Посвящается крестным матерям этой книги, которые в нее верили и с нетерпением ждали. Да, Санта Светлана, это в том числе и о тебе!

Автор изображений Мхи и Туманы

© Ксюша Левина, 2023

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2024

Художественное оформление обложки © Ксюша Левина, использовано по лицензии Freepik

Автор иллюстраций в книге © Мхи и Туманы

Иллюстративные элементы в книге по лицензии © Shutterstock

— Покойся с миром, Фандер Хардин. — Нимея ногой скидывает на гроб ком земли, и он разбивается о черную крышку.

Может показаться, что у девушки нет ни капли уважения к усопшему и его скорбящей семье, но она не собирается притворяться, что ей жаль лежащего в вырытой яме человека.

Сколько Нимея себя помнила, Фандер был ее врагом, хотя она дружила с его братом Энграмом. Они жили на одной улице, дом Нимеи стоял в закутке, за садом Хардинов. Это была обратная сторона богатого фасада особняка, не всегда подновленная и вылизанная, в отличие от парадного подъезда.

Нимея постоянно вытаптывала розы миссис Хардин и была настоящей проблемой для домашней прислуги, вылавливавшей «эту девчонку из дома Ноки» за живыми изгородями двора.

Нимея уверена, что Фандер вполне заслужил то, что с ним произошло, нечего пенять на жестокую судьбу. Умереть в тюремной камере после двух лет заключения — лучшее, на что он мог рассчитывать. Быстрая смерть вместо пары десятков лет мучений, которые могли привести к безумию.

Нимея смотрит на огромный портрет, наскоро приколоченный к погребальному шесту, и резко отворачивается. Такие обычно ставят на свежие могилы не самых почетных горожан. Фандер, нарисованный каким-то умельцем, — настоящее произведение искусства, трудно представить, что это не выдумка художника, а портрет с натуры. У него идеально белая кожа, черные локоны, лежащие один к одному, самодовольная полуулыбка и уверенный взгляд изумрудных, неестественно ярких глаз, такой оттенок присущ сильным, даже могущественным магам.

Парень с портрета смотрит немного исподлобья, уголки его губ чуть приподняты, неприятная ухмылка в попытке притвориться обаятельным. Нимея видела, каким он отправился в могилу, и там не было и капли обаяния, скорее обреченность и лютая ненависть к себе. О да, Фандер всю жизнь испытывал отвращение к иным, а оставшись наедине с собой, видимо, направил все эти чувства на собственную черную душу.

Там, под крышкой гроба, у него было изможденное серое лицо, волосы отросли почти до плеч и вместо аккуратной прически походили на беспорядочное кудрявое гнездо. Когда Нимея в последний раз видела Фандера живым, его взгляд был уже совсем потухшим. Заключенным магию наглухо блокируют чем только могут, так что их радужка становится бледной, как у помешанных оборотней, теряющих человеческую сущность. Нет ничего полезного в том, чтобы держать силу в себе: рано или поздно она погубит.

Нимея ищет взглядом Энграма, который выглядит немногим лучше мертвеца и подслеповато шарит глазами по земле, будто никак не может найти могилу. Он внешне походит на своего брата так сильно, что Нимее больно на него смотреть. Она не может ничего с собой поделать, представляя, что в гробу сейчас мог бы лежать Энг. А еще ее до дрожи пугает чертов портрет, прислоненный к шесту.

Когда-то в семейной галерее Хардинов рядом висели две почти идентичные картины: старший и младший братья. Похожие, если сравнивать черты лиц по отдельности. Носы, глаза, волосы, форма подбородка — все одинаковое, но почему-то у Энга эта мозаика складывалась во что-то добродушное, приятное, невероятно красивое. Даже у самых неприступных девушек в животе порхали бабочки при взгляде на юношу. Фандер же казался порочно-красивым, его внешность скорее пугала. «От него стоит держаться подальше» — вот что думали те, у кого есть хоть немного мозгов.

— Эй, ты как? — Нимея неуверенно сжимает руку Энграма, стоящего рядом.

Он совсем высох за последний год, стал серым, под глазами синяки. Безжизненные волосы поредели, и все больше становится виден лоб, прежде всегда прикрытый буйными черными кудряшками. Энг кивает, а глаза мертвые — застыли на яме, вырытой наспех в земле.

— Омала? — Мать Энграма и Фандера тоже кивает, она не потеряла достоинства, но все-таки могло показаться, что по ее щеке пару минут назад сбежала слезинка; она не успела высохнуть, а за ней уже следует новая.

— Все хорошо, дорогая…

Дорогая… Три года назад Нимея даже не могла подумать о том, что услышит по отношению к себе такое обращение — «до-ро-га-я». Как много в этом слове фальши и лицемерия. И кому это она так дорога? Но девушка знает, что Омале сейчас необходима эта пафосность, иначе недолго до того, чтобы броситься вслед за старшим сыном в могилу на глазах восторженной толпы. Если нужно, Нимея выдержит даже парочку отборных ругательств в свою сторону, потому что терять ребенка — даже если это подонок Фандер, — скорее всего, нестерпимо больно.

— Сворачиваемся, — гаркает тюремный надзиратель, который любезно позволил родным и близким проститься с заключенным номер три-ноль-пять-восемь-четыре.

Это самые скромные похороны на памяти Старого Траминера, даже монахинь с погребальными песнями не позвали, и никто не осыпает гроб лепестками цветов, из которых на том свете Черные феи свяжут бессмертной душе одежду. Все вообще как-то неправильно.

— Энграм! — Омала манит сына, и тот медленно, опираясь на ее руку, бредет в сторону ожидающей их машины.

Костюм на нем висит мешком, а когда-то не просто был впору, а идеально подчеркивал фигуру, потому что шился на заказ.

— Нимея? — Ее окликают, и прощания с Энграмом не получается, впрочем, сейчас это вовсе не важно. Едва ли он обратил бы внимание на нее и ее слова. Он стал совсем плох к концу недели.

Нимея провожает его взглядом и только потом откликается на зов. На лавочке под огромным дубом сидят лучшие бывшие друзья Фандера: Листан Прето, Якобин Блауэр и Рейв Хейз. Их руки засунуты в карманы курток, все трое ежатся от холода и осеннего ветра, не рыдают и не бьются в истерике, отчего Нимее кажется, что эти похороны выглядят фальшивкой.

— Через час стемнеет, — тихо сообщает Листан.

Он такой хорошенький, что походит на девчонку. Носит длинные волосы до лопаток: гладкие, белые и ухоженные. Одежда с иголочки: модные воротники-стойки и непременно какой-то амулет под горлом.

— Встречаемся через два, — кивает Нимея.

Кидает последний взгляд на яму, которую как попало забрасывают землей, чтобы не пришлось заканчивать с этим ночью.

— Эй! — кричит ей в спину Рейв и поднимается со скамейки. Он значительно выше Нимеи, такой же сладкий, по ее мнению, блондин, как и Листан, но его лицо более мужественное, а прическа до безобразия небрежна. — Ты уверена, что все сработает?..

От боли в его голосе можно прослезиться. Нимея отворачивается, сглатывает и прикрывает глаза, чтобы ненароком не расчувствоваться. Только не на похоронах врага, ну уж нет.

— У нас нет выбора, так что, полагаю, все сработает. — Она пожимает плечами, разворачивается на каблуках, делает два шага, а на третий земли касаются мягкие массивные волчьи лапы.

Мир меняется стремительно. Раз — и рухнула цивилизация, а на ее обломках кто-то радостно построил новую. Если задуматься, так было всегда, но почему-то, только наблюдая за происходящим изнутри, кажется, что затягивает в сумасшедший водоворот, на дне которого огромная промышленная мясорубка, перемалывающая кости и рвущая жилы. Когда в мясорубку попадают какие-то посторонние люди из учебника истории — это одно, но когда на их месте ты, хочется кричать: «Вот черт, я, блин, только начал жить, вы совсем охренели? Верните все как было! Давайте не сейчас, не со мной…»

Нимея не хотела думать, что станет одной из тех, кого новый мир уничтожит, и даже надеялась, что раз он расправлялся с ее врагами, то это своего рода бронь от неминуемой смерти. Но все идет к тому, что никакой брони и вовсе не существует. Все по какой-то причине равны перед стихией.

Мерзкий, мерзкий Траминер. Нимее он противен, как подыхающий слизень, лежащий на солнце, и, если бы не обстоятельства, она бы давно унесла отсюда ноги.

Когда-то это место принадлежало истинным: так называли себя маги земли. Они были хилым народцем с огромным самомнением. Не могли обойтись без тонны магических артефактов, их заклинания были слабыми и бесполезными, зато истинные имели вековые традиции, слепую уверенность в своем превосходстве и много-много денег, не ударив пальцем о палец.

Три года назад не стало Старого Траминера — черной гнилой страны, заложниками которой были сотни магов, черпающих энергию из воды, воздуха, огня, леса и еще черт знает чего.

Все время Нимея жила в стране, где процветал расизм, и таких, как она, — иных — втаптывали в грязь. И вот революция, бунт, и не стало Старого Траминера. В тюрьме оказалась вся правящая элита. Те, кто был послабее, просто медленно умирали от беспомощности. Они не умели работать, не умели выживать без слуг, магии, артефактов и денег, конфискованных новым правительством. Теперь Траминер принадлежал тем, кто раньше боялся даже нос из дому высовывать. Иным. Во главе стоит Экимец, а в Большом Доме, где раньше сидели важные истинные и писали свои никчемные законы, теперь иные пытаются создать общество, живущее в равноправии и мире.

Свобода.

Счастливая жизнь.

Увы. Нет.

Новый мир обещал столько прекрасных возможностей, а превратился в сущий кошмар, потому что вчерашние пленники системы посходили с ума. Нимея смотрела на то, как разрушаются прекрасные дома истинных магов, что содержали их раньше за бешеные деньги, и процветает разбой на обнищавших улицах. Она снова возненавидела Траминер. Почувствовав свободу, иные решили, что самая лучшая идея — это месть тем, кто унижал их годами. Самая ужасная идея — мстить за месть и губить зло большим злом. Фандер Хардин оказался в тюрьме по той же причине: отмщение. И Нимея могла поклясться, что видела улыбки на губах тех, кто закапывал его тело.

Теперь уже все покинули тюремное кладбище. Над ним стоит тихая осенняя ночь, даже ветер сжалился и утих. Нимея ежится в ожидании напарников, сидя на той самой скамеечке, у которой прощалась с ними два часа назад.

Когда-то тут хоронили аристократов. Надгробия украшают скульптуры и высохшие чаши крошечных фонтанчиков с вычурной резьбой, окруженные черными, блестящими от только что прошедшего дождя оградками и коваными лавочками. Быть похороненным тут — в живописном месте недалеко от океана и траминерского черного леса — было привилегией. Сюда водили экскурсии, чтобы показывать могилы знаменитостей, тут стояли настоящие родовые склепы старинных траминерских семей. Но кладбище стремительно приходило в упадок. Надгробия и склепы сносили, когда требовалось место для очередного почившего заключенного. На месте фонтанчиков и скульптур стоят воткнутые в землю таблички с выгоревшими на солнце портретами и скупой информацией о мертвеце.

Однако, если не смотреть в сторону новых захоронений, все еще может показаться, что Нимея прикасается к истории. Она борется с желанием встать и прогуляться мимо надгробий, почитать имена, поискать знакомых. Тут не могло быть ее родных. Родина оборотней — Фолье, им нечего делать в земле траминерских аристократов. Для таких, как она, есть отдельное кладбище в районе порта Небиолло, но, быть может, она могла бы найти тут знакомые фамилии своих нынешних друзей?

Забавно, что товарищами Нимеи стали истинные маги из чистых семей, которые когда-то были по другую сторону баррикад. Рейв, Якоб, Листан — лучшие друзья Фандера. Мерзкая компашка старост из Академии Весны, где когда-то Нимея даже не успела окончить первый курс из-за грянувшей революции, стала теперь и ее компанией. Никто не решался называть произошедшее гражданской войной, хотя в чем, в сущности, разница?

От каждого выдоха в воздухе образовывается облачко пара. Одежда кажется неудобной и слишком тесной. Отсутствие ветра не спасает от холода, ботинки промокли. Тишина давит. Дух смерти невозможно не чувствовать. И больше всего на свете хочется уйти, но малодушной или трусливой Нимея не была, а пребывание тут стало вопросом жизни и смерти.

— Нимея?

— Наконец-то! — Она встает навстречу друзьям и сглатывает.

Сейчас? Сейчас.

— Давайте живее, не хочу тут долго торчать. Справитесь без лопат?

— Разумеется. — Якоб манерно кланяется, и его светлые кудряшки падают на лоб.

Якоб, Листан и Рейв встают у могилы друга, переглянувшись.

— Портрет убрать нужно, — роняет Рейв. Ему не по себе. Он переминается с ноги на ногу и смотрит на свежую землю так, будто она сейчас разверзнется и поглотит всех в свои недра следом за Фандером.

Нимея не ждет, что это сделает кто-то из парней, она давно хочет заняться хоть чем-то, чтобы не торчать у могилы столбом в ожидании развязки. Подходит и с силой тянет за погребальный шест. Здоровенный портрет Фандера оказывается у нее в руках, и, замерев на пару секунд, Нимея опускает его на скамейку, не решившись бросить в кусты. Собирает траурные лампадки, цветы, которыми усыпали свежую землю. В памяти воскресают люди, которые принесли сюда эти похоронные атрибуты, становится даже жаль, что приходится тревожить то, что они считали важным.

Пока Рейв, Листан и Якоб, подняв руки, напевно шепчут длинную формулу, состоящую из нескольких заклинаний, Нимея укладывает букеты в аккуратную кучку и никак не может посмотреть на то, что происходит с могилой ее врага.

Парням, кажется, сложно достать гроб из земли с помощью магии, хотя три года назад каждый из них мог бы это сделать не напрягаясь. Все так изменилось, Нимее их даже жаль.

— Нем, мы закончили, — негромко зовет Рейв и отступает, открывая ей обзор.

Идеальные черные фраки парней все в земле, они отряхивают руки и вытирают взмокшие лбы. Магия будто запустила какой-то хитрый механизм: земля пенится, трясется, и черный гроб появляется на поверхности. Почва, рвущаяся наверх вместе с ним, всасывается обратно и спустя пару минут становится совершенно ровной, даже притоптанной, а гроб стоит сверху совершенно чистый.

— Ого, — шепчет Нимея, пока парни самодовольно отряхиваются. — Ну хоть где-то пригодилась ваша великая сила. Может, вам открыть ритуальное бюро?

И все трое, закатив глаза, начинают ворчать, что в Нимее нет ни капли уважения и благодарности.

— Что верно, то верно, — бормочет она, подходя к гробу.

У Нимеи к горлу подкатывает тошнота, потому что встретиться с тем, что там спрятано, совсем непросто.

— Нем? Мы можем сами…

— Вы шутите, девочки? — усмехается она, и это звучит убедительно.

Нимея привыкла быть сильнее всех и уж тем более не может допустить, чтобы кто-то решил, будто у нее труп Фандера Хардина вызывает какие-то особенные эмоции.

Она касается гладкой ледяной крышки, остро пахнущей сырой землей и смертью. Эта деревяшка стоит как ее съемная квартирка, не меньше. Массивная, с вычурной резьбой, серебряными украшениями и множеством светящихся рун.

Один за другим Нимея открывает замки, с глухим звуком они ударяются о дерево, и это звучит почти оглушающе, потому что и парни, и кладбище, и птицы на ветвях деревьев — все затихло в ожидании, когда с делом будет покончено. Крышка приоткрывается, и хватает легкого усилия, чтобы ее откинуть.

Фандер Хардин, одетый в черное, лежит на белом шелке. Даже его рубашка, застегнутая под самое горло, оттеняет мертвенную бледность, соревнующуюся с белой обивкой гроба. Как ни старались нанятые Омалой сотрудники похоронного бюро сохранить лицо нетронутым, смерть оставила на нем отпечаток. Щеки впали, губы ссохлись. Чересчур длинные волосы кто-то зачесал назад при помощи геля, последнее выглядит просто глупо.

— Ему совсем не идет… — тихо произносит Нимея, а потом напрягается, поняв, что ее могли услышать.

— Что?

— Быть трупом, разумеется, — тут же отвечает она и закатывает глаза, делая вид, что парни, как обычно, ничего не понимают.

— Как мы это сделаем? — сипит Рейв.

— Омала… Она уже должна была прийти, — шепчет в ответ Нимея, глядя на мертвое тело перед собой.

— Меня сейчас стошнит, — бормочет Листан. — Если ничего не получится, ты, Нимея Нока, отправишься в эту же могилу. — Он отходит от гроба и садится на скамейку.

По лицу Рейва трудно понять, о чем он думает, но Нимее кажется, что ему как минимум жаль ушедшего друга. Якоб опускается перед гробом на корточки и рассматривает Фандера, сдвинув широкие брови на переносице.

— Ты как? — спрашивает у него Рейв.

— Странно… не знаю. Мы с ним всего пять лет назад… Да что там, три года назад он стоял рядом с нами и… — Он трет лицо руками и утыкается носом в крепко сжатый кулак. — Мы столько всего пережили вместе. Он наш друг. Самый близкий. И он лежит тут…

Якоб не говорит больше ни слова, видимо, сдерживая рыдания, а у Рейва по щеке катится слеза. Это трогательно, и Нимея почти в состоянии поверить, что Фандер кому-то настолько дорог.

— Как думаете, — тихо спрашивает она, рассматривая Хардина; его лицо такое застывшее, что сложно представить, как всего неделю назад на нем могли проявляться эмоции, губы шевелиться, а веки открываться и закрываться, он больше похож на идеальную фарфоровую куклу, — он хоть кого-нибудь в своей жизни любил?.. Хотя бы так, как вы любите его.

В ее голосе столько ледяного презрения, что парни дергаются и смотрят на Нимею с одинаковым ужасом и сожалением.

— Ты не поверишь, но да, — хрипло отвечает ей Рейв, пальцами зачесывая назад волосы.

— И не представляешь насколько… — шепотом подтверждает Якоб, снова возвращая свое внимание Фандеру.

— Все будет… — Но Рейв не договаривает. Сглотнув, отворачивается, будто не верит, что «все будет».

— Я пойду встречу Омалу, — вздыхает Нимея, когда тишина начинает сводить ее с ума.

— Я с тобой, — подрывается Листан, он явно хочет убраться подальше от мертвеца. — Куда она подъедет?

— К старой сторожевой будке. Ей не стоит светиться у главных ворот, на них выходят окна тюремной администрации.

— Зачем тебе все это? — Листан идет, на ходу ударяя кулаком по торчащим из старых оградок кустам. Алые и бордовые лепестки последних еле живых роз сыплются на землю кровавым следом.

— Ты прекрасно знаешь зачем.

— Ты могла бы уехать из Траминера навсегда. Но ты вернулась. Неужели ради Энграма ты готова пойти на такие жертвы?

— Это не жертва. — Нимея останавливается, чтобы смерить Листана полным недовольства взглядом. — Это… цена. Энграм — то немногое, что у меня осталось в жизни. Пока вы с парнями играли в игры, мы с Энгом играли в свои. Мы всегда были в одной лодке, даже…

— Вы не общались почти пять лет…

— Неправда. Мы общались. Просто не делали это так… как прежде.

Нимея и Энграм Хардин всегда были родственными душами. Холеный аристократ в розовых очках из большого красивого дома и его нищая соседка, маленькая лохматая девочка-оборотень. Вместе они облазали все заброшенные трущобы Бовале, изрыли прекрасный сад Омалы Хардин в поисках тайных кладов. Нимея научила Энграма гордо задирать нос, приходя домой в грязи и с разбитыми коленками, а он научил ее притворяться невинной девочкой, когда спрашивают, кто стащил все конфеты из буфета.

— Вы же тоже примчались в Траминер по первому зову… Каждый из нас преследует свою цель, верно? Вы ради Фандера, я ради Энграма. И, чтобы достичь желаемого, нам нужно вытащить из могилы этого паршивца.

— Всех свели с ума чертовы Хардины, — усмехается Листан. — Они всегда были популярны, совершенно не заслуживая этого. Я так считаю!

— Шевелись, Лис, у нас мало времени. — Нимея закатывает глаза и отворачивается от Листана Прето.

Омала уже ждет у старой будки охраны. Крутит в руках перчатки, то и дело поглядывая на городские часы, которые хорошо видны с расположенного на холме кладбища.

— Омала… — Лис протягивает к ней обе руки.

— Листан, добрый вечер. — На лице Омалы уже нет и следа скорби. — У нас мало времени, я оставила Энграма на экономку, а та вечно себе на уме… в общем, я немного ее побаиваюсь. — Нимея усмехается, вспоминая злющую, как разъяренный браш, Мейв. Они с Энгом попортили старушке немало крови. — С нее станется просто пойти спать, не дождавшись меня.

Девушка молча кивает, не утруждая себя лишними приветствиями. Омала понимает ее, быть может, единственная из всех, и ступает по кладбищенским тропинкам с той же поспешностью, что и Нимея, зная, как дорога каждая секунда.

— Все получится? — Глухой голос заставляет Омалу вздрогнуть.

— Если ты думаешь, что я занимаюсь подобным каждый день, то ты ошибаешься.

От этого ответа у Нимеи все внутри холодеет. Омала редко говорит так серьезно, обычно эта женщина кажется растерянным и нерешительным ребенком.

— Не думаю… Но очень надеюсь, что вы знаете, что делаете.

— Ну или я знаю, или я убила собственного сына. Как думаешь: кому сейчас страшнее всех?

Продолжать разговор бессмысленно. Понимая это, Нимея идет к могиле Фандера молча и едва борясь с желанием обратиться волком, чтобы время стало бежать чуточку быстрее.

Омала замирает перед разрытой ямой, глядя на друзей сына. Рейв и Якоб встают в знак приветствия и уступают ей дорогу.

— От нас что-то нужно? Можем уйти. — Нимея запрокидывает голову, будто обращается к звездам, чтобы не смотреть на перекошенное от ужаса лицо Омалы Хардин.

— Ост… Нимея, останься, остальные идите.

Какая честь!

Губы Нимеи кривятся. Омала никогда ее не любила и не отзывалась о ней добрым словом. Она сидела в своей гостиной, пила чай и ждала, когда противная соседская девчонка уйдет, чтобы можно было выйти в сад и не дышать с ней одним воздухом. Как же все изменилось за последние пару лет!

Перед тем как парни уходят, Нимея замечает на их лицах что-то похожее на облегчение. Они не трусы, быть может даже храбрее многих, но не каждый день приходится выкапывать из земли тело друга. Сомнительное развлечение для вечера пятницы.

Нимея молчит, наблюдая за тем, как Омала опускается на колени у гроба, протягивает руки и прикрывает глаза, а потом касается лба и щек Фандера. Женщина что-то шепчет и резко начинает бледнеть, будто передавая ему жизненные силы, а потом из-под ее опущенных век на белоснежную кожу начинают литься черные, как дорнийский кофе, слезы. Они пачкают губы, стекают в вырез платья. Из носа Омалы начинает идти кровь, и она тоже кажется черной, а может, так и есть. И становится так невыносимо страшно, что у Нимеи к горлу подкатывает кислый привкус тошноты, а рот наполняется слюной — плохой знак.

Шепот Омалы неразличим, это даже не связные слова или молитва, ее речь больше напоминает набор звуков, потому что буквы хочется поменять местами, так плохо они звучат.

— Yamerv, dazan yamerv, solog an s’inrebo, emn ok s’inrev. Rednaf.

Кажется, будто Омала говорит на выдуманном языке. Это не пинорский, не древнетраминерский или вроде того. Он даже отдаленно не похож ни на одно из известных наречий, так что Нимея и не пытается разобрать слова. Она делает шаг вперед и встает у изголовья гроба, пристально глядя на веки Фандера, так и оставшиеся недвижимыми. Из-за усердия, с которым она пытается рассмотреть хоть мельчайшие признаки движения его ресниц, начинают болеть глаза.

— Dazan yamerv, dazan yamerv, soglog an shinrebo…

Омала начинает напевать, берет Фандера за окаменевшую руку, и Нимее не верится, что когда-нибудь мать снова почувствует тепло кожи своего сына. Этого быть не может, он мертв. Совсем. Не спит. Не притворяется. Он мертв и скоро покроется трупными пятнами, а потом начнет гнить и тлеть. Может, эта женщина сошла с ума и не видит очевидных вещей? Может, они все перепутали? Удушающий страх охватывает тело, скручивает каждую мышцу, в голове появляется шум.

— Dazan yamerv, dazan yamerv, soglog an shinrebo…

Нимея не верит своим глазам. Она часто моргает, качает головой. Повидав множество различных ритуалов, она никогда в жизни не видела и даже не думала, что может существовать нечто подобное. Неужели и правда есть вероятность, что Хардин воскреснет?

Но грудная клетка Фана вздрагивает, и Нимее кажется, что она даже слышит первый удар его сердца. Омала плачет, навзрыд плачет, сжимая руку сына. Еще раз вздрагивает его грудная клетка, Нимея улыбается, не может удержаться.

— Давай, дружок, открой глазки, — шепчет она, в сущности не обращаясь конкретно к нему.

Ей безумно хочется, чтобы все получилось, и она ни за что бы не подумала, что будет стоять у гроба врага и умолять, чтобы он открыл глаза.

— Давай, Фандер, котик, мне это нужно, — ехидничает Нимея, уже не следя за языком. — Ты же хочешь заткнуть мне рот, чтобы я никогда не называла тебя котиком?

В ней просыпается азарт, потому что оживлять людей, оказывается, жуть как интересно. Друг он или враг, но он лежит в гробу, хотя и выглядит все более и более живым. Нужно просто хорошенько его подразнить, тогда он вернется с того света, чтобы надрать ей зад.

— Давай же, открывай глазки, я хочу в них посмотреть, — сквозь широкую улыбку просит Нимея, и ее желание впервые в жизни исполняется.

Фандер Хардин, абсолютно мертвый пять минут назад, открывает глаза и смотрит прямо на нависающую над ним Нимею. Радужки его глаз непривычно совершенно черные. Губы пересохшие. Лицо все такое же бледное.

Омала абсолютно неаристократично рыдает на земле, буквально бьется в истерике, а Нимея широко улыбается, глядя на живого Хардина.

— Привет, — шепчет она ему.

Вернувшийся из мертвых враг, пожалуй, одно из самых чудесных явлений, что ей приходилось видеть. И каким бы ни было ее истинное отношение к этому уже-живому-человеку, сейчас она испытывает к нему неописуемую нежность, как к произведению искусства, которое сотворила своими руками.

На секунду его губы изгибаются в улыбке, приоткрываются. Брови поднимаются — он удивлен. Тянет вверх подбородок, будто хочет услышать слова Нимеи еще раз.

— Привет, — повторяет она, прочитав это желание по его лицу.

— Какого хрена я вижу тебя, если должен быть на том свете, — вдруг произносит он неестественно твердым для только что ожившего голосом.

— Вот такой хреновый у тебя будет «тот свет», — продолжает улыбаться Нимея и вытирает набежавшие слезы. — Ты думал, я так просто дала бы тебе умереть? Это слишком большой подарок для такого подонка, как ты.

— Все-таки судьба сжалилась, и я вернулся, чтобы прихватить тебя с собой?

— Хватит болтать! Вылезай из своего уютного гнездышка и успокаивай свою мать, а то она сама сейчас откинется.

Омала отключилась пару минут назад и теперь лежит совсем бледная с черными разводами на лице. Фандер вылезает из гроба и бросается к матери, а за спиной слышится шуршание листвы — это парни возвращаются, чтобы захоронить пустой гроб друга.

Нимея встает и подходит к скамейке, на которую падает, совсем обессилев. Она слышит дыхание парней за спиной, но они не показываются, пока Фан не подхватывает мать на руки.

— На чем она приехала? — холодно бросает он через плечо.

— Машина у черного входа. Я скоро к вам подойду.

Только после этого парни выходят на свет и молча принимаются за дело. Нимея откидывает голову на спинку скамейки и смеется, пока ее смех не превращается в рыдания. Дело сделано. Ее охватывает невероятное чувство облегчения.

Фандер Хардин

Он выглядит плохо: с лица стекает вода, волосы прилипли ко лбу. Трет ладонями щеки, глаза, шею, но лучше не становится. Кожа зудит, синяки под глазами не проходят, румянец не возвращается. А из соседней комнаты не исчезает Нимея Нока, которая заявила, что от него несет как от псины, — ну конечно, ей ли не знать, как они пахнут, — и отправила в ванную мыться.

Видок не лучший. Волосы неровно отросли и достают почти до лопаток. Фандер никогда не носил такую длину, и такая прическа его порядком достала за последние месяцы. А еще кажется, он никогда не был настолько худым и уставшим. В остальном нет ощущения, что всего несколько часов назад он лежал в гробу.

Он на свободе.

Жив.

Нимея Нока

Фандер не выглядел как человек, вернувшийся с того света, но справедливости ради он и не умирал. Пришлось потратить немало времени, чтобы понять, как устроена магия Омалы Хардин, и разработать план. На глазах у Нимеи Омала вернула к жизни высохшую розу, от ее прикосновения листики цветка стали зелеными, а лепестки обрели цвет. Вообще-то любой маг земли умел что-то подобное.

Только маг земли призвал бы силу и освежил помятую розу, вернув ей изначальный вид. Омала же отмотала время вспять, сделав из цветка крошечный слабый росток, а потом и вовсе семечко. Голое и беззащитное.

— То же самое я могла бы сделать с человеком. Только это сложнее… Время — самая могущественная вещь на свете. Оно отнимает у колдующего жизнь, приближая его смерть. А еще течение времени зависит от веры.

— Почему? — Нимея не была романтичной барышней и не любила философствовать про такие эфемерные штуки, как время. Слова Омалы вызывали в ней приступы скепсиса.

— Ты когда-нибудь замечала, что время всегда бежит по-разному? Ты забываешь про него, и оно несется как сумасшедшее. А если помнишь, то еле тащится. Оно закручивается в спираль, обернешься — а уже прошел год, и его не вернуть. Это самое страшное, что можно представить. Время безвозвратно. И единственное, что от него спасает и идет ему в противовес, — вера. Она бесконечна и милосердна, как ничто другое. Пока веришь, можно исправить все, даже этот потерянный год. Ты знаешь, что, если женщина верит, что красива, даже будучи древней старухой, другие тоже в это верят? Не смейся, это сейчас, пока ты молода и прекрасна, думаешь, что мои слова — ерунда. Время и вера для таких магов, как я, — понятия неразделимые. Они сталкиваются в нас с невероятной силой и вызывают на полотне магии вспышки, подобные молнии.

Дальше Нимея ни черта не поняла и даже не смогла бы просто повторить. Омала, которая казалась ей глупенькой, была теперь похожа еще и на фанатичку, но все же вызывала непроизвольное восхищение.

Омала верила, что может залечить порез на руке старухи Мейв, своей единственной горничной, и легко его залечивала. Омала верила, что поднимет на ноги больного сына, и он поднимался.

Она обладала захватывающей дух магией, и Нимею страшно пугало могущество Омалы.

— В неправильных руках такая сила попросту опасна, — вздыхала Омала, глядя на очередную ожившую розу или залеченную рану. — Поэтому я никогда не афишировала… Во всем мире магам времени не принято вот так расхаживать по улицам и передавать свой ген детям, это… несколько безответственно с моей стороны. Маги времени испокон веков жили закрытой общиной в крошечной резервации Имбарг.

— Почему вы уехали оттуда?

— Я никогда там и не была. Моя мать — траминерка, отец приехал в Траминер по каким-то делам — и все, появилась я, а мать быстро вышла замуж за другого. Обычное дело. Она с самого детства скрывала, кто я, и меняла цвет моих глаз всеми возможными способами, но… Ее зелья не были похожи на токсин, который пили мальчики, поэтому с моей силой ее средства не могли совладать. Я всегда знала правду и всегда умела с этим жить. Мой отец приезжал тайком, — усмехнулась Омала. — Я не помню, что он говорил, ничего не помню, но откуда-то я умела управлять своей силой.

— Вы не передали знания сыновьям?

— Я боялась. — В голосе Омалы слышались слезы. — Мой муж был не самым приятным человеком, представь себе. И мне не хватало знаний, я думала… ну что такого, если я скрываю какую-то там магию. Я завралась. И это моя вина. Есть старинный учебник, ты тоже по такому училась, там дают описание всех рас, и в том числе моей. В нем какой-то идиот написал, что мага времени пробудит только знание и вера, а если он о своей силе не узнает, то кровь будет спать. Всякий раз, когда по ночам я просыпалась в поту от кошмаров и мне казалось, что мои мальчики в опасности, я бралась за эту книгу и убеждала себя, что так оно и есть, что их спасет незнание. Я думаю, мистер Хардин меня бы убил, если бы узнал, кто я… — Она отмахнулась от ужасных слов, что только что произнесла, и улыбнулась почти счастливой улыбкой. — А теперь давай придумаем, как убить моего сына.

Нимея прокручивала в голове эти минуты откровений бесконечное количество раз, и сердце сжималось от жалости к Омале. Земля просто не носила на себе человека, который бы сильнее, чем она, себя винил в чем-либо. Она убивала своих сыновей, год за годом оставляя их в неведении, — что может быть страшнее этого? И вот Фандер жив и здоров, стоит напротив, и в его глазах полыхает ярость.

Вообще-то Нимея думала, что ей придется его выхаживать после пары дней, проведенных на том свете, но сейчас он ровно такой, каким был, когда терроризировал Бовале вместе со своей шайкой головорезов, разве что исхудавший и вид не особенно цветущий после тюрьмы. Но при этом даже не выглядит сонным, а Нимея валится с ног.

— Если что, еды нет, — улыбается она, прикинув, что он, должно быть, очень голоден.

— Не отвлекайся. У меня пара вопросов. — Фандер улыбается, обнажив ровный ряд белых зубов, и это самая лживая улыбка, какую Нимея видела в своей жизни.

— М-м, хорошо, но тогда у меня пара минут. Точнее, ровно две. Время пошло.

— Зачем тебе это? Он мой брат, а тебе…

— Он мой друг, следующий вопрос.

— Вы с ним вместе?

— Не твое собачье дело.

— Кто бы говорил.

— Минус десять секунд за расизм. Следующий вопрос.

— Зачем тебе я?

— Чтобы попасть в резервацию Имбарг, нужно быть кровным магом времени.

— Зачем нам в резервацию?

— Там находится Дом грозы, в нем Источник веры. Один флакон, содержащий Источник веры, решит нашу проблему. Эта жижа просто избавит Энга от крови твоей матери.

— Что будет со мной? Когда я почувствую кровь матери?

— Понятия не имею.

— Мне нужен маршрут.

— Обойдешься.

— Зачем мне в дороге… ты?

— Потому что ты не знаешь маршрут. — Нимея сглатывает и смотрит на Фандера строгим прямым взглядом, от которого любой бы испуганно отпрянул, но Хардин не отвернулся.

— Я куплю карту.

— Имбарга нет на карте.

— Откуда ты знаешь дорогу?

— Твоя мать подсказала.

— Я ее спрошу.

— Она не скажет.

— Почему?

— Мы тебе не доверяем.

— Ложь. Я не желал брату смерти. Никогда.

Он замолкает и распрямляется.

Они ему не доверяют. Они боятся, что он бросит Энграма в беде. Как будто нахождение в тюрьме сделало его еще большим подонком, чем он был прежде.

— Дело не только в этом, — холодно отвечает Нимея, пока Фандер ничего себе не надумал. — Это место меняет таких, как ты. А я буду в безопасности, я не маг времени и, если что, шарахну тебя по башке, чтобы пришел в себя.

— Как ты попадешь туда?

— Пусть это будет для тебя сюрпризом.

Она видит, как Фандер растерян, и ей почти его жалко. Заключение явно оставило на нем след: взгляд стал пустым и обреченным, будто этот человек поставил на себе крест. Нимея могла бы его подбодрить, но совсем не хочет. Они друг другу чужие. Фандер Хардин — это человек из прошлой жизни, в которой он не был светлым пятном. Нимея никогда не боялась его, ведь всегда считала себя ловче, сильнее, но самое главное — хладнокровнее. Хардины состоят из эмоций и самомнения, в отличие от нее.

Сейчас, когда напротив нее стоит жалкое подобие прежнего Фандера, человек со старческими глазами, смешно вспоминать, что Хардин когда-то был мальчишкой, а потом заносчивым студентом, источающим яд.

— Ты можешь пару часов поспать или привести себя в порядок. Этот похоронный костюм слишком приметен.

— У тебя завалялась мужская одежда?

— Я взяла из дома твоей матери одежду Энга. Твою старуха Мейв вышвырнула, решив, что за Энгом и Омалой тоже придут, если их с тобой хоть что-то будет связывать. Переоденься и прими душ. Умыть лицо недостаточно, чтобы стать человеком. И ты все еще воняешь.

— Слишком много претензий, — цедит он.

— Уж прости, но мне с тобой минимум неделю таскаться, не хочу потом отмываться всю жизнь. Ты же аристократ, как-никак, держи лицо.

— Звучит как вызов. На меня не налезут эти тряпки. — Он хмуро рассматривает одежду Энграма.

Нимея окидывает его оценивающим взглядом и пожимает плечами.

— Ты преувеличиваешь свои достоинства. Я на полтора часа выйду, раздобуду какой-нибудь еды и транспорт. Развлекайся.

Новый Траминер Нимее нравится еще меньше, чем Старый. В Старом были чистые улицы и грязные окраины, куда стекались все бедняки, а теперь грязно было везде.

Простые люди потеряли работу, спекулянты поднялись и набивали карманы. Культурная жизнь Бовале сошла на нет. Кому нужны театры, если можно посмотреть, как шпана вынесла пару серебряных подсвечников и удирает от охранника?

Все нечистокровные используют магию к месту и не к месту, лишь бы ткнуть носом истинных, продемонстрировать способности, которыми те не обладают. Теперь вместо того, чтобы носить сумки, люди левитируют их по воздуху, что приводит к столкновениям пешеходов. Поэтому на земле валяются рассыпанные яблоки и побитые яйца, выпавшие из продуктовых корзин. В воздухе стоит смрад из-за высокой влажности в городе и слишком большого объема работ для дворников.

Теперь оборотни предпочитают передвигаться по городу в своем животном обличье, поэтому улицы похожи на один большой зоопарк. Остальные маги шугаются распоясавшихся фольетинцев и жалуются на них друг другу, ведь раньше такое поведение считалось выходящим за общепринятые нормы и даже опасным для общества. Простой человек не поймет, волк идет навстречу или девчонка, и угодит в беду, слишком поздно обнаружив дикого зверя. Оборотень же может сотворить зло, будучи животным, сбежать в лес и выйти оттуда человеком, оставшись безнаказанным.

Бовале поглотила анархия. Нимея вернулась сюда, как только заболел Энграм, и с первого же дня прибытия мечтала о его выздоровлении, чтобы покинуть это уже гиблое место. Она бы забрала Хардинов с собой, но Омала не желала покидать свой дом и бросать сидящего в тюрьме старшего сына.

Все закончится, и я их увезу. Энграма и Омалу.

Это все, о чем думала Нимея, морщась от жалкого вида разбитой и разоренной улицы Реббе, пересекающейся с такой же неприглядной центральной улицей Авильо.

Когда-то перекресток был главной площадью, но два с половиной года назад истинные, шутки ради, вырастили прямо под асфальтом маленькую милую рощицу, за одну ночь лишив половину города водоснабжения. Ремонтные работы идут до сих пор: площадь разрыта, организованы переходы, закрытые черепичной крышей, на домах поблизости видны строительные леса. Удивительно, как быстро люди привыкли к плачевному состоянию площади и просто забросили ее восстановление. В переходах появились ларьки, под строительными лесами начали ночевать бездомные.

Нока ныряет под обветшалый козырек лавки, где когда-то работала семья ее подруги, Лю Пьюран, и идет через разгромленное помещение к черному выходу. Так делают все, из разрушенного здания сделали короткий путь к рынку, чтобы не обходить всю центральную площадь.

Когда-то тут были чистые стеллажи, по которым мама Лю раскладывала свертки с дорогими тканями, а мистер Пьюран сидел в бархатном кресле у высокого окна и читал газету. В лавке всегда пахло чистотой: стиральным порошком и тем отчетливым ароматом глаженых вещей, что всегда делает атмосферу невероятно уютной. Сейчас кто-то растащил доски, в углу валяются никому не нужные тонкие прозрачные ткани — красота теперь не в моде, в моде тепло. Пахнет пылью и старьем. На Нимею от этой картины уже даже перестала накатывать тоска, настолько привычны стали такие виды когда-то роскошного города.

Она выходит с обратной стороны торговых рядов в еще более грязную часть Бовале, где людно и шумно, пахнет уличной едой, свежей рыбой и сырым мясом.

— Нока, ты ко мне? — крякает огромный толстяк, стоящий у своей бакалеи, подпирая спиной косяк.

— Да, нужна еда с собой.

— Похлебка? Каша?

— Неважно, главное, что-то съедобное.

— Иди-ка лучше к Мару за булочками, она только что свежих напекла.

— Вот так просто упускаешь постоянного клиента?

— Хреновый ты клиент, с дырами в карманах, — смеется он, и Нимея не может не улыбнуться в ответ.

Клиф — неплохой человек, и Нимея предпочитает работать с ним по бартеру. Он поставляет ей еду трижды в день, а она толкает для него на черном рынке всякие драгоценности, которые стали для людей чем-то вроде новой валюты. Сложно сказать, получили ли они законно все эти браслеты и колье. С одной стороны, аристократам больше нечем платить своим слугам, у многих арестовали счета, поэтому в ход идет все, что в доме есть ценного, с другой — слуги и сами не гнушались наложить лапы на хозяйское добро. Клифу плевать, откуда покупатель взял рубиновое колье или золотой браслетик, Нимее — тем более.

Оборотни вроде нее крайне полезны в торговле на черном рынке. Нимее легче сбежать в случае облавы, к тому же она остра на язык и абсолютно бесстрашна. Клиф это ценит.

Но если сейчас он посылает ее к конкурентам, значит, ему нечего предложить ей в качестве работы. Она это понимает. Никто не станет кормить другого просто так.

Она кивает старому знакомому, проскальзывает мимо спешащих куда-то людей — в новом Траминере теперь все спешат — и идет к булочной, где за стойкой считает деньги вечно всем недовольная Мару. Поговаривают, что у нее добрая душа и щедрое сердце, и Нимея даже готова этому верить, но не хочет проверять.

— Есть еда?

— Как всегда, в долг? — вздыхает Мару, даже не взглянув на того, кто подошел.

— Бартер. Долги мне не нужны. Ну так есть или я пошла дальше?

Нимея предпочитает не тратить на еду деньги, если может чем-то помочь лавочнику. Этим ребятам жить труднее многих, их вечно грабят, обманывают, закидывают угрозами. А ей, в свою очередь, деньги нужны на жилье и крепкие ботинки, а еда — это продукт первой необходимости. На еду можно спускать бесконечно много и все равно оставаться голодным к следующему утру, что угнетает.

— Без гроша в кармане тебе никто ничего не даст, — так же под нос бормочет пекарша и отрывает-таки взгляд от денег. Нимея такой суммы давно не видела, а от запаха мучного кружится голова.

Кажется, Мару о Нимее не слышала и уверена, что перед ней просто попрошайка.

— Тебя кто ко мне послал? Опять пройдоха Клиф?

— Да, он.

— Подлец. — Мару закатывает глаза и пихает бедром кассу. Последняя с громким щелчком закрывается, на пол падает серебряная монета и катится к ногам Нимеи, миновав стойку без передней перегородки.

Мару будто бы ждет от Нимеи наглого воровства. В ее глазах читаются обреченность и смирение, потому что, если Нимея захочет схватить монету и дать деру, хозяйке булочной ни за что не угнаться. Она потеряет время, только закрывая лавку; на оставленные без присмотра товары прибежит толпа желающих поживиться чужим добром. А серебряная монета — это много. Очень много в мире, где бумажные деньги то и дело обесцениваются, а железки всегда в цене.

Нимея спокойно наклоняется, берет монету, пока хозяйка смотрит на нее, затаив дыхание от страха.

— Ты обронила, — улыбается Нимея и протягивает деньги хозяйке, на лице которой написан ужас, но секунду спустя серебряная монетка летит в кассу, и вот Мару уже снова бойкая продавщица, будто этой сцены и не было.

— Так что, есть еда по бартеру?

— А что ты можешь предложить?

— Честное слово — все, что могут предложить те, у кого нет денег.

Честное слово.

Мару молчит, у Нимеи сжимается сердце.

— Любая работенка, на меня можно положиться.

Вообще-то ей неплохо удается добывать себе еду, но это всякий раз лотерея, и порой, когда ее услуги никому не нужны, а в кармане ни гроша, приходится обходиться простым кофе.

— Твое честное слово, — качает головой Мару, — стоит пары булочек.

Волна облегчения затапливает Нимею. Пара булочек — уже хорошо.

— Отлично. И что нужно сделать? Что-то продать? Ювелирка? Предметы искусства, одежда? Выбить из кого-то долги?

Мару смотрит на Нимею испытующе, а потом начинает кидать в бумажный пакет пирожки с мясом, сладкие булки с шоколадом и пару посыпанных сахаром плюшек.

— Обалдеть, — усмехается Нимея. — А вы добрая.

— Удивлена?

— Такое нечасто встретишь… Что с меня?

— Ничего.

— Так не пойдет. Вы же впервые меня видите!

— Но много о тебе слышала. Только никому про меня не говори. Моя репутация мне дорога, чтобы такие пройдохи, как ты, не ходили за бесплатными булочками.

Нимея сжимает горячий пакет в руке, грея о него пальцы. Такие подарки судьбы редко случаются.

— Давайте я все-таки…

— Проваливай.

Мару вытирает прилавок, потом высыпает на него мешочек серебряных и начинает считать, глядя на свои монеты с тоской.

Нимея не отняла ту серебряную, хотя могла. Только что с ней расплатились едой за банальную честность — настолько этот мир прогнил. Горло сковывает от несчастий всех этих людей.

Нимея шарит в кармане и пытается незаметно подложить такую же монетку, как та, что упала к ее ногам, под поднос с булками. Нока может поклясться, что Мару это видит, но молчит.

Это, кажется, первый раз, когда Нимея заплатила за еду, что несет в руках.

— Омала? — Нока заходит в полуопустевший дом.

Никто не отвечает, но слышно, как кто-то играет на фортепиано в дальней чайной комнате. Эти аристократы остаются собой, даже когда рушится цивилизация. Нимея идет через опустевшие комнаты, потерявшие прежний лоск после того, как в доме осталась лишь одна горничная.

— Омала?

Нока останавливается в дверях чайной гостиной и смотрит на женщину, которая медленно давит на клавиши, явно играя в неправильном ритме.

Омала сидит, закрыв глаза и подставив лицо падающим из распахнутого окна лучам солнца.

— Тише, Нимея, дай доиграю…

Она ускоряется, пальцы порхают по клавишам, извлекая из инструмента тоскливую мелодию. Вероятно, из-за нее у Омалы бегут слезы по лицу.

Женщина доигрывает и сидит какое-то время, не убирая рук с клавиш, потом шмыгает носом, совсем как девочка, и даже улыбается.

Кладет руку на крышку фортепиано, и Нимея закатывает глаза от этого фокусничества — музыкальный инструмент начинает играть все ту же композицию, только задом наперед, Омала так все время делает. Музыка становится другой, вывернутой наизнанку, но звучит не менее гармонично. Только теперь вместо тоски в ней чувствуется задор.

— Вы готовы ехать? Как себя чувствует Фандер? — обеспокоенно интересуется она.

Мысль о смерти старшего сына вызывала в ней приступы истерики весь прошедший месяц. Тот факт, что ради младшего сына нужно послать куда-то старшего, не зная, чем это обернется для последнего, до ужаса ее пугает. Пока Фандер находился в тюрьме под подавляющими магию артефактами и веществами, он был в безопасности от собственной крови. Зато теперь ее сын свободен. Конечно, они с Нимеей не раз обсуждали, что нужно будет набрать флакон из источника и для Фандера. Но все-таки, когда старший сын вполне себе здоров — по крайней мере пока, — невозможно не думать в первую очередь об умирающем младшем.

Преступления Фандера не были вопиющими и ужасными. Он, как и все молодые люди из Ордена, участвовал когда-то в «охоте» — рейдах после наступления комендантского часа, во время которых любой иной, высунувший на улицу нос, подвергался нападению, сдавался в участок или просто преследовался, пока не найдет укрытие или не выдохнется, угодив в лапы охотнику.

Также, когда началась революция, все друзья Фандера перешли на сторону Сопротивления; он же этого не сделал. Единственный из всех остался верен отцу, и никто не понимал почему. Вся эта возня длилась год. Целый год стороны терроризировали друг друга, пока все не закончилось для участников Ордена тюрьмой.

Энграм вопил, что его брат — чертов расист, что все уже давно поняли, иные — это нормально, быть иным — это просто быть человеком с другой магией, иные не опасны, они не несут зла: они только люди.

Всего этого не понимали участники Ордена и как будто бы не понимал Фандер, слепо следуя за отцом. У Нимеи была мысль, что она может не знать всей ситуации, но она уж точно не собиралась спасать ничьи души и соваться к врагу, чтобы уточнить, а точно ли он хочет быть врагом?

— Превосходно. Он у меня дома, приводит себя в порядок.

— Ох… надеюсь, его не поймают. Какой ужас! Я все думаю: может, стоило оставить Энграма с тобой, а самой поехать с Фаном. Но я не умею водить… Мой водитель и так возмущен, что я отдаю тебе одну из лучших машин…

— Он может быть спокоен, верну в целости и сохранности. — На самом деле Нимее не терпится оказаться за рулем, и за это она готова пообещать что угодно.

Автомобили в Траминере появились относительно недавно. Не то чтобы здесь передвигались на лошадях, как в Средневековье, но больше предпочитали нанимать старые классические кабриолеты, неудобные и пыльные. Только десять или пятнадцать лет назад, когда миграция иных в Траминер достигла пика, стали появляться современные транспортные средства. В гараже Хардинов, к большой удаче Нимеи, имелась парочка личных машин, правда, она видела лишь ту, что принадлежит Омале, и сильно надеялась, что другие получше. Кабриолет Омалы ничем не отличался от тех, что до сих пор можно было увидеть на улице: не желая пересаживаться в более современный «ФастерМаркос» своего мужа, женщина упорно отдавала дань традициям.

— Я, правда, не представляю, как машину заправлять и обслуживать, но Фандер наверняка знает… Хотя она старая, как и все в Траминере, — роняет Омала как бы между прочим, но в словах сквозит недовольство. Эти люди и правда возмущены отсутствием комфорта и винят в этом исключительно судьбу, вынуждающую их продолжать тут жить. — Ну так как…

— Разумеется, мы… с Фандером. — Нимея морщится от этого «мы с Фандером». — Во всем разберемся. Это не должно быть сложно.

Несмотря на неприятного напарника, она испытывает облегчение. В рюкзаке за ее спиной еда, Фандер Хардин на свободе, Энграм жив, и у нее есть машина.

— Что еще я могу вынести из вашего дома? — улыбается она, а Омала предсказуемо не понимает шутки.

— О, все что нужно… Х-хочешь наряды? Вам же может пригодиться одежда? Я думала об этом и… Мейв, прошу тебя, принеси тот чемодан, что я собрала. И… я нашла немного наличных. Мой муж любил припрятать пару золотых под матрасом. Они… вот тут. — Она протягивает Нимее кошелек, туго набитый деньгами.

Нимея рада, что теперь не придется разорять свои запасы.

— И пальто, хочешь? Себе и Фандеру. В Имбарге, скорее всего, очень жарко, но по пути… мало ли что. О, может, палатку? У моего мужа, кажется, была какая-то палатка для пикников. Мы никогда не ездили на них, но она точно была, я уверена.

Нимее кажется, что Омала сейчас вынесет весь дом и снарядит в дорогу караван.

— А вот еды нет… Мейв, есть у нас еда?

— Нет, мэм. Еды нет. Я едва ли накормлю вас и вашего сына, — ворчит Мейв. Она довольно-таки злая женщина и в Нимею вселяет настоящий ужас — старушка с бельмом на глазу и жидкими седыми волосами.

— Как Энграм? — спрашивает Нока.

— Все так же. Я вчера вечером немного вернула его во времени, но после воскрешения Фандера у меня недостаточно сил. Не думаю, что Энгу это сильно поможет. Попью травок Мейв, они отлично восстанавливают энергию, и завтра снова его полечу.

— Я постараюсь вернуться как можно скорее.

— Вот, — появляется Мейв, как всегда, будто из-под земли, и пихает Нимее прямо в живот жестяную коробку с крекерами.

— Э-э… спасибо, Мейв.

— Не стоит, — ворчит женщина, а потом идет к парадной лестнице, бормоча что-то под нос.

Омала вздыхает, глядя на служанку, и морщится, будто и тут что-то сделали не по ее желанию, а возразить категорически нечего. Нимея обожает наблюдать за тем, как то и дело вытягивается в недовольстве лицо миссис Хардин, и еле сдерживает смех. Омала и Нимея — странный тандем.

От поведения матери Энграма у Ноки изжога: у женщины нрав капризного, требовательного, высокомерного существа, которое не умеет жить в мире нищего Нового Траминера. Помощь Нимеи ей необходима. Ей нужен тот, кто скажет, как быть дальше, и позаботится о ней, если будет нужно. Когда-то об Омале заботился мистер Хардин, видимо принимая как должное ее беспомощность; теперь место мужа в ее жизни заняла девчонка-соседка. Кто бы мог подумать.

