудитории.

Дождавшись момента, когда скользящий взгляд Эльжбеты достиг его угла, он вскинул руку. Обычно он отвечать не лез, но тут чувствовал смысл. Во-первых, опоздал, во-вторых, рассчитывал на короткий разговор с ней после.

— В те времена иудеи старались не общаться с самарянами, считали их идолопоклонниками и вообще… народом отсталым. — Корней улыбнулся снисходительно. — Иисус хотел показать, что считает эти различия несущественными и что всякий народ может рассчитывать на любовь Божью… Вот.

Он отметил, что молодожены и армянская девушка Карина смотрят на него с любопытством.

По истечении условленного часа публика зашевелилась, а Эльжбета попросила адресовать ей скопившиеся вопросы. Корнею пришлось еще ждать — тетки с блокнотами спрашивали всякую дребедень: типа как креститься при входе в храм, как реагировать на хеллоуин и т. п. Пока он проталкивался из своего угла, его опередил кряжистый усатый отец семейства, обычно томившийся подле жены и на первое занятие заявившийся с бойким десятилетним сынишкой (у которого в кармане оказался живой хомяк).

— Сестра, — позвал мужчина сипло.

Эльжбета обратила к нему бледное лицо, охотно улыбнувшись вялым ртом. Папаша маленького озорника помялся и тихо поинтересовался, как нынешняя церковь определяет роль средневековой инквизиции.

— Но, дорогой, — Эльжбета произнесла с некоторой растерянностью, ей все же не всегда хватало русских слов, — ведь папа сказал, что сожалеет о тех, кто были… ну, без вины. Вот. Он сказал… А потом, это ведь было другое время… И я читала многих авторов, которые думают, может, тогда так было надо…

Корней сунулся поверх плеча усатого:

— Вы имеете в виду «охоту на ведьм»?

Эльжбета перевела на него спокойный выцветший взгляд.

— Дорогой, ну да, охота на ведьм — это плохо звучит, но, как сказал один писатель, это плохо, да, но если мы точно знаем, что ведьм нет и не было… Так.

— Точно! — хихикнул, усатый радостно и отошел.

Корней посмотрел ему вслед и наклонился чуть ближе:

— Я бы хотел кое-что порасспросить… Вот на эту тему.

— О, — сказала Эльжбета, — я не этот… не эксперт. Будете в следующую субботу? Да? Задержитесь на час. Придет такой человек — Георгий Савицкий. Он пишет в католическую энциклопедию. Познакомить вас?

Спрашивается — может ли быть эффективен совместный труд людей, различающихся темпераментами, склонностями, взглядами на жизнь? Оказывается — замечательно может.

Они уже почти полтора часа сидели и ждали в салоне серой неприметной «мазды»: Антон — за рулем, помощник Володя Линько — рядом с ним на переднем сиденье. Это была привычная ситуация. Пока Антон, положив руки на руль, угрюмо всматривался в экран мобильного телефона, Линько негромко, но непрерывно и бурливо бубнил. Текст был о двух подружках, из коих одна числила себя невестой Линько. Он, однако, каким-то образом ухитрялся обслуживать обеих. Свою сущность ловеласа и проныры невидный, широкий, кругловатый, с лысинкой на макушке Вова успешно скрывал. В свободное от соблазнов время он охотно рассуждал о пикантности своего положения и о несхожести подруг, склоняясь все же к преимуществам невесты. В комплекции лучшей подруги ощутим был известный перебор, вызывавший его иронию:

— Нет, ну ты посуди! В ней же килограмм восемьдесят будет! Сечешь?! Как сверху сядет, так конец света. Бомба!

— Да сам-то ты, — пробормотал Антон, вглядываясь в окно, — тот еще кабан… Зачем же ты ее окучиваешь, если бомба?

— Мышь копны не боится, — бодро и не очень к месту ответил Линько.

— Вы сами себе противоречите, Вольдемар, — мягко заметил Антон и жестом показал, что хватит. Увлекаться беседой не следовало.

Он в принципе давно бы прервался и перекрыл Вовин поток, да ожидание уж слишком затягивалось. Антон был немногословный флегматик, холодноватый и сдержанный на вид, всегда собранный и чуткий — соответствующий образу частного сыскаря почти идеально. Он, казалось, мог ждать в засаде вечно. Он мог провести там полжизни. Он был на восемь лет старше двадцатисемилетнего Линько, давно и удачно женат. Вова же, напротив, никогда не мог долго удерживать в себе кипучих жизненных сил, а равно и слов. После тягостного бдения он должен был поболтать — пустить фонтан, как кит, поднявшийся из глубин к поверх ности. Блудливый треп вовсе не ослаблял его природных охотничьих рефлексов. Антон это ценил.

— …Она и говорит, — спустя пять минут, продолжил Вова, — мол, чего у тебя такая ранняя лысина? Нормально, в натуре? А я говорю, какая лысина, это связь с космосом, Пенелопа! А она и говорит… Оба! Командир, справа к подъезду двое.

— Вижу, — сказал Антон.

Их машина стояла в темноватом углу обширного четырехугольного двора, обозначенного грязно-белыми стенами трех двенадцатиэтажных панельных домов и изгородью автостоянки. По периметру четырехугольника, освещая его изнутри розоватым светом, тянулась цепочка фонарей. Угол, облюбованный сыщиками, был отмечен перегоревшим светильником. В двух шагах под декоративным жестяным навесом умещались мусорные баки.

— Отбой, — констатировал Линько, — это бомж с бомжихой.

В десятке метров от их машины дорогу пересекли мужская и женская фигуры. Мужчина был в грязной куртке из болоньи, женщина — в длинном зимнем пальто, но с голыми ногами в домашних тапочках. Она влекла за собой на поводке большую пушистую собаку. Пока мужик рылся в мусорном баке, женщина с псиной почтительно ждали, переминаясь.

— Ну-ну, — заметил Линько, оценивая взглядом все трио, — в зоопарк ходить не надо.

— Час сорок уже она там, — сказал Антон. — Мне кажется, забурилась. Придется идти, а?

Они высиживали девятиклассницу Вику Кочнову. Задача заключалась в том, чтобы имитировать ее задержание и, зафиксировав хранение ею известного (небольшого) количества запрещенного вещества, побудить к показаниям. В данном случае они работали на клиента, на Корнея Велеса. Вика должна была рассказать все, что знала о его падчерице — своей однокласснице Майе. Удачная попытка шантажа одноклассницы коренилась в какой-то темной истории. Сама Вика в этой связи особой симпатии не вызывала, говоря очень мягко. Мстить ей и ее бандитам-оболтусам Корней не собирался. Но припугнуть ее, наверное, стоило. По-другому подобраться к тайне, похоже, не получалось.

Несносную Вику следовало, конечно, брать двумя часами раньше, когда она около девяти вечера вышла из дома в сопровождении подружки. Они тогда убоялись именно подружки, как досадного свидетеля. Насчет вещества уверенности не было. Но тут было поле для импровизаций: расчет мог строиться на том, что веществом вполне серьезно баловались в компании, куда едва ли не каждый вечер намыливалась Вика.

Нет, без свидетелей не выходило никак — это нужно было признать. Теперь их наверняка собралась уже целая стая.

Спустя еще полчаса Антон ощупал рукоять пистолета в специальном внутреннем кармане, взглянул на часы, в зеркало заднего вида и вышел из машины, жестко хлопнув дверцей. Линько уже стоял, круглый, упругий, руки в карманах, у ступеней подъезда.

— Я тоже думаю — она отсюда уже никуда не уедет, — отметил бодро, — это сто пудов. Ждать нету смысла никакого.

Антон, покусывая губу, огляделся.

— Главный их корифан еще не пожаловал, — сообщил он негромко, — нужно это использовать… Ну, а если пожалует… Ты, если что, готов?

Линько скроил рожу, выражавшую немыслимую степень сарказма.

Поднимаясь в лифте на четырнадцатый этаж, они смотрели друг другу в глаза. Оказавшись на площадке, Антон спустился на несколько ступеней и прислонился к стене. Линько подошел к металлической двери, расстегнул куртку, две пуговицы сорочки и позвонил. На его круглой, чуть лоснящейся физиономии читалось теперь что-то неизъяснимо хамское.

На сигнал никто не отреагировал. Линько со злым азартом давил кнопку еще минуты три. Наконец, изнутри донесся лязг, глазок потемнел, и стал ощутим тяжелый ритм музыки, бушующей в квартире.

— Кто в теремке? — спросил Линько гнусаво, приблизив к глазку гримасу. Из-за двери поставили, наверно вопрос ребром, в связи с чем Вова внятно проговорил:

— Медведь презент тебе прописал. Он сам через час будет… Задерживается.

И улыбнулся хищно Антону, притаившемуся у стены. Дверь еще с минуту не открывали. Линько, щерясь, извлек из кармана пустой пластиковый пакет и потряс им. Жест, как ни странно, возымел действие. С той стороны залязгали замки. Линько, повернув к Антону глумящееся лицо, пропел-проблеял:

— По ки-сло-те-е!

Дверь открыл высокий худой парень в черном свитере. Он что-то дожевывал. Линько вперся, тяжело и резко толкнув его в грудь, впустил в квартиру Антона. Парень, озираясь, отступил в глубь холла:

— Чего вам надо?

В квартире было жарко и дымно, дым был сладок и ласков. Неласкова была музыка, бившаяся о стены. В холл выходили три двери, одна из ко торых была приоткрыта. Слева проход вел в кухню. Линько по-хозяйски заглянул туда, вернулся и вытянул из внутреннего кармана удостоверение.

— Московская прокуратура. Показывай свое хозяйство!

— Не буду я ничего показывать, — сказал парень хмуро.

— Будешь, браток. — Линько притянул его за свитер. — Думали, что с дозой? Ждали? А тут налетела птица обломинго!

Антон придержал помощника за плечо — унял.

— Ладно, ладно, — сказал он, — сами посмотрим. Ты скажи лучше, где тут у вас Вика Кочнова? В какой комнате? У нас, собственно к ней разговор. Ну? Знаешь Кочергу?

— Не знаю, — угрюмо ответил парень. Он был явно нетрезв, но держался твердо и злобно.

— На кухню иди, — скомандовал ему Линько, — давай, давай! И сиди там… Кому сказал!

Он быстро оглядел холл, выключил свет и шире открыл дверь в гостиную. Вместе с Антоном они остановились на пороге. Вечернее действо было в разгаре. Дымный полумрак разбавляла оранжевым светом настольная лампа, бьющая слева, с журнального столика. К столику примыкал диван, над которым нависал голый мужской торс — бугрилась мускулистая спина, светился белым подвижный зад. По обе стороны торса, касаясь плеч и подрагивая, торчали узкие женские ступни. Торс и зад, подсвеченные с одного бока лампой, совершали монотонные движения, лохматая голова оставалась в полумраке, но угадывалась.

— Нормально, — сказал Линько.

Посреди комнаты дергались в танцевальном ритме две девицы, имевшие на себе из предметов одежды лишь трусы — правда, разных цветов. Одна была худенькая, у другой грузно вздрагивал во время танца тяжелый низкий бюст. На полу, привалившись к стене, сидели двое парней: один тонкий, в очках и опять-таки в одних трусах, второй, как ни странно, в джинсах, голый по пояс. Тот, что в джинсах, выглядел атлетом, но смотрел мутно. Очкарик вообще никак не смотрел. Оба тянули пиво или что-то еще из маленьких бутылок. Появление в дверях двух озабоченных сыщиков прошло совершенно незамеченным. У всех были дела.

Антон, щурясь, присмотрелся к девицам. Потом сунулся к мерно подрагивающей спине, заглянул через плечо и сбоку.

— Это не она, — сообщил он Линько.

— А эти?

— Да нет же.

Линько вышел на середину комнаты с крайне серьезной физиономией, пытливо вгляделся и пожал плечами.

— Медведь, что ли, приехал? — неожиданно и не очень внятно спросил с пола очкарик.

— Будет вам Медведь, — ответил ему Линько, — будет и волк, и барсук, и кенгуру…

Они вышли, прикрыв дверь.

В следующей комнате, маленькой и квадратной, с запятнанными обоями, имелись две разворошенные и даже сдвинутые постели, на полу громоздились вороха одежды. Сграбастав их в кучу, тут же на полу спал небритый мужчина в светлой мятой рубашке и в трусах.

— Это не Вика, — констатировал Линько, и они отправились дальше.

В третьей комнате в отличие от предыдущей было довольно прибрано, на единственной постели лежала ничком девушка в футболке и джинсах. Ее руки были вытянуты вдоль тела, голова свешивалась с края, так что пшеничные волосы укрывали лицо.

Антон быстро присел на корточки, тронул девицу за плечо и осторожно поднял ее голову за подбородок. Стал слышен слабый хрип.

— Она, — отрывисто бросил Антон.

Вместе с Линько он попытался аккуратно повернуть девушку на правый бок. Она захрипела сильнее.

— Стоп, — сказал детектив, — пусть так лежит… Эх, непруха! Ну, все…

— Обкололась? — спросил Линько.

— Может быть. — Антон указал на желтые пятна, проступающие на круглом плече девицы. — Хотя… Да нет, скорее обкурилась… Чувствуешь дым? Запах?

— Смотри-ка, а мы-то, значит, не из пальца высосали! Все в точности! Мы бы их всех замести могли!

— Вова! Это не наш профиль… Мы просто остались без свидетеля… Так… Хорошо еще на животе лежала… Смотри, сколько выблевала… Ох, блин… Помоги!

Он присел на край постели, пощупал с боку подушку, приткнул ее к стене. Потом они медленно перевели хрипящую Вику в сидячее положение.

— В скорую звони, — резко сказал Антон, — задыхается она, похоже.

Линько отскочил к окну с мобильным телефоном у уха. Антон осторожно похлопал девушку по щекам.

— Вика! — позвал он. — Вика!

— Стрелецкая, я говорю, не Советская, а Стрелецкая, это от Сущевки направо! — орал рядом Линько. — Передозировка! Ну! Ну точно, я же вижу! Кто? Сосед!

Дверь резко распахнулась. На пороге стоял парень в расстегнутых джинсах, десятью минутами раньше разбавлявшийся пивком на полу в гостиной. Он был коротко стрижен, на правом бицепсе горела свежая царапина. Смотрел по-прежнему мутно.

— Что за уроды? — осведомился он хрипло.

Линько отделился от подоконника, все еще прижимая к уху мобильник.

— Дом девять, — повторил он очередной раз, — да давайте быстрее! Ждем!

Парень выкинул длинную жилистую руку и притянул помощника детектива за ворот куртки. Широкий кургузый Линько, неловко отстранив голову, спрятал телефон в карман. Потом сделал резкое движение тяжелым телом и двинул снизу. Парень зашипел и согнулся. Линько двинул еще раз, в переносицу, отправив обидчика в холл. Взметнулись босые ноги.

— Ты вызвал? — спросил Антон через плечо.

— Вроде, вызвал, — сказал Линько. Он еще раз опрокинул супостата и теперь стоял над ним, широко расставив ноги и тяжко дыша. — Лежи тварина! Лежи, сказал… На копытах ведь не стоишь!

Потом он сказал в сторону Антона:

— Поехали, что ли?

— Да, — ответил Антон, поднимаясь, — ладно. Позови этого, с кухни.

— Ща. — Линько тяжело утопал и тут же вернулся — втолкал в комнату хозяина в черном свитере.

Антон посмотрел пристально:

— Если она окочурится, — он ткнул пальцем в Вику, — тебе закосить не удастся! Понял, ублюдок? Тут тебе по совокупности такое будет!.. Сейчас скорая приедет. Открой им… Ты понял меня или нет? Ну?!

— Понял, — пробормотал парень, глядя на Вику. Она полулежала, уронив голову к правому плечу, по подбородку из полуоткрытого рта стекала сукровица.

По дороге к двери Линько еще раз замахнулся на атлета в джинсах: «У-у!»

Тот, сидя, отполз в угол.

В машине Антон, уже заведя двигатель, несильно, но с досадой хлопнул себя по коленям:

— Ну что за хрень, а, Вова?

— Что клиенту-то скажешь? — участливо спросил Линько.

— Что есть, то и скажу…

— Слышь, — Линько неожиданно моргнул и потер лоб, — а куда баба делась, которая у кровати стояла?

Антон снял ногу с педали.

— Какая баба? Ты чего, Вова?

— Ну, вроде была… Как только мы вошли, — очень неуверенно высказался Линько, — в белом чем-то… Или я… Может, я там у них нанюхался чего? — На лице его на мгновение появилось и исчезло выражение тягостной беспомощности. Оно было для Вовы вовсе не характерно.

Антон качнул головой и тронул машину с места. Пару раз он бросил отрывистый, внимательный взгляд на Линько. Десятью минутами позже, когда они сворачивали к Земляному валу, к офису, он сказал, глядя в окно:

— Надо бы потом узнать — что с девчонкой этой… У меня сыну почти столько же… Ну, на год меньше.

— Так, говорите, она лежит?

— Лежит.

— Спиной к зрителю?

— Ну да.

— А на каком боку?

— Так, — Корней довольно легко вызвал из нужного отсека памяти плотный цветной образ женской спины, — она лежит… на правом боку… да, на правом.

Его собеседник молчал, и можно было представить, что он в данный момент тихо жует губами.

— У меня, положим, есть уже одна догадка, но… Все же как-то… как-то странно. Неужели нельзя взглянуть?.. Все это, знаете, слегка напоминает игру в шахматы вслепую. Может, вы хотя бы могли мне показать фотографию репродукции?

Корней поморщился и перенес мобильный аппарат к другому уху. Пространство его небольшого кабинета за стеклянной с матовыми вставками стенкой позволяло ему совершать прогулку в пять шагов до одной стены и после разворота столько же до противоположной. Сквозь верхний прозрачный сегмент стены он наблюдал сейчас, как помощница Дина быстро подкрашивает губы, поглядывая в ладонь — в маленькое зеркальце.

— Фотографию, в общем, можно, наверное, — сказал он медленно, — но об этом мне с ним нужно еще договариваться… А он ведь просил только сориентировать его… Он сам бы хотел найти эту вещь где-нибудь в альбомах. Вот такое желание. Только не знает, в чьих именно искать.

— Но все же нелепо, согласитесь! Человеку дарят репродукцию и он спустя пару дней забывает, что за художник! И хочет, чтобы кто-то помог по словесному описанию! Бог мой! Вы-то сами видели?

— Я-то видел, — подтвердил Корней, подумав, что искусствоведы народ нудный, но что иначе, наверное, нельзя, — но я-то — его юрист. И в данный момент исполняю просьбу клиента. Каприз, если хотите… И это — мое описание. Сам-то он… не слишком красноречив… Такие вот дела, Пал Сергеич.

— Знаю я эту публику, — заметил Пал Сергеич усмешливо, — крупные ценители, ничего не скажешь.

— Но каприз оплачиваемый, — мягко вставил Корней.

— Да бог с вами, какие тут оплаты! Я буду рад, если ваша контора еще раз меня когда-нибудь пригласит для серьезной экспертизы… А тут… Господи, да я вам сейчас могу назвать десяток авторов, у которых есть на полотнах обнаженная натура. Прежде всего Рубенса, Тициана… И что?.. Хотя, между прочим, есть нюанс… Вы говорите, она лежит спиной?

— Ну да, спиной, на правом боку — подтвердил Корней и аккуратно, почти слово в слово повторил описание. Не забыл про зеркало, удерживаемое херувимом. Он был к этому готов.

— Так. Работ, где натурщица лежит спиной, действительно немного…

Через несколько секунд безмолвного жевания губами последовало заявление:

— Первый, кто всплывает в памяти, — Веласкес!

— Веласкес? — Корней застыл у стола с трубкой у уха, пригвоздив ручкой к столу блокнот.

— Да, есть у него такая работа — «Венера перед зеркалом». Ну и еще… На всякий случай… Пусть все же просмотрит работы Рубенса. Все же… Я ведь сужу просто с ваших слов. Могли же вы что-то упустить…

— Да, конечно. Конечно. Пал Сергеич, я безмерно признателен.

— Вы мне звякните потом. Интересно просто — угадал или нет.

— Непременно, — бодро посулил Корней.

Вечером он приехал на Полянку в «Молодую гвардию». Чем-то этот книжный универмаг ему показался. Точнее — ему показалось, будто продавщицы, слоняющиеся вдоль стеллажей, не присматриваются тут особо пристально к его пальцам, листающим глянцевые альбомы. Не выказывают недовольства по поводу бесплодного листания.

Его, правда, сразу же разочаровали: у них не было альбомов Рубенса. С него Корней хотел начать.

Альбом Веласкеса он в нетерпении и досаде пролистал, промахнул бегло, отщипывая зараз страниц по двадцать. Потом взял себя в руки и занялся постраничным рассматриванием. Хватило его на минуту. Он снова перекинул с десяток страниц, проскочил целый период в творчестве мастера и замер. Перед ним был образец странной акварели с антресолей.

Ну да, это была обнаженная молодая женщина, лежащая на боку спиной к зрителю на широком ложе, на атласном покрывале. Она и впрямь лежала на правом боку и, опираясь на правый локоть, вглядывалась в широкое зеркало, которое услужливо предлагал ей пузатенький купидон с крылышками. Из глубины зеркала…

Корней ощутил прилив крови к лицу. Нет, в зеркале не отражалось ничего страшного: там лишь проступал весьма размытый и неясный, но, несомненно, женский лик. Обычное круглое женское лицо. И ясно было, что никакого иного смысла, помимо эротического, испанский мастер в образ Венеры не вкладывал. Никакой мистики. Никакой чертовщины. Просто обнаженная женщина.

Чувства, посещавшие его по выходе из магазина, были противоречивы. Где-то в глубине мерцала смутная удовлетворенность от исполненного замысла: ему казалось, что образец должен быть, и он не ошибался. Он видел его когда-то, и зрительная память оказалась верным помощником. В то же время основной итог поисков скорее смущал. Выходило, что неизвестный автор использовал в качестве образца полотно Веласкеса, но жуткое отражение в зеркале произвел по собственной инициативе, вероятно что-то подразумевая.

В субботу он с некоторым волнением отправился к двум часам учиться Новому Завету, заранее приготовив извинительную фразу. Предыдущее занятие, после которого намечалась встреча со специалистом по гонениям на ведьм, было пропущено.

Успел к перекличке. Момент был ответственный, но всегда чуть-чуть забавный. Фамилии не употреблялись. Присутствующие выкликались по именам, которые, как водится, часто повторялись. В группе обнаружилось три Виталия, три Ольги и аж пять Ирин. Хорошо было Корнею, Олегу, Карине или еще бородатому Аскольду, которые могли себя чувствовать яркими индивидуальностями. С тезками же, то есть с их наименованиями, приходилось использовать принцип, смахивающий на монархический.

Эльжбета скользила кончиком шариковой ручки по списку и торжественно возглашала:

— Ольга вторая… Ага… Ирина первая… Так… Ольга третья… Нет? А! Вот ты где! Так… Виталий… третий… Нет, третий! Я знаю, что ты первый, но ты у меня тут строчкой ниже… Так.

Корней ухмылялся, но, в сущности, готов был уважать это упорное стремление избегать фамилий. Ясно становилось, что по-другому невозможно вовсе.

Все занятие он просидел тихо, радуясь, что никто не укорил за пропуски. Сосед слева постоянно задремывал, потом испуганно вскидывался, стыдливо косился по сторонам. Темноглазая симпатичная Карина в следующем ряду рассеянно накручивала на палец вьющиеся локоны, слегка подергивала их и даже нюхала. В самом конце Корнею удалось опять-таки блеснуть. Эльжбета объявляла темы ближайших трех занятий: 29 октября — «Вера, надежда, любовь», 5 ноября — «Жертва и прощение», 12 ноября — «Обещания и обеты»…

— Я хотела вам тут подарить значки, — сказала она, роясь в объемистой сумке, — они как бы, ну, для следующей темы… Вы немного удивитесь… Сейчас. Просто для обозначения надежды у католиков есть такой символ… Я не знаю, как он называется по-русски. Знаете, у корабля есть такая часть… Ну, сейчас достану и все поймете…

— Якорь, — подсказал Корней.

— Да, — удивилась Эльжбета, — то, кажется, якорь. То католический символ надежды.

Она поставила на стол коробку со значками и снова взглянула на Корнея, будто только что его заметив.

— Дорогой, — встрепенулась она, — это вы ведь хотели говорить с Георгием Савицким? Да? Он сейчас тоже ведет занятие. В библиотеке. Подойдите, я ему говорила… Они заканчивают через пятнадцать минут…

Он дождался в коридоре. Савицкий оказался совсем не священником. Навстречу Велесу вместе со стайкой недорослей, одетых весьма опрятно, вышел среднего роста крепкий мужчина в светлом костюме и черной водолазке под горло. У него было широкое улыбчивое лицо и густая русая борода, которая Велеса слегка удивила.

— Давайте здесь посидим, — предложил Савицкий, — а то наверху, в храме, скоро месса начнется… на армянском.

В его негромком уютном баритоне было все же что-то от тембра исповедника. Или от мужского голоса, поющего колыбельную малышам.