— Я… буду ждать, — вздыхает Омала. — Столько, сколько нужно. Я надеюсь, ты запомнила дорогу?

— Запомнила.

— И Дом грозы, объясни Фандеру, как его найти.

— Да-да, я помню.

— Надеюсь, он тоже решит выпить…

— А если он справится с силой? Ну… вдруг он сможет ее принять.

— Я не ничего об этом не знаю, пойми. Я с детства была просто странной девочкой, умеющей оживлять цветы в саду, которой это запрещали.

Нимея слышала эту историю уже раз двадцать. Омала из тех, кто любит рассказывать одно и то же снова и снова с одинаково интригующим выражением лица.

— Так, ладно, по ходу дела разберемся. Я пойду попрощаюсь с Энгом, хорошо? — Нока старается перевести тему.

— А я пока соберу вещи.

— Времени мало, минут десять, не больше. И не занимайте в машине все место, пожалуйста. Туда еще мы должны влезть.

— Я поняла. — Омала активно кивает, а Нимее хочется обнять эту женщину, настолько потерянной она кажется.

В комнате Энга очень тихо, прохладно, открыты окна и пахнет осенью. А еще шуршит бумага, когда переворачиваются страницы книги, которую Энг читает. Он расслабленно сидит на диванчике, будто бы совсем не болеет: на его лице нет следов недомогания, слишком яркий румянец покрывает щеки, объемная одежда прячет слишком худое тело. Энг вечно щеголял с таким цветущим видом. Многие девчонки считали это милым.

Энграм — красавчик, похожий на хорошенькую фарфоровую куколку. Большие изумрудно-зеленые глаза, сейчас то и дело темнеющие из-за магии матери, черные кудри. Черты его лица тонкие и аристократические, на губах всегда какая-то порочная ухмылка, но чертовски добрый взгляд, подсказывающий, что Энграма Хардина не стоит бояться. Сердце не может не дрогнуть, потому что рядом с ним одновременно безопасно и интригующе.

Мальчишка-сосед, которого четырехлетняя Нимея пророчила себе в мужья, вырос и ничуть ее не разочаровал.

Все девчонки в академии засматривались на него; он мог бы получить любую. И Нимее нравилось — она могла это признать совершенно честно, — что с кем бы он ни встречался, с кем бы ни флиртовал, всегда находил ее взгляд в толпе и совершенно обезоруживающе подмигивал.

— Я еще жив, хватит прятаться, — вздыхает Энг, не отрываясь от книги. Потом медленно, будто это причиняет боль, закрывает ее и откладывает в сторону. — Привет. — Его тихий голос и добрая улыбка кажутся ненастоящими, будто Энграм уже умер и напротив сидит его призрак.

Сердце Нимеи радостно подскакивает и начинает биться намного быстрее.

— Энг! — Она в два шага пересекает комнату и оказывается рядом с ним на диване.

Ее руки обвивают его шею, притягивают к себе исхудавшее тело. Он такой тонкий. Его руки когда-то обнимали до хруста костей так, что становилось нечем дышать, сейчас же только мягко прижимают к тощей груди.

— Ты чего? — тихо смеется он ей в волосы.

— Ты в сознании…

— Да, странное дело. Эй… — Он не пытается ее отстранить, скорее хочет заглянуть в глаза, а для этого нужно отлипнуть друг от друга.

На губах Энга расцветает улыбка, его чуть подрагивающие пальцы касаются скулы Нимеи, а взгляд становится теплее, будто это вообще возможно.

— Спасибо, что пришла.

— Что ты помнишь?

— Как всегда: каша в голове…

Она кивает и не говорит ни слова. До сих пор непонятно, как именно работает сила Омалы, но иногда после того, как она проделывает «это» с Энграмом, он забывает, как жил последние дни.

Наверное, не стоит рассказывать о смерти, похоронах, а потом воскрешении Фандера, так что Нимея прикусывает язык и молча ждет, когда Энг сам заговорит.

— Ты как? — Он прижимается своим лбом к ее будто для поиска равновесия, Нимея улыбается:

— В норме, развлекаюсь. Дождешься меня?

— Конечно, куда я денусь. — Он смеется, трется о ее нос своим, как маленький, и отстраняется.

Теперь Энграм может рассматривать Нимею, изучать каждую черточку ее лица, его губы то и дело дергаются от мимолетной улыбки.

— Ты уставшая.

— Не спала.

— От тебя пахнет булочками… как всегда.

— В сумке мой обед, не смей претендовать, я голодная.

Он не отшучивается, молча кивает:

— Ты уезжаешь?

— Да. Сейчас.

— Я буду скучать.

— Я тоже. — Голос опускается до шепота, и в груди давит.

— А ты скоро?

— Скоро…

Главное не начать глотать слезы.

— Ты очень нравишься моей маме, — смеется Энграм, откидываясь на спинку дивана. Ему явно тяжело находиться в вертикальном положении, но как только он удобнее устраивается на подушках, тянет Нимею за собой, чтобы она легла рядом.

— Так, я полежу с тобой, но недолго, три минуты.

— Ага… Так вот, она шагу не ступает, не вспомнив тебя.

— Угу… — Нимея держится, чтобы не всхлипнуть, потому что Энг звучит совсем как раньше. Сжимает ее плечо ослабевшими пальцами, как раньше. Пахнет почти как раньше, только теперь остро-мятный запах одного из его лекарств въелся в кожу и футболка пропахла антисептиком. На теле Энга то и дело появляются язвы, которые Омала обрабатывает противной зеленой жижей, пока это возможно. Потом отматывает время вспять, пока кожа не станет снова гладкой. Она говорит, что внутри него такие же язвы. Органы, кости, кровеносная система — все поражено отравленной токсичной кровью.

— Все время тараторит: так сказала Нимея, Нимея сказала тут покупать, придет Нимея, и спросим. Смешно… Вспомни, как было раньше. Она на дух тебя не переносила и в жизни бы не пошла тропинкой, которой ходишь ты.

Он замолкает, будто в ожидании ответа, но Нимее нечего ему сказать, и, когда молчание затянулось, она, подняв голову, обнаруживает, что Энг спит. Вот так, посреди разговора.

— Скоро буду, — шепчет она на прощание.

Он ворочается, устраиваясь удобнее.

— Нимея? — тихо говорит он.

— Что?

— Спасибо, что пришла…

— Ты уже говорил.

— Как всегда, каша в голове.

Если она захочет, их разговор может начаться заново, и так по кругу. Беседы с Энгом совсем как настоящие, только вот он мало что запоминает.

Можно продлить агонию и еще немного посидеть рядом, а можно уйти. И Нимея из тех, кто уходит.

Внизу полным ходом идут сборы. Багажник уже забили одеждой на двоих. Нашлась еще одна банка крекеров, но Мейв, очевидно, против того, чтобы ее отдавать, и посматривает на хозяйку недовольно. Омала уже готова картины снимать со стен и упаковывать с собой, так что Нимея торопливо сбегает по ступенькам, чтобы остановить безумие.

— Так, нам не нужно все это. Все-все-все, достаточно. — Она забирает у Омалы стопку любовных романов, а та лопочет, что вечерами может стать скучно. — Я готова к дороге, все хорошо, нам всего достаточно, позаботьтесь лучше о себе.

Если говорить очень быстро, образ Энга сотрется в голове и непременно пропадет ком в горле. Нимея не плакса, но даже у нее его вид вызывает истерику.

— Нимея, дорогая…

На мать Энга невозможно смотреть без нежности. Она настолько нуждается в Нимее, что девушка уже привыкла к этому и сама не может обойтись без того, чтобы заботиться об этой женщине. Это похоже на содержание питомца, с той лишь разницей, что Омала содержит себя сама. В остальном — один в один.

— Вы приготовили деньги, чтобы заплатить Мейв? — строго спрашивает Нимея, а Омала растерянно смотрит по сторонам, потом берет бухгалтерскую книгу и начинает листать. Не найдя ничего, просто протягивает книгу Нимее, и та открывает нужную страницу.

— У вас нет столько денег, если вы все отдали мне. Мейв нужно платить, она не станет работать на вас бесплатно. — Нимея выгибает бровь, потом роется в кошельке, который ей дала Омала, и отсчитывает деньги на зарплату служанки. — Счета теперь заморожены, помните? Но вы все еще получаете кое-какую прибыль. Мы с вами были в банке. Сходите туда завтра. И вы помните про собеседование?

Омала мрачнеет. Почти все аристократки, жены заключенных, саботировали саму идею работать. Их знания мало чем могли быть полезны новому обществу, да и никто не хотел их видеть рядом с собой, но Нимея нашла Омале место помощницей аптекаря.

За недостатком природной силы маги земли были искусны в том, чтобы находить ей альтернативу. Зелья, мази, микстуры — все, что требовало минимум магических усилий. Омала хорошо разбиралась в том, как варить все эти снадобья, но мысль, что придется стать помощницей аптекаря, ее угнетала.

— И не забывайте заказывать воду, иначе Мейв придется бежать к колонке.

Омала кивает.

Водоснабжение, которое нарушили на центральной площади, отрубилось и в богатых домах, что также резко ударило по уровню комфорта. Несмотря на это, переезжать в рабочие районы, где по-прежнему была вода, никто не планировал.

— И скоро холода, вам нужно утеплить окна в спальнях, займитесь этим сейчас.

— А…

— Вам придется делать это самой. Мейв знает как и расскажет, где все купить.

— Угу…

— Не забудьте про крышу, ее нужно чинить. Я оставила Мейв адрес друга моего отца, он кровельщик и хороший парень, много не возьмет.

— Но…

— Попробуйте продать пару драгоценностей, пока и их не конфисковали, и сразу купите непортящиеся продукты, хорошо? Желательно на всю зиму. Фасоль, горох, картофель. Я знаю, что вы это не любите, но вы не можете покупать морепродукты и зелень, это все дорого и не хранится. Я постараюсь помочь с этим, когда вернусь, но вдруг у вас что-то получится до моего возвращения.

— И мне нужно пальто…

— Мы же это обсуждали на прошлой неделе и перебрали всю вашу одежду, у вас есть три чудесных теплых пальто. Не в этом году… Может быть, в следующем? Или продайте все три в магазине уцененных вещей и купите одно новое.

— Да, ты права, конечно… О, я без тебя так буду скучать. И по тебе, конечно…

Омала всхлипывает, протягивает руки и долго обнимает Нимею, которая неловко похлопывает ее по плечу в ответ.

— И сад, Омала. Вы обещали, что рассчитаете садовника и займетесь им сами.

— Но там же нет роз. Все мои чудесные флорибунды… Как же они без садовника в будущем году? А моя «Королева Эмбер» так капризна! И нужно убраться к зиме…

— И вы умеете убираться. Я в вас верю. Просто представьте, что вы рассаживаете не кусты, а гостей за столом на приеме. А?

— Возвращайся скорее… — всхлипывает она.

Все-таки в стенах дома эта женщина куда хуже умеет держать лицо, нежели за его пределами. Отличная актриса.

— Хорошо. Все, я поехала. Мейв, спасибо, присмотри за… всеми…

Мейв в ответ фыркает что-то, кряхтит и, кажется, сквернословит.

Нимея берет ключи от машины, смотрит на Омалу в последний раз и выходит из дома.

Прежде чем открыть входную дверь, Нимея трогает в нерешительности ручку снова и снова, но так и не опускает ее. Булочки давно остыли, да и есть расхотелось.

В подъезде сыро, темно, и хочется скорее попасть домой, но чувство, что там посторонний человек, неприятно скребет душу.

— Чего проход загораживаем? — По лестнице поднимается неприятная тетка, живущая на пятом этаже.

Она тащит нагруженные сумки, из которых вываливаются на лестницу одна за одной виноградинки.

— Вы там виноград обронили.

И, не выслушав ответ, Нимея тянет на себя ручку. Скандалистка с пятого этажа знаменита тем, что любит со всеми ругаться, на всех жаловаться и мусорить в подъезде.

В квартире совершенно тихо, не шумит вода, не пахнет свежим кофе. Можно предположить, что гость спит или сбежал, что вызывает в ней тревогу. Хотя скучать Нимея точно не будет. Ей в целом после визита к Энгу стало невероятно тревожно. Болезненный вид друга напомнил, ради чего все это затевалось, и сразу захотелось торопиться.

Фандер сидит на кровати, сжимая в руке листик дерева неизвестного происхождения, что растет под окнами.

— Что ты… — начинает Нимея, но Хардин останавливает ее, просто подняв руку.

— Подожди.

Нимея сбрасывает рюкзак с плеча и молча начинает доставать заранее приготовленные вещи. Как и обещала, вернулась через полтора часа. Вскоре им нужно выходить, и сейчас точно не время пялиться на лист дерева, но в целом Хардин может делать что хочет.

— Я не понимаю, — коротко говорит Фандер.

— Это лист, он рос на дереве, потом подул ветер, оторвал лист с дерева и занес в мою квартиру. У меня на балконе таких куча, — монотонно сообщает Нимея, будто Фан — маленький мальчик, начисто лишенный мозгов.

— Помолчи, — резко бросает он, и это приводит Нимею в бешенство в одну секунду.

— М-м, нет, парень, так дело не пойдет…

Но договорить она не успевает. Фандер округляет глаза, встает и приближается к Нимее с листом на вытянутой ладони.

— Он зеленеет?

Нимея удерживает себя от злобного смеха. Да, в этом парне нет и грамма талантов его матери, которая смогла бы превратить этот лист в почку за пару секунд. То, что Фандер тут тренировался использовать магию времени, могло бы Нимею умилить, но вызывает только раздражение.

Хотя она помнит, как Энграм занимался тем же самым часами, пока не стал слабеть. Его комната была завалена сухими цветами, срезанными с клумб, дохлыми жуками и высохшими булками.

— Нет. Он все такой же желтый, как и был. Ты наигрался? Можем ехать?

Нимея невольно делает вдох и тут же отворачивается.

Фандер явно за эти полтора часа преуспел в сборах. Он принял душ, и от него теперь пахнет ее мылом. Криво обрезал отросшие волосы. Теперь короткие обрубки прядей прикрывают лоб. Большую часть волос он, видимо, не смог постричь, поэтому завязал на затылке резиночкой Нимеи. Он переоделся в спортивный костюм Энграма, хотя тот и правда оказался ему маловат. А еще Фандер побрился.

— Даже знать не хочу, где ты взял бритву.

— Замечательно, потому что я не собираюсь говорить.

Нимея морщится от отвращения и бросает Фандеру свою сумку:

— В рюкзаке пирожки, поешь.

— На чем едем?

— На машине.

— Где первая остановка?

— Там, где я решу, что пора остановиться.

— Когда я тоже начну умирать?

— Слишком много вопросов, — холодно обрубает его Нимея и быстро берет вещи, чтобы переодеться.

— Какого хрена ты не можешь даже ответить, если ждешь моей помощи?!

— Ну, наверное, потому что тебе это нужно не меньше, чем мне, ты же не желаешь брату зла. Или, может, ты жалкий обманщик, а, котик?

Он взрывается мгновенно, и Нимея от неожиданности отступает.

Его кулак впечатывается в стену над ее головой, им на головы сыплется штукатурка. В месте удара остается вмятина, и оба смотрят на нее в недоумении, будто не понимают, откуда та взялась.

— Псих, — усмехается Нимея и толкает Фана в грудь, он остается на месте.

— Ты не думаешь, что рассказать мне подробности… хм… как минимум справедливо? — На вкус Нимеи, Фандер переигрывает, но за ним определенно приятно наблюдать.

— Позже. В дороге. Сейчас не до того. Нам нужно выехать, прежде чем… — Она смотрит на наручные часы и хмурится. — Ну хотя бы до обеда.

Подумать только, еще утро, а кажется, что уже спать пора. Прогулки по кладбищу и беготня, начавшаяся на рассвете, дают о себе знать.

— На какой машине мы едем?

— На машине твоего отца. Пожалуйста. Поешь. И поехали. Я думала, в тюрьме вас учат дисциплине.

Он прикрывает глаза, будто готов с Нимеи шкуру спустить, а у нее от этого внутри все поет сладким многоголосьем. Да, вот так, злись на меня.

Почувствовав его злость, Нимея чуть ли не топает восторженно ногами, как маленькая вредная девочка, потому что впервые за все время, что они знакомы, Фандер Хардин в ее руках, а не наоборот.

— Ты хочешь что-то сказать? — тихо спрашивает она, чуть вздернув подбородок.

Фандер всматривается в ее лицо с каким-то мученическим, неизвестным ей выражением. Может, это презрение? Ну явно что-то неприятное.

— Нет.

Нимея уходит переодеваться в ванную, а потом они вместе едят пирожки и булочки в полном молчании.

Большой черный «ФастерМаркос» мистера Хардина больше всего напоминает роскошную яхту на колесах. Машина — настоящее старье: кое-где видна ржавчина, зеркала потускнели, краска местами облупилась. Когда-то этот автомобиль был образцовым, дорогим и пугающим, а теперь кажется смешным и громоздким.

— Серьезно? Мы поедем на тачке моего отца? Он бы в жизни ее никому не доверил, тем более тебе! Это эксклюзивная, сделанная на заказ «Маркос» с кожаным салоном и столькими примочками под капотом, что…

— Понятия не имею, о чем ты, — перебивает Нимея, — по-моему, это гроб на колесах, ну тебе не привыкать.

И она по-свойски сжимает плечо Фандера, а он медленно поворачивает голову и смотрит на ее пальцы.

— Ой, да брось, что, мне тебя коснуться нельзя? — смеется она. — Сразу побежишь мыться?

И тычет его под ребра.

— О боже, тебя ткнула пальцем иная, какая досада, — царапает ногтем шею. — Твою мать, на тебе останутся ее следы…

— Прекрати.

— Какая неловкость. — И ее пальцы ерошат его шевелюру.

— Пре-кра-ти.

Нимея широко улыбается, совершенно собой довольная, а потом, пожав плечами, идет к машине. Тут же Фандер ловит ее за локоть и тянет на себя.

— Ну уж нет. Я за руль.

— С чего бы?

— Ну, во-первых, я тебе не доверяю.

— Это я тебе не доверяю!

— Окей, мы друг другу не доверяем. Но за руль сяду я. Это моя машина.

— Твоего отца.

— Да уж, часть моего наследства.

— Твоя мать мне ее дала.

— За какие такие заслуги?

— О, я ее внебрачная дочь, привет, братишка! Наконец-то ты знаешь правду.

Они смотрят друг другу в глаза секунды две или три, а потом Фандер в бешенстве выдергивает ключи из ее руки, открывает пассажирскую дверь и запихивает Нимею в машину.

— Это просто глупо! — со смехом восклицает она из-за стекла и показывает неприличный жест, а Фандер огибает капот и садится на водительское место.

— Ты не попыталась вырваться и выйти… я удивлен.

— Не вижу смысла тратить на тебя свои силы. Ладно уж, будь моим личным водителем, малыш. Так даже лучше. Посижу за рулем, когда ты начнешь умирать.

— Ты такая… стерва, как тебя земля носит?

— С удовольствием. — Нимея снимает ботинки и закидывает ноги на панель, так что носки оказываются чуть ли не напротив лица Фандера, у самого руля.

— Я не меняла эти носки три дня, потому что у меня нет новых, — с невероятно широкой улыбкой заявляет она, шевеля пальцами ног и игриво виляя бровью, будто делает что-то очаровательное.

— Я восхищен, — бормочет он, заводя машину.

— Не хочешь попросить меня убрать их?

— Нет, что ты. Я просто подожду, пока тебе надоест.

Она самодовольно хмыкает и откидывается на спинку.

— Если честно, хорошая идея. Я не спала двое суток, — широко зевает Нимея.

— Куда едем, дай хоть примерное направление?

— Ты знаешь, как добраться до Дорна?

— Допустим. — Его голос становится напряженным, почти испуганным.

— Так вот. Наша цель — Дорн.

— Почему мы не поплыли морем? Это же всего день пути, на машине в пять раз дольше. — Его самоуверенность не знает границ, а Нимея снисходительно за ним наблюдает, как за глупым ребенком.

— Я тебе напомню, моя мертвая принцесса, что ты… мертвая, — улыбается она. — А у мертвых принцесс нет документов. Так что мы поедем даже не в пять раз дольше, а в шесть. Не по скоростному автобану, а по самой-самой гнилой окраине. И это будет чертовски опасно, так что передвигаемся только днем. С наступлением темноты ночуем исключительно в помещениях.

— Как это поможет нам справиться с тем, что я мертвая принцесса?

— Девочка моя, не тупи. Я выбрала города, в которых поста на границе или нет совсем, или за пару золотых всем плевать, мертв ты или жив. Мы купим тебе где-нибудь в Экиме самый дешевый фальшивый паспорт и поедем самой плохой дорогой. Так что мозги в кучу и мчи прямо, никуда не сворачивая. Разбудишь меня, когда увидишь табличку «Прощай, Траминер».

— А такая будет?

Это даже очаровательно, как мало он знает об окружающем мире. Чертовы глупые траминерцы, выросшие в пузыре.

— Разумеется, нет, но поверь, ты поймешь, когда мы покинем Траминер. Дорога резко станет ровнее.

— А как мне представиться, если спросят? Стоило бы договориться. Если я мертв, значит я — не я, верно?

— Хм… Хандер Фардин? — Нока беззаботно отвечает, будто они друзья и по-свойски беседуют, а он отворачивается, будто не в силах на нее смотреть. — Придумай сам. Я всю ночь воскрешала трупак, пора спать.

Нимея просыпается спустя пару часов и вовсе не хочет открывать глаза. До этого момента машина плавно ехала по ровной дороге, позже замедлилась, а теперь и вовсе остановилась.

После долгого сна в глазах словно туман, Нимея пару раз моргает и морщится. Ей чертовски удобно сидеть, удобнее, чем было, когда она засыпала. Щека прижата к сиденью, руки обнимают какую-то мягкую штуку, остро пахнущую чужим телом, ноги вытянуты и лежат на чем-то мягком.

Нимея открывает глаза и медленно изучает обстановку. В руках у нее кофта Фандера, которой он, видимо, ее укрыл. Ступни лежат у него на коленях, носки сняты.

— Почему мы остановились и почему на тебе мои ноги?

— Ты уснула, и они упали на руль.

— И ты положил их на себя?

— Любезно предоставил тебе возможность выспаться.

— Какое благородство.

— Всегда забочусь о девушках, которые не спят из-за меня всю ночь, — кривится он, шутка выходит неловкой, и Нимея только закатывает глаза, а щеки Фандера заливает румянец.

Совсем как у Энга.

Ясно, почему они оба были так популярны, этот их румянец в сочетании с белой кожей — покоритель сердец. Хотя доброта Энга давала ему фору.

Нимея выпрямляется и осторожно садится, ставя ноги на пыльный автомобильный коврик.

— Почему стоим?

Она хмуро смотрит на дорогу, а потом понимает, что они на самой границе Траминера. Серый, побитый жизнью асфальт обрывается ровной линией, дальше начинается территория другой страны, и покрытие дороги поблескивает в лучах солнца, будто выложенное миллиардами алмазов.

— Я… никогда так далеко не уезжал. Я вообще не думал, что когда-то сделаю это, — очень тихо говорит Фандер, и первое желание Нимеи — возмутиться, спросить, почему он думает, что ей не все равно, но она сдерживает себя.

У иных и истинных действительно разное мировоззрение, и, скорее всего, Фандеру действительно не по себе. Первый раз, когда Энг пересек границу, надолго ей запомнился. Но то была веселая поездка, сейчас же вообще не до шуток.

Он сжимает руль, смотрит прямо перед собой на обветшалый указатель.

— Что там… дальше? — Его голос слишком напряженный, и Нимее тяжело его слушать.

На ее плечах Омала, которая всегда перепугана, Энграм, который вовсе не понимает, где он и что с ним. Теперь еще и Фандер.

Она рассчитывала, что вот сейчас они вытащат из тюрьмы этого придурка, и жизнь сразу наладится. Он же взрослый, самоуверенный — не такой, как Энг. Фандер повидал больше, на жизнь смотрит иначе, розовые очки снял, кажется, еще до революции.

Нимея отчаянно хочет, чтобы он принимал все решения сам. Может, поэтому ничего ему не докладывает. Не может же быть дело в банальной вредности с ее стороны?

— Имеешь в виду, какой город? — Она устало вытягивает затекшие ноги.

— Да.

— Ну… Начнем с того, что там другая страна.

— Какая?

— Ты не изучал географию?

— Нет. — Фандер сглатывает, не отрывая взгляд от линии горизонта, на которой исчезает черное полотно асфальта, сливаясь с ровной полоской безоблачного неба.

— Истинные… никогда и не думали покидать свою страну. Это считалось странным и глупым желанием. За пределами Траминера для меня серая зона, и… так странно быть тут, на границе. Нас что, не остановят? И так просто можно ее пересечь?

— Сейчас — да. Когда была революция, границы были закрыты, но после падения Траминера в этом больше не было нужды. Сейчас настолько ужасная ситуация на улицах и в правительстве, что можно просто уехать. — Нока сама не замечает, как голос становится мягче.

Все-таки сейчас она Фандера почти понимает.

Он кивает ей и перехватывает руль.

— Там начинается территория Экима. Вероятно, мы заночуем в маленьком городке на окраине, он будет по дороге. — Она смотрит на время, оценивает высоту солнца и пожимает плечами. — Да, думаю, что нет смысла ехать дальше. Утром выдвинемся, и следующей целью станет Аркаим.

— Рейв, мой друг, мечтал об Аркаиме.

— Да, я знаю Рейва, — улыбается Нимея. — Теперь он и мой друг тоже.

— Правда? — Фандер поворачивает к ней голову. — Я смутно помню, что ребята были на кладбище… Но они ко мне не подошли.

— Нет, не подошли.

— Они мне не доверяют.

В который раз уже звучит эта фраза? Фандер явно использует ее как замену старой шутки, призванной разрядить обстановку, потому что при этих словах по его губам пробегает улыбка, но тут же прячется.

— Нет, просто им нужно было скорее похоронить пустой гроб, пока ты утешал еле живую Омалу и тащил ее в машину. Надо было действовать быстро. Но они приехали на твои похороны…

— Где они сейчас? — Он будто оттягивает момент, прежде чем придется пересечь границу.

— Рейв в Дорне. Лис в Бревалане. Якоб не рассказывал о своих планах.

— Ясно. Значит, Эким. Потом Аркаим.

— Потом Дорн.

— Там живут Рейв и Брайт Масон. — Он улыбается.

Рейв Хейз — один из его лучших друзей, Брайт Масон — подруга Нимеи, и они вместе живут в Дорне.

— Да. А потом будет хуже. Черные Земли.

— Я слышал о них… — Он хмурится, а Нимея, чувствуя нарастающее раздражение, следит за тем, как ожесточается и напрягается лицо Фандера. Если Хардин сейчас начнет ныть, что ему страшно, она его прикончит, притащит в Имбарг труп и предъявит его как входной билет.

— И только потом мы попадем в Имбарг.

— Понял, — кивает Фандер, прекращая задавать глупые вопросы.

Повисает тишина. Хардин смотрит на горизонт, Нимея — на Хардина. Его спокойствие вызывает волну облегчения. Она готовилась к худшему.

— Неужели ты никогда не хотел уехать? — наконец восклицает она, признав, что не в силах разгадать этого человека.

— Нет…

— А Энграм мечтал. Мы с ним катались несколько раз за границу Траминера, пока он был еще более-менее в себе… И он хотел другой жизни. Знаешь?

— Не знаю. — Его голос становится ледяным, брови снова сходятся на переносице, а руки сжимают руль. — Ладно, поехали. — Машина дергается и пересекает границу Траминера.

— Вот видишь, как легко сделать первый шаг. — Нимея отворачивается от него и скрещивает руки на груди.

Значит, Энграм — слабое место Фандера. Отличный способ его немного взбодрить, если придется.

Фандер Хардин

Невозможно не думать про Энграма и Нимею иначе чем как про пару. Даже пугающе сложно выбросить это из головы. Вообще-то Фандер с самого детства привык так о них думать. Уезжая в грязной тачке, транспортирующей членов Ордена Пяти до центральной тюрьмы, он думал о двух вещах: как стойко держалась мать, несмотря на душераздирающую боль во взгляде, и как быстро Энграм найдет путь в койку своей лучшей подруги, когда наступит мирное время.

Навязчивая идея не покидала его ни днем ни ночью, было трудно сдерживать неприязнь к брату. Но ненавидеть кого-то из своей семьи — ненавидеть себя. И, только оказавшись на расстоянии от этих двоих, Фандер осознал, насколько безвыходна его ситуация.

Нимея заслуживает такого парня, как Энг. Энг заслуживает такую, как Нимея.

Хардин-старший заставлял себя желать им счастья, но просыпался по утрам с надеждой, что ничего у них не получится. Они наскучат друг другу, отношения выйдут неловкими, Энграм увлечется кем-то попроще и подоступнее, а Нимея оскорбится и бросит его.

Он, разумеется, желал им счастья.

Только не друг с другом.

Фандер испытывал жгучий стыд за свои приступы ревности, а за два года в тюрьме было достаточно времени, чтобы бесконечно возвращаться к этим нехорошим мыслям. Поэтому сидеть сейчас рядом с Нимеей, которая готова рисковать всем ради Энга, — дело не из приятных.

— Почему вы с моей матерью стали так близки? — Фандер нарушает тишину этим вопросом, потому что молчание слишком нервирует.

Ему не на что отвлечься от сжирающей сердце тоски. Дорога монотонная, никаких особенных видов за окном, только бесконечная голая земля. В Экиме нет ни моря, ни зелени. Магам воздуха все это не нужно. Для них красота в пустоте. Фандер чувствует себя неуверенно на такой открытой местности, ему бы не помешал лес вокруг или по крайней мере обрыв с одной стороны дороги.

— Полагаю, что с того момента, как твой отец оказался в тюрьме, она просто искала, к кому присосаться со своими проблемами. Вот и все.

— Но почему ты? Она на дух тебя не переносила. Моя мать — расистка каких поискать.

— Твоя мать — актриса каких поискать. Ты правда думаешь, что, будучи иной, одним из самых редких магов, она могла быть расисткой? — Нимея усмехается, а Фандер тайком следит за ее руками, которые заплетают мелкие косы из длинных каштановых волос. — Она вынуждена была играть роль, быть под стать твоему отцу и правильно вас воспитывать. Что она и делала.

— И ты ее не осуждаешь? — Фандер ничего не понимает. Совсем.

Если мир мог его удивить, то это происходило прямо сейчас, в эту минуту, когда Нимея Нока оправдывала расистские убеждения Омалы Хардин.

Черт возьми.

— Мы все выживали. Она делала то, что делали другие. Твой отец был преступником, это все, что мне нужно знать. Я не наивная дурочка, чтобы думать, будто твоя мать была свободнее, чем я. Просто я пряталась от Ордена после полуночи, а Омала — каждую минуту своей жизни.

Фандер кивает и осторожно трет бедро, ему чудится, что кожа в этом месте еще ощущает фантомные прикосновения ног Ноки, будто она оторвала оттуда кусок, а тело к этому еще не привыкло. Это действует удивительно умиротворяюще. Словно до этого момента он все еще был парнем из гроба, парализованным и действующим на инстинктах, а теперь в конечностях медленно начинает циркулировать кровь.

Прикосновения Нимеи Ноки повсюду на его теле. Волосы, что она взъерошила; ребра, по которым ударила; плечо, которое сжала; шея, которую в шутку царапнула ногтем, — он все запомнил и теперь тихо бесится.

Для Нимеи это была игра, а он придал ее прикосновениям слишком много значения, как последний идиот.

— Расскажи… что я пропустил? — Слушать ее голос тоже неплохо. Они никогда не говорили долго, и уж тем более она ничего ему не рассказывала. Их общение стало чем-то новеньким для него.

Разговор с Нимеей Нокой.

— Ты что, не получал вестей?

— Нет.

Он старается звучать безразлично. Ничего страшного же не было. Сначала к нему никого не пускали, кроме мамы, но и она со временем стала молчаливой и печальной: каждую встречу рассказывала про то, как растут ее прекрасные розы, и больше никаких подробностей.

— Два года назад посадили тебя и твоего отца. Его запихнули куда-то в район Гаме, что очень далеко от столицы, а тебя оставили в Бовале. Тогда Траминер уже стоял на пороге развала, и вскоре после все пошло под откос. Иные с ума сошли. Улицы видел?

— Видел.

Фандер пришел в ужас от того, во что превратился Траминер.

Бовале, несмотря на то, что это столица, стоит практически на самой границе, но даже поездки на машине вдоль города хватило, чтобы понять, как все изменилось. Грязные улицы, уныние, побитые стекла. Не осталось ни одного кафе, в которые Фандер когда-то водил подружек на свидания. Дома друзей превратились в напоминающие о былой славе развалины, похожие на мрачные остовы затонувших кораблей.

— Они мстят за годы репрессий?

— Да.

— И не понимают, что делают то же, что… что сеют зло и это не приведет к добру?

— Нет.

Фандер кивает.

— Неужели ты не понимаешь, что это неправильно? — холодно усмехается Нимея.

— Ну конечно нет, я же животное, ублюдок и расист, — цедит он сквозь зубы. — Продолжай, пожалуйста, рассказ.

— В общем, два года назад все истинные плохиши попали в тюрьму, Траминер пал, границы разрушились. Я уехала из страны, мы с Энгом поддерживали связь по переписке.

От слова «связь» у Фандера сердце оказывается в плену доброй сотни раскаленных иголок, отчего болит при каждом сокращении.

Чертова тупая ревность. Я за неделю поеду крышей. Невыносимо.

— Он ничего не рассказывал мне. Просто в какой-то момент я заметила, что его письма стали другими. Даже почерк изменился. В общем, я собралась и вернулась в Траминер. Это было год назад, с тех пор я тут. Когда я приехала, застала ваш дом в разрухе — как и страну. Твоя мать еле сводила концы с концами, все слуги разбежались, кроме Мейв и садовника, денег не хватало, а Энграм был очень болен.

— И ты решила ей помочь?

— Жизнь Энга зависела от Омалы. А она стала зависима от меня. Я не могла ее бросить, потому что она ничего не умела и не понимала. Не представляю, что когда-то, до революции, она была другой… Твоя мать хорошо притворялась стервой. Говорю же, первоклассная актриса.

— Вот такую маму я узнаю, — усмехается Фандер.

— Сначала она не рассказывала мне, что с Энгом. Говорила, что просто заболел, последствия токсина и все такое. Потом… мы как-то сидели вместе за столом. Она ворчала что-то на своем, снобском. Говорила, что я неподобающе одета, спрашивала, ем ли человеческую еду. — Фандер не сдерживает смешка. — Я посоветовала ей поставить мне пару мисок на псарне, она разозлилась и неловко махнула рукой. Уронила гранатовый соус на скатерть, а таких скатертей теперь уже не достать… В общем, она за секунду вернула все как было, потому что ткань оказалась дороже притворства. О, как я орала на нее, ты бы слышал. Нет, правда, я устроила скандал. Вопила, что она чертова лицемерка. — Фандер начинает хохотать, и Нимея продолжает, еле сдерживая смех: — Изображала аристократку, а сама-то… И она в итоге все мне рассказала. — Смех в машине затихает. — Про то, что Энграм не болен, просто в нем проснулась сила, которая убивает его, а как его спасти, она не знает, но делает все, что в ее силах.

Тогда она еще пыталась его учить. Думала, что даст пару уроков, и все пройдет. Давала ему цветы, листики, пепел, чтобы восстанавливать из него бумагу, а Энграм честно пытался, но… Слушай, тут главное смириться. Думаю, он просто не верил в то, что у него получится, или не принимал это, я ничего не понимаю в этой вашей магии.

— Я всегда думал, что Энг легко подстроится под что угодно.

— Я тоже. — Нимея кивает, Фандеру неожиданно больно смотреть на ее печальное лицо.

Ей печально из-за Энграма, и это рвет на части душу, потому что брат настолько ей дорог, что зависть сжирает нутро. Но Энг и для Фандера значит бесконечно много, и нужно радоваться, что кто-то помогал ему в минуту беды.

Радуйся, ну же, не будь лицемером.

— Интересно… много ли было таких детей, что пострадали, — вдруг тихо произносит Фандер, меняя тему. — Не только же мы принимали токсин, будучи магами другого типа. Должны быть и другие, в ком кровь так настоялась, что шибанула по мозгам.

— Я думала об этом. И не только я. В Аркаиме… целая кафедра занимается феноменом влияния на людей этого токсина. Помнишь Шайло Блана, он был на курс старше вас и…

— Я прекрасно знаю Шайло Блана, высокомерный ботаник.

— Он подался в Аркаим, когда все рухнуло.

— Его не посадили за содействие Ордену?

— Шайло был одним из сотрудников лаборатории, которая занималась отравляющим детей токсином, и именно он когда-то рассказал всю правду, понадеявшись на быструю славу и статью в газете. Иронично, что, как только случилась революция, газеты закрылись, и всем стало плевать на какого-то там стажера из лаборатории. Он раскаялся, а потом быстро попросил политического убежища в Аркаиме. В общем, за два года он вывел закон Блана.

— Что? — Это так смешно, что очкарик-доходяга, жадный до славы, над которым все потешались, назвал в свою честь какой-то закон. — И что же он гласит?

— Чем древнее магия, подавляемая токсином, тем вероятнее, что при прекращении приема токсина она неминуемо шарахнет по организму. Формулировка, как ты понимаешь, неточная. — Нимея машет руками, подбирая слова. — Рейв, например, оказался аркаимцем. Это молодая магия, моложе магии земли, и он спокойно с ней живет. Его глаза сразу после приема лекарства стали желтыми, но очень быстро вернулись к зеленым. Так было почти со всеми. А вот, допустим, м-м-м… Листан! Он оказался бреваланцем, как и вы, на четверть.

— Бреваланцы — это оборотни-птицы?

— Да.

— Лис теперь птица?

— Ну в теории. Как только действие токсина прошло, через год или полтора, его глаза снова потемнели. Он в это время был в Бревалане, они с родителями туда переехали после революции, там ему и объяснили, что к чему. Эта их птичья магия не такая мощная и агрессивная, как ваша. Она просто вылилась в несколько болезненных всплесков. Кажется, он провел в больнице пару недель. Ему предложили и дальше ее подавлять или принять и попробовать развить. Он попробовал второе — не получилось. В детстве это естественный процесс. Не знаю даже, с чем сравнить… Может, с балетом? Был на балете когда-нибудь? Этому учатся с детства. Можно попробовать освоить магию и будучи взрослым, только уже не каждый сможет. Хотя и в детстве не каждый может, чего это я.

— В общем, Лис оказался к балету не способен?

Фандер посмеивается, представив своего жеманного кукольно-хорошенького длинноволосого друга в балетной пачке.

— Да. Магия успокоилась. Она в нем есть, его дети могут спокойно пробовать ее развивать. Лис ее принял, свыкся с ней, но таланта не хватило. Таких стихий, как у него, то есть древнее магии земли, очень мало. Но они есть. И магия времени в их числе.

— Кто еще?

— Фольетинцы.

— Такие, как ты?

— Да.

— Хоть кто-то научился с этим жить?

— Может, помнишь дерзкую девчонку Айрен Ито? Она, кажется, училась на третьем курсе? Ну не суть. Она оказалась фольетинкой, и я наблюдала за тем, как она превращалась. Меня вроде как попросили ей помочь. В общем, ее глаза потемнели, она жила спокойно, а потом, как и ожидалось, ее накрыл приступ. Сильнее, чем у того же Лиса, фольетинцы ведь древнее бреваланцев. Так вот, эта Айрен же всегда была такой… психованной барышней. Поэтому, когда ее накрыло, это было что-то, она рвала и метала, а потом р-раз… и превратилась.

— И… как она?

— В восторге. Это оказалась ее стихия, она будто всю жизнь с этим жила. Превращается в огромную уродливую медведицу, живет теперь в Фолье. От нее отказались родители, потому что выяснилось, что мать ее нагуляла от фольетинца, они сами чистокровные. Мать сделала постную рожу и сказала что-то вроде: «Э-э… я не знаю, как это вышло!» О, это было ужасно. Думаю, Айрен приняла новую себя со зла.

— Так, значит, дело просто в том, чтобы себя принять?

— Слушай, это совсем непросто. Представь, что тебе скажут, что на самом деле ты женщина. Сможешь принять, что ты женщина?

— Это глупость, так не бывает, — смеется Фандер.

— Ладно… ну… да что я распинаюсь перед моей маленькой принцессой! — язвит Нимея, даже не догадываясь, как на слове «моей» у Фандера переворачиваются органы в животе. — Давай-ка, прими, что ты маг времени, а не земли, разве это так просто? Искренне прими, не на словах. Осознай себя им.

— Я ничего такого не чувствую и не могу это сделать. Я пока не понимаю, о чем ты, — тихо отвечает Фандер, размышляя про себя, насколько ему это было бы легко.

— Вот и Энграм не смог. Он даже не попытался. На словах — да, но ни я, ни Омала не чувствовали в нем этого. Он допускает наличие других рас, ему нравится, что все мы разные, но себя он идентифицирует очень и очень четко. Он знает, где его место, и ему никакая темная магия времени не нужна. Он… слишком славный, что ли? Вся эта великая сила не про него.

Фандер кивает, и вот тут он как раз все понимает. Даже в юности, когда они оба принимали токсин, Энграма никогда не интересовала сила. Ему было достаточно самой малости, он любил фокусничать и не более того. Власть не для него, ответственность, контроль — тоже не его история. Такая мощь, как время, — это явно то, чего нужно искренне желать.

— Значит, в какой-то момент меня накроет.

— Да.

— Энга разве не накрыло через полтора года?

— Да. Но ты старше. Токсин, который давали тебе в тюрьме, был не таким, как тот, что вы пили с детства. В тебе давили вообще всю магию, что была в крови, поэтому мы не знаем, что с тобой будет.

— А ты сильно погрузилась в эту тему.

— Я просто не хотела, чтобы ты умер у меня на руках посреди дороги. Надеюсь, ты спокойно доедешь до Имбарга, и там кто-то умный тебя просветит.

— Неужели мама не догадывалась, что так будет?

— Откуда бы, если никто никогда не выезжал из Имбарга и не рожал за его пределами детей? Чтобы вывести закон, нужен прецедент, верно?

Фандер в ответ молчит. Нимея, разумеется, права, но это не значит, что становится легче дышать.

Его преследует страх неизвестности, но в то же время жутко интересно узнать: каково это — владеть некой невероятной силой, о которой за последние сутки столько болтают.

Эким — удивительное место. Он весь словно соткан из стекла и света. Воздух тут мерцает, будто его можно потрогать, и, вероятно, экимцы на это способны, по крайней мере, они то тут, то там достают предметы прямо из ничего. Эта их особенность всегда повергала траминерцев в ужас, как будто ничего более дикого существовать не может. Ничего особенного воздушники сотворить из ничего не могли, но, допустим, зеркало, тарелку или чистый лист бумаги — запросто. Ни одна другая магия не давала таких возможностей.

Фандер останавливается на парковке высоченного современного дома и присвистывает:

— Как эта штука стоит и не заваливается набок?

— Да уж, Траминеру до такого далеко. Это небоскреб. В Экиме все обожают забраться повыше.

— Ты же говорила, мы приедем в городок на окраине.

— Это и есть окраина Экима. — Нимея смотрит на часы. — В темноте нечего соваться в Аркаим, мы не доедем даже до ближайшего мотеля, там на каждом повороте какие-нибудь придурки, мечтающие отжать твою тачку. Пошли. Переночуем у Лю Пьюран, моей подруги.

— Это та бесцветная мышь?

И тут же на Фандера, успевшего открыть дверь машины, оборачиваются несколько экимцев.

Они все пепельноволосые с прозрачными глазами и белоснежной кожей.

— Тут так не говорят, — ворчит Нимея, пихая дверцу «ФастераМаркоса» бедром.

— У тебя везде есть друзья?

— Нет, в Аркаиме придется довольствоваться мотелем или вроде того. Так что, возможно, это твой последний шанс разместиться с комфортом.

После застрявшего в средневековье Траминера Эким кажется шагом на пару сотен лет вперед. Он быстрый, шумный и яркий, как конфетка в шелестящей фольге. Прямо у жилого дома уличные музыканты играют какую-то рваную громкую музыку со множеством басов, она доносится из колонок, а в воздухе рисуется пульсирующими вспышками розового и алого. Вывески сверкают неоном, очень много люминесцентных ламп и светящихся экранов, отчего у Фандера уже подступает к горлу тошнота. Он выглядит дезориентированным, будто сейчас спрячется в машине, из которой только вылез.

— Идем в дом, — бормочет Хардин, глядя по сторонам.

— Ты похож на дикаря, — сообщает ему Нимея.

Фандер уверен, что не просто похож, он и есть дикарь. Всю жизнь траминерцы были убеждены, что они — высшее звено, лучший класс человечества. И вот одна минута на улице Экима убеждает, что это даже близко не так.

— Почему кому-то вообще пришло в голову отсюда переезжать в Траминер? — шепчет Фандер, не отрывая взгляда от завораживающей люминесценции. Это огромный мост вдали переливается всеми цветами радуги.

Оказывается, мосты бывают вот такими, не деревянными скрипучими строениями, опасно кренящимися от порывов ветра, а из металла и стекла, как в сказке.

— Потому что тут очень много умных и талантливых, — пожимает плечами Нока. — Поэтому на всех рабочих мест не хватало. Деньги, которые платил один траминерский аристократ экимцу, тут — просто огромные. В Траминер уезжали на заработки, сюда слали деньги. В Экиме все стоит очень, очень дорого, поверь мне. А бедняков тут немерено.

Нимея тянет Фандера за собой, он оборачивается на парковку и хмурится. В ряду красивых современных машин тачка отца кажется старым гигантским корытом. Экимские автомобили низкие, обтекаемые. Хардин наблюдает, как молодая девушка с волосами, убранными в две гладкие шишки, парой взмахов руки очищает крошечную красную машину от пыли, улыбается собственному отражению в отполированном капоте и спешит к подъезду небоскреба.

— Они так странно одеты, — бормочет Фандер, с подозрением присматриваясь к прохожим.

В Траминере он не обращал внимания на одежду. Она вся серая или черная, классическая и очень закрытая. Вечные ветры и дожди лишили народ даже шанса одеваться красиво. И на нем, и на Нимее черные спортивные бесформенные костюмы, привычные глазу, но люди в Экиме выглядят иначе.

На девушках легкие обтягивающие платья, парни в льняных шортах и футболках. Все будто хотят сильнее раздеться и явно этого не стесняются.

— Это мы странно одеты, — закатывает глаза Нимея. — Идем уже, хватит пялиться.

Предположение, что в Экиме все из стекла, подтверждается, когда они входят в подъезд, выглядящий как огромный аквариум. На Фандера накатывает незнакомая ранее паника. Он привык заходить в дома и оказываться в уютной ракушке, защищенной от внешнего мира. Тут, стоя в помещении, он чувствует себя словно под стеклянным колпаком из-за прозрачных потолков и стен.

— Ты в норме? Выглядишь потерянным. — На секунду он верит, что Нимее не все равно, когда она вот так интересуется его состоянием. — Когда мы с Энгом приезжали сюда на пару дней, он просто обалдел и у него была паническая атака…

Дальше Фандер не слушает.

Она не интересуется, а просто сравнивает, и это уже смешно. Губы сами собой складываются в усмешку, что Нимея воспринимает как поощрение своего чертовски интересного рассказа о том, как они с Энграмом приезжали на выходные кутить в Экиме после революции.

Усмешка Фандера превращается в надменный оскал.

— Так, сейчас внимание. — Нока останавливает Фандера перед раздвижными металлическими дверьми. — Фандер, это лифт. Лифт — это Фандер.

— Что ты несешь?

— Энга так впечатлил лифт, что он чуть его не заблевал, — пожимает плечами Нимея и ищет на гладкой зеркальной панели кнопку. — Но ты, конечно, не такой. — Последнее она бормочет себе под нос с самоуверенным выражением лица.

Фандеру становится не по себе, как будто лифт — это клыкастое нутро чудовища, а не коробка из стекла и металла.

— Заходи. — Нимея вскидывает брови и первая делает шаг в кабину.

Хардин уверенно следует за ней.

Двери закрываются. На стеклянной поверхности справа от дверей появляются цифры, и Нимея выбирает одну из них, но Фандер даже не пытается рассмотреть что-то за копной ее распущенных волос, из которой она за пару часов без сна сплела мелкие косички, чтобы чем-то занять руки.

Через прозрачную стену он смотрит на Эким, раскинувшийся под ними. Кабина мягко скользит вверх, и у Фандера перехватывает дыхание. Он чувствует себя будто в полете. Колени сами собой сгибаются от непривычного ощущения: пол тянет его вверх, но внутренности будто падают, наоборот, вниз. Город за стеклом становится одновременно шире и мельче. Горизонт отдаляется, открываются все новые и новые улицы. Дома сливаются до простых сверкающих коробок с очертаниями окон.

— Ау!

Он оборачивается на источник звука и сталкивается взглядом с Нимеей. Ее ореховая радужка кажется ожившей, потому что из-за мелькающего света то сужается, то расширяется зрачок. Может, это просто игра воображения?

— Ты мне руку сломаешь! — восклицает она и поднимает что-то вверх, трясет этим перед лицом Фандера, пока он, не отрываясь, смотрит ей в глаза.

Потом медленно переводит взгляд на их переплетенные пальцы. Он взял ее за руку и слишком крепко сжал. Непонятно, в какой момент это произошло, но можно предположить, что как только закрылись двери лифта.

— Прости, — глухо произносит Фандер и пару секунд медлит, прежде чем разжать пальцы и отпустить Нимею.

Ощущение от ее теплой кожи остается с ним, и он смотрит на руку, совсем забыв про вид за стеклом.

— Не переживай, сейчас зайдем к Лю, и вымоешь свою руку, — улыбается Нимея, но оправдаться Фандер не успевает. Да и что говорить? Что после ее прикосновения не мыл бы руку вовсе? О, она, конечно, этому порадуется и расскажет очередную байку про свою великую любовь к Энграму.

Лифт останавливается, на этот раз тело, наоборот, будто хочет продолжить движение вверх, а пол замирает на месте и внутренности за ним не поспевают.

— Пошли уже.

Фандер бросает еще один взгляд на город и выходит из лифта, еле переводя дух. Все, что он может сказать: лифты, если все лифты такие, — изобретение потрясающее. И прикосновения Ноки, от которых теперь горят не только плечо, ребра, кожа головы, бедро, но еще и рука, — это тоже потрясающе.

В животе скручивается узел из тепла и света, мешая спокойно дышать.

— Нимея! — визжит Пьюран и виснет на шее у Ноки.

— Полегче, давай без этого. — Нимея неловко хлопает подругу по плечам, а потом мягко отталкивает от себя.

— Прости, я так рада!

Фандер делает вывод, что Нока не любит объятий, но тактильной он ее никогда и не считал. Очередной факт об этом существе он все же отправит в копилку знаний.

— Расскажи мне все! У меня столько вопросов! — Пьюран тараторит, активно жестикулирует, постоянно трогает волосы, как будто волнуется.

Лю выглядит так же, как и все экимцы, которых Фандер видел на улице. Белая, прозрачная, словно невесомая.

У нее крошечная стеклянная квартира. Одна-единственная комната, не считая кухни и ванной. Большой белый диван, пушистый ковер, тонкие шторки. У Пьюран в доме все чертовски мило и воздушно. Но сама она крайне нервная.

— Лю-ю-ю? — вопросительно тянет Нимея.

— Что? — откашливается Пьюран.

В квартире становится тихо, но не из-за того, что все замолкают: в ванной шумела вода, и только сейчас шум прекратился.

— Ты не одна? Мы не вовремя? — Нимея подозрительно щурится, вгоняя подругу в краску.

— Нет, нет, я вас ждала! — частит Пьюран.

— А там кто?

— Гость. — Она кашляет. — Просто гость…

Дверь ванной распахивается, и на пороге появляется Якобин Блауэр с широченной улыбкой.

— И всего-то? — Нимея бормочет под нос что-то вроде «а то я не знала» и больше не обращает никакого внимания на подругу и ее «тайного» парня.

Глаза у Ноки стеклянные от недосыпа, пару часов сна в машине не дали сил, только раздразнили.

— О да, наконец-то, — выдыхает Нимея, скидывает ботинки, пересекает комнату и падает на диван. — Мы останемся на ночь, чтобы нормально поспать. Если вы планировали провести романтический вечер, то я мешать не стану, лишь бы не стать свидетельницей чего-то лишнего. О предпочтениях Хардина мне ничего не известно.

И она засыпает, моментально и без предупреждения: откидывает голову на спинку дивана, складывает руки на животе и закрывает глаза.

— Она… не спала всю ночь, — поясняет Фандер.

— Я, между прочим, тоже, — криво усмехается Якоб. — Если ты не знал, я участвовал в расхищении гробниц. — Он так широко улыбается, будто выкапывать друзей из могил — отличное времяпрепровождение, неплохо разбавившее серые будни.

И Фандер не может не улыбнуться в ответ. Приветствие выходит скомканным и странным. Они не бросаются друг другу в объятия и не спрашивают, как дела. Кажется, Якоб готов сделать первый шаг, но настороженно поглядывает на Фана.

Они все меня будто боятся.

За три года Фандер даже разучился скучать по друзьям, но он все так же им рад. И он до безумия хочет вернуть их дружбу, потому что в последние месяцы, проведенные в тюрьме, не было ничего настоящего. Лучшие моменты жизни остались в прошлом. Хардин всегда был частью чертовой толпы, которая никогда не стремилась его понять и принять. Фандер — тот, кто всегда будет делать неправильный выбор в глазах общества. Влюбился в плохую девчонку, чье сердце уже занято. Разрушил свою жизнь. Заставил всех себя ненавидеть.

Он всегда прекрасно понимал, что так будет, и это знание его смешило. Может, потому он и был в компании самым шумным? Его просто забавляло наблюдать за тем, как люди обращают на него внимание, задерживают взгляд, а потом кривятся, хмурятся, разочаровываются, убеждаются в том, что слухи правдивы и тот старший Хардин, брат милого парня Энграма, — последняя скотина.

— Тогда пошли на кухню пить кофе. И дайте Нимее поспать: ей нужны сутки, чтобы стать приятным человеком. — Красная как рак Пьюран берет Якоба за руку и утаскивает из комнаты.

— А она бывает приятной? — бормочет Фандер, глядя на спящую Ноку.

Он задерживается на секунду, делает шаг в сторону кухни, жмурится, трет лоб и раздраженно вздыхает.

Ей, должно быть, неудобно в этой позе. Опять. Спать второй раз сидя — глупо, если есть диван.

Он быстро идет к Нимее и перекладывает ее на диван. Пусть это не кровать с хорошим матрасом, но хотя бы не автомобильное кресло.

Фандер подсовывает под голову Ноки серую диванную подушку, берет с подлокотника аккуратно сложенный шерстяной клетчатый плед и, проклиная себя, укрывает Нимею, замерев напротив ее лица. Сидит на корточках еще пару секунд, подперев подбородок кулаком. Только две секунды.

Нока начинает возиться и устраиваться поудобнее, обнимает плед, даже засовывает ладонь под щеку.

Может, хватит пялиться?

И правда, хватит, но Фандер выторговывает у себя еще пару секунд. Чешет ногтем большого пальца бровь, трет лицо и ждет еще две секунды.

Интересно, что будет, если она сейчас откроет глаза? Скорее всего, вскочит с места и станет вопить, назовет Фандера извращенцем, обвинит в том, что он собирается ее убить. Потом она, конечно же, обратится волчицей и перегрызет ему глотку. Но, пока этого не произошло, можно урвать пару секунд, а потом поспешить убраться, чтобы избежать катастрофы.

На лице Пьюран отчетливо читается отвращение, отчего Фандер еле сдерживает смех. Он ни разу не сталкивался с этой до невозможности доброжелательной мышью, потому что та не высовывала носа после комендантского часа и не выступала с публичными заявлениями о том, как плох Орден и все истинные вместе с ним. Лю вроде бы была в старостате, где Фандер торчал вместе с друзьями, но сидела за последней партой, будучи еще только первокурсницей.

Она была типичной отличницей и послушной девочкой. Для нее Фандер — расист, животное и олицетворение зла в этом мире. А она для него — часть иной серой массы. Такие, как она, когда-то выдвигали против него обвинения, а он их все принимал, потому что и сам бы себя посадил, что уж там.

— Как странно… — вздыхает Пьюран, ставя на стол чайник. — Ты… в моем доме.

Фандер пытается понять, как они спелись с Якобом, и приходит к выводу, что они оба просто до оскомины на зубах хорошие и им сама судьба велела быть вместе.

— Да уж, странно, — тянет Фандер, пытаясь держать себя в руках.

Все-таки он еще не привык к тому, что иные теперь всегда рядом, сидят с ним за одним столом, пускают его в свой дом. Нока не в счет, она «своя» иная. С детства знакомая.

Фандер не гордится тем, кем был, впрочем, он не может отрицать, что из их четверки друзей был самым категоричным. Листан скрывал свое истинное отношение к иным за шуточками и насмешками, но понимал, что все, что на них сыпется, неправильно. Якоб был скептиком с самого начала: он сомневался в методах истинных, и бремя быть одним из детей Ордена его тяготило. Каждый раз, выходя после полуночи из дома на охоту, он недовольно морщился. Рейв Хейз был у них главным. Может, потому что главой Ордена был его отец? Или потому, что он всегда хорошо разбирался в том, что хорошо, что плохо, и мыслил трезво? Они доверяли Рейву, как себе. Всегда. И больше всего в первый год после революции Фандер скучал именно по нему. Хейз всегда говорил правду, всегда знал, как убедить самого упертого болвана. Пожалуй, Фандеру жаль, что Рейв не убедил и его тоже.

Потому что в четверке блестящих студентов академии, детей глав Ордена и лучших друзей Фандер был самым конченым ублюдком. И понимал, почему ему никто не доверяет.

— Значит… помогаешь Нимее вызволить Энга, — бормочет Пьюран.

Кажется, в присутствии Фандера она чувствует себя неуверенно даже в собственном доме.

— А почему не она помогает мне вызволить с того света родного брата? — скалится Фандер, чувствуя приступ бешенства. — Или я на такое не способен?

— Ты и твоя шайка после революции развалили магазин моего отца и прогнали его из Бовале, — шипит Пьюран, а потом стремительно краснеет.

Ее бесцветное лицо тут же становится весьма хорошеньким, а взгляд Якоба теплеет, пока руки обнимают чуть подрагивающие плечи Лю.

— Как хорошо, что его не оказалось в тот день дома, — скалится Фандер.

— Хорошее вы выбрали время. Он мог бы защитить то, что нажил за долгие годы труда!

— Или помереть, одно из двух.

— Фандер! — рявкает Якоб.

— Весело было топтаться по делу всей жизни честного человека? — Лю даже вскакивает из-за стола, а Якоб усаживает ее обратно, просит успокоиться.

Пьюран и Хардин смотрят друг другу в глаза, пока не становится очевидно, что оба сдаваться не намерены. Тогда Фандер встает и молча уходит на балкон.

Тут же накатывает тошнота от головокружительного вида. И немыслимой высоты.

Ты и твоя шайка. Эти слова так и звенят в ушах, на губы наползает улыбка, за нее его будут ненавидеть еще больше.

Я смеюсь в лицо вашей боли, смотрите. Как насчет того, чтобы надавать мне хорошенько по шее?

Сразу после революции, когда Орден еще сопротивлялся неминуемому падению, у Фандера и правда была шайка найденных отцом людей. И вещи, которые эта шайка делала, не стоят ничего, кроме пары статей в приговоре обвинения. Хардин ищет себе оправдание, но слышит лишь голос здравого смысла. Я сам на это пошел. Я мог уйти вместе с остальными. И остается только смириться с собственной беспомощностью.

Шайке не давали ответственных задач, но Ордену в те времена и делать-то было нечего, кроме как подрывать репутацию Сопротивления и пугать ни в чем не повинный народ. Лишить иных воды, света, тепла, магазинов. Показать, как плохо будет без сильного Ордена, как слабы главы Сопротивления. Прогнать из страны как можно больше иных, доказать, что и без токсина траминерцам есть что предложить своей земле.

Десятки амулетов на шеях, полные карманы взрывчатки и всевозможного оружия, купленных на богатства семей Ордена. Вот и вся сила. Побитые окна, сорванные с петель двери, погромы — в общем, участники Ордена занимались вандализмом.

Невозможно по щелчку пальцев научиться принимать то, что с детства велели ненавидеть. Парадокс в том, что Фандеру теперь стоит ненавидеть и себя тоже. Он иной, такой же, как Пьюран. От этой мысли грудную клетку будто ножом режет, и приходится держаться из последних сил, чтобы не впасть в отчаяние.

Невозможно по щелчку пальцев стать хорошим.

— Эй! — Якоб выходит на балкон и закрывает за собой дверь. — Ты пугаешь ее.

— А она говорит глупости.

— Она тебя не знает.

— Нам это ни к чему. Я все равно останусь расистом и преступником.

— А ты уже… — Якоб замолкает. — Как ты?

— Отлично.

— Не рычи на меня и говори нормально. Если умеешь.

Фандер задумывается и приходит к выводу, что никогда и ни с кем не говорил по душам. Нормально. И в том числе с лучшими друзьями.

Дружить им было положено чуть ли не по статусу. Ровесники, чьи родители — главы Ордена. Одноклассники. Одногруппники. Один яхт-клуб, совместные праздники.

Мать наряжала Фандера в крошечный кремовый смокинг и говорила, что он идет на день рождения друга по имени Якоб. Фандеру было лет пять, и он понятия не имел, кто такой этот Якоб и почему они друзья. И так всю жизнь. Но они ему дороги. Все трое. Он не говорил с ними, но он их всегда слушал.

Фандер знал, что на душе у каждого, а вот они его, похоже, не знали. Почему-то раньше его это не смущало.

Они мне не доверяют, как и весь мир.

— Фан?..

— Что?

— Почему ты не пошел за нами тогда… Три года назад?

— Я вам не верил… — Он говорит почти правду, в которую хочет верить Якоб.

Сам он не знает, так это или нет. Все, что было три года назад, как в тумане, но было ясно, что дьявольски страшно делать выбор

— Это потому, что… ну… Брайт тогда тебя…

Фандер усмехается. Революция началась с того, что Рейв Хейз выпил лекарство и стал слабым, ни на что не годным магом, а Брайт Масон слетела с катушек и напала на толпу истинных. Самую малость возможно, что ее спровоцировали, но так ли это важно? Она была сиреной, представляющей угрозу всем, кто услышит ее песнь, и, выходя против нее один на один, Фандер знал, что проиграет. Возможно, он надеялся, что стоит малышке-сирене увидеть кровь на своих руках, как это приведет ее в чувство? Так, в сущности, и вышло. Или это было простое любопытство. А может, желание умереть героем.

В тот вечер началась революция, и Фандер единственный стоял и смотрел, как его друзья уходят, пока отец с гордостью хлопал его по плечу, хваля за правильный выбор.

— Нет. Брайт Масон тут ни при чем. Она просто иная, которую переклинило, — и она решила всех поубивать. Я на ее месте хотел бы того же, — спокойно отвечает другу Фандер. — Якоб, я не думаю, что мы с тобой сейчас сможем поговорить по душам. Я плохой человек, сделавший плохой выбор. Я хотел власти, — ложь. — Я был тщеславен, — ложь. — Я конченый расист.

— Не говори так…

— Почему?

— Ты хоть иногда бываешь серьезным?

Да.

— Нет.

— Будь по крайней мере вежлив с теми, кто тебе помогает. Лю ни в чем не виновата.

— Круто. — Он улыбается, чувствуя, что это совсем не помогает разрядить обстановку.

— Она хорошая.

— Рад за нее. — Разговор превращается в перепалку. Напряжение растет, Якоб явно все сильнее злится, и Фандеру хочется дать самому себе подзатыльник, но исправить ситуацию не получается.

По какой-то причине найти правильные слова у Фандера никогда не выходило. Пока все делились тем, что на душе, он отшучивался, и это уже вошло в его натуру, стало частью характера. Он никогда не понимал, что сказать, чтобы обстановка вдруг стала благоприятной, собеседник расслабился, а разговор пошел в нужное русло.

— Ведешь себя как подросток!

Фандер молча сжимает балконные перила и кивает.

Так и есть.

— А мы вообще были подростками? — хрипло усмехается Хардин. — Ты вот помнишь себя подростком? Детство я помню… как что-то мерзкое. Отец злой, мать вечно уезжает в свой домик на море и торчит там месяцами. Подростковые годы помню хуже. С тех пор как мы начали принимать токсин, вообще мешанина в голове. И все время одно и то же: «Не веди себя как маленький, ты основа нового общества». У тебя было не так?

Это самое откровенное, что Фандер говорил другу за долгие годы, и ему теперь тошно оттого, что не делал этого раньше. Ему казалось, что притворяться проще, а теперь высказал все, что копилось в душе, как грязь под ковриком, будто стало легче дышать.

— Так, — глухо отвечает Якоб.

— Почему тогда ты остался человеком, а я нет?

— С чего ты взял, что ты не человек?

Фандер пожимает плечами и думает о том, что стал слишком много себя жалеть. Так не пойдет.

— Ненавижу твоего отца, — вдруг выплевывает Якоб. От этих слов у Фандера губы сами собой изгибаются в улыбку, уже не первую за последние десять минут. — И своего тоже. Но твоего больше. И отца Рейва, вот его больше всего ненавижу. Чертовы ублюдки.

Отец Рейва Хейза когда-то заварил эту кашу, отец Фандера стоял от него по правую руку, отец Якоба — по левую.

Хардину хочется рассмеяться, потому что у него были такие же мысли, которые ему некому было высказать. Так приятно их слышать, что в груди потеплело.

— Кто ты? Какая магия? Ты же тоже ненастоящий истинный?

— Мы с Лю много спорили. — Лицо Якоба посветлело. — Или экимец, или пинорец, может, илунженец. Ну, я обладаю какой-то молодой магией, так что я не смогу ею пользоваться. Глаза, как видишь, прежние. — Фандер кивает, у Якоба ярко-зеленые глаза траминерца. — Родители не сказали, кто я. Мы с ними не в ладах, да и я выяснять не хочу.

— Значит, таких проблем, как у Энга, у тебя не было?

— Нет. Почти ни у кого из тех, кого я знаю, ничего такого не было. Айрен Ито, если помнишь такую, стала жуткой медведицей, но это ей точно не навредило. Лис, кажется, испытывал какой-то дискомфорт, но ничего смерт… — Якоб замолкает и опускает взгляд.

— Ты знал, что с ним это происходит? — Фандер пытается не думать и не говорить о брате с другими, но не может.

Мысли про умирающего где-то там Энга медленно сводят с ума.

— Нет. Я уехал, когда все закончилось. К Рейву и Брайт. Они, кстати, спрашивали о тебе.

— Да ладно?

— Ну… не прям о тебе.

— Ясно.

Что ж все так плохо-то?

— Слышал, Лис начал встречаться с Бэли Теран. Помнишь такую?

Фандер давится воздухом и недоверчиво косится на друга.

Бэли — мерзкая капризная особа, которая в последний год существования академии была старостой у третьекурсников. Само «очарование»: вместо зубов клыки с ядом.

— Она изменилась. Доучилась в Аркаиме, стала ярой сторонницей иных, нашла свое место.

— И такое бывает… Рассказываешь мне поучительную историю о том, как перестать быть изгоем? Ну если Теран смогла, то я точно справлюсь, спасибо.

— Нет. Я тебя не учу. Но таких историй много, если хочешь знать.

— Не хочу, спасибо.

— Она когда-то, как и ты, помогла Брайт и Рейву.

— Потому что думала, что они дадут ей лекарство. Каждый ищет выгоду.

— Какая выгода была у тебя?

— Хм… — приготовились ко лжи. — Тщеславие, — ложь, — желание войти в историю, — ложь, — позлить отца, позволив Рейву угнать его катер.

Якоб молчит, не желая слушать эти глупости. Явно ищет новую тему для дружеской беседы.

— Ну а как вы с Нокой? Она хорошая девчонка. — Он косится на Фандера со странным выражением удовлетворения на лице. Явно что-то знает. — Грубоватая, конечно, но те, кого она любит, — счастливые люди.

О да.

— Я знаю, вы с ней не в ладах. — Точно знает. Просто кричит об этом. — Сколько раз ты ее ловил? По-моему, она была твоей любимой жертвой, — продолжает Якоб.

О да-а…

— Но Нока определенно хорошая. Лю ее любит, хоть та и бесится от всех этих нежностей, знаешь? Но она так заботится о твоей матери. И об Энге.

О-о да-а…

Пальцы Фандера сильнее сжимают подоконник.

— Хорошая.

— Я рад, что она едет с тобой. — Ударение на слове «она» заставляет напрячься. — И я рад, что ты на свободе, слышишь? — Якоб сжимает его плечо так крепко, что Фандер не верит, будто его никто не должен вот так по-дружески поддерживать.

— Почему? Блин, почему вы… — и задыхается.

— Эй, хватит. — Дурная привычка Якоба — говорить «эй». Так делают славные парни: начинают разговор с междометий, чтобы привлечь внимание и расположить к себе. — Я знаю, что мы разошлись, но… мы помнили о тебе, Фан. Честно. И все исправимо, если ты захочешь.

Якоб Блауэр — славный парень.

Фандер улыбается, и его улыбка выглядит как снисходительный оскал.

Чертова защитная реакция, всегда одно и то же.

— Если захочу, — кивает он.

— Захочешь, непременно.

Якоб знает что-то, чего не знает Фан, и это раздражает.

— Мы же захотели исправиться.

— Вот именно. Тебе не кажется, что момент упущен? Вам хватило смелости, а мне — нет, чего теперь ворошить прошлое? Все, я уже…

— Тебе тоже хватило смелости, — вдруг перебивает Якоб. — Пойти за своим отцом.

Фандер хмурится и смотрит на Якоба с подозрением.

— Стороны было две. На одной — мы, на другой — он. Мне кажется, в твоей голове все не так просто, как мы думаем.

Что бы ни значили его слова, Фандер им рад. Он благодарно принимает руку друга, а потом тот уходит с балкона. Эким, раскинувшийся под ним, невозможно огромен и завораживающе красив.

А в голове Фандера все не так просто, как кажется.

Фандер Хардин

Черные волосы падают на иссиня-белое лицо. Из уха стекает струйка крови. В предрассветных лучах мелькают, растворяясь в тумане, розовые волосы сирены. Картина страшная.

— ЭНГРАМ!

Кровь стынет в жилах, а крик застрял в горле.

Больше всего на свете Фандер хочет занять место брата. Больше всех на свете он ненавидит иных, которые все испортили. Это из-за них Энграм лежит на земле.

Фандер бежит так быстро, как может, но дорога все удлиняется, неизбежно отдаляя тело брата. Это из-за них. Это все по их вине.

Они стоят по обе стороны от тела. С разными глазами, разными волосами. Смуглые дорнийцы; белые как мел бреваланцы и почти прозрачные экимцы. И по центру, прямо над телом, — чертова розовоглазая сирена.

А у тела брата лежит, согнувшись, скорчившись от рыданий, прекрасная девушка с каштановыми кудрями.

— Нимея…

— Эй, вставай. — Нимея, сложив руки на груди, стоит над лежащим на полу Фандером и тычет его ногой в бок. Он щурится от яркого света, прикрывает лицо руками и кое-как переворачивается на спину.

Якоб ушел еще вечером, потому что на него не хватило места в крошечной квартирке. Лю и Нимея спали на диване, а Фандеру досталось место на пушистом ковре, зато с подушкой и тем самым шерстяным пледом, под которым вечером спала Нимея.

За весь вечер Нока не сказала ему ни слова и при любой возможности старалась держаться подальше. Она весьма любезно побеседовала с Пьюран в те короткие полчаса между вечерним и ночным сном, была улыбчивой и почти очаровательной. Только с Фандером она никогда такой не была, и приходилось следить за ней украдкой из своего угла.

И всякий раз, как взгляд Нимеи цеплялся за Фандера, она морщилась и плотнее сжимала челюсти, словно сдерживалась от крепкого словца. Хардин был явно лишним в доме Пьюран, и все его просто терпели.

Трижды за вечер разговор зашел про Энга. Трижды Нока менялась в лице и превращалась в тающее под солнцем маслице. Трижды сердце Фандера будто прокалывали ножом, да еще проворачивали его в ране, чтоб уж наверняка.

Ну что за восхитительный вечерок.

Фандер снова ушел на балкон и стоял там, занимаясь самовнушением, чтобы не возненавидеть окончательно и себя, и брата.

Она имеет право любить кого захочет. А ты ей вообще не нужен. Возьми себя в руки и выбрось эту дурь из башки.

Что ж, выяснилось, что за три года разлуки болезненная влюбленность только усилилась, превратившись в помешательство. Кожа горела от одного взгляда шоколадных глаз, а от каждого неловкого движения Нимеи у Фандера сковывало мышцы и отливала от головы кровь.

Спасибо, огромное, дорогое сердце, ты очень вовремя решило устроить мне взбучку.

— Ау-у… — напевает Нока. Она в удивительно приятном расположении духа.

— Почему так рано? — стонет на диване Лю.

— Потому что раньше встанешь — больше сделаешь. Подъем, подъем, подъем!

Нимея, очевидно, типичный жаворонок, ни во что не ставящий потребности сов. Она уже собрала вещи, оделась, приняла душ, расчесала волосы и заплела их в две толстые косы. Сделала зарядку, сварила себе крепкий кофе и нашла, чем поживиться в холодильнике Лю. Все это Фандер слышал сквозь сон, потому что Нока шумела безо всякого стеснения. Ему приходилось накрывать голову пледом и утыкаться в подушку. И подглядывать, как она расхаживает в одной футболке и с полотенцем на голове туда-обратно. На всю квартиру пахнет гелем для душа, смешанным с запахом Нимеи.

Фандер очень старается держать себя в руках.

— Тебе нужно срочно купить мясо, твоя пища бесполезна, — бодро заявляет Нока, нависая над сморщившейся Лю.

— Я не ем мясо, Нимея, — устало отвечает Пьюран, которая так же, как и Фандер, спряталась под одеяло с головой.

— А я и говорю — надо начинать. Смотри, какая ты бледненькая.

— Я бледненькая, потому что экимка. Ради сил святых, отвали.

— Вы, экимцы, просто страдаете от недостатка гемоглобина, — ворчит Нимея и меняет жертву, подойдя к Фандеру. — Эй, еще две минуты — и поедешь без завтрака. И не за рулем. Такой размазне водить нельзя. — Он открывает глаза и фокусируется на чем-то, что мелькает прямо перед лицом.

Нока считает очень смешным ткнуть Фандера в плечо большим пальцем правой ноги, балансируя на левой. Он смотрит на ее ногу, чувствуя себя фут-фетишистом, рассматривает аккуратный розовый ноготь и стройную ногу и переворачивается на живот, чтобы снова спрятаться от солнечного света по имени Чертова Нока.

— О боже, простите, ваше высочество траминерская принцесса, что коснулась вас ногой! Как я могла!

— Ты ни за что не сядешь за руль, — холодно отрезает Фандер из-под одеяла. А ногами можешь меня трогать сколько угодно, черт бы тебя побрал.

— Тогда поторопись. — Она так широко улыбается, что лицо становится неузнаваемым, слишком радостным и приветливым для Ноки.

Фандер, окутанный ее запахом, исходящим от пледа и подушки, с головы до ног, больше ничего не говорит. Просто хмурится и старается не дышать.

Нимея это замечает.

— Что такое? — Нока наклоняется так, что ее волосы касаются пола. Стягивает с Фандера одеяло. — Ты как будто кучу гнили учуял.

— Всего лишь мокрую псину, — улыбается он самой милой из своих улыбок.

Нимея медленно переводит взгляд на свои мокрые волосы, щурится, приоткрыв рот, касается кончиком языка верхней губы ближе к уголку.

Фандер хочет отвернуться, искренне мечтает, но не может.

— Ты точно живым до Имбарга не доедешь, я, блин, клянусь своим песьим хвостом.

Она распрямляется и, широко шагая от бедра, удаляется на кухню.

— Лю, я свистну у тебя термос, этой принцессе нужен кофе в дорогу. Да и мне не помешает.

— Ага…

— И бутерброды соберу.

— Ага…

— С травой, блин. Ради сил святых, Лю, ты травоядная.

— Ага…

Хардин и Нока выходят из небоскреба спустя четверть часа. Фандер падает за руль, то и дело потирая лицо руками.

— Выглядишь как мертвец, — говорит Нимея.

— Еще только половина шестого, конечно, я выгляжу как мертвец…

— Не преувеличивай. — Она достает карту и, кусая ноготь, начинает изучать.

— У нас точно не будет проблем на границе?

— У нас не будет, у тебя — возможно.

— А документы? Ты говорила, сделаешь…

— Я все решу, — бормочет она, не глядя на Фандера.

— Может, расскажешь как? — Он закипает, а Нока только усмехается в ответ.

— Так, едем во-от сюда, это соседний район. Хотя, знаешь что, двигай задницу, я сама за руль.

— Эй…

— Ну, не начинай, принцесса. Выедем за город — пересядешь, а пока дай мне, я лучше знаю Эким.

Фандер хочет спать явно сильнее, чем торчать за рулем, поэтому выходит из машины и садится уже на переднее пассажирское сиденье, пока Нимея перелезает на место водителя.

— Ты вообще умеешь водить?

Нока не отвечает, а только закатывает глаза — у нее на все одна реакция — и давит на газ, уверенно выезжая с парковки.

Заснуть Фандеру не удалось, поэтому он смотрит на улицы города, так непохожие на Траминер, и чувствует себя неуютно. Ему, безусловно, нравятся эти виды, но все кажется ненастоящим. Не могут существовать стеклянные дома, разодетые в красивую одежду люди и отполированные машины. Можно встретить такое на красивых картинах или написать про это книгу, но уж точно не увидеть в реальной жизни. И Фандер не верит своим глазам. Но не может оторваться.

Невозможно привыкнуть к такому за сутки. Обступающие Фандера высотки давят, хочется прижать их к земле, чтобы лучше видеть горизонт. Дорога упирается в другую, перекресток за перекрестком. Они все будто навалились на него своей высотой и масштабностью, а он кажется себе слишком незначительным и слабым. Даже в тюремной камере, оставшись с собой один на один без сил и возможности выбора, он был значимым. А здесь Фандер не более чем муравей, которого не разглядит житель верхнего этажа стеклянного небоскреба.

— Лю вернулась сюда… И нашла работу? — тихо спрашивает Фандер. Нимея жмет плечами, прежде чем ответить.

— Не-а, она тут учится и подрабатывает на клубничной ферме. После революции академию прикрыли, и мы все остались недоучками. Девочки поступили в вузы Аркаима, Экима или Дорна. А я как-то… нет.

Она говорит почти нормально, будто забыла, с кем рядом сидит.

— Почему?

— Не знаю. Не хочется. По горло нахлебалась учебы, спасибо. Как тебе Лю? Из-за тебя ее родители лишились дома и работы, — широко улыбается Нока, пока Фандер сжимает челюсти до скрипа.

— Милая. Кажется, у нее все хорошо, — смело отвечает он.

— Тебе вообще стыдно за все… это?

Опасный, опасный вопрос.

У Фандера руки покрываются мурашками, а Нимея смотрит только на дорогу, будто его вовсе нет в машине.

— Нет, разумеется. Меня же никто не заставлял, — отвечает Хардин и надеется, что, если уколоть побольнее, больше Нока с ним не заговорит.

— Приехали. Жди здесь, никуда не выходи.

Она выскакивает из машины и, озираясь по сторонам, идет в сторону маленького магазинчика без вывески. У Фандера есть пара минут, чтобы перестать злиться.

Он и не рассчитывал, что она к нему будет добра, отнесется с пониманием или скажет, что он не делал ничего плохого. Он делал. И Нимея точно не та, кто проявит милосердие, да Фандер его и не хочет. Как раз напротив. Но именно ее презрение причиняет такую боль, что хочется стать хорошим.

Ноки долго нет, и спустя минут десять Фандер начинает засыпать, голова клонится вниз, он вздрагивает и поднимает ее, а потом все по кругу. Раз… два… три.

Раз… два… три..

Сирена с розовыми глазами и розовыми волосами стучит в окно машины. Широко улыбается, заставляет поднять голову и посмотреть на нее.

Фандер отшатывается, вжимаясь в сиденье. Это сон. Как обычно. Сейчас появится мертвый Энг, а сирена уйдет.

— Эй, не поможешь? — Она обольстительно улыбается, крутится на месте, шифоновая юбка ее легкого платья мечется из стороны в сторону.

Какого черта ей надо? Фандер ловит паническую атаку и начинает задыхаться. Он не боится сирен, он не боится Брайт Масон, но как же его заколебал за два года этот проклятый сон, это тупое преследование.

— Уходи, уходи, уходи…

— Что? — Она улыбается все шире, посмеивается.

— Уходи, уходи, пошла вон!

Сирена уходит. Ее плечи вздрагивают. Она перепугана. Какого хрена?

Только сейчас Фандер понял, что это не сон, а девушка, покрасившая волосы в розовый. И только. Или сон? Фандер снова чувствует, как его тело цепенеет и закрываются глаза. Из-за духоты он все чаще зевает, и снова прекрасная темнота.

Сирена стоит на крыльце академии, а Фандер смотрит на нее снизу вверх. Он снова студент-выпускник, вокруг него друзья в форме академии, они испуганы, но в то же время лица их озлоблены. И Фандеру тоже до тошноты страшно, он чувствует злобу и ненависть. Ему так же противна эта девица. Он искренне не понимает, за что ее так любит Энграм, за что ее так любит его лучший друг. А Рейв Хейз определенно влюблен, это не просто прихоть.

— Алле-алле-алле-у… — Сирена напевает какую-то волшебную песенку, и Фандер входит в транс вместе с остальными.

Толпа слушает сирену, раскрыв рты. Те, кто собирался на нее напасть, теперь влюблены и повержены. Это так сладко — оказаться подчиненным ее воле. Фандер с радостью и дальше слушал бы эту песню, ни о чем не думая.

— Я тебя, моряк, найду…

В голове туман. Фандер больше не испытывает ненависти к иным. Теперь он понимает своего друга, который так сильно влюблен в эту сирену, стоящую на возвышении, будто статуя на пьедестале. Он даже понимает Энграма, который дарил весь год этой сирене цветы и шутил о своей огромной любви к ней. Сейчас Энг стоит на крыльце рядом с розововолосой, но выглядит напуганным и растерянным.

Девчонка поет, преображаясь на глазах: из волнистых волос выглядывают черные перья.

— Будешь ты отныне мой…

Фандер старается не моргать, чтобы ничего не пропустить.

— Олле-олле-олле-ой…

— Стой! Если ты это сделаешь… — восклицает Фандер.

Однокурсница Фандера делает шаг вперед и пытается остановить сирену.

— Поздно, — выдыхает сирена.

Магия розововолосой исчезает, и разум очищается. Фандер никогда не думал, что сирены настолько опасны. Прямо сейчас она щелчком пальца может уничтожить всех вокруг. Ей стоит только попросить, и все студенты академии радостно пойдут к обрыву, чтобы закончить свои дни в Таннатском океане.

— Ну что, проверим, кто сильнее? — спрашивает сирена. Она зла, разъярена и опьянена своей силой.

Фандер чувствует, как в нем проклевывается уважение. Невозможно не признать силу, особенно такую смертоносную. Только вот невменяемый взгляд сирены и то, как озлобленно шипит толпа истинных, ему совсем не нравится. Они бросятся на нее, и она всех погубит. Ей нужно срочно протрезветь, пока она не стерла с лица земли всех детей Траминера.

Фандер долго не думает. Расчет до смешного прост: чертова сирена Брайт Масон придет в себя, если она навредит тому, кто дорог. Руку на своих она не поднимет, но она, как и все на этой планете, любит Энграма Хардина. А Энграм любит, как и всех на этой планете, своего брата.

Фандер делает шаг вперед. И ему становится очень-очень больно.

— Эй! — Его пихают чьи-то теплые руки. — Ау, принцесса!

— М-м?

— Давай, глазки открывай. Поехали!

— М-м…

— Ой, как знаешь, хочешь — спи, мне же лучше.

Фандер никак не может открыть глаза, потому что сон начинается снова, по кругу.

Раз… два… три…

Теперь сирена с розовыми волосами сидит на соседнем сиденье машины, за рулем. На заднем лежит бледное тело Энграма.

— Алле-алле-алле-у… — Сирена напевает какую-то волшебную песенку, и Фандер входит в транс.

Да сколько можно, мать вашу.

В прошлом Фандер не раз попадал в переделки, но он еще никогда не испытывал того, что испытал в день, когда узнал, кто такие сирены. В общем-то, шансов встретить сирену хоть раз в своей жизни ничтожно мало, а уж вступить в схватку и выжить — еще меньше, но Фандер мог этим похвастаться, правда, не знал кому.

Про сирен он знал из легенд. Он помнил сказку из детской книжки, ее тайком читала няня, потому что это была довольно мрачная история для ребенка, по мнению его родителей. Там было что-то про девушку, которой на свадьбу вместо жениха принесли его вырезанное сердце. От горя она сиганула со скалы и разбилась, потом превратилась в сирену и убивала моряков.

В реальной жизни сирены давно никого не убивали — по крайней мере, Фандер на это надеялся. Они могут обращаться в странных существ, похожих на птиц, и плавать без воздуха под водой часами, а их пение гипнотизирует. Никто, разумеется, не встречался с ними вживую, чтобы толком описать, разве что друг Фандера — Рейв, влюбившийся в одну такую. Но он никогда не делился подробностями. В воображении Фандера у сирен отрастает под водой рыбий хвост и тело покрывается чешуей. Вдобавок глаза с розовой радужкой и неадекватное поведение.

На собственной шкуре Фандер узнал, что сирены могут с легкостью расправиться с соперником, просто хорошенько разозлившись. Брайт Масон подкинула Фандера футов на десять в воздух, все его тело пронзило нечеловеческой болью, а потом он рухнул на землю и дальше ничего не помнил.

Энграм вопил что-то вроде: «Это же мой брат!», были и другие голоса, но никто не смог переубедить сирену. Брайт Масон сделала, что хотела, увидела жертву у своих ног, испугалась и ушла.

В тот день Фандер понял несколько вещей. Во-первых, иные и правда зачастую сильнее истинных, и можно сколько угодно кричать о своей священной крови, на том свете это не поможет. Во-вторых, иные тоже хотят жить, как и все в этом мире. В-третьих, иные ненавидят истинных ничуть не меньше, чем истинные ненавидят иных. И в-четвертых, методы иных такие же грязные, как и методы истинных. Тогда не все ли равно, на чьей стороне быть?

И чем больше он думал о том, что нет правильного выбора, тем больше сомневался в этом. А вдруг правильная сторона есть, вдруг Фандер чего-то не знает, вдруг он все-таки ошибся? И возникала ненависть к себе, скребла душу когтистой лапой и шептала: «Ты все испортил, живи теперь с этим!»

Тогда Фандер лежал на земле, пока вокруг бегали люди, и думал о том, как страшно жить в мире, где ты тупой слепой котенок. Все его поступки в будущем стали следствием той сцены. Брайт Масон поставила на место Фандера Хардина, и он наконец-то протрезвел. Этот эпизод его жизни прокручивался в голове снова, и снова, и снова, и снова.

Отец счел Фандера слабаком. Он был уверен, что сила иных — это миф и что благородства и аристократичности вполне должно хватить для победы над ними. Его представления оказались настолько смешными, что Фандеру стало попросту жаль отца.

Просто. Тупой. Слепой. Котенок. Такой же, как я и все остальные…

Соблазн перейти в Сопротивление был велик. Только дурак не видел, что они побеждают. Соблазн все бросить и уехать был огромен, но никто не знал, что станет со сторонниками Ордена. А было бы так просто: бросить отца и мать в Бовале и вернуться туда через пару лет, чтобы со скорбью на лице попинать дымящиеся обломки разрушенной страны.

Увы, не получилось.

— Где ты была? — Он трет лицо и глаза, чтобы прогнать сонливость.

— Документы. — Нока швыряет ему на колени папку, и та чуть было не падает под ноги. Нимея резко выворачивает руль: — Придурок! Куда вылез?! — вопит она в приоткрытое окно на какого-то лихого гонщика, уже ставшего точкой на горизонте. У нее сомнительный стиль вождения: что-то среднее между отчаянным лихачеством и навыками настоящего профи.

Нока, не тормозя и придерживая руль коленом, открывает бутылку воды и отпивает из нее. Фандеру становится не по себе.

— Это твои поддельные документы на случай чего. Мы приближаемся к экимской границе, там их покажем. Поздравляю, ты теперь Хандер Фардин.

— Как… непримечательно. Совсем не подозрительно. Мои поздравления, — бормочет новоиспеченный мистер Фардин, разглядывая чистенькие документы.

Нока бормочет себе что-то под нос и не удостаивает Фандера взглядом.

— Так, еще в одно место.

— Расскажешь?

— Много чести.

Она какое-то время молчит, поглядывая на знаки и ворча ругательства вслед водителям, оставшимся безучастными к ее возмущениям, а потом отвечает:

— Артефакты. У нас толком ничего нет, а мы оба не способны к бытовой магии, верно? Я пыталась в Траминере что-нибудь достать, но большинство лавок закрыто, людям теперь такое не по карману.

— Советую тогда собрать еще и аптечку.

— Ой, брось, это еще зачем?

— Ну лечиться мы тоже не сможем.

— Значит, не будем болеть. Что вообще может случиться? — Она притормаживает и паркуется возле богатой лавки с зеркальными витринами.

— Могу я пойти с тобой, надзиратель Нока?

Нимея молчит, постукивает себя по бедру и придумывает причину отказать, но замечает любопытство Фандера: детский, искренний восторг перед чем-то новым. Его не скроешь, хоть Фандер и притворяется, что просто разыгрывает сценку.

— Ладно, но не позорь меня снобизмом и тупыми вопросами.

Приходит очередь Хардина закатывать глаза, а через минуту он уже восхищенно присвистывает над стендом с бытовыми амулетами, чем ужасно льстит продавцу.

— Это нам не нужно, — ворчит Нока.

— Ты посмотри, тут есть охлаждающие чары! И согревающие. Помяни мое слово…

— В жизни не стану поминать никакое твое слово. Здравствуйте. — Она оборачивается к продавцу и быстро тычет в каталог, даже не глядя на выставленные в витрине образцы. — Нам пару фонариков с запасными батареями.

— Заряжать сами не сможете?

— Нет, мы… не бытовые маги.

— Угу. — Продавец шарит на стеллажах и бросает на прилавок два металлических фонарика.

— Пару щитов, вот тут написано, что радиус пятьсот дюймов…

— В идеальных условиях. Без ветра. При атмосферном давлении до восьмисот. В дождь не сработает. Двоих не защитит.

— А почему тогда так дорого? — Нимея нависает над стойкой, она явно готова торговаться.

— Цена окончательная и не обсуждается. Не надо — не берите. Налог не включен. Надо?

— Не надо, — улыбается Нимея так, что становится не по себе.

Она листает каталог в поисках чего-то стоящего и небольшого, пока Фандер рассматривает витрины.

— Блокираторы? — Она кивает на пару серебряных пулек, которые должны лишить противника сил на пару часов.

— Только с близкого расстояния, два часа для слабых рас.

— Но тут…

— Глаза разуйте, написано же: до двух часов! Два часа, чтобы нейтрализовать паршивого траминерца.

— По-моему, в Экиме запрещено выражаться против любых рас, — холодно обрывает Нимея, не глядя на Фандера.

Она роется в каталоге еще какое-то время, а потом со вздохом закрывает его.

— Только это? — Продавец кивает на слабенькие щиты, фонарики и пару боевых шаров, а Нимея с кислым видом достает деньги.

Она выходит из лавки злая, а Фандер усмехается:

— Ты меня защитила или мне показалось?

— Никто не имеет права оскорблять человека за его расу. Кроме меня, если это касается тебя. — Она тычет пальцем сначала в свою грудь, потом в его.

Фандер пристально смотрит на свою грудь, а Нимея самодовольно усмехается, уверенная, что доставляет ему дискомфорт.

— То есть никто не имеет права оскорблять меня, кроме тебя? — Он сужает список, и это уже звучит совершенно иначе.

— Да. Никто не смеет оскорблять тебя, кроме меня. Садись на пассажирское и молчи следующие полчаса. Я в бешенстве.

Но он готов поклясться, что Нимея хочет рассмеяться. И что ей доставляет удовольствие думать, будто она главная.

Они медленно пересекают город, проезжая сквозь все пробки, и Фандер начинает клевать носом. В голове крутятся знакомые образы подступающих снов. Он настолько привык к своему проклятью по имени Брайт Масон, что даже не сомневается, какие именно сны увидит.

Минуты превращаются в часы, безделье — в вязкую трясину. Спустя сотню миль по трассе пейзаж становится совсем уж скучным, потому что пропадают даже единичные строения.

— Место за рулем не уступишь? — наконец сдается Фандер.

— Не мечтай. — Нимея раздражена и напряжена. — Я выспалась, а ты нет. Меня не было всего пару минут, когда я ходила за документами, а ты отключился. И сейчас засыпаешь.

— Это от безделья. Дорога очень скучная, у Экима такой однообразный ландшафт. — Он даже набирает воздух в легкие, но ловит предупреждающий взгляд Нимеи. Нет, болтать они не будут.

— Я не доверяю сонным принцессам. — Она говорит таким непрошибаемо ледяным тоном, что хочется схватить ее за плечи и хорошенько потрясти — вдруг посыпется иней и она начнет оттаивать.

Фандер понимает, что между ними пропасть. Он сам ее увеличивал с каждым годом, но теперь это становится болезненно ощутимо и кажется большой ошибкой, которую невозможно исправить.

Очевидно, что она воротит нос и терпит. Терпит его. Старается отвернуться при первой возможности. Отстраниться — чем дальше, тем лучше. Открывает окно в машине, хоть в ней вовсе не жарко, лишь бы не вдыхать его запах, не дышать одним с ним воздухом.

— Ты знаешь, что болтаешь во сне? — сообщает Нимея.

Видимо, монотонность дороги вгоняет в тоску и скуку даже молчаливую Ноку, раз она решает обсудить с Фандером его сны. Выражение ее лица становится еще более холодным, будто это не просто разговор, а попытка вскрыть старую рану и поковыряться в ней палкой.

— Да, считай, что это посттравматический синдром, — ворчит он, отвернувшись.

Фандер уж точно не намерен обсуждать с Нокой ее долбанутую подружку-сирену.

— Кхм… Это какие такие травмы ты получил, зай? — скалится она. На губах расцветает наигранно милая, мстительная улыбка.

— По-твоему, в войне пострадали только иные, которых теперь весь мир жалеет? — Фандер улыбается так же «мило» и тут же выставляет вперед руки, чтобы не улететь в лобовое, потому что машина тормозит, ее закручивает и разворачивает на сто восемьдесят градусов.

Кажется, только что все было хорошо — и вдруг стало критически плохо. Нока тяжело дышит сквозь приоткрытые губы, нервно сглатывает. Ее ногти царапают оплетку руля.

— Ты что… сейчас сравнил… свою боль… с моей?

Нимея медленно поворачивает голову, и Фандер впервые видит в ее взгляде абсолютную, каленую, как железо, чистую ненависть. До него мигом доходит, что до этого момента она держала себя в руках лучше, чем он думал.

О, она очень старалась.

— А что, — осторожно произносит Фандер с полуулыбкой отчаянного самоубийцы. — Боль разных людей вообще можно сравнить?

Он намеренно подписывает себе приговор, потому что заслужил, и ему до дрожи нравится результат.

— Помнишь, как Брайт Масон швырнула тебя о землю? — почти спокойно произносит Нока. — Со всей силы приложила.

Улыбка Фандера становится нарочито понимающей, он хорошо помнит этот «прекрасный» день.

— Я больше всего на свете жалею, что ты тогда не сдох, Фандер Хардин. — Ее голос звенит, как всегда, выделяется злая «р-р». — Ты же тогда в первый и последний раз был при смерти, да? Ну если не считать того, как мы закопали тебя в землю. Какого черта ты улыбаешься?

— Хочешь, заплачу? — Он откидывается на подголовник и говорит с Нимеей так проникновенно, будто предлагает услугу, как старый добрый друг.

Ее зрачки сужаются, с лица сходит краска, и на бледной коже ярче выделяются брови, глаза и губы. Фандеру кажется, что даже ее волосы возмущенно вздыбились, но их удерживают косы. Нока определенно готова убивать.

— Ну, давай, расскажи мне о своей боли, Хардин! Давай поговорим! — рычит она и упирается в его колени, подтягивается, нависая сверху, так что их носы соприкасаются.

Он пропустил момент, когда Нока отстегнула ремень безопасности. Ее ногти заостряются и впиваются в его бедра, прорвав грубую ткань штанов. В местах царапин выступает кровь, и это весьма неприятно, но, так и быть, терпимо.

— Что такое? Расскажи, как ты страдал! Поделись, может, кошмары пройдут! — Она шепчет это горячо, словно любовнику, но глаза полны неприязни. — Что скажешь? Что страдал в тюрьме? А может, когда шлялся со своей шайкой по Бовале? О-о-о, наверное, когда прогонял нас из своих домов? — Ее голос надрывается, словно она сейчас расплачется.

Улыбка Фандера, приклеенная к губам, становится все шире и шире.

— Слишком много вопросов, Нока. Может, начнем сразу с претензий? Зачем тебе мои оправдания? Расскажи, кого ты потеряла? По моей вине, я прав? Я сделал тебе больно? Выговорись уже.

Его бровь ползет вверх, в глазах появляется необъяснимый тревожный призрак, отчего Нока вдруг взвизгивает и распахивает дверь машины, чтобы сбежать.

Через пару секунд она исчезает из виду, уже обратившись волчицей, а Фандер спокойно перепарковывает машину на обочину и ждет.

Она вернется. Они слишком близки с Энграмом, чтобы Нока ушла надолго. Просто, должно быть, она испугалась, что прикончит его, если останется.

С этой мыслью он утыкается лбом в руль и перебирает в памяти все разрушенные им дома.

Нимея Нока

Я его ненавижу. Ненавижу. Какое громкое идиотское слово. Фу. Я терпеть его не могу. Терпеть не могу.

Нимея тормозит лапами, раскидав вокруг землю, выдыхает и смотрит по сторонам. Ей определенно нравится Эким. Приятно бежать по чистому полю. Земля мягкая, как вата, никаких веток, камней, не нужно огибать деревья, и хвост не цепляется за колючие кусты. В Траминере было не так просто найти место для пробежек, хотя ничто не сравнится с берегом океана. И соленым воздухом. И вересковой пустошью за домиком бабушки в Лавалле.

Нет, все-таки Нимея любит Траминер извращенной, мазохистской любовью, и, будь он другим, она бы осталась в тех краях. Эким же хорош только простором, здесь здорово пробежаться по полю, особенно после пары дней без физических нагрузок. Но силы не бесконечны, и приходится перевести дух. Нимея глубоко, шумно дышит, легкие раскрываются снова и снова, подобно крыльям, становятся шире, заполняя грудную клетку.

Она хочет уйти, продолжить путь одна. Сесть на чертов лайнер, который домчит до Дорна за считаные часы, потом спокойно добраться до Имбарга. И никаких обходных разбитых дорог и крошечных бандитских городков. Но увы.

Нельзя забывать, что Фандер ей нужен.

Он мне нужен. Нужен, и его придется терпеть.

Наглый испорченный преступник, которому место там, где он и был. А она ведь так хорошо держалась все это время, кроме пары пожеланий смерти даже не выходила из себя. Все насмарку.

Нимея падает на бок и тяжело дышит. Вообще-то она не настолько много пробежала, чтобы так устать, но после вспышки гнева тело удивительным образом опустело и сил совсем не осталось. Чувство освобождения, приятное до покалывания в подушечках лап. Шкуру треплет ветер, почти невесомый, он усиливает странное ощущение, будто злость и тяжесть прошедших лет выходят из тела через поры.

Она так долго лежит, что уже готова остаться прямо тут навсегда. Вырыть себе логово и не высовывать нос. Ей так хочется причинить Хардину боль и доказать, что он не смеет сравнивать их, но разум нашептывает, что он прав.

Никто не должен соревноваться, кому больнее. Боль у всех своя.

Но все-таки гложет чувство несправедливости! Пусть у каждого боль своя, но у Фандера Хардина ее вовсе быть не должно.

— Эй!

Он стоит позади, нужно только голову повернуть. В груди тут же рождается недовольный рык, но Хардин выставляет перед собой руки, будто хочет доказать, что не опасен.

Так ведут себя с животными. Ну конечно. И с психами. Само собой.

— Эй, давай просто… поговорим, хорошо? Можно? Нам еще много миль нужно провести в одной машине, и я думаю, что пора…

Нимея не борется с собой и разрешения у разума не спрашивает. Это происходит на последнем запасе адреналина — одна миллисекунда, и мир, покачнувшись, приходит в движение. Она разбегается и ждет, когда в глазах Хардина появится ужас, но вместо этого его лоб разглаживается, а руки опускаются ровно в тот момент, когда ее лапы бьют его по плечам и валят на землю. Он глухо стонет от удара, шипит, матерится, но ничего не предпринимает. Хотя что он может? Он всего лишь маг земли и несостоявшийся маг времени. А она — взрослый сильный волк, состоящий из мускул и злобы.

— Эй… — Снова это «эй», будь оно неладно.

Хардину совсем не подходит «эй», оно как будто из лексикона совсем других парней. Таких, как Блауэр или Энграм.

Энграм. Она смотрит в глаза Фандера, ее сердце смягчается. Невозможно в одном не видеть другого.

Пока мы тут устраиваем разборки, он там один. У нас просто нет на это времени.

— Ты же все равно меня не убьешь. — Фандер снова улыбается и, будто не чувствуя на себе веса волчьей туши, расслабляется. Даже закидывает руки за голову.

Нимея рычит — ничего. Ноль реакции. Хардин пользуется своим правом на жизнь в полной мере и готов даже дергать ее за усы. Это так бесит, что невозможно прекратить рычать, зубы оголены, а ноздри раздуваются.

— Ну давай, успокаивайся. — Его тон примирительный, как будто он имеет дело с раззадорившейся собачкой, которой нужно сказать «фу». — Хочешь, за ушком почешу?

Рык становится громче и четче, он вибрирует и отдается в груди Хардина. Нимея это точно знает, потому что так крепко к нему прижата, что слышит его учащенное сердцебиение. Она может рассмотреть каждую деталь на его лице, каждую пору и морщинку. Видит, как на закинутой за голову руке встают дыбом волоски, и так надеется, что его физиологическая реакция обусловлена страхом, но страха Фандера не чувствует. Лишь его отчаянную веселость.

Хардин даже не бледнеет, хотя его кожа, должно быть, не способна стать еще светлее — он и без того похож на мертвеца.

— Давай, скажи все, что думаешь, а? Стань человеком и расскажи, как ты меня ненавидишь. Или… погоди. — Он тянет руку к ее уху, и зубы Нимеи клацают в миллиметрах от его пальцев. — Может, ты меня боишься? Ну, конечно, ты же сейчас большой и страшный волк, а так — просто девчонка! Ну, давай, не бойся…

— Я ни черта тебя не боюсь! — вопит Нимея-человек, группируется за одну секунду, в пару четких приемов прижимает руки Фандера к земле над его головой и нависает сверху. Ее колени упираются в землю по обе стороны от безвольного тела Фандера, который и не думает бороться; его это не интересует, скорее забавляет.

Она все так же чувствует его сердцебиение, но теперь еще и тепло его тела. Ее температура тела в обличье волка была выше температуры тела человека, но сейчас ей холодно, а от тела Фандера исходит жар, его тепло обжигает там, где она соприкасается с его кожей.

— У-у-у-у, — тянет он. — Боюсь-боюсь!

Его дыхание касается ее лица, Нимея хмурится и уже хочет поскорее все прекратить.

— Заткнись, заткнись, заткнись! И прекрати, черт возьми, улыбаться! — Ей с каждым словом становится легче, это даже пугает. Покалывание теперь в подушечке каждого пальца, в висках, в корнях волос. — Я пыталась, черт, я, блин, пыталась! Я хотела быть… вежливой! Я хотела!

Она кричит это ему прямо в лицо, а Хардин уже просто хохочет.

— Хватит! Прекрати ржать! Прекрати!

Нимея задыхается, он своим смехом выбил из нее дурь, и вот она уже не терпеливый солдат, а девчонка, давшая волю эмоциям.

— Я так тебя ненавижу… — шепчет она совсем без сил. Руки подводят, и единственной опорой вдруг оказываются ладони Фандера, которые ловят ее поникшие плечи и удерживают, не давая упасть всем телом ему на грудь.

Он весь напрягается, но Нимее плевать, что ему может быть неприятна ее близость. Пусть дотерпит до ближайшего мотеля, чтобы отмыться, если уж на то пошло.

— Я не могу… смотреть на тебя, — выдавливает она.

Их лбы почти соприкасаются, и Фандер хмурит брови.

— Силы святые, ты же вечно с этой своей улыбочкой. Да ты вообще ни о чем не жалеешь! Ты, блин… — Нока глотает воздух и замолкает на пару секунд, потому что слишком явно чувствует запах Хардина, и тут же появляется желание смыть его с себя.

Ей кажется, он затаил дыхание и следит за каждым ее движением.

Правильно, будь настороже и не дыши, не порти свои чистые легкие моим грязным запахом.

Их носы почти соприкасаются. Так близко, что вторжение в личное пространство ощущается острее.

— Ты даже ногтя своего брата не стоишь!

Мир переворачивается — Нимея оказывается спиной на траве.

Больше никакого смеха, напряжение в теле Хардина чувствуется очень явно, как и всегда при упоминании Энграма. Насколько же этот подлец ненавидит родного брата, если всякий раз устраивает из-за него истерику?

— Продолжай, — хрипит Хардин.

Теперь они лежат рядом на земле, тяжело дыша. Грудные клетки обоих вздымаются.

— Вечно смеешься, язвишь, жалуешься. Открываешь свой рот!

— Ага.

— Ты не заслужил свободы! Ни черта ты ее не заслужил! Три года назад ты гонял меня по Бовале, как крысу, ты уничтожил дело семьи Лю, мои родители… Ты…

— Продолжай, — опять торопит Фандер.

Кончики их пальцев могли бы соприкасаться, но, увы, не в этот раз и не в этой истории.

— Ты разрушил мой дом… — Она шепчет совсем по-девчачьи, с придыханием.

Хардин поворачивает голову, будто хочет проверить, Нимея ли рядом, а она поворачивает свою, потому что не понимает, зачем он пялится.

— Да, разрушил, — кивает он.

— Я ненавижу тебя.

— Я знаю.

— И ты это заслужил.

— Я знаю.

— Мы никогда друг друга не поймем.

— Никогда.

— Но нам нужно ехать ради Энга.

— Да.

— И я не смогу терпеть всегда. Не смогу стараться все время.