— …Да нет, я скромный мирянин, как и вы. Просто работаю в нашем журнале… Ну, знаете, Святой престол издает на разных языках… А здесь помогаю, вот, в молодежном клубе. Эльжбета мне говорила, вы из ее группы? Интересуетесь смыслом и историей инквизиции, да? Вы знаете, я тоже когда-то хотел получить ответ на тот же вопрос. Думаю, всякий пытливый русский, прикоснувшийся к католицизму, стремится для начала в этом разобраться. Ведь что получается…

— Простите, — Корней с силой прижал ладонь к груди, — я хотел уточнить… Уточнить. Инквизиция сама по себе, она меня не очень… волнует. Хотя, конечно… Но я о другом хотел. Я хотел сделать акцент на другом…

Велес все медлил, хотя подходящую форму для вопроса определил давно. Он в данный момент пытался привыкнуть к образу собеседника. Они уже сидели в маленьком зальце приходской библиотеки, ее стены постреливали пестрыми корешками. Рекомендованный пани Эльжбетой эксперт, бесспорно, был способен вызвать симпатию, но в его мягком обаянии проступала и доля вальяжности, добродушного самолюбования. Этот Савицкий вполне мог бы представиться модным психотерапевтом или журналистом. Да он и работал в журнале. Мельком Корней подумал, что к потребной степени откровенности вызывать могут лишь конкретные профессии, олицетворенные, скажем, врачом в тугом и белом либо священнослужителем в строгом и черном.

— Извините, — прервал паузу Корней, — а кто вы по профессии?

— Я-то? Историк. Я заканчивал МГУ. — Эксперт помедлил. — Ну, потом я еще поучился в Польше и в Бельгии. Прослушал несколько курсов на теологическом… В городе Лувен есть очень старый университет… Вот… Но священником, видите, не стал, понял, что это не мое. — Савицкий сокрушенно, но с улыбкой развел руками. — Я вполне мирской в итоге человек, но работаю для церкви, для ее структур. Прежде всего потому, что я историк церкви… Ну, если шире, мой предмет — западнохристианская традиция.

— Вы женаты? — спросил Корней, глядя исподлобья.

— Конечно. У меня четверо детей. О, я вам скажу, содержать семью — это сейчас… ну, не скажу — подвиг, но весьма многотрудное дело. Вполне сопоставимо с монастырским трудом — от зари до зари. Шучу! В общем, крутиться приходится как белке в колесе.

— Сестра Эльжбета сказала, что вы писали что-то для энциклопедии, да? Вы знаете языки?

— Для католической энциклопедии, да. А языки надо знать, как же без этого. Я не очень доволен своим французским, вот итальянский почему-то лучше… Ну, да бог с ними, с языками. Корней, вы же хотели что-то спросить, если я не ошибаюсь?

Велес провел по лицу ладонью, скользнул взглядом по двери, ведущей в коридор. Там возникали и гасли молодые голоса.

— Вот мы упомянули инквизицию, — произнес он медленно, — скажите, с вашей, именно с вашей точки зрения, в тех случаях, когда какую-то женщину объявляли ведьмой, под этими обвинениями была хоть какая-то объективная основа?

Савицкий выслушал, чуть склонив голову. Кашлянув, сказал:

— Моя позиция вас интересует, как я понимаю, все же постольку, поскольку она вытекает как-то из позиции церкви, да? Из официальной доктрины? Что? Вы хотите возразить?

— Я не знаю насчет доктрины, — произнес Корней тихо, — мне просто кажется, она не может учесть всех нюансов. А у меня… есть нюансы.

— Корней, я, разумеется, не собирался сейчас говорить с вами языком энциклик и постановлений. Я вам просто готов сказать то, что думаю… Но простите, а можно узнать о вашей профессии?

— Я юрист. Работаю в юридической фирме… У меня статус адвоката, но в основном я занимаюсь консалтингом. Это знаете, чуть-чуть другое…

— Да, представляю. Хорошо.

Савицкий сложил руки на груди и принял задумчивый вид. В дверь заглянула очень полная девушка, скользнула глазами по Корнею, нашла наставника, заулыбалась. Савицкий послал ей знак, означающий просьбу подождать.

Велес облизнул губы.

— Ну… Вы как считаете, существуют люди… женщины, реально обладающие такими качествами? Вы с ними не сталкивались?

— Да, — Савицкий потер лоб, — да, об этом. Я как раз собирался. Так… Юристы — люди, наделенные большим запасом здравого смысла? Так? Очень большим запасом?

— Нет, — улыбнулся Корней, — вовсе не обязательно…

Савицкий встал и подошел к ближайшему стеллажу, осторожно коснулся пальцем темно-синего корешка и замер в раздумье, оглядывая полки. Эксперт по инквизиции был статен и широкоплеч, и Корнею подумалось, что из него — с учетом этой стати, бархатистого голоса и густой бородищи — вышел бы преотличный православный батюшка. А вот поди ж ты — ведет занятия в кружке при католическом соборе.

— Тут у нас была очень неплохая книга, — заметил Савицкий, скосил глаз и поглядел вполоборота, — тема ведовства в обвинительных заключениях XIV–XVI веков… Интереснейшие данные… Мм. Не могу сейчас найти. Правда, она на польском. Не читаете по-польски?

Он вернулся за небольшой круглый столик, сложил пальцы замком. Столик был нагружен стопкой брошюр с надписью по белому корешку: «Верую. Малый католический катехизис».

— Вы верите? — повторил вопрос Корней. — Ну, в то, что они бывают?

Погладив бороду, Савицкий заговорил мягко и рассудительно:

— Конечно, мм, в том смысле, какой подразумевали средневековые следователи, я бы о ведовстве и ведьмах сегодня говорить не стал. То есть. Я не стал бы говорить о договорах с демоном, подписываемых кровью, о, мм, левитации с помощью метлы, о превращении в кошек и прочую живность… Но мой скепсис очень осторожен. Можно сказать, мм, условен. Просто те показания свидетелей, которые я встречал в источниках, более всего напоминали домыслы или сознательный оговор… В общем, скорее всего, они и были игрой воображения… Но вот что их, мм, питало? Откуда эти образы появились?.. Ну, наверняка вы об этом читали. Вряд ли я скажу вам что-то новое. Тем более что именно темой ведовства, как такового, я особо не занимался…

— Да не читал я ничего, — сурово возразил Корней, — совершенно незачем было.

Савицкий расцепил крупные кисти рук и обвел в воздухе воображаемую полусферу.

— Мозг человека — это целый мир, изученный, между прочим, довольно слабо. Соотношение мозговой деятельности с душевной — тоже в значительной мере тайна… Тайна Творца. Мы лишь пытаемся подступиться к ней… Известно, что время от времени, но не так уж часто, рождаются одаренные люди… Ну, например, вы можете себе представить дар математика или дар живописца… Мм, но вы должны также допустить и то, что время от времени рождаются люди, наделенные способностями совершенно иного рода — способностями, которые весьма трудно использовать во благо кому бы то ни было. Скорее, они могут быть использованы во зло, в ущерб! Что вы так смотрите?

— Я слушаю, — отозвался Корней. — Ну и что это могут быть за свойства?

— Вы о многом таком могли слышать. Ну, мм, например, это способность вызывать галлюцинации — зрительные и слуховые… Или способность причинять на расстоянии вред психическому или физическому состоянию человека. Нарушать какие-то процессы… Что еще? Еще, например, способность искажать образ человека в глазах окружающих — делать его неприглядным или незаметным. Иногда говорят — «нарушать ауру»… Ну, вот все эти и подобные воздействия я бы назвал «сверхординарное зло». Сказать «сверхъестественное» было бы неточно. Мы просто еще не знаем каких-то естественных законов… И может быть, никогда не узнаем. Лучше поэтому сказать «сверхординарное», то есть выходящее за границы нашего обычного опыта… О технике этих воздействий я сейчас не говорю. Ну, техника, она и есть техника. Главное, что в основе лежит некая природная способность. И воля… Прямо скажем, обычно это злая воля…

— Вы сказали «делать незаметным»? — переспросил Корней.

— Ну, это такой частный случай. Человек может нуждаться во внимании других людей, но вдруг совершенно утрачивает это внимание, его как бы не за мечают… Ну, есть много разных других способов…

— Наводить порчу? Да?

— Да, часто это называют порчей… Но дело не в названии. Дело в том, что это воплощение дара — оказывать воздействие, обычно вредное, на расстоянии. Да, я в это верю, а что тут сомневаться? Мы просто не можем пока объяснить этот механизм. Ну так мало ли что человек пока не может объяснить?.. Многие дела и дары Господни непонятны и темны для нас.

Корней смущенно пошевелился.

— А вроде как… Ну, принято считать, что… всякие штуки эти… ну, опасные, черные, они — от дьявола…

Савицкий усмешливо развел руками.

— Если мы допускаем, что Господь сотворил все сущее, включая и сатану, то, я думаю, вряд ли следует настаивать на таком разделении труда. И добрые и злые свойства человеку даются Творцом. А человек уже волен решать — как там ими распорядиться и пользоваться ли вообще. Нам дана свобода выбора — мм, это тоже дар Божий… И иногда, знаете, выбор добра означает, что человек воздерживается от того, чтобы использовать заложенный в нем опасный дар.

— А приворот? — уточнил Корней.

— Что приворот?

— Ну, вот если человек ставит целью… Нет, ладно. Более конкретно. Если женщина хочет влюбить в себя мужчину и удержать его возле себя и использует для этого… такие, ну, не вполне обычные средства… Это тоже будет сверхординарное зло?

— Конечно.

— Но ведь любовь — это светлое чувство. По крайней мере, так считается. То есть это все же благо.

— Так, минутку, — Савицкий выставил широкую левую ладонь как знак «кирпич», — минутку… Насчет влюбить или там приворожить — вообще разговор отдельный. Во-первых, всякие такие попытки, которые предпринимаются вопреки воле объекта любви, — это зло. Просто потому, что это — не по его воле. По-моему, ясно? Но, во-вторых, главное — полноценной любви, настоящего чувства с помощью всех этих штучек, по моему глубокому убеждению, добиться невозможно. Не-воз-мож-но! Сверхординарное зло не воплощается в сверхординарную любовь…

— Ага. Сгубить человека — это, значит, решаемо, а вот наоборот — нет?

— Любовь — более сложное и богатое чувство, чем, скажем, неприязнь… Стимулировать или симулировать его необычайно трудно и, в общем, бесполезно.

— Но все же — бывает такое? В общем-то, я об этом много слышал.

— Господи! Да я тоже немало слышал, и даже больше — разговаривал с людьми, которые испытали что-то подобное на себе. Все эти случаи вызывают у меня в памяти одну сцену. Помните «Мастера и Маргариту»? Помните, там во время сеанса черной магии червонцы с потолка сыпались? Вот все эти привороты напоминают мне эти червонцы. Полчаса он еще червонец, а потом — оп! И, мм, наклейка от бутылки… Ну, сам-то роман — это отдельная песня…

— Хорошо, — сказал Корней упрямо, — может, это больше игра воображения, может… Но как быть если… если я чувствую это…

— Что чувствуете?

— Как вам сказать, — Корнею показалось, будто его язык скован, — мне, в общем, иногда… В общем, временами я чувствую себя привороженным. Будто меня выбрали и вытянули. И вызвали во мне привязанность… Ну, как-то так.

— Хорошо. — Савицкий, казалось, вовсе не удивился. — Вы хотите сказать, что чувства ваши сводятся лишь к физическому влечению? Вы не испытываете безотчетной нежности к женщине? О, надеюсь, это женщина?! А то, знаете, бывает…

— Это женщина, да. Я испытываю и нежность и влечение… Весьма острое. Наверное, все то, из чего и состоит любовь… Просто… ну, я не знаю…

— Минутку, а почему вы склонны объяснять все это приворотом? Где вы видите насилие над вашей волей?.. Хорошо, давайте я задам очень простой вопрос. Женщина, о которой вы говорите, она внешне непривлекательна? Или, как говорится, ничего особенного?

Корней вздохнул.

— Да нет. Она, скорее, красива. Причем красота ее весьма изысканна. С моей, конечно, точки зрения… Нет, наверное, не только с моей.

— Так о чем тогда речь? О воздействии на волю мужчины можно, наверное, говорить в случаях, когда женщину Бог не наградил красотой. Ну, бывает такое. И то… Но если женщина во всех отношениях интересна, зачем пристегивать сюда… Ну, то, о чем мы говорили? Красота, как известно, сама по себе сила. У Бальзака есть новелла, которая так и называется «Ведьма». Она построена как подборка материалов следствия. Примерно XVI век. Подследственная — такая сексуальная хищница. Мужчины ее отчаянно добиваются, увлекаются, забывая про все, про еду и сон, и в итоге гибнут от истощения. Вот даже так! Ее приговаривают, как водится, к костру, но нам становится понятно, что главная-то ее вина — ее красота. Ей не нужно никого привораживать. Мужчины теряют покой, увидев ее… Так что дело скорее в них, в их необузданности. То есть правильнее мужчине искать причину в себе. Вот такая новелла.

— Ее сожгли?

— Бог мой, это же литература. Бальзак хотел, наверное, сказать, что не стоит наделять саму по себе физическую красоту дьявольскими свойствами. В какой-то мере с ним можно согласиться. Так что, вы еще разберитесь…

В дверь библиотеки заглянула сестра Эльжбета. Она остановила быстрый взгляд на Корнее, но, ничего не сказав, прикрыла дверь.

— Вы, конечно, извините, что я вам тут морочу голову, — заметил Корней после паузы, — мне, наверное, прямой путь к психотерапевту, а я, видите, сюда…

— Я только приветствую, что вы именно сюда, — ровно сказал Савицкий, — к психотерапевту успеете. Если еще посчитаете нужным… отмечу только, что я, как и вы, обычный прихожанин. Просто мне над этими темами довелось поразмышлять… Как автору семнадцати статей в нашей энциклопедии. Вот… А так — у нас просто дружеская беседа… Кстати, извините, а ваше намерение принять крещение — оно как-то связано… с теми отношениями, о которых вы упомянули?

— У меня… несколько причин, — ответил Корней медленно, — а женщина, о которой я говорил, моя жена… И у меня есть еще один вопрос… Ну, может быть, последний. Просто ваше мнение, как человека, который… размышлял. И у вас вроде бы есть собственный семейный опыт…

— О да!

— Предположим… я не могу найти объяснений некоторым поступкам жены. Предположим. Я бы так сказал, что эти поступки… или их мотивы… кажутся мне… ну, как вы сказали — сверхординарными. Пусть так… Означает ли это, что мне необходимо с ней расстаться? Чем скорее, тем лучше?

— Мм… Вы хотите сказать, что она… оказывает кому-то услуги, связанные с причинением сверхординарного зла? Ну, что она практикует в этой… области на коммерческой основе, да?

Корней замотал головой:

— Н-нет… Этого нет. Да она вообще… Она медсестрой у меня работает. И предпочитает, по-моему, традиционную медицину.

Повисло молчание. Потом эксперт по инквизиции развел руками.

— Знаете, Корней, при такой общей постановке вопроса любое мое соображение было бы весьма безответственным… Честно говоря, я не очень понял. Ну, я вижу, вам трудно о чем-то говорить… У вас есть дети?

— Общих с ней нет. У нее есть дочь — моя падчерица. Хорошая, в общем, девочка.

Савицкий покрутил головой, посмотрел в сторону, туда, где стену украшал глянцевый календарь с видами Италии.

— Нет, знаете, просто не решаюсь что-то сказать, просто не решаюсь. И спросить что-то лишнее у вас тоже не могу. Как бы это сказать… Формат нашей беседы ведь вовсе не исповедальный… Я вообще к этому не готов. Вам, в сущности, хорошо бы поговорить с отцом Иосифом…

— Спрашивайте, я отвечу, — спокойно согласился Корней. Но тут же сообразил, что поведать он, в сущности, более ничего не сможет.

Слава богу, чуткий бородатый Савицкий, не дожидаясь подробностей, внезапно определился с ответом:

— А знаете что, скажу вам так. Если любите — зачем же расставаться? Любовь и семья, что может быть для человека ценней? Но при этом жена должна считаться с вашей волей. Так ведь? И добиться этого лучше на основе любви. Наверное, это возможно. Судя по тому, что вы сказали, она не стремится кому-то нанести вред, у нее нет корыстных побуждений… как это часто бывает, когда человек обнаруживает в себе такой… опасный дар. Так ведь?

— Да, — сказал Корней не очень уверенно, — корыстных побуждений нету.

Потом они еще недолго говорили о чересчур длинном годичном сроке катехизации — долгой дороге к крещению. Савицкий вздыхал и кивал и, допустив паузу, спросил:

— Корней, а в католическую церковь вы решили прийти, может быть, потому, что думали о традиции борьбы с ведьмами? А?..

— Вовсе нет, — бодро ответил Велес, — мне важно то, что вся служба на русском, это прежде всего. Мне смысл важен. Вот…

Савицкий смотрел внимательно и кивал.

После не слишком плодотворной беседы с бывшей женой в поле зрения оставался еще и бывший муж. Он явно попадал в категорию носителей секретов. Его можно было бы прощупать поконкретней.

Прощупывание, правда, требовало хорошей психологической подготовки. Посовещавшись, клиент с сыщиком решили, что сыщик справится. Тем более что иных кандидатур не возникало.

Перво-наперво он собрал и перечитал все, что у него было по Уразову на текущий момент. Было негусто. Уразов Арсен Загидович происходил из го рода Уфы, в котором и проживал вплоть до самого кануна очередного столетия, до 2000 года. В этом же городе проживали его первая жена с сыном (1981 года рождения) и дочерью (1983 года рождения), которые к настоящей истории отношения не имели никакого. О пожилых родителях детективу Антону и вовсе не было нужды собирать сведения. И все же попутно в ходе разговора с толковым майором Уфимского ГУВД он уяснил, что мать Арсена Загидовича умерла совсем недавно, чуть больше года назад, не дожив то ли года, то ли двух до семиде сятилетия. Уразов приезжал в Уфу на ее похороны. В деловых кругах города Арсен Загидович был личностью достаточно известной и в этом качестве соприкасался с государственными органами.

Переселившись в Москву вместе со второй женой — Ингой и ее дочерью, энергичный Уразов почти сразу же приобрел квартиру и бизнес. Однако в дальнейшем, как ни странно, не преуспел. Что-то не заладилось. Бизнес его — поначалу агрессивный и многопрофильный, каким-то непонятным образом свелся к вялой торговле мебелью в крохотном магазине на восточной окраине города. Этому тихому кризису корреспондировала и невнятная семейная неурядица. Уразов в итоге расстался с женой и с тех пор вел жизнь автономную и странноватую. Об этих деталях Антону поведал бывший компаньон Уразова, седой грузный азербайджанец. Антона он принял за сотрудника ФСБ (не поверив в частно-детективный статус), в связи с чем держался почтительно и осторожно. В поведении выпавшего из обоймы приятеля он усматривал от клонения, граничащие с продажей родины за хорошие деньги. Так, например, Уразов, разведясь с женой, оставил ей прекрасную двухкомнатную квартиру в Измайлове, а сам поселился черт знает где.

Где — детектив узнал. Вызнал с помощью помощника Линько, отследившего путь объекта от порога магазина до порога дома.

Перед выездом Антон тщательно отсортировал содержимое небольшого кожаного портфеля, рассмотрел себя в зеркало, поправил галстук. Огнестрельно решил не вооружаться.

…Было около восьми вечера. Обычно в эту пору усталый, хмурый Уразов выходил из бокового служебного выхода, из-под козырька в торце длинного грязно-белого панельного дома и втискивал свое крупное тело в салон темно-синей «девятки». Втискивал для того, чтобы ехать в сторону окружной дороги, на еще более глухую окраину у платформы Новогиреево, к совершенно такому же длинному панельному, грязно-белому дому.

На сей раз, впрочем, он застрял. Антон ждал, притаившись в своей серой новенькой «мазде» на противоположной стороне, у булочной. Он наблюдал, как служебный выход исторг персонал: двух долговязых парней в осенних куртках — продавца и охранника. В воздухе давно уже разлились и сгустились лиловые городские сумерки. Возле мебельного засияла зеленым полуовалом вывеска Сберегательного банка.

Без четверти девять Уразов показался в дверях, вперевалку сошел по ступеням, извлек ключи, заставил автосигнализацию услужливо пискнуть и остановился у машины. Он стоял несколько секунд, рассеянно глазея по сторонам и поигрывая ключами. Потом сел за руль, запустил двигатель.

Антон двигался в фарватере «девятки», держась на приличном расстоянии. Где-нибудь в центре, в толчее, в потоке он бы давно объект упустил, потерял бы из виду. Но тут, на окраине, на отшибе, улицы были не перегружены транспортом, тут можно было удерживать на длинном поводке. Не доезжая до дома каких-то ста метров, Уразов резко свернул вправо — во двор, и дальше проследовал на пустырь, украшенный грудой строительного мусора и десятком тусклых жестяных коробок-гаражей. Он остановил машину возле одной из коробок, вылез, завозился с замком. Антон не стал сворачивать, но остановился так, чтобы «девятка» и грузная фигура водителя наблюдались в просвет — между кустарником и углом дома.

Передняя створка гаража-раковины поползла вверх, открывая проход. Уразов нырнул в черноту. Наблюдающий Антон с досадой подметил, что Линько о гараже не докладывал. Судя по всему, упустил. Негоже…

Поставив автомобиль в гараж и закрыв створку, Уразов еще секунду-другую исподлобья глядел в темноту, затем зашагал к дому.

Сыщик бросил взгляд на бледно светящийся циферблат и расслабился — удобно ощутил спинку сиденья. Потом сделал короткий звонок Линько. Тот был не задействован, но должен был находиться в курсе. На всякий пожарный.

— Минут через десять иду, — сообщил Антон.

— Понял, — кратко ответствовал Линько.

Он что-то жевал, и фоном служило какое-то знакомое англоязычное пение. Развлекался.

Антон посидел еще, обдумывая и взвешивая стартовые фразы. От них зависело многое. К примеру, нужно было представиться и нужно было объясниться.

Подходя к подъезду, пощупал в кармане стержень из жесткой пластмассы — ключ от входной двери. Перед тем как ввести его в отверстие под маленьким стеклянным глазком, машинально огляделся. Двор казался пустым. Две южного вида пожилые тетки, ведущие беседу у дальней скамейки, были не в счет.

Стержень вошел легко, глазок засветился.

Он потянул за собой медленно закрывающуюся дверь, подивился глухой темноте и успел углядеть впереди ступени. Тут его крепко ударили по шее, прервав ход размышлений. Потом сверху навалилось что-то очень тяжелое, и обе руки оказались в жестком болезненном плену. Потом его кулем сволокли в лифт. Прямо у лица оказался серый с черными выбоинами пол кабины. Пол дрогнул, стал ощутим подъем. В лифте он пришел в себя от шока и боли. Его давно, очень давно не сбивали с ног. Он шевельнулся, еще раз осознал давящую сверху каменную тяжесть. Тот, кто оглушил его, похоже, сидел сверху, уперевшись коленом. Здоровенный кабан.

Антон припомнил, что Уразов живет на девятом. Может быть, на девятый они и приехали. Его выволокли из кабины, причем только тут он понял, что руки его скованы. «И как всегда в таких ситуациях, ни единого человека в подъезде!» — метнулась яростная обидчивая мысль. Будто услышав ее, громко лязгнула одна из дверей на площадке. Антон дернул головой, бросил косой взгляд снизу. Взгляд охватил худую длинную женскую фигуру в темном. Вышедшая только что из квартиры женщина молча покосилась в сторону поверженного сыщика и прошла в лифт. Антон успел заметить смуглое лицо и платок. Лицо было бесстрастно. Наверное, и впрямь удивляться было нечему. Скрутивший сыщика неведомый супостат, кажется, даже слегка посторонился, пропуская соседку. Двери лифта закрылись, кабина ушла вниз.

Далее следовали: еще одна дверь, обитая грязным, надорванным дерматином, порожек, пол в прихожей. Лязг замка. Потом сверху мягко упало что-то шерстяное и темное, разом закрывшее обзор. Сыщика, лежащего на полу в прихожей, укрыли с головой.

Какое-то время, может, минут десять, он пролежал в душной темноте. Он слышал тяжелые шаги хозяина совсем рядом. Они то приближались, то удалялись. Хозяин, кажется, не желал, чтобы жертва отслеживала его перемещения. Антону было тягостно. Страшно ломило затылок, пугала мысль: не сломал ли чего гад? Мучила духота. В конце концов он решился. Пошевелил плечами и попробовал перекатиться на спину прямо под покрывалом. Удалось только лечь на бок, и то — дико кольнуло в глубине шеи. Но хуже боли угнетало унижение. Ситуация казалась совершенно немыслимой для профессионала, готового ко всякого рода единоборствам. Хозяин квартиры, впрочем, был готов тоже…

Внезапно посветлело — с него сдернули покрывало. Ткнув носком ботинка в плечо, перевернули на спину. Антон охнул. Скованные кисти оказались стиснуты под поясницей. Он лежал теперь ногами к входной двери и мог созерцать главным образом потолок. Поворачивать голову было очень больно. Откуда-то сверху сипловато спросили:

— Кто тебе поручил меня пасти?

Антон проглотил слюну (оказалось тоже больно), сделал глубокий вдох. Постановка вопроса давала понять, к кому он попал в плен. Выходило — по адресу. Уже хорошо. Он придумал, как сказать и что, фраза трепетала в горле, но вопрошатель не дождался и неожиданно задал новый вопрос, более резко и злобно:

— Какую задачу она перед тобой ставила? Ну?

Вопрос вогнал страдающего сыщика в легкий ступор. Но лишь на мгновение. Чуть повернув голову, так, что стал виден облезлый ковер в соседней комнате, он прохрипел:

— По-моему, вы сильно ошибаетесь.

Его наградили несильным тычком в ребра. Антон дернулся, но повторил:

— Вы ошибаетесь. Я должен был встретиться с вами… Меня уполномочил Велес Корней Евгеньевич. Я — частный детектив… вот, во внутреннем кармане документы, можете проверить.