Он кивает.

— Я буду кричать и рычать, и тебе придется смириться.

Кивает снова. Его руки дергаются к Нимее, но она с таким ужасом смотрит на них, что Хардин больше не шевелится.

— Что бы ты ни собирался сейчас делать, держи лапы при себе.

Он напрягается.

— Убьешь меня, и черта с два найдешь Имбарг.

Она видит облегчение на лице Хардина и опять не понимает природу его действий.

— Если тебе плевать на Энга, то о себе подумай. Там тебе, по крайней мере, скажут, как жить. Не то чтобы мне была дорога твоя шкура, но псих с магией времени, разгуливающий по миру, — это не то, что нам всем нужно.

— Ты злая. — Фандер улыбается, и в этот момент он настолько похож на Энграма, что у Нимеи в груди теплеет. Впервые за последние два дня.

— А когда просила, чтобы я «открыл глазки», казалась доброй, — ласково продолжает он, пока из груди Нимеи вырывается мученический стон.

Она не может его терпеть.

Не могу, не могу, не могу.

— Я притворялась. Убирайся, я полежу еще две минуты — и поедем.

Он кивает, встает и уходит, а Нимея скулит, лежа в траве, даже не обратившись волчицей.

Мир Нимее снова кажется не таким уж и серым. Вспышка гнева, выплеск энергии и отсутствие оправданий Фандера удивительным образом успокаивают, начинает казаться, что все не так уж и плохо. В первую очередь ей стало ясно, что она не сумасшедшая. Если бы Хардин начал говорить разумные вещи, она бы даже подумала, что вспылила на пустом месте.

Нимея поглядывает на него в недоумении и пытается понять, что творится в его голове. Похоже, она никогда его не знала. Воспоминаний из детства становится катастрофически недостаточно, чтобы понять, что он за человек, хотя раньше хватало с лихвой и все вроде как стояло на своих местах.

— Эй!

Фандер сидит на пассажирском и гипнотизирует взглядом пару сорванных колосьев пшеницы вот уже почти полчаса. Его не интересует пейзаж за окном или Нимея. Это, конечно, к лучшему, но попытка оживить пшеницу просто бредовая. Он явно пытается применить магию времени, но у него ничего не выходит.

— Что? — Он не выдерживает на третьей четверти часа.

— Это тупо. Ты не сможешь ничего сделать. Это так не работает.

— С чего бы? Ты же ничего не знаешь про магию времени!

— Я знаю достаточно.

— Сказала та, кто всякий раз, что ее ни спросишь, утверждает, будто не знает. — Он кривится, и яд в его голосе как нельзя лучше напоминает прежнюю жизнь.

Вот Фандер — высокомерный и самоуверенный. Он все время ворчит, фыркает, пыхтит и корчит что-то из себя. Отпускает колкости на тему дружбы Нимеи и Энграма, злится, насмехается, дергает за косичку. Зализывает назад волосы, носит черную безликую одежду и в попытке ничем не выделяться ужас как выделяется. Навечно окаменевшая тень в окне второго этажа, наблюдающая за тем, как иная девчонка играет в его дворе.

Нимея помнит, как первый раз с ним заговорила. Ей было лет пятнадцать или шестнадцать, и они с Энграмом устроили ритуальное сожжение книги Фиама — настоящего священного писания для истинных траминерцев. Энга поймала за ухо старуха Мейв, а Нимея уносила ноги, и в одном из темных коридоров особняка она со всего маху налетела на Фандера Хардина, которого прежде видела только издалека.

Ему было уже девятнадцать или даже больше. Очень взрослый и очень таинственный. Он посмотрел на нее сверху вниз оценивающе и так внимательно, будто искал, за что зацепиться, а Нимея мечтала провалиться сквозь землю, потому что на самом деле он казался ей слишком взрослым, другого сорта и класса. Стокнулись не просто истинный с иной, не просто богач с нищенкой. Столкнулись два мира. Фандер был из тех, кто правит этим миром, а она из бесцветных и ничего для того самого мира не значащих. Тут же захотелось стать еще хуже, чтобы ссадин на коленках было еще больше, а волосы торчали еще сильнее.

Тогда Хардин взял ее за плечи, подвинул в сторону и пошел дальше.

— Не сдашь меня? — Она не смогла промолчать, но Хардин даже не дрогнул и не обернулся.

Ей, собственно, было все равно, но почему-то стало интересно, что он ответит.

— Кто-то что-то сказал? Нет… показалось.

Хардин повел себя так, будто ее вообще не существует, и Нимея почувствовала себя ничтожной. Он ушел, а ее поймали и притащили к родителям. Она улыбается своим мыслям. Хардин задумывается на пару секунд, выронив колос.

— Ты странно на меня реагируешь, — вздыхает Нимея, но ответ ей не особо важен, так что почти сразу продолжает: — И я уверена, что у тебя вот так ничего не получится.

— Ты определенно стала милее после того, как выпустила пар. Может, нам стоит регулярно устраивать спарринги?

— Этот бессмысленный диалог уже затянулся, может, не стоит его продолжать?

— Может, стоит говорить почаще? Сблизимся? Обсудим бывших?

— Может, ты заткнешься?

— Может, выйдем на новый уровень и ты покатаешь меня на спине по лесу?

— Закрой. Рот. Хар-рдин.

— Не мешай. Мне. Тренироваться.

— Черт, да какая это тренировка? Ты просто пялишься на пшеницу! — Нимея всплескивает руками, на секунду выпустив руль, и Фандер дергается к нему, но Нимея недоуменно морщится. — Не надо меня подстраховывать! И выбрось долбаную пшеницу в окно. Магия времени так не работает.

— Так расскажи мне, давай! Как она работает? Как это было?

— Я не знаю как, — почти беззвучно произносит Нимея, и, чтобы ее услышать, Фандеру приходится следить за губами. Она чувствует это, морщится, дергается и повышает громкость на пару тонов.

— Знаю только, что сначала пробуждается кровь. Что-то должно стать катализатором, ты ни с чем это не спутаешь. Энграм не говорил, как это было, он не помнит. Омала считает, что он не смог контролировать себя и отмотал время вспять, с ней такое бывало. Когда… — Нимея замолкает, сомневаясь, что это можно рассказывать.

— Ну? — торопит Фандер. — Да брось, она не могла рассказать тебе что-то, чего я не знал, или…

— Омала говорит, что иногда, когда что-то шокирует ее или вредит ей, она потом ничего не помнит. По ее словам, первое пробуждение крови чаще всего болезненное. Но она не уверена, ей сравнить не с кем. Когда ее муж был не в духе… — Нимея замолкает, потому что подумала, что уместнее было сказать «твой отец», но язык не поворачивается, — она обнаруживала на себе ссадины, но не могла вспомнить, откуда они. И эти провалы в памяти точно не из-за ударов по голове. Вроде как это одна из фишек магии времени. Мозг первый реагирует на опасность и бессознательно отматывает время вспять. А чтобы потом залечить тело, приходится снова это делать, только теперь осознанно.

— Залечить… тело? Хочешь сказать, что папа бил маму? Ты это хочешь сказать? — Нимея отвлекается от дороги, немного сбавляет скорость.

Она выпустила пар и теперь пуста, почти уравновешенна, а вот Фандер кипит. Это даже успокаивает, будто Нимея может принять его злость и пропустить через себя. Так здорово быть не единственной истеричкой в машине.

Фандер бледнеет так быстро, будто сейчас упадет в обморок, и можно было бы и вовсе остановить машину, но он не стоит таких усилий. О чувствах этого человека Нимея раньше не думала. И все-таки ее сердце не на месте.

Год или полтора назад она так впечатлилась рассказами Омалы о семейной жизни в доме Хардинов, что всю ночь просидела с ней, борясь с подступающими слезами. Возможно, в тот день она решила, что эту женщину не бросит. А наутро миссис Хардин поправила прическу, припудрила лицо и пошла дальше изображать аристократку.

Энграм ничего не знал, и Омала просила не рассказывать. Она опасалась, что сын ее не поймет. Говорила, что Энграм не такой, как Фандер. Слишком гибкий и мягкий, но почему-то, по ее словам, недостаточно сильный. Нимея считала, что Энг может принять любую правду, но Омала только мотала головой, уговаривая молчать.

И вот Нока рассказывает все Фандеру и не знает, чего от него ждать. Нимея понятия не имеет, сломают ли этого человека горькие слова. Может, он слишком жесток и ко всему безразличен?

— Ты не знал? — Нимея задает этот очень личный вопрос быстрее, чем успевает подумать.

— Мама и папа… — Хардин говорит очень медленно и, кажется, сейчас раскроет душу, но Нимее чертовски страшно заглядывать в нее.

В голове начинает неприятно шуметь, а глаза режет от незнакомого чувства подступающих ни с того ни с сего слез.

Перебей его, сейчас же. Не дай откровенничать.

Слишком приятно лезть в чужую душу, но очень опасно проникаться чужими печалями.

— Ну они не ладили, и что с того? — Она искусственно усмехается, а Фандер вдруг приближается к ее лицу. Нимея настороженно замирает. — Что тебе надо?

— У тебя что… Слезинка на щеке? — Он морщится, глядя на прозрачную каплю, что катится по щеке Нимеи, и та быстро ее вытирает.

— Брось, показалось.

— Как скажешь.

Фандер изучает ее профиль еще пару секунд, что не очень-то приятно. Он непременно заметит и синяки под глазами, и пепельные веснушки, и впалые щеки. Не то чтобы Нимея их стеснялась или считала своими недостатками, но ей не хочется, чтобы Фандер Хардин ее разглядывал. Становится крайне неуютно, приходится дернуть плечом, повести подбородком — намекнуть, чтобы катился к черту.

— Что еще было? — Он отстраняется, и Нимея с облегчением выдыхает.

Так себе аттракцион — прослезиться в присутствии Фандера. Она вовсе не плакса, но почему-то ее до боли трогают эти Хардины, будь они неладны.

— Он очень сильно ее бил. Омала сказала, что если бы не умела лечить свое тело, то уже была бы мертва. Она часто драматизирует, но в этом случае я почему-то ей верю.

— Ты шутишь?

— Нет. — Нимея сглатывает. Она на опасной территории чужих семейных разборок, где каждому может быть больно.

— Почему она не ушла?

— Я спрашивала ее.

— И?..

Нока отчаянно борется с собой, чтобы не начать сочувствовать Фандеру Хардину.

— Она не отвечала. Но, думаю, причина была. Ни один человек в здравом уме не стал бы такое терпеть просто так. — И вот она уже умоляет Хардина верить ей.

Фандер открывает окно и выбрасывает пшеницу.

— Могла бы еще в Траминере сказать, что идея оживлять опавшие листья идиотская.

— И помочь тебе избежать позора?

Оба улыбаются. Это длится не дольше вдоха, но оба этот момент ловят чуть расширившимися зрачками и не разрывают зрительный контакт буквально пару секунд, меньше полумили по ровной трассе.

Нимея отворачивается, Фандер потягивается и начинает изучать вид за окном.

— Опять будешь ловить панические атаки, за руки меня не хватай — сломаю, понял? — бормочет себе под нос Нимея и сбрасывает скорость.

— С чего бы…

— Впереди Аркаим, — отвечает она, кивая на блеклый призрак города на горизонте.

Машина пересекает очередную границу.

На границе Экима все прошло поразительно быстро. Нимея едва заглушила мотор, а Хардин пялился на очередную пшеницу, которую достал из кармана брюк, ни на что, впрочем, не надеясь. Просто так ему казалось, что он занят хоть каким-то делом. Граница Аркаима же — сущий ад. Эти две страны разделяет не больше десяти миль, относящихся к Илунгу, который просочился между ними, заполучив обрубок береговой линии.

Очередь кажется бесконечной, а солнце неистово жарит так, что черная машина мистера Хардина раскаляется.

— Тут нет какого-то охлаждения? — Нимея стучит по всем подряд кнопкам, но лучше не становится. Ей безумно хочется выйти на улицу, но каждый раз, когда она собирается это сделать, очередь сдвигается на три-четыре дюйма.

— Охлаждение? В машине? Первый раз слышу.

— Ты маг или кто? Может, есть артефакт какой-нибудь, заклятие. У вас что, не было рабов-экимцев или илунженцев?

— В Траминере нет рабства и такой жары, чтобы охлаждать машину. Будто ты не в курсе. И кстати, я предлагал купить артефакт в лавке.

Нимея знает этот прискорбный, но правдивый факт. Траминер — страна дождей, тумана и промозглого ветра, там полезнее будет хорошая печка.

— Почему тут вообще очередь? — морщится Фандер, расстегивая спортивную кофту.

Его футболка промокла от пота, но Нимея не позволяет себе морщиться, потому что ее майка тоже облепила тело и кажется невероятно противной. Волосы приходится скрутить на макушке, и от тяжести этой копны невероятно устала шея. Нока то и дело вертит головой и пытается сама себе массировать плечи.

До этого момента они ехали с открытыми окнами и было хоть и душно, но почти комфортно, теперь тяжесть жары навалилась одним махом, придавив головы.

— Потому что это Аркаим, сюда прут толпами.

Нимея улыбается, Фандер это ловит и невольно хмурится, уничтожая всю радость на ее лице одним махом.

— Что особенного в Аркаиме? Ну я слышал, что там… хорошие институты. Ученые.

— Технологии. Заводы. Свобода слова. СМИ. Равные права для всех рас. Смотри и наслаждайся, так выглядит современная страна, которая полностью сама себя обеспечивает.

Фандер щурится, глядя в сторону города, к которому они должны были приблизиться, миновав границу, и Нимея самодовольно улыбается, увидев, как от удивления расширяются его глаза.

— Там повсюду дым, черт возьми! Что это? Пожары?

— Это заводы, шахты и все такое, — тянет Нимея, загибая пальцы. — Понимаешь, тут люди отлично знают, что такое работа, профсоюзы. Средний класс. Права человека…

— Я видел заводы Траминера и…

— И это ерунда. Чтобы аристократы не дышали смогом, Траминер тратил деньги налогоплательщиков на защитные купола.

— Это правильно!

— Да-а, и под этим куполом все было выжжено напрочь. Люди, что там работали, погибали, и где-то в сторонке быстро строили новый завод. Не смеши меня. Траминер и хорошие условия труда — это вещи несовместимые. Аркаим не идеален, но у него есть чему поучиться. Однажды они и проблему загрязнения решат, я уверена.

Машина двигается на пару дюймов и опять встает.

— Да чтоб тебя, — с шипением плюется Нимея.

— Что еще… там? — Фандер кивает на дымящийся Аркаим впереди. — Говоришь, он сам себя обеспечивает. Но разве в Траминере не так же?

— Траминер не развивался. Ничего не производил для будущего, просто делал еду и сам ее ел.

— А что еще нужно для жизни?

— Движение. Наука, изобретения. Просто жить и есть еду — это шаг назад. Пока Траминер изобретал очередной соус для мяса, Аркаим придумывал сверхскоростные поезда и артефакты, которые могут наделить тебя любой силой. Да, это дорого, но это прорыв в науке.

Фандер кивает, но Нимее кажется, он не понял, что она имеет в виду. Она и сама не знает все о мире и его устройстве, но считает, что все, что окружало ее в прошлом, — неправильно.

— Аркаим куда больше Экима. — Нимея пожимает плечами. — Думаю, мы пересечем его дня за три. Страна очень технологичная и современная, но не такая красивая, как Эким. И не такая чистая. Она очень быстрая и шумная. Мы не поедем через города, попробуем держаться окраин, так что нужно будет выбирать места для остановок. Тут на улицах всякое бывает.

— Всякое?

— Ничто не идеально. Я сама не видела, но знакомые, кто сюда переехал, рассказывали, что эмигранты нарушают порядки. Власти борются с этим, но не всегда успешно.

— Люди бегут из Траминера?

— В том числе. Все тянутся сюда за лучшей жизнью. Раньше ехали в Траминер, тот их сжирал, но давал работу и деньги за пару унизительных плевков в спину. А тут… как бы объяснить… тут нет доступной работы. Заводам нужны люди с образованием, слуг тут мало кто держит, потому что быт обустроен и без этого. Как правило, есть опытная домоправительница: образованная, а не просто хорошая женщина с улицы. Даже официантов тут не берут, если у них нет приличных рекомендаций. Никому не нужны проблемы.

— Неужели в Траминере было так просто с трудоустройством?

— Да. Очень. И это многим вскружило голову. Люди ленились. Зачем учиться, если можно пойти работать в порт и просто слушать каждый день, что ты грязь? И, святые силы, ваша Мейв просто худшая прислуга в мире! В Аркаиме ее бы гнали в шею даже из не самых богатых домов.

— А ты хотела бы жить тут? — Фандер кивает на дымный город. Он выглядит непривлекательно, но в теории звучит красиво. — Я всегда думал, что ты бы хотела в Бревалан. Или Фолье.

— Я бы… — Она замолкает, ловит себя на мысли, что снова болтает с Хардином ни о чем, и осекается.

Фандер заставляет ее думать, что это приятный и ничего не значащий разговор. Не про выживание и не про войны, а просто про разные страны. Нимея не знает, чего хочет, последние несколько лет. «Где бы ты хотела жить». Будто у нее есть выбор.

Но обсуждать это с Хардином совершенно не хочется.

— Да, я бы уехала в Бревалан. Или Фолье. — Нимея прекращает разговор так же быстро, как начала.

А у себя в голове продолжает болтать как ни в чем не бывало.

Я бы уехала в Аркаим, жила бы тут, ни о чем не жалея. Пошла бы учиться, знаешь, я была неплохой студенткой. Мне это нравилось. Только вот беда: в Аркаиме нечего делать Энгу и Омале, а я обещала о них позаботиться. Да и мои родители… они остались в Дорне, и я бы не хотела их бросать, так что…

При мысли о родителях Нимея хмурится, дергается и сжимает собственные колени пальцами, шипит от боли, когда острые волчьи когти прорезают штаны, и косится на точно такие же порезы у Фандера на бедрах.

— Что? — Он дергает подбородком.

— Ничего. — Ее тон ледянее на пару градусов, и это вызывает еще большее недоумение у Хардина, желающего задавать вопросы, но понимающего, что не имеет права.

Напряженное молчание достигает своего пика, они поглядывают друг на друга то по очереди, то одновременно. В эти мгновения у Нимеи в груди сердце спотыкается, как будто попадает в яму-ловушку. Это неприятно, и даже кожа зудит, так что приходится то и дело тереть ребра.

Но снова, снова и снова они делают это, пока машина наконец не трогается в очередной раз.

— Хватит пялиться!

Нимея вдруг делает то, что ничего не должно значить, но почему-то до чертиков пугает всякий раз. Смотрит ему в глаза дольше пары секунд, проходит явный рубеж под названием «вежливость», после которого стоит отвести взгляд, и спустя несколько мгновений оторваться уже не может. Радужка Фандера искрит изумрудно-черными бликами и затягивает, как трясина, а Нимея в ней барахтается и никак не может выбраться.

В момент, когда машины позади начинают недовольно гудеть, она с трудом отрывается от него.

Это чертовски трудно.

Она даже хватает воздух ртом и очень надеется, что Фандер этого не заметил, потому что сама не хочет верить, что так долго пялилась, рассматривая его глаза. Глупо отрицать, но очень хочется.

Ничего странного не случилось.

И приходится молчать дальше, но уже глядя прямо перед собой. Нимея чувствует, как взгляд Фандера ее касается то тут, то там. Ей до жути интересно: полон ли его взгляд презрения, или в нем есть что-то еще? Она следит за дымкой над плавящимся асфальтом, потом за собственными пальцами, надеясь, что они не подрагивают на самом деле. Она начинает контролировать свои движения слишком внимательно и теперь уверена, что выглядит неестественно.

Фальшиво разминает шею. Нарочито спокойно.

Не слишком ли медленно?

Постукивает пальцами по рулю слишком картинно. Оглядывается по сторонам, будто там что-то изменилось.

Что там могло измениться?

— Расслабься уже.

Голос звучит будто сквозь вату и толщу воды: глухой и прессованный, он разрезает тишину с усилием, чтобы добраться до ушей Нимеи, и тут же мурашками покрываются руки.

От отвращения к собственной нервозности.

— Прекрати смотреть на меня — нервируешь, — четко, почти по слогам отвечает Нимея, слова сыплются, как сухой горох.

— Почему?

— Потому что никто не любит, чтобы на него пялились. Неужели не ясно?

— Отчего же… ясно. — Улыбка в его голосе привлекает внимание, Нимея дергает подбородком, но за секунду до того, как снова посмотреть Фандеру в глаза, останавливает себя.

— Ничего не ясно, — бормочет себе под нос и может поклясться, что слышит смешок в ответ.

Между рядами машин ходит мальчишка с кипой газет и за пару монет продает последние новости. Нимея не раздумывая берет у него два экземпляра, тем самым спасаясь от неловкой тишины. Они с Фандером сидят, уткнувшись в газеты еще часа два, пока очередь продвигается вперед. В какой-то момент у обоих от голода начинают урчать животы. Бутерброды Пьюран не были сытными.

Еще четверть часа оба посмеиваются над урчанием, и это кажется уже временным перемирием.

— Крекеры! — Нимея шарит на заднем сиденье, роется в одной из сумок Омалы и там, под тремя пальто, — зачем им три пальто? — и находит две пачки печенья.

— Эта старуха Мейв дала. Наслаждайтесь, ваше высочество.

Фандер молча берет пачку и улыбается знакомой этикетке. Они снова утыкаются в газеты. Через полчаса, когда до границы остается примерно миля, появляются новые торговцы: мальчишка с ежемесячным журналом, который Нока тут же покупает, и женщина с телегой, нагруженной уличной едой.

Нимея и Фандер смотрят на пирожки, чуть ли не плавящиеся под горячим солнцем, и предпочитают обойтись крекерами. А вот прохладительные напитки оказываются как раз кстати. Как и пара браслетов, которые обещают помочь с терморегуляцией тела.

— Ты уверена, что безопасно покупать артефакты на улице?

— Думаю, что, если бы тут кому-то оторвало руку, мы бы об этом уже знали.

Она кивает на мальчишку, у которого весьма бойко идет торговля.

Фандер пожимает плечами, и уже через пару минут оба блаженно выдыхают.

— Аркаим — это ад! — говорит Нимея, обмахиваясь только что купленным журналом.

В машине теперь пахнет типографской краской и крекерами, но, когда тело не покрывается потом, воспринимать посторонние запахи куда проще.

— Я не знаю, что это. — Фандер салютует бутылкой с оранжевым напитком. — Но это потрясающе.

— Это просто холодный апельсиновый сок. Бутылка, по-моему, не нагревается. Так написано на этикетке. Хотя я бы не верила, мальчишка как-то гаденько ухмылялся.

Фандер кривится и убирает бутылку.

— Как мы пройдем границу? Она не выглядит тихой и безлюдной. — Фандер с опаской поглядывает перед собой.

— Потому я и выбрала именно этот город. Здесь очень много народу, и все они не туристы или гости Аркаима, а торговцы. До нас никому дела не будет. Навернули лишнюю тысячу миль ради этого места, безопаснее я не нашла.

Они снова переглядываются, а потом утыкаются в свежеприобретенные журналы. Полосы пестрят новостями из светской жизни, искусства и науки. Рекламы современных аптек, банков и брендов одежды — всего этого не было в Траминере, и Хардин засматривается на яркие страницы.

— У них столько всего…

— Хотел бы жить в Аркаиме? — Нимея хитро поглядывает на Хардина, а он закатывает глаза в ответ.

Разговор все больше напоминает дружескую болтовню. Как будто они… приятели? Добрые попутчики?

— Нет. — Однако она видит, как он прячет улыбку за журналом.

— Это, между прочим, женский журнал.

— Очень интересный! — улыбается Фандер.

— Правда? И что же там? — Нимея складывает свой на коленях и скрещивает руки на груди.

— Я понятия не имею, кто такой Самуэль Герр и чем он знаменит, но тут пишут, что у него новая девушка. Это важно для Аркаима?

Она меняется в лице, кивает и комично выгибает губы уголками вниз, а Фандер будто засматривается на это, и Нимее становится не по себе.

— Он глава Дорна, дядя Брайт Масон, между прочим. Родной. — Фандер продолжает сверлить Нимею взглядом, потом пожимает плечами и отворачивается.

Эти его взгляды уже невозможно игнорировать, они слишком внимательные, даже пронзительные, до мурашек вдоль позвоночника. Нежелательное внимание со стороны неприятного человека, которого нужно избегать.

— Видимо, ты не в курсе сплетен… жаль, — кривится он после недолгой паузы. — А вот тут три способа выпрямить волосы и не облысеть, тебе не повредит.

Нимея раздраженно ставит машину на ручник и молча тянется, чтобы отнять у Фандера журнал.

— О, рубрика «Любовный напиток, или Как не отравить мужа?». Эй! Это про готовку. Ты, наверное, не готовишь?

Нимея хватает Фандера за руку и даже не замечает, что и сама посмеивается.

— А вот статья «Как уважать себя и уходить из губительных отношений».

Нимея повисает на локте Фандера, а потом отстраняется. Поток приходит в движение как раз вовремя, и оба за секунду перестают улыбаться и интересоваться колонками журнала. Они, очевидно, думают об Омале, и это не самые приятные мысли. Опять тишина, молчание и напряжение.

— Здорово, что женщин в Аркаиме учат защищаться, — как будто между прочим замечает Фандер, глядя Нимее в глаза.

— Я слышала страх в ее голосе, — зачем-то говорит Нимея, — и отчаяние. Я не верю, что она могла уйти и не ушла.

— Я тоже, — шепчет он в ответ и швыряет журнал на заднее сиденье.

Между ними впервые повисает молчание, наполненное чем-то похожим на взаимопонимание.

Один из крупных приграничных городов Аркаима встречает их только через час. Его окраины усеяны заводами. Дышится непривычно тяжело из-за смога. Но по мере продвижения вдоль городских улиц вид меняется. Серые трущобы обретают цвет, трансформируются в высотки, красивые дома, яркие громадины магазинов, шпили небоскребов. Фандер снова замирает, глядя в окно, и Нимея ловит себя на чувстве восторга и гордости, что опять его удивила.

— Я думал, это будет крошечный городишко… — бормочет Фандер.

— Для Аркаима это и есть маленький городишко.

Аркаим, что ни говори, хорош. Он яркий, бойкий, шумный. Не такой утонченный, как Эким, не такой чистенький. Тут всюду уличная еда, музыка и гомон толпы. Люди одеты кто во что горазд. На тротуарах нищие с широкими беззубыми улыбками.

Никто не смотрит друг на друга, это чувствуется с первого взгляда на курсирующие по тротуарам безразличные толпы. Нимее по душе эта шумиха, ее устраивает, что она останется незамеченной.

Когда-то они с девочками говорили про Аркаим, и Лю начала стенать, что ни за что туда не поедет. Ей претила мысль, что придется потеряться в каком-нибудь городе-миллионнике. Стать частью огромной толпы и годами карабкаться по карьерной лестнице, чтобы хоть где-то засветиться. Брайт, наоборот, рассуждала об Аркаиме с теплотой и любовью. Она и так была слишком заметной и была бы рада слиться с толпой. Сейчас же Нимея наслаждалась окружающим ее городом, он ей нравился, но она никак не видела тут себя. Она не сидела бы за столиком открытого кафе, где под шум машин обедает группа девчонок — все ярко одеты, волосы выкрашены в разные цвета. Да уж, сирене тут затеряться проще простого.

Не видела себя Нока и среди людей в спецовках, что ремонтировали ограждение моста, из-за чего образовалась пробка. Она не могла себе представить, что бежит в офисное здание или гуляет с собакой, что вообще иронично, если учесть, что она и сама не прочь погулять на четырех лапах. Как ни странно, почувствовать жизнь города, представить себя живущей в нем было проще всего, стоя в автомобильной пробке. Но вообще у Нимеи никогда не было автомобиля, и она даже представить себе не могла, кем должна работать, чтобы он появился.

— Он такой странный… как муравейник… — бормочет Фандер. — Не могу себе представить, что жил бы тут…

— Повторю, это небольшой город. — Нимея даже не пытается прекратить улыбаться. — Мы не поедем в столицу, но, поверь, там бы тебе понравилось…

И чуть было не сказала, что однажды покажет ему ее. До чего же смешно думать, что они могли бы подружиться. Может быть, за неимением других собеседников это почти нормально — общаться с таким, как Хардин? Они расстанутся через неделю и забудут все, как страшный сон.

Иногда она смотрит на него и тут же отворачивается. Нимея никогда не изучала внешность Хардина, старалась как можно меньше его анализировать. Сейчас его неестественно яркие глаза с интересом рассматривают улицы, губы изогнуты в улыбке, он кажется потешным и восхищенным, и это почему-то ей льстит.

Она глубоко вдыхает и хмурится — в машине слишком сильно пахнет мужским незнакомым телом. Этот запах сильный, и его трудно описать. Это не запах шампуня или одеколона. Просто запах его кожи, волос, одежды. Фандер пахнет не неприятно, не мерзко, а обычно. Он пахнет как человек, и, скорее всего, она бы узнала его запах в толпе, потому что за сутки в машине успела его идентифицировать.

Голова кружится. Теперь главное пореже дышать. Нимея паркуется возле ближайшего кафе у заправки и тут же покидает машину.

— Эй?!

— Все потом! Я страшно голодна, и, если не хочешь стать моим обедом, быстро за мной! — кричит она Фандеру, не глядя, а потом спасается в прохладном здании кафе и выдыхает.

Второй день поездки дался намного сложнее. Утренняя истерика была будто вечность назад. За ее спиной хлопает дверь кофейни, появляется Фандер и торопит ее к витрине с выставленными сэндвичами.

— Пошли уже, ты умирала от голода, — бормочет он ей в макушку. Нимею передергивает от вибрации его голоса и теплого дыхания, коснувшегося кожи головы.

— Пошли. Надеюсь, в Аркаиме еда посытнее, иначе ты и правда пойдешь в расход, — тихо и холодно отвечает Нока.

Фандер Хардин

Фандер не отрывается от путеводителя, который раздраженная Нока всучила ему на заправке после третьего его вопроса про Аркаим. Они давно покинули город и теперь мчат легко — без пробок и светофоров. Только вернувшись на трассу, Фандер понял, почему Нимея решила ехать окраинами. За двадцать пять лет он впервые узнал про пробки, и они ему совершенно не понравились. Он снова уступил Нимее руль и теперь с интересом листал глянцевую книжицу.

Маги огня, исторически населяющие западную часть материка, основали Аркаим относительно недавно, по крайней мере по сравнению с Траминером. Но добились, наверное, самого впечатляющего прогресса из всех существующих в мире стран. Когда-то именно тут начала свою деятельность Весна Доротея, королева Аркаима, именем которой назвали множество академий и университетов, в том числе тот, в котором когда-то учились Фандер и Нимея.

Весна Доротея совершила переворот в укладе жизни аркаимцев, и из диковатой страны получилось создать прогрессивную.

Стоило научить детей мыть руки, а женщин бороться за права — и мир заиграл новыми красками. Появилась доступная простым людям медицина и хорошее образование. Шаг за шагом Весна перевернула все с ног на голову и дала старт тому, что сейчас можно увидеть на улицах Аркаима. Здесь царит дух свободы.

Путеводитель нахваливает столицу, которую непременно стоит посетить, рассказывает про несколько знаменитых озер, дает краткую справку по университетам.

— Я не понимаю, почему все те, кто переезжал в Траминер, не поехали работать сюда? Тут сказано, что в Аркаиме самый маленький процент безработицы. — Фандер раздраженно переворачивает страницу. — Да, нужно образование, но можно здесь же его получить.

— Потому что Аркаиму не нужны простые работяги, — отвечает Нимея. — А учиться никто не хочет, все и так все умеют. Видел, сколько нищих на дорогах? Это те, кто, по мнению Аркаима, ни на что не годен. А у нас они были бы рабочими с достойной оплатой труда. Убирали бы грязные постели за кем-то вроде тебя и радовались. На словах тут, конечно, всем рады, но нужно, чтобы у тебя были мозги. В Траминере же давали работу каждой собаке.

— Как иронично слышать это от тебя.

Нока каменеет, а потом на губах появляется улыбка. Все шутки про собак, что раньше ее выводили из себя, теперь только веселят, потому что стали чем-то привычным. Не так уж много они могут обсудить, почему бы не собак.

— Расизм же у тебя в крови, да? — спрашивает она, склонив набок голову.

— Конечно, а как иначе? Я же воспитанный мальчик из семьи потомственных расистов. — Он тоже с улыбкой наклоняет свою и хмурит брови, будто задумался над этим занимательным фактом, а потом серьезно кивает. — Да, определенно. Мы проходили расистские шутки с нашим гувернером.

Они как будто чуть чаще друг на друга смотрят, то и дело говорят в почти дружеском тоне. Фандер начинает надеяться на потепление, и это становится настоящей проблемой. Пары неядовитых слов хватает, чтобы потом прокручивать их в голове часами, выдумывать ответы, повторять про себя диалог снова и снова. В следующие пять-шесть дней Нока должна быть двадцать четыре на семь рядом, и без разговоров точно не обойтись.

Определенно ее непривычно много в его жизни. В машине все пахнет Нимеей, а она пахнет кофе. Ее черно-ореховые глаза за всем внимательно следят и будто цепляют каждый жест Фандера. В ушах то и дело звучит ее насмешливый голос, иногда реальный, иногда совершенно точно выдуманный больным воображением. Фандеру кажется, что он сходит с ума. Он отчаянно хочет остаться с собой наедине и прочистить мозги.

— Где мы будем ночевать? — интересуется он, стараясь звучать непринужденно.

Нока — это минное поле. При каждом удобном случае она винит его в брезгливости и советует пойти в душ отмываться от слишком грязного воздуха в дешевой кафешке, от прикосновения к бутылке воды, стоящей на прилавке забегаловки, от случайных столкновений с ней самой. А Фандер не хочет ни отмываться от Нимеи, ни слышать ее шутки на этот счет. И в то же время даже думать себе не позволяет о том, чего хочет на самом деле.

На часах уже почти девять вечера, за окном густые сливовые сумерки, только что отгорел закат. Необходимо определиться с ночлегом. Приграничный город остался далеко позади, а за окном последние пятьдесят миль тянутся то поля, то стройные ряды деревьев. Может быть, Фандер был бы спокоен, знай план, по крайней мере, на день, но Нока даже и не думает его во что-либо посвящать.

— Будем ехать, пока не наткнемся на мотель. Тут опасно ночевать в машине.

— Они могут нам что-то сделать?

— Тебе. Скорее всего, им не понравишься ты. — Фандер хмурится и поджимает губы, мол, ну конечно.

Он заметил, как на него недобро смотрят. Сначала, видимо, принимают за бреваланца — у них тоже бледные лица и черные волосы, но, стоит встретиться взглядами, лица людей озаряет догадка. Траминер не любят нигде, что стало для Хардина неприятным открытием.

Фандер был уверен: стоит выехать за пределы страны, и там окажется свободная, лишенная предубеждений жизнь, а вышло, что Траминер следует за ним по пятам. Теперь он сам стал иным для всех окружающих.

— Это тебе не кажется странным? Вы столько лет боролись против расизма и теперь сами делаете то же самое, — как бы невзначай спрашивает Фандер.

— Мои друзья…

— Твои друзья раскаялись и перешли на вашу сторону, это понятно. А как ты относишься, например, к Бэли Теран? Я слышал, она встречается с Лисом.

— Мы еще не пересекались, — холодно отвечает Нимея, уголок ее губ дергается, брови сходятся на переносице.

— Значит, вот твой друг Лис. Несостоявшийся бреваланец, но все-таки воспитан в среде траминерцев. Его девушка — самое злобное и высокомерное существо на свете. Даже для нас когда-то она казалась слишком неадекватной. Она терроризировала тебя похлеще нас, охотников. Доставала твою подружку-сирену. И вот тебе придется с ней сесть за один стол… И что ты ей скажешь?

— Я предпочту не вести с тобой бесед. Не отвлекай.

— Кто-то боится говорить начистоту? — Фандер не в силах удержаться.

Он знает, что злит Нимею, и это отнюдь не идет на пользу их отношениям, но все равно приближается к ней так, что полной грудью вдыхает запах волос, а Нимея в свою очередь нервно дергает плечами, теряя самообладание.

— Вы такие же расисты, как и мы. Сеете зло, прикрываясь благими намерениями. И за один стол с Бэли Теран ты никогда в жизни не сядешь.

— Закрой рот, — рявкает Нимея.

Фандер улыбается, она отшатывается в сторону.

— Не боишься запачкаться? Держи дистанцию, иначе решу, что ты втюрился.

Хардин больше не рискует болтать.

Эйфория оттого, что нащупал у Ноки слабое место, проходит, и наступает затяжной мерзкий отходняк. Становится отвратительно от самого себя, как обычно. Губы кривятся в улыбке. Давай, детка, ненавидь меня еще больше. Получать по заслугам на удивление приятно, это какой-то комплекс великомученика или вроде того.

Попытка быть хорошим снова провалена. Нимея и сама не святая, но от этого не легче.

— Мотель, — коротко бормочет Нимея, когда стрелка часов кренится к полуночи.

Она сворачивает к вывеске и паркуется на поляне, выполняющей роль парковки и окруженной густо посаженными деревьями. Одинокое двухэтажное здание светится парой окон, в остальном выглядит совершенно нежилым, серым и пугающим.

— Уютненько… — саркастично протягивает Нимея. — Но если там есть кровать — я согласна на все.

Она открывает дверь и со стоном вылезает из машины, разминая на ходу кости.

— Стоило ли так напрягаться? Могла бы дать мне сесть за руль. Твое недоверие такая глупость.

— Завтра, — бормочет она, прервавшись на широкий зевок, — сядешь за руль. — А потом толкает тяжелую дверь.

В тесном душном холле одна только девушка-администратор, которая пытается охладиться явно неработающим амулетом, шипит и безуспешно над ним колдует. Плоская железяка, похожая на монетку, искрит, а стол то и дело покрывается слоем инея, но прохладнее от этого, видимо, не становится.

— Здравствуйте, места есть?

— Угу. — Она даже не поднимает головы.

— Нам два номера. — Нимея притопывает носком ботинка в ожидании, но девушка тянет время, медленно разворачивается к ключнице и снимает с крючков брелоки.

— Угу. — Она кидает на стойку два ключа — семь и восемь.

— Ужин есть? — Нимея раздражена, это слышно по ее тону, но для администратора, видимо, не так очевидно, потому что та не торопится менять свое отношение.

— Закончился час назад, — неохотно бормочет девушка. — Есть булки с шоколадом, и кофе могу сварить, но молока нет.

Администратор недовольно швыряет в сторону амулет, который с хлопком и снопом искр рассыпается.

— Бесполезная дребедень. Так, я закрываюсь и спать, номера берете? Булки нужны?

— Нужны. Две порции: одну — в седьмой номер, другую — в восьмой, — спокойно отвечает Фандер, выуживает кошелек из приоткрытого рюкзака Нимеи и отсчитывает деньги, видя, как его попутчица закипает.

Нока смотрит на него с немой благодарностью, и это удивительно приятно, хоть и необычно.

— Номера сами найдем, можете не утруждаться. — Он старается вежливо улыбаться девушке, берет ключи и тащит Ноку к лестнице.

— Второй этаж, — кричит им в спину девушка.

— Разберемся!

— Она меня раздражает, — сообщает Нока, поглядывая за спину. — Я что, виновата, что у нее не работает эта побрякушка?

— Тебе нужно поспать, иначе начнешь бросаться на людей, — смеется в ответ Фандер.

Нока улыбается в ответ.

— Пока. — Она кивает на свою дверь, забирает ключ и прячется там быстрее, чем Фандер успевает попрощаться.

А он стоит еще буквально пару секунд, вглядываясь в темноту, будто там остался призрак бледного лица.

Номер пуст, стоит гробовая тишина. Единственный источник естественного света — узкая дверь, ведущая на крошечный балкон, и за ней нет простора и воздуха, там глухая стена черных деревьев.

Единственный столик находится все на том же балкончике. В тесной комнатке только узкая кровать и напольная вешалка. Сильно пахнет лесом, сырым деревом, и совсем не пахнет Нокой. Почти непривычная ситуация. Нимея провела с Фандером два дня подряд, и он уже решил, что запах кофе — его новый вечный спутник.

Хочется скорее смыть с себя пот, дорожную пыль, съесть что-нибудь и упасть на кровать. В соседнем номере тоже слышна поспешная возня: шорох, шелест, скрип кровати, стук двери, шум льющейся из душа воды.

Душ.

Фандер шарит глазами по номеру и обнаруживает неприметную дверь в ванную комнату на смежной с номером Ноки стене. Он заходит туда осторожно, будто ванна может оказаться общей, но это глупо. Хотя шум воды достаточно громкий, чтобы подозрения были оправданными. Внутри темно — слабая лампочка под потолком и черная помутневшая плитка. Набор одноразового мыла на полочке, пушистый халат, полотенце. Стоит все это увидеть, и тут же хочется скорее снять с себя одежду, которая за день окончательно прилипла к коже.

Фандер быстро раздевается, хватает с полки мыло и включает воду. Сначала она совсем ледяная, потом стремительно нагревается, и комнату заволакивает пар.

Звуки воды из соседнего номера кажутся еще громче, будто перегородки сделаны из картона и украшены пластиковой плиткой для красоты. Как только он включает воду, по другую сторону резко прекращается плеск, остается только мерный стук капель о кафель.

— Хардин? — слышится приглушенный женский голос.

— Нока?

— Черт, что за паршивый мотель. Я что, буду всю ночь тебя слышать?

— Я постараюсь спать потише.

— И никаких непотребств в душе.

— Как ты могла такое обо мне подумать?

— Очень даже могла. Во всех подробностях.

— Ты что, фантазируешь обо мне в душе?

— Постоянно, — доносится едва различимый ответ, но слышно, что последнее Нимея цедит сквозь зубы. — Иначе, ты думаешь, зачем я тебя откопала? Чтобы тебя заполучить в свою постель, так что мойся получше. Скоро твой час придет.

По саркастичному тону Ноки ясно, что она шутит, но Фандеру нисколько не смешно. В теле будто разом становится на пару литров больше крови; иначе чем объяснить то, что она горячими волнами разливается по телу от каждого слова обнаженной девушки, стоящей за стенкой.

Фандер протягивает руку и делает напор воды посильнее, по ту сторону Нока пищит:

— Эй! У меня вода стала холодной, не наглей!

— Это чтобы ты остудила пыл и перестала нести чушь.

Нимея не отвечает, но через пару мгновений Фандер чувствует ее гнев, ледяными каплями оседающий на его плечи. Он шипит, отскакивает в сторону и прижимается лбом к кафелю.

— Мир? — спрашивает по ту сторону Нимея. Так близко, будто стоит рядом. Будто сейчас сделает еще один крошечный шаг и прижмется лбом к его спине. Будто ее руки могут его обнять.

Одно слово, а я успел так размечтаться.

Губы изгибаются в озлобленной улыбке.

Ты такой слабак, Хардин. Это же хуже тюрьмы — быть тут, верно?

Он трясет головой и отстраняется от стены.

— Мир.

Конечно, Нимея имеет в виду не их отношения, а дележку горячей воды.

Фандер продолжает мыться молча и старается не представлять, что всего в двадцати дюймах от него то же самое делает Нока. Какая глупая планировка номеров.

Было отвратительной идеей пойти в душ, потому что напряжение не уходит, а совсем наоборот: возвращается и становится ослепляюще сильным. Вопрос, висящий эти два дня в воздухе, но так и не сформулированный, обретает плоть: Нока — девчонка и всегда ею была. Она не выдуманная, не нарисованная, не героиня книжки и не его фантазия. Она живая, теплая. Она пахнет кофе, и она за стенкой. У нее есть сердце, и оно любит какого-то человека. Очень даже реального, к слову.

И не думать о том, что сейчас она там обнаженная, невозможно, хотя до этого момента Фандер никогда даже думать себе о таком не позволял. О ком угодно, но только не о Ноке. Он всегда, не зная, что у нее на душе, наделял ее образ немыслимыми качествами. Но никогда не заходил в фантазиях дальше того, что они могут остаться наедине в комнате. Не знал, каково это — увидеть ее не то что без одежды, а в чем-то хотя бы домашнем. В пижаме, например. Какую она могла бы носить пижаму?

А сейчас она по ту сторону перегородки без всего. И они проводят наедине сутки напролет. И ее запах въелся в его кожу, а голос поселился в ушах. Она словно теперь навечно с ним и будет всю жизнь его мучить. Любовь к ней будет довлеть над всеми остальными чувствами, будто никого, кроме Ноки, в его жизни быть не может, и от этой мысли ему по-настоящему страшно.

Вода не прекращает бить по кафелю с обратной стороны, Фандер снова прижимается лбом к стенке и, прикрыв глаза, ждет, когда станет легче дышать. Спустя два дня наедине с Нокой он чувствует себя слишком размечтавшимся, и ему необходимо спуститься с небес на землю.

Он отрывается от стены и начинает отчаянно мылить слипшиеся волосы, они будто все еще в геле, которым их укладывали для похорон, хоть он и пытался отмыться от него в квартире Ноки. Ему кажется, что кудри сбились в колтун, он даже ищет, чем бы срезать их ко всем чертям, но вспоминает, что завязывал на макушке хвостик резиночкой Нимеи.

Снимает ее и долго внимательно рассматривает.

Ты сошел с ума. Положи на полку чертову резиночку, слабак. Это ничего не значит.

Он кивает, швыряет ее на полку и продолжает отмывать волосы от дорожной пыли. Фандер ждет, когда Нока уйдет, но этого не происходит, а остаться одному очень хочется.

— Нока?

— Хардин?

Его голос хриплый и глухой, а ее — высокий и подозрительный. Он сам не знает, зачем ее позвал.

— Ну? — недовольно говорит Нимея.

— Ничего, забей.

Он выходит из душа и замирает, уперевшись обеими руками в раковину, сжав ее края так, словно в силах переломить грубоватую дешевую керамику.

— Хардин? — Это издевательство, она будто рядом стоит, так хорошо ее слышно.

По плечам пробегают мурашки, словно их коснулось легкое дыхание Ноки, стоящей за спиной. Такое могло бы быть?

Фандер смотрит на свое отражение в мутном запотевшем стекле и думает, что она могла бы стоять рядом, живя они в другой реальности. Они бы решили просто так прокатиться до Аркаима. Обычное путешествие, никак не связанное с Энграмом. Вообще не было бы ни одного разговора про Энграма. И не пришлось бы убеждать себя, что нельзя ненавидеть родного брата за то, что его любят. И не пришлось бы с болью осознавать, что это совершенно заслуженный Фандером паршивый итог паршивой жизни.

Ценой стали муки невзаимной любви к одной прекрасной девушке, влюбившейся в его брата и постоянно находящейся рядом с Фандером, чтобы напоминать об этом. Видимо, так выглядит идеальная психологическая казнь.

— Что? — Он вдруг осознает, что Нока его звала, и пытается понять, как давно это было.

— Там стучат, ты что, не слышишь? Булки принесли. Забери, если закончил.

Он беспомощно смотрит на свое отражение, потом вниз и глухо стонет. Чертова Нока и чертов ужин! И появляться в таком виде перед девицей-администратором точно нельзя. Фандер снимает с крючка халат и плотнее в него закутывается.

— Мою порцию пусть под дверью оставит, — слышится за стенкой.

— Ага… — бормочет он в ответ.

В Траминере Фандера всюду преследовал океан, а тут его окружает лес, навевающий тоску и давящий до приступа клаустрофобии. Его не покидает ощущение, будто он находится в замкнутом пространстве. Может быть, дело в неудавшихся похоронах? Эдакий незакрытый гештальт. Идея выйти поужинать на балкон уже не кажется такой хорошей, потому что на свежем воздухе легче не становится, но тащить столик в номер попросту лень.

Начинает завывать ветер, быстро остужая кофе. От аромата остывающего напитка все-таки стало намного легче, будто рядом кто-то живой. Так что Фандер продолжает сидеть, сжимаясь от неожиданных порывов прохладного ветра. Он рассматривает тонкие, как прутики, ветви лимонника, который покрывает всю перегородку между балконами, тянущуюся от пола до потолка. От него исходит еле уловимый кисловатый запах, он смешивается с запахом хвои и сырого леса, кружит голову. Есть хоть что-то приятное в этом паршивом мотеле.

— Эй, ты тут? — Голос Ноки опять слишком близко.

Ты оставишь меня в покое или нет?

Не оставит, разумеется. Она же его наказание.

— Да.

— Тут как-то мрачно.

— Согласен.

— Ненавижу тишину, — шепчет Нока.

Ее очень плохо слышно из-за ветра, и Фандер, не задумываясь, прижимается к перегородке лбом. Растения, повинуясь магу земли, тут же расступаются сами собой. С обратной стороны они, должно быть, тоже пришли в движение, и Фандер просто надеется, что Нимея ничего не поймет. Он и сам не понимает до конца, как это работает. Находящиеся рядом растения будто просто реагируют на его настроение сами, ими не нужно управлять, да Фандер и не знает как.

— Ты знаешь, в Фолье есть такие монастыри… ну… где сидят лишенные магии женщины, — неожиданно начинает говорить Нока, и Фандер задерживает дыхание. — Бывал там? Хотя о чем я, конечно нет. — Она всхлипывает. Или судорожно втягивает воздух? Фандер морщится. — В общем, ты можешь прийти в монастырь, оставить пожертвование и поговорить. Вот как мы с тобой сейчас сидим… Не видя лиц. Ты не знаешь, кто там, с другой стороны. И ты можешь рассказать что угодно, даже в убийстве признаться.

— И зачем мне это?

— Чтобы справиться с одиночеством, — тихо отвечает Нока. — Выговориться. Ты этого человека совсем не знаешь, он тебя не осудит. Верно? Хотел бы так?

— Ты хочешь мне что-то рассказать?

— О, боишься моих откровений? — Она смеется. — Не бойся. Это мое дело. Но… я хочу послушать тебя.

— Что? — Фандер усмехается и старается сделать это злобно, но выходит скорее отчаянно.

Сидеть лбом к стенке становится неудобно, и он разворачивается к ней спиной.

— Что слышал. Это спонтанная идея… Мы только что с тобой говорили… Ну там, в душе, и я подумала кое о чем. Я хочу знать, с кем еду. Я устала. — Нимея опять издает этот странный звук, похожий на судорожный вдох или всхлипывание, потом слышится шорох, стуки. Фандер почти уверен, что она тоже прижалась спиной к перегородке, и слегка бьется затылком о стену. С обратной стороны в том же месте раздается такой же стук, а потом скрип — спинка стула прижимается к оштукатуренной стене.

— Устала? — Фандер хочет больше информации, ловит каждое слово, пока сердце бешено стучит, перекрывая половину звуков. Оно жутко отвлекает, и приходится надавить на грудь рукой, будто это может помочь.

Он видел, как Нимея терла ребра в районе сердца, когда они ехали в машине, и корит себя, что заметил это, позволив сентиментальной части мозга выдумать лишнего.

— Устала, что провожу целые дни… что должна довериться тому, кого не знаю. С тобой невозможно говорить — ты отшучиваешься. Если ты это делаешь — значит, тебе больно. Я не дура, мне хватает ума понять: если человеку говорят, что он убийца, а тот в ответ говорит, что это правда, — значит, ни черта это не правда. Так вот. Сейчас меня нет. Только ты. И я хочу, чтобы ты рассказал.

— Что? — Хардин сглатывает.

Сидит, уставившись в пространство остекленевшими глазами, и не понимает, как в это ввязался, но уже знает, что врать не хочет. Пусть Нока хоть трижды любит Энга, это не отменяет того факта, что он, Фандер, любит Нимею. И она это, черт возьми, заслужила. Потому что только такая колючая стерва могла заслужить любовь такого ублюдка, как Фандер.

— Что угодно. Просто любую правду. Что-то, во что я поверю. Я думала, что знаю тебя, но это вообще не так. Наверное, тебя никто не знает. Я пыталась вспомнить о тебе хоть что-то, но не смогла. Я не видела тебя вне особняка Хардинов или вне твоей компашки. И парни часто тебя вспоминали, но никогда ничего не рассказывали о тебе. Только о вас четверых вместе…

— Потому что я плохой человек, жизнь которого…

— Хватит! Ты не можешь и правда так думать, это чушь.

— Нет.

— Ой, не драматизируй, Хардин, заколебал!

— Правда за правду.

— Что? — Она откашливается — видимо, делала в этот момент глоток кофе.

— Правда. За. Правду.

— А?.. Я не собираюсь…

— Что у вас с Энграмом? Только честно.

— Зачем тебе это знать?

— Просто скажи, что у вас с ним. Мне… я хочу понимать твою мотивацию.

— Не можешь смириться, что твой брат любит иную девчонку? — Нимея как-то злобно смеется.

— А он… любит?

Фу, Хардин, это что, страх?

— Ну конечно любит. — Что-то проскользнуло в тоне Ноки, и у Фандера в груди разливается сладкое облегчение. — Мы с ним вместе с младенчества. Как он может меня не любить.

— И все-таки. Твоя мотивация.

— Я люблю его. — Ее голос наполнен светом, он будто совсем другой. Даже кажется, что говорит вовсе не Нока. — Как его можно не любить?

И снова опасные слова.

Как это понимать?

— Я спасаю его, потому что он мой лучший друг. Единственный лучший друг. Лю, Брайт и… ну… все остальные… Мы дружим, конечно, но сколько мы были вместе? Познакомились только в начале учебного года, да и то потому что поселились в одну комнату общаги. Это не то. А Энга я выбрала сама. Он часть того немногого, что я вообще могла выбирать.

— Так вы друзья?

— Конечно, мы друзья.

— И ничего больше?

— Зачем тебе это? Ревнуешь?

— Что? — У Фандера опаляет виски нервным алым маревом до самых глаз.

Это что-то новое, не похоже на страх или злость. Может быть, так чувствует себя преступник, пойманный с поличным?

— Ну… ревнуешь Энграма, для которого ты больше не единственный близкий человек?

— Нет. Я никогда не был для него единственным близким человеком. Он так же, как и все, плохо меня знает.

— Жалеешь?

— Не…

— Честно. — Нока перебивает ложь Фандера.

— Да. Да, жалею. — Он крепко жмурится. Говорить правду, оказывается, больно, как отрывать пластырь. Но после свежую рану непременно остужает прохладный воздух, и на смену боли приходит облегчение. — Значит, вы с ним не вместе.

— Нет.

— И ты его не любишь.

— Люблю.

— Ну я не о том, я…

— Хар-рдин, — тянет Нимея. — Слишком много вопросов. Я, кажется, ответила.

Он выдыхает, вытягивает руки и хрустит пальцами. Да, она ответила. Но легче как-то не стало. Фандер из последних сил старается принять, что ответ был достаточно однозначен, но все-таки ищет в нем подвох.

Любовь — сложное и чертовски бессмысленное слово.

Сейчас нет, в будущем — возможно.

Сейчас нет, раньше — да.

Сейчас — да, в будущем — не знаю.

— Что мне тебе рассказать? Любую правду? — Он не любитель рассказывать что-либо, а уж честно делиться своими переживаниями тем более. Кто знает, чем обернется откровенность?

— Да. Любую. Но искренне. Если умеешь.

— Умею. Наверное.

И все-таки продолжает молчать еще какое-то время, пока не слышит по ту сторону недовольный стук.

— Ладно-ладно… Я просто выбираю.

— Выбери что-то, что сделает тебя человеком в моих глазах, — шепчет Нимея, и по ту сторону раздается легкий стук, будто она сменила позу и приклонила к стене голову, Фандер делает то же самое, прижимая к затылок к стене.

— Хм… Я даже не знаю, что может человека сделать человеком.

— Благородство. Любовь. Дружба.

— Я влюблен, — тут же на одном выдохе говорит Фандер и жмурится опять, так сильно, что болит натянувшаяся кожа у корней волос. — Сильно. Очень. Давно.

Отрывистые слова никак не складываются в предложение, звучит чертовски глупо, но он надеется, что искренне.

— Взаимно?

— Нет. — Хардин смеется. — Конечно нет… Но она крутая. И мне, наверное, достаточно знать, что она жива и счастлива. Черт, я так давно влюблен в нее, что уже и не помню себя другим. — Становится легче, появляется мстительное чувство удовлетворения, будто именно вот этого и не хватало, чтобы ощутить страдания в полной мере.

— Она знает?

— Нет, что ты.

— Почему?

— Зачем ей я? Наивно думать, что я мог бы быть… нужен ей.

— Может, она тебя стоит.

— Нет. Она стоит сотни таких, как я. Хотя я романтизирую, конечно. Она страшная стерва.

— Тогда за что ты ее любишь? Если скажешь, что за красоту, я рассмеюсь тебе в лицо.

— Тебе нельзя смеяться мне в лицо, потому что мы в Монастыре Правды, забыла? — Фандер поворачивает голову и прижимается к стене щекой, будто по ту сторону Нока могла бы сделать так же. Это было бы так трогательно, что даже представлять подобное больно.

— Конечно, конечно. Ну так что? За что ты ее любишь, эту стерву?

— Она смелая и храбрая…

— Это не одно и то же?

— Нет. Храбрость — это проявление смелости. А смелость — это… мудрость, наверное. Это что-то внутреннее, не уверен, что я тот, кто может объяснить тебе такие вещи. Она без раздумий бросается в пекло, если знает, что там есть что спасти, и ни за что не пойдет просто так, забавы ради.

— Какой дурак бы так сделал?

— Я…

— Что?

— Мне кажется, я из таких людей. Хотя, может, ошибаюсь. Сейчас не обо мне, а о ней. Она бескорыстная. Абсолютно. Ей вообще ничего в ответ не нужно, ей плевать, что о ней думают люди, она не ждет их одобрения. Она чертовски красивая, ты не представляешь насколько. Когда я вижу… видел ее, в мою грудь как будто кто-то вонзает раскаленное железо.

— Что же тогда приятного в такой любви?

— О, поверь. Я бы многое отдал, чтобы смотреть на нее каждый… каждый день, даже если будет больно все время.

— Мазохист. Грудь болит, а ты наслаждаешься. — Тихий смех по ту сторону тревожит нервы, которые и без того еле держатся.

— При взгляде на нее сердце будто увеличивается так, что дышать трудно.

— Так это не любовь, котик, а кардиомегалия. Тебе лечиться нужно. — Фандер нутром чует, что Нимея закатывает глаза на каждое его слово.

— Так, и что ты там сказал? Красивая все-таки? — смеется Нимея.

— Для меня — самая. Как для других, не знаю.

— Хочешь сказать, это не самая популярная девчонка Траминера? Ну, не первая красотка? Не какая-нибудь истинная, королева стаи?

— Никаких наводящих вопросов, Нока, придержи язык.

— Продолжай, очеловечивайся. Мне нравится. Что еще там с твоей принцессой?

— Она не принцесса. — Фандер против воли улыбается, последнее слово звучит слишком тепло.

Глаза Фандера по-прежнему закрыты, он сам не замечает, как начинает представлять, что они с Нокой на самом деле сидят спина к спине безо всякой стены. Он почти может почувствовать тепло ее тела.

— Она воин. Причем не тот, что ведет армии, а тот, что… делает дела. Она крутая, невероятно крутая.

— Мне бы она понравилась?

— Не знаю.

— Значит, ты любишь ее, потому что она крутая, храбрая и красивая? Как-то картонно и клишированно. Не убедил.

— А должен?

— Ты красиво говоришь, но я не верю, будто можно так легко полюбить кого-то за хорошие качества.

— А за что, по-твоему, любят?

— Не знаю, но не за это.

— Я полюбил ее за то, что, глядя на нее, всегда пьянел. — Фандер говорит это тихо, чтобы Нимея не услышала, но та так же тихо отвечает:

— Тогда ты дурак, что не сказал ей.

— Она меня терпеть не может.

— И я ее понимаю. — Она смеется. — И что же, всю жизнь будешь страдать? Или наберешься смелости и признаешься?

— Я выбираю страдать.

— А вдруг ты не прав? Эй! Она смелая, а ты что? Рохля? Ну точно принцесса Траминера, Хардин, блин! Я что, зря тебя с того света вернула? И вообще, откуда ты знаешь, что она счастлива?

— Я присматриваю за ней. Стараюсь, по крайней мере. Постарался сделать что-то, чтобы она была в относительной безопасности. Не скажу, что я особенно ей нужен, но надеюсь, хоть немного ей помог. Думаю, она все-таки счастлива. И однажды кто-то сделает ее еще счастливее.

— Не ты.

— Не я.

— Хардин… Можно последний вопрос? — Нока очень спокойна и холодна, это пугает.

— Да. — Он еле размыкает губы.

— Она иная?

— Я не от…

— Пожалуйста. Это важно. — Она снова обрывает его на полуслове.

— Почему?

— Потому что… — Но он не дает ей договорить.

— Да.

— Иная?

— Да.

— Потрясающее лицемерие — всю жизнь унижать иных, а потом в одну из них влюбиться. — Нимея снова смеется. — Спокойной ночи, Хардин.

— Завтра мы сделаем вид, что этого разговора не было?

— Еще чего!

Она уходит, Фандер слышит стук двери и тихо ругается про себя.

Смотрит через плечо на неуютную односпальную кровать, прикрывает глаза и, еще даже не уснув, видит кошмары, которые словно нарисованы на обратной стороне век. Красочные акварельные картинки, что складываются в один и тот же рассказанный на разные лады сюжет. Брайт Масон. Розовая магия сирены. Короткий бессмысленный полет. Удар об землю. Смерть брата. Его бледное лицо.

Идея ночевать в мотелях вместо того, чтобы все время двигаться, кажется глупой, потому что время утекает сквозь пальцы, подобно воде.

Нимея Нока

— Какой город следующий? — спрашивает Хардин.

— Никакой, мы поедем вокруг.

— Я не посмотрю Аркаим? Ты лишаешь меня возможности оценить многогранный мир огненной страны?

— А ты думал разжалобить меня слезливой историей? Не надейся. — Нимея хохочет, потому что Фандер картинно закатывает глаза и сосредотачивается на дороге.

Он за рулем вот уже десятый час, с двумя перерывами на обед, и Нимея от скуки уже готова прогрызть обшивку салона. Единственным более-менее забавным происшествием был поход в забегаловку, где на Фандера в очередной раз чуть не напали из-за его происхождения.

Если бы линзы и зелья для смены цвета глаз не стоили так дорого, Нимея уже давно решила бы эту проблему, потому что такие стычки начинают надоедать. Всем нужна кровь траминерцев. Спасибо, что никто не стал их преследовать. Хотя Хардин этого заслуживал.

— Как занесло в наши края такую цыпу и такого бездаря? — рыкнул на них грязный фольетинец, стоя у кассы, куда пробился без очереди. Он и его компашка сидели в соседней кабинке и наводили ужас на всех посетителей своим устрашающим видом. — Сопровождаешь его на каторжные работы, а, цыпа?

— Видимо, там освободилось место, раз ты тут, — не удержался Фандер, и понеслось.

Когда он демонстративно добавил фольетинцу пару недостающих монет, чтобы тот оплатил свой сэндвич, у оборванца чуть ли пар из ушей не пошел. Но преследовать их никто не стал, и все закончилось за порогом забегаловки.

На прощание близкий к помешательству звероподобный фольетинец присвистнул, глядя на «ФастерМаркос», а Фандер, высоко задрав нос, сел за руль.

— Не стоит тебе так выделываться, — пробормотала Нимея. — Ты не в Траминере.

— А что, верный страж в случае чего не защитит свою принцессу? — съязвил Фандер, и разговор был признан закрытым.

От нечего делать Нимея теперь рассматривает единственное живое существо поблизости — Фандера Хардина. Всю ночь она ворочалась с боку на бок и думала о его несчастной любви. Не могла выбросить из головы образ его возлюбленной и пришла к выводу, что он слишком романтичный и трагичный — не в ее вкусе. Но с утра все равно пришлось пережить встречу с Хардином и понять, что так просто от навязчивых мыслей о нем она не отделается.

Случилось страшное: он стал вызывать в ней что-то вроде сочувствия и какого-то иррационального интереса. Так интересуют совершенно непривлекательные на первый взгляд вещи. Например, попсовые книги, которые Нока игнорировала, пока подружки сходили с ума, а потом как-то заглянула на первую страницу, заранее закатив глаза, и после тайком прочитала ее полностью, а потом еще одну. Или группы, которые Нимея никогда не слушала до «той самой» песни. «Господи, да только сопливые подростки слушают Гилберта Гейла! Лю, выключи эту дрянь!» — вопила Нока соседке по комнате, а потом сидела, попивая кофе на кухне, слушая проклятого Гейла в наушниках.

Кто-то назвал бы Нимею трусихой или лицемеркой. Но она держится до последнего, делая вид, что она выше всех этих человеческих слабостей.

Или вот еще, кофе. Когда-то Нимея ненавидела кофе и всегда упорно пила только чай. Даже пробовать кофе не хотела. Она с презрением поглядывала на банку, стоящую в шкафу, не понимала предпочтений кофеманов и даже не думала, что войдет в их ряды. Кофе казался ей мерзким и горьким. Но однажды она сделала первый глоток бодрящего напитка, потом второй и так выпила первую кружку, а после целых две.

Фандер чем-то напоминает Нимее именно кофе (спасибо, что не Гилберта Гейла), и она надеется, что чувства, которые он в ней вызывает, не перейдут в одержимость.

Ну конечно, не перейдут.

Пока у Нимеи возник маниакальный интерес к Фандеру. Она начала его воспринимать как какого-то незнакомца с чистыми страницами биографии, потому что понятия не имела, кто сидит рядом в машине. Сейчас даже его внешность кажется ей незнакомой. Никогда Хардин не выглядел так неформально, даже дома он носил безукоризненно чистую, выглаженную, купленную именно для того, чтобы носить исключительно дома, одежду. Нимея же ходила в одежде, в которой стыдно было бы выйти «в свет». Сейчас он похож на простого парня больше, чем когда-либо.

В Аркаиме по-прежнему жара, так что Фандер давно снял кофту и остался в футболке, которую, видимо, успел постирать, и она уже не пахла так кошмарно, как вчера. Теперь Фандер пахнет мылом из одноразового мотельного набора. Такой вот не аристократичный запах.

У него не зализаны волосы, как в день похорон. Не сбиты в неряшливый колтун, перехваченный резиночкой. Он хорошенько расчесал кудри и затянул их на макушке в аккуратный пучок. Одна непослушная тонкая прядь падает на лоб. Фандер сразу выглядит серьезнее, старше.

А еще он улыбается. Постоянно. Смотрит в окно, провожает взглядом придорожные кафе, рекламные вывески и туристические объекты с абсолютно довольным видом. Это не тот оскал, что видела Нимея, когда попадалась ему на охоте; это что-то другое, беззащитное. Складывается впечатление, что Хардин никогда столько не улыбался за всю свою недолгую жизнь.

— Ты пялишься.

Где-то Нимея это уже слышала. Она вскидывает вверх одну бровь, ведет подбородком, но не отворачивается.

— Нельзя? — Вопрос вылетает легко, и ей даже не стыдно.

Флиртовать шутки ради с Хардином кажется так же просто, как язвить, потому что невозможно поверить в то, что он вызывает у нее симпатию. Флирт с Фандером — насмешка, совершенно безопасная зона, где они оба могут творить что хотят.

— Можно. — Он, кажется, смущается, и у Нимеи это вызывает недоумение. Который раз она уже замечает, что во время их разговоров его бледная кожа расцветает легким румянцем.

Конечно, она множество раз видела такое выражение лица у Энграма. Тот отчаянно флиртовал и кокетничал со всем, что движется и дышит. Ему было безразлично, кому и что говорить, и, разумеется, частенько это приводило к неловким ситуациям. Энг мило краснел, бормотал глупости и так нарочито старательно извинялся, что все хохотали в ответ.

Смущение Фандера ощущается иначе. Оно глубоко личное, и причины не так очевидны, а Нимея злится, когда не знает что-то, что ее касается.

— Ну что? — Фандер оборачивается, и они пару секунд смотрят друг другу в глаза.

Нимея держится из последних сил, она уверена, что абсолютно зла. Яростное нечто бурлит в груди, толкает вперед, чтобы начать выяснять, что же это за несанкционированное смущение в ее присутствии, а потом не выдерживает и выдает нервный смешок, который невозможно удержать. Потом еще один, и, наконец, она в голос хохочет, и тут же становится легче. Фандер подключается через пару секунд, хоть и не знает причину, и его смех врывается в уши Нимеи совершенно неожиданно. Он смеется искренне.

Как же это странно.

Оба отворачиваются друг от друга, успокаиваются, снова смотрят и снова смеются.

— Что? — выдыхает Фандер.

— Ничего… не знаю. Может, нервное? — У Нимеи уже живот болит и из глаз бегут слезы.

— Я, кажется, в жизни не слышал, чтобы за сутки ты столько говорила… И столько смеялась.

— А я не видела, чтобы ты столько улыбался. И не преувеличивай, я умею говорить и определенно умею смеяться.

— Да. Вы с Энгом все детство трепались во дворе. Я слышал.

— Ну вот, а говоришь, за всю жизнь…

— Со мной. Ты никогда столько не говорила со мной. — Он перестает улыбаться.

— А мне это было и ни к чему. Мы скоро разъедемся и больше не будем разговаривать, верно?

— Верно. — Хардин делает большую паузу и так и не отвечает.

— Все закончится. Будешь свободен. Найдешь свою девчонку и скажешь ей все, да? — Нимея закидывает ноги на панель и высовывает в открытое окно руку, шевелит пальцами в воздухе, ловя воздушные потоки. — Как только придумаю, чем тебя зацепить, возьму на слабо, чтобы нашел ее и все рассказал, вот увидишь. Значит, иная? — Нимея даже не надеется на ответ.

— Разве это был не секретный разговор между нами, девочками?

И все-таки они с Энграмом очень похожи. Она даже не подозревала насколько. Поймав себя на этой мысли, Нимея поворачивает голову к Фандеру и снова засматривается на него, делает это неосторожно, полностью отдавая себе отчет, что ведет себя неправильно.

Читает вторую страницу, делает новый глоток мерзкого кофе.

— Ну я же предупредила, что не сдержу слово, — тихо отвечает она.

— Значит, Энграм? — Фандер слишком печально улыбается, и Нимея хмурится.

— Что произошло между вами?

— А? — Фандер дергает в ее сторону подбородком и параллельно начинает рыться на полке между сиденьями, видимо, в поисках очков. Солнце садится и неприятно слепит глаза.

— Ты и Энг. Всякий раз, как о нем заходит речь, ты меняешься в лице и становишься каким-то тоскливым, что ли. Что случилось между вами?

— Ничего. Просто он умирает, а я хотел бы это исправить.

— Нет. Тут что-то другое.

— Ну… Мы на разных сторонах, и это несколько тоскливо. Как ты и отметила.

— Не то. — Нока как будто перебирает одну догадку за другой в поисках верного ответа, ищет правильный, шаря взглядом по лицу Фандера в надежде, что оно не солжет.

— Это какая-то личная история? Он увел у тебя ту девчонку?

— С чего ты взяла? — Фандер хохочет, его смех звучит неестественно.

Вот оно.

— Да ладно… Кто она?

— Нимея, это не твое дело.

Нимея.

Ей в первую секунду кажется, что это вообще не ее имя. Иначе с чего бы его произносил Фандер Хардин. Потом она удивленно смотрит вниз, на свой живот. Кажется, что там что-то болит, а потом проходит. Подозрительное ощущение изжоги или отток крови от желудка; кажется, такой симптом зовут бабочками в животе.

— Я… я не… — Она растерянно бормочет в ответ и осекается. — Какого черта?

У нее в голове окончательно все смешалось.

— Я попросил тебя не вмешиваться в мои дела. Окей? Ни мои отношения с братом, ни мои отношения с девушками тебя не касаются, поняла? Мы напарники или типа того, и, как ты верно сказала, мы с этим покончим и разойдемся. Будь добра, не лезь не в свое дело, Нока!

Вот так-то лучше.

Нимея невольно улыбается, услышав привычное «Нока», а потом начинает визжать, потому что машина вдруг слетает с трассы, будто кто-то со всей силы ее столкнул в кювет.

— Как вообще можно было пробить оба колеса? — все еще не отойдя от шока, спрашивает Нимея.

— Я даже не знаю, что тебе ответить на этот вопрос, — спокойно говорит Фандер.

— Например, пообещать впредь быть внимательнее!

— Я был внимателен. Ай, осторожнее!

— Нет, ты не был внимателен. Черт возьми, потерпи, пожалуйста. Ты, как всегда, на меня пялился!

— С чего ты вообще решила, что я мог бы на тебя пялиться? Чем ты там меня мажешь?

— Ой, ну хорошо, ты сверлил меня презрительным взглядом. Это просто вода, я промываю рану.

— Да-а, конечно. И это не ты меня донимала всю дорогу расспросами о моей девушке?!

— Всю дорогу? Серьезно, Хардин?! Я только заикнулась, и мы тут же пробиваем оба колеса! И она же вроде тебе не девушка? Кто-то уже размечтался?

— Да уж, как же жаль, что мы оба — бездари. — Фандер упирается руками в согнутые колени и выдыхает. По носу из только что промытой раны на лбу стекает струйка крови. Он хорошо приложился им о металлический шильдик, приклеенный к рулю. — И о чем я размечтался — это не твое дело. Радуйся, что не о тебе.

— Ладно ты, но почему это я бездарность? — Нимея пропускает половину разговора мимо ушей, хотя говорить на три темы сразу все равно невозможно.

— Ну знаешь, если мне не изменяет память, мы с тобой два самых бесполезных волшебника на планете. Ты сильна только в том, чтобы в псину превращаться, а не восстанавливать покрышки. А я могу только вырастить для тебя розовый куст или почитать пару-тройку магических формул. Эдак к вечеру сила земли, быть может, дарует нам пинок под зад, после чего мы весело пойдем искать все тех же, черт возьми, механиков.

— Ради сил святых, как драматично. — Нимея смотрит по сторонам и обреченно складывает руки на груди.

Они сидят на расстеленном пальто Омалы рядом с заглушенной машиной, криво припаркованной на обочине. Лобовое стекло превратилось в мелкую крошку из-за встречи с мощным стволом поваленного дерева, по салону разбросаны вывалившиеся из сумок вещи.

Медленно темнеет, жара уже не так изнуряет, но воздух по-прежнему раскален, что нехорошо. У Хардина разбито лицо, а из бедра торчит крупный осколок стекла. В попытке выдать себя за героя он спас ноги Нимеи, закинутые на панель, а не удержал себя от удара. Духота только усугубляет состояние Хардина, и Нимее не нравится его цвет лица. Он не может сделать достаточно глубокий вдох и все больше бледнеет.

— Зачем ты вообще подорвался защищать мои ноги? — Нока непонимающе хмурится. — Только зря пострадал.

Она молча разрывает мягкие спортивные штаны Фандера, помогая себе карманным складным ножиком, и изучает его распухающую рану. По голени Фандера сбегает струйка крови из глубокого пореза, и Нимея вытирает ее, явно не решаясь вынуть осколок. Он не возражает, но как-то слишком пристально следит за ее руками.

— Не переживай, я… знаю, что делаю.

— Я и не переживаю, — спокойно отвечает он.

Фандер выжидает пару секунд, ожидая ее ответа, а потом протягивает руку и поддевает кончиками пальцев подбородок Нимеи, чтобы она на него посмотрела.

— Что?

Пара вздохов — и она вырывается, чтобы продолжить вытирать кровь с его ноги.

— Я могу сам.

— Отлично. — Нимея с долей облегчения вручает Фандеру бутылку воды и тряпку, а потом встает с пальто и отходит на пару шагов, усевшись прямо на траву.

— Я не зря пострадал. Ты могла переломать ноги, если бы мы перевернулись. — Он не отрывает взгляда от своей раны, в которой видны, помимо стекла, крошечные ниточки от размахрившейся ткани порванных штанов. Их тоже придется убирать.

Нимея закатывает глаза, отсчитывает три секунды, будто дает себе шанс не подходить к Фандеру, и все равно возвращается на старое место.

— Дай я, мне удобнее. С чего ты взял, что я бы переломала ноги?

— Предположил.

— А мне кажется, ты…

— Хватит. Что сделано, то сделано. Чем тебе мешают мои ссадины?

— Тем, что я теперь не могу тебя тут кинуть и пойти волком за ремонтниками, — бормочет она, обреченно глядя на ушибленный висок Фандера, порез на лбу, потом начинает подцеплять ногтями ниточки. — Готов?

Нимея смотрит ему в глаза и осторожно берется за стекло. Не задумываясь, другой рукой крепко сжимает пальцы Фандера. Он не вырывается и не предпринимает никаких попыток к освобождению. Нимея сжимает их еще крепче, ей самой так спокойнее, а потом резко выдергивает стекло.

Фандер шипит, Нимея на автомате начинает дуть на рану, и он с глухим стоном прикрывает глаза.

— Почему это ты меня не можешь бросить? — хрипит Хардин, явно отвлекаясь от боли.

— Ты прихрамываешь, далеко в случае чего не убежишь. Мы в лесу, и мало ли кого ты приманишь своей окровавленной рожей, — тараторит она, сильно прижимая к ране тряпку, которая стремительно напитывается кровью. — Тише… тише…

— Тут кто-то водится? — Фандер пытается улыбнуться.

— Это не траминерские относительно безопасные леса. — Нимея шарит в аптечке, находит там гомеопатическую бесполезную мазь и чистый бинт. Наличие бинта уже хорошие новости.

— Наприме-ер?.. — тянет он.

— Да не знаю я. Какие-то безумные оборотни или дикие волки. Но всем известно, что нельзя бросать раненого человека одного в лесу.

Раздраженная Нимея стонет от отчаяния, морщится, хмурится, даже нервно напевает старую детскую песенку про темный-темный лес, а потом берет себя в руки.

— Ладно. Ничего страшного, да? Собрались, вытерли слюни, кровь и пошли. У меня нет ни одного средства, чтобы тебе помочь, кроме воды и этой хрени с травками. Окей? На ногу наступать сможешь?

Нока еще раз для верности дует на место пореза и туго затягивает бинты. Потом быстро обрабатывает мазью остальные ссадины, смущаясь того, как критически близко находится от лица Хардина, но он, кажется, вовсе не против, и это совсем неправильно.

Фандер встает с земли и делает пару шагов, морщась от боли:

— Неприятно, но терпимо.

— Не хватает Омалы. Она на раз лечит такое. Может, ты того… Научишься по-быстрому управлять своей магией? Что надо сделать? Наорать на тебя? Порычать? Побить?

— Поцеловать? — Хардин расплывается в улыбке и делает шаг вперед, будто предлагает это всерьез, а Нимея рассеянно качает головой.

— Идиот, вот честно. Хуже Энга.

Фандер поджимает губы и кивает, мол, ну конечно, как же тут без Энга, а Нимея решительно начинает собирать вещи. Машина практически бесполезна без двух колес и лобового стекла. Неизвестно, что с ней вообще случилось. Есть шанс остаться без транспорта, но оба почему-то предпочитают об этом не говорить.

Нимея закидывает на спину рюкзак и даже закрывает теперь бесполезную автомобильную дверь на ключ, а потом бодро направляется вдоль трассы, низко опустив голову. Фандер прихрамывает следом:

— Вообще-то я смогу сделать себе заживляющую мазь, если соберешь нужные травы. Ты умеешь отличать вереск от…

— Ой, не выдумывай, а? Это тупо, не умрешь ты без своей мази. Пошли уже за помощью.

— Да ладно, брось меня тут. Ты правда думаешь, что рядом с оживленной дорогой меня что-то поджидает? — кричит Фандер ей в спину, Нимея только отмахивается:

— Не хочу потом искать твой труп.

Нимея не злится, ей и правда кажется, что в какой-то момент ее колени чуть было не сломались. А потом в мешанине звуков и постоянного давления со всех сторон чьи-то руки помогли принять безопасную позу, а чье-то тело укрыло от вещей, летящих с заднего сиденья, и стекла, которое сыпалось от разбитого лобового. Кто бы еще это мог быть, как не Фандер Хардин.

Бросить его теперь одного в лесу, раненого и хромого, было бы как минимум не по-человечески. Она ему действительно благодарна.

И я за него и правда немного боюсь.

— Как думаешь, далеко идти? — выдавливает из себя Фандер.

— Не знаю, не думаю… Погоди, есть же карта.

Нимея смотрит на оставленную у обочины машину, до которой уже метров триста, и через секунду вспахивает лапами землю. Не оглядываясь, преодолевает за три прыжка расстояние, потом так же быстро, уже обращенная человеком, отыскивает карту, остатки крекеров и возвращается к Фандеру с вещами в зубах.

Он пытается забрать ношу, но она мотает головой.

— Я не пострадала, герой. И далось тебе меня защищать, — ворчит Нимея, вновь превратившись в человека

— Просто… скажи спасибо.

— Спа-си… бо. — Она делает вид, что ей тошно произносить жалкие три слога, даже изображает рвотные позывы, а потом ехидно улыбается. — Пф… Если верить карте, то нам недолго идти. Вроде бы даже меньше мили. С нашей скоростью к темноте доберемся. Есть также аптека в соседнем здании от мастерской, удача на твоей стороне, принцесса.

Фандер морщится, но идет бодро, не стонет и не жалуется. Это успокаивает Нимею, и она мысленно готовит план Б, следуя которому будет тащить принцессу на себе.

— Деньги взяла?

— Да, все, что есть. Ори потише про такое, мало ли.

— Да ладно тебе. Мы же в цивилизованном Аркаиме, что же, тут шастают всякие разбойники?

— Ты не понимаешь. — Она улыбается. — Люди не становятся вдруг все как один хорошими в хорошей стране. Аркаим не идеален. Он просто этого не скрывает.

— И чем тогда Аркаим лучше Траминера?

— Он честнее.

— Не понимаю, почему проще пострадать от руки разбойника, а не…

— А не узурпатора? Иметь во врагах другого человека с теми же правами, что и у тебя, — честно. А когда против тебя вся страна — не очень.

Фандер не отвечает, и дальше они бредут молча. Его колено сгибается все хуже, и Нимея сбавляет шаг.

— Как же быстро стемнело… Если найдем более-менее освещенный пятачок, я оставлю тебя там. Если верить карте, тут осталось совсем немного. Для меня уж точно пара минут.

— Так беги сейчас, я просто сяду возле этого дерева, и все. — Фандер кивает на раскидистый дуб и даже хромает к нему, но сесть, не согнув ногу, не получается. — Ну каков шанс, что нагрянут бандиты меня убивать? Это чушь.

Нимея недоверчиво поглядывает на Фандера, а тот в ответ снисходительно смотрит на нее, как непутевый сын на слишком нервную мамочку.

— Иди. Это быстрее, чем тащить меня. Я еле волоку ноги. Найди ремонтников и возвращайся с ними и эвакуатором. И прихвати в аптеке лекарства.

Нока осматривается. Уже стемнело, из-за чего становится страшно. От леса веет прохладой, а по трассе проезжает так мало машин, что она начинает казаться совсем уж небезопасной. Как будто никто не выбирает эту дорогу. В сторону мастерской вообще никто не едет, отчего та полоса трассы кажется более темной и жуткой, как путь в никуда.

— Эй! Иди уже. Тут некому меня грохнуть, серьезно.

Нимея молчит.

— Или я решу, что ты переживаешь за меня.

Снова молчит.

— Нока, проваливай, тут холодно, а у меня мозги наружу. Простынут.

Все еще молчит.

— Эй, жива? Чего застыла?

Его голос доходит до нее с помехами, будто из старого радиоприемника с полуживым динамиком.

— Ладно. Просто… Тут правда недолго, и, если что, вопи что есть сил. Я быстро, одна лапа здесь — другая там. Хорошо? Я услышу, просто крикни громко, и все!

— Я понял, иди. Быстро! — Он наконец усаживается и машет руками на Нимею, прогоняя, а она бросает на него последний жалобный взгляд.

Фандер Хардин

По тому, как стих лес, было нетрудно догадаться, что случится что-то нехорошее. Фандер не мнительный, но, когда ветер на пару секунд перестал ворошить кроны деревьев, он запрокинул голову и прошипел сквозь зубы: «Твою мать…» Притихшая, будто в ожидании, природа показалась знаком, что проблемы все-таки неминуемы.

Слишком нервной была его волчица со звериной чуйкой, которая вдруг не захотела бросать Фандера одного в лесу. Слишком резко стемнело — не к добру. Тучи заволокли небо, словно по чьему-то заранее оплаченному заказу. Слишком сильно в животе зашевелились бабочки. Кто-то говорит, что это к влюбленности, а вот Фандер практически уверен, что к проблемам. Это те нервные бабочки, что появляются на пороге беды. Хорошо узнаваемые и нежеланные. А еще со стороны, откуда прежде не появлялось ни одной машины, вдруг мелькнул свет фар.

Предчувствие не обмануло.

Тяжелые шаги и хохот. Фандер даже улыбнулся. Ну конечно же. Он не мог нарваться на стаю простых лесных разбойников из сказок. Или попасться каким-нибудь волшебным нимфам, если они вообще существуют. Нет, ему на пути непременно должна встретиться стая оборванцев с хриплым смехом. Как же все предсказуемо!

— Нока, тебе лучше поторопиться… — шепчет Фандер, понимая, как бесполезен со своей никчемной магией земли, и в то же время с нетерпением ждет приближения толпы.

В ожидании он то и дело поглядывает на лес. Было бы здорово уметь с ним разговаривать, как делали крутые маги из детских сказок, но Фандер никогда не встречал такого в жизни. Не было бы это мифом, он бы попросил сейчас укрытия у дуба, под которым сидел.

— Эй, дружище, — обращается он к дубу, запрокинув голову. — Не хочешь мне помочь? Я вроде из ваших. Не? Могу поговорить с тобой на каком-нибудь древнетраминерском.

Он даже произносит несколько заклинаний, но едва ли шевелится в ответ на это хоть пара листочков.

— О! А вот и водила. — Хохот парней кажется искусственным, а происходящее слабо походит на реальность.

Фандер никогда не попадал в ситуацию, где был бы жертвой, раньше это он и его друзья выступали в роли обидчиков. И сейчас в лидере группы он словно видит себя. У другого парня похожая куртка, такая была у него в прошлой жизни, а третий смеется так же, как когда-то смеялся он.

И-ро-ни-я.

Хардин видит себя времен революции. Наглый, самоуверенный и непременно с улыбкой, за которой прячется отчаянный, тошнотворный страх. И в данном случае напускная самоуверенность не маска, как любят пафосно заявлять герои романов про плохих парней из библиотеки Омалы, а вполне естественная реакция, и только слепой идиот ее не распознает. И стоящие перед Фандером парни тоже на измене, они крысятся от страха, но им хочется доказать свою правоту силой.

— Привет, ребята, что-то подсказать? — Хардин улыбается еще шире.

Вообще-то, он правда им рад. Ему практически нечего бояться, разве что смерти, потому что теперь она максимально неуместна, пока не спасен Энграм. Да и разве после радости не следуют неприятности?

Сегодня они с Нокой отлично болтали, она даже за него капельку переживала и дразнила влюбленностью. Хардину все это нравилось, а следовательно, пора расплачиваться за отлично проведенный день.

Желание получить по заслугам за все плохое, что он совершил, периодически начинало зудеть, но полученного всегда оказывалось недостаточно. Ни два года тюрьмы, ни падение истинных, ни потеря близких, ни нищета — ничто не заставило Фандера испытать облегчение и почувствовать вину искупленной. Он убедился, что никогда не постигнет спокойствия души, оно ускользало снова и снова.

— Конечно, парень. О, так ты ранен, какая жалость, еще и машинку нам помял. — Мерзкий голос привлекает внимание. Ну конечно. Облезлый фольетинец и его дружки из забегаловки. Иначе и быть не могло. Старый знакомый не выходит вперед, за него говорит лохматый паренек с более живым и осмысленным взглядом.

— Вам? — Хардин приглядывается к парням.

Да, это мог бы быть он, Фандер. Он мог бы стоять на месте фольетинца и лживо улыбаться сопернику.

— А где вы видите машину? Я тут на своих двоих… — Он смотрит на ногу, чувствует, как пульсирует рана. Мазь Ноки, кажется, все только усугубила. — Ладно, не совсем на двух ногах, как видите. Ита-ак?

— А мы тут ехали, смотрим — машина стоит. Внутри ничего ценного, но шмотки дорогие валяются, да, ребят?

— Да, пальтишки что надо, — отвечает компания, и все отвратительно ржут.

В голове у Фандера совершенно другие картинки. Он будто в лихорадке, его сознание словно раздваивается, и он видит себя, глумящегося над каким-то иным.

— И мы думаем, ну ты же наверняка тут с подружкой, да? — Парни приближаются и садятся на корточки. — О, так ты маг земли, как мило. Что же ты умеешь? Погоди-ка… ничего? Стало быть, ты мог бы просто сказать, где твоя девчонка, и спокойно сидеть дальше, а? О, еще ключи и бабки, они же наверняка есть?

— Я тут один.

— С женскими пальто? Ты у нас модница? — Паренек лыбится, в темноте неестественно сверкают его белоснежные острые зубы, а вот цвет глаз определить никак не получается, но они темные. Бреваланец или фольетинец. — Не выдумывай, я видел тебя и твою девчонку. Подстилка траминерца, честная фольетинка ни за что бы так не поступила.

У одного из его дружков Фандер видел оранжевую аркаимскую радужку — маг огня. Еще один, возможно, илунженец, но так сразу и не скажешь. Все они точно сильнее его и точно без тормозов.

— Слушай, а мне рожа твоя знакома.

— М-м? — Фандер вскидывает брови, будто сейчас они с фольетинцем начнут брататься, потому что и правда хорошо знакомы.

— Я слыхал, по Аркаиму колесит какой-то чистокровный истинный придурок. Это же ты? Говорят, твои документы — фальшивка, купленная в Экиме, значит, на руку ты нечист. Ходят слухи, ты бывший заключенный, получается… какой сорт? Второй? Третий? Даже среди своих, верно?

— Разумеется, — кивает Фандер.

— А девчонка твоя по своей воле с тобой или еще есть надежда, что она в своем уме?

— Нет у меня никакой девчонки. — Хардин старается играть до конца, но ему каждую минуту чудится поступь волчьих лап. Мысль о том, что Нока придет на помощь, уже не кажется ему хорошей.

Ребята вооружены до зубов Возле них воздух мерцает из-за щитов и большого количества наполненных силой артефактов в виде мелких шариков. Стоит один такой швырнуть под ноги противнику, и в этом месте взорвется земля. Не убьет, но точно сшибет с ног, лишая пары драгоценных минут. У Фандера ничего такого нет. Защита, купленная в Экиме, не справится. Боевые шары оттягивают карман бесполезным весом: они не пробьют защитные экраны славных ребят, что стоят напротив, перекатывая между пальцами продолговатые бордовые стики, заряженные магией и готовые к сражению. Один такой дороже всего, что Нимея купила в лавке. Эти штуки — мерзость. Внутри каждого десяток зарядов, которые парализуют тело и приносят боль.

Перед таким оружием Нока будет бессильна, а она — единственная, кто может защитить Фандера. Фольетинец против фольетинки тоже плохой расклад. Трое против одного мага земли — отвратительный. Но до чего же они ему близки. Стоят, посмеиваются, хотят наказать за то, что он отличается от них.

— А ты знаешь, что моего друга обидел, а, траминерец? — Паренек кивает на друга, который от ярости разве что слюну не пускает.

Фандер выпадает из реальности, возвращается в прошлое. Это не фольетинец сидит перед ним на корточках, это Хардин в окружении таких же безликих глумливых прихвостней.

Когда-то его компанией были Якоб и Лис, а вожаком всегда был Рейв.

После революции первым стал Фандер, а за его спиной Слишком Шумный Парень, Кудрявый Тип и Дылда, прозванный так из-за роста под два метра. Фандер их имен не помнил, и поделом им, они временные, как и все в этой разваливающейся стране. Дылду в какой-то момент сменил Малой, потому что не отличался высоким ростом, а Кудрявого — Лысый, и никто ничего не заметил, никто по ним не горевал.

— Фан, куда дальше?

— Идите в лавку Пьюран. Старик метит в управление, здание надо потрепать. Для устрашения рабочего класса. — Шумный, Кудрявый и Дылда не чувствуют подвоха в его словах, они только недавно познакомились со своим вожаком.

Разгром лавки — меньшее из зол, он нужен для отвода глаз. Так посчитал Фандер. Настоящее задание отца было страшнее, труднее, и выполнять его придется в одиночку.

Минут десять назад он вытащил этих полудурков из развалин магазинчика Ува, где пекли когда-то отменную выпечку. Он их остановил, но объяснить, почему нельзя загонять старика Ува в угол, Фандер не смог и решил переключить внимание своих прихвостней на лавку Пьюран.

— А ты, Фан?

— Другое важное дело.

— А потом повеселимся?

— Вам скучно?

— Ну, говорят, скоро эта грязь сдастся. Пошумим напоследок?

Эти ребята очень и очень наивны. Они не понимают, что Ордену конец и это их последние жалкие попытки привнести смуту.

Фандер провожает взглядом безликих Шумного, Кудрявого и Дылду, которые с диким гоготом сворачивают с улицы Авильо на Реббе и переходят, судя по топоту, на бег. Лавка Пьюран находится в новом центре города, а дом Хардинов — на старинной улице, и там же стоит крошечный серый домик, за который то и дело цеплялся взгляд Фана последние годы. На втором этаже горит свет.

Грудь простреливает, будто туда вставили раскаленную спицу. Фандер медленно опускает голову, до того сильно, что подбородок упирается в ключицы. Еще и на боку, должно быть, будет синяк — так ему больно.

Интересно, дома ли Нока?

— Эй, ты что, уснул? — вопит невидимый враг.

Нет, ее не должно быть дома, она совершенно точно уехала в Бревалан месяц назад. Он слышал, как об этом говорили в офисе отца.

— Сэр, вы кого-то ищете? — У ворот его окликает знакомый голос.

Мистер Нока стоит в саду с лопатой в руке, он улыбается и доброжелательно смотрит на Фандера.

— Твою мать, он пуст! Даже ключей нет! — невидимый враг паникует.

— Бегите. — Фандер говорит это очень тихо, отец Нимеи непонимающе трясет головой:

— Ты… ты мальчишка из того дома? Друг Нимеи?

— Да. — Его приняли за Энга, и это к лучшему. — Бегите сейчас же. В Бревалан.

— Тут мой мага…

— Никому больше не нужен ваш магазин, бегите.

— Но скоро конец революции, Сопротивление держится…

— Вас ждет беда. Бегите.

— Моя жен…

— И жену берите. Прямо сейчас. Не завтра и не на будущей неделе.

— Эй, слышите? Там кто-то рычит?

— Кто нам угрожает? Хейзы? Бланы? Кому мы могли перейти дорогу? Мы ничего никому…

— Хардины. Вам угрожают Хардины, — бесцветно произносит Фандер, но не успевает ничего объяснить.

Взрыв оглушает, и домик Нока складывается, как карточный. Подбородок мужчины подрагивает, пальцы тянутся, будто могут что-то исправить, если захотеть посильнее.

— Твою мать! Что это?!

Фандер открывает глаза и не сразу понимает, где находится. Над головой определенно небо, бок болит, ребра горят огнем. Он на пару секунд отключился от боли, но в общем-то догадывается, что произошло. Ему наваляли, попытались найти деньги и ключи от машины, а он вместо этого вспоминал, как когда-то шастал по Бовале с парнями.

Руки жжет от серебряных браслетов, блокирующих магию. Голова гудит от удара, и сознание слишком мутное для трезвого человека.

— Оборотень? Это оборотень или собака?

— Она с тобой? Ну, быстро? — Удар по ребрам ногой приходится как раз в самое больное место, и Фандер сгибается пополам. Во рту появляется металлический привкус. — Это та девка из закусочной?

Хардин смутно помнит, что к чему, но его просто повалили на землю и начали пинать, пока он витал в облаках, отключаясь от реальности. Никаких разборок и выяснений обстоятельств. Им нужны были деньги, ключи и месть траминерцу за свой народ. Но вдруг избиение заканчивается, и Фандер может наконец прислушаться.

Мягкие лапы ступают по земле еле слышно, но он чувствует, что волчица уже близко, настолько, что можно ощутить ее тепло, стоит в паре шагов от Фандера, и он испытывает облегчение. Кратковременное, но очень острое. На смену которому тут же приходит ужас.

Парни роются в карманах и что-то ищут. Новый артефакт? Ну конечно, они должны быть ко всему готовы. Явно что-то припасено и для оборотней. Если Нока не успеет, на нее накинут какую-нибудь гадость, блокирующую магию, и всему конец.

Тот, кого Фандер принял за фольетинца, по какой-то причине не обращается, и это настораживает. Хардин краем глаза видит, как один из парней, кажется илунженец, улыбается кровожадно и криво. C видом победителя он достает из кармана поблескивающий в темноте амулет на веревочке, который даже издалека выглядит паршиво. Паренек сначала гаденько поглядывает в сторону рычащей Нимеи, а потом смотрит на Фандера. Оба понимают, что один стоит и вооружен, второй лежит и еле шевелится.

Илунженец качает головой, прося не рыпаться, а Фандер не может не двигаться. Он подтягивается на руках и перетаскивает свое тело так, что теперь валяется перед рычащей волчицей. Он уверен, что, если бы обернулся, увидел бы, как зверь закатывает глаза, потому что его попытки преградить ей дорогу выглядят нелепо.

Одного движения хватит, чтобы накинуть на шею Нимеи артефакт, такие штуковины сами ищут цель. Амулет покачивается на веревочке, которую держит илунженец, шагающий то вперед, то назад. Его гадкая улыбка становится все шире.

— Эй, ребята-а-а, я разберусь, — улыбается он, и его дружки отступают. — Привет, собачка… хорошая собачка, ну… не бойся, — посмеивается он.

Фандер наблюдает за амулетом как зачарованный. Он не может придумать, что делать в данной ситуации, но уж точно не может позволить цепочке оказаться на шее Нимеи.

К затылку прижимается холодный нос, Нимея сделала шаг и теперь стоит совсем рядом, от нее веет теплом, и, пытаясь защитить ее, Фандер и сам чувствует защиту.

— Не рыпайся, парень, — зачем-то говорит илунженец и переводит взгляд на Нимею. Она утробно рычит, Фандеру кажется, даже земля сотрясается, а лапа, прижимавшаяся к его спине только что, начинает рыть землю.

— А ты… один шаг — и тебе конец! — сквозь зубы шипит на Нимею илунженец и морщит нос. — Якшаешься с траминерцами? Да? Ты же та девчонка, да? Подстилка, получается?

Нимея рычит громче.

— Ты сама сделала этот выбор, теперь нечего плакаться. Слушай, твоего паренька мы хорошо отделали. Тебе понравится. Если вам еще придется свидеться.

Илунженец переступает с ноги на ногу и проворачивает веревочку на пальце, отчего амулет описывает круг в воздухе и начинает источать блеклый белый свет.

— Это будет быстро, — улыбается придурок и замахивается.

У Фандера одна секунда на решение. Боль в ребрах усиливается, будто назло, он даже стон сдержать не может, когда подтягивается на руках, а артефакт уже летит в сторону Нимеи.

Она же в свою очередь скалится и прыгает в сторону того, что выглядит главным. Фандер вытягивает руку, ловит цепочку и ревет от обжигающе острой боли. Металл прожигает руку до мяса. Все поворачиваются в его сторону, а потом их разом сносит волчья туша. Слышен мерзкий хруст костей, в воздух поднимается пыль. Придавив своим телом одного, волчица вцепляется в бок другому, а третий пытается сбежать, на ходу шарясь по карманам. Кажется, артефакты остались у главного, и его прихвостни просто бесполезны с голыми руками. Нимея не убивает, но калечит и обездвиживает двоих и, впившись в ногу третьего, легко оттаскивает в сторону, практически скрывшись в темноте и пыли.

У Фандера темнеет в глазах, он пытается цепляться за сознание, но с трудом может даже держать глаза открытыми и в конце концов сдается, прикрывает веки. Ладонь будто режут пополам. Пахнет паленым, от грохота заложило уши, и легче не становится.

— Живой. — Он чувствует рядом теплое тело. — Эй, Фандер?

Живой, определенно. Скажи это еще раз.

— Новости плохие, знаешь? — шепчет кто-то ему на ухо. — Но нам надо бежать. Ладно? И побыстрее. У меня есть идея, но тебе надо немного собрать силы. Сможешь?

Хардин знает, что надо, для него это не новость. Нужно просто подняться и идти.

— Ну, дружок, давай. Я помогу. Ты молодец, правда. Последняя попытка. Мы же команда, да? Ты совершаешь всякие безумства, я грызу врагов. Справимся, верно?

Он кивает снова, ему даже это делать больно, а потом садится, чувствуя приступ тошноты.

— Верно, — хрипит Фандер, и Нимея так радостно улыбается, будто хочет расцеловать его.

Потом она крепко, до боли, обнимает его за шею. А может, ему это только кажется.

Нимея Нока

— Так. Еще немного. Все хорошо, ты мне можешь не… помогать. Блин. Я понимаю… что ты хочешь… как лучше… но просто расслабься, окей? Почти пришли… Ох, мать твою, это было непросто. В следующий раз я пристегну тебя к себе и буду волочить по земле. Как тебе такое? Эй, не теряй сознание.

Фандер пытается что-то ответить.

— Все хорошо.

— Где мастерская? — Фандер еле выдавливает из себя эти два слова.

— Нет мастерской. — Нимея сдувает со лба выбившуюся прядь и страдальчески улыбается. — Нет… никакой мастерской. Вернее, она была, но больше нет. К счастью, я поймала охранника из аптеки, которая до сих пор существует. Он сказал, что мастерская давно закрыта, остался только пустой ангар. Но есть и хорошая новость — он передаст утром в ближайший автосервис, чтобы машину забрали. Как-то так.

— И куда мы идем?

— Уже пришли.

Фандер открывает глаза и щурится. Они стоят возле высокого деревянного ангара, рядом с ним притулилась аптека, на которую оценивающе смотрит Нимея.

— Ты же не будешь грабить аптеку? — еле слышно спрашивает Хардин.

— О, еще как буду, и никто не посмеет меня судить. А ты пока полежишь тут.

Она толкает дверь и помогает Фандеру войти в пустое помещение. Там пахнет пылью и прогорклым маслом, но это лучше, чем лес и ветер. На улице поднимается настоящий ураган — ничего хорошего для человека с дырой в ноге и отбитыми ребрами.

— Так. Жди.

Нимея быстро осматривает ангар в поисках угла для пригодного ночлега, пока Фандер сидит на земляном полу, стиснув зубы. Она начинает открывать все двери подряд.

— Есть! Смотри-ка, тут диван. — Нока разводит руками, будто только что сотворила чудо. — Не-не-не, ну-ка, не заваливайся. Котик, я знаю, что тебе плохо, но не время умирать, понял меня? Тут даже нет врача. Только я, а я хреновый врач. Давай, соберись.

Нимея, пыхтя, перетаскивает Фандера в крошечный кабинетик, в котором стены обшиты белыми панелями, стоит рабочий стол и диван, обитый мягкой плюшевой тканью.

Нимея за пару секунд прикидывает, что делать с последним, и в итоге раскладывает до полноценной кровати.

— У бабули в Лавалле был такой же, с таким же механизмом, — тараторит она, пока Фандер еле держится, прислонившись спиной к косяку. — Знаешь, это были очень популярные… дешевые… диваны. — Нока теперь шарит по старому встроенному шкафу, где только коробки с документами и запасная канцелярия. — Есть! — На нижней полке она находит пару подушек и старое одеяло. — Это не пуховая перина, но потерпишь. Все-таки лучше голой земли. Так, вот тут, принцесса, ты и полежишь. Ладно? Я быстро. Одна нога здесь, другая там.

— Я могу все сделать… просто скажу, что найти, я же…

— Я знаю, что ты маг земли, сладкий, и что умеешь всякие штуки, но мы не будем делать мази от ран, я просто пойду и вломлюсь в аптеку. Возьму там пару чудных средств, и дело с концом. Договорились?

Он кивает, а Нимея быстро уходит, оглянувшись напоследок. Нока не может понять, почему так торопится, но ей кажется, что это необходимо. Все хладнокровие куда-то испарилось, стоило увидеть, как Фандер Хардин падает перед группой разбойников. Почему-то она была уверена, что такого не произойдет. Она привыкла видеть траминерцев на месте злодеев, привыкла, что, даже будучи слабыми, они из последних сил держат лицо и не соглашаются на поражение. Он подставился. Не попытался сбежать. Шансов было немного, но он же мог попробовать. Позвать на помощь, как она ему велела.

Почему он не позвал?

Неужели так сильно не хотел помощи от фольетинки? Но Хардин как будто смирился. Он совершенно разбитый и раскаявшийся, ненавидящий себя. Она была уверена, что это не более чем притворство, но вдруг с шокирующей ясностью понимает, как сильно ошибалась.

— Придурок, — бормочет Нимея себе под нос, заглядывая в окна аптеки. — Даже конченые ублюдки не заслуживают смерти. — Она по-настоящему злится на него.

Нимея вскрывает в два счета хилый замок и засовывает нос в открытое окно. От зверей почти всегда есть защита, так что Нимее приходится оставаться собой, а как человек она не отличается ни силой, ни магическими способностями. В чем-то Фандер был прав. Бесполезный маг.

Она подтягивается на руках и перелезает через подоконник. В аптеке тишина, темнота и пахнет травами. Нимея понятия не имеет, что брать. Фандер или Рейв наверняка бы сейчас остановились, принюхались и сказали что-то вроде: «Пахнет шалфеем, это нам пригодится, идем!»

Когда-то Нимея проучилась почти год на целителя, но так им и не стала. Им не преподавали ничего особенного, кроме контроля дыхания и тонны теоретических знаний, которые полагалось записывать в тетрадку, а потом благополучно забывать после зачета. Никакой полезной информации им не давали, ничему вроде препарирования мозгов лягушек их не обучали. Поэтому Нимея совсем не разбирается в баночках, что стоят за стеклянной витриной аптекаря.

Она не из тех, кто лечится по любому поводу, и даже не может похвастаться ни одной преследующей с детства болячкой. Сопли, кашли, мигрени, воспаленное горло — все прошло мимо. Она в теории понимает, как лечить разбитые коленки, так что подумывает первым делом схватить бутыль антисептика, если найдет.

Вид страдающего в офисе мастерской Фандера придает сил, приходится спрыгнуть на пол и, на секунду зажмурившись, переждать, сработают ли защитные сети. Такое часто бывает в магазинчиках, она помнит, как бродила по Бовале после революции и то и дело натыкалась на подобную ерунду. Владельцы магазинов уходили из столицы, забывая снять защиту от воров, и она взрывалась под ногами. Слабая, лишенная подпитки сеть становилась не более чем ловушкой для хулиганов, но то, что могло быть в действующей аптеке, — другое дело.

Нока облегченно выдыхает и идет шариться по полкам с непонятными составами и названиями. Порошки, мази, микстуры.