Далее последовало молчание. Хозяин, похоже, прошелся по комнате. Потом громко сказал, считая, наверное, что гость не вполне напуган:

— Вижу, хочешь уйти отсюда. Уйдешь — только по частям.

Антон заворочался на полу. Он, в сущности, уже ос воился, хотя болела шея. Сказал спокойно и веско:

— Арсен Загидович, я к вам как раз и шел. Я поговорить с вами должен был… Вы портфельчик мой не прихватили? Очень важный портфельчик… Вы откройте его.

Он услышал шорох и возню. Хозяин, судя по всему, вертел в руках портфель. После непродолжительного молчания прозвучало короткое сиплое ругательство.

Хозяин резко спросил:

— Какой тут этот… шифр у тебя?

— К нему ключик нужен, — услужливо с пола отозвался сыщик, — ключик при мне… Вот здесь, во внутреннем, возьмите! Да не бойтесь, у меня ж руки скованы.

— Бояться сейчас ты у меня будешь, — посулил Уразов раздраженно. Но подошел и присел на корточки рядом с Антоном. — Где?

— В правом.

Нависая темной тяжелой массой, Уразов дышал часто и шумно. Видимо, все еще не мог отдышаться. Сыщик, между прочим, не почуял алкоголь ного духа. Больше наплывал тропический тонкий аромат. Уразов пользовался дорогим одеколоном.

— Ксиву тоже возьмите, — посоветовал сыщик, скосив глаза.

Хозяин не ответил, тяжело поднялся. Потом он снова шуршал и лязгал. Антон вслушивался напряженно.

— Там, в боковом отделении, — сказал осторожно, — папка и… конверт.

Ему не хотелось, чтоб хозяин в первую очередь выудил пакет с фотографиями, упрятанный в пластиковое гнездо в главном отделении. Но он, конечно, мог выудить. Упреждая реакцию и слегка досадуя на неудобность позиции, сыщик торопливо заговорил:

— К нам в бюро обратился Велес Корней Евгеньевич. Обратился еще в июле. Он просил отследить поездки его жены. Его беспокоили ее задержки на работе и отъезды… Вообще это у нас не редкость. Обращаются супруги. По мотивам ревности. Но тут оказалось что-то особое…

Детектив слабо поворочался на полу. Подобным образом беседа протекала впервые в его практике. Хозяин молча ждал.

— Она действительно его обманывала, — продолжил Антон, — раз или два раза в месяц она наносила визиты в некий дом на окраине города Истра. Причем ездила не одна — с дочерью… вот. Мы вели наблюдение за домом. Довольно трудный объект, кстати. Крепкий такой особнячок… Из новых. Обнесен стеной, две следящие видеокамеры, все честь-честью… Смысл визитов так и остался… как-то неясен. Тут нам удалось немного. Ну, установили юридического владельца, а вот в последние недели, по-моему, нащупали и фактического… Но дело как бы не только в этом…

Он прервал себя и попробовал установить местоположение хозяина. Тот стоял в двух шагах, набычившись, глубоко сунув ручищи в карманы брюк. Судя по всему, он чутко внимал.

Антон облизнул губы.

— Там интересней, по-моему, было другое. По просьбе клиента мы организовали прослушку телефона его тещи. Ну, ему казалось, будто из ее разговоров с дочерью, с Ингой можно кое-что… выловить… В общем, мы записали пять разговоров, которые, на мой взгляд… носят довольно странный характер. Ну, клиенту-то мы показали всего один. Остальное — вот, в октябре мы записали по своей инициативе… Там, в общем, голоса трех человек. Самой Инги, матери ее, ну, значит, тещи Велеса — Ираиды, и еще одного человека. Такой очень низкий женский голос. Думаю, это женщина, причем пожилая. Все разговоры очень короткие. А смысл их такой. Вот этот низкий женский голос интересуется здоровьем Майи и здоровьем Инги — это первое. И еще — настаивает на том, что кто-то неназванный может все погубить. Вот так и выражается: «Он все погубит». И ставит вопрос перед Ингой — как она это терпит. Вот буквально так: «И ты терпишь?» Она, в общем, ничего не требует, не советует, но как бы подразумевает… А эта, Инга, в ответ обычно молчит… это я вкратце. В общем, из этих диалогов мы все же сделали вывод, что для клиента имеется некая неясная опасность… Вот.

Антон замолчал, прислушиваясь. Хозяин квартиры уже сидел на диване и, похоже, рылся в портфеле сыщика. Слышался бумажный шелест.

— Там, в полиэтиленовой папке, распечатка этих разговоров… — начал Антон.

— Зачем ты снимал ее голой? — перебил хозяин.

Детектив кашлянул и сказал, глядя прямо в потолок:

— Вы имеете в виду снимки на балконе? Ну, мы же не ожидали. Мы отслеживали ее перемещения и… вообще, действия в отсутствие мужа… Она выходила в таком виде на балкон, да. Это снято с крыши соседнего дома, там с боку есть двадцатиэтажка. Ну, мы-то вели наблюдение на предмет появления возможного любовника. Мало ли… Но никто в это время в квартиру не приходил — это установили. А она выходила на балкон в таком виде и стояла подолгу. Ну, мы как-то пытались это объяснить…

Он замолчал, потому что хозяин дома неожиданно усмехнулся. Усмешка эта сыщика почему-то слегка воодушевила.

— В общем, не скрою, — сказал он, — меня эта история немного заинтриговала. Что-то нестандартное. И по-моему, клиенту что-то угрожает… Он ведь мне рассказал, что вы как-то встречались, беседовали. Но как бы не договорили до конца. Сам он не решился… вас беспокоить. Попросил меня. Он полагает, что вы могли бы что-то прояснить. Вы ведь хорошо знали эту женщину…

Уразов встал и прошелся по комнате. Остановился над сыщиком.

— Что ты хочешь, чтобы я прояснил?

— Ну, хотя бы эти телефонные разговоры. Они ведь явно имеют в виду моего клиента. Угадывается какая-то угроза. Просто характер ее…

— Они имеют в виду не твоего клиента, — резко сказал Уразов, — они имеют в виду меня.

Замолчали. За окном, по улице прогрохотал тяжелый грузовик. Антон заворочался на полу, напряг мышцы скованных рук.

— Я извиняюсь, — сказал он, — может, все же снимете наручники?

— Антон, Антон! Алло! Вот черт…

Телефон напряженным девичьим голосом сообщил, что абонент недоступен либо находится вне зоны действия сети. То есть спорол явную нелепицу. Не мог Антон сейчас быть недоступен. Он был доступен всегда.

Велес чуть было не швырнул маленький серебристый аппарат об пол. Но — сдержался. Прошелся по комнате и вышел на балкон. Предпоследний октябрьский вечер, уже сумрачный и студеный, мгновенно окутав, попытался унять, пригасить яростную вспышку чувств — гнева пополам со страхом. Вечеру это было не под силу. Корней чувствовал, как горит его лицо и не находят применения сильные кисти рук. Он постоянно сжимал и разжимал кулаки. Парк равнодушно чернел. У самого горизонта его слитная масса подсвечивалась сиреневой полоской неба. Улица внизу ровно и золотисто светилась. Игрушечные перемещения машин были почти беззвучны. Корней подумал, что ему, пожалуй, сейчас опасно садиться за руль.

Вернулся, зябко поводя плечами, в комнату, снова набрал номер. На этот раз Антон отозвался сразу.

— Ну что вы не берете трубку?! — напустился Корней. — Или вы отключали его? Звоню уже минут десять!

— По Третьему кольцу еду, — невозмутимо отвечал детектив сквозь гул, — под Лефортовом был, в туннеле. А что такое?

— Она уехала. Опять! В четыре позвонила, что задерживается, мол, заведующий просил, а я перезвонил Клавдии, оказывается, ее уже после трех в больнице не было!

— А сейчас вы ей звонили?

— Ну да! Звонки проходят, но она не отвечает. Потом скажет, что забыла телефон в сумочке. В общем, я сейчас туда еду! Все! Сможете со мной? Если нет, то, значит, нет, не обижусь.

— А Майя где?

— Она ее вчера к матери отвезла. Я им тоже звонил. Дома никого нет, а Майин телефон отключен. Все сходится!

— Ну, сейчас только полшестого. Может, она вот-вот объявится.

— Да нет же! Я чувствую. У меня еще вчера вечером разговор с ней был, она такую фразу обронила… Словом, ладно. Ну, вы едете со мной или нет?

После некоторого раздумья сыщик высказался:

— Давайте так. Вы сейчас идите на шоссе Энтузиастов и ловите там машину. А я развернусь и буду ждать вас на пересечении с Рогожским валом… Поедем на моей.

— Через центр… Застрянем, — предположил Корней. Он, пожалуй, рад был, что детектив согласился и что не придется переться в гараж.

— А вы как думали? По Кольцевой? Да вы что! Вот там уж точно увязнем. Сейчас по Садовому, потом в Строгино, а там на Новую Ригу… Только так. Волоколамка стоит, как пить дать…

— Ну ладно, ладно. — Корней перекосил лицо гримасой, которой сыщик не увидел.

Минут через двадцать он, переминаясь нервно у края гудящей мостовой, выловил взглядом из густого потока автомобиль Антона. До Ленинградского проспекта ехали молча. Корней сжимал зубы и взглядывал на часы. Всякий раз, когда они замедлялись и впереди вспыхивали, предвещая затор, красные сигнальные огни тормозящего автомобиля, он нервно поводил крупной головой, будто у него затекла шея, и издавал сдавленное мычание. Антон косился и вздыхал. Они, конечно, не избежали пробок — у площади Белорусского вокзала, а потом у Сокола, у развязки, но все же просочились быстрее, чем можно было рассчитывать. В районе Строгино, уже на пути к окружной дороге, сыщик поинтересовался:

— А что она вчера вам такого сказала?

— У Майи вчера опять было дурное настроение, она проплакала весь вечер. Инга ее успокаивала. Они, знаете, закрываются в комнате, и Инга меня просит не входить. А потом она появилась на кухне, взяла валерьянку в аптечке и вдруг как-то в сердцах сказала: «Не могу я так больше! Ну, не могу!» Я спросил: «Чего не можешь?» Она только рукой махнула. Я ее позже — в ванной — опять выловил, говорю: «Так в чем дело-то?» Она сказала: «Потом объясню, потом, видишь, что с ней. Потом»… Вот так.

— И все? Так потом-то что?

— Она улеглась спать с Майей. А утром не до того было.

Еще спустя десять минут Антон обошел подряд грузную чиновничью «Волгу» и грузовик, прибавил газу. В белом свете фар навстречу летело широкое Новорижское шоссе. По бокам уносились в Москву угрюмые хвойные леса.

— До Истры еще километров двадцать, — сказал Антон, покосившись, и как-то раздумчиво добавил: — Я тут позавчера с этим вашим Уразовым встречался.

— Да вы что! Вы же собирались только через неделю?! Ну и как? Общий язык удалось найти?

— Чаю попили, — произнес детектив ровно, — в общем, побеседовали так себе, ничего. Но… Он ничего про Истру не знает и предположений никаких на сей счет не высказал… Никаких. Зачем она туда вместе с Майей ездит… Выслушал с интересом… М-да. Судя по всему, ему она поводов для ревности не давала.

— И ничего не рассказал? — уточнил Корней нервно.

Детектив пожал плечами, глядя прищурливо на дорогу.

— Ну… Он немного разговорился… после рюмки коньяку. После двух рюмок. Только, знаете… Вам не казалось, что у него какие-то проблемы с психикой? Вы же с ним два раза встречались?

— Казалось, — мрачно признал Корней.

— Ну вот. Я же помню. То фотографии какие-то просил, то еще что-то, да?.. В общем, он мне показался… ну, не вполне адекватным. И размышлизмы эти его… Он мне в конце дал почитать такую толстую тетрадку в клеенке. Плод многолетних раздумий… М-да.

— Ну и как — прочли?

— Только начал, — детектив взглянул виновато, — вчера голова болела ужасно. Как-то так…

Они едва не прозевали поворот на Истру. Под фарами разлетелись серебряными брызгами пунктирные разметки на шоссе, дорога вильнула вправо, в чащу, и сузилась до двух полос. В салоне машины повисло молчание, лишь приглушенно и мерно бормотал двигатель. Они мчались между двух стен леса, и Корней неожиданно ощутил, как сквозь решимость и злость вновь тихо прорастает чувство страха. Он не боялся возможного сопротивления (кого?) или схватки (с кем?). Страшило другое. Он боялся узнать то, что узнавать в принципе не хотел, не намеревался. Такое узнавание могло бы снова в корне изменить его жизнь. А он вовсе не желал изменений.

— Да, кстати, — спросил Корней, глядя в окно, — а оружие у вас с собой есть? Какое-нибудь?

— Какое-нибудь найдется, — ответил сыщик после паузы.

Разматывающаяся впереди лента дороги, подсвеченная фарами, временами казалась заповедным лесным проселком. Можно было за ближайшим поворотом ожидать встречи с нечистью. Но следовал поворот, и из-за него сияла длинная цепь рубиновых огней: вереница автомобилей тянулась в подмосковные стойла.

Когда они вывернули на Волоколамское шоссе, Антон взглянул на часы и притормозил у обочины, под фонарем.

— Мы тут кое-что нарыли по фактическому хозяину дома, — сказал, вытягивая из внутреннего кармана блокнот и предлагая его Велесу, — взгляните… Там его инициалы, ну, то-сё… Мы отследили. Он на машине каждое утро едет отсюда… Это его джип был…

Корней, привалившись к дверце и щурясь, приблизил страницу к глазам. Минуту пытался изучать строчки в свете уличного светильника, потом показал знаком, чтобы Антон включил в салоне свет.

— Бог мой, — заметил он, наконец, — мне ж знакома эта фамилия… Только не вспомню…

— Он врач, — подсказал Антон. — Ладно, поехали. Сейчас проверим, он не он…

Метров через двести съехали с шоссе, скользнули по узкой асфальтовой полосе между рядами старых деревянных домов за покосившимися заборами, потом еще раз свернули и оказались между массивных кирпичных стен, укрывавших более солидные жилища. Антон вел машину очень медленно, вглядываясь в номера, украшавшие кое-где темно-красную кирпичную кладку.

— Вот здесь, — сказал он и затормозил. — Это следующий дом.

Впереди под фарами щетинился вдоль стены голый кустарник. Они вышли из машины и сделали несколько шагов. Стена дальше круглилась, заворачивала.

— Стоп, — скомандовал Антон и указал головой, — там за выступом на воротах видеокамера. Мы сразу попадаем в поле зрения… Хотя, может, и сейчас… уже…

— Ну, логово!

— Да нет, тут почти на каждых воротах камеры. Обычное дело.

Они еще потоптались в полумраке у предполагаемой опасной черты. Антон еще раз осмотрелся.

— Нужно решать, — сказал он, — или попробовать как-то здесь перебраться через стену. Или подъезжать к воротам — легально. Во дворе, кстати, кажется, есть псина. Не уверен, что хозяйская, но какую-то мы засекали.

— Я в принципе за легальный путь, — сообщил Корней, — вот если не пустят, попробуем как-то иначе.

О своем нежелании заставать кого-то врасплох он не сообщил.

— Тут есть свои минусы, — рассудительно сказал Антон. — Могут не пустить и насторожиться. Занять круговую оборону.

Он еще несколько секунд испытующе смотрел на клиента. Потом решительно махнул рукой:

— Ладно, пойдемте.

Калитка — высокая металлическая дверь с глазком и пластиной домофона, находилась слева от двустворчатых ворот. В двух шагах сиял круглый фонарь — первый в короткой цепочке из пяти таких же желтых лун на ножках. Желтый сегмент света захватывал ворота, калитку и пятачок перед ними.

Сыщик нажал на кнопку. Сначала никто не отвечал. Корней выказал намерение нажать еще раз. Антон едва заметно покачал головой. Они стояли, чуть отступив от двери, буравя гладкую поверхность хмурыми взглядами. Оба держали руки в карманах. Когда Корней вздумал нервно почесать затылок, домофон издал шорох и хрип. Вслед за ними прозвучал голос женщины — вероятно, высокой, худой и холодноватой:

— Слушаю вас.

Сыщик подался вперед и уютно-округлым домашним голосом произнес:

— Мы очень хотели бы видеть Акиньшина Станислава Игоревича.

Дом за кирпичной стеной насупился и молчал с полминуты, после чего та же дама поинтересовалась:

— А кто хочет его видеть?

Корней сделал порывистый жест в адрес детектива и вступил в беседу:

— Меня зовут Велес Корней Евгеньевич. Я хотел бы поговорить со Станиславом Игоревичем. У меня вопрос… медицинского характера.

Дом секунду или больше пребывал в оцепенении. Потом с неожиданной легкостью откликнулся:

— А… Конечно! Заходите.

За тусклой металлической поверхностью щелкнул автоматический замок. Сыщик шагнул первым и толкнул дверь. За стеной был обширный двор, рассеченный дорожкой из светлого камня. Дорожка бежала в пушистых зарослях декоративной травы мимо кургузых тумб-светильников. Бежала к двухэтажному дому. Дом служил задним планом. Он был сложен из привычного красного кирпича, но по первому этажу облицован светло-серой плиткой, находящейся в цветовой гармонии с камнем дорожки.

Из дома по дорожке шла невысокая круглая женщина в толстой розовой кофте и в джинсах. Когда она подошла вплотную, сыщик громко ее приветствовал:

— Здравствуйте, Анастасия Егоровна!

— Здравствуйте, — спокойно и холодно ответила женщина, вовсе не удивившись осведомленности гостя. — Вы — Корней Евгеньевич?

Велес выступил вперед:

— Это я.

— Очень приятно, — дама блеснула быстрой улыбкой, — муж только недавно приехал… Пойдемте, он в доме.

По дороге к широкому крыльцу Корней покосился через плечо на сыщика. Тот следовал за ними, глядя пристально, погрузив руки в карманы плаща.

В просторной прихожей их ждало огромное четырехугольное, во всю стену, зеркало. Корней обозрел угрюмого сосредоточенного себя и напряженного сыщика, стреляющего глазами по сторонам. Под ногами млел мягкий губчатый ковер.

— Минутку, — улыбнулась женщина, направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж, — он сейчас спустится.

Поднявшись на несколько ступеней, она негромко крикнула в глубь дома:

— Стас! Мы уже здесь.

Корней с сыщиком переглянулись. Сыщик сделал несколько бесшумных шагов, приотворил одну из дверей: блеснула крупным кофейным кафелем ванная комната. Велес ощутил горловой спазм. К нему вернулся давешний давящий страх — или чувство весьма на страх похожее. Возможно, что ревности в нем было еще больше. Он снова увидел вокруг себя залитую ярким светом прихожую. Ковер, по которому приятно было ступать босиком. Большое зеркало, в котором не раз отражалась изощренная половая жизнь.

— Здравствуйте, Корней Евгеньевич. — Справа по лестнице незаметно спустился хозяин — высокий просторный мужчина лет пятидесяти пяти. Его длинное лицо с жесткими носогубными складками украшала высокая совершенно седая шевелюра.

Корней негромко поздоровался, не обнаружив стремления к рукопожатию. Но хозяин уже протянул костистую длань, и Велес оказался вынужден: пожал.

Хозяин поинтересовался здоровьем Майи, и гость с некоторым усилием кивнул, пробормотав умиротворяющий ответ. Он внезапно осознал, что в эти последние минуты, охваченный смутной ревностью, вовсе не думал о падчерице. Хозяин с той же ровной интонацией поинтересовался здоровьем Инги. Он будто выполнял вынужденный светский ритуал.

Корней сглотнул, облизнул губы и взглянул холодно.

— Я полагал, они у вас, — сказал он веско, — Майя и Инга.

На мгновение воцарилась тишина. Жена хозяина подняла брови.

— Но… Мы на сегодня не договаривались, — степенно низким голосом ответствовал Станислав Игоревич, — они давненько у меня не были… Слава богу.

Возникшая пауза вышла неловкой до болезненности. Корней испытывал сильное желание ринуться, оттолкнув хозяина, вверх по лестнице. Или нет, в ту дверь, что вела, наверное, в гостиную — тут же, слева. Кругловатая жена хозяина переводила взгляд с мужа на гостей и обратно. С участка неожиданно донеслось хриплое рявканье: так мог лаять только крупный пес, угаданный сыщиком. Верный Антон выступил как бы из-за спины клиента.

— Позвоните жене, — предложил он негромко, — позвоните на сотовый… Или домой.

Станислав Игоревич скользнул по нему взглядом и, будто сообразив, охотно поддержал:

— Да, Корней Евгеньевич! Позвоните Инге! Конечно!

Ощущая нарастающее смущение, смешанное с раздражением, Корней добыл из кармана мобильный телефон. Последний раз Ингин номер он набирал в машине при выезде на Кольцевую дорогу. Ее телефон не был отключен, но на связь она не вышла.

Услышав длинные гудки, он вдруг догадался: сыщик надеялся услышать в тишине чужого дома знакомый сигнал. В том случае, если Инга была здесь. Но сигнал не прозвучал. Она отозвалась на пятом гудке. И отвечала сквозь машинный гул и рокот.

— Ты где? — глухо спросил Корней.

— Я? В маршрутке, — почти прокричала Инга, — домой еду! А ты где?

Корней помолчал, кусая губу.

— А я в гостях, — ответил он, наконец, — у Акиньшина Станислава Игоревича. В его доме…

Инга удивилась. Действительно удивилась и не подумала это скрывать.

— А… А что ты там делаешь?.. Ты с ним договорился?

— Я думал застать тут тебя… Ты почему не отвечала?

Она, кажется, наконец, поняла. Голос ее прозвучал как-то по-новому. В нем, как ни странно, звучало облегчение.

— О господи… Понятно. Я в процедурной была. Ты нас, наверное, выследил, да? О господи… Сейчас, Корней, я объясню… Ты… дай трубочку Станиславу.

— Зачем?!

— Ну, дай, я тебя прошу! Сейчас все пой мешь!

Пожав плечами, кривясь, он протянул аппарат хозяину.

— Здравствуйте, Инга, — пророкотал, поглаживая седую гриву, хозяин, — ну да, как видите… Конечно… Я полагал — это ваша миссия… Вот видите… Хорошо.

Он вернул теплый аппарат Корнею, который растерянно поднес его к уху.

— Я сейчас выхожу, — прокричала Инга, — со Станиславом поговори! Жду тебя дома!

— Прошу, — кивнул Станислав Игоревич и указал туда, где действительно находилась гостиная.

Сыщик последним вошел в большую теплую комнату с камином. Он отказался от предложенного стула и остался стоять у стены, в дверях, скрестив на груди руки.

— А это… — хозяин нерешительно указал на широкую фигуру Антона у стены, — это ваш друг?

— Мой адвокат, — кратко ответил Велес, глядя исподлобья.

— Понятно… Хорошо. Корней Евгеньевич, вопрос весьма деликатен. И я полагал, что именно жена все вам объяснит. Но она аргументирует тем, что поклялась Майе ничего вам не рассказывать. Вот, по ее словам, именно поклялась, м-да… То есть клятва, данная дочери, — вещь более серьезная, с ее точки зрения, нежели врачебная тайна.

— Не понял, — перебил Корней.

— Я же говорю — вопрос деликатный. Около года назад у вашей дочери появились признаки довольно неприятного расстройства — энуреза. Энурез — это ночное недержание мочи. У подростков бывает довольно редко. Либо обусловлен генетически, передается по наследству, либо возникает под воздействием какого-то мощного стресса. Вот у Майи, наверное, все же второе… М-да… Хотя Инга ничего такого вспомнить не могла. Понимаете, это, в общем, скорее психическое расстройство, и лечить в подобных случаях приходится не мочевыводящие пути, а нервную систему… Хотя цистографию она сделала тоже.

— Чего сделала? — не понял Велес.

— Это исследование мочевого пузыря. В общем, с февраля по апрель мы испробовали самые разные средства… без особого эффекта. Знаете, для девочки-подростка это просто трагедия. М-да. Есть еще гипноз. Для него нужны, на мой взгляд, особые условия. Мы договорились, что они с мамой будут приезжать ко мне, сюда… Каждый сеанс, в общем, довольно трудная вещь. Смею вас уверить. И пациенту важно ощутить себя в совершенно новой обстановке. Забыть о своей болезни, оставить ее за порогом, там, в городе… С таким диагнозом она у меня не первая. И не единственная.

— И что?

— Ну что… Я боюсь, конечно, загадывать, но вот с сентября не было пока ни одного случая. Мне кажется, определенное улучшение налицо. М-да… Знаете, ваша жена настаивала, чтобы я вам позвонил и все рассказал, но я-то, между прочим, считал и считаю, что тайна маленького пациента ничуть не менее значима, чем тайна пациента взрослого. И кроме того…

Врач Акиньшин еще долго и мерно рокочущим баритоном что-то объяснял и втолковывал. Корней механически кивал. Жена хозяина улыбалась. Сыщик оглядывал комнату.

Потом хозяин предложил по коньячку, убедившись, что Корнею сейчас не садиться за руль. Коньяк был превосходен. Распробовав, Корней согласился повторить. Дом оказался полон добра и света. Большие напольные темного дерева часы пробили половину восьмого, восемь. Доктор Акиньшин, между прочим, недоумевал по поводу столь жесткого нежелания дочери раскрывать интимный секрет отцу. Отца девочка не должна стесняться. Корней пояснил свой статус. Акиньшин развел руками: «Ах, вот как! Ну, тогда…»

Перед отъездом оглядывали участок. Доктор особенно почему-то гордился артезианской глубины колодцем в углу, у стены. В гараже стоял джип. Темно-синий «лексус». У психоневролога была солидная клиентура. И может быть, у каждого второго был энурез. Корней заглядывал в колодец и хвалил джип. Сыщик вполголоса интересовался, кому принадлежат синие запыленные «жигули» в другом углу гаража. «Это мое, — радостно поясняла хозяйка, — я на этом на базар езжу». — «А… Понятно», — удовлетворялся сыщик.