— Зелье от прыщей? — хмурится и подходит к отделу, где, на ее взгляд, стоят лекарства поприличнее.

Бутыли с антисептиками находятся на самом видном месте, и Нимея запихивает две в сумку, а дальше собирается брать все наугад и надеется, что не нахватает ерунды.

Мечется перед полкой и узнает только противную жижу от головной боли, потому просто начинает сгребать всего помаленьку в рюкзак. Позже оставляет на стойке примерную сумму за награбленное и уносит ноги. Все-таки охранник показался ей хорошим человеком, не стоит устраивать ему проблемы.

Нимея успела управиться за четверть часа и ждет, что Фандер так и лежит на диванчике в том же виде, но ему явно стало чуть хуже. Сердце сжимается от его жалкого вида, и от паники невероятно сохнет в горле.

— Эй, ты жив?

— Жив, — хрипит Фандер, глядя на Нимею из-под полуопущенных век.

Он плох. Разбит лоб, кровоточит порез на ноге. То, что час назад казалось ей прилично обработанной раной, теперь воспалилось. Видимо, гомеопатические мази — это и правда ерунда. Фандер явно не в силах разогнуться, его тело покрыто ссадинами, а ладонь на правой руке из-за ужасного ожога похожа на месиво.

— Я принесла все, что было, — после заминки выговаривает она, чувствуя, как распух во рту еле ворочающийся язык.

— Прекрасно.

— Но я не разбираюсь и хватала все, что есть.

— Восхитительно.

— А ты же почти настоящий врач. Да?

— Да, чтоб тебя. — Хардин со стоном переворачивается на спину и открывает глаза. — Честное слово, я сейчас чуть не умер.

— От чего?..

— Рука затекла. — Фандер смотрит на Нимею и улыбается, а она посмеивается в ответ, потому что чертовски рада, что он может веселиться после такого кошмара.

— Ты придурок, знаешь? — Нимея быстро выворачивает сумку и расставляет все, что украла, так, чтобы Фандер видел и руководил.

— Ничего нового я от тебя и не ждал… услышать. — Его, кажется, простреливает очередным приступом боли.

— Ты не защищался и не сбегал! — Она быстро ищет, где помыть руки, и обнаруживает дверь в крошечную туалетную комнату.

— Ты просто позволил себя избить, — кричит она уже оттуда. — Какого черта, Хардин?

— А смысл…

— Ты меня не позвал!

— Фольетинец против фольетинки… это было опасно.

— Да не должно тебя волновать, что для меня опасно!

Хардин смотрит ей в глаза так долго и с таким хмурым видом, что Нимее становится не по себе.

— Давай тебя лечить, принцесса-жертва, — вздыхает Нимея, скидывает толстовку и садится на край дивана. Горячий бок Фандера теперь прижимается к ее бедру, зато можно быть уверенной, что этот храбрец жив, раз еще не остыл.

— Ладно, показывай, что принесла.

— Так, ну… вот… Читать или как?

— Я сам, подавай по одной.

Нимея нервно окидывает взглядом баночки, а потом начинает быстро показывать их Фандеру, который, кажется, не в силах поднять голову.

— Вот это оставь, это восстановит кожу. — Он кивает на красную пасту, сильно пахнущую мятой. — Вот этот порошок… найди воды, это хорошее противовоспалительное. Разведи его в воде один к одному и дай мне выпить.

Нимея начинает метаться, но Фандер ловит ее за руку и останавливает.

— Что? — спрашивает она.

— Сначала дочитаем, вдруг там есть что-то получше. Не торопись, я уже точно не умру, это все ерунда.

Он смотрит ей в глаза, и его взгляд такой ясный, словно он притворялся, что ему плохо.

— Так, вот это покажи… это болеутоляющее, капни четыре капли в противовоспалительное. Дальше… эта штука поможет от ссадины на ребрах. В общем-то больше мне точно ничем не помочь. Остальное собери, пригодится. А теперь лечите меня, сестра Нока. — Он начинает смеяться, но быстро прекращает, хватается за ребра и издает мученический стон, а в уголке рта появляется капля крови.

Его взгляд мутнеет, и это подстегивает Нимею действовать быстро.

— Если ты рассчитываешь подохнуть — даже не думай.

— Потому что тогда не выкарабкается Энг?

— И это тоже. Но вообще-то смерти никто не заслужил, даже такое дерьмо, как ты.

Нока морщится, ей кажется, что она только что солгала. Что Фандер не такое уж и дерьмо, но не говорить же об этом вслух.

Его лицо кривится, глаза закрываются. Ему явно очень больно, она могла бы назвать десяток парней, которые с такими ранениями катались бы по кровати в агонии.

— А ты не такая размазня, как я думала, — вздыхает Нимея.

— Я тоже.

— Что?

— Не думал… что я не размазня.

Он снова хочет засмеяться, но Нимея шипит на него:

— Лежите смирно, больной.

— Доктор, а вы точно знаете, что делать? — Фандер смотрит на Нимею сквозь полуопущенные веки и улыбается. — Вы же не воспользуетесь моей беспомощностью?

— Конечно же воспользуюсь. — Нимея собирается с силами, стараясь отвлечься от мысли, что может напортачить. — А ну-ка тише, больной, иначе я что-то не то вам зашью. — Шутка не кажется смешной из-за мрачного тона. Адреналин от недавней схватки, успешно найденного укрытия и кражи испаряется.

— Футболку сними сначала, — хрипит Хардин кое-как, ему снова становится очень больно, он морщится, закрывает глаза и лежит так, неглубоко дыша.

— С меня, — уточняет он, приоткрывая один глаз, будто надеется, что Нока покраснеет, но она только кривит губы.

Лишь спустя секунду, когда Фандер снова жмурится, Нимея позволяет себе улыбнуться.

Нимея осторожно берется за футболку Фандера.

— Может, лучше разрезать? — шепчет она. — А то тебе придется подниматься и…

— Режь, да. — Фандер выдыхает. — Сначала обработай, потом все пероральные средства.

— М-м… окей. Так, хорошо. — Нока трясет кистью, и ногти становятся острыми когтями. Одним она поддевает ткань, потом распарывает футболку до самого горла и приглушенно ахает.

— Все не очень? Или ты восторгаешься моим телом?

— Не очень, — шепчет Нимея и сглатывает вязкую слюну. Если раньше у Фандера и было красивое тело, его сейчас не рассмотреть из-за ран и черных синяков.

— К утру пройдет, не парься. — Фандер прикрывает глаза рукой, даже тусклый свет причиняет боль.

Нимея набирает из банки немного мази от ссадин и, закусив кончик языка, аккуратно втирает ее в кожу Фандера, от которой сразу начинает идти пар, а из его рта сквозь стиснутые зубы вырывается рычание.

— Тише-тише, котик, — шепчет она, поднимается с дивана и встает перед ним на колени, чтобы подуть на ребра.

— Почему… ты зовешь меня… котиком?

Она не отвечает, потому что снова дует на кожу. Синяки становятся багрово-красными и выглядят жутковато, а Фандеру наверняка невероятно больно, так что Нимея делает что может, облегчая его страдания.

— А… — хрипит он. — Это потому, что ты псина… а псины ненавидят… котиков?

Она смеется так, что невольно наклоняется, прислонившись лбом к боку Хардина, а он, взвыв, матерится в голос.

— Прости, прости. Очень смешно. Все. Продолжаю. Ужас, выглядит кошмарно, не хочу быть врачом.

— Жаль. У тебя хороший… потенциал. Продолжай… обещать мне… что все… будет хорошо.

Фандер выдыхает и открывает наконец глаза, отняв от них руку. Капилляры полопались, белки жутковато алеют под опухшими веками.

— Лучше?

— Жжет неимоверно, но лучше. Давай с ногой разберемся, по ощущениям, я бы ее уже ампутировал, чтоб не мучиться. Так, там был дезинфицирующий раствор, я видел. Залей им хорошенько.

Нимея кивает, хватает бутыль и щедро плещет на рану Фандера, которая сочится кровью. Сразу после этого раздается невероятный вопль, и из раны начинает хлестать кровь.

— Воды, живо! Ты что, не разбавила антисептик?

— А надо?

— Недоучка, черт, р-р-р. — Хардин снова откидывается на диван и сжимает спинку с такой силой, что ткань трещит.

— Ох… — Нимея опять усиленно дует в надежде, что это поможет, но безуспешно.

— Мажь пастой, той… черт, ну ты поняла… я надеюсь.

— Ага, да, красная такая.

— Да, красная. Нет, покажи сначала! Нет, не эта, другая. Да, эта. Мажь. Мажь… Да… — Он успокаивается, а Нимея очень быстро обрабатывает края рваной раны и украдкой поглядывает на лицо Хардина. Он стал еще бледнее за последние пару минут, если это вообще возможно.

— Надеюсь, тебе крови хватит, чтобы доказать в Имбарге, что ты маг времени? — посмеивается она.

— А ты из меня еще не всю выпустила? Удивлен.

— Эй, я хорошая медсестра. — Нимея в последний раз дует на рану и переползает к лицу Фандера. — Ну что, самое сложное?

— Почему? — Он еле шевелит губами, но находит силы на улыбку. — Сначала дай мне болеутоляющие. Уже можно.

Нимея кивает, но прежде, чем начать метаться из стороны в сторону, включает мозги и вспоминает про бутылочку, купленную в пробке. Та все еще холодная, не обманул торговец, на дне оранжевая жижа, которую Нимея выливает в высохший цветок.

— А воду где возьмешь?

— Тут туалетная комната, уже забыл? — отвечает она и идет к двери.

Нимея быстро моет бутылку и набирает туда воды. Подумав, идет за антисептиком и, отлив немного средства в колпачок, на глаз разбавляет, надеясь, что этого хватит. Потом возвращается, засыпает порошок и четыре капли болеутоляющего.

— На случай если от этого я поплыву… Все, что на лице, обрабатывай тем же, чем дыру в ноге. А синяки — дрянью, которой мазала ребра.

— А ты поплывешь?

— Да, скорее всего. Это очень сильное болеутоляющее, поэтому его нужно пить в последнюю очередь, чтобы до этого я мог тобой руководить. Так, помоги, у меня тело онемело от мази, не смогу голову поднять.

Нимея засовывает руку ему под голову и приподнимает ее, пока Фандер пьет окрасившуюся в красный жижу. Он морщится, из уголка губ стекают несколько капель, и, повинуясь сиюминутному желанию, Нимея их тут же вытирает пальцем, за что получает заинтересованный взгляд Фандера.

— Я немного опьянею, — шепчет он.

— Что?

— Просто не слушай меня. — Он откидывается назад, а рука Нимеи так и остается под его головой.

Она, кажется, целую минуту ничего не делает, просто сидит, зарывшись пальцами в его волосы, и отмечает, какие они пушистые и мягкие. И густые.

— Ты работать будешь, медсестра? — тихо спрашивает Хардин.

— Да. — Руку приходится достать, и ее обдает холодом. До этого было явно лучше. — Будет больно, готов? — Она приближается, чтобы протереть ссадины дезинфектором, но на этот раз обходится без криков боли. Фандер тянется к ее руке с зажатой в ней ваткой — видимо, средство охлаждает израненную кожу.

— Тише, котик, почти все. — Он кивает, плотно сжав губы. Одна из ран в самом их уголке, и Нимея осторожно прижимает к ней бинт с капелькой пасты.

Фандер стонет, а Нимея дует на это место.

— Тише, почти все, да? Ты же молодец. Защитил большую страшную волчицу…

Она привстает, нависая над Хардином, чтобы не касаться локтем раненых ребер. Нока обрабатывает лоб, ссадину на скуле и кожу под подбитым глазом. Она дымится, и Нимея шипит вместо Фандера, который уже не в силах даже стонать от боли.

— Ты перестала дуть. И забыла еще одну ранку на губе.

— Где? — Она приглядывается с удовлетворением, изучая на свою работу, будто лицо Фандера — ее произведение искусства.

— Вот тут. — Он поднимает руку, машет ею в воздухе, стараясь прицелиться, и палец падает на губы Нимеи, которая не успевает отстраниться.

— С ума сошел?

— Перепутал, — серьезно отвечает Фандер, — вторая попытка. Тут. — Теперь палец падает на его губы, тыча в несуществующую ранку.

— Там ничего нет.

— Уверена?

— Абсолютно.

— Присмотрись.

— Да точно.

— Пожалуйста.

— Я ничего не вижу.

— Для умирающего… — Фандер не говорит, что именно должна сделать Нимея для умирающего, но она, кажется, понимает — и зажмуривается. В груди недовольным ворочающимся маленьким зверем давно засело чувство недосказанности. А еще в ушах стоят недопонятые слова из машины про девушку, любовь, Энга и всю ту чушь, что она додумала после, но ни за что не признается.

— Спать хочу, — бессознательно хрипит он.

Нимея всхлипывает и пару раз кивает, потом тянется к пасте, увидев еще один мелкий порез над бровью, быстро обрабатывает его, дует, потому что Фандер начинает стонать.

— Тише, котик, тише, это последний.

— Руки…

— Ты не рассказал, что делать. — Она в панике смотрит на месиво, в которое превратилась его ладонь.

— Я же говорил, ты пропустила ранку…

— Паста или мазь? Паста, да?

— Мне будет очень больно.

Эта рана выглядит кошмарно. И ее явно нужно сначала обеззаразить. Нимея несмело берет колпачок с антисептиком и весь выливает на руку, а потом ласково шепчет Фандеру, что все будет хорошо. Затем быстро-быстро обрабатывает окровавленную руку.

— Тише, дружок, котик, тише.

Из-под его закрытого века стекает одна-единственная слезинка, а у Нимеи глаза застилает пеленой.

— Тише, тише…

Хардин кивает, но ему, кажется, так больно, что он даже не понимает, в какой части тела локализовалась эта боль.

— Тише.

Нимея касается подушечками пальцев его скул и гладит их.

— Тише, все закончилось, прости.

— Нет, спасибо, спасибо.

Он говорит это так тихо, что приходится приблизиться, чтобы расслышать.

— Спасибо, — повторяет он уже слишком близко, а потом болезненно выдыхает, когда губы Нимеи касаются его губ. Ей даже кажется, что она неверно поняла посыл Фандера, и Нока хочет отпрянуть, но едва только пытается это сделать, как слышит протестующий стон.

Ее глаза заволакивает. Губы Фандера такие мягкие. Нимея не знает, но ей важно его успокоить, до боли в груди и животе, наполненном жужжащим роем неизвестных ранее насекомых. Может быть, он и сам бы этого хотел?

Ей кажется, что да. По крайней мере, Фандер наконец выдыхает в ответ, смешивая их дыхание, и даже пытается притянуть Нимею к себе, но одна рука слишком болит, а другой он только беспомощно касается ее лица. Неловкий и слишком сладкий поцелуй, совершенно неправильный. Его не должно было быть, но он есть, навсегда останется и в памяти, и на губах.

— Поверить не могу, что не запомню это, — бормочет Фандер Нимее в губы. — Поклянись, что расскажешь утром…

Нимея молча целует его в кончик носа, в скулы, глаза и лоб — это на удивление приятно делать снова и снова, а потом она встает с дивана и уходит в туалет, чтобы постоять там немного, вцепившись в раковину и глядя на льющуюся из крана воду.

Она борется с собой, чтобы не вернуться и не сторожить сон Хардина.

Идея не спать всю ночь терпит крах к трем утра. Завывание ветра, переходящее в шум дождя, и мерное посапывание Фандера делают свое дело: глаза Нимеи начинают слипаться.

Она пытается спать на полу, но он слишком жесткий, так что приходится обращаться волком, а волку в офисе слишком мало места, да еще обостряются запахи. Хочется уже лечь на улице, чтобы не дышать вонью бывшей мастерской и забытыми кем-то в шкафу грязными носками, но Нимея оставлять Хардина не собирается. В какой-то момент это просто перестало входить в ее планы.

Минут через десять сквозь полусон Нимея начинает переживать, что у больного поднялся жар, и вскакивает на ноги человеком, проверяет его, ложится снова, и так по кругу. Ей кажется, что она проснется рядом с хладным трупом, увидит, как его губы посинели, глаза впали, а тело так и окоченело, скорчившись на этом диване. Она закрывает глаза, проваливается в сон и выныривает с очередной мыслью, что звуки разбивающихся об пол капель — это не дождь, а вытекающая из Фандера кровь, покидающая мертвую оболочку.

К четырем утра это надоедает, и Нимея наконец устраивается на диване у стенки рядом со своим пациентом. Она несколько раз пыталась перетащить его подальше, хотя бы на центр дивана, но он будто специально перебирался спать к ней.

Фандера немного лихорадит, но новоиспеченная медсестра понятия не имеет, как снимать жар, ей спокойнее, если она по крайней мере будет рядом. Нимея трогает лоб Хардина, зачем-то проверяет пульс, а он в ответ на прикосновения только ворочается и ложится удобнее.

Ему что-то снится, его веки дрожат, и он иногда вздрагивает. Нимея улыбается, вспомнив его слова про посттравматический синдром, и осторожно обнимает его воспаленное тело руками, стараясь шевелиться с максимальной осторожностью, она боится, что из-за резких движений его рана на бедре может снова открыться.

— Тише, — в который раз за день повторяет Нока.

Натягивает на него одеяло и утыкается лбом Фандеру в горячее плечо, как будто сквозь сон сможет почувствовать, если он начнет стремительно остывать. Тревога в ней не проходит, но тело расслабляется и отключается. Однако стоит Хардину пошевелиться, и Нимея тут же просыпается.

В конце концов он переворачивается на бок и притягивает ее к себе.

— Хардин.

— Тс-с… Хватит дергаться. Я уже боюсь шевелиться.

— Я боялась, что ты подохнешь.

— Бойся потише.

Фандер засыпает, судя по тому, как медленно и ритмично начинает дышать, а Нимея остается прижатой к его груди и какое-то время старается не шевелиться, быть незаметной, но тело быстро затекает.

— Я сейчас поудобнее лягу, если ты не против. Потом можешь продолжать меня лапать, если тебе так хочется, — ворчит она в тишину, надеясь, что Хардин уже спит, но он усмехается.

— Только поживее, — просит он, отпускает ее плечи, и Нимея переворачивается на другой бок, лицом к стене, с облегчением выдыхая.

Руки Хардина ложатся на ее талию, словно ему так можно. Он сгибает в коленях ноги, прижимаясь к Нимее всем телом. Два-три движения — и они уже разместились с совершенным комфортом, будто так всю жизнь и спали.

— Спи спокойно, я уже точно не умру, — бормочет он в ее волосы, утыкаясь в них лицом, дыханием касаясь ее шеи. — Через пару часов буду здоров.

— Обещаешь?

Нимея жмурится, морщится от почти болезненного ощущения в животе: там горячо пульсирует чувство, похожее на — она распахивает глаза — трепет?

Но руку Фандера не убирает, потому что не готова себя обманывать. Она замерзла, а сейчас ей тепло. И глубоко плевать, что правильно и что неправильно, потому что уже четыре часа утра и нужно отдохнуть. Если оба вот так будут спать — черт с ним, это ничего не значит. Нимея проваливается в темноту мягко и легко, соскальзывает туда за один вдох и растворяется во сне. Когда Нока открывает глаза, ей кажется, что прошла минута. Но за крошечным грязным окошком уже светло, только свинцовые тучи по-прежнему давят на землю.

Нимея обнаруживает себя лицом к Хардину, ее взгляд на уровне его ключиц, и она рассматривает ямку между ними, как что-то интересное, хотя на самом деле просто чертовски боится поднять глаза. Она почему-то уверена, что он не спит.

— Эй. — Не спит.

— Что?

— Ничего.

И они продолжают молчать, но Нимея думает о том, что он улыбается. Ей так кажется.

Его широкая ладонь лежит на ее плечах и кажется слишком горячей. Фандер одет кое-как: футболки нет, одна штанина оторвана. Не то чтобы Нимею смущал вид мужского тела, скорее факт того, что перед ней тело Хардина, заставляет нервничать.

— Эй. — На этот раз она зовет его и все-таки запрокидывает голову.

Фандер лежит с закрытыми глазами. Вблизи отчетливо видно, что его лицо, оказывается, уже давно заросло мелкой щетиной. Брови в кои-то веки не сведены на переносице, губы и правда искривлены в слабую расслабленную улыбку.

— Не хочешь поговорить о произошедшем? — серьезно интересуется Нока.

— Нет. — Его голос кажется беззаботным.

— Хорошо. Тогда пошли?

Хардин притворно задумывается.

— Еще пять минут.

Он не хочет об этом поговорить. Значит, в его мире это было нормально.

— Точно не хочешь… поговорить? Просто на всякий случай. Впереди еще несколько дней, и я хотела бы…

— Ты такая зануда, — вздыхает Фандер и резко меняет положение.

Он приподнимается на локте, Нимея сразу же падает на спину, беспомощно поднимая руки.

Его тело нависает над ней, ей приходится контролировать каждый вдох в страхе, что она коснется кожи Фандера.

— Ну? — Он рассматривает лицо Нимеи.

— Не пялься.

— Почему?

— Не нравится мне это.

— А мне нравится.

— Что?

— Пялиться.

Нимея не знает, что сказать.

— О чем поговорить хотела? — напоминает Фандер.

— О… вчера.

— Что было вчера?

— Ну… ты попал в переделку. — Нимея Нока теряется. Она и сама в это не верит, но щеки вот-вот загорятся от смущения. — Потом я спасла твой зад, а ты спас мой. И… я тащила тебя на себе, помнишь? Потом я тебя лечила. Потом…

— Да? — Он с плутоватой улыбкой дергает подбородком, поощряя Нимею продолжать.

— Потом я вроде как тебя поцеловала.

— Та-ак. — Он поглядывает в окно, потом снова на нее. Кивает. Дважды.

— И ты просил рассказать об этом утром, потому что сокрушался, что забудешь. Если бы я не знала тебя, то решила бы, что ты, черт возьми, влюбился.

— В кого? — Он уже давно сбавил тон и говорит тихо. Звучит ужасно, потому что слишком — опять это слово — трепетно.

Фандер все так же ее рассматривает. Его взгляд затягивает ее, словно в болото, и Нимея силится выбраться, но никак не выходит.

— В кого-то… в кого-то.

— Нока. Ты что, трусишь?

— Н-нет.

— Нока, а что, если я тебя поцелую? Сам.

— Я проломлю тебе башку.

— И все?

— И что-нибудь откушу.

— А если я согласен? — Хардин нервно сглатывает, и его лицо становится преисполненным решимости. Нимею это до ужаса пугает, как и его парализующий взгляд.

— Зачем тебе меня целовать? — Ей кажется, она сейчас расплачется, настолько тяжело пережить этот момент. В груди сердце так неровно бьется, что уже становится больно, а веки тяжелеют сами собой.

Уже даже не кажется странным, когда его лоб прижимается к ее, напротив — вполне допустимо, потому что это лучшее из двух зол. Если поцелуй сейчас стоит на вершине списка кошмаров, которые могут с ней приключиться, то соприкосновения лбов — сущий пустяк.

— Зачем тебе это?.. — шепчет Нимея, глотая воздух и уже не думая о том, как ее дыхание касается кожи Фандера, а по ней от этой ласки бегут мурашки. Почему он так на нее реагирует? Неужели ему все происходящее между ними настолько нравится? До мурашек?

Губы тяжелеют — странное наблюдение, так вообще бывает? — в животе горячие хищные бабочки, не порхают, а с остервенением кусают органы. Что тут может быть приятного? Это больше похоже на патологию.

— Ты же знаешь ответ.

— Не делай этого.

— Почему? — Он уже так близко, что его губы касаются ее.

Нимея дрожит, пытается убедить себя в том, что ей все безразлично. Поцелуи — ерунда, если ничего не чувствуешь к партнеру. Внушает себе, что он может делать с ее телом что захочет — это никак не тронет ее. Но, к большому сожалению, трогает.

— Я не уверена, что понимаю.

— Подсказать?

— Не стоит. Ты же там в кого-то влюблен… ее и целуй. — Последний шанс отрезвить Хардина терпит крах. Он быстро и коротко прижимает свои губы к ее и отстраняется, чтобы заглянуть в глаза. Сложно назвать его жест поцелуем, скорее таким образом он заявляет о своих намерениях.

— Еще раз я тебе это сделать не позволю. Рискнешь?

— Значит, сейчас или никогда.

— Сейчас и больше никогда, — хрипло отвечает Нимея, зная, что бежать ей некуда, но, может быть, есть шанс договориться на ее условиях.

— Посмотрим. — Хардин наклоняется снова, но Нимея удерживает его за плечи.

— Я серьезно.

— Это. Мы. Еще. Посмотрим, — с расстановкой произносит Фандер и качает головой, умоляя прекратить сопротивляться.

Нимея разжимает руки, потому что жжение в животе давно перешло на грудь, а потом в губы, и их будто колет иголками в предвкушении настоящего поцелуя. Не такого, как тот, что был ночью. Тогда она его совсем не предвкушала, а приняла как данность, он должен был случиться, так было нужно. Как дать анестезию больному или воды умирающему.

Сейчас это никому к чертям не нужно, а просто происходит. Фандер наклоняется и вместо того, чтобы вгрызться в ее губы, касается ее носа кончиком своего. Нимея умирает за это время трижды, потому что успевает подумать: «Вот сейчас это случится», — а потом разочаровывается.

— Торопишься? Брось. Если это первый и последний раз, я хочу, чтобы все было правильно.

Он проводит своими губами по ее слишком нежно, чтобы это было похоже на ласки такого, как Фандер. Хотя, какой он, Нимея не может с уверенностью сказать.

Хардин делает все медленно и мучительно. Будь он резок, все бы быстро началось и так же быстро закончилось. Раз — и можно стыдиться до конца жизни своей слабости. Но Хардин будто врезает себя в память Нимеи ножом.

— Не первый, — хрипит она.

— Для меня — первый, я тебя не целовал.

Приподняв ее голову за подбородок, чтобы было удобнее, Фандер целует Нимею так, что у нее дыхание перехватывает.

Фандер Хардин

Целовать Ноку непередаваемо прекрасно. Она делает это как в последний раз. Растворяется в руках, доверяет. Почему-то. Если постараться, можно заставить ее не то стонать, не то хныкать. Она даже сама обнимает его за шею, сама тянет за волосы и притягивает ближе, как чертова ожившая мечта. Нока следует за каждым его движением. И целоваться она явно хочет. От одной этой мысли Фандер звереет, он готов разразиться хохотом. Конечно хочет. Нока не из тех, кто что-либо стал бы делать против воли. Может, поэтому с ней все проще, чем с другими? Она вряд ли скажет, что не это имела в виду, что ничего не было, что ее подвело тело, а голова ничего не соображала.

Это все вселяет чертову надежду, в которую Фандер верит примерно семь минут. Столько длится их поцелуй. Семь минут горячих столкновений до боли в губах. Соприкосновений языков, которые будто готовы биться до последней капли крови. Все происходящее слишком сладко на вкус. Не могут пальцы Ноки, что сейчас зарываются в волосы Фандера с таким отчаянием, оказаться настолько жестокими, чтобы больше этого не повторить. Это было бы неправильно, потому что им там самое место.

Фандер задыхается. Сам зарывается пальцами в волосы Нимеи и не дает ей шанса отвернуться.

Лежи, блин, смирно. Пожалуйста. Дай мне самому это все пережить.

Она хнычет, мурлычет, что-то стонет в ответ на его слишком крепкие объятия и послушно складывает руки, сдаваясь.

— Неужели ты можешь… неужели это в последний раз? — шепчет он в ее приоткрытые несопротивляющиеся губы.

Она молча кивает, стоит им друг от друга отстраниться. Они смотрят друг другу в глаза, и Фандер уверен, что Нимея пьянеет так же, как он, это очевидно. И если она попытается скрыться потом, наврать, что ничего не было, он будет знать точно — было! Она сама приподнимается на локтях и прижимается к его губам своими. Теплыми и мягкими.

Он слишком долго об этом мечтал, и не зря. На меньшее Фандер и не рассчитывал, потому что Нимея из его фантазий, которую он наделил всем лучшим, что было в женщинах, целовалась даже хуже настоящей. Она не была такой открытой и смелой. Ее язык не сталкивался с его так уверенно. Настоящая Нимея вынула из него душу, потрясла, смяла и небрежно запихнула обратно, оставив снаружи торчащие края, но как же было хорошо оказаться на секунду вне тела. Фандер и не думал, что мир за его пределами настолько прекрасен. Ему снова хотелось туда, где можно дышать полной грудью, но так и не надышаться.

Нимея же не щадит. Она отрывается от Фандера с решимостью, которой хватило бы на убийство армии врагов, и, вскинув одну бровь, ядовито усмехается.

Щелк!

Это отстегиваются карабины, удерживающие на месте сердце Фандера, и оно стремительно летит вниз, чтобы в кровь расшибиться об пол. Взгляд Нимеи еще пару секунд шарит по его лицу, а потом мигом леденеет.

— Иди к черту. Конечно, это последний раз. Слезь с меня. — Она пихает Фандера, от неожиданности он валится с дивана на пол. Когда девчонки говорят такое, они чаще всего кокетничают, а Нока всерьез зла. Она, похоже, вообще не умеет кокетничать. Все лопается мыльным пузырем, и вот уже Нока прежняя, будто другой человек, с поведением которого, очевидно, нужно просто смириться.

— Собирайся и пошли.

Нока демонстративно вытирает покрасневшие губы тыльной стороной ладони и смеривает Фандера полным безразличия взглядом. Он испытывает настоящее удовлетворение оттого, что, как обычно, оказался прав. Ничто прекрасное ему недоступно. Оно ему дано только на пробу, чтобы потом он продолжал ждать новой подачки с удвоенным нетерпением. Если вода в жаркий день — то только один глоток, если вкуснейший обед, то непременно после голодного месяца, если самая лучшая девушка, то она будет иной, для него недоступной. Жизнь издевается над ним с изощренной изобретательностью, и ему от этого даже смешно.

Им предстоит трудное путешествие, потому что после первого поцелуя с Нокой он будет ждать следующий каждое мгновение. Невозможность снова держать ее в своих руках — самое жестокое испытание в мире, но пока что он счастлив. Без шуток. Пока ее запах не сойдет с кожи, он будет глупо улыбаться и чувствовать трепет.

— И оденься, — кричит она из ангара. — Тут вроде валяются какие-то шмотки.

Фандер может поклясться, что ее голос теплый, и ему этого достаточно.

Тело реагирует на падение не так болезненно, как могло бы, и это радует — значит, выздоровление прошло успешно. Если бы не аптека с набором отличных лекарств, это заняло бы не меньше недели, так что можно считать, что Фандеру повезло.

Он бегло осматривает вчерашние увечья, но находит только бледные шрамы. Ночью явно поднималась температура и организм в ускоренном режиме восстанавливался. Фандер умывается в крошечной раковине и выбрасывает остатки разорванных спортивных штанов в пустую мусорку. В одних трусах идет в ангар на поиски одежды, но застывает, не сделав и пары шагов.

— О как, — кряхтит мужчина, стоящий рядом с Нокой. Это тощий высоченный автомеханик в грязных джинсах.

— Да, его одежда в аварии пострадала, — улыбается Нимея. — Кстати. Жди, — бросает она Фандеру и уходит, оставив их с механиком в неловком молчании.

— Авария, значит, — бормочет мужчина. — Траминерец?

— Да. — Фандер ждет нападения, но механик, вроде бы илунженец, маг-универсал, в ответ только пожимает плечами.

— Нашу машину уже пригнали утром и, думаю, починили. Оказывается, охранник нас не кинул и послал эвакуатор, — щебечет Нимея, залетая обратно в ангар со стопкой одежды.

— Да охранник — это просто батя мой, — улыбается тощий, провожая Нимею взглядом, в котором читается раздражающая Фандера заинтересованность.

— Значит, можем ехать? — Фандер кивает на выход из ангара, переступает с ноги на ногу. Без одежды ему довольно-таки зябко.

— Да, уже все готово. Я илунженец, для меня это раз плюнуть. — Механик горделиво улыбается, будто хочет впечатлить кого-то. И поглядывает на Нимею, которая вместо того, чтобы впечатлиться, смотрит себе под ноги.

Неужели этот тип рассчитывает, что на него поведется такая девчонка, как Нока? Она же слишком хороша для него. Даже если отбросить тупую ревность. Даже при других обстоятельствах, когда они не будут торопиться спасать умирающих. Даже если она была бы тут одна и не целовала только что Фандера. Нет, Нока не для таких, как этот парень.

Нимея тоже успела сменить одежду: достала широкие коричневые штаны из тонкого льна, белую рубаху завязала на талии. Она выглядит непривычно элегантно, и Фандер догадывается, что все эти красивые вещи ей, видимо, собрала в дорогу Омала. Нимея зачесала на макушку свои пышные волосы и раздобыла где-то широкие темные очки, Фандер раньше их не видел. Почему-то у него перехватывает дух от того, какая Нока красивая, хотя, не считая другой одежды, она прежняя, такая же, как и была три дня назад. Для Фандера же мир как будто посветлел за последний час.

Фандер кивает, молчание становится неловким как минимум потому, что приходится стоять в трусах посреди грязного ангара.

— Иди уже! — шипит Нимея, будто мечтает остаться с сыном охранника наедине.

Фандер быстро одевается в кремовые брюки и белую футболку, он никогда не носил настолько светлой одежды и сам себе кажется другим человеком. Они с Нокой друг другу теперь гармонируют, будто неожиданно стали командой. К двери туалета прикручено большое зеркало. Фандер изучает свое отражение и не может не хмуриться: лицо заросшее, волосы лохматые, как никогда в жизни, — если вычеркнуть дни, проведенные в тюрьме, разумеется, — и непривычная одежда, которая кричит, что ее обладателем может быть человек исключительно положительный. В ней он даже напоминает себе Энграма, хотя творческий беспорядок на голове брата всегда был рукотворным, а лицо — непременно гладковыбритым. Нет. Все-таки на Энга не похож. И на отца тоже, тот был всегда прилизанный, напудренный, надушенный. Ни на кого Фандер не похож, но впервые в жизни он этого и хочет.

Он наскоро собирает волосы в неряшливый пучок, потому что на аккуратный хвостик, как вчера, совершенно нет времени. Борьба с волосами еще никогда не была такой трудной.

— Ты чего завис? На себя пялишься? Извращенец, — ворчит Нимея, заваливаясь без стука в офис и даже не глядя в сторону Хардина.

— Эй, я же мог быть голым!

— И что я там не видела? Мы всю ночь обжимались.

Так вот как это делается. Она просто делает вид, что произошедшее ночью было, только ничего для нее не значило. Это хуже притворства, оправданий и актерской игры в стиле «ничего не помню, а что вчера произошло?».

Фандер еле сдерживается, чтобы не присвистнуть. Нока — стерва похлеще всех чистокровных траминерок, что пили кровь из иных, унижая словом при каждом удобном случае.

Хардин хотел, чтобы Нока смутилась и сказала, что желает обо всем забыть, тогда ночь и поцелуй стали бы их грязным секретом. Страшной тайной, упоминание о которой вызывало бы у нее румянец. Но ничего подобного не произошло. Она открыто говорила о том, что между ними все было, просто для нее ничего особо не значило.

— Никак не можешь забыть? — интересуется Фандер как бы между прочим, но удар снова пролетает мимо ее ушей.

Нока спокойно открывает рюкзак и начинает сгребать в него лекарства, украденные ночью в аптеке.

— Конечно, котик, я мечтаю оказаться одна и отдаться на волю чувств и воспоминаний. — Она мурлычет это с мечтательной улыбкой, а потом переводит на Фандера совершенно ледяной взгляд. — Поехали, принцесса, времени мало, прохлаждаться некогда. В идеале нам бы заночевать на границе с Дорном. Если заедем в княжество — худо будет.

— Почему?

— Там погода меняется каждый день, а то и час. Солнце, дождь, снег. Если не найдем ночлег, то в машине так просто не заночуешь. Я присмотрела одно место, но нужно изучить вопрос. Ах да, и за нами, вероятно, будут гнаться те придурки, что мечтают навалять траминерцу и его подстилке-фольетинке, но это просто добавляет нашему приключению перца, правда же?

Она снимает очки, протирает их краем собственной рубашки и снова сажает на нос, Фандер следит за тонкими пальцами Ноки как завороженный, пока она не замечает это и не закатывает, как обычно, глаза.

— Кто за рулем? — Фандер старается звучать безразлично.

— Я тебе больше не доверяю, принцесса, — улыбается Нимея и хватает с тумбочки ключи, а потом пулей вылетает на улицу.

Она может сколько угодно притворяться и ворошить у Фандера в душе раскаленной кочергой, но от тех, кто безразличен, не стараются так быстро сбежать. Хардин улыбается.

Фандер пытается отвлечься от назойливых перешептываний за спиной, раскинувшись на диванчике, обитом дешевой тканью. В глубине зала расположилась группа экимцев, беловолосых и бесцветных, они уже четверть часа перемывают кости «этому траминерцу, который бессовестно сидит тут». В какой-то момент Фандеру показалось, что официантка с решительным хмурым лицом сейчас попросит его выйти и не смущать посетителей своими зелеными глазами. Однако она, наоборот, попросила экимцев быть потише. Нимея в этот момент ехидно сощурилась и пробормотала себе под нос:

— Ну конечно, получил себе защитницу за красивые зеленые глазки?

— Так уж и красивые? — так же тихо переспросил Фандер, и они поймали «секунду тишины».

Такие мирные моменты стали происходить настолько часто, что Фандер придумал им определение — «секунда тишины»: когда оба застывают и перестают быть врагами. Тогда Нимея обычно сидит вся сжавшись, дышит короче и глубже, чем обычно, а Фандер замирает, затаив дыхание. В этих мгновениях что-то есть: волнующее чувство, что они думают об одном и том же, а потом «бам», и Нока становится прежней. Фандера раздражает ее двуличие, но он готов отдать многое за очередной миг немого перемирия, а ждать его — это новый увлекательный вид спорта, в котором, как ни крути, Фандер и его чувства всегда команда проигравших.

Они с Нокой остановились в придорожном заведении с интригующе безвкусным названием «Ресторанчик Эффи». Им давно уже пора было отправиться в путь, но сытная еда и крепкий кофе не взбодрили, а, наоборот, заставили пригвоздиться к месту, и оба откровенно тянут время.

— Я еще чашечку, пожалуй, выпью, — говорит Хардин.

— Конечно, и мне закажи.

И это уже не вторая и даже не третья чашечка.

— Как думаешь, куда делись вчерашние парни? — Фандер жестами просит официантку повторить, она тут же бросает вытирать столик и бежит передавать на кухню заказ.

— Сбежали. И мне кажется, нам стоит их опасаться. Видел, один из них — фольетинец.

— Да, я удивлен, что он никем не обратился. Я сразу понял, что он откуда-то из тех краев, и все ждал, особенно когда ты пришла.

— Я тоже ждала. И это вообще-то не очень хорошо.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну знаешь, если оборотень не обращается, значит, его магия заблокирована. И не простым амулетиком, как, например, серебряный браслет. А очень опасным и запрещенным к общему пользованию артефактом. Такое наказание не дают за кражу хлеба в булочной. И просто так подобные украшения не носят, среди фольетинцев это как-то позорно, что ли. Если на тебя это нацепили, значит, ты преступник, причем такой, которому даже в преступном мире гордиться нечем. Ты ведь попался! А чтобы поймать оборотня, нужно постараться.

— Других поводов остаться без силы нет? Ну знаешь… выгорание или вроде того.

— Я не слышала. И не думаю, что человек с магическим истощением стал бы разгуливать и искать чем поживиться на дороге. Оборотни чаще всего выгорают… как сказать-то?.. В обратную сторону? Теряют… человечность. Потерять разум проще, а это единственное, что делает нас людьми. Выгоревший оборотень становится брашем, вот и все.

Нока вдруг меняется в лице и опускает взгляд, будто эта тема касается ее лично.

— Значит, ты думаешь, это были беглые преступники?

— Да. Я их спугнула и предположу, что оскорбила. Они не получили желаемого и все еще где-то здесь. Вчера они зализывали раны, как и мы, а сегодня мне не по себе. Скорее бы Аркаим покинуть. — Она вздыхает и мгновенье похожа на совсем обычную, немного растерянную девчонку.

Фандеру нравится, что Нока изменилась с первого дня их путешествия. Совсем недавно все проблемы она держала при себе, а сейчас то ли Фандер и Нимея преодолели стену непонимания и держать в себе мысли больше не представляется возможным, то ли сама Нока немного открылась и стала ему больше доверять.

— Тогда, может, заночуем уже в Дорне?

— Нет. Это слишком далеко, мы не успеем добраться до укрытия, и придется ночевать на трассе, а вдруг не найдем придорожный мотель? Дорн не безопаснее Аркаима. Особенно для таких, как ты… Может, перекрасим тебя в рыжий, а?

Она волнуется, Фандера это настораживает. Он заметил, что разговоры о Дорне напрягают Ноку, будто она туда не очень-то хочет или чего-то боится, но залезть к ней в душу — задача невыполнимая.

— Это твои грязные фантазии?

Нока не отвечает, но уголки ее губ чуть дергаются вверх.

— Чем дальше мы едем на север, тем опаснее, и лучше точно знать, где проведем ночь. Не хочу пересекать Дорн в темноте. Я смелая, но не настолько.

— Всегда думал, что народ в Дорне лоялен ко всем расам и жить тут безопасно.

— Народ, может, и лоялен, но тут точно не безопасно. Для тебя особенно. Там действуют свои законы, которые нужно знать. Ну и любая страна становится приятнее, когда у тебя есть деньги, уважение и кров. А у нас, малыш, нет ничего, кроме врагов.

— Не мы их нажили, а они нас!

— В их понимании все как раз наоборот, и мы проявили, по их мнению, неуважение, когда не преподнесли им наши деньги на блюдечке и не ушли пешочком, предварительно заправив полный бак. Ладно, это все весело, но ближе к делу. Я тут подумала… была рядом одна деревенька, но я не знаю, что с ней сейчас. Девушка, простите, можно вас? — Нимея подзывает официантку, и та с готовностью кивает. — А Княжеская деревня Эллы еще существует? Она сейчас чья? Аркаима или Дорна?

— О. — Девушка хмурится. — Она, кажется, с прошлого года никому не принадлежит. Оттуда же вообще все ушли еще лет десять назад. Сейчас там одни руины. Всем просто надоело менять гражданство раз в три года, когда очередному мужику в парламенте придет в голову забрать этот клочок земли себе.

— А замок еще стоит?

— Да кто ж знает, но я не слышала, чтобы его развалили.

— Но это не территория Аркаима? Точно?

— Точно нет. — Официантка активно машет головой. — Когда она была частью Аркаима, туда экскурсии возили, а у нас в кафе лежали путеводители. Если их нет, значит, и экскурсий нет. Получается, что Княжеская деревня точно не Аркаима. А Дорн такой ерундой, как экскурсии, никогда не занимался. Ой, помню старые времена… мы туда на школьные экскурсии ездили, жуть! Замок такой красивый, прям вау, говорят, точная копия дорнийского имения Герров.

— Значит, решено. Поедем ночевать туда. Там должна быть прямая дорога, как раз срежем путь до Дорна. Верно? — Она смотрит на девушку, та задумывается.

— Ну если вам на юг Дорна, то там точно есть шоссе, ведущее через лес. Доедете быстро, но будьте готовы, что погода там уже дорнийская. Обычное дело, если среди ясного неба раз — и снег пошел. За это Эллу и не любили аркаимцы.

— Спасибо. — Нимея улыбается девушке, и та задерживается у их столика на пару секунд, ожидая не то особых благодарностей, не то чаевых.

— А что помешает нашим друзьям туда сунуться?

— Будем надеяться, что они действительно заключенные, причем невыездные.

— Но если не все они заключенные? Или проблема в чем-то еще?

— То нам крышка. — Нимея беспечно пожимает плечами. — Да ладно тебе, брось! Ну подумаешь, какие-то головорезы. Неужели мы из-за них будем париться?.. Нет, будем, конечно, но они точно не повод менять планы и бежать, поджав хвосты. Я правда хотела побывать в этой деревне, плюс мы прилично сократим путь. Оттуда до Дорна совсем недалеко, а в объезд по трассе мы протащимся лишние сутки, время лучше экономить, верно? Если это нас еще и защитит — скажешь мне спасибо. И, силы святые, там есть настоящий чертов мини-замок!

— Ладно, поехали в «чертов мини-замок». — Фандер кивает официантке, и та возвращается за деньгами, с которыми Нимея охотно расстается.

Фандер уже давно заметил, как Ноке нравится платить и оставлять чаевые, будто она дорвалась до такой возможности. Или ей просто нравится швыряться направо и налево деньгами Омалы.

— Мне кажется, или ты оставила на чай больше, чем мы потратили на еду? — спрашивает Фандер, когда они выходят, щурясь от слишком яркого аркаимского солнца.

— Не кажется. Хотелось поднять этой девушке настроение.

— Просто так?

— Да. Какие-то проблемы, принцесса? Жалко денег матушки? — Она расплывается в такой улыбке, что на щеках появляются ямочки.

Он не отвечает.

Больше всего на свете Ноку веселит придумывать Фандеру прозвища, а он настолько к этому привык, что уже давно не сопротивляется.

— Расскажи мне еще, каким трудом их добывал твой отец. — Она протягивает Фандеру ключи и забирается на переднее сиденье.

— Я за руль?

— Да. — Она не объясняется. Скидывает коричневую кожанку, которую выудила из сумки перед тем, как они покинули мастерскую, чтобы защититься от утренней прохлады, закатывает рукава рубашки.

Фандер садится на водительское место и заводит машину. Вести в относительной прохладе куда приятнее, чем в духотище Аркаима.

— Ну отец, может, и без труда их доставал, а вот мать явно постаралась… Где она взяла такую сумму? — Хардин кивает на туго набитый кошелек, валяющийся между сиденьями, а потом выезжает на трассу.

— Часть была припрятана в доме. Часть — это проданные ценности, я думаю. Омала продает свои побрякушки, как и все траминерки.

— Серьезно?

— Да. Я зарабатывала этим на жизнь. Толкала их драгоценности в Небиолло.

— Шутишь?

— Нисколько.

— С ума сойти… Хотя логично: тюрьмы переполнены, а семьям заключенных нужно на что-то жить… Но их бизнес, магазины, заводы — куда все это подевалось?

— Не все женщины достаточно умны, чтобы держаться на плаву. Большинство фирм было конфисковано Сопротивлением. У аристократок остались только их особняки, содержание которых стоит невероятно дорого.

— А уезжать они не хотят…

— Уезжать никто не хочет, не тупи. Те, кто мог, уехали еще до всего этого.

— Ты не уехала.

— Ц-ц-ц, я вернулась. Большая разница.

— Ради Энга?

— Ну конечно, ради чего еще?

— Даже не знаю. — Фандер кривится.

— Почему тебя так задевает брат? Что случилось?

Сердце Фандера пропускает удар, будто кто-то сначала придержал его, как цепного пса, а потом отпустил на свободу. Оно начинает колотиться слишком сильно, до пульсации в ушах.

— Энграм меня не задевает. Он… лучший в нашей семье, и вообще он один из лучших людей, которых я знаю. — Губы будто сами это говорят, по крайней мере, Фандер даже не подбирает слова.

— Тогда почему ты так дергаешься, когда слышишь про него? Что с тобой, черт возьми, происходит?

— Ну… — Он улыбается, а Нимея тут же его одергивает:

— Не смей отшучиваться! Я знаю эту твою самозащиту. Даже не думай, не поверю ни единому слову.

— Может, я ревную? — Он с коварной улыбкой смотрит на Нимею в надежде, что она не поверит или, наоборот, поверит и испугается продолжения разговора.

— Меня? — Она говорит это тоном, позволяющим в случае опасности перевести все в шутку.

— С чего ты так решила? Расскажи, Нимея, какие выводы ты сделала?

— Никакие не делала. — Она говорит осторожно. Ощущение, будто поднимает невидимое оружие и приставляет дуло к виску Фандера, готовая в любой момент вынести ему к черту мозги за такие вопросы.

— Не верю.

— Придется. — Она сглатывает, нервничает, Фандер этому чертовски рад.

— Я не ненавижу Энга. Но, возможно, нам есть что делить. — Он становится серьезнее и видит облегчение на лице Нимеи. — Не потому что он лучше и большего достоин, а я этого боюсь. Потому что я, наоборот… не могу претендовать на что-либо.

— Неужели тебе стыдн…

Он так сурово смотрит на Нимею, что она замолкает и отворачивается к окну.

Духота на улице сменяется ветреной погодой, которая трогает лицо прохладными лапами сквозь открытые окна машины, и Нимея с Фандером блаженно выдыхают.

— Сразу как-то легче стало… — бормочет Нимея, обернувшись через плечо на тающий в мареве испарений асфальта последний аркаимский город.

— Я думал, ты любишь Аркаим.

— Что-то он мне уже не нравится.

— Из-за вчерашних приключений?

— Из-за чертовой жары. Какое-то проклятое место!

По мере приближения к Дорну становятся видны горы, дорога уходит вверх, обочины обрастают скалистой породой, а слева вырисовывается полоска воды.

— Жемчужное море? — шепчет Фандер, чувствуя необъяснимое волнение.

— Да, — кивает Нимея в том же трансе.

— И драконы, — еле слышно произносит Фандер, когда из-за очередного поворота показывается огромная скульптура, установленная прямо в воде.

Гигантский дракон из белого мрамора нависает над серебристой водой. Кажется, что он сейчас сделает взмах крыльями, а потом с шипением нырнет в море, чтобы сбросить чешую после долгой дороги.

— И драконы.

О том, что в Дорне есть драконы, уже давно слагали легенды. Якобы Габриэль Герр, дорнийский князь, лет сто назад отказался от своей драконьей сущности, стал человеком, и с тех пор драконы перестали рождаться. Только на княжество все равно посматривали с неприкрытым интересом, мол, вдруг снова тут появятся драконы, но никто не мог сказать наверняка, были они вообще или это просто выдумки. И вот в этой стране Фандер однозначно хотел бы побывать. Жаль, что вероятнее всего и там быть траминерцем — плохой старт для приятного путешествия.

Пока до Дорна еще далеко, его можно разглядеть где-то вдалеке, но в воздухе уже чувствуется прохлада, и это лучшее, что могли пожелать Фандер с Нимеей. Всю дорогу они обменивались ничего не значащими фразами, вступали в ничего не значащие разговоры, и это очень быстро стало незаметной частью жизни, как дыхание, глотание слюны или моргание. Проехав мимо корявого дерева, заметить, какое оно корявое, а в ответ услышать, что похоже на скрюченную псину, из-за чего схлопотать под ребро за обвинение в расизме. Или предположить, вкусный ли кофе в забегаловке с названием «Закусочная», где одну букву снесло порывом ветра и она валяется у входа. А может, посмеяться над машиной, из которой доносятся ужасные биты в радиусе пары миль.

— Ну что, как дела у твоей девушки? — выдает Нимея после очередного бессмысленного разговора про преимущество черных маек перед белыми.

Это так неожиданно, что Фандер давится соком, машина виляет, а Нимея посмеивается.

— Нет, живой ты меня довезти не планируешь, это точно. Хар-рди-ин, я совсем не любительница гробов, это по твоей части. — Она всегда так долго тянет «р», что это невозможно не заметить и не запомнить.

— Не отвлекай от дороги.

— А мне скучно.

— Ты раньше со мной вообще не разговаривала. Что изменилось?

— Я на тебя запала. — Его сердце все той же цепной псиной желает вырваться на волю, навстречу лживому обещанию взаимности. Какое же оно тупое и доверчивое. Детский сад. — Все, давай, выкладывай!

— Нока. — Фандер вздыхает, косясь на нее, и ждет, когда она прекратит этот треп.

Она все поняла? Похоже на то.

Фандер в этом почти не сомневается. Все ее слова — сплошные намеки, это уже раздражает, и хочется расставить точки над i, все прекратить, признаться и забыть.

— Те ребята… ненавидят траминерцев. Они докопались до нас только поэтому? Кажется, наша машина ничем не выделялась среди других машин, наверняка можно было найти жертву поинтереснее. — Он начинает говорить раньше, чем Нимея открывает рот, чтобы задать новый идиотский вопрос.

— Все ненавидят траминерцев. И чем дальше мы едем на север, тем хуже отношение. — Ее голос становится глуше и грустнее. — Если б мы были богаты, предложила бы линзы, чтобы скрыть твои прекрасные глазки, и новые номера на машину. Повторюсь, дальше будет только гаже.

— Почему?

— Потому что большинство эмигрантов, которые стекались в Траминер, были фольетинцами, бреваланцами, дорнийцами. Много илунженцев, но те переехали относительно недавно, после того, как у них сменилось правительство. Со временем будет все больше тех, кто вернулся на историческую родину после нескольких веков жизни в Траминере.

— А ты? Вернулась бы в Фолье? — Нимея в ответ качает головой.

— Мои родители сейчас в Дорне. — Она смотрит в одну точку. Фандер тоже застывает, словно статуя. Тему родителей Нимея явно не любит затрагивать и толком не рассказывает об их состоянии. И всегда бесится при их упоминании. — Меня ничего не связывает с Фолье. Там, должно быть, интересно, но я не хочу выбирать себе страну для жизни по расовому признаку. Фолье — место дикое и нецивилизованное, там невозможно жить с комфортом. Весь труд в Фолье только физический. Страна чем-то напоминает Траминер, только без денег и аристократии. Зачем мне менять одну дыру на другую, да еще и не имея минимальных средств к существованию?

— Как они? — Фандер еле шевелит губами. — Твои родители.