Они выехали в начале десятого и, как ни странно, молчали почти всю дорогу. Корней ощущал легкий приятный хмель — полузабытое чувство. Он улыбался в темноту окна. Сыщик тоже усмехался. Уже на подъезде к Купавенской улице вполголоса заметил:

— Самые правдоподобные и безобидные версии порой подтверждаются… Но… редко.

И весело помотал головой.

Инга была дома, Майя — до субботы у тещи. Они открыли непочатую бутылку виски. Инга все выспрашивала: «Нет, ну неужели проследил до самого дома? Ехал прямо за нами? И мы не заметили?»

Корней усмехался. Виски оказалось приятно пить маленькими рюмочками, хотя следовало плеснуть в большие, широкие. Инга, посерьезнев, сказала:

— Знаешь, но ты все равно не должен показывать, что знаешь. Вот не дай бог. Вот она приедет от мамы, а ты не должен — ни сном ни духом… — Потом, склонив набок голову, улыбаясь, спросила: — Так мы едем на Кипр?

Утро, вовремя поспевшее в квартал, сияло и смеялось во всю ширь огромного окна — от потолка до серого пушистого ковра. С высоты пятого, последнего этажа отеля этот уголок Ларнаки казался тихим, небогатым пригородом. Таковым он, в сущности, и был. Хотя до центра города, до променада под финиковыми пальмами отсюда было минут пятнадцать неспешной ходьбы.

Внизу под балконом протекала неширокая, белая от солнца улица — полоса нагретого асфальта, отстроченная по краям живой изгородью — жестким темнолистным кустарником.

Через улицу пестрел и рябил витринами и рядами вынесенных на панель блузок и джемперов магазин одежды. На квадратной лужайке перед входом желтела выжженная за летние месяцы кипрская трава. Помимо одежды магазин торговал сувенирами, игрушками, дешевой парфюмерией и имел крохотный продуктовый отдел. Застенчивой Майе, пытавшейся как-то прикупить тут раковину при помощи скудного английского, толстый грек за кассой сказал:

— Ты по-русски говори. Я понимаю, — и добавил: — Бэби.

Улица отпускала от себя вниз, к пляжу, пару узких проулков, стягивающих квартал белых одноэтажных жилищ с оранжевыми крышами, которые море не заслоняли, не прятали.

Там, далеко, у размытого горизонта, встречались оттенки, сливались две полосы светло— и темно-лазоревого цвета.

Корней обычно вставал раньше всех, в самом начале девятого, успевал спуститься вниз, в обеденный зал, где выпивал чашку кофе из автомата, наблюдая вполглаза, как толстая гречанка и маленький индус в униформе степенно накрывают столы: меняют шелестящие белые с голубым скатерти, ставят крохотные вазы с цветами. Потом поднимался к себе и выходил на балкон.

Солнце скользило по его лицу с ласковостью котенка, не набирая злобной горячей силы. Сезон иссякал. На Кипр накатывала благодушная поздняя осень. Днем никак не должно было быть жарче двадцати четырех.

В предпоследний день снова намечалось путешествие — за сотню километров, в гористую местность Троодос. Экскурсию туда Корней оплатил еще в Москве. Но именно в эти последние дни Майя нашла себе компанию — толстого рыжего девятиклассника Антона и его сестру семиклассницу Ксению — тоже рыжеватую. Брат с сестрой и родителями про жи вали в отеле «Кактус» по соседству, а вообще — в Санкт-Петербурге. Антон с одобрения предков сманил Майю провести с ними день на какой-то яхте. Особо уговаривать не пришлось — Майя не горела желанием ехать куда-то в горы на автобусе.

Первая остановка оказалась на высоте тысяча сто пятьдесят метров. К этому моменту все уже порядком утомились — за час непрерывного подъема по лесистой спирали. Автобус совершил очередной вираж и, прокатившись по аллее, вырулил на крохотную площадь перед главной гостиницей городка. Экскурсовод Эмили — тридцатилетняя гречанка, гибкая, зеленоглазая, с крупными передними зубами — посоветовала всем надеть теплые куртки, привезенные из России. Корнею нравился ее сипловатый голос и акцент, с которым она изъяснялась по-русски.

В одном из стеклянных павильонов на площади они выпили по стаканчику подогретой сладкой командарии (Корней заплатил за каждый стакан полновесный кипрский фунт), в другом — купили Инге и Майе по заколке с греческим орнаментом. Густой хвойный лес обступал площадь и узкую асфальтовую дорогу, нырявшую куда-то вверх по склону. Инга сделала несколько шагов по дороге, потом сошла с асфальта и обняла за ствол низкую кривую сосну.

— Сфотографируй меня, — крикнула она, — так, чтоб склон был сзади, чтоб было видно, что горы!

Ее салатовая куртка горела ярким пятном на фоне темной зелени и бурой травы. Корней ощутил привычное томление. К нему тут же приплыло воспоминание, сладкое, как аромат горячего свежеиспеченного хлеба на морозе. Четыре года назад он примерно так же фотографировал Ингу на склоне холма на Валдае. Это был их первый совместный выезд. Они провели тогда вместе три дня — среди озер и лесистых холмов.

Следующий привал — самый долгий, трехчасовой — был предложен уже на каменистой плоской макушке горы, где автобусную публику ожидали ресторан в длинном деревенском доме и вид на соседнюю горную гряду.

Когда они допивали кофе, у их столика остановилась хмельная компания из трех соотечественников — двух крепких теток в цветастых спортивных костюмах и обветренного мужичка в толстом свитере.

— Россияне? — полувопросительно провозгласил мужик, поддерживая своих задастых подруг за поясницы.

Корней подтвердил. Мужичок отобрал у подруги пластиковый пакет и извлек оттуда початую бутылку коньяка «Метакса». Прищурившись, нацелили на пустые бокалы из-под вина.

— По чуть-чуть за праздник?

— А что за праздник-то? — удивилась Инга.

— День национального единства, — чуть не хором сообщили тетки. Мужик подмигнул.

— Ну, если только по чуть-чуть, — позволила Инга.

— За единство россиян и россиянок, — сказал Корней, поднимая бокал за ножку.

Соотечественники густо и облегченно засмеялись. Мужчина в свитере приветственно потряс бутылкой. В ней бултыхалось меньше четверти.

Лица соотечественников приятно лоснились.

Допив кофе, Инга стала рассматривать на экранчике фотоаппарата снимки, сделанные за день, — себя в орнаменте гор. Экран мерцал и охотно укрупнял детали. Корней ухмылялся.

— Схожу-ка я в туалет, — сообщила Инга, передавая аппарат.

— Там в женском очередяга, я видел, — виновато уведомил Корней, — еще три автобуса приперлись…

— Если очень длинная, то я где-нибудь и так найду, — бесшабашно заявила Инга, — ты меня знаешь.

Корней хохотнул. Десятью минутами позже спрятал аппарат в карман и отправился на экскурсию. У дверей дамской комнаты, упрятанной за выступ стены, по-прежнему хмуро медитировал интернациональный женский клуб. Количество его членов нарастало. Инги среди них не было.

Он покинул ресторан и по узкой, выложенной плиткой тропинке, вышел к верхней смотровой площадке. В лицо ему дохнуло сосновым духом ущелье. Сквозь сизую дымку проступал соседний склон, густо поросший лесом. За ним вырастал следующий — гигантским тупым конусом, почти лишенным растительности и изборожденным каменистыми складками.

Корней постоял немного, опираясь на балюстраду и принимая в лицо студеный упругий ветер. Он подтянул под горло «молнию» на куртке. Рядом двое то ли датчан, то ли шведов таращились на ущелье в армейский бинокль, передавая его друг другу и громко выражая чувства. Корней так и не понял, чего там можно было высматривать посредством военной оптики — спаривание косуль?

Он спустился обратно на площадку с рестораном и клумбами, а потом — по крутой каменной лестнице еще ниже — на стоянку автобусов. Автобусов было тут уже пять или шесть штук — разнообразных форм и цветов. Стоянку обрамляла низкая стена, сложенная из тяжелых известняковых глыб. В единственный ее разрыв уползало вниз горное шоссе, начинавшее тут первую петлю.

Корней огляделся и двинулся в противоположный угол, заставленный жаркими громадами автобусов. Он одним махом одолел стену и оказался в густых жестких зарослях, покрывавших широкий уступ горы, с вершины которой он только что спустился. Без раздумий двинулся вперед, раздвигая ветви.

Он чувствовал в себе веселую игру сил. Поиск сбежавшей Инги служил, пожалуй, лишь поводом. Ему теперь просто хотелось искать, продираться и карабкаться. Каждый вдох наполнял его пьянящей свежестью. Под ногами пружинили слои прелой листвы. Был ощутим едва заметный уклон.

Корней одолел, наверное, метров сто — вольно намечая себе путь между стволами деревьев незнакомых пород и крупными валунами в зеленоватом мшистом подшерстке. Его почему-то восхищала дикость окружавшей его растительной жизни — в сравнении с близким кофейным комфортом, упакованным в стекло и пластик.

Впереди открылась прогалина — узкий безлесый участок, хорошо освещенный вышедшим из-за туч солнцем. Корней сделал несколько шагов в ту сторону, но неожиданно замедлил шаг. На границе света и тени, у края прогалины, у ствола сосны стоял крупный мужчина в красной куртке. Корней сообразил, что не ему одному, вероятно, так же хмельно и радостно бродить по горному лесу в двух шагах от гарантированного уюта. Мужчина в куртке дернул головой на шум Корнеевых шагов, показал круглое бородатое лицо. На лице выступила досада. Он, впрочем, явно не думал справлять под сосной нужду: стоял боком, сжимая в руке видеокамеру.

Корней приблизился, улыбаясь, поскольку поворачивать было уже поздно и неудобно, да и не было видимой причины. Другое дело, если б мужик сидел на корточках с голым задом.

Корней решил пройти мимо, пересечь полянку и взять выше, целясь обратно к макушке горы. Но, когда он поравнялся с бородачом в красной куртке, почти беззвучно пробормотав: «Хелло!», тот поманил его рукой. Округлая его физиономия выявляла теперь смущение. Корней подошел, принужденно улыбаясь. Бородач чуть отступил за ствол сосны, легонько потянув к себе Корнея, а другой рукой указал вперед, куда-то в сторону поляны или дальше. Свистяще спросил: «Ю си-и?»[1] Бьющее в прогал веселое кипрское солнце заливало светом пожухлую траву и россыпь мелких камней, заставляло искриться пышную хвою, осветляло темную листву деревьев на другой стороне поляны. У Корнея вырвался судорожный вздох. Бородатый рядом хмыкнул. Шагах в десяти, спиной к ним, у самого большого дерева стояла обнаженная женщина.

Солнечные лучи скользили по ее крепкой стройной спине и выпуклым ягодицам. Положение тела женщины было несколько странным. Она стояла, твердо упершись склоненной головой, лбом в древесный ствол, прижав вытянутые руки к бокам. Черные волосы клубились по плечам. В нескольких шагах во мху разноцветно выделялась сброшенная одежда.

Пауза, занятая созерцанием, тянулась с минуту. Женщина оставалась неподвижной. Бородач, наконец, напряженно выдохнул легкий пар и поднял видеокамеру. Корней пришел в себя. Секунду поразмыслив, коснулся плеча бородатого и тихо произнес по-английски и по-русски:

— Итс май уайф. Это моя жена.

Лицо бородатого исказила быстрая оторопь.

Он секунду смотрел Корнею в глаза. Потом сипло произнес: «Сори», неуклюже развернулся и быстро исчез среди кустов. Корней смотрел ему вслед, пока красная куртка мелькала в просветах. Потом повернулся и вышел на поляну. Жена исчезла.

Он постоял, осматриваясь. Потом негромко позвал:

— Ин-га!

Кроны низких сосен шевельнул порыв ветра. Издалека донесся короткий трубный клич автобуса. Корней машинально взглянул на часы: в запасе было еще минут сорок. Клич был адресован, вероятно, датчанам или шведам.

Он еще потоптался на поляне, щурясь от яростного, но нежаркого солнца. Услышав откуда-то сбоку хруст веток, резко обернулся. Инга стояла под тем же деревом, прислоняясь спиной к стволу, пряча за спиной руки и улыбаясь. Она все еще была нага, как лесная нимфа. Может быть, именно такого эффекта она и добивалась. Корней очередной раз, но с какой-то новизной в восприятии отметил пышность ее ляжек, ничуть не умалявшую общую стройность и складность фигуры.

— Ты с ума сошла, — пробормотал он, подходя к ней вплотную, — холод такой… Ты чего это?

— Тут солнце, — ответила она звенящим голосом, — горное, когда его еще поймаю.

Он хотел еще объяснить, что и в этом лесу полно изрядно шатающихся шведов, что это просто безумие и риск. Но не успел, потому что она притянула его к себе, и он ощутил, как горячо ее тело.

После затяжного и жестковатого поцелуя она опустилась на корточки и принялась расстегивать его брюки. Он, касаясь пальцами ее горячей макушки и гладких плеч, растерянно оглядывался.

— Давай уйдем подальше, — выговорил, наконец.

Они ушли от прогалины, но не слишком далеко. Инга шла впереди — упругой, цепкой походочкой, легко вминая босые ступни в листья и густой мох. Будто углядев и облюбовав сосновый ствол, резко остановилась, обхватила дерево ладонями, медленно наклонилась и выгнула спину. В траве у ее ноги юркнула бурая ящерка.

Потом они сидели на мху у той же сосны: Корней — ощущая затылком шершавый ствол, Инга — положив голову ему на плечо.

— Почему-то не слышно птиц, — заметил он.

— Так ведь осень.

Она встала и почти бесшумно ушла за одеждой. Вернувшись, стала неторопливо одеваться.

— А помнишь, в Испании? — произнес Корней мечтательно. — Помнишь, забрались на холм?

Она кивнула, застегивая джинсы и улыбаясь плавающей улыбкой. Потом стала убирать волосы.

— Я с тобой начала испытывать удовольствие, путешествуя, — заметила она серьезно. — Я ведь домоседка была, в сущности. Летать никуда особо не любила.

Они неторопливо шли между деревьев, держась за руки, стараясь найти верное направление. И снова ощущался еле заметный уклон, и нужно было идти немного в гору.

— Я до тебя и мира-то не видела, — вздохнула Инга улыбаясь.

Корней покосился.

— А ты ведь вроде в Турции была… С Арсеном.

— Ну, была. Но это все не то было. Не то… С тобой я себя могу вести как захочу. С тобой интересно.

Через несколько шагов она свела брови.

— Слушай, а откуда ты знаешь про Турцию? Я тебе вроде не рассказывала…

— Мне Арсен рассказал.

— Да ну? — Инга остановилась, посмотрела чуть сумрачно. — А зачем? Ты с ним разве знаком?

Корней тоже остановился и, подумав, сказал:

— Ну, видишь ли… Имел счастье познакомиться. Он просил меня найти для него одну вещь.

Запинаясь и подбирая слова, воспроизвел странноватую просьбу Уразова. Припомнил, как происходила встреча. Инга слушала мрачно.

— Бред какой… Альбом… И где ты должен был его искать?

Корней, недовольно морщась, сообщил, где, в каких именно местах, по мнению предшественника, можно было, рассчитывая на успех, разыскать фотографии и документы. Веско добавил, что просьба осталась не исполнена.

— Просьба?! — Голос Инги взлетел и сорвался. — Просьба?! Да он же просто… Он же…

Она в ярости сломала сухую ветку и швырнула ее об землю. Корней смотрел оторопело. У нее дергались губы, она медленно укрыла лицо ладонями. Но тотчас отняла их.

— Ему не нужен был никакой альбом! — почти выкрикнула она. — Это был повод. Он хотел, чтобы… чтобы мы поссорились, чтобы мы расстались! Он хотел меня как-нибудь скомпрометировать! Подставить!

— Да каким образом?

— Вот тварь! — Инга присела на корточки, низко опустила голову, будто не желая показывать мужу степени своей ярости. Корней был сражен. Он привык к ее невозмутимости. Вспышка злобы по отношению к бывшему мужу вызывала у него почему-то смутную досаду.

Некоторое время ждал окончания приступа. Потом тронул ее за плечо. Инга медленно поднялась. Круглое ее лицо порозовело, но казалось уже довольно спокойным.

— Пойдем, — сказала она тихо.

Он решил воздержаться от вопросов. Пока.

Когда они вышли из леса и перебрались через низкую, каменную ограду, на стоянке оставался единственный автобус — с широкой темно-синей полосой на борту. По асфальтовой площадке металась взлохмаченная Эмили — бедный экскурсовод. Увидав парочку, она воздела руки:

— О мой бог! Что же вы со мной делаете!

Звонок от Антона поступил уже на следующий день после возращения загорелого и довольного семейства с Кипра. Он прозвонился в момент, когда Корней сидел на партнерском совещании у Берковича. Пришлось оборвать и сухо указать на занятость. К вечеру сыщик объявился снова — на сей раз в ту минуту, когда его клиент исполнял маневр, выруливал с Садового кольца на шоссе Энтузиастов. Корней чертыхнулся и попросил перезвонить домой, причем попозже — ближе к окончанию новостных телевыпусков, которые хотелось посмотреть в безмятежности.

Велес сразу же забыл о звонке, но сыщик около десяти напомнил — проявил настойчивость. Точнее — назойливость.

— Ну что? — поинтересовался Корней устало.

— Не могли бы мы завтра встретиться? — Голос Антона звучал серьезно и как-то грустно. — Скажем, у меня в офисе?

— Случилось что-нибудь?

— В общем, нет, но…

— Давайте тогда через недельку.

— Хотелось бы завтра, — заявил Антон твердо. — Тут мы пощупали кое-какие детали… Вам было бы интересно.

Корней находился в кресле, созерцал телевизионный экран и спину Майи, стоящей у книжных полок. Инга хлопала дверцами шкафов на кухне.

— Потом, — сказал он вяло, — детали потом. Через недельку. И еще, Антон, мы же с вами как бы ни о чем больше… не договаривались… То есть, знаете, я не обещал, что оплачу.

— Нет, нет! Ни о какой оплате нет речи. Я просто решил кое-что выяснить сам.

— Ну ладно. Позвоните мне во вторник на той неделе.

— Я хотел бы завтра. — Антон помедлил. — Я тут дочитал тетрадь, которую дал мне Уразов… Я хотел бы вас ознакомить.

Корней помолчал, почесывая живот и покусывая губу.

— Что-нибудь интересное? Он же показался вам не вполне адекватным?

— Знаете, я своего мнения не изменил… И все же… Думаю, нам было бы хорошо встретиться завтра. У меня.

Корней покосился в сторону кухни и дал согласие. Наметили в семь.

Наутро Инга казалась бледной и больной, жаловалась на желудок, подозревала потребленный накануне торт. Но когда Корней перезванивал ей днем на работу, отвечала уже бодро.

В офисе у Антона он оказался на полчаса позже намеченного. День выдался трудный.

Антон был в конторе один. Он недавно варил кофе, и его аромат наполнял воздух. Гигантская карта Москвы на стене светилась желтыми и красными кружками. Антон выглядел усталым. На нем был строгий серый костюм, как и в самую первую их встречу.

Развалясь в кресле, Корней наблюдал, как сыщик хмуро раскладывает на столе пластиковые папки, туго набитые бумагами.

— Ого! — заметил он. — На сколько томов дело тянет?

— Томов не томов, но кое-что собрали. Результат впечатляет, — объявил Антон.

В последнюю очередь он извлек из сейфа потрепанную тетрадь в черном дерматиновом переплете.

— Это и есть его труд? Дайте полистать.

— Сейчас. Я лучше по порядку. — Антон нервно пригладил волосы и прошелся по комнате. Клиент взирал на него из кресла с некоторым удивлением.

Хозяин конторы неожиданно решил умерить ожидание и собственный пафос.

— В сущности, новых деталей не так уж много, — сообщил он, — я хотел бы главным образом пересказать содержание того, что у него вычитал. И посоветоваться с вами насчет того, как это сочетается с некоторыми известными нам фактами… При этом я бы хотел… Ну, что ли, предупредить. То, что я сейчас перескажу, — это… покажется, мягко говоря, странным. Если не сказать — бредом. Но это будет, хочу подчеркнуть, не моя, а его версия. И вы, во всяком случае, должны быть в курсе…

Корней не был особенно терпелив в этот вечер.

— Вы хотите сказать, что рассказ доктора из Истры был враньем? Да?!

Маэстро частного сыска произвел протестующий жест.

— Не хочу я это сказать. Подождите… Ну, впрочем, если хотите, могу начать с этого. Рассказ доктора Акиньшина, судя по всему, правда. Я побывал у него в клинике — здесь, у Чистых прудов. Видел историю болезни Майи, он ее завел полгода назад. У самого доктора весьма солидная репутации. Он действительно давно практикует сеансы гипноза… Как и некоторые другие психотерапевты. Ваша жена ездила к нему все эти месяцы с дочерью лечиться, нет сомнений. От вас поездки скрывались из-за деликатности болезни — по просьбе Майи. И этот вопрос, вы знаете, я готов счесть закрытым.

Он навис над столом, тяжело опираясь на него ладонями. Листнул черную тетрадь.

— Интересен другой вопрос… Я к нему сейчас вернусь. Но сначала… сначала хотел спросить.

Он помедлил.

— Пару недель назад мой помощник видел, как вы выходили из церкви… Из католического собора, который на Пресне. Не помните? Я его просил тогда приглядеть за вами, каюсь. После того случая в Дегунине. Думал, мало ли, а вдруг они охотиться будут… Вот. Вы — верующий, Корней Евгеньич?

Корней смотрел сумрачно.

— Предположим, я собираюсь с женой повенчаться. А для этого сначала надо покреститься.

— А чего ж не в нашей?

— А какая разница?

— Ну, то есть для меня особой разницы и нет. — Сыщик вздохнул, выказывая смущение. — Просто думал, может, есть какая-то особая причина?

Корней нетерпеливо поморщился:

— Особая? Не знаю. У меня это вполне рациональный выбор. Ну, может еще эстетический. Кому-то нравится, когда во время службы много поют, кому-то — когда мало. Хорошо, когда служба трогает и когда… священник образованный. Ну, а что еще? Меня эти разборы между конфессиями не шибко волнуют. Они устарели, эти разборы, вот что я скажу… Есть более важные вещи. Есть такие бездны, что…

— Ну да, — Антон покивал, — я просто… просто думал, что вы искали защиту… Ладно, к делу. Вот давайте — сразу из середины… наблюдений вашего предшественника Арсена Уразова… Он был женат на Инге Маратовне восемь лет. На третий год брака стал отмечать некоторые закономерности. Случаи с их знакомыми и просто незнакомыми людьми. С ними происходили разные беды. Самые разные. Ну, кто-то тяжело заболевал, кто-то получал страшный ожог… вот, выливая на себя сковороду кипящего масла, кто-то попадал под машину, кто-то погибал от асфиксии, подавившись шашлыком, еще кто-то переносил в тридцатилетнем возрасте инсульт. И так далее… Я не буду сейчас приводить эти примеры. В общем, все это были несчастные случаи, хотя и с разными последствиями. Разной степени тяжести, я бы сказал — от легкого ущерба здоровью до… смерти. Так вот, про его резюме… Напомню, к третьему году супружества он изучил, как мог, и жену, и ее, так сказать, родственников.

Велес свел брови. Сыщик, стоя у стола и удерживая указательный палец в некой точке на раскрытой странице, зачитал:

— …Они называют ее богиня Аста. Она же — Прамать. Они считают, что все происходит по ее воле. Она действует через своих жриц. Жрицы-странницы. Инга унаследовала. В каком-то поколении. В каком? Не важно. В Хороге про ее мать говорили «Ытим». Значит — «болезнь»…

Сыщик поднял глаза на клиента:

— Ну, я бы, наверное, перевел как «чума»… Но, знаете, без всяких наших иронических коннотаций. Ну ладно, дальше. «…Суть этой силы. Всякий, кто вызовет ее гнев, становится сразу или чуть погодя жертвой болезни, несчастного случая, какой-то иной беды. Достаточно просто вызвать ее гнев…»

Сыщик снова поднял глаза на клиента. Тот после паузы хмуро спросил:

— Он имеет в виду, что она как бы ведьма? Что она… губила этих людей? Так, что ли?

— Не совсем. Или даже совсем не так. Он утверждает здесь, что от нее вообще ничего не зависело и не зависит. Кара наступает независимо от того, хочет она этого или нет. Он называет то, что происходит потом, — «Кара». Вот, с большой буквы.

Сыщик снова нашел пальцем точку в тексте.

— «Кара» может быть разной и может, наверное, зависеть от силы ее гневного возбуждения. Похоже, зависит. Она не может вызвать гнев сама, искусственно. Она не в силах перевести его на человека, который может быть ей чем-то реально опасен, но непосредственно не вызывает вспышки злобы. Последствие наступает лишь для того, кто такую вспышку вызывает… «На него обрушивает свою Кару богиня Аста. Они, похоже, сами боятся ее. Но страх, как водится, соединен с обожанием. Для них ее воля есть главное в жизни. Но я замечал, что Инга пыталась себя сдерживать…»

Детектив перевернул страницу, потом еще одну, скользнул взглядом по тексту. Корней совершил нервное круговое движение головой и потер шею. Потом ослабил узел галстука и поинтересовался:

— Кто они-то? О ком это он?