Воздух трещит от напряжения, и хочется скорее прекратить разговор. Будь они в комнате, а не в машине, кто-то бы непременно ушел, чтобы не взорваться. Фандеру кажется, что у него волосы на затылке шевелятся от пробегающих нервных мурашек.

— Ты что-то знаешь? — Нимея так резко поворачивает к Хардину голову, что тот инстинктивно уклоняется от опасности, снова вильнув рулем. — Ты помнишь, как взорвал их дом? Я права?

Нока, видимо, хочет кричать, но не позволяет себе, поэтому выходит сипло и болезненно, будто слова царапают горло:

— Помню.

— Это все-таки был ты… — тихо-тихо произносит она. — Остановишь? — звучит как вежливая просьба.

Фандер тут же останавливается, уже зная, что за этим последует. Сейчас Нимея выйдет, обратится волчицей и убежит на полчаса. Справа и слева от них опять поля, на этот раз покрытые мелкими цветами и мягкой травой, впереди — обрыв и море — прекрасное место для бега, но Нимея этого не делает. По крайней мере не сразу. Она выходит, садится на корточки и закрывает руками уши. Глубоко и медленно дышит, трясет головой, встает и обходит машину, потом прислоняется к ней и стоит еще немного.

Так она приходит в себя или сдерживается, чтобы никого не задушить. Только после этого Фандер слышит, как тяжелые лапы касаются асфальта. Нимея отталкивается и будто летит над землей, превращаясь в точку на горизонте, распугивая прячущихся на ветвях деревьев птиц. Хардин понимает, что ее забег займет какое-то время, и не спешит бросаться вдогонку. Нимея точно его не бросит, но и не примет так сразу обратно в их дружественный союз.

Он откидывается, упирается затылком в подголовник и спокойно ждет. Что Фандер умеет, так это быть терпеливым. Ему всегда есть чем заняться наедине с собой. Он не боится одиночества в принципе, и если Нимея не сможет жить без таких эмоциональных разговоров, после которых требуется выпустить пар, то он ничего против не имеет. Особенно если она всегда будет возвращаться.

Его внимание привлекает мельтешение за окном, Фандер замечает Нимею, которая на бешеной скорости приближается обратно к машине, и это весьма подозрительно. Спокойствие тут же сходит на нет, уступая место панике.

Похоже, будто Нока убегает от разъяренной стаи головорезов. Фандер, не задумываясь, заводит мотор и выезжает на полосу, чтобы, как только волчица окажется в машине, сорваться на полной скорости. Даже тянется, чтобы открыть дверь, но понимает, что зверь меняет направление и бежит перед машиной по дороге. Фандер присматривается к стремительно удаляющемуся животному, чтобы понять, Нимея ли это, или он обознался, пока не замечает, как с той же стороны, откуда только что прибежала волчица, на него надвигается что-то темное и лохматое.

Фандер трогается с места и надеется, что Нока хотя бы не свернет с трассы.

Оборотень немного быстрее обычного волка, и скорость Ноки не меньше средней скорости развалюхи мистера Хардина. Но, пока она бежит впереди, Фандеру неспокойно, и он жмет на газ так, что старое железо недовольно скрипит. Хардин догоняет Ноку, но она и ухом не ведет. Тогда он кричит в открытую форточку:

— Я обгоню и буду ждать, чтобы ты запрыгнула! — Но Нока, будто говоря «нет», добавляет скорости и выходит вперед.

Это безумие. Волк, бегущий перед машиной и показывающий ей дорогу. Фандер боится, что она споткнется и попадет под колеса, но он не может ехать по встречной полосе — по ней то и дело проезжают машины. Обочины, куда могла бы перескочить Нока, нет; только если нырнуть вниз и бежать по полю.

Преследователей оказывается двое — серый здоровенный пес и какое-то черное лохматое существо, они не отстают, их хорошо видно в зеркала заднего вида.

— Какого черта? — шипит себе под нос Фандер, не отрывая взгляда от лап Нимеи, готовый в любой момент сойти с трассы, если она замедлится.

А Нока вместо этого резко сворачивает в поле и мчится вдоль редкой лесополосы.

— А я туда как?! — Фандер ругается на невидимую попутчицу, сбрасывает скорость, крутит руль вправо и снова давит на газ, заезжая на глубокие ухабы, отчего машину страшно трясет, и кажется, что она перевернется, но Фандер только набирает скорость, даже не думая о последствиях.

В воздухе повисают клубы пыли, сквозь которые невозможно рассмотреть Ноку. Фандер едет, интуитивно определяя маршрут, и просто надеется, что он не закончится рвом, большим камнем или пеньком, потому что машина уже чуть ли не летит над землей. Из-за стены пыли не видно преследователей, но их тут просто не может быть. Фандер уверен, что развил достаточно высокую скорость, чтобы оторваться даже от стаи драконов, не то что от каких-то лохматых зверюг. И чтобы точно нагнать одну волчицу.

В какой-то момент Хардину это удается. Испугавшись, он бьет по тормозам так, что машина скользит и закручивается на песке, из-за чего пыль заволакивает все вокруг. Дышать становится невозможно. Воздух стал красно-оранжевым.

Фандер отстегивается, открывает дверь и вываливается на дорогу, тут же попадая под ноги перепуганной насмерть Нимее.

— Что? Почему ты?.. — Фандер поддерживает Нимею, которая, кажется, сейчас задохнется, но она быстро приходит в себя и, запрыгнув на капот машины, пытается рассмотреть что-то за стеной пыли.

— Они отстали? Черт. Я будто впервые в жизни испугалась.

Нимея распахивает багажник и бросает Фандеру большой рюкзак, себе же на спину надевает такой же. Быстро шарится по сумкам, хватает самое необходимое и бормочет проклятия Омале, которая натолкала столько лишнего в дорогу.

— Тут одно барахло, ничего полезного, черт… Фонарики же где-то были… Блин, заряда почти не осталось. Дешевая ерунда, мы же ими даже не пользовались! Если б знала…

Нимея ворчит еще какое-то время, пока Фандер хватает с заднего сиденья то, что, по его мнению, может пригодиться. Он понял, что машину они бросают. Дорога дальше уходит на открытое со всех сторон поле и покрыта густой травой, так что пыль не поднимется. Но на ней они станут слишком легкой мишенью для преследователей. А вот пешая тропа сворачивает в лесополосу, которая незаметно переходит в довольно большой лес. Фандер берет кошелек, куртку Нимеи и бутылку воды.

— Бежим! — резко командует Нимея, хватает Фандера за руку, а потом с неожиданной силой тянет вперед. — Пока пыль окончательно не улеглась. В лесу прятаться будет проще. Может, до деревни добежим? Как у тебя с ориентированием?

— В лесу будет однозначно лучше, чем тут. — Фандер сопротивляется Нимее и пытается надышаться перед смертью: хватает разряженные фонарики, щиты и боевые шарики, купленные Нокой в Экиме.

Он смотрит через плечо, там до сих пор стоит стена пыли, словно жуткий кровавый туман. Ноги сами собой несут вперед, а пальцы сжимают горячую руку Нимеи. Она вскоре начинает отставать, и уже Фандер тащит ее за собой, прокладывая дорогу.

Цветы и трава сменяются деревьями и кустами, пару раз приходится перепрыгнуть через небольшие ручьи. Фандер их будто не замечает, только выкрикивает Нимее: «Прыгай!», «Смотри под ноги!», «Обойди!»

Она следует приказам беспрекословно, будто отключила голову и все усилия направляет на то, чтобы переставлять ноги.

— Ты знаешь, куда бежать? — выдыхает она, откашливаясь.

— Нет. А ты?

— Деревня… про которую я спрашивала у официантки… должна быть недалеко.

— Мы до нее уже доехали? — Они чуть сбавляют ход, чтобы переговорить, и теперь оба очень часто оборачиваются, прислушиваясь и вздрагивая от каждого шороха. — Как ты… как ты можешь быть уверена, что это тут?

— Силы святые, ты на меня пялился или за дорогой следил? Я пробежала старый указатель и свернула с трассы на единственное, что походило на дорогу. Откуда, по-твоему, такая пылища в полях?

Фандер подавляет желание рассмеяться.

— Я бы, кажется, без тебя умер… — Он закашливается. — От невнимательности.

— Еще на том кладбище, да, — бормочет Нимея в ответ, подтягиваясь на ветке старой мощной сосны, и пытается с такой высоты разглядеть впереди деревню. — Шесть лет в медицинском, а яд в каше не распознал. Ну если тебя это успокоит, без тебя я бы трижды пропахала носом землю. На своих двоих я беспомощна, а волки не таскают рюкзаков. Где эта чертова деревня? Ты так быстро сориентировался… Я думала, будешь страшно тупить. Ты не видишь никаких признаков? Куда, блин, тогда вела эта чертова дорога? Может, надо было все-таки свернуть позже? Или раньше?

Нимея болтает без умолку, видимо, чтобы прийти в себя. То и дело хватается за бок, морщится.

— Эти черти быстрые, да? — Фандер садится на корточки и склоняется ухом к земле, пытаясь уловить вибрации от топота лап преследователей.

Шепчет простенькую формулу из нескольких заклинаний, призывая лес к помощи, но прекрасно понимает, что это не сработает.

— Что ты делаешь? — Нимея хмурится. — Некогда фокусничать.

— Понимаешь, я маг земли.

— Наконец-то ты догадался, а я все ждала…

— И есть предположение, что я могу быть полезен.

— Неужели?

— Но я понятия не имею как.

— Не сомневалась.

Фандер злобно сверлит Нимею взглядом. Она в него не верит, ну естественно. Только весьма обидно. От собственной бесполезности хочется кричать, потому что не может быть, что одна из древнейших сил настолько никчемна.

Я должен уметь что-то большее. Давай, земля, не выделывайся, ты можешь мне помочь. Я очень хочу хоть что-то в этой жизни уметь. Я понимаю, что бесполезен, но, пожалуйста, можно ты мне просто, блин, ответишь. Не больше. Я не верю, что это невозможно.

Порыв ветра налетает на Фандера, тревожа листья, и они на старинном, ныне практически всеми живыми забытом языке сообщают: «Никого». Магия земли Ноке почти незнакома, хоть она и прожила всю жизнь в Траминере. А Фандер свои силы знает только в теории, но сейчас он очень хочет выжать из себя все.

— Что это было? — Нимея крутится на месте, опасаясь, что с ними заговорили преследователи.

— Это лес мне ответил, сказал, что на его территории еще никого нет.

— Лес… что сделал?

— Так, я понятия не имею, почему получилось, но… спасибо, чувак. Я правда очень благодарен, — говорит Фандер, запрокидывая голову к кронам деревьев. — Так что там с нашими придурками?

— Они быстрые, но глупые, — медленно начинает Нимея, все еще пребывая в недоумении. — Тот, что большая собака, — фольетинец, не уверена, что вчерашний. Он меня и выследил, но я отвлекла его, просто дав круг по полю, у него явно ноль стратегии. А вот эта дрянь лохматая — браш, они водятся в бреваланских лесах. Это одичавшие лесные оборотни, про которых я рассказывала тебе. У них нет мозгов, только инстинкты.

— Все. Так. Они нас уже не нашли, верно? — Фандер снова выходит вперед и перехватывает руку Нимеи, а она вцепляется в его пальцы. Фандеру кажется, что они подрагивают. Нока напугана, или это адреналин, но она явно не в порядке. — Ты свернула сюда. Почему?

— М-м-мне показалось… — Она беспомощно заикается, и взгляд кажется непривычно потерянным. — Ну я помню по карте, что деревня в той стороне, а автомобильная дорога, она как бы в обход. Мне показалось, что так быстрее затеряться… Машина шумная и по плохой дороге слишком медленная. Да?

Она ищет поддержки.

Фандер, не задумываясь, делает шаг вперед, протягивает руки и заключает Ноку в такие крепкие объятия, каких никогда и никому не дарил. Даже в офисе мастерской он был осторожнее и терпеливее. Но сейчас он хочет забрать у дрожащей в его руках смелой воительницы ее страх, выжать его из тонкого сильного тела, чтобы она снова стала решительной и несгибаемой.

— Ты умница. Сам бы я ни за что не справился. Все будет хорошо. Я всем надеру зад, ясно? Если кто-то сунется…

— Ты-то?

— Я-то. Не дам тебя в обиду. — Хардин улыбается, уткнувшись в ее волосы. — Иначе кто меня потом будет защищать, только подумай? Я себе не враг.

Она смеется и щекочет дыханием его шею. Ситуация становится критически опасной, потому что они не просто шутят, они обнимают друг друга, ищут утешения и поддержки. Фандер отпускает Нимею. Ему даже кажется, что она не сразу отступает и уж точно не морщится и не вытирает руки.

— Мы дважды пересекли ручей, и, слышишь, он снова где-то рядом. Деревня не может быть далеко от ручья, — говорит он, подтягивая лямки рюкзака.

— Логично.

— Давай сюда сумку и иди волчицей. Нюх, слух и все такое. А я кое-что вспомнил…

— Что? — Нимея с такой надеждой на него смотрит, что Фандер теряется, а потом трет грудь, в которой отчетливо ощущается вспышка боли в районе сердца.

— Что я маг земли, хоть и ни на что не годный.

Нока и Фандер пробираются вперед медленно, но эффективно. Она то и дело меняет направление и очень скоро выходит к шумной реке, а он идет, нашептывая старинные формулы, которые учил с самого детства, но никогда не использовал, и лес послушно оживает. Он будто срастается за их спинами: тут и там буйно расцветают практически высохшие кусты, перебивая запахи, и тропинка зарастает сразу, как только волчица делает следующий шаг.

— Они были где-то рядом. Лес сказал, если я его верно понял, я не мастер, но как могу использую свою магию, — немного смущенно говорит Фандер. — Кажется, они свернули не туда.

Фандер идет, прижавшись к теплому боку Нимеи и положив руку между ее ушей. Это странно, но никто не против. Они оба чувствуют себя увереннее, держась ближе.

У Фандера пересохло в горле, и до этого дня он даже не думал, что может заклинать лес. Его поверхностно учили подобной магии, она была не нужна сильному наследнику Ордена Пяти, который, сам того не зная, травил себя токсином, выворачивающим магию наизнанку. И вот он остался один на один с магией, которую на самом деле дала ему природа: говорить с лесом и просить его о помощи. Маг земли не покоряет стихию, он вежливо к ней обращается, в этом суть его силы. Теперь Фандер как никогда это понимает.

Он посмеивался над глупостями, которые природа даровала магам земли. «Шептаться с лесом» — даже звучит нелепо.

Фандер попробовал свои силы наудачу. Просто от всего сердца попросил лес подсказать: бегут за ними преследователи или нет. Когда все получилось, он почему-то решил, что получится и остальное. Древнетраминерский вспоминается с трудом, Фандер никогда на нем не говорил. Его учили в начальной школе, потом немного на первом курсе, но необходимые слова будто сами собой возникают в голове.

— Кажется, нам недолго идти, я не уверен, — произносит он Нимее, она дергает ухом. — Я чувствую, что впереди меньший лесной массив, чем позади, и голоса деревьев становятся тише. Нимея, ты не представляешь, но они реально повсюду…

Волчица прибавляет ходу, ее лапы проваливаются, тело соскальзывает прямо на мелководье речки, загребая когтями скользкие камни.

— Осторожнее. — Фандер похлопывает ее по шее и автоматически почесывает, как собаку, а Нимея глухо рычит в ответ.

— Не рычи, я любя. — Фандер замолкает вместе с лесом, которому, кажется, становится стыдно за своего нового друга, наболтавшего лишнего. По кронам деревьев даже пролетает очередной порыв ветра. Фандер почти готов расшифровать его как «идиот», но он не знает такого слова на древнетраминерском.

Нимея продолжает путь, и Фандер невероятно рад, что волчицам не дано говорить по-человечески, иначе ему бы сейчас пришлось несладко.

Вода плещется под лапами, лес с шорохом и треском заметает следы, Фандер спокоен и отчего-то чуть счастливее, чем пару минут назад, но очень старается не улыбаться.

— Пришли. — Голос доносится снизу, Фандер даже думает, не заговорила ли волчица, но рядом распрямляется Нимея. Выходит из воды и встает рядом. Обувь и штаны промокли, рубашка грязная, а она будто и не замечает. — Деревня там. Я чувствую. Пахнет пожарами, сырым деревом и людьми.

— Ну, идем?

— Идем…

— А что потом?

— Уже ночь, нам все равно нужен был ночлег. Мы спрячемся там, где дверь прочнее, а утром пойдем до Дорна, тут уже рукой подать. Я думаю, что даже пешком мы дойдем до Брайт и Рейва завтра к вечеру. У нас еще сутки форы, помнишь?

— Брайт и Рейв, — повторяет Фандер.

— И мои родители. Они живут с ребятами, — тихо договаривает Нимея, но дальше не продолжает. Голос глухой, безэмоциональный, будто из картона, царапающий и глотку Ноки, и уши Фандера одинаково сухим пустым скрипом.

Деревья расступаются совсем скоро, а за ними оказываются высокие черные каменные стены большого дома. Фандер приглядывается и под покровом густой зелени различает маленький замок с башнями, узкими витражными окнами и внешней лестницей, уходящей к самой крыше.

— Это и правда замок. Что за деревня такая?

— Княжеская. Лет триста назад в Дорне была княжна, которой хотелось иметь свою деревню, ей ее построили. Потом она вышла замуж, и приданое досталось Аркаиму вместе с этим клочком земли. Потом опять она перешла Дорну, и каждый новый хозяин что-то тут доделывал, достраивал, замок становился все интереснее и интереснее… помпезное получилось строение. — Нимея в предвкушении улыбается. — Мы же пойдем туда?

— Ты меня спрашиваешь? У меня есть выбор?

— М-м… нет, конечно нет! Я хотела сюда с того дня, как услышала про это место. Я, вообще-то, знала, что нам по дороге можно будет сюда заехать, но побаивалась — как видишь, путь, не подходящий для машины. Интересно, как себе это представляла официантка, когда нас сюда посылала…

— Если не ошибаюсь, тут была автомобильная дорога, но мы ее проскочили. Но я не уверен, возможно, мне пытались сообщить что-то другое, я не очень внимательно слушал на уроках древнетраминерского.

— Я хочу и убить тебя, и расцеловать, — качает головой Нимея. — Как можно быть таким талантливым и таким глупым одновременно? Ты же старостой был, в конце концов!

— Должность я получил исключительно за природное обаяние.

— А я и не сомневалась.

— Ты хотела дом с достаточно крепкой дверью… — меняет тему Фандер, пока они не начали ссориться. — Что может быть крепче ворот замка? Я думаю, что смогу договориться с лесом, чтобы в случае чего предупредил о гостях. Не уверен, что это сработает, но я постараюсь. Может, тут и остановимся?

— О-о, да. Я думала, ты струсишь. Спасибо, святые силы, что дали мне такого напарника! Еще и целуется что надо! — В ее голосе проклевывается уважение, ее как будто впечатлило умение Фандера говорить с деревьями.

Он в ответ на ее слова и заинтересованный взгляд поднимает брови, мол, продолжай хвалить, а Нимея вместо ответа бросается к оромному, покрытому щербинами крыльцу, как к родному.

Еще и целоваться умеет…

Фандера ненадолго парализует, а легкие начинают гореть при каждом вдохе. Он не хочет этого допускать, но ростки надежды уже вовсю прорываются из сердца, настырно наполняют кровь эйфорией, прорастают от пяток к макушке, охватывая тело.

— Ты идешь? — кричит с крыльца Нимея.

Фандер присоединяется к ней и бегло осматривает окрестности.

Лес давно скрыл из вида оставленную людьми деревню, только замковые стены торчат из-под плотного зеленого покрывала клематиса. Густая листва обнимает замок, касается его стен со всех сторон. Черный камень кажется не более чем частью леса, будто давно сдался и признал, что ему никогда больше не быть домом, а только местом, на котором вовсю разрастутся тонкие кудрявые лианы.

Замок выглядит одичавшим, но и Нимея, и Фандер смотрят на него с благоговейным восторгом. Камни лоснятся от влаги, исходящей со стороны холодной реки, окна побиты, но кое-где уцелели вычурные витражи.

Высокая деревянная дверь поддается Фандеру не сразу, пока рядом приплясывает в нетерпении Нимея, поддакивая и требуя уступить место ей. Наконец они входят в холл и принимаются чихать.

— Я будто в сундуке с платьями твоей матери, — закашливается Нимея. — Ужас какой…

— Зато смотри, какой паркет… — Восхищенный Фандер даже присаживается на корточки и гладит грязные деревянные дощечки. — Нужно зажечь свет…

Он шарит в сумке Нимеи, достает полуразряженный фонарик.

— Черт возьми, это настоящий замок! Я в чертовом замке! — восклицает Нока, стоит свету фонарика озарить комнату.

Перед ними классическая широкая лестница, как из сказки, шелк на стенах, канделябры, у огромного камина крошечный столик на изящных ножках и пара пыльных кресел.

— Хочу тут жить, — вздыхают они хором и, не сговариваясь, бросаются к лестнице.

— Стоп! — велит Фандер, Нимея напрягается, оборачивается. — Миледи, примите мою руку.

— О, сир, конечно, как можно, — жеманно выдыхает она и принимает руку Фандера. Она делает вид, что приподнимает подол платья, поднимаясь по ступеням. — Право, день выдался суматошный.

— И не говорите… Эти бандиты совсем с ума посходили. Нападать на королевских особ!

— Непременно пошлем за ними отряд!

— Уже утром их головы будут на плахе, душа моя.

И оба покатываются со смеху.

Лестница после долгой ходьбы по лесу кажется просто бесконечной, зато заканчивается огромным пустым холлом, будто его кто-то обокрал, и вереницей дверей.

— Любишь старые замки? — спрашивает Фандер.

— Люблю все старое. Иначе зачем, по-твоему, я дружу с твоей мам…

— Эй!

— Ладно. Ну да, я обожала в детстве всякие романы странные, не любовные, а приключенческие: про пиратов, бандитов и рыцарей. Хочу быть рыцарем и жить тут. Будешь моей принцессой в беде?

Она хохочет, будто очень удачно пошутила, а Фандер качает головой. Нока при всей ее девочковой милости: тощем теле, пышных длинных кудрях и милейших веснушках — убежденная пацанка. Даже несмотря на то, что она в академии красиво одевалась, использовала косметику и хоть и в шутку, но флиртовала с Энгом, таки осталась той, кто лазает по деревьям.

— Утром посмотрим тут все при свете? — уточняет Нимея.

— Да, а то фонарик сядет, а я артефакты, увы, не заряжаю. Я больше по цветочкам, кустикам…

— Какое упущение, сир, следовало мне выходить за илунженца.

— Вы, моя дорогая, тоже не подарок, — с улыбкой ворчит Фандер, чувствуя себя полным дураком оттого, что сердце чаще бьется из-за их маленькой глупой игры в королевскую чету.

Они открывают дверь одной из комнат и осматриваются. Это небольшая музыкальная гостиная. Окна в ней разбиты ветвями дерева, слишком сильно разросшегося без присмотра людей. Стекла осыпались, а сквозь пустые глазницы рам проросла актинидия, взобравшись по стене замка и спрятав в комнате кудрявую макушку. Кое-где видны коричневые плоды, похожие на небольшие картофелины.

— Что это? Как думаешь, съедобно? — Нимея присматривается и срывает одну картофелину, проводя по ней большим пальцем. — Она будто волосатая.

— Да, это съедобно, но думаю, на пустой желудок все-таки не стоит. Это киви. Вкусные, но кислые штуковины. Не пробовала?

— Прости, киви — это что-то на богатом?

Актинидия заполонила комнату, оплела несчастную скрипку, брошенную кем-то на пол, укрыла одеялом старинный рояль, который теперь белозубо улыбался. Его крышка отсутствует, но в целом инструмент выглядит рабочим. Нимея подходит и нажимает на клавиши, не ожидая, что извлечет хоть какие-то звуки, но комната мигом оживает. Звуки кажутся слишком громкими, Нимея тут же испуганно отдергивает руку, и Фандер согласно кивает. Ему вообще теперь хочется говорить исключительно шепотом. Он садится на корточки и подносит к актинидии руку, а та послушно ее обвивает.

— Тут завораживающе красиво, — произносит он совсем тихо.

— Согласна… Не думала, что ты любитель старины…

— Я вырос в старинном Траминере, конечно, я люблю замки.

— Вранье. Энграм тоже вырос там, и брошюрки про эту деревню его не впечатлили, потому что тут нет бассейна и бара.

— Ну-у, хорошо, я уникален, — соглашается Фандер, прекращая изучать тонкие ветки, и обнаруживает, что за ним наблюдают.

Нимея смотрит на него, сидящего у окна, он на нее, стоящую у рояля в пятне лунного света. И снова тишина между ними.

— Я кое-что придумал, — говорит он, не в силах оторваться от ее глаз.

Она смотрит на него с таким же интересом и упорством.

— Да? — тихо отвечает она, делая к нему шаг, и тоже садится на корточки, наблюдая за растением.

Фандер через силу отворачивается от Нимеи. Пару раз косится в ее сторону, будто в страхе, что она отвернется и зрительный контакт потеряется уже навсегда, а потом начинает говорить с лесом, который еле виден из окна.

— Что ты хочешь? — спрашивает Нимея.

— Тс-с… — просит Фандер.

Прислушивается и снова умолкает.

— Я попросил разбудить нас в случае опасности. И запутать следы. Я не понял, что мне ответили, но это все, что я могу.

— То, что ты делаешь… это отнимает силы? Или ты просто болтаешь с деревьями?

— Ну… голова определенно кружится. Не знаю, что будет дальше. Сначала было легче, сейчас, мне кажется, уже чувствую себя не так хорошо. Но нужно проверять.

Нимея кивает, встает и напряженно вглядывается в лес, положив руки на пустую оконную раму. Фандер делает то же самое. Их пальцы близко, он гипнотизирует их взглядом с тайной надеждой, что кто-то решится пошевелить мизинцем.

Для нее все, должно быть, очень просто.

— Идем искать ночлег, — шепчет он, Нимея в ответ кивает.

— Тут, наверное, когда-то кто-то танцевал под аккомпанемент рояля… — зачем-то говорит она.

— Почему ты так думаешь?

— Не знаю, я бы так и делала, живя тут.

— Танцевала?

— Ну… нарожала бы детишек, и они бы танцевали. А я сидела бы в углу, пила кофе и ворчала, что заслужила тишины и нечего тут танцевать.

— А играл бы кто? Тоже дети?

— Да, пусть делом занимаются. Ну или муж, хотя… Кто мне будет варить кофе? Нет, муж тоже пусть сидит и ворчит. Вот тут. — Она тычет пальцем в два кресла, которые тоже пали жертвами актинидии.

— Ладно, договорились, так и будет, а теперь спать!

Фандер не ждет колкостей по поводу их совместного выдуманного будущего и тянет Нимею из музыкальной гостиной.

— Следующая дверь вряд ли спальня, кто станет спать возле комнаты со скрипкой? Только полные психи. Пошли лучше в самый конец! — Нимея уверенно обгоняет Фандера, на всякий случай толкая наугад двери. — О, а вот и опочивальня, скорее.

— Э-э… вместе? — Фандер замирает, Нимея поворачивается к нему:

— Я одна тут спать не стану, не мечтай. Если придет кто-то, хочу держать под рукой своего лесного говоруна, а это у нас ты. И фонарик у нас всего один, так что бегать по дому в поисках друг друга будет несколько проблематично. Не парься, принцесса, я не трону тебя, не запятнаю твою честь, не отниму невинность. — Она мило улыбается и хлопает Фандера по щеке.

Он от прикосновения дергается, и это можно принять за жест отвращения, но, кажется, Нимея интерпретирует его иначе. А может, так только кажется. А может, она давно не видит в нем мальчишку, который морщится от вида иных.

Они входят в спальню и быстро оглядываются. Окна целы, все не так уж и плохо. По центру огромная кровать, накрытая атласным покрывалом. Старинные ковры затоптаны, и рисунка не разобрать, у стены туалетный столик с пуфиком, и в почерневшем зеркале отражается украшенное резным деревянным щитом изголовье кровати. По центру стоит сундук, и, открыв его, Фандер находит пару шерстяных и даже неплохо сохранившихся пледов. Какой бы магией ни обладал сундук, он отлично выполнил свою работу, однако, увы, никто не позаботился положить туда пару булочек и термос с чаем, о чем с унылым видом сообщает Нимея.

— Тут так серо, — морщится она. — Интересно, какого цвета были стены?

Сейчас они почти черные, с еле заметными следами цветочного рисунка, а шторы оторваны и лежат под окном неопрятной пыльной кучей. Фандер быстро перетрясает одеяла на кровати, не обнаруживает ни одного таракана и застилает обратно, чтобы лечь поверх вороха покрывал и укрыться найденными в сундуке колючими пледами.

— Мечтаю поспать на том, что не пахнет старьем и пылью, — стонет Нимея, падая рядом с Фандером на широкую кровать. — О-о-о, как я, оказывается, устала.

— Это сложно? Бегать волчицей?

— Ну-у… это прикольно, но я все равно устаю. Не могу не уставать. И пока я обращена, не так чувствую усталость, как после. Я думала, что кони двину, когда мы добежали, было тяжело, еле отдышалась. Но вообще… терпимо. Ноги гудят.

Фандер мог бы, пожалуй, предложить в шутку массаж или безо всяких шуток сходить на поиски теплой воды, чтобы можно было умыться, но не двигается с места. Боится спугнуть хрупкий мир. Они снова погружаются в напряженное молчание, ни на что не похожее. Так не распространяются о беде и страхе. И все между ними кажется слишком мирно.

— Не хочу ругаться, давай завтра? — Кажется, Нимея тоже чувствует это.

— Хорошо. Давай поругаемся завтра, — кивает Фандер, а потом, набравшись смелости, сжимает пальцы Нимеи.

— Не делай так больше. — Она высвобождает руку и переворачивается на бок. — Мы не друзья. И если ты думаешь, что мы сближаемся, то это не так. Мы один раз поцеловались, и пару раз ты меня обнял, но это ничего не значит. Это просто необходимость.

Нимея Нока

Она просыпается посреди ночи оттого, что рядом происходит какая-то суета, и резко садится в кровати, приготовившись к прыжку в случае опасности. Но в комнате ничего не происходит, лишь слышны еле различимые хрипы совсем рядом. Хардин. Он не то чтобы мечется по кровати, но дышит странно, сдавленно, будто от сильного приступа боли, и первое, о чем думает Нимея, — его полученные накануне раны.

Нока тут же хватается за края его футболки и тянет вверх, ощупывает ребра, будто что-то в этом понимает, но открывшихся ран не видит. Снять брюки сложнее, поэтому на всякий случай просто давит через них на место пореза, проверяя, завопит ли, или проснется от боли — ничего. Она бегло осматривает лицо, снова щупает ребра.

— Да чтоб тебя, чертов Хардин. Ну что с тобой? — Нимея шипит, забирается на него сверху и дает пощечину, чтобы разбудить.

Он открывает глаза, мгновенно садится в кровати и оказывается с Нимеей нос к носу. Ловит ее руки, крепко сжимает, видимо, чтобы предотвратить очередной удар.

— Ты какого черта творишь?! — Хардин удивлен и растерян.

— У меня к тебе тот же вопрос! Что ты тут устроил?

— Я? Это ты сидишь на мне верхом и распускаешь руки. Опять твои фанта…

— Я думала, тебе больно.

— Мне просто снился сон. — Фандер говорит уже тише и спокойнее, но дышит так же тяжело, будто легкие с трудом раскрываются, впуская воздух через преграду.

— Неужели мучают кошмары? — язвит Нимея. — Не переживай, это хороший симптом. Совесть просыпается.

Хардин вскидывает голову и смотрит Нимее в глаза спокойно и смиренно, будто предлагает ударить еще, да побольнее.

— Интересно, что тебе снится? Как ты громил магазин родителей Лю? Или как взорвал дом, в котором была моя мать? А может, тебе снятся разрушенные улицы Небиолло после налета на рынок? Тогда сотня иных осталась без средств к существованию, а Сопротивление без еды на целый месяц. Вы же выиграли себе всего пару дней господства. Что еще? Хм… Перебои с отоплением и крики мерзнущих детей? О, помнишь, как легион мукатов вдруг пророс прямо посреди центральной площади и к чертям разрушил систему водоснабжения? Это было умно, мы оценили.

Нимея не может все припомнить, что-то она видела лично, о чем-то ходили лишь слухи. Что-то переврали, а о чем-то сообщали люди проверенные, но факт оставался фактом, у Ордена не осталось ничего: ни армии, ни сильных магов. Он мог только подло нападать со спины.

Лидеров Сопротивления убили спящими в собственных постелях; кто это сделал — неизвестно, но Нимея автоматически считала причастными абсолютно всех членов Ордена, включая Фандера. Позже за эти убийства судили его отца, без доказательств и разбирательства.

Орден вовсю пользовался блокираторами и пачками засаживал в тюрьму товарищей Нимеи, она не раз видела это своими глазами. Фандер был там, когда сестры Ува, ее соседки по общежитию, оказались в камере за то, что искали на разрушенном рынке своих родителей. Приговор был таким абсурдным, что даже не было смысла выслушивать его до конца. Просто очередная бессмыслица.

Все это перемешалось в кашу, но Нимея помнит жгучую ненависть ко всем, кто поддерживал Орден и в знак принадлежности к нему ходил по улицам в черных глухих пальто с кучей амулетов на шеях. Сопротивление, напротив, выбирало яркие плащи, иногда его сторонники просто натягивали дождевики на теплые куртки, только бы выделиться и показать, что стоят на светлой стороне.

— Мне снится, как Брайт Масон сходит с ума и убивает моего брата, — тихо перебивает Фандер, но даже такого слабого голоса хватает, чтобы Нимея замолчала и прислушалась.

Она и сама не знает, почему так зла прямо сейчас. Она абсолютно точно не хочет знать, что человеческие переживания Хардину не чужды. Ей всегда казалось, что у него нет совести. Разве таким людям могут сниться кошмары? Они же отражение страхов и стыда — настоящих человеческих эмоций. Ей приятно думать, что Хардин — безразличное ей существо, пятно на ее жизни. Человек, данный ей на время, с которым она уже что-то пережила, но он непременно сотрется из памяти, потому что ничего не значит.

— Тогда она чуть не грохнула целую толпу, — продолжает Фандер. Он медленно то сжимает, то разжимает ее руки. Нимее это напоминает ритм его дыхания или биения сердца, который она может почувствовать на своей шкуре.

— Брайт никогда бы тако…

— Брось. — Он не отпускает Нимею, но хватка становится мягче, и она может в любой момент отстраниться, но продолжает сидеть с ним нос к носу. — Даже Энг тогда испугался. Она могла бы, действительно…

— Вы ее довели!

— Неважно. — Хардин мягко качает головой, словно терпеливо убеждает ребенка в простых истинах. — Ты снова наступаешь на собственный хвост, Нимея. Зло никогда не уничтожит зло, и нельзя оправдать агрессию доброго человека тем, что его спровоцировали. Я понял это. Теперь твой черед принять этот факт.

Нимея не понимает и злится, ей не нравится думать, что она глупее Хардина, что он что-то там познал, просветлился, в отличие от нее.

— Что? Вспоминаешь, как она швырнула тебя об землю? Испугался?

— Я сам к ней вышел. — Он спокоен, Нимея — на взводе. Они удивительным образом друг друга уравновешивают.

— Чтобы напасть!

— Нет. Чтобы она напала на меня.

— Какого черта ты несешь? Да ты…

— Да что? Что я мог сделать? Даже будучи сильным магом земли, я оставался слаб перед сиреной, тебе ли не знать. Ты бы смогла противостоять ей?

— Нет, но я…

— Ты фольетинка, вы считаетесь сильной и древней расой. Ты бы смогла противостоять сирене?

— Нет, я всего лишь волчица!

— А я всего лишь человек. Помнишь, однажды на Брайт напали девочки-траминерки. Сколько их было: трое, четверо? И, чтобы ее побороть, они заблокировали магию сирены браслетами и держали ее всем скопом? Хочешь сказать, я настолько самоуверенный, что решил ради забавы вступить в схватку с разъяренной сиреной один на один? Без браслетов и оружия? У меня тогда не было ни одного амулета, щита… Это глупо.

Нимее тоже теперь кажется, что ее предположения бессмысленны. Она вообще никогда не вспоминала тот случай, он стерся из памяти быстрее, чем она покинула академию, потому что после с ней происходили события и похуже. Единственное, что ее всегда смущало в этой истории, — Фандер. Ведь даже после того, как Брайт его размазала, он помог ей бежать, позволил украсть их семейную яхту, на которой Рейв и Брайт покинули Траминер. Это вызвало у всех вопросы, но как-то быстро забылось. Душа Фандера казалась Нимее абсолютно черной, и один добрый поступок ничего не менял в ее глазах. Этот луч света не превратил ночь в серый предрассветный час.

— И тебе это снится? Твое единственное доброе дело? То, как ты подставился под удар и защитил своих? — Нимея говорит это с презрением, считая, что истинные были недостойны защиты, но Фандер пропускает ее слова мимо ушей.

— Да. Мне снится это довольно часто.

— Почему?

— Наверное, с того момента я стал совсем иначе смотреть на многое.

Он пожимает плечами, отпускает пальцы Нимеи и берется за ее предплечья, не встречая сопротивления. Проводит пальцами вверх до локтя, потом к плечам. Нимея следит за его движениями пристальным взглядом, пока Фандер, судя по его напряженному взгляду, ждет, что она его остановит. Вот сейчас. Или теперь. Может, здесь проходит граница ее терпения?

— Но ты все равно пошел в Орден! — восклицает Нока, быстро теряя контроль, который только что обрела. — Ты не пошел за братом в Сопротивление!

— Не пошел. Я и не оправдываюсь.

— Почему? Блин, почему?! — Нимея так хочет услышать эти оправдания.

Он же объяснил, зачем подставился под удар Брайт, пусть объяснит и это. Должна же быть причина у его поступков.

И было бы лучше, если бы она помогла Нимее определиться, кто перед ней. Тогда она наконец поймет: можно ли этого человека уважать, или не стоит? Можно ли позволять себе слабость и искать в нем утешение, или он опасен?

— Ты не верил в Сопротивление?

— Не верил. — Подлец.

— Считал, что они неправы?

— Считал. — Слепой придурок.

— Но почему?

— А что ты хочешь услышать от меня? У тебя своя правда, у меня своя. Ты знаешь сотни иных, которые считали Траминер домом… А я знаю сотни истинных, у которых другого дома нет. Моя мать живет сейчас не в лучшем мире, и я знаю, что вы тоже в нем жили и живете. Раньше таким, как мы, было хорошо, а таким, как вы, — плохо. Но сейчас плохо всем. Вы развалили страну, а теперь, как крысы, из нее бежите. Вы не хотите строить свой хваленый новый мир, верно? Вы просто подорвали прежний. И при всем своем благородстве вы все еще не сядете за один стол с такими, как я или Бэли Теран, так ведь? Однажды, когда ты повзрослеешь и ответишь мне на этот вопрос, я с тобой поговорю иначе.

Его слова бьют пощечинами, потому что Нимея не может с ними не согласиться, но внутри будто сидит червяк и точит, точит его правду своим глухим тупым «НЕТ».

Нока уверена, хоть и не знает почему, что правда может принадлежать лишь одной стороне. Иначе зачем эта борьба за Траминер вообще была нужна? Ей на самом деле больно думать, что правы не только иные. Сейчас первое и даже единственное, чего она хочет, — чтобы Фандер за-мол-чал.

— Вы подрывали наши дома! И ты в том числе! Бросали таких, как я, в тюрьмы, вешали на нас браслеты! — Нимея слабеет, сил спорить уже нет.

Вот они, спасительные аргументы. Да-да-да, даже если в его словах есть правда, то что он противопоставит этим страшным фактам?

— С чего ты взяла? Ты это видела?

— Я это знаю.

— Откуда?

— Ты и эти твои мародеры… делали ужасные вещи. — Она умоляет прекратить бессмысленный спор.

— Какие? Кто-то погиб?

— Четыре главы Сопротивления на том свете! Их семьи утром нашли в постелях изуродованные тела — это варварство! Эмен Гаджи, помнишь нашего декана? Знаешь, что он стоял во главе Сопротивления с самого начала? Сюрприз! Его больше нет, а он был одним из добрейших людей, которых я знала. А, были же и ваши, истинные, убитые за предательство. Я знаю!

— Но ты этого не видела?

— Я…

— Ты. Этого. Не видела. — Взгляд Фандера становится жестким, и Нимея может поклясться, что никогда не чувствовала от него такого холода. До этого момента он казался ей побитым и лирично-жалким, как какой-нибудь герой драмы про раскаяние.

Но он еще силен.

И Нимея, к своему ужасу, за него горда. Таким он ей даже немного нравится. Мгновенно возникает желание забыть этот разговор, пусть он снова будет сгустком тепла, потому что две ледышки в одной постели — это перебор.

— Не видела, ты прав. Но и ты не оправдываешься.

— Потому что оправдания мне нет. Я делал то, что должен был. Ты можешь пытаться разбудить мою совесть, но никто так, как я сам, меня корить не сможет. Мы не отвечаем за решения наших сторон. Я перед тобой живой, ты передо мной живая. — Он прижимает свой лоб к ее, привлекая внимание, она послушно поднимает взгляд. — Я не видел, как ты поступала, ты не видела, как я. Твоя мать выжила?

— Моя мать… — Нимея вспыхивает, на лице мелькает боль. — Ее кто-то спас, я не уверена, кто это был.

— Значит, жива?

В воздухе повисло молчание. У Ноки есть два варианта. Первый — сбежать и порыдать где-то в одиночестве, пока никто не видит. Второй — остаться, но кричать на Фандера она больше не может, поэтому их ссора, скорее всего, сойдет на нет. Вероятнее всего, он ее обнимет, она позволит, потому что выжата до последней капли и нуждается в подзарядке, и они проспят так до утра.

— Ее лечат в Дорне. — Нимея зачем-то кивает и смягчается.

Она делает свой выбор быстрее, чем успевает его осознать. Она остается.

— Ее вроде как спас какой-то «хорошенький юноша с темными кудрями». Это было страшно, я… никогда не видела отца таким. Он говорил, что там был мальчишка Хардинов. Энга я потом нашла в лавке Пьюран, он помогал разбирать завалы и сказал, что сам ничего не помнит. Скорее всего, он помог маме, но ему крепко прилетело по голове, и он забыл большую часть дня. У него в те полтора года до пробуждения сил частенько происходили провалы в памяти. Из-за постоянных мигреней он иногда просто падал на улице. Эти приступы дались ему тяжело. Я бы осталась с ним в Траминере, правда, но я нужна была родителям. Потом… вернулась…

Она всхлипывает и под защитой замершего и едва дышащего Хардина снова позволяет себе слабость. Утыкается лбом в его плечо, мечтая почувствовать на спине его руки. Впрочем, ей не важно, будет ее обнимать он или кто-то другой, просто рядом больше никого сильного нет. Происходящее похоже на наваждение, Нимея дает слабину и берет временную передышку. Если бы было куда уйти из замка — ушла бы, но за стенами враги, а в стенах слишком страшно и холодно. И человек, который только что был обидчиком, достоин того, чтобы на секунду стать опорой.

Глупо отрицать, что Хардин очень теплый. И он умеет обнимать. После поцелуев с ним она не испытывает неловкости и ей не страшно смотреть ему в глаза, потому что они друг другу остаются чужими.

Главное — почаще это себе повторять.

— Как я вообще могу понять твою позицию? И как вообще может быть неправильной моя? — шепчет Нимея, чувствуя, что запуталась, но на некоторое время про внутренние противоречия можно забыть, на время, пока руки Фандера касаются ее.

— Она не неправильная. — Он трется щекой о ее макушку, разгоняя по телу волны нежности. — Она просто не единственная. У каждого позиция может быть своя, сторон тоже может быть сколько угодно много. Мир же не плоский, верно? — шепчет Фандер ей в волосы. Его руки делают ровно то, чего бы она хотела, — крепко обнимают. Он продолжает говорить простые и понятные вещи, бормочет, бормочет, бормочет без конца, и это усыпляет Нимею.

Он не просто гладит ее спину, а вцепляется в ее тело, будто хочет с ней срастись. Снова, как в лесу пару часов назад. Тогда она смогла перевести дух и успокоиться, осознать, что больше не одна. До этого путешествия Нимея не обнималась ни с кем очень давно, и вот уже который раз делает это с Фандером. Он обладает удивительным талантом укутывать, закрывать со всех сторон телом и теплом.

— Наври мне что-нибудь, — шепчет она.

— Придумать уважительную причину, почему был там?

— Нет… Я гораздо больше хочу знать, что имею право тебя ненавидеть. Скажи, что душил котят, бил старушек, убивал женщин и детей.

— Тебе правда станет легче?

Нет…

— Нет. — Нока всхлипывает.

Но тогда тот факт, что они в одной постели, действительно ничего не будет значить.

Нимея, немного помолчав, продолжает:

— Хорошо, как скажешь. Придумай оправдание, почему ты был в Ордене и делал все эти вещи… Я не могу поверить, что, если ты так любил свою иную, ты не остался с ней…

— Я был с ней, просто она не видела. Я был с ней каждый день, поверь. И я делал для нее все, что мог.

Нимея делает глубокий вдох, задерживает дыхание и выпускает воздух, успокаиваясь.

— Что делал?

— Я старался вовремя оказаться рядом и помочь… Это было проще делать с той стороны.

— Так ты ради нее остался в Ордене?

Только не любовь. Только не любовь всему причина.

Нимея даже слышать этого не хочет, потому что его оправдания звучат приторно и сопливо.

— Нет. Я просто никогда не понимал, чего хочет Сопротивление. К тому же на стороне Ордена была мама. Ей было некуда бежать. В тюрьме был отец, который заслужил тюрьму, но смерти я ему не желал, как и десяткам людей, которых я считал семьей. До революции мама никогда не была одна. Им я был нужен. А моя иная… у нее были свои близкие, своя семья, свои родители. Разные стороны, разные принципы, помнишь? Быть хорошим просто, Нимея. — Нока открывает глаза, не поднимая головы с его плеча, наблюдая теперь за тем, как шевелится живот Хардина, когда он говорит, и вздымается грудная клетка. — Быть хорошим и умереть или быть хорошим и потерять всех родных — это благородно и священно. Чтобы стать героем, которого любят, нужно просто страдать, кого-то потерять, а еще лучше — умереть смертью храбрых. А я не хотел ничего из этого, я хотел жить и видеть тех, кого люблю, живыми.

Нимея зажмуривается и тихонько поскуливает, вспоминая тех, кого потеряла. И понимает, что была хорошей, что страдала, теряла, несла свою святость как знамя и гордилась собой и друзьями. Никогда бы Нимея не сделала другого выбора, но она, к своему стыду, понимает, о чем говорит Хардин.

Они лежат рядом уже вечность, прижавшись друг к другу, как два растерянных ребенка, ищущих поддержки друг в друге. Нимея боится, что Фандер с ней заговорит, хотя, когда он наконец обращается к ней, испытывает облегчение. Она хочет поставить точки во всех вопросах, что скользкими змеями лезут отовсюду, стоит немного приоткрыть душу.

— Скажи, — шепчет он в волосы Нимеи.

— М-м? — шепчет она Фандеру в грудь.

— Ты поняла… кто она?

— Не надо, — шепчет быстрее, чем успевает испугаться, но сердце в груди начинает биться очень горячо и болезненно, будто кто-то со всей силы сжал его раскаленными пальцами. Оно трепыхается, пытается вернуться в прежний ровный ритм, но безуспешно. Фандера Хардина потянуло на откровения.

Нимея еще крепче вжимается лицом в его грудь, а он крепче притягивает ее к себе.

Не продолжай, все было так хорошо, потому что так и не было произнесено вслух.

Только что Нимея была в полной безопасности, отрешенная и полная чужого тепла.

— Хорошо. Не буду, — спокойно соглашается он, целуя ее в макушку.

Нимее невероятно тепло. Тело горит там, где его касаются чужие руки, и это согревает, отказаться сейчас от его прикосновений — непозволительная глупость. Пользоваться Хардином не кажется чем-то неправильным.

— Расскажи мне еще про то, как ты ее любил. — Противореча самой себе, Нимея тревожит вновь открытую рану.

Нока слушает жадно, даже не думая о том, что эта откровенность может доставлять Фандеру боль. От каждого его слова внутри становится горячее, ведь наблюдать за чьими-то чувствами так волнующе. Особенно если представить, что любят не тебя. Просто Фандер Хардин рассказывает про какую-то там иную, к которой чем-то там воспылал. Это щекочет нервы. Неужели в любви есть что-то настолько прекрасное, раз его лицо становится таким одухотворенным, а на губах то и дело появляется улыбка? Голос теплеет, тело расслабляется. Любовь заставляет его доверять Нимее? Это ведь нелогично! Кому может такое нравиться?

Нимея то и дело задается вопросом «Что с ним происходит?», но сама уж точно не планирует принимать участие в этом безумии под названием «любовь». В каждом слове Хардина она видит слабость. А ее Нимее и так хватает в жизни.

Нет. Любовь — это чушь. Это видно по Хардину. Да. Кажется, он не сильно страдает от ее наличия, раз говорит так, словно выиграл мешок золота, а не разбитое сердце. Какая сопливая чепуха. Фу! Кому любовь вообще нужна? А теперь, Хардин, рассказывай еще! Мне чертовски интересно.

— Я знал ее с самого детства, мы жили рядом.

— В этих ваших красивых особняках на улице Авильо? — Она самодовольно и чуточку горько усмехается.

— Да. Представим, что она жила в особняке по соседству, у нас были сады, разделенные всего только забором…

Нимея знает, что по одну сторону от дома Хардинов был их собственный крошечный домишко, а по другую начинался центральный парк Бовале.

Сейчас он скажет что-то еще, и я его непременно остановлю. Еще немножко послушаю, и хватит. Совсем каплю, сладость его слов вот-вот станет совсем приторной.

— И она гуляла по этому саду в легких белых платьях? Читала книжки под старым мукатом и… — В голосе Нимеи проклевывается что-то очень похожее на истерику.

Скажи что-то еще, Хардин, и я закрою тебе рот.

— Нет. — Он вздыхает, опаляя дыханием макушку. Нимея, защищаясь от приятных мурашек, сжимается еще сильнее.

Руки Фандера на ее плечах приходят в движение и перемещаются на спину — становится теплее.

— Она лазала по деревьям и сводила с ума мою семью своими выходками. Она была самой смелой девчонкой в мире.

— И когда ты ее заметил?

— М-м-м… не знаю. Сразу? Я увидел ее в первый раз и будто подумал: «Вот черт, я влип». — Он глухо хохочет, и Нимея чувствует вибрацию. — Конечно, сразу я ничего не понял, но со временем стало очевидно, что влюбился. И что она создана, чтобы я ее любил… Не знаю уж, создан ли для нее я, это не важно. Безответная любовь тоже любовь.

И еще немного. Я послушаю еще чуть-чуть и остановлюсь.

— И ничего не сделал, чтобы сблизиться с этой девочкой? Даже в детстве?

— Нет. Я старше, и, когда она была ребенком, я был уже подростком. Потом она была подростком, а я уже студентом, и снова сближаться с ней было бы неправильно. К моменту, когда ей исполнилось восемнадцать, все окончательно пошло к чертям. Она уже знала, в каком мире живет, зачем ей мог бы быть нужен я? Таких, как я, она презирала, а я был нетерпим к таким, как она.

— Но не к ней?

— Нет, не к ней. Но я ревновал страшно, за это мне, пожалуй, стыдно, это выливалось не в самые хорошие поступки.

— Значит, у нее кто-то был, раз ты ревновал?

— Ну, грубо говоря, да. — Нимея хмурится, пытаясь сложить все ответы в одну историю.

Теперь она уже не уверена, что остановит Фандера, потому что ей слишком интересно, что будет дальше. Она не замечает, как задерживает дыхание, пока он говорит.

— Я никогда не уточнял, но то, что я видел, было красноречиво. Да и вообще, для ревности нужен не повод, а только богатая фантазия. Она выросла, стала красоткой, которую замечали все. У нее в любой момент мог появиться кто-то, но не я. И это неимоверно раздражало. Она могла выбрать кого угодно, но я в этом конкурсе не принимал участия — и этот факт убивал, если честно.

Какая невероятная любовь, ну просто нечто! Вот и все. Теперь он ее взбесил.

— И ты решил, что самая охренительная идея — это охотиться на нее по ночам? — восклицает Нимея, не в силах удержать себя в руках, и резко отстраняется от Фандера, отползает от него, как от потенциально опасного, садится в кровати, потом и вовсе с нее соскакивает. — Черт возьми, Хардин, ты больной ублюдок!

— Мне показалось, ты не хочешь об этом говорить…

— А теперь захотела! Черт… — Нимея сжимает пальцами виски и отходит к окну. Голова гудит, и хочется обхватить ее руками, словно та может расколоться пополам. — Ты… Почему все у тебя такое… извращенное, а? Почему в твоей голове все самое светлое становится каким-то грязным?

— А что я должен был делать? — Фандер подтягивается на руках и садится на край кровати.

Смотрит на нее беззлобно, обреченно, как на своего личного палача.

— Расскажи мне — что?

— Бросить все…

— Ради тебя? По-твоему любовь — это то…

— Не говори… так. — Она шепчет как-то вкрадчиво: сквозь слезы и болезненный ком в горле. — Не говори это слово…

— Нет уж, если ты завела этот разговор, слушай до конца, осточертело притворяться. Так что же, по-твоему, любовь выше семьи, убеждений, страны? Я не Энграм. Ясно?

— О да… ты определенно не Энграм!