Антон поднял голову.

— У него об этом в самом начале. У него еще в первый год их совместной жизни возникло подозрение.

Сыщик, перекинув разом с десяток страниц, вернулся куда-то в начало.

— Вот, я тут отметил, ага: «…Сначала я ее приметил на свадьбе. Мелькнула. Там много народу было. Потом в медучилище, где училась Инга. Столкнулся и вспомнил. Крупная, выше Инги, смуглая, черноволосая. Но она как-то мигом исчезла. Потом я понял — она все время поблизости. Понял это до того еще, как съездил в Хорог…»

— Он в Таджикистан летал? — удивился Корней.

— Судя по этим записям — да. У вашего предшественника к третьему году брака появилась, как я понимаю, навязчивая идея. Ему захотелось разобраться — что из себя представляет его новая жена. Я так понял, эта идея стала его мучить после смерти какого-то близкого ему человека. Близкого друга… Он стал анализировать каждый ее поступок. Стал присматриваться к ее отношениям с родственниками… Вот он тут пишет: «…Они должны держаться вместе. Только вместе они смогут исполнить Предназначение… Предназначение выражено в числах. Разобрать… Она не может без сестры и без матери. Она от них зависит…»

— Кто она? — подал голос Корней.

— Ну, кто? Инга, ваша жена, а тогда — его.

— Не понял. А что за сестра у нее?

Сыщик потеребил кончик носа, листнул страничку, поднял голову.

— Сестра — это та, кого вы принимали за ее мать, за свою тещу. Вот этот Арсен Уразов установил, что они сестры. Может быть, у них разные отцы, но мать одна. Эту настоящую мать вы, я так понял, не знаете. Хотя, вполне возможно, встречали: она, скорее всего, показалась вам на глаза, но вы не придали этому значения. А Уразов придавал значение всему. Он сопоставлял наблюдения. Он сам — без конторы, подобной нашей, поставил в свой домашний телефон жучка. Слушал ее разговоры… Ну да, летал в Таджикистан, не просто в Таджикистан, в горы, там есть такая дальняя горная провинция, откуда Инга родом. Они там жили втроем — она, сестра и мать. С сестрой у нее разница в пятнадцать лет… Зачем она стала выдавать ее за свою мать? Ему самому не вполне ясно. Он тут пишет: «…Старшая должна быть рядом и обслуживать младшую. Это ясно. Иначе не будет исполнено Предназначение. Мать не может жить с нею. И вполне вероятно, вообще не может находиться среди людей. Очень похоже… Старшая тоже Странница?»

Сыщик поднял голову.

— Тут у него вопросительный знак стоит. И дальше все тоже под вопросом: «Жрица? Только без злобы? И с иммунитетом?»

Корней вздохнул и помотал головой.

— Мы-то вроде с вами нормальные, серьезные люди, а? И мы это обсуждаем?

Сыщик пожал плечами. Корней, не глядя на него, произнес:

— Хотя… Ну, говоря честно… я ведь… до нашей поездки в Истру сам кое-что пытался узнать на эту тему… Про ведьм. Признаю…

Сыщик с некоторым раздражением возразил:

— Да не о ведьмах речь. Он тут это несколько раз подчеркивает. От нее ничего не зависит. Сила, рожденная ее гневом, вспышкой злобы, она как бы слепая. Она, Инга, за этот дар должна платить. Ее собственная дочь, оказывается, от этой силы не защищена! Вот, читаю: «…Она (ну, то есть девятилетняя Майя) отказывалась ходить в новую школу, после того как мы переехали в центр (он имеет в виду центр Уфы)… Инга долго ее упрашивала, потом подключилась Ираида, но кончилось все крупным скандалом с криками и плачем… Инга чуть зубами не скрежетала… Майя заболела через три дня. Сначала стала подниматься температура. До тридцати восьми, потом до тридцати девяти. И ничем не сбивалась. Обратили внимание на мочу. Диагноз поставили после анализа. Сначала кололи ампициллин, который не помогал. Потом назначили гентамицин, и он помог. Так… Это восьмой случай. Но с Майей — первый…» Вот так… Это запись шестилетней давности.

Антон замолчал. Он теперь рылся в одной из полиэтиленовых папок. Добыв три сколотые странички, поднес их к глазам, потом показал издалека Корнею:

— Вот случай с Викой Кочновой. Линько, мой помощник, составил кратенький отчет. Про наш визит к наркоманам. Ну, так, для порядка. Я, знаете, как-то решил документировать наши действия в рамках того дела… Не припомните, не вызывала ли эта Вика у вашей жены какой-то вспышки раздражения? А?

Корней пару секунд молчал, пристально глядя на сыщика. Потом поднял плечи.

— Вы что это? Серьезно?

Сыщик прищурился.

— Это у меня бред.

— Бред, — тускло согласился Корней, — не помню я. Вроде не было ничего такого. Не помню… Что я, следил, что ли, за ее реакциями? Она как раз обычно весьма спокойна. Это, я бы сказал, Ингина черта — уравновешенность.

Немного помедлив, спросил:

— Так что получается: вот этот энурез, который у Майи вдруг проявился, он что, тоже результат… Ну, какой-то их ссоры?

— Не знаю. Вам виднее.

— Не помню ничего такого. — Корней горестно потер переносицу. — Наверное, у нее могли возникать опасения… или даже раздражение по поводу некоторых Майиных знакомств. Как и у любой матери. Но я не помню, чтобы она из-за этого устраивала скандалы… Чтобы она вообще как-то выражала чувства.

— Чувствами она со временем научилась владеть, если верить ее бывшему мужу, — веско сказал сыщик, — но последствиями по-прежнему не овладела.

— Ну-ну… И потом лечила дочь от этих последствий? Послушайте, звучит все это просто дико. Или глупо. Бредово.

— Бредово, — подхватил сыщик, — особенно если вы узнаете, что бывший муж Уразов подозревает Ингу в еще одном бессознательном злодеянии.

— Так…

— В том, что именно она стала еще в детстве причиной смерти своего отца. Когда уж точно была несдержанна и непосредственна… И поэтому не любит об отце вспоминать.

— Мне она говорила, что ей четыре года было, когда он умер.

— Ну, об этом мы не можем судить точно… Уразов хоть и был в Хороге, установить точную дату смерти ее отца не смог. Там ведь война шла, никаких концов теперь не найдешь. Правда, мать ее там кое-кто помнит…

— А, да… Значит, он думает, что Ираида — это сестра, а мать… где-то, где-то живет?

Сыщик выудил еще один лист — из другой папки. К листу оказалась приколота фотография.

— Нам действительно удалось нащупать кое-что новое за эти две недели. Этот доктор Акиньшин — вот он, место, где находится его дом, было выбрано не случайно. Есть десятки известных психоневрологов. Почему она выбрала именно его? Акиньшин подтвердил, что во время сеансов Инга несколько раз отлучалась. Он давал ей свою вторую машину — у него там есть еще «жигули». Она говорила, что ей нужно в Истру, рядом, в магазин. Странновато, да? Линько, мой помощник, однажды отследил одну ее такую поездку. Она ездила километров за пять, в крохотное село Никольское, в глуши, в лесах. Мы трижды пытались доехать туда. Он вспоминал маршрут. Посмотрите. Это план местности и ее путь…

— Ну и что?

— Ну и то. — Антон повертел в руках фотографию, бросил ее на стол. — Думаю, где-то там живет ее мать. Она ездила к ней — то ли за помощью, то ли советоваться… Пока не знаю. Может, ей вообще нельзя среди людей. Уразов вот пишет, что она не может без помощи матери. «…Они поддерживают связь… Могут по телефону. И как-то еще… С телефонной связью вообще не совсем понятно. Проверить…» Так.

Он отщипнул еще несколько страниц.

— Тут у него еще рассуждения. Я их так до конца и не понял. Вот… «Образ Праматери может проступать. Но редко. Эти штуки с зеркалом. Проверить!! Зеркала…» Тут у него подчеркнуто. «Она им напоминает о себе…» Так. Теперь у него тут снова о мужьях. Вот, чуть ниже: «…я уверен: мать ей подбирает мужей. И у каждого какая-то роль. Какая у меня, а?»

Корней качнул головой:

— Ну, тут, наверное, нужно сделать поправку на его зацикленность. Вы ж сами говорили… Лично меня никто не подбирал! Это уж я точно помню. Я помню очень хорошо, как я с ней познакомился… Кстати, подождите. Так, выходит, те разговоры, которые вы записали, — разговоры с матерью? Ну, с настоящей?

— Похоже… Теперь тут есть еще одна неясность. Уразов часто упоминает про ее «предназначение». Похоже, какой-то разговор записал. Мне до конца не ясно. Кажется, он и сам в этом до конца не разобрался. Возможно, хотел разобраться с вашей помощью. Хоть он давно развелся, что-то ему не давало успокоиться… Хотя… почему что-то? Он сам сказал мне, что в смерти своей матери винит Ингу… Да и падчерицу свою — Майю, он, похоже, жалел.

— Интересно, а ее он — отделял от них? Никаких странностей за ней не числил?

— Ничего не могу сказать. — Сыщик пожал плечами. — Ничего на этот счет у него не нашел. Хотя… может, и у нее что-то есть… Но функция у нее явно другая, неглавная.

— Почему он не мог со мной нормально поговорить? — перебил следователя Корней.

— О чем поговорить? Что бы он вам сказал? Вы вспомните, о каких вещах мы сейчас тут с вами вели речь! Представьте, что бы вы о нем подумали!

Корней усмехнулся. Сыщик стукнул досадливо костяшками пальцев по столу.

— Он ведь пытался. Я так понимаю, он хотел вас подтолкнуть к поискам. Просил найти альбом с фотографиями, но на самом деле надеялся, что вы отыщете что-то другое. Он ведь вам называл места, где искать?

— Вроде бы, — кивнул Корней. Его мобильный телефон издал мелодичную трель — новый звуковой сигнал. От «Турецкого марша» было решено отказаться.

Велес взглянул на экранчик:

— Майя звонит. С мобильного.

— Ну, ответьте ей.

Корней взял аппарат в руку, еще раз вгляделся в экран, в это время трели смолкли.

— Передумала. Ладно, Антон. Давайте так решим. Мы все же с вами чересчур углубились… Со стороны кто-нибудь послушал бы… Я готов еще раз встретиться с Уразовым. Ну, послушаю его…

Телефон Корнея вновь ожил. На сей раз с дочкой соединили.

— Не понял, — произнес Корней, сидя в кресле с трубкой у уха, — что ты сказала? Постой, как? А ты вызвала скорую?.. Так, а почему туда?

Он встал и сделал несколько шагов по комнате, все еще слушая падчерицу. В лице проявилась тягостная сосредоточенность. Отрывисто сказал:

— Адрес диктуй… Хорошо. Все, жди.

Потом повернулся к сыщику:

— Инге стало плохо. Потеряла дома сознание. Майя вызвала скорую… Бог ты мой… Они увезли ее. Майю брать отказались, она плачет.

— С ней бывало раньше что-нибудь такое?

— Нет… Но сегодня она с утра неважно себя чувствовала. Может быть, отравилась… Не знаю.

Велес подошел к окну, нервно потер лицо. Взглянув в блокнот, медленно прочитал адрес.

— Далеко от вас, — удивился сыщик.

Корней обернулся от окна:

— Майя сказала, что мама оставляла ей адрес. У Инги есть знакомства… Ну, не знаю… Ладно, Антон, я поехал. Непонятно, она пришла в сознание или нет…

В прихожей, сняв куртку с вешалки, обернулся:

— Уразову сами позвоните, раз уж есть контакт. Договоритесь о встрече. Я подъеду.

Антон пристально посмотрел на него.

— А вот это уже никак не получится.

— Почему?

— Потому что Арсен Уразов пять дней назад умер… Скоропостижно, как говорится.

Молчание длилось несколько секунд. Велес смотрел в сторону все с тем же выражением болезненной сосредоточенности. Потом перевел взгляд на Антона, сглотнул слюну и спросил:

— А… что с ним случилось?

— Причина смерти? Да банальнейшая. Ну, если верить заключению, я его читал. Асфиксия рвотными массами во сне… Ну, выпил вечером, уснул. И задохнулся. У него подруга была. Она его на второй день нашла. Это четвертого ноября произошло, в выходной.

Помедлив, добавил:

— Знаете, если б не это, я бы вас сегодня тревожить не стал. Не стал бы торопиться.

— Почему сразу не сказали?

Детектив усмехнулся невесело:

— У вас сразу изменилось бы восприятие. Стало бы более пристрастным. Я хотел, чтобы вы воспринимали всю информацию, как я пару недель назад.

— Ладно, — пробормотал Корней, — ладно. Я позвоню.

В приемном покое Велес быстро миновал короткий, тускло освещенный коридор, по очереди заглянул в две смотровые. В одной, прислонившись спиной к кафельной стене, сидел на банкетке пожилой мужчина в грязном тряпье. Корней задержал дыхание, чтобы не почуять запах. Больница ему не понравилась. Но это могло быть лишь первое, неверное впечатление.

Вернувшись в начало коридора, выловил человека в белом халате — молодого небритого парня. Тот неохотно выслушал и побрел в комнатку, примыкавшую к первой смотровой, — заглянуть в журнал.

— На третьем этаже, — сказал минутой позже, просмотрев последнюю страницу, — в терапии… Палата не указана. Вам бы с дежурным врачом переговорить. Жаль, он только что тут был, теперь уже, наверное, где-то в отделениях…

— Все нормально, — Корней направился обратно в коридор, — спасибо.

Телефон дежурного врача у него был. Он получил его вместе с адресом от Майи.

Скудно освещенный путь вывел мимо жмущихся у стен старых высоких шкафов, перевязочных столов и пустых каталок — в вестибюль больницы, где, несмотря на поздний час, еще высиживали что-то трое посетителей: две женщины, пожилая и молодая, и хмурый, шоферского вида мужичок в куртке. Корней скользнул по ним взглядом и взбежал на третий этаж. Оттуда, с лестничной площадки, послал телефонный сигнал дежурному врачу.

Инга была где-то тут, на этаже. Но он решил, что сначала нужно поговорить с врачом. Хотел понять, сориентироваться, узнать причину. На его памяти она ни разу не попадала в больницу. Было немного странно, что она выбрала именно эту, а не ту, в которой работала сама. Хотя это, наверное, как раз можно было объяснить.

Он размышлял, слушал длинные гудки и волновался все больше. Доктор, наконец, откликнулся. Он не удивился, вспомнил сразу. Попросил подождать буквально минуту:

— Вы где? На площадке третьего? Я сейчас спущусь.

Он оказался низеньким, толстым и лысым и с четвертого этажа, с лестницы, скатился бодрым колобком. Крепко стиснув Корнею ладонь, быстро заговорил:

— Видели ее уже? Нет? Ну, пойдемте, я покажу. Палаточку очень хорошую ей определили, как и договаривались, завтра подъедете, ее уже наш заведующий посмотрит, будет ясно, на сколько ей тут стоит задерживаться, тогда оплатите…

— Хорошо, — успел вставить Корней.

— Место только в терапии было, сейчас увидите, очень хорошая палата, но как только в гинекологии освободится, можно будет сразу туда, хотя, я думаю, это не принципиально…

— Извините, — перебил Корней, — а как она сейчас? И… что с ней вообще?

Колобок на ходу повернул к нему круглую голову, блеснул плешью.

— Думаю, ничего особенного, так бывает в этом состоянии. Пятый месяц, хоть и самое начало. Ну, упало давление, сейчас уже в норме, но осторожность не повредит…

Корней шагал, мерно и машинально кивая. Мгновенный накат ощущения, близкого к спазму и оцепенению, никак не отразился на его лице. Коридор оказался широкий и длинный. По пути встречались бледные создания в халатах. Рядом журчал и булькал дежурный толстяк.

Через несколько мгновений он взял себя в руки и, приостановив толстяка, деловито поинтересовался:

— Кстати, а УЗИ делали?.. Или на этой стадии еще рано?

— Да почему же рано? — Дежурный колобок благодушно прищурился на солидного господина. — Она же вчера и делала!

— Вчера?

— Да, и, кстати, уже вчера чувствовала себя неважно. Ей Павел Андреевич еще советовал остаться… Это уже второе УЗИ было.

— Все нормально? — отрывисто спросил Корней.

— Да, все хорошо. Плод развивается нормально. — Дежурный врач буравил неосведомленного мужа хитрым взглядом, в котором зрела подозрительная ирония. Корней поспешно сказал:

— Меня-то, знаете, честно говоря, удивило только, почему она сюда решила. Я-то думал, она к себе ляжет.

Они уже не шли, стояли посреди коридора, напротив закрытой двери в палату.

— Но это же естественно, — толстяк приосанился, — у нас же статус специализированного центра. И потом, она у нас в сентябре пренатальную диагностику делала… Ее вообще только в двух местах делают.

Корней понял, что следует сменить интонацию.

— Я должен вам сказать, — сообщил скорбно и внушительно, — у нас с женой несколько лет не было детей (толстяк, напустив на круглую физиономию серьезности, драматически покивал — он, конечно, был в курсе). Мне пришлось пройти курс лечения. Долгое время все равно ничего не было ясно. Думаю, жена сама не была уверена и не хотела раньше времени… радоваться. Мы так долго ждали… Так что это за исследование?

— Микробиологическое, — с готовностью ответил доктор, — это исследование хромосомного набора. Выясняется, нет ли нарушений, какой пол, ну, и кое-что еще…

— Ну и?..

— Все нормально.

— А… пол?

— Девочка. У вас будет дочь.

Корней несколько мгновений смотрел мимо доктора. Тот, перехватив его взгляд, добавил:

— Ну, скоро и с помощью УЗИ это подтвердится. Но ошибок мы не делаем. Хромосомный анализ самый точный.

Корней облизнул губы.

— Спасибо. Я могу к ней зайти?

— Да, пожалуйста. Вам нужно решить, останется ли она у нас, ну, ляжет ли на сохранение… Поговорите с ней…

За дверью располагался холл с кремовыми стенами (в коридоре стены были покрыты потертыми бледно-лиловыми обоями). Три двери вели, судя по всему, в две палаты и в туалетную комнату. Корней наугад потянул правую.

Инга дремала, закинув за голову руку с розовым браслетом — давним подарком Корнея. Она была в голубой футболке, в которой иногда ходила дома. Легкое одеяло косо укрывало грудь, спус калось с кровати вниз, почти касалось краем пола. Ее нежное спящее лицо было бледнее обычного — это было естественно. Эта желтоватая бледность хорошо оттенялась темной гущей волос. При мерно так же бывала она изредка бледна на определенных стадиях своего привычного цикла. В этих случаях ее черты казались особенно пра вильными и будто выписанными по эмали — брови, тень ресниц, аккуратный рисунок сомкнутых губ.

Корней, постояв над ней, сделал два тихих шага к подоконнику. За окном вздрагивали от порывов ноябрьского ветра покрытые бурой листвой кроны тополей.

Он подумал, что должен был бы ощущать радостный подъем от присутствия в его жизни свежей новости — той именно, которую ждал столько лет. Пожалуй, радость действительно поднималась в груди — робко, будто испрашивая разрешение у рассудка.

Он знал, в чем тут дело: ожидание оказалось отравлено полугодичными страхами и подозрениями. Но именно рассудок готов был теперь дать усталое добро, хотя бы в силу того, что главные подозрения не получили никакого подтверждения. И таким образом, всего через четыре (пять?) месяцев, на шестом году их волнующего супружества, жена должна была подарить ему дочь. Его дочь — зачатую, судя по некоторым признакам и с учетом известной калькуляции, в самом начале июля, на даче. Хотя… это могло случиться и в Москве. В ту пору расцвета ужасных подозрений его вожделение, то есть всего лишь влечение к собственной жене, в силу темных законов психики, достигло опасных пределов. А значит, это могло произойти и в машине, поскольку однажды, в особенно теплый вечер, они немного не доехали до дачи, где их ожидали Ираида с Майей, задержались чуть ли не на час на опушке леса у поворота на Капустино. Инга была как всегда — воплощением отзывчивости и податливости. В салоне автомобиля пахло фиалками — хвала новенькому ароматизатору!

Но почему он ничего не заметил, не понял в эти последние недели?.. Созерцая ее обнаженное тело, ничего не отметил!! Хотя нет, ему показалось, она чуть поправилась…

Корней провел сухой ладонью по лицу, чувствуя желание рыдать. Это было уж вовсе неуместно и недопустимо. Дабы подавить излишнюю, проснувшуюся неожиданно сентиментальность, попытался вспомнить сегодняшний разговор с сыщиком. С расстояния в неполный час разговор показался мистификацией. Диалогом шизофреников, повернутых на оккультизме. И все же воспоминание подействовало. Благостное, благодарное рыдание временно отступило.

Он вздохнул и вернулся к ее кровати. В этот момент Инга открыла глаза.

Она улыбнулась ему так, как обычно улыбалась утром, спросонья, в добром расположении духа, то есть — почти всегда. За улыбкой последовал кошачий зевок. Потом она выпростала из-под одеяла и протянула к нему руки. Он присел на краешек и сразу погрузился в ее объятия. Он не ожидал от нее такой пылкости и прыти. Касаясь губами ее щеки, ощущая слабый запах ее духов и ее ласкающие пальцы на затылке, спросил полушепотом, как она себя чувствует.

— Сейчас лучше, — ответила она ему тоже на ухо, — я тебя так ждала.

Инга позволила ему чуть отстраниться, дала передышку от своих губ. Для того чтобы, глядя на него блестящими глазами, сказать:

— У меня будет ребенок… У нас с тобой будет дочка.

Он снова наклонился к ней, взял ее лицо в ладони.

— Это точно?

— Куда уж точней. — Она вздохнула, глубоко, блаженно.

— А почему ты думаешь, что девочка?

— Я обследовалась тут в начале октября. Есть такое обследование… весьма специфическое.

— Ты кровь сдавала?

Она дотянулась до его уха, потрепала ласково за мочку. Кривя губы в весело-ироничной ухмылке, пробормотала:

— Это не кровь, это другое.

— Такое возможно? — изумился Корней.

— Очень даже возможно.

Велес молча вглядывался в ее лицо. Матовая кожа ее лба и щек медленно насыщалась розовым, будто подчиняясь идущей изнутри теплой волне.

Щека стала горячее на ощупь. Он хотел отнять руку, но Инга завладела его кистью, поднесла к губам и медленно поцеловала в ладонь. Он снова склонился к ней, между поцелуями пробормотал:

— Ты хотела знать наверняка?

— Я суеверна, — ответила Инга серьезно, — я собиралась сказать тебе на днях… Ужасно боялась какого-то сбоя. Только вчера после УЗИ немного успокоилась… В общем, тянула-тянула и дотянула!

— А Майя знает?

Инга слабо улыбнулась:

— Она догадалась. Спросила вчера прямо. Я сказала.

— Ну и как она… отнеслась?

— Спокойно… И серьезно.

Инга на пару секунд задумалась. Сказала медленно:

— Знаешь, в том, что между ними будет такая разница — пятнадцать лет — есть свой плюс. Есть. Она уже взрослая, по сути. Она мне будет помогать. И… маленькая будет для нее больше, чем сестра. Майя должна чувствовать свою ответственность. И если что, должна быть способна делать что-то вместо меня… Заменять меня.

Последние слова Инга произнесла совсем тихо, с придыханием.

— Конечно, — согласился Корней машинально, — конечно.

Его вдруг будто обдало изнутри жаром. Как Ингу пятью минутами раньше. Ее последние фразы, казалось, еще трепетали перед ним на огромном дымчатом экране. Он напряженно всматривался сквозь ее лицо, в их смысл.

В образовавшейся тишине из коридора сквозь пару дверей долетел всплеск резкого женского голоса:

— Ну, куда я тебе его положу? Куда?! В том блоке одни бабы.

Корней и Инга смотрели друг на друга, и в их скрестившихся взглядах было все больше напряжения, молчание затягивалось. Что было странно — она не избегала его глаз, не меняла выражения лица, кажется, даже не моргала. Она теперь будто ждала его вызревающей реакции, была готова к ней.

Хотя… все сказанное до сих пор было вполне безобидно и естественно.

Он потер лоб, встал и снова сделал пару шагов к окну. После паузы Инга сказала ему в спину:

— Я, пожалуй, задержусь здесь… на день-два. Может быть, и не нужно будет на сохранение. Просто хочу завтра посоветоваться с заведующим… Справитесь без меня?

Корней, полуобернувшись от окна, кивнул. Инга куснула ноготь на правой руке, поднесла палец к глазам, внимательно его рассмотрела.

— Я уж забыла, что такое быть беременной, — сообщила в потолок. — Надо будет вспоминать… Боже мой, пятнадцать лет…

Корней кашлянул.

— Ты знаешь, — произнес он зыбким голосом, — твой бывший, ну… Арсен… умер недавно.

— Да, — спокойно, без паузы сказала Инга, будто ждала этого или подобного вопроса, — мне жаль его.

В тишине, которая нависла после этих слов, Корней отделился от окна и нервно прошелся по палате — пять шагов до двери, столько же обратно. Постоял над Ингой, потирая лицо, снова присел на край, нашел прохладную руку жены. Ощутив ответное пожатие, будто испытал облегчение.

— Послушай, — сказал, всматриваясь в ее лицо, — я хочу сделать такую вещь. Я хочу, чтобы мы через некоторое время… ну, обвенчались. Чтобы брак был освящен, что ли… Ты не против?

Инга несколько секунд молчала, потом неуверенно улыбнулась:

— Ты же раньше сам к этому относился скептически? Ты же сам говорил — показуха?

— Ну говорил, да! А сейчас говорю другое. Ну?! У тебя же вроде бы нет никаких противопоказаний? Ты у нас к исламу не относишься, да? Нет запретов?

Последние фразы поизнеслись, кажется, с излишним напором, с оттенком вызова. Инга позволила себе выждать с ответом, лучилась улыбкой — лукавой и мягкой.

— У меня никаких противопоказаний нет, — сказала, наконец, — давай, если хочешь. А когда?

Корней вздохнул.

— Ну, получается, что нескоро. Через год примерно.

Инга теперь сама нашла и крепко сжала его кисть.

— Хорошо! А… какой это будет обряд? Православный?

— Католический. С органной музыкой.

— Я люблю оргáн!

Она гладила его руку, глядела пытливо. Корней, как ни странно, переживал теперь что-то, напоминающее легкую растерянность. Кажется, он не ожидал, что она так быстро согласится. Жена сказала очень мягко:

— Наверное, очень красивый обряд.

— Наверное, — согласился Корней. — Я, правда, никогда не видел.

Он снова встретил взгляд ее широко раскрытых глаз. Они всматривались в него необычайно пристально и напряженно. На мгновение возникло не совсем приятное ощущение, будто через них за ним наблюдает бездонная темно-зеленая вселенная.

Инга приподняла голову на подушке, легла поудобнее, не отрывая взгляда от мужа, привлекла его к себе, поцеловала в скулу. Корней почувствовал, как напряжение, скопившееся внутри, медленно уходит. Оно было именно в нем, а не в Инге, и оно было лишним. Когда его совсем отпустило и мягкое тепло вернулось в сердце, жена шепнула ему на ухо:

— Я сделаю приятное для твоего Бога, а ты — сделаешь приятное для моего?

Он моргнул, вдохнул запах ее щеки, медленно выпрямился. Глаза Инги не отпускали его. Корней облизнул губы.

— А какой он, твой Бог?

— Ты видел ее. Ты же нашел картину, ты ее рассматривал… Ты что-то искал там по просьбе Арсена, да?

— Я ничего не нашел, — пробормотал Корней.

— Ну да. Кроме картины, я ее плохо спрятала. Он хотел, чтобы ты что-нибудь нашел. Он хотел.

Инга теперь говорила очень тихо, почти шептала. Ее рука по-прежнему сжимала кисть мужа.

— Ну, как она тебе, понравилась?

Корней в мучительной растерянности пожал плечами. Им снова, как и во время разговора с детективом, овладело ощущение нереальности происходящего — мистификации, нелепости переживаемой сцены. Как-то неловко и некстати было сообщать ей, что у старой акварели с антресолей обнаружился классический образец.

— Страшная она довольно, — пробормотал Корней.

— Она — страшно красивая, — горячим шепотом возразила Инга.

После паузы Корней спросил:

— Это ей ты молилась голой в лесу? Ну, на Кипре.

— Она любит наготу, — пробормотала Инга.

— А… кто ее нарисовал? Твой первый муж? Отец Майи?

— Да, — подтвердила Инга и заговорила чуть громче и возбужденнее: — Он хотел нарисовать меня, говорил, что буду как на старинной картине, он любил меня рисовать, любил мое тело, он закончил почти все, а когда дошел до зеркала, нарисовал — ее… И когда хотел подписать, написал то, что хотела она…

Корней моргнул.

— Она ему внушила, что ли? Ты это хочешь сказать? А зачем?

— Это был ее подарок. — Инга улыбнулась. — Он так испугался, когда осознал, когда увидел… Так испугался. Бедный.

Наступило молчание, нарушаемое только невнятными вскриками из коридора. Там ссорились и гремели посудой.

— Вскоре после этого он меня оставил, — произнесла, наконец, Инга. — Майе всего-то год был… Он собрался и быстро уехал в Россию.

— Это был для тебя тяжелый период?

— Тяжелый, — задумчиво сказала жена, — да… Но нам тоже нужно было уезжать. Начиналась война. А то, что он ушел… так должно было быть, я думаю…

Корней осторожно извлек свою руку из ее горячей ладони — якобы для того, чтобы достать из кармана телефон, взглянуть на экранчик. Спросил с вкрадчивостью:

— И… что, собственно, я должен сделать приятного для твоей богини?

— Просто любить нашу дочку, — Ингины глаза снова излучали темно-зеленый свет, — просто любить. Она — это дар. Понимаешь?

— М-да, — кивнул Корней.

— Придешь ко мне завтра? — попросила немного погодя. — Буду очень ждать. Какая-то слабость непонятная… Думаю, завтра пройдет.

— Приду, конечно, — уверил Корней, — ты телефончик-то поставь на подзарядку. А то у тебя вон заряда совсем нет. Я позвоню из дома, хорошо?

Что-то так и не было сказано, но это что-то подразумевалось.

Когда он спустился в полутемный вестибюль, там все еще сидели у стены, напротив закрытого гардероба, две женщины. Велес снова скользнул по ним рассеянным взглядом. Обе были одеты в темное. Сидели неподвижно и очень прямо. Скудное освещение скрадывало черты их лиц, но когда Велес дошел до входной двери и оказался почти напротив и машинально повернул голову вправо, то рассмотрел. И на секунду замер. Обе женщины провожали его взглядами. Молодая была красива холодной красотой светловолосой светлоглазой женщины, холодность подчеркивалась гладкостью зачесанных назад волос и совершенно бесстрастным, застывшим выражением ее лица. Ее ледяной взгляд был устремлен на Корнея, но, казалось, проходил сквозь него. Пожилая дама была темной масти, и выражение ее черных глаз ощущалось более живым. Что-то странно знакомое привиделось вдруг Корнею в ее крупной сухопарой фигуре. Он еще секунду размышлял, машинально ощупывая в кармане телефон, — до двери оставалось сделать шаг. Получалось, что он как-то неловко задержался, застрял у порога. Не отрывая глаз от женских лиц, взялся за ручку двери, и тут телефон в его ладони мелко затрепетал, ожил.

Корней быстро миновал застекленный тамбур, и на улице прижал телефон к уху. Голос детектива Антона тоже вибрировал, рвался сквозь шумы — будто он телефонировал из машины или из поезда.

— Корней Евгеньич! Ну, как там? Как супруга?

Корней, прищурясь, взглянул вверх на освещенные окна больницы. Сказал устало:

— Все более или менее, Антон. Я потом позвоню вам.

Разговор был бы ему сейчас в тягость. С момента прощания с Ингой, с какой-то даже ее конкретной фразы, его не отпускала мысль, заключавшая в себе некую хмурую, смутную догадку. Она пока не укладывалась в четкую формулу. Ей все время мешали другие мысли, заволакивающие сознание. Более всего хотелось думать о том, будет ли похожа на него дочь и когда, на какой стадии ожидаемое сходство (или несходство) проявится. Еще думалось о новой квартире, о предстоящем разговоре с падчерицей.

В больничной аллее приятно пружинил под каблуками слой палой влажной листвы. Шелестя колесами, прокатился навстречу потрепанный микроавтобус скорой помощи.

Окунувшись за воротами в уличный гул, он пару секунд растерянно оглядывался. Пока не вспомнил, что оставил машину у метро «Курская», потому что не было мочи стоять на кольце в пробке. Покрутив головой, выбрал пеший путь и зашагал к ближайшей станции. Ближайшей оказалась «Рижская».

Корней давненько не бывал в этих краях — может быть, лет двадцать. Его почему-то приятно удивил светло-желтый цвет станции — цвет заварного крема или торта «Мимоза». Он задумчиво пересек зал и в самом его торце уселся на пустую лавочку. День выдался цветисто-насыщенным, нервным, теперь требовалось как-то итожить все услышанное. Но именно теперь из вечерней засады выползла усталость. Проснулась вдобавок боль в недавно зажившем темени. Ее только и не хватало.

Из глубины тоннеля раненым мамонтом заревел подбирающийся поезд. Корней встрепенулся, извлек блокнот и почти машинально, следуя за мгновенной сцепкой мыслей, записал в блокноте:

«Через пятнадцать лет. Вторая дочь от третьего мужа. Через пятнадцать, два от три».

Несколько минут хмуро изучал написанное. Потом среагировал на совершенно неуместный звонок Антона — тот все не мог угомониться, беспокоился о клиенте или любопытствовал… Клиент поднес ряд мерцающих на экранчике цифр близко к глазам и выключил телефон.

После чего еще долго сидел, слушая шум прибывающих-убывающих составов. С соседних лавочек вставали, уходили. Сверху, из городской гущи, из влажного вечера, движущаяся лестница приносила новых путников. Город жил вечерней жизнью. Там, наверху был, кажется, рынок и торговый центр.

Его заставила содрогнуться новая мелодия его телефонного сигнала — установленная на прошлой неделе и несколько минут назад заблокированная. Он не желал никаких звонков, он их исключил. Телефон, однако, вопреки всему издавал сигнал. Он поднес неправомерно оживший аппарат к лицу, как крупное опасное насекомое. Насекомое пело и вибрировало.

— Слушаю, — выдохнул едва слышно.

— Па, это я, — сказала Майя, — ты когда будешь?

Корней облизнул губы.

— Скоро.

— Как мама?

— Лучше, — Корней придал бодрости голосу, — уже лучше.

— Ну, ты правда скоро? Приезжай, а то мне чего-то страшно.

Он сознавал происшедшее несколько секунд. Майя почти никогда не называла его папой. В основном — по имени.

— Сейчас буду, — откликнулся он, — жди.

Наступившая в его жизни новая пора унаследовала от предшествующей сладкую тревожность, хотя смысл тревог был теперь новым. Еще было чувство вязкого ожидания. Не появилось, правда, ощущения сбывающейся мечты, но тут все, наверное, объяснялось. Полновесная радость могла прийти лишь после рождения ребенка, а его еще нужно было дождаться. К тому же его отцовское чувство — вполне созревшее — в немалой мере сосредотачивалось на Майе. Несколько иного сорта чувства к жене тоже не ослабели. Беременность на Инге отразилась замечательно: она будто налилась спелым июльским соком — сладким и пряным. Ее жизненный июль, обещавший стать плодоносным, плыл в успокоении и неге.

Но как бы параллельно этой умиротворенной веренице будних дней, наполненных ожиданием, существовало и совершенно другое, тоже новое настроение. В том, что оно есть и даже становится сильнее, Корней Велес особенно охотно признавался себе глубокой ночью, когда слышал рядом спокойное, ритмичное дыхание жены. В эти минуты, всматриваясь в густой мрак (его можно было рассеять, встав и убрав плотную штору), он думал об одном: бежать, немедленно бежать. Бежать продуманно: снять квартиру, сменить работу. А может, и паспорт? Велес тут же вспоминал о том, что смутная, безликая и бесплотная враждебная сила, которая возникла и выросла из рассказа сыщика, не знает человеческих границ и формальностей. Корней начинал ворочаться от ужаса и тут же замирал, боясь разбудить Ингу. Но она продолжала ровно дышать.

А утром темный плотный ужас, как водится, уходил, отступал, и Корней, бреясь в ванной и вдыхая запах кофе, посматривал краем глаза на снующую в кухню и из кухни Ингу. Она на ходу улыбалась.

В ноябре дважды виделся с Антоном. Один раз они просто обменивались впечатлениями, сидя в кафе, а спустя неделю Велес заехал к сыщику в контору.

Это был предпоследний день месяца. На сей раз записи, хранимые черной клеенчатой тетрадью, он читал сам. Антон в соседней комнате, там, где обычно принимал клиентов, участвовал в долгих телефонных разборках, а Велес сидел в его кабинете за столом, медленно листал грязноватые страницы. Непосредственное знакомство с источником не ослабило, но и не усилило его страхов. Тексты Уразова напоминали бессвязный дневник не слишком здорового человека. Многие фразы были не закончены, на двух или трех страницах вместо записей громоздились странные схемы с пустыми квадратами и стрелками, смахивающие на планы эвакуации сотрудников при пожаре. Сыщик признался, что смысл рисунков пока не разгадал. Шестилетние наблюдения за жизнью жены и падчерицы состояли главным образом из отрывочных замечаний автора и никогда не строились на свидетельствах других лиц. Перепроверить эти впечатления, вообще любой факт из этой коллекции, было не у кого. Получалось, что самым неопровержимым фактом в данной истории оставался факт смерти самого Уразова. Смерти вполне банальной, если только не увязывать ее с солнечным ноябрьским днем в кипрских горах и вспышкой гнева у бывшей жены.

Сыщик, покончив с телефонными дрязгами, вернулся из соседней комнаты и уселся напротив Корнея — по другую сторону письменного стола. Несколько минут безмолвно следил, как Корней машинально разглаживает страницы, вглядывается в строчки. В тетради было много коротких, рваных фраз. Но попадались и долгие, не слишком внятные отрывки. В один из них Велес вчитывался с особым вниманием. Тут Уразов вроде бы цитировал саму Ингу и, комментируя ее, выдавал собственный испуг. Корней в связи с этим припоминал давний разговор с падчерицей о том, что такой испуг Инга могла вызвать сознательно. Уразов записывал: «…2 июня. Вечером. Стоит на балконе, лицом к лесу, укрыв глаза ладонью. Бормочет. Я ее спрашиваю: „Ты кому молишься?“ Она говорит: „Тебе не понять“. Я: „А молитва о чем? Прочти“. Она: „Это не молитва. Просто повторяю завет, по-русски смешно звучит — как стихи“. Усмехалась: говорила, что стихи легче запомнить. Может, специально — чтоб я потом записал? Спрашиваю: „Что за завет?“ Она: „Это то, что будет“. Я говорю: „Значит, гадаешь, тогда мне погадай“. Она: „Я тебе не цыганка. Я сама ничего не выдумываю“. Прочитала скороговоркой. Ничего не понял. Спрашиваю: „А о ком это?“ Она говорит: „О моей дочери, которая должна родиться…“»

Сыщик бесшумно обогнул угол стола и встал над погруженным в чтение Велесом. Бросив сверху взгляд в текст, тихо спросил:

— Это отрывок, где она ему читает предсказание? Да, любопытно.

Велес пожал плечами. Он дошел до фразы: «Она спрашивает: „А почему тебе интересно? Больше повторять не буду“. Но прочла… Запомнил кусками».

Дальше фразы выстраивались в неровные столбцы, передающие стихотворные строки.

Корней оторвал взгляд от страницы, потер лоб.

— Хрень какая-то… Вроде заклинания что-то, да? Это она о будущей дочери? О нашей дочери, да?

— Ну да, — подтвердил Антон, заглядывая через плечо Корнея, — о ней… Это запись семилетней давности. Где-то тут у него сказано, что дочка должна получиться покруче мамы. Ее богиня сильней любит. Так вот… Вам-то она об этой Асте больше ничего не говорила?

— Ничего. — Корней потеребил страницу. — Все же как-то это странно и диковато… Выходит — достаточно ей обозлиться на кого-то, и ему сразу крышка? Я все же не могу… не могу представить…

— Чего представить?

— Ну, сам механизм, что ли… Что, собственно, приводит к смерти человека, на которого обрушивается кара?

— Не обязательно к смерти, — рассудительно заметил Антон, — все происходит как бы от естественных причин, насколько я могу судить. И зависит, как это здесь написано, от степени гневного возбуждения. Я бы предложил даже особое понятие, чтобы обозначить это, — «закон возмездия». А? Хорошо звучит?

— Вы, я вижу, хорошо проштудировали этот труд. «Закон возмездия»… Но вы хоть согласны, что звучит все это совершенно бредово?

— Бредово, — согласился Антон спокойно и серьезно, — но Уразов-то, автор этой тетради, — мертв. А я с ним разговаривал, вот как с вами… И запомнил тот разговор.

Помолчали. Минуту спустя Корней произнес уже с новой, немного надрывной интонацией:

— Но какой же смысл во всем этом?! Ну, в этом генетическом, положим, коде, который в них? Ведь он ее, в сущности, ни от чего не защищает! Эта кара, она только потом может причинить какой-то вред обидчику. И причем кому? Такой спонтанный гнев чаще всего бывает направлен против близких людей!

Сыщик пожал плечами.

— Может, смысл какой в этом и есть, только нам его, наверное, не постичь.

Корней листнул тетрадь.

— Вот он тут вроде комментирует этот ее прогноз. Смотрите, пишет: «Ну, насчет запретной любви более-менее ясно… А вот почему…» Так, ну ладно. Что, интересно, ему ясно?

— Думаю, что она, то есть ваша жена, вероятно, умеет выявлять и воплощать какие-то тайные фантазии мужчин, — мягко предположил сыщик, не глядя на Корнея. — Ей это нужно, насколько я понял, лишь по одной причине — она желает удержать этого мужчину-покровителя возле себя. Особенно если он, почуяв что-то неладное, покажет намерение сбежать. Ну, это для нее как бы временная мера. Уразова же Инга, в конце-концов, сама оттолкнула.

— А что же у него были за фантазии?

— Вот об этом он не пишет, — сыщик придвинул себе стул и сел, положив ногу на ногу, — я, по крайней мере, нигде в этой тетрадке не нашел. Да вы ее возьмите с собой — ну, не домой, конечно, а на работу, почитайте внимательно.

— Нет уж, пусть лучше у вас хранится! — Корней нервным жестом оттолкнул тетрадь по столу, но потом, будто спохватившись, придвинул ее снова. — Когда это написано? Этот фрагмент? Семь лет назад? И что из этого предсказания сбылось? Как-то все очень образно, расплывчато. Ну, если квартиру Уразова, ту, которую он снимал и где его нашли, посчитать пещерой, какой-то смысл в написанном можно усмотреть. Вы ведь там были у него? Похоже на пещеру?

— Похоже, слегка. — Сыщик будто подобрался. — Корней Евгеньевич, так ведь не о нем речь. Не он отец ожидаемой дочери… Не он, а вы!

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Потом Корней закрыл тетрадь.

— Послушайте, Антон, — сказал после паузы, — охота вам вот так, без всякого вознаграждения, возиться с этой странной историей? У вас появился какой-то дополнительный интерес?

— Интерес? — переспросил детектив. — Да, пожалуй, у меня действительно возник определенный интерес… Вы знаете, Корней, у меня за семь лет частной практики не было еще такого любопытного дела. Мне захотелось… ну, отследить его развитие. Вас это начинает раздражать?

— Нет. — Велес задумался. — После того случая на пустыре я чувствую себя вашим должником, Антон. Вот ей-богу.

— Понимаете, есть такой сорт интереса, который посерьезней денежного. Вы согласны?

— Возможно, — пробормотал Корней, — возможно.

В один из первых по-настоящему морозных январских дней Корнея вызвал к себе босс — слегка лоснящийся Эдик Беркович. Он бодро сообщил, что Велесу надлежит отправиться в командировку в Калининград — выручать клиента из Германии, застрявшего на таможне. В этом не было, в сущности, ничего необычного. Необычной выглядела планируемая продолжительность командировки — неделя. И еще необычность заключалась в чрезвычайной приветливости Берковича и в приторной дотошности его пояснений. Обычно он бывал хмур, сух и скуповат на комментарии, которые цедил, не глядя в глаза. Отступление от этого правила слегка удивило Корнея.

— Старик, могу тут положиться только на тебя, — ворковал босс густым баритоном, заглядывая Велесу в самую глубину глаз. — Немцы ввезли на пять миллионов товара, но на адрес своего филиала, а эти суки (имелась в виду калининградская таможня) уперлись в то, что филиал не может считаться декларантом… В общем, разберись. В принципе нужно готовить позицию для арбитражного суда, но, если почуешь, что они просто хотят, — отстегни. В пределах — сам понимаешь. С клиентом я согласовал.

Корней кивал, перебирая листки из папки и поглядывая на босса.

— Если все будет путем, они дня через три еще на миллион привезут. На тот же адрес. Опять же нужен пригляд, — пояснил вкрадчиво Беркович. — В общем, завтра утром нужно вылетать.

Корней мог бы мягко указать на то, что вопросами таможни занимаются в конторе Вадик Киселев и ребята из его практики. Но указывать не стал. Он сознавал, что, пожалуй, не прочь куда-нибудь улететь.

Дома отношение к его быстрому деловому отъезду оказалось сложным. Как будто он отправлялся не спасать клиентское добро от таможни, а по меньшей мере партизанить в зоне локального военного конфликта. Получилось, что он бросал семью в особо трудную минуту. Хотя, напротив, Инга и выглядела, и чувствовала себя прекрасно.

Но она тихо плакала, уверяя Корнея, что дело тут просто в повышенной чувствительности, обычной для беременных.

В номере калининградской гостиницы он долго стоял у окна, считал троллейбусы, скользящие вдоль заледеневшего бульвара. Дождавшись звонка от клиента, записал на листке из блокнота адрес терминала и стал собираться. В какой-то момент замер в прихожей с зимней курткой, наброшенной на одно плечо. Мгновенный импульс — остановиться и вслушаться — был чем-то вроде животной реакции. В углах притаилась пыльная тишина, но он будто начал различать ее разные оттенки. Еще через секунду дооблачился в куртку и взглянул в зеркало — почему-то с внутренним трепетом. Ему был явлен кряжистый широколицый мужчина с блестящими глазами и мощным лбом. Плечистое зимнее одеяние добавляло квадратности. Он попытался вспомнить — что заставило его только что замереть?

Ответ сам собой пришел именно в тот момент, когда он с невольным облегчением закрывал дверь номера: это было ощущение чужого близкого, очень близкого присутствия, которое ушло, едва он оказался в коридоре. В том, что в обычном, вещественном смысле никого, кроме него, в номере не было, Корней был уверен. Его полулюкс был невелик и совершенно доступен хозяйскому пригляду. Ощущение чужого и, пожалуй, неприятного существа было скорее не физическим, но интуитивным.

Неподалеку от таможенного терминала отыскал приземистое офисное здание. У входа в переговорную его встретил вялым рукопожатием рыхлый толстяк с томным взором — представитель клиента. Забавно пуча губы и закатывая глаза, он сообщил, что дело, скорее всего, кончится арбитражным судом — таможня уперлась.

— Но, может, это и к лучшему, — заявил бодро, — ваши коллеги говорят, что у нас есть шансы. Они уже все подготовили!

Корней не вполне понял, кто и что подготовил, но покивал и прошел в переговорный зальчик, источающий запах кофе. Никаких коллег не предполагалось. В следующую минуту ему пришлось подавить изумление: навстречу ему из-за стола поднялся юрист их компании Вадим Киселев. Рядом грустно улыбалась Эмма Липина.

— Привет, — улыбнулся Вадим, — ждали вас.

Пожимая ему руку, Корней оставался непроницаемо спокоен и серьезен. Недоумение просилось наружу, более всего хотелось излить его в форме немедленного вопроса: «Какого же черта я приперся, если ты уже здесь?» Но вопрос этот он, конечно, не задал.

— Мы тут примерно наметили план разговора, — объяснил Киселев как ни в чем не бывало. — Посмотрите?

Ему тоже, наверное, не был вполне ясен смысл приезда коллеги Велеса, но удивленным он не выглядел. Эмма тоже встала из-за стола.

— Рада вас видеть, — кивнула она.

В гостиницу они возвращались на машине клиента — новеньком «опеле» темно-вишневого цвета, выдававшего дамский вкус хозяина. Клиент был доволен и всю дорогу радостно ворковал, оборачиваясь с переднего сиденья. В гостинице Киселев потянул их на второй этаж, в бар. Там они с полчаса провели в углу за столиком, украшенным тяжелой витой свечой, хранившей на кончике неровное пламя. Велес с Киселевым взяли по бокалу красного вина. Эмма — рюмку ликера. Киселев благодушно вспоминал последнюю поездку сюда: месяца три назад, чудесной золотой осенью, они тоже довольно долго бодались с таможней. Корней кивал, Эмма молчала. Она была по-новому подкрашена и причесана: челка исчезла, на затылке появился тугой пучок, из которого сейчас выбивалась одиночная трогательная прядка. Корней вспомнил, что такая примерно прядка обычно чем-то его волновала. Эмма не вступала в разговор, но ее лицо пылало весьма красноречиво. Возможно, она заново переживала дневные разборы.

Корней в очередной раз поддакнул Киселеву и высказал, наконец, утреннее недоумение:

— Не понимаю, зачем нужно было меня сюда посылать? У вас тут все вполне отработано, все очень четко. Мне в принципе нечего добавить к тому, что Вадим наметил.

— Начальство, наверное, придает большое значение этой сделке, — предположил Киселев. — Им, может быть, важно, чтобы вы как-то контролировали процесс…

У себя в номере Корней еще минут сорок таращился в экран телеящика, но около полуночи все же не выдержал. Он был уверен, что не заснет, даже не решится выключить свет. Выход оставался один: вернуться в бар и влить в себя дорогой алкоголь. Когда он вышел в прихожую, нащупывая в кармане портмоне, и уже стиснул дверную ручку, из сизого полумрака от окна прозвучал телефонный сигнал. Поколебавшись, вернулся, взял трубку и услышал голос Эммы:

— Корней, извините, я не разбудила вас?

Он вспомнил, что летом они вроде бы уже переходили на «ты», но потом вернулись к «вы».

— Нет, Эмма, все нормально.

— У меня есть к вам разговор, очень серьезный. Вы можете сейчас выйти в холл? Ну, у вас на этаже, у пальмы?

Корней, помедлив, предложил:

— Эмма, давайте лучше я к вам зайду.

— Давайте лучше я к вам, — быстро предложила в ответ Эмма.

Корней пожал плечом.

— Конечно. Тогда жду.

Минут через десять он расслышал осторожный стук в дверь.