— Я не делаю широких жестов, не бросаюсь на амбразуру, это не мое. Я не герой. Если любовь требует таких жертв, ни черта это не правильно. Да и ради чего, расскажи-ка? Ты бы радостно повисла на моей шее? Признала бы меня равным? Может, рассмотрела бы во мне человека? А я бы за это всего-то растоптал бы свою семью. Я все верно понял?

— Лучше было издев…

— Каждый раз, когда на охоте тебя ловил я, тебя не ловили другие. Ты не оказывалась в участках, не попадала к Ордену или декану на ковер. Раскрой глаза! Все, что тебе во мне не нравится, — моя раса. Остальное ты бы простила кому угодно, потому что по сути ничего особенного в моих поступках не было. Это не у меня, а у тебя проблемы с расизмом. И дружбой с моей матерью прикрываться не нужно, она не истинная, значит, не в счет. А уйти от нее я не мог. Ты знаешь, что было с матерью, когда Энграм ушел?

— Она расстроилась и…

— Отец рвал и метал из-за того, что она вырастила плохого сына. И после твоих слов об их отношениях я вижу, что он бы неминуемо забил ее до смерти, если бы я тоже ушел. Тогда я думал, что мать с отцом просто серьезно поругались, а его вспышка агрессии — это так, простая истерика, но теперь я знаю, что мать подвергалась его нападкам бесконечное множество раз на протяжении всей жизни. Я вообще не представляю, как она выжила. Моя мать стала изгоем и позором семьи, потому что вырастила такого сына, как Энграм, и единственным, кто защищал ее от отца, был я. Единственный нормальный ребенок. Если бы мама могла уйти, все было бы проще, но ты сама мне сказала, что у нее была причина оставаться. Пока отец был на свободе, я бы ни за что ее не оставил, даже приди ты ко мне среди ночи и признайся в бесконечной безграничной любви, Нока. В лучшем случае я бы посоветовал тебе держаться от меня подальше, потому что отец отбирал у нас с Энгом все, что нам было дорого! Всегда!

— Это твой выб…

— ДА! — Фандер повышает голос и заставляет Нимею вздрогнуть всем телом. — Это мой выбор, и я выбрал семью! Что? Ну что? Зачем я тебе? Что бы изменилось, если бы я пришел в Сопротивление? Это было бы искренне? Нет, блин, ни разу! Я никогда им не верил, все, что было по ту сторону, — это ты и брат! Да, методы Ордена были отвратительны, но притязания Сопротивления мне были абсолютно непонятны!

Нимея качает головой, не понимая ничего, но снова жадно слушает каждое слово Фандера, потому что спешно рисует в голове его новый образ. Линии на этот раз куда чище и аккуратнее прежнего темного эскиза.

— Но ты знал, что вы проиграете…

— Да, знал. И хотел быть там, где мне место. Думаешь, я заслужил помилования и раскаяния? Из всех детей Ордена я меньше всего мог на это рассчитывать. Почему в твоем мире правильная сторона только одна и это обязательно твоя? Почему ты не допускаешь, что кто-то считает иначе? Мы разные, ясно? И это никак не мешает мне любить тебя. Для любви достаточно знать, что твой человек жив и здоров, а это я всегда знал.

— Но делал вещи, за которые я тебя возненавижу! Снова и снова!

— Ты и так меня ненавидела. Ради любви можно совершить многое, горы свернуть, но перекраивать себя — нет. Это лишено смысла. Я мог просто стараться остаться человеком и надеяться, что, когда все закончится, у меня будет второй шанс. Я верил в это. А еще я убедился, что был прав насчет вас. Вы, иные, боролись за свободу от репрессий истинных, забрали себе власть. И что осталось? Руины? За это вы боролись?

— Зачем ты продолжал делать то, что говорит Орден, если не верил в их методы? Ты мог бы тихо сидеть со своей матерью дома и продавать ее золото. — Нимея успокаивается и садится рядом с Фандером на кровать, покорно сложив на коленях руки.

— Мог бы. Но тогда я бы не знал, что творится с Энграмом. И с тобой. И с ребятами. У меня оставались друзья на твоей стороне. И мне ничто не мешало переживать за них.

— И не верить в их дело?

— Ни на секунду.

— По-твоему, иные должны были покинуть Траминер?

— По-моему, никто не был прав. Траминерцы не должны были отдавать власть иным, но однозначно должны были прекратить этот террор. Знаешь, в моем представлении магам земли просто стоило сказать: «Да, мы слабаки. И вы все нам нужны, чтобы жить, но земля все-таки наша». Мир возможен, просто нужно признавать очевидное и не лицемерить. Попросить о помощи, только и всего.

— Но тогда вы бы вымерли естественным путем. — Нимея падает спиной на кровать и рассматривает покрытый паутиной потолок, как если бы это было звездное небо.

Она больше не считает, что права, и почему-то хочет получить у Фандера прощения, находит его пальцы и переплетает со своими. Это единственный известный ей способ выразить свою симпатию, потому что сказать о ней вслух — почти невозможная роскошь.

Вот так без спроса касаться друг друга уже почти нормально, и лично ей это, откровенно говоря, нужно.

— Возможно… Но это, по крайней мере, было бы справедливо. Нас осталось немного, да, но мы древняя, когда-то уважаемая раса. Наши дети от более молодых рас будут оставаться траминерцами, верно? К чему тогда весь сыр-бор? Да, не останется чистокровных, но какая разница, если сохранится их чистая магия? Возможно, однажды и наша магия станет сильнее, если не зажиматься в идиотские рамки и не доводить до кровосмешения.

— Ты говоришь правильные вещи. — Нока удивленно хмурится. — Тогда почему ты не рассказываешь это другим? Почему до этого не додумались остальные траминерцы? Неужели все, кроме тебя, идиоты?

— Нет. Таких очень много. Сопротивление не добилось бы мира, только Орден мог бы его устроить. Если бы Орден победил, я был бы вторым после отца. Он стал бы главой нового режима и последней преградой на пути к… нормальному сосуществованию рас. Я не ненавижу отца, но он очевидно больной человек, который держал мою мать на поводке, хоть я и не знаю, каким образом. Но послушай. — Фандер тоже ложится на кровать, но переворачивается на живот и теперь смотрит на Нимею, повернув голову, уже другой рукой перехватив ее пальцы. — Я не рассчитывал на успех, конечно, но я мог бы изменить жизнь страны. Я не строил планы, но разрушал те, что построил отец. Я действовал тайно. Но не всегда получалось.

— Ты… против своего отца?.. — Нимея качает головой. — Но ты ходил по улицам Бовале и…

— И слава обо мне была чуть страшнее, чем правда. Ордену было достаточно слухов.

— Тебя видели возле моего дома…

— Я там был.

— Мои родители…

— Я их видел.

— Это ты был тем мальчишкой, что помог отцу?

Фандер молчит, пока Нимея пожирает взглядом его хмурое лицо.

— Дом Лю развалили… — продолжает она, не дождавшись ответа.

— Пока Лю и ее семьи там не было.

— На убежище Сопротивления напали…

— Пока большая часть была на вылазках.

— Трубы с горячей водой подорвали…

— С первым потеплением. Орден вынашивал план целый месяц, но постоянно у них что-то срывалось, не без моей помощи. Без тепла люди остались не в лютый мороз.

— Эмен Гаджи…

— Мне жаль.

— Мне нужно это обдумать, — бормочет Нока. — Я не готова в это поверить…

— Я знаю.

— Ты же понимал, что твои планы никогда не воплотятся в жизнь?.. — Нимея тоже переворачивается, но на бок, и касается рукой его лица.

Фандер замирает.

Ей интересно, насколько велика ее власть над ним, ведь, если все эти красивые слова — правда, что-то же она должна увидеть? Не шутки, флирт и глупости, а искренность в любом ее проявлении. Фандер подставляет щеку под ладонь Нимеи, чтобы она ее гладила снова и снова.

Черт, ты не можешь быть таким милым, Хардин.

— Всегда знал… и просто делал что мог. Я хотел всего и сразу. И видел, как в итоге ты выходишь ко мне из толпы ненавидящих меня людей и встаешь рядом, — прости, но я все-таки скажу. Я в это не верил, но я этого хотел.

— Почему я? — Она смотрит в глаза Фандеру, чтобы неминуемо утонуть в нежности и боли, плещущейся на поверхности изумрудной радужки. — Никто никогда меня не любил.

— Я достаточно сумасшедший и недостаточно правильный. — Он улыбается, как мальчишка, прикрывая глаза и наслаждаясь ее прикосновениями, Нимею это даже забавляет.

Она продолжает его касаться, обещая себе, что остановится через секунду или две, возможно, через три.

Нимея не может уснуть. Фандер спит рядом, почти спокойный, а она бросает на него взгляды снова и снова. Закроет глаза, лежит пару секунд и опять открывает, будто он может исчезнуть. Привычка сторожить сон Хардина — дурная. Не обсуждается.

— Ты лишил меня сна, чертова принцесса, — шипит Нока уже под утро, когда солнце еще не встало, но вот-вот встанет, и поднимается с кровати.

Тело ломит от недосыпа и слишком мягкого матраса. В комнате чертовски холодно, и стоило бы остаться под одеялом, но Нимее уже надоело валяться. Она выходит из спальни без фонарика, рассчитывая на естественное освещение из окон, и бредет по комнатам, которые они толком не исследовали минувшим вечером.

Она притормаживает перед музыкальной гостиной и улыбается собственной фантазии: танцы и игра на рояле. Нимея представляет, как со стен исчезают пыль и паутина, шелковые обои вдруг пахнут чистотой, а стекла вновь сияют в рамах, и жизнь становится такой же отреставрированной, как этот замок. Нока подходит к роялю, сметает рукой сухие листья и садится на банкетку.

Девочки из бедных семей не учились играть на музыкальных инструментах, а Нимее это всегда казалось очень красивым. Она могла бы стать пианисткой, быть более нежной и душевной, влюбиться в кого-то и выйти замуж.

Нимея смотрит на клавиши, поднимает руки и нажимает на одну из них наугад. Когда так делала Омала, получалась музыка, она вслепую делала что-то, и из-под тонких длинных пальцев выходили нужные чистые ноты. Со стороны казалось: играть легче легкого, но расстроенный инструмент только натужно гудит.

Нимее страшно. Она скучает по всему миру сразу: по тому, каким он был до войны, и по тому, каким его представляли участники Сопротивления. Речь Фандера засела в голове. Он хотел бы, чтобы все было иначе, но не так, как в Сопротивлении, и не так, как в Ордене. Ей стыдно признаться, что она ему верит, и от этого душат слезы. Верит каждому слову своего лютого врага и больше не чувствует неприязни — единственное, что держало ее в тонусе. Единственное, что оправдывало его поступки. Она из ненависти убила этого человека, не сожалея. Да, он потом ожил, но мог и не ожить.

Нимея утыкается лбом в грязные клавиши, и инструмент жалобно воет.

Она везет его в опасное место, не выяснив толком, что его там ждет.

Нимея тихо и искренне плачет.

Она бездумно рискует им ради другого, просто использует, потому что может это сделать. И пусть Фандер и Энг хоть трижды братья, она-то не уточнила, хочет ли Фандер спасать кого-то, или нет.

Она задыхается от обрушившегося на плечи чувства вины.

И да, она не сядет за один стол с чертовой Бэли Теран, а причины, по которым разделит трапезу с Фандером Хардином, ей до сих пор противны, потому что ни за что она не произнесет вслух, что он ей… нравится? Приятен? Ей хочется, чтобы он ее обнимал?

Какая же она лицемерка, ради сил святых! Так недалеко до ненависти к себе.

— Ты плачешь. — Хардин появляется в комнате и замирает в дверях.

— Да. — Нимея кивает, но не встает к нему навстречу и даже на него не смотрит.

— Почему?

— Я не очень хороший человек.

— Почему? — Он делает шаг вперед, но не садится рядом, просто смотрит на Нимею сверху вниз.

— Я эгоистка.

— Это же я эгоист. — Теперь на его губах появляется улыбка, но Нимее, кажется, совсем не смешно.

— Я не спросила, хочешь ли ты поехать…

— И я бы поехал.

— Я не спросила, хочешь ли ты умереть…

— Но я бы умер.

— Да что ж ты такой хороший-то! — Нимея вскакивает с места. — Что ж ты такой… не плохой! Я привыкла тебя ненавидеть, почему ты не понимаешь?!

— Тебе было бы проще, если…

— Да! Мне, черт возьми, было проще! Теперь мне тебя жаль. Я больше не хочу, чтоб ты сдох! А мы… напарники. У нас цель… И я должна быть готова к тому, что кто-то из нас умрет!

— И что изменилось?

— Я не знаю, но раньше я не боялась Имбарга, будь это хоть яма с убийцами, а теперь боюсь, потому что ты там будешь один, а твоя кровь так и не пробудилась. Ты будешь на чужой территории, маг земли, словно слепой щенок. И я почему-то не хочу твоей смерти, не хочу.

— Почему я должен умереть? — Он хохочет и берет Нимею за руки. От нежности в его взгляде она бесится еще больше.

Он ничего не боится, будто все хорошее с ним уже случилось. Он не хочет прощения, потому что себя не простил. Он не хочет слышать, что он зло, потому что уже считает себя злом. Он не боится смерти?

— Ты не боишься смерти?

— Не особо.

— Почему?

— Ну, во-первых, я уже умирал, и все обошлось. — Фандер улыбается, а Нимея разочарованно опускает руки. Опять пошли его дурацкие шуточки. — Во-вторых, я надеюсь, что ты скажешь: «Эй, котик, вставай! Не смей умирать, чертова принцесса!» И силы твоей злости хватит, чтобы меня спасти.

— Не доводи… до этого. И уж пробуди в себе там свою магию, будь добр, мне будет спокойнее.

Хардин кивает и закидывает на плечо сумку, которую успел собрать, пока Нимея сидела наедине с роялем.

— Пошли уже, я голоден, а обеда не предвидится до Дорна, так? К тому же идти нам исключительно пешком.

Нимея смотрит на него еще какое-то время и не может поверить, что перед ней тот самый Фандер Хардин, что всегда был в ее жизни. Те же волосы, глаза и кожа. Тот же рост, телосложение и самодовольство.

— Даже как-то жаль уходить отсюда… Мы же вернемся? — Она даже не задумывается о своих словах.

На самом деле больше всего на свете ее страшит слово «Дорн», и она готова делать что угодно, но оставаться на месте. Они могли бы уже быть там, в доме Рейва и Брайт. Она могла бы уже обнимать мать и разговаривать с отцом. Но Нимея Нока имеет право бояться, страх ее душит, так же как и любого другого обычного человека.

— Да, конечно. Ты что, и вправду меня хоронишь? Не выдумывай. — Нимея улыбается, потому что он принял ее сомнения на свой счет. — Вернемся, еще как! Поставим новый рояль, и я тебя научу играть, как тебе идея? Ты же явно рыдала, потому что не умеешь.

— Да, ты прав. — Нока разводит руками, делая вид, что он действительно ее раскусил.

— Не расстраивайся, это не сложнее, чем танцевать.

— Я и танцевать не умею.

— Да, я знаю. — Он разворачивается на каблуках и идет в сторону выхода.

— Мне кажется, ты все испортил, — сообщает Нимея ему вслед.

— И что же?

— Ты заставил меня перестать тебя презирать!

Он уже стоит на широкой парадной лестнице и оборачивается к Нимее через плечо. Она засматривается на его фигуру, застывшую посреди развалин замка. Нимея не может отделаться от мысли, что могла бы остаться тут навечно и вообще отказаться от всего этого мира. Ей бы, пожалуй, хватило замка, леса, и она могла бы до конца дней ненавидеть Хардина и каждый день напоминать ему об этом.

— Значит, я на шаг ближе к цели.

— Даже знать не хочу, какая у тебя цель.

Но стоит Фандеру отвернуться, и Нимея улыбается. А потом снова задается вопросами, что не давали спать, и новыми, к которым пришла час назад:

Почему он любит меня? Почему я не хочу его смерти? Он ничего не боится, будто все хорошее с ним уже случилось? Он не хочет прощения, потому что себя не простил? Он не хочет слышать, что он зло, потому что уже считает себя злом?

Чертовски интересно его понять, потому что никто никогда меня не любил. Кроме родителей. Я не хочу в Дорн.

Нимея Нока

Ощущение, что за тобой гонятся, когда вокруг все спокойно, можно, вероятно, назвать шестым чувством или волчьей чуйкой. Нимея определенно обладает этими способностями, потому что практически все, что потрясало ее за недолгие двадцать лет жизни, она заранее предчувствовала. Даже разыгрывала в голове, как предупреждает близких об опасности или хотя бы спасается сама, но никогда не успевала сделать это на самом деле.

Она предполагала, что такая особенность есть у всех людей, но воспользоваться ей никто не может, как никто не может догнать собственную тень, пока солнце не войдет в зенит.

— Стой! — Крик Нимеи заставляет взлететь птиц с деревьев, Фандер же успевает сделать еще пару шагов.

— Что? — И только потом останавливается.

— Что-то не так.

Он начинает быстро шептать, деревья приходят в движение, с порывом ветра звуки возвращаются к Фандеру голосом леса, а он даже не успевает ничего сказать в ответ.

Они с Нимеей переглядываются и без слов делают шаг друг к другу, потому что им определенно следует держаться поближе, но Хардину не удается сдвинуться с места. Он смотрит на собственные руки, которые уперлись в невидимую стену.

— Какого черта? Нимея, ты можешь пошевелиться?

— М-могу. — Она спотыкается на ровном месте, но шаг делает легко.

— Тогда беги.

— Чего?

— Вокруг меня какая-то дрянь, я даже шаг к тебе сделать не могу. Беги!

— Ты что, Фандер Хардин, считаешь, что я не могу о себе позаботиться? — Нимея негромко смеется, закатывает глаза, но при всем внешнем спокойствии чувствует, как подрагивают пальцы рук.

Фандер что-то кричит, но Нимея не слышит. Его голос стал совсем глухим, будто Фандера накрыли колпаком из толстого стекла.

Нимея слышит хруст веток за спиной и резко разворачивается, тут же натыкаясь на взгляд мертвецки-черных глаз. Фольетинец стоит совсем близко, за густо разросшимися вокруг небольшой поляны деревьями. Помятый, оборванный, обросший и полубезумный.

— Конечно, ты, крошка, сможешь о себе позаботиться. — Фольетинец скрещивает на груди руки и в совершенно комичной манере вытягивает губы, состряпав задумчивое выражение лица. Тот самый, что напал на них у дороги.

— Что вам нужно и почему вы его заперли? Разве вам не траминерец нужен? — Она шарит взглядом по кустам в поисках других, но больше никого не видит. Или прячутся, или фольетинец тут один.

— Траминерец — скучная добыча. Пусть лучше наблюдает. Он знает, что его ждет. С тобой же намного интереснее, разве нет? Смотри… Это справедливо. Фольетинец на фольетинку.

— Почем мне знать, что ты один?

— Ну-у, гарантий никаких. Только надежды. Неужели ты рассчитываешь на честность таких ребят, как мы?

О да, рассчитывать нечего.

Идея этого путешествия уже начинает казаться Ноке глупой. Проще было бы рискнуть головой чертова Хардина и плыть через Таннат, а лучше было взять с собой Омалу и надеяться, что Энг дотянет до их возвращения. Но не соваться в самые отвратительные районы относительно приличных стран в надежде избежать проверки документов, чтобы потом попасться в руки тупым бандитам.

— А я тебе нужна, потому что?..

— Потому что ты подстилка траминерца, малыш.

— Как мило, — кивает Нимея, подумывая, что сделать сначала: бросить в фольетинца боевую сферу, накинуть щит или обратиться волком и отгрызть отморозку хозяйство. Ее передергивает от отвращения, она даже успевает упустить нить желчной речи незнакомца.

Тот не кажется таким уж опасным. Всклокоченные бесцветные волосы с едва заметным каштановым отливом, тусклые глаза. Он, вполне возможно, полубезумен. Такое случается с оборотнями, они слишком легко теряют рассудок, потому что всю жизнь делят его с волком. Участь подобных — стать брашами и навсегда лишиться своего человеческого вида, да и волчий облик они теряют, становясь малоприятными, брызжущими слюной существами.

— И каков твой план?

Нимея осматривается в поисках артефакта, что создал вокруг Фандера защиту, краем глаза цепляет взглядом фигуру Хардина. Он орет во весь голос, но купол глушит звук, который глохнет за пузырящимся щитом, и можно услышать только обрывки фраз, прочитать по губам: «Нимея». Его отчаяние мгновенно проникает и под ее кожу. Он действительно до жути боится. Как это, должно быть, страшно — находиться по ту сторону? Нимея может поклясться, что по губам Фандера читает: «Оставь ее, бери меня», обращенное фольетинцу, и даже усмехается. Она бы на его месте оказаться не хотела.

— План прост. Сначала разобраться с тобой. Потом с ним, когда он будет достаточно напуган, чтобы начать смешно бегать по лесу.

Речь фольетинца все еще слишком связная. Он вполне человек, чтобы строить планы, но в недостаточной степени, чтобы сочувствовать. Гремучая смесь.

— Ты не напал на нас ночью. Почему?

— Вы были на территории Аркаима, душка. Сейчас вы уже на территории Дорна.

— А у тебя браслет, не дающий обращаться на территории Аркаима, — догадывается Нимея, поглядывая на артефакты, украшающие массивные запястья фольетинца. Среди них выделяются тюремные браслеты из позеленевшей бронзы. — Ты изгнан из него. Точнее — твой волк…

Вместо ответа он улыбается, становятся видны желтые заостренные зубы, будто сточенные до острых клыков. Не волчьи и не человеческие. Нимея продолжает:

— А твои друзья где? Неужели пришел один? Давай-ка я попробую сама предположить… Вы орудуете на трассе Дорн — Аркаим, на границе, где даже пост не стоит и любой желающий может шастать туда-обратно. Это единственное место, где можно пересечь границу инкогнито. Упущение, кстати. Нужно сообщить о нем дорнийскому князю, к которому мы как раз спешим в гости…

— О, так это у нас важные шишки путешествуют ин-ког-ни-то? — От смеха безумца по коже пробегают мурашки. — У вас-то тоже небось рыльце в пушку, раз катите через пустые посты?

— Вот почему вы именно тут. Приличные люди этой дорогой не ездят… их не жалко, и патруля нет. Тебе нельзя обращаться в Аркаиме, значит, тебя судили там. А твоим дружкам… я просто предположу… нельзя пересекать границу? Вероятно, еще идет следствие? О, или они беглые?

— Что-то вроде того, — сквозь зубы хрипит фольетинец, закатывая рукава.

— Значит, мы и правда один на один, если не врешь. Убьешь меня?

Нимея все это время делает крошечные шаги назад, но неожиданно ноги упираются в преграду, а в районе лопаток явно чувствуется тепло руки Фандера, купол глушит звуки, но он нематериален, он не лишает ее хотя бы такой поддержки.

— Тише, не трать силы… Ты мне этим не поможешь, — тихо просит Нимея Фандера, жалея, что не может обернуться и заглянуть в глаза. Они бы наверняка успокоили.

Он так безоговорочно и полностью верит в Нимею, что это не может не придать сил, но лишняя секунда — это много.

— Твоя смерть мне ни к чему, — кривит губы фольетинец. — Умрешь героиней, вот еще. Мне нужен твой позор.

Ногти фольетинца удлиняются, превращаясь в жуткие изогнутые когти. Черные и острые, как бритвы.

— Позор за что?

— За это. — Он кивает на Фандера.

Позор.

Нимея понимает, о чем он, и ей становится тошно. Устаревший закон — раньше уличенного в предательстве, в воровстве или в порочащих связях волка наказывали десятью глубокими разрезами на спине. Никто так не делает уже сотню лет, кроме маргиналов и приверженцев старых правил. О таком пишут разве что в книжках про дам, наряженных в платья с кринолинами. В сюжетах таких историй несчастного героя волокут в центр площади. Он вопит не своим голосом, а на его спине расцветают десять рваных ран, символизирующих совершенные им десять грехов.

Это мерзко, больно, бессмысленно и настолько архаично, что сама идея подобного наказания кажется абсурдной. Нимее чудится, что она попала в какие-то игры со временем и отправилась в далекое прошлое прямо на суд к отсталому получеловеку.

— А теперь вопрос. — Мужчина скалится, Нимея с отвращением замечает пену в уголке его рта, и чем ближе он к ней подходит, тем сильнее она чувствует отвратительный кислый запах слюны.

— Только один? Я удивлена. — Руки Фандера лежат у нее на лопатках, его лоб упирается в ее затылок. Миллиметры, что их отделяют, кажутся милями.

Ну что, стоит поднажать и сломать долбаный щит этого неуча, продавить его и коснуться друг друга на самом деле.

— Сначала нам приглянулась ваша машина… явно траминерская тачка. Мы даже хотели тебя пощадить, думали, ну не может она с этим животным… Но вы, голубки, так мило держались за ручки, пока убегали, что я понял, у вас все однозначно по любви. Хотя… я не был бы джентльменом, если бы не дал тебе последнего шанса, верно, принцесса? Поэтому и спрашиваю…

У Нимеи сводит скулы от попытки сдержать улыбку, а Фандер за ее спиной издает нервный смешок. На долю секунды они словно снова спрятались от всего мира, фольетинец это заметил, и его лицо кривится от отвращения.

— Скажи прямо сейчас, что эта тварь тебе никто, и иди дальше. А?

— Нет. — Нока не думает ни секунды.

Фольетинец подходит совсем близко. Нависает над Нимеей, дышит ей в лицо кислятиной. Теперь она чувствует раздирающие ее эмоции. Тепло Фандера успокаивает, такое знакомое и, на удивление, желанное, но при взгляде на фольетинца ее охватывает лютый страх.

Нимея не трусиха, но отрицать, что она в ужасе, глупо. Любой боится непредсказуемости безумия, иногда даже больше неизвестности смерти. Сердце холодеет, и резкие движения чудятся там, где их нет. От каждого щелчка тело напрягается.

Почему я не обращаюсь?

Нимея не в силах ответить. Потому что он тоже может обратиться?

В таком состоянии ему уже проще быть волком, чем человеком. Сердце фольетинца наверняка колотится в предвкушении схватки так же быстро, как от страха бьется сердце Нимеи, а от отчаяния — Фандера.

— Неужели подставишься за эту белокожую мразь?

— Разумеется.

— Да что такое, красотка? Ну? Зачем он тебе? Чем он лучше нормального мужика? — Он скалится, брызжет слюной и дрожит от предвкушения.

Бесит. Сделал бы уже, что надо, и отстал. Черт.

— Он мне нужен.

— Ну-ну, расскажи, как свела судьба такую сладкую девочку и этого…

— Ты болтать сюда пришел? — обрубает Нимея. Фольетинец тяжело дышит, глаза бегают по ее лицу, кончик языка показывается из-за приоткрытых губ и проходит по нижней из угла в угол.

— Конечно нет, дорогуша. Не могу заставлять даму ждать.

— Я так просто не сдамся…

— Поверь, это будет быстро.

Визг Нимеи тонет в криках Фандера по ту сторону купола и хохоте фольетинца, который сжимает мерзкие когти на ее плечах.

Давай же, ну. Чего ждешь?

Но тело впервые не отзывается. Впервые оно даже не думает обращаться волком, ногти не заостряются, не меняется анатомия тела. Ничего. Никакой приятной дрожи от предвкушения свободы. Не обостряются нюх, зрение, не наливаются силой мышцы. Нимея в отчаянии и чувствует, как раздражение и страх сменяются паникой. Самой настоящей, из-за которой дыхания не хватает. Вторым чувством прорывается гнев, сильнее, чем когда-либо до этого.

— Какого… — Нока с яростью дергает плечом, один раз, второй и каким-то чудом вырывается. Когти фольетинца разрывают кожу, будто это всего лишь ткань, кажется, что он отпустил Нимею специально, просто потому что наигрался.

На плечах Нимеи остаются рваные раны, на грудь и лопатки льется кровь. Нимея спотыкается почти сразу, стонет от боли и перекатывается на спину.

— Ты даже не заметила? Посмотри на свои ручки, милая…

Она смотрит на руки, ситуация все больше похожа на сон, потому что два массивных серебряных браслета, как наручники, сковывают запястья, и магии в теле будто бы больше нет. Только ощущение пустоты и бесполезности. Ни единого шанса на трансформацию, точно не с этой штукой.

Нимея беспомощно переводит взгляд на Фандера, который безостановочно что-то шепчет. Теперь границы сдерживающего его купола четко различимы, потому что внутри него буйно разрастается зелень, пытаясь вырваться за пределы искуственного барьера, но безуспешно.

— А чего ты хотела? — Фольетинец наступает. — На траминерской машине. С траминерцем. Мы бы просто забрали что могли и ушли восвояси. Но… Ты его как только не называешь. И котиком. И принцессой.

— Вижу, сарказма такие тупые браши, как ты, не понимают, — констатирует Нимея с кривой усмешкой — последнее, на что она способна.

Она заставляет себя хотя бы встать на колени, чтобы быть чуть выше. Кожа болит так, что хочется плакать.

Да что нужно этому телу, чтобы оно включило его болевой шок?!

Это просто невыносимо терпеть.

— Значит, он не твой котик?

— Мой, — рычит Нока в ответ, чувствуя, как скрипят связки и вырывается животный звук, который издают волки.

— Держись, котик, давай, котик, сейчас все будет хорошо, я тебя держу, котик, — кривляется фольетинец, а потом плюет себе под ноги, целясь в Нимею. Он уже достаточно близко, но промахивается: ей удается упасть на бок и отползти в сторону.

— Ты нанесла оскорбление…

— Большее, чем нанесла тебе природа, сделав таким уродом? — Ноке легче от этих слов. Она надеется приблизить свою участь, а уже потом думать, что делать, потому что ожидание невыносимо.

Ну, еще чуть-чуть. Позлись немножко, котик.

Ему хватает и этого. Через секунду перед Нимеей стоит уже не человек — волк. Слишком похожий на настоящего. Если бы Нимея могла сейчас превратиться в волка, ее шерсть была бы лоснящейся, глаза — почти человеческими, умными, а тело — массивным, неестественно крупным. Фольетинец другой. У него впалые бока с выпадающей клочьями шерстью, глаза безумные, тело состоит из сухих мышц. Он меньше любого не потерявшего разум фольетинца, потому что уже практически не человек. Еще немного — и обратиться собой он уже не сможет. Волк рычит, кашляет, как повисшая на поводке собака. Волосы на загривке встают дыбом, и угрожающе мечется по траве и опавшей хвое хвост, покрытый скатанной в сосульки шерстью.

— Ну привет, хорошая собачка, — шепчет Нимея.

Она впервые так сильно боится животного, и это кажется чем-то неестественным, потому что в ее мире не бывает опасных животных помимо людей.

Волк набрасывается на нее. Нимея вырывается как может, даже пытается бежать, но фольетинец проворнее, а еще им руководят инстинкты. Он больше видит, больше чувствует, быстрее реагирует. Магия сводит его с ума, она сконцентрирована, как у подростка, чьи мышцы переполнены силой и необходимостью быть быстрее самого времени.

Нимея лежит под тушей волка, тяжело дыша и понимая, что один укус желтых зубов может переломить ей шею. Один взмах когтистой лапы — и кожа на ее лице просто расползется, оголив череп.

Волк машет головой, будто пытается сбросить паутину, фыркает, подвывает и обращается человеком, стоя при этом на всех четырех конечностях. Руки по обе стороны от головы Нимеи. Коленями упирается по обе стороны от ее колен. Нимее кажется, что ее сейчас вывернет, но даже голову повернуть она не может, потому что теперь дрожащие пальцы фольетинца держат ее за волосы.

Он тяжело дышит, изо рта, с гнилых зубов и растрескавшихся губ стекает бешеная слюна, капая на шею Нимеи, и она содрогается от тошноты снова и снова, держась из последних сил. Так и появляются браши. Они ловят последние крохи человечности перед тем, как навсегда покинуть этот мир. Фольетинец снова кашляет, также по-собачьи, с мерзким хриплым звуком, его спина выгибается, тело трясет, и кожа резко бледнеет до синюшного оттенка.

— Ну-ну, принцесса, не вырывайся, хуже будет!

Хриплый смех проникает в уши, а следом за ним слышен такой жуткий визг, что Нимея не верит, что этот звук издает она сама. Все потому, что фольетинец наклоняется ближе, будто собрался ее поцеловать, но он только рычит ей на ухо, как будто помутился рассудком и не понимает, в человеческой он форме или в волчьей.

— Фандер! — вопит она, хотя знает, что он не поможет.

Плевать, все равно, но вдруг? Пусть знает, что он мне нужен, черт бы его побрал. Пусть вырастит целую дубовую рощу, чтобы она подорвала этот магический купол и избавила меня от браша.

— Фандер!

— Не поможет твой Фандер, зови лучше. — Фольетинец переворачивает Нимею на живот и одним махом разрывает ее майку, легко пробираясь к коже.

— Назови котиком, может, сработает?

Неизбежность происходящего просто убивает. Вот сейчас. Нет, через секунду. Все, что Нимея видит, — это трава, к которой прижата, сухие листья и иголки какой-то хвои. Интересно, какой?

Еще пара мгновений — и на коже останутся уродливые шрамы. И каждый, кто их увидит, будет знать, что она мало того что совершила что-то позорное, а еще и связалась с компанией фанатиков, достаточно отбитых, чтобы за это наказать.

Капля падает на траву. Дождь. Они в Дорне, и пошел дождь.

Может, случится чудо? Ну что стоит ее спасти? Быть может, прямо сейчас кто-то придет? Или, может, сам собой падет магический купол и Фандер окажется на свободе? Нет, пусть лучше остается за стеной. Он пострадает, а воскресить самого себя не сможет.

Как долго этот урод будет тянуть?

Лицо горит, ее зачем-то тащат за ноги, и теперь на лице наверняка будут ссадины.

Ну же. Кто-нибудь.

— ФАНДЕР!

Пусть это поскорее закончится.

Когти впиваются в ее кожу, кажется доставая до самого сердца.

Это так больно, что я, пожалуй, предпочту смерть.

Пахнет теплым прогретым деревом, над головой беленые доски; солнечные зайчики разрисовали их замысловатым узором. Подхваченная ветром шторка надувается парусом над головой. И это самое уютное, что Нимея видела за последние пару лет. Если жизнь после смерти такая, то Нимея рада, что торопилась умереть.

Она пытается почувствовать свое тело, прежде чем увидит его. И сразу же спину простреливает боль, перед глазами все плывет. Нимея выгибается, чтобы не касаться простыни, и хватает ртом воздух.

— Черт, зачем опять перевернулась?

Чьи-то руки поддерживают ее и переворачивают на живот. Туман в глазах стремительно рассеивается. Что-то холодное касается порезов, сильно пахнет мятой и полынью.

— Твою мать… — шепчет Нока и закрывает глаза, даже не успев увидеть, кто о ней заботится.

— Фандер?..

Нимея отключается.

Нока чувствует, как распущенные волосы прилипли к ранам, и каждое неловкое движение головой доставляет нереальную боль. Это настолько невыносимо, что кажется даже хуже той страшной минуты, когда она эти раны получила. Шипит, дергается.

— Тс-с… тс-с. Прекрати.

Прохлада, ледяные капли катятся по спине, по бокам, становится щекотно. Это не кровь, а что-то более жидкое и пахнущее антисептиком.

— Тс-с…

Чьи-то пальцы медленно убирают волосинки с ее ран, потом заплетают косу и аккуратно откладывают в сторону. Нимея вне опасности.

— Отрежь их к черту, — хрипло просит она.

— Нет, — так же хрипло отвечают ей.

И кому ее волосы так дороги? Что сложного просто от них избавиться? Неважно, все равно она снова отключается. И спасибо, что так, иначе она бы придушила любителя ее волос за такое глупое благородство.

Нимее ничего не видно. Похоже, сейчас уже поздний вечер или глубокая ночь. Различимо лишь колыхание шторки, и чувствуется запах скошенной травы.

— Есть тут кто?

— Спи. — Ей приказывают?

— Пить…

Слышит шевеления, шаги, чувствует металлическую трубочку между губ. Делает глоток, еще один и еще. Закашливается.

— Осторожнее, я же не забираю, — примирительно обещает голос.

Нимея откидывается на подушки, шипит от боли и словно видит, как благодетель закатывает глаза.

— Идиотка.

Сама знаю.

Агония. Снова? Ну какого черта? Мы же уже с этим покончили! Нет, это лихорадка.

Тело пылает, а Нимее холодно, аж зубы стучат, и кости как будто выкручивает. Она стучит ногами по матрасу, давит носком одной ступни на другую, потом меняет их местами, будто хочет себе кости поломать, но сил не хватает. Кажется, нужно просто посильнее вытянуть ноги и боль пройдет, но зудящее чувство не отпускает, что неистово бесит.

Нимея хочет почувствовать руки своего лекаря: он поможет, до этого же решал все ее проблемы. Человек — существо эгоистичное, и, если ему дать что-то очень приятное пару раз, на третий он будет ждать этого по умолчанию. В сознании пульсирует одна-единственная мысль, яркая и сочная, как апельсин: мне помогут, если меня коснутся. Мне помогут. Если меня коснутся. Мне помогут. Помогут. Помогут.

— Ты где?..

— Я тут… тут, — шепчут Нимее.

— Помоги…

— Если бы я мог… — Голос как будто расстроенный. Или это похоже на отчаяние.

— Просто прикоснись…

Нимея шепчет, почти теряя сознание. Ей просто кажется, что это сработает. Хочется не слышать, а чувствовать, что она не одна. А еще каждый раз, когда кто-то касался ее, ей становилось лучше. Это волшебство, и она хочет вновь почувствовать его прикосновения.

Спаситель медленно садится на край кровати. Его ладони касаются ее лопаток и, кажется, полностью накрывают их — настолько они большие, а она маленькая. Ведут от поясницы вверх, мягко сжимают плечи.

— Что ты…

— Тише. Я пытаюсь помочь.

Ей не больно. Скорее всего, раны уже зажили. Пальцы лекаря ведут по ее рукам и мягко касаются кожи, легко мнут мышцы. Массаж? Он делает то, что она сама пыталась, но не смогла. Ставит на место ее кости, которые невыносимо ломит. Нимее хорошо, пока он держит руки на ней. Как только он прекращает, зуд возвращается.

— Черт. Бесполезно.

Утыкается лицом в подушку. Пытается перевернуться на спину, потому что тело требует сменить позу, но лекарь давит на плечи.

— Лежи смирно.

Кровать прогибается. Он ложится рядом и обнимает. Нимее хорошо. Он крепко ее сжимает, даже ее ноги умудряется обхватить своими, и Ноке сразу становится легче.

— Скоро, скоро, — бормочет он ей на ухо.

— Он жив? — боясь ответа, спрашивает Нимея.

— Кто? — Теплые пальцы перебирают ее волосы, мягкие губы целуют висок и лоб.

— Мой Фандер жив? Или мне кажется, что это он рядом… — Это самое длинное, что она говорила.

Ей уже удалось набраться немного сил, только никак не получается открыть глаза.

— Он рядом, конечно, куда он денется?

— Спасибо. Черт, я так боялась. — Она переворачивается на другой бок, стонет от боли. Вслепую ищет носом, куда уткнуться, пока не находит сгиб шеи спасителя и не вдыхает знакомый запах.

— В крайнем случае ты бы собрала пару пузырьков крови и отнесла в Дом грозы сама. — Он смеется, но Нимея не оценила шутку.

— Мне нужен он, а не его кровь. Кажется. Ты что, не слышал? Я выбираю его.

— Если сделаю больно — скажи.

— Что? Не поня…

Руки спасителя так крепко обнимают, что задевают какую-то недолеченную рану, и Нимея морщится от боли, а потом отключается.

— Я сказала, я ее увижу, и мне плевать, что ты об этом думаешь, Фандер Хардин! Даже не смей стоять у меня на пути, ты можешь быть хоть трижды магом чего-то там, но уйди с дороги прямо сейчас, или я за себя не ручаюсь! Что ты там с ней делаешь, черт возьми? Ты даже не врач! Рейв! Рейв, скажи ему! Хейз, я серьезно!

Нимея так резко открывает глаза, что перед ними появляются разноцветные пятна, но немного погодя она видит все ту же комнату, которую увидела в первое свое пробуждение: беленые доски, солнечные зайчики, подхваченная ветром шторка.

И голос Брайт Масон, о да, определенно ее голос.

— Она спит! — Голос Фандера такой грозный, что Нимея не сразу его узнает.

Он и правда жив, даже может говорить и, очевидно, ходить, орать, грубить. И лечить.

— Я просто посмотрю и уйду! Это, в конце концов, мой дом!

— А это моя… напарница. Иди к черту и наберись терпения, пожалуйста.

«А это мой парень», — усмехается про себя Нимея и расслабленно закрывает глаза.

Он разберется. Непременно разберется со всем сам. Хлопает дверь, раздаются шаги, теплые пальцы касаются ее пальцев.

— Привет.

Фандер Хардин садится на край постели Нимеи, будто так можно, и гладит большим пальцем тыльную сторону ее ладони — какие новости! И ведет себя совершенно неподобающе: наклоняется и целует Нимею в лоб.

— Какого черта ты никого ко мне не пускаешь, Хардин?

Она улыбается.

— Не посмотришь на меня? — Он, кажется, тоже улыбается.

— Не хочу тебя видеть.

— Почему?

— Ты слишком хорош, мы в постели, она удобная и чистая… в кои-то веки. Я могу не удержаться. — Нимея и правда чувствует, как сдают нервы, потому что ее кожа словно кипит и пузырится от желания снова почувствовать его прикосновения. Это не из-за любви, просто после мерзкого грязного браша хочется чего-то знакомого и чистого.

Фандер явно все понимает, его руки перемещаются, скользят по ее талии к подмышкам, приподнимают легко, как ребенка, и прижимают к себе. Зажмурившись, Нимея со стоном облегчения кладет ему на плечо голову.

— Посмотри на меня, — снова просит Фандер. — Нимея…

— Ладно. — Она устало от него отрывается и моргает пару раз. — Посмотрела, и чт…

Его глаза заглядывают в ее, и она не понимает, как реагировать, потому что совсем их не узнает. Черные как смоль. Зрачки заполнили всю радужку.

— Фандер…

— Что?

— Ты смог? Ты… Как ты? — Она зачем-то ощупывает его руки, плечи, шею, лицо. — Тебе нехорошо? Боли, обмороки?

— Все хорошо. Все в норме. Я справляюсь. — Он уворачивается от пальцев Нимеи, потому что она через раз делает ему больно. — Эй, мне щекотно, хватит!

— Черт возьми, как я рада! — Она сжимает его лицо обеими руками и, совершенно не задумываясь, крепко целует. Недолго, не горячо, но искренне.

— Я вижу, — без смеха отвечает Фандер, а Нимея отмахивается.

— Так рада… — обнимает его обеими руками, прижав к себе крепко, насколько может, как если бы он мог испаряться по собственному желанию. — А… долго мы здесь? Мы не опоздали? Черт, что с Энгом?! Мы еще…

— Мы успеем. Прошли сутки, может, на пару часов больше. Все по графику, у нас был запас времени, верно? Можем спокойно поесть и набраться сил. Как там было в твоем плане? В Черные Земли не стоит соваться на ночь глядя? Сейчас пять вечера, Рейв заходил, говорит, у них рано темнеет.

— У тебя что-то реально получилось? Вот так быстро? Ты оживлял цветы, листья, хделал хлеб мягким. Мухи. Тут есть мухи? Я хочу увидеть, как ты оживишь муху.

— Стой. — Фандер ловит Нимею за секунду до того, как она срывается с места, чтобы искать дохлых мух.

— Я проверил. У меня получилось. Когда на тебя напал этот тип, я был настолько зол, что меня будто перемкнуло, ну и земля подсказала, что делать. Как я понимаю, я отмотал время вспять для того участка земли, на котором стоял купол. Раз — и он исчез. Стоило мне научиться говорить с лесом, как проснулась более древняя магия.

— А как ты справился с фольетинцем?

— Он был слишком увлечен, я просто огрел его по голове достаточно массивной веткой и вырубил. Потом дотащил тебя до Рейва и Брайт.

— На себе?

— На себе.

— Это же очень далеко…

— Ну… прилично. Ты казалась тяжелее с каждой милей, будто отъедала по дороге бока. Мы провели в дороге часа четыре, может дольше, с учетом, что нужно было периодически останавливаться и промывать твои раны. Духота в лесу отлично провоцирует паразитов на размножение.

— Фу, не продолжай. И как же ты меня вылечил?

— Мотать время вспять на живом человеке я не решился. Когда снимал купол, земля откатилась до времен, когда на ней даже трава не росла. Побоялся, что с тобой вытворю что похуже и…

— Значит, сделать меня младенцем побоялся?

— Побоялся. Но не было выбора. — Ему, кажется, совсем не смешно, в то время как Нимея испытывает такое облегчение, что готова хохотать по любому поводу. — Я все-таки проделал кое-что с тобой, ну… чтобы раны быстрее залечить. Они слишком глубокие для мазей, даже Рейв бы ничем не помог, так что я немного… ускорял процесс, но был очень осторожен. В общем… Ты выжила. Я обрабатывал раны, потом заставлял время течь чуть быстрее для тебя, и лекарства моментально начинали действовать. Этим легко увлечься, я тебе скажу. Постарела ты не больше чем на неделю, но все равно это заняло не пару часов, а целые сутки, мне жаль. Поднимался жар, но ты справилась. Все в норме. — Он выглядит на самом деле усталым, и черные глаза это только подчеркивают. — Не представляю, что происходит с мамой, если она постоянно выделывает такое с Энгом. Отматывать время вперед легко, а вот назад — невероятно трудно.

— Тебе бы поспать.

— Позже. Вся ночь впереди, а я, если честно, даже еще не ел. И нужно впустить твою долбанутую подругу, она там с ума сходит.

— Сама войду, не утруждайся.

Брайт Масон влетает в комнату, хлопнув дверью о стену, и вопросительно вздергивает одну бровь.

— Ты сейчас будешь объясняться, Нимея Нока. Хардин — свободен!

Нимея Нока

Это было три с половиной года назад. Нимея Нока, юная волчица, пришла на первый курс Академии Весны. Ее поселили в комнату с девочками из разных стран. Дорнийкой Брайт Масон — сиреной с розовыми глазами и самым настоящим изгоем, жизнь которой оказалась адом. Лю Пьюран — хорошенькой экимкой, всю жизнь прожившей в Траминере. Сестрами Ува, Мелоной и Овадой, илунженками, которые переехали в Траминер совсем недавно и были достаточно обычными, чтобы никто их не замечал. Лю была слишком активной, вдобавок старостой и умницей. Сестры — слишком восторженными и шумными. А вот Нимея и Брайт успели подружиться за пару месяцев, в течение которых длилась их прерванная революцией учеба.

Брайт Масон была одинокой, обозленной и, пожалуй, ранимой. Она скучала по своему отцу и ненавидела весь мир. Нимее она напоминала тех творческих хмурых подростков, что таскаются всюду с блокнотами и драматично выражаются. Но они подружились. И их симпатия друг к другу была искренней, хоть и самую каплю вынужденной. Не будь они соседками по комнате, может быть, никогда даже и не заговорили бы друг с другом.

Прошло три года — и как же все изменилось. Некогда совершенно беззаботная и на все плюющая свысока Нимея стала израненной, уставшей. А загнанная когда-то в угол Брайт теперь светится от счастья. Они абсолютные противоположности, отражение самой природы, держащей все в балансе.

Нимее остро необходимо стать хоть на секунду прежней, но присутствие Брайт этому мешает. Раньше сирена старалась быть незаметной, отрешенной от всего происходящего в мире и слишком сильно хотела исчезнуть из Траминера, она тосковала, мечтала летать и хотела к морю. И казалось, это все, что занимало ее мысли. Желание быть как можно дальше от любого места, где бы она ни находилась. Сейчас же она, наоборот, занимает своей энергетикой половину комнаты, будто раз в пять увеличилась в размерах, что чудовищно давит. Странное и неприятное наблюдение ввергает Нимею в еще большее уныние. Ей хочется, чтобы вернулся Фандер и дал спокойно подышать.

— Ты как? — вздыхает Брайт.

Она всегда была чертовски красивой и еще больше похорошела, живя на родине, в спокойствии. После развала Ордена Рейв и Брайт выбрали не борьбу, а тишину и получили ее сполна. Теперь Масон кажется домашней, милой и влюбленной. Нимея могла бы позавидовать, но не выходит, потому что тихая семейная гавань явно не ее вариант. Она бы так жить не смогла и рядом с собой такого человека, как Рейв Хейз, не видит.

— Не знаю… Ну чувствую себя сносно, вроде даже ничего не болит, — ответила Нимея.

— Это все было ужасно. Я так зла на чертова Хардина. Представь, мы сидим ужинаем, и тут появляется он. С твоим телом на руках. Ты вся в крови, с этими ужасными порезами, тот еще видок. И Хардин выглядел так, будто тоже сейчас скончается, — знаешь ли, он немало тебя протащил. Мы думали, сейчас уложим тебя и будем лечить, а он на нас набросился! Я серьезно. Твой Хардин — чертов псих, сказал, что лечить будет сам. И попросил отправить дяде Самуэлю письмо, что на границе с нашей стороны нет поста и поэтому там болтается кучка бандитов. В общем… — Брайт выдыхает, роняет руки на колени и ждет пару секунд, прежде чем продолжить: — Ты очень плохо выглядела. Совсем. Я в какой-то момент решила, что ты умрешь. Какого черта вы тащились неделю вместо того, чтобы сесть на лайнер и добраться за двое суток? Рейв тут уже давно, и Якоб приехал вчера.

— Границы. У нас поддельные документы. Ну… у Фандера. Он же технически мертв. Я сделала ему липовые документы, которые бы мигом обнаружили в приличном городе, так что мы ехали окраинами, где в документы не проверяют. Билет с его поддельными бумажками нам бы не продали точно, а знакомых, которые бы нас прикрыли, у меня в Траминере нет.

Брайт кивает и задумывается. Мысль то загорается, то гаснет в ее розовых глазах. Радужка кажется живой и способной затянуть в себя мягким манящим светом. Масон — существо, которое не встретишь в любом городе на улице. Она редкость, девушка действительно уникальная, и даже спустя три года Нимея рассматривает подругу с опасливым восхищением.

— Энг протянет?

— Должен. Мы с Омалой все рассчитали. У меня изначально было дней десять, пожалуй. В идеале бы справиться за восемь. Если завтра будем в Имбарге, это будет седьмой день, и один, чтобы я вернулась морем в Траминер.

— Рейв видел, как Фандер лечил тебя. Сказал, это было впечатляюще. Хардин по секунде отматывал время вперед, пока Рейв наносил лекарства… Как давно у него проснулись силы? Он же был в тюрьме и…

— Вчера. Пока я была в отключке, — перебивает Нимея, когда чувствует, что не хватает сил дослушать подругу.

— Вау…

Брайт замолкает. Неловко смотрит на свои колени, как бы ожидая чего-то или решаясь на что-то. Она никогда не относилась к людям, которым нечего сказать, если хочется.

— Брайт? Что-то с мамой? Ей хуже? — Нимея тяжело вздыхает.

— М-м… Ну, она определенно не так стабильна, как раньше. Но нет, физически ей не хуже.

Нимея кивает и вопросов больше не задает. Слушать сейчас про родителей все равно нет сил, да и тревога только растет. Короткие письма, которые присылала Брайт все то время, что Нимея провела в Траминере, раздражали, потому что не передавали и десятой доли происходящего в Дорне. Что ни напиши, все будет сухо и скупо. Теперь Нимее не хочется больше фантазировать о них и представлять, как они где-то там. Они не где-то там, они в одной из соседних комнат.

Нимея скидывает одеяло и, отпихнув Брайт, встает с постели.

— Ты куда?

— Навестить.

— Эй, стой! — Брайт подрывается следом. — А ты сама…

— В норме.

— Ты уверена? Подожди… В таком состоянии…

— Что не так?

— Ну ты умирала тут целые сутки.

— Уже не умираю.

Нимея больше не слушает подругу. Она чувствует себя так, будто в жаркий день входит в ледяную воду: если остановиться и испугаться, то уже не нырнешь. Вылетает из комнаты, замирает посреди коридора, не понимая, куда идти. Домик небольшой, она видит три одинаковые двери, и за любой из них могут оказаться они. Кажется, в кровь поступает адреналин, а лицо застывает каменной маской.

Она просто сделает это. Увидит их. Поговорит. Уйдет.

— Нимея. — Конечно, Фандер тут как тут.

Спустя столько дней наедине с ним другие люди кажутся посторонними, а он — таким родным, что даже отмахнуться от него рука не поднимается.

— Родители, — коротко бросает Нока.

— Кажется, там. Рейв заходил навещать их… — Фандер кивает на одну из дверей.

Сердце Нимеи сжимается от страха и предвкушения.

Нужно сделать два шага, чтобы пальцы легли на холодную ручку.

— Стой. — Рука Фандера накрывает руку Нимеи. — Переведи дух, у тебя взгляд бешеный, так нельзя.

— Отстань, Хардин, я решилась и пойду… — Он начинает ее раздражать.

Запал, что возник в спальне, сходит на нет.

Я же просто решилась и пошла. Что не так? И что всем от меня нужно?

Ждать точно нельзя, иначе она развернется и уйдет, ведь если Нимея Нока чего и боится, так это собственных болезненных чувств к тем, кто ей дорог.

— Нельзя решиться на встречу с родителями и вот так ворваться. Подожди, ты же не хочешь, чтобы они тебя такой увидели?

— Плевать… им плевать