Что его слегка удивило, так это бледность Эммы. Полчаса назад в баре лицо ее нежно рдело. Сделав пару шагов, она остановилась посреди комнаты и произнесла с некоторым усилием:

— Мне ужасно неловко за это вечернее вторжение. Вы меня извините, Корней. Тем более такая вещь… То, что я хочу вам рассказать, — это вам, наверное, особой радости не доставит.

— Интригуете меня? — Корней отодвинул от стены кресло. — Садитесь, Эмма. Вы, наверное, имеете в виду какой-нибудь налоговый спор? Я знаю — вы классный специалист.

— Нет, я не о налоговых спорах, — откликнулась Эмма звеняще.

— Да присядьте вы. — Корней поймал специалиста по налоговым спорам за талию и направил в кресло. — Я включу чайник, ладно?

Устроившись на диване напротив гостьи, выжидающе улыбнулся. Эмма нервно провела ладонями по скулам, будто пытаясь вернуть им румянец.

— Ну, рассказывайте, Эмма! Смелее! — подбодрил Корней. Между прочим, он осознал: факт вечернего присутствия в его номере взволнованной Эммы в белой блузке, охватывающей крупный нервный бюст, был ему, пожалуй, приятен.

— Корней, только вы должны меня правильно понять, — начала Эмма, — я вполне сознаю, что не вправе вмешиваться в вашу личную жизнь, но…

— Слушай, мы ведь уже переходили на «ты», — перебил Велес.

— Ну да… Просто мы так давно не разговаривали вот так, с глазу на глаз. Я как-то уже отвыкла, — Эмма потеребила воротник блузки, — в общем, я очень вас… тебя уважаю… и как специалиста, и как человека, и поэтому считаю, что не должна скрывать… Тем более это касается того, кого вы считаете своим другом… Вот. В общем, ваша жена вам изменяет, Корней. Изменяет с нашим общим боссом — с Эдуардом Берковичем…

Возникла пауза, во время которой Корней, не изменив выражения лица, положил ногу на ногу.

Переведя дыхание, Эмма сказала:

— Я бы никогда, никогда не решилась вам говорить такое. Если бы не видела сама…

— Вы непосредственно наблюдали сексуальный акт? — осведомился Корней нейтральным голосом зоолога.

Эмме в этом тоне почудилась мягкая ирония. Она, наконец, залилась краской, досадливо качнула головой:

— Нет! До такого не дошло, слава богу… Просто я была свидетелем одной сцены… Но я вовсе не настаиваю…

— Эмма, расскажите, пожалуйста, что вы видели, — дозволил Корней ровным тоном. — Мне важны детали.

— Две недели назад мы ездили на переговоры с «Ред Стилс» в «Рэдиссон-Славянскую», — угрюмо проговорила Эмма, — были я с Киселевым, Маецкий с помощником из корпоративной практики, ну, и сам Беркович. В принципе ему совершенно незачем было присутствовать, он с ними уже встречался. Но он все же приехал, вроде как во главе команды. Сам переговоры не вел, только как бы следил со стороны и, по-моему, слегка нервничал. Минут через сорок после начала он как-то незаметно исчез… Я и сама не уловила когда. Просто так вышло, что я забыла у себя в машине диск со схемой филиалов. Я извинилась и спустилась вниз на стоянку. Когда я уже достала из машины пакет с диском и закрыла дверь, увидела Берковича у выхода со стоянки. Он шел в сторону метро, я еще удивилась, что он без машины. Машинально прошла между машин чуть-чуть вперед, чтобы держать его в поле зрения…

— Вы решили за ним проследить? — удивился Корней.

— Ну, говорю же, это вышло случайно. Просто удивилась, что он идет куда-то в сторону метро и без машины. Я же не знала, что у него там назначена встреча… В общем, я увидела, как он остановился. К нему подошла женщина, он поцеловал ее. Они о чем-то поговорили. Я подобралась к ним еще ближе и узнала эту женщину: это была ваша жена, Корней. Я очень хорошо ее запомнила. Тогда, на дне рождения. Она, правда, была в шубе и, кажется, здорово поправилась… Потом он взял такси и они уехали… а шуба у нее из темной норки.

— Вы наблюдательны, Эмма, — произнес Корней, глядя в стену, — моя жена беременна, на девятом месяце.

— Ой, Корней, я… не знала, — изумилась Эмма, — я допускаю, что сказала сейчас чудовищную глупость… Боже мой! Просто мне запомнилось, что он ее поцеловал. Я ведь действительно не знаю, зачем они встречались…

— Ничего, Эмма, все нормально. — Корней выдержал паузу, после которой раздумчиво добавил: — Я ведь тоже не знаю, что это была за встреча… Не знаю.

— Я пойду. — Эмма резко встала, ее лицо вновь залила желтоватая бледность.

— Подожди. — Корней тоже встал, слегка обнял Эмму за плечи, но она отступила к окну.

— Слушай, — Корней будто подыскивал слова, — а ты… хорошо ее рассмотрела? Ты вполне уверена, что это… ну…

— Это была она! — резко отозвалась Эмма. — Я хорошо ее рассмотрела. Я была близко. Я видела ее лицо, ее прическу, она была без головного убора… Мне показалось даже, что мы встретились взглядами, когда Беркович стал ко мне спиной… О! К чести твоей супруги, она, знаешь, выглядела хмурой и озабоченной. Как будто не очень-то была рада… Знаешь, я ведь могла не ехать в эту командировку, но мне очень важно было с тобой увидеться… Я так и думала, что он тебя пошлет…

— Постой, постой, — сообразил Корней, — так, значит, она могла тебя видеть?

— Могла, наверное, — пожала плечами Эмма, — не думаю, правда, что она меня вспомнила. Но я готова к тому, что где-нибудь через полгода шеф мягко укажет мне на дверь… Не раньше, конечно. Все, я пойду.

Корней успел взять ее за тонкое запястье, но она выдернула руку. Хлопнула дверь.

Утром их ждал дальний терминал — еще одно логово таможни в километрах сорока от Калининграда, недалеко от городка Зеленоградска. Корней не выспался и чувствовал себя скверно. В черепе переливалась от виска к виску тягостная ломота. Ее следовало объяснять не только дурным, рваным сном, но и поглощенным накануне алкоголем. Без него все-таки не обошлось.

С утра, сразу после восьми ему дважды звонил Киселев: мягко осведомлялся, готов ли Корней Евгеньевич спуститься в холл. На терминале их ждали к десяти. Корней Евгеньевич, однако, был не готов. Только к началу десятого тяжело спустился на первый этаж, в вестибюль. Томящиеся Киселев и Эмма смотрели с укором. Солнечный январский день искрился.

Они опаздывали. Выделенный клиентом опытный водитель быстро постиг боевую задачу и, едва выехав за город, резко прибавил скорости. Черная льдистая дорога, обсаженная тополями, выглядела свободной. Лишь изредка темно-вишневый «опель» обходил, утробно рыча мотором, старенькие фольксы и «ауди». Навстречу, в город, движение было поживее и погуще, и становилось очевидно, что выстроенная когда-то немцами дорога уже узковата для двусторонних городских нужд.

Киселев на переднем сиденье не оборачивался, хмуро перебирал листки из прозрачной папки. Корней меланхолично скользил взглядом по летящей в Калининград обочине и частоколу голых тополей. Рядом осторожно вздыхала Эмма. Главное, что он осознал в эту ночь, сводилось к простому выводу: маленький донос Эммы вовсе не повлек реакции в виде знакомой спонтанной ревности или простого чувства досады. Он оставался на удивление спокоен. В последние три месяца его так сильно тяготили опасения и предчувствия, невыразимые языком обычных человеческих страстей, что на эти последние вроде бы уже просто не хватало сил. По сравнению с безотчетным страхом, посещавшим его по ночам, привычная ревность казалась совершенно беспечным чувством.

Он покосился на Эмму, упорно отводившую глаза, и вернулся взглядом к зимним ландшафтам Восточной Пруссии. За окном вереница тополей уступила место бурому перелеску, взбирающемуся на холм, а потом лощине, заросшей березняком. Из гущи черных голых крон то там, то тут проглядывали крепкие, крутые немецкие скаты, крытые оранжевой черепицей: о себе уведомляли старые бюргерские жилища. Названия на белых указателях мелькали, впрочем, очень русские: «Малиновка», «Каштановка», «Сосновка».

Дорога нырнула в неглубокую заснеженную низину и сразу же, мерно разматываясь черным блестящим полотном, ушла в гору. С ее гребня навстречу «опелю» уже спускалась длинная тяжелая машина — грузовая фура. Спустя несколько секунд она приблизилась, гоня перед собой собственный рев. Еще через мгновение она, будто сделав неловкий маневр, дернулась из стороны в сторону и на какой-то метр выскочила за белый разделительный пунктир — на встречную полосу. Водитель «опеля», издав горловой звук, успел дернуть руль вправо. Фура пролетела в вихре жидкой грязи, едва не срезав «опелю» зеркало заднего вида.

Еще минуту неслись в шуршащем молчании. Наконец, шофер испустил сдавленное ругательство.

— Спокойно, Евгений, — сказал Киселев, — бывает…

Но почти сразу же впереди возникла еще одна фура. Они, похоже, шли караваном, сохраняя дистанцию метров в четыреста.

— Скорость сбавьте, — быстро сказал Корней.

Водитель не внял его совету, но постарался взять как можно правее, чуть ли не выехал на обочину. Вторая фура шла на высокой скорости и вполне ровно, но, не доезжая до «опеля» каких-то двадцати — тридцати метров, вдруг совершила такое же нервное движение, как и первая. Вылетев на встречную, она понеслась точно в лоб «опелю». Эмма взвизгнула, Корней дернулся вправо, смял ее плечом в угол салона. Они ощутили жесткий, скользящий удар, машина вильнула, но через секунду рев двигателя фуры остался позади, а впереди все так же стелилась черным глянцем дорога. Водитель сбросил скорость, съехал на обочину, остановился на краю заснеженной пустоши. Сидевший на переднем сиденье Киселев сразу же отстегнул ремень и как-то торопливо, неловко выбрался наружу, рассыпав листки. Водитель Евгений мотнул крупной головой, крикнул ему вслед, будто торопясь бросить обвинение:

— Нет, ты видел? Видел? У него же в кабине баба! Нет, ты видел?!

Вылез наружу, сильно хлопнул дверцей, обошел машину и снова выругался.

— Что, все-таки задел? — поинтересовался Корней.

— Задел, гнида, — подтвердил водитель, — заднее крыло. Слышно ж было.

Киселев посмотрел на часы.

— Дико опаздываем, — заметил он со вздохом.

Терминала они достигли в четверть одиннадцатого — раньше, чем можно было предположить. Пухлый клиент с тремя помощниками маялся у служебной автостоянки. Завидев юристов и водителя, бредущих от главного входа, толстяк бро сился к ним, простирая руки. Корней между тем ощутил, что его не отпускает вязкое напряжение. В сущности, это было напряженное ожидание очередного подвоха или ловушки — хотя он сам себя старался урезонить. Он явно переживал сейчас нервное расстройство, а происшествию на шоссе попросту не мог найти объяснения. То есть никак не находилось объяснение с точки зрения «закона возмездия», подразумевающего незримую, но неминучую опасность. Ведь отвечавшая за нее бесплотная враждебная сила никогда не пыталась просто брать на испуг.

Клиент неожиданно предложил посетить таможенный склад — в другом конце обширной территории терминала. Киселев пожал плечами, и всей кампанией они двинулись вдоль длинного ряда служебных и неслужебных джипов, которые, видимо, предпочитали труженики таможни. За проволочным ограждением громоздились пирамиды из контейнеров, суетливо маневрировали погрузочные кары. Клиент, обогнув одну из пирамид и втиснувшись, как таракан, в щель между огромными ребристыми ящиками, зазывал всех на что-то взглянуть. Помощники и Киселев с Велесом покорно протопали следом, сгрудились у щели. Эмма замешкалась в широком проходе — у нее в сумочке заве рещал телефон. Корней, сделав несколько шагов вместе со всеми, обернулся. На мгновение его вновь посетило ощущение оторопи, близкое к состоянию дурного сна. За спиной Эммы из невидимого бокового прохода в контейнерном ряду вынырнул и круто развернулся желтый электрокар с торчащими впереди металлическими стрелами погрузочной платформы. Корней услышал ровный гул электродвигателя. Блестящие концы стрел целились в женщину сзади, намереваясь войти в подколенные впадинки. Бессильно сжав кулаки, он крикнул:

— Эмма! — Вскрик этот заметался вдоль контейнерного каньона.

Эмма удивленно подняла голову, отняла телефон от уха, кар резво объехал ее и проурчал дальше, мимо замерших мужчин. Киселев посмотрел недоуменно:

— Что случилось-то?

Корней провел ладонью по лицу.

— Ничего. Показалось.

Поздно вечером он решился позвонить ей в номер. В принципе он уже решился на бóльшее, но к этому большему следовало перейти плавно.

Эмма долго не брала трубку. Наконец, ответила, причем голос ее звучал тускло.

— У меня есть серьезный разговор, — сообщил Корней бодро. — Я к тебе сейчас зайду, хорошо?

— Я очень устала, — вздохнула Эмма, — ужасно просто… Давай завтра.

«Жеманимся», — решил Корней и произнес уже с некоторым напором:

— Ну, я сейчас загляну к тебе буквально на минуту! Вот прям сейчас. Все, иду!

— Постой! — В голосе Эммы зазвенело раздражение, смешанное с досадой. — Я же сказала, не могу, — и добавила, понизив голос: — У меня что-то с желудком… ну, вроде расстройства, что ли… Ну, что, мне тебе в деталях объяснять?!

— Извини, — растерянно пробормотал Корней, — а… у меня тут, кстати, таблетки есть… как их… эти…

— Спасибо, — перебила Эмма, — не нужно. У меня все есть. Мне уже вчера было как-то нехорошо, наверное, в самолете чем-то отравилась… Ну ничего, зато день поголодала. Нет худа без добра. Ну, все, спокойной ночи!

Корней досадливо вжал несколько раз клавишу на трубке гостиничного аппарата и после паузы произнес в пространство:

— Ну-ну, не понос, так золотуха… — Но тут же поправил себя: — Или наоборот.

Потом встал и налил себе в стакан виски из широкой бутылки. Налил скорее машинально — вчерашний вечерний страх не возвращался.

Антон вытащил из небольшого портфеля бежевой кожи длинный конверт и вытряхнул из него стопку фотографий.

— Вот, — сказал он, — смотрите.

Корней повертел стопку в руке с некоторой опаской.

— Ничего шокирующего, — поспешил заверить Антон, точь-в-точь как в первый раз, более девяти месяцев назад. На сей раз, правда, клиент с сыщиком сидели не в машине, а в кафе на Пресне, в квартале от места работы клиента. И на сей раз их вовсе не связывали выписанные в договоре обязательства. Ситуация была другой — новой, и в этой новизне таилась некая невысказанная жуть.

На первой фотографии Инга в шубе стояла вполоборота у незнакомого здания — широкая спина Берковича маячила рядом. На второй — пара заходила в подъезд: Беркович галантно придерживал дверь.

— Ну да, — признал Антон, — мы, а точнее Володя Линько, помощник мой… я ему поручал… ну так, приглядывать… в общем, он это отследил… Встречаться они начали пару месяцев назад. Как и когда произошел… первый контакт, мы точно сказать, конечно, не можем. В общем, он снял квартиру недалеко от метро «Киевская», и там он… мм… бывает с вашей женой раз примерно в неделю… Мы решили ничего вам не рассказывать… по крайней мере до родов. Решили отложить.

Еще на четырех фотографиях пара покидала место встречи. Мужская и женская фигуры удалялись от того же подъезда, шли по улице, причем Беркович, наверное, машинально посматривал по сторонам. Потом он ловил такси, Инга садилась. Лицо ее, насколько позволял судить ракурс, казалось немного напряженным или сосредоточенным. Шуба скрывала округлившийся живот — Инга выглядела просто полноватой. Физиономия Берковича тоже хранила выражение хмурой сосредоточенности. Это можно было понять. Им было не до прогулок: метрах в пятидесяти от дома он начинал голосовать, чуть вскидывая руку с тяжелой крупной кистью. Поцелуев и прочих проявлений нежной страсти камера не зафиксировала. Корней обратил на это внимание. Антон пояснил:

— Ну да, на фотографиях этого нет. Не удалось подловить. Но Володя Линько один раз заметил, как уже в машине, у метро, он ее поцеловал… И в другой раз — когда они подъехали к дому и собирались выходить из машины…

— Что, поцеловались?

— Нет… когда Инга выходила из салона первой, этот тип… хлопнул ее сзади… Ну, так — шутливо.

Корней приблизил к глазам последнюю фотографию, на ней Беркович с постной рожей придерживал дверцу машины, в которую садилась Инга.

— Надеюсь, он успел за это время заметить, что она беременна, — пробормотал он.

Сыщик склонился к нему через стол:

— Думаю, очень даже успел. И это играет кое-какую роль. Тут каждая деталь имеет значение.

— То есть?

— Помните, я ссылался на наблюдения покойного Уразова? Он отмечал, что Инга способна чувствовать какие-то потаенные мужские желания и фантазии. Помните? Ей это нужно в основном для того, чтобы удержать мужчину — если она этого хочет. Вот. Я думаю, она учуяла, чем можно возбудить, захватить этого типа… ну, вашего шефа. Знаете, Корней, некоторых мужчин возбуждают именно беременные. Слышали о таком?

— Допустим. — Корней потер виски. Он вновь осознал, что не чувствует приступа ревности или злости, которого вполне можно было ожидать год назад. Ревность полностью уступила место холодному любопытству, смешанному с тревогой.

— Допустим, — повторил он, — но она вообще-то и до беременности ему нравилась. А кстати, вы уверены, что они не встречались раньше? Вот когда мы с вами начинали наши изыскания?

Сыщик нахмурился и подтянул стопку фотографий к себе.

— Нет, Корней. Гарантировать в этом мире, конечно, нельзя ничего, но я твердо могу сказать, те четыре месяца — с мая по сентябрь — этот тип в поле зрения не появлялся. И рядом с Ингой мы его точно не фиксировали… Но я о другом хотел. Я думаю, она ведь с ним не случайно встречается. Она поняла, чем может его взволновать, и пользуется этим…

— Да, вы уже говорили, — Корней холодно усмехнулся, — его, вероятно, волнуют беременные.

— Тут в другом дело. — Сыщик снова понизил голос. — Она, как я понял, ищет себе нового покровителя. Себе и дочери. Или дочерям. Она только для этого угадывает… ну, фантазии.

Корней в свою очередь нахмурился:

— И что вы хотите сказать?

Сыщик, будто поколебавшись секунду, произнес с расстановкой:

— Мне кажется, она предвидит расставание с вами и готовится к нему. Она ищет того, кто бы их опекал… Думаете, это ваш Беркович проявил инициативу? Уж каким бы он бабником ни был… Но чтобы соблазнить чужую беременную жену?! Вы же его знаете.

— Вероятно, знаю, — спокойно и почти равнодушно согласился Корней, — он тот еще хищник. И ожидать от него можно… многого…

Между прочим, он подумал, что сферы их сексуальных интересов на самом деле никогда не пересекались. Да и когда они могли пересекаться? Лишь на последнем курсе университета? Тогда, кстати, Эдик Беркович показывал себя гигантом — энергичным и бесцеремонным.

Корней с непроницаемым лицом посмаковал это воспоминание, но сказал совсем о другом:

— Думаю, вы правы. Сам бы он никогда не решился. Вполне возможно, она как-то позвонила ему сама… И предложила… Мне трудно сейчас судить о мотивах. Но если и вправду она сознает, что мы вот-вот расстанемся, то… Не знаю… действительно, я об этом подумывал.

О темном ощущении ужаса, посещавшем его по ночам, он говорить не стал. На подобные ощущения сильный мужчина не имеет права. Да и объяснялся он сейчас не с психологом и не с психиатром.

— Ну вот! — поднял палец сыщик. — Видите, значит, она что-то чувствует.

— Ну и что? Это для меня опасно?

— Не знаю, — сыщик вздохнул. — Может, и нет. Вон Уразов-то пять лет был жив-здоров. Пока не попробовал что-то объяснить вам. Пока не вывел ее из себя.

— Кто знает, — сказал Корней сумрачно, — может, мой уход тоже выведет ее из себя?

— А что, вы уже решили?.. Знаете, может, и правильно. Даже если не брать этот последний эпизод с Берковичем, все равно… Как-то странно и неприятно, Корней, что я так говорю об этом, но ведь вы поняли уже: все, о чем вас хотел предупредить ваш предшественник, — все это вполне серьезно. И жутковато. Если судить по его рассуждениям, то родиться может… ну… Впрочем, ладно… Так вы что, правда будете от нее уходить?

Корней посмотрел исподлобья и в свою очередь спросил:

— Послушайте, Антон, а вы сами-то не опасаетесь, что и с вами может что-то случиться? Раз уж вы так глубоко влезли в эту историю? Вот хотя бы из-за этой слежки?

— Ничего со мной не будет, — произнес сыщик спокойно и убежденно, — я — заговоренный. Проверено практикой.

— Ну-ну, — покачал головой Корней.

Во вторник, ближе к вечеру, он заявился в кабинет Эммы. Как он и надеялся, две ее соседки к началу седьмого уже испарились, оставив на столах по чайной чашке. В каждой чернела на дне влажная нашлепка использованного чайного пакетика. Корней молча сел за один из столов, отодвинув подальше чашку. Эмма встревоженно уставилась на него. Корней кашлянул.

— Эмма, — сказал вкрадчиво, — хочу тебе сказать, что твоя информация полностью подтвердилась. Я, может быть, был бы рад, чтобы все было ошибкой или случайным совпадением, но похоже, подтверждаются наши самые радикальные предположения.

Эмма еле слышно сделала вдох и сглотнула. Корней сделал паузу.

— Я расстаюсь с Ингой, — заявил с расстановкой, — я уже нашел и снял квартиру, и перееду туда сразу после того, как она родит. Ну, может, через неделю-две. Я найму ей хорошую няню, я уже зондирую этот вопрос, они не будут ни в чем нуждаться… Вот такие дела.

Эмма молчала, редко помаргивая.

— Я, собственно, чего, — Корней обеими руками пригладил волосы на висках и затылке, — я хотел бы пообщаться, так сказать, неформально. В субботу найдешь пару часов для неформального общения, а? Есть симпатичный ресторан на Ордынке. Скажем, часов в шесть, а?

Эмма облизнула губы и сипловато произнесла:

— Давай созвонимся еще на неделе. Я посмотрю, как у меня там. Я вообще к косметологу собиралась. Я… постараюсь.

— О'кей, — Корней встал, — позвоню тебе в субботу утром, ладно?

В намеченную субботу Корней дозвонился Эмме далеко не сразу (нелегальные звонки он делал с лестничной площадки: чтобы не услышала жена). Домашний телефон Эммы не отвечал, а сотовый был выключен. Около часа дня она, наконец, ответила. Говорила вполне дружелюбно, но слегка растерянно — будто этот звонок застал ее врасплох. Корней предложил в качестве места встречи небольшой ресторанчик на Полянке — с учетом того, что от Эммы к нему вела прямая линия метро. Эмма кротко согласилась.

— Мне почему-то кажется, что ты опоздаешь, — вкрадчиво сказал Корней, — но я все равно дождусь. Я готов ждать.

Эмма уверила его, что опаздывать — не в ее правилах.

Какое-то время Корней маялся. Бродил по квартире, посматривая на Ингу, но старался не встречаться с ней взглядом. Инга выглядела спокойной и вяловатой. Около трех нарядилась в шубу и отправилась, по ее словам, на встречу с подругой Клавдией Романенко. Дамы собирались обследовать пару центральных обувных магазинов: на повестке дня стояли некие модные зимние сапоги. День послал в подарок тихий медленный снегопад. Погода желала прогулок. С утра Инга чувствовала себя хорошо — до урочного дня, по всем рас четам, оставалось чуть больше двух недель. В прихожей Корней осторожно поцеловал ее в щеку и в шею. Он рассчитывал отбыть на встречу с Эммой через полчаса. На всякий случай обмолвился, что с ним сегодня ищет встречи один клиент. Инга посмотрела внимательно, но ничего не сказала.

Когда Корней, дополнительно подбрив скулы и подбородок, уже обжигал их у зеркала одеколоном, дозвонился Антон. Голос его звучал глуховато.

— Куда-то собираетесь? — осведомился, учуяв нотки нетерпения в тоне клиента.

— Примерно, — ответил Корней, — а что?

— Хотел поделиться с вами кое-какими соображениями. И показать еще пару фотографий…

— Что-то новое? — удивился Корней. — Давайте отложим до понедельника. Сейчас не могу. Я вправду ухожу. Я сейчас один и могу вам сказать — у меня встреча с женщиной.

Сыщик помедлил.

— А вам далеко? До Полянки? Знаете что: сейчас к вам подъедет Володя Линько. Он привезет пакет, там посмотрите. Дождитесь его, ладно? Он вас потом подбросит.

Корней пожал плечами:

— Ну а сколько ждать-то? У меня в шесть встреча. Мне на метро в принципе быстрее.

— Сейчас он выедет. Прошу вас, дождитесь. Не нужно на метро. Он довезет.

Еще около получаса Корней бродил по комнатам, поглядывая на часы. Потом вспомнил, что не знает номера мобильного телефона Линько. Очень кстати было бы сейчас ему позвонить — поторопить.

Он набрал номер Антона, но тот оказался недоступен. Корней, выругавшись, бросил мобильный аппарат на стол. За окнами вяло порхали снежные хлопья. Романтическая погода сулила, между прочим, беды городским автомобилистам. Линько мог сейчас стоять в пробке. На отрезке от Таганки до Измайлова хватало узких мест.

Корней еще раз взглянул на часы и принял решение одеваться. В этот момент щелкнул замок входной двери: Инга вернулась.

Он пережил наплыв неприятного удивления, но внешне остался вполне спокоен. Инга не спеша отряхнула еще раз с бурого меха снежную пыль и повесила шубу в шкаф. Она стояла в дверях, опираясь круглым плечом на косяк, и пристально смотрела на мужа. Корней нерешительно снял со спинки стула пиджак.

— Куда-то собираешься? — спросила негромко жена.

— Ну да. Я же тебе говорил. Мне клиент дозвонился. Вчера не смогли встретиться. Хочу сейчас махнуть в офис.

Инга молча прошла в комнату, пересекла ее и остановилась у окна. Она оставалась в длинном свободном темно-синем платье. Корней вдруг подумал, что мерить зимнюю обувь на девятом месяце беременности — очевидно, не самая удачная затея. Подумал вполне равнодушно.

— Я решила отложить, — Инга будто ответила на его мысленное послание, — и потом… я подумала, что хорошо бы нам немного поговорить.

Разговор совершенно не вписывался в планы Корнея. Он был ему невыгоден с самых разных точек зрения. А может, даже опасен.

— Давай потом, — предложил он, теребя галстук, — вечером.

Инга сложила руки на животе и вздохнула.

— Я заметила, что ты куда-то перевез часть своих книг, — сказала она очень тихо, — и еще кое-что из одежды… Ты хочешь оставить нас?

Это был именно тот вопрос, которого Корней хотел избежать в ближайшие две недели. Преждевременный удар в солнечное сплетение. Но нужно было отвечать. Ответ вышел классическим — как у обычного мужа, застигнутого врасплох.

— С чего ты взяла? Откуда? Ты же знаешь, часть книг я храню на работе.

Инга подошла к нему ближе.

— Скажи мне честно. Ты хочешь уйти от нас?

Теперь не было выхода. Нужно было говорить о самом главном. Корней с немного нарочитой досадой бросил пиджак на диван. Сказал глухо:

— Я узнал кое-что. Я узнал и был этим поражен. Это не влезает ни в какие рамки. Это какой-то бред… и… я поначалу не хотел в это верить…

Она спокойно слушала, не сводя с него глаз. Он вздохнул и произнес:

— Ты встречалась с Берковичем. Он снял для вас квартиру. Ты была с ним близка. Ты, конечно, можешь отрицать, но у меня очень точная информация. Честно говоря, я про такое не слышал — чтобы изменять мужу на девятом месяце беременности… Я понимаю, ты сейчас будешь все отрицать, я к этому готов.

Она смотрела на него, почти не моргая и покусывая губу. Спустя еще секунду ее лицо медленно изменило цвет: стало совершенно бескровным, млечно-желтым. Он испугался, но испуг был мгновенным и проходящим — он много раз видел, как быстро и легко она бледнеет. Жена моргнула и беззвучно заплакала. Слезы скатывались у нее по щекам, задерживались на скулах. Он несколько секунд наблюдал их извилистый путь. Потом сказал:

— Слушай, я уже свыкся с этой мыслью. У тебя возникло чувство или там… влечение к другому мужчине… при довольно необычных обстоятельствах, ну так ладно… Бог с ним… что остается в такой ситуации мне? Наверное, предоставить тебе свободу. Да. Я долго ждал этого ребенка, но теперь, знаешь ли…

— Нет, — произнесла она резко, — нет у меня к нему никаких чувств и никакого влечения.

Повисла неприятная пауза. Охватившее Корнея чувство, как ни странно, более всего напоминало горестное удивление. Только что, гордо сообщив, что уже свыкся с некоей скорбной мыслью, он был теперь уязвлен. Получив шокирующую информацию из третьих рук, мужчина, может быть, оказывается вдвойне шокирован, если получит подтверждение из уст любимой женщины. Весьма печально, если она не пытается ничего отрицать.

— Да ну? — спросил уже с раздражением. — Надо же! Случайно, наверное, получилось.

Инга провела по щеке тыльной стороной ладони.

— Ты сейчас не поймешь, а я не смогу объяснить… я не хотела. Я была вынуждена… я должна была.

— Да? Кому должна? Кому? — Он уже не желал сдерживаться. — Может, ты мне сейчас снова расскажешь про эту свою богиню? Если она мстит за тебя всем подряд, то что дурного сделал тебе я? Ну что?

Он внезапно обнаружил, что почти нависает над ней — прижавшейся к стене.

— Ты, кажется, многое уже знаешь, — прошептала она, глядя ему в глаза, — общение с Уразовым не прошло даром… Жаль, что он так на тебя повлиял.

— Ну хорошо! Объясни сама что-нибудь! Скажи, в чем он был не прав.

— Он был не прав в главном. Я люблю только тебя. Несмотря ни на что.

— Несмотря ни на что? А мне кажется, он прав в другом — ты не любишь никого, кроме себя! И этого… своего божества! А главным его свойством является то, что с близкими тебе людьми происходят гадости! Так?!

— Нет! — В глазах Инги будто зажглись искры. — Нет! Ее цель — возмездие! Она — дух возмездия, понимаешь?! Она… не привязана ко мне… Дух Асты — он вездесущ и многолик… Ты же ходишь в свою церковь, тебя там на этом твоем кружке вроде учат вере? Да? Тому, что каждому воздается…

— Не на этом свете!

Инга резко надвинулась на него круглым бледным ликом. Произнесла громко и раздельно:

— Иногда и на этом! Иногда. А когда — решать ей. Человек никогда не должен знать, за что и когда ему воздастся здесь… Здесь и сейчас. Но за своих жриц она будет мстить всегда. Всем. Так задумано. Таков закон. Жриц положено опекать и защищать…

— Ага, опекают, защищают. — Корней дернул головой и вдруг вспомнил: — Две женщины, которых я видел в роддоме? Да? Мне, показалось, они готовы были меня убить. Да! Одна такая пожилая, высокая, черная! Помню! Милые существа.

— Тебе не нужно ее опасаться, — пробормотала Инга, — она — близкий мне человек. Она не причинит тебе зла.

— Да? А вторая?

— Там больше никого не было. — Инга смотрела ему прямо в глаза.

Корней будто опомнился.

— Да бог с ними! При чем здесь… Я — о другом! Ты говоришь — закон! А зачем твой закон требует, чтобы ты на девятом месяце беременности спала с моим шефом? В чем тут великий духовный смысл? Какой муж может такое вынести?

Она медленно закрыла руками лицо. Корней ожидал чего-то вроде вспышки раздражения и был к ней готов. Но услышал только редкие всхлипы. Инга медленно опустилась на корточки, сползла по стене вниз. Он ждал с минуту, глядя на ее подрагивающие плечи и выступающий живот. Потом осторожно накинул пиджак и зимнюю куртку.

Всхлипы Инги прервались: она яростно стукнула кулаком по полу. Корней вздрогнул.

— Как мне надоело! Как мне все надоело! Что за жизнь?! У меня просто уже нет сил!

Корней, овладев собой, негромко сказал от двери:

— Спокойно. Тебе силы еще понадобятся. Тебе еще рожать.

— Не хочу! — крикнула она. — Я ничего уже не хочу! Не хочу этого ребенка, нового этого кошмара! К черту!

Корнею стало не по себе. Весьма уместные чувства обиды и праведного гнева куда-то исчезли. Ему пора было уходить, но он не знал, как выйти из тягостного разговора.

— Ну ладно, — сказал чуть растерянно, — ладно, не переживай и не сердись…

Прозвучало довольно нелепо с учетом драматичности момента. Инга сильно потянула носом, провела ладонью по заплаканному лицу.

— Нет! Как я на тебя могу сердиться?! Если уж я на кого и злюсь, так это… А, ладно! Не во мне дело! Не во мне! Ты не понимаешь, ей ведь не объяснишь… Слушай, не уходи, а? Я попробую тебе все рассказать.

— Вечером поговорим, — пробормотал Корней.

Захлопнув дверь, он с минуту потерянно стоял на площадке. Прислушиваясь и принюхиваясь. Кажется, он снова расслышал вскрик Инги.

Только на полпути к станции метро «Первомайская» он вспомнил, что не дождался помощника сыщика Володи Линько.

Терентий Христофорыч долго мочился на угол котельной, морщась и кряхтя. От влажного угла поднимался пар. Потоптавшись на загаженном за последние дни месте, Терентий плотнее запахнул рваный тулуп, застегнул две оставшиеся пуговки и побрел к заснеженной детской площадке, где его ожидала Ксюха. Отсюда они привычным маршрутом двинули к заброшенной стройке — с заходом в три двора. Путь был исхожен, и время было выбрано правильно — ранние сумерки, позволявшие, не особо привлекая внимание, разглядеть и отсортировать содержание семи мусорных баков. Но вот на стройке-то делать было совершенно нечего. Однако в бородатой грязной башке Терентия уже обозначился именно этот вектор, и Ксюха его, вероятно, чувствовала. Она догадывалась, что мужик желает вернуться на место, с которым связаны переживания. Ксюха считала себя дамой с понятием. Она, правда, еще и тихо опасалась: явление голой мерцающей бабы на заброшенной стройке могло таить в себе неявную угрозу, к примеру присутствие по соседству оравы здоровенных глумящихся мужиков. Скорее всего, не голых. Личный ее опыт такое вполне допускал. Правда, вечер, когда ее саму заставляли раздеться и прочее, был, кажется, майским, — и то слава богу. И ее, уж точно, не вынуждали в таком виде забираться на гору мусора. Характер данного извращения тоже внушал смутный страх.

В пятом баке за автостоянкой Терентий выудил почти целую зимнюю куртку и, повертев в лапищах, сунул ее Ксюхе. Та попробовала примерить, но куртешка не натягивалась поверх старого надежного ватника. Снимать же его на таком холоде Ксюха не решилась.

— Домой придем, примерю, — пробормотала она, — опять же зеркала нет.

Терентий ухмыльнулся и попер к последнему баку. Потом они, как и ожидалось (хоть и не проговаривалось), двинули в сторону стройки. Терентий время от времени останавливался, кривился и трогал бок. Его нарастающему возбуждению, похоже, сопутствовало усиление мстительного злобного чувства. Боль в незаживающем боку подпитывала.

Они угрюмо прибрели к недостроенной секции неведомого назначения, рядом с которой возвышалась припорошенная снегом гора. Терентий медленно обошел ее, заметно прихрамывая. Сумерки быстро сгущались. Темно-сизое небо дарило совсем немного света, в котором млечно светились бетонные панели секции и заснеженная верхушка горы. Никого там теперь, конечно, не было. Терентий поддал ногой обломок кирпича, потом, углядев торчащий из кучи кончик погнутого металлического прута, вытащил его и внимательно рассмотрел. Вряд ли это был его обидчик. Четырехгранный прут выглядел толстым и тупым, и на втором его конце гнездились остатки бетона. Терентий, однако, не бросил прут, и они отправились обратно, мимо пустых холодных бытовок, туда, где в заборе не хватало целой секции. Тут Терентий снова остановился — его, очевидно, донимала боль в боку. Он привалился к забору, тихо матерясь и скрипя зубами.

Шагах в пяти от дощатого забора и вдоль него бежала асфальтовая дорожка, огибавшая стройку и выводящая сквозь один из дворов к станции метро. Городские путники с ближайшей параллельной улицы сворачивали на дорожку, если хотели срезать угол. Мимо томящихся у забора Христофорыча и Ксюхи прошли двое хорошо одетых мужчин, быстро переговариваясь и посмеиваясь. Терентий неожиданно сильно стукнул прутом о доску забора. Один из мужчин обернулся и, кажется, сплюнул. Ксюха ухватила Терентия за рукав.

Спустя пару минут Терентий резко дернул башкой влево, тычком убрав с глаз край черной кроличьей шапки. По дорожке по направлению к ним торопливо шла высокая женщина в коротком дубленом полушубке и длинной юбке. Терентий метнул бешеный взгляд на Ксюху, потом перевел взгляд на женщину, просипев: «Она!» Ксюху это смутило. У незнакомки в полушубке не было ничего общего с бледным силуэтом на стройке, кроме, может быть, общей стройности и высокого роста. Однако Терентий уже прерывисто дышал, поматывал головой. Возражать ему было — себе дороже.

Когда женщина поравнялась с парой бродяг и сделала еще несколько шагов, Терентий отделился от забора, в несколько яростных скачков настиг ее сзади и, сильно размахнувшись, ударил прутом. Удар пришелся по незащищенному затылку — женщина была без головного убора. Она остановилась, упустила с плеча сумку и покачнулась. Терентий ударил ее еще раз и тут же, не выжидая более, набросился сзади и сбил с ног. Женщина упала лицом в снег и осталась лежать неподвижно. Терентий с мордой налитой кровью обошел ее и вдруг, будто подчиняясь мгновенному импульсу, ухватил за кисти рук и поволок за забор, на территорию стройки. Ксюха, пребывая в легком шоке, успела, однако, выхватить из снега дамскую сумку и взглянуть по сторонам. Ближайший пешеход маячил в полумраке метрах в пятидесяти, но он все же мог что-то заметить.

У Терентия хватило мочи дотащить жертву до бытовок. Здесь, в призрачном свете окон дальних домов, он попытался совершить надругательство. Правда, силы его были на исходе. С некоторым трудом задрав жертве длинную юбку из плотной ткани, он увяз в теплом белье, охватывающем ноги и бедра женщины весьма туго — вполне в соответствии с сезоном. Приложив немалые усилия, он все же оголил жертве ягодицы, стащив до колен тяжелый толстый жгут белья. Далее, однако, вышла заминка. Собственную плоть Терентий обнажал уже как-то вяло. Суетящаяся рядом Ксюха (бросавшая взгляды в сторону проема в заборе) в принципе очень надеялась, что надругательство не состоится вследствие плохого физического состояния нападавшего. Ее надежды оправдались. Стоя возле жертвы на коленях и хрипло дыша, исходящий похотью и злобой Терентий оказался способен лишь впиться в белую плоть грубыми лапами. Он бормотал ругательства и плевался. Ксюха оторвала его от женского тела, бормоча скороговоркой ему на ухо: «Идут сюда, идут, идут!» Из-за забора и впрямь слышались голоса.

Терентий, наконец, тяжело поднялся и, подтягивая штаны, сомнамбулически поплелся в глубь запретной территории. Ксюха, роясь на ходу в дамской сумке, посеменила следом.

Корней Велес был уже в двух шагах от станции «Первомайская», в нескольких секундах ходьбы от ныряющей под землю лестницы, когда ему дозвонился Антон:

— Корней, вы где?

— Я рядом с метро. Знаете, Антон, я уже не мог ждать вашего Линько. Тут еще Инга пришла.

— У вас был с ней разговор?

— Был… мне до сих пор как-то не по себе.

— Послушайте, Корней, — сыщик, казалось, слегка волновался, — давайте все-таки встретимся, ну… до того, как вы вернетесь к ней. Ну да, прямо на той же станции. Мне очень хотелось бы, чтобы вы меня выслушали.

— Такая срочность?

— Может быть, и нет, но мне кажется, что нам не стоит откладывать.

— А по телефону вы не можете?

— Не хотелось бы… думаю, вы меня понимаете. И потом, мне кажется, если вы меня выслушаете, вам будет что обсудить и с этой вашей знакомой. Вы на «Полянке» встречаетесь? В шесть? Ну, подъезжайте минут на пятнадцать пораньше. Мне этого времени хватит. Хорошо?

Корней взглянул на часы:

— Ладно. В центре зала. Все.

Сделав несколько шагов вниз по ступеням, он остановился на площадке за метр до того места, где лестница ныряла под гранитный козырек подземного перехода, отрезая путь мобильной связи. Помедлив, снова извлек телефон и набрал номер Эммы. Она долго не отвечала. Наконец после коротких шорохов отозвался женский голос, и Корней понял, что ошибся — это была не Эмма. Он тут же набрал знакомый номер еще раз. Теперь ответили сразу: тот же сиплый и резкий женский голос прокричал с хамской развязностью:

— Ну, чё ты звонишь? Ну, чё? Кар-ней?

Его имя она выговорила с непривычным нажимом на срединную «р». Корнея бросило в пот. Он прервал связь и торопливо зашагал вниз по ступеням.

В этот момент на другом конце города взволнованный Антон припарковывал автомобиль, отыскав место у заснеженной обочины возле станции метро «Кропоткинская». Пытливый любитель замысловатых сюжетов, он объяснял свою спешку и волнение тем, что клиент неожиданно вздумал встречаться с новой знакомой. С точки зрения его концепции данный поступок мог быть чреват непредсказуемыми поворотами в судьбе клиента. Причем ничего хорошего ждать не приходилось. Клиенту нужно было потерпеть, выждать, медленно, шаг за шагом отделиться от женщины, обладающей опасным даром, — как поступил, в частности, его предшественник, не особенно, впрочем, выгадавший позже. Антон как-то поймал себя на том, что новые факты в развитии этого необычного дела он в последние два-три месяца осмысливает с шахматным тщанием и азартом, будто не замечая обстоятельств, насилующих здравый смысл.

На какую-то секунду он погрузился в раздумья и не сразу отреагировал на телефонный сигнал. Телефонировал Линько. Голос у него был приглушенным и растерянным. Антон не помнил, чтобы его бедовый помощник когда-либо изъяснялся таким голосом.

— Клиента дома нет, — сообщал Линько, — слышишь, Антон? Я звоню ему — он недоступен, приехал сюда, проник в подъезд с соседкой, поднялся на этаж, смотрю — дверь открыта. Дома дочь и сама… ну, в смысле жена. В общем, такое…

— Что там за крики у тебя? — перебил Антон.

— Так это… роды у нее начались… преждевременные… — Линько еще больше понизил голос. — Я на кухне. Дочка мне говорит: останьтесь, может, помощь будет нужна… Короче, такие дела.

— Вова, слушай. — Антон, покусывая губу, беспомощно оглянулся. — Тебе лучше бы оттуда уб раться. Ей-богу.

— Не могу я, — виновато ответил Линько. — Перед дочкой неудобно… просила. И вообще…

— Что вообще?

Линько ответил не сразу. Было слышно, что он перемещается в каком-то замкнутом, тесном пространстве, возможно в поисках более удобного места. Потом голос его зазвучал с особым придыханием — так, как если бы он говорил, прикрывая трубку ладонью.

— Дверь-то была открыта, дочка говорит мне — мол, скорую ждем… Вот… А я на кухне…

— Ну, приехали они?

— Да, приехали… Ты бы видел. Типа скорая. Две тетки. Явились как тени. Я не заметил как. Одна черная, другая светлая, одна старая, другая вроде молодая совсем. Ну, я не приглядывался, знаешь, как-то не смог. Черная заглянула ко мне и говорит: здесь стой. И все. Вот, стою… А чё делать-то? О! Слышишь, как кричит?

— Слышу…

— Ну, и чё мне теперь?

— Послушай, Володя. — Антон старался говорить спокойно и веско. — Клиент тебя не дождался. Мы с ним сейчас встречаемся в метро. Ты, главное, будь на связи, я тебе буду звонить. Или, если что, сразу звони сам. Слышишь? Будет возможность — уходи оттуда. К женщинам этим и к ребенку, когда родится, не суйся. Слышишь? Давай так: сейчас половина. В шесть выходим на связь. Понял?

Он закрыл машину, скользнул взглядом по циферблату и трусцой направился к арке — входу в метро. Впрочем, он сразу же был вынужден сбавить ход и влиться в густой и вязкий людской поток.

Мерная тряска и тоннельный гул, казалось, не давали ему сосредоточиться, собраться с мыслями, выводили из себя. Прежде Корней такого не испытывал. Время от времени он подносил к глазам мобильный телефон, воспаленно вглядываясь в россыпь черных цифр — номер Эммы. Он уже сверял его с номером в записной книжке — на густо исписанной страничке под литерой «Л», — но ошибки не находил. Оставалось предположить одно из двух: ее телефон был похищен или утерян. И каждая из этих возможностей — опций ветвилась сумрачными домыслами. Он смотрел в свое отражение в темном стекле, за которым быстро струились по стене подземные змеи, питающие тоннель, и сознавал, что к нему возвращается подзабытый ночной страх. Он вроде бы успел уже забыть о нем и о его суеверной природе. Теперь к страху примешивалось чувство вины. Корней, стиснув зубы, бессильно вжал в стекло литой кулак. Крупная женщина в расстегнутой шубе, почти притиснутая к Корнею, посмотрела с любопытством.

На станции «Полянка» его вынесло из вагона в молчаливой, душной, трущейся шубами и куртками толпе. На платформе тоже было чересчур людно: наверное, давно, минут пять, не было поезда, и он, забывшись на секунду, меланхолически подумал, что встречу следовало назначать в конце, а не в центре зала. Он сразу же и оказался в этом центре, на равном расстоянии от гудящих эскалаторов и похожих на гигантских ярмарочных кукол фигур мужчины, женщины и ребенка, украшающих тупик. Он бессмысленно потоптался на пути у двух или трех сталкивающихся потоков, а потом прошел к смешным фигурам в тупичке. И у мужчины и у женщины были маленькие обтекаемые кегельные головы и плоские лица. Но и на этих лицах, вероятно, можно было прочитать маленькое кегельное счастье (на лице ребенка, выполненном явно наспех, нельзя было прочитать ничего). Корней на секунду остановился у фигур, мельком и как-то совершенно невпопад подумал: «И таким счастьем тоже, наверное, нужно дорожить». Он вернулся на платформу, мучительно припоминая, кому еще назначил встречу на этой станции. Профиль женщины, похожий на профиль Эммы, он увидел неожиданно. Женщина стояла в толпе, довольно близко к краю. Корней, ощутив мгновенный спазм, будто толчок от диафрагмы к горлу, начал ожесточенно проталкиваться. Из тоннеля обычным слоновьим голосом крикнул раздраженный поезд. Фигуры в шубах зашевелились. Женщина, светлый профиль которой взволновал его, медленно повернула к нему лицо.

Поезд, как назло, шел медленно и тяжело, пару раз останавливался в тоннеле. Лишь перед самой станцией он разогнался, вылетел на свет с криком и шумом. Антон еще раз взглянул на часы, убедился, что отстает от намеченного графика минуты на три — клиент мог бы ему попенять. В этот момент поезд, зарычав, сменил плавное торможение на резкое. Тепло одетые пассажиры повалились друг на друга. Взметнулись брызги ругательств: рядом с Антоном матерно выбранилась высокая женщина, которой отдавили ногу. После паузы двери раздвинулись. На платформе тоже стоял крик. Антон, хмурясь, протолкался к центру зала и какое-то время потоптался там, оглядываясь по сторонам. Клиента не было видно, его телефон был отключен. Поколебавшись, сыщик попробовал вернуться обратно на платформу, проникнув между широких пилонов. Теперь это оказалось немыслимо. Прибывший поезд не уходил — платформа была запружена усталой зимней публикой. Громкий гомон заставлял предположить происшествие. Детектив протолкался к началу состава и выловил хмурую тетку в синей форменной одежде.

— Извините, что-нибудь случилось?

Рядом с теткой оказался бледный плотный машинист.

— Мужчина под поезд попал, — сказала дежурная, — толкнули вроде… или сам.

Машинист, покосившись на Антона, молча направился куда-то в зал.

— Валера! — крикнула ему вслед дежурная. — Ты дозвонился?

Машинист на ходу кивнул и скрылся в толпе. Антон набрал еще раз телефон Корнея, дождался неутешительного ответа, сказанного нежным женским голосом, и спрятал телефон в карман.

Ему хотелось присесть, но все лавки были уже заняты. Он оказался возле скульптурной группы, олицетворявшей счастливую семью, и в этот момент его настиг телефонный сигнал Линько.

— Володя! — прокричал Антон, пытаясь пересилить гомон. — Ну как ты?

— Плохо, — сказал в ответ Линько вполне обычным голосом, — все плохо.

— Что? — Антон сильнее прижал трубку к уху, почти прижимаясь к ноге гигантской женщины. — Ты по порядку!

— Она родила, — проговорил Линько буднично, — минут десять назад… Но только вот… вроде… мертвый ребенок… такие вот дела…

— Ты сам видел? — крикнул Антон.

— Не… дочка сказала. Чокнутая какая-то, ей-богу, Антон, чокнутая. Говорит: она умерла. И улыбается сама… и плача детского не было… Ну, не слышал я…

Антон лихорадочно соображал, о чем спросить прежде всего.

— А где… где сейчас, ну… ребенок-то?

— Так они унесли, — Линько счел нужным понизить голос, — ну, эти две… Я уж не понял, кто они… А жена клиента вроде без сознания. Ее видел — только что заходил. Дочка возле нее. Там это… кровь по полу… И еще… слышь, Антон… запах такой, ну…

Он помолчал.

— Самое неприятное: как клиенту сообщать будешь? Он там не рядом, нет?

— Нет, — пробормотал Антон, — он не рядом.

Сыщик увидел освободившееся место на лавочке и сел. Кругом толкались, переговаривались и переругивались возбужденные и утомленные пассажиры. Где-то в толпе звонкий женский голос громко повторял:

— Нет, ну пьяный, конечно! Да, конечно, пьяный.

Линько в трубке опять что-то спрашивал.

— Я перезвоню, — сказал Антон и отключил связь.

Он подумал, что нужно выйти на улицу и действительно перезвонить. А потом вернуться обратно и узнать, опознали ли погибшего. Полчаса у них уйдет. Он ощутил, что лицо у него горит.

Встав, протолкался в зал. На секунду снова задержался у скульптурной группы в торце. Кегельноголовые мужчина и женщина улыбались своему гипсовому счастью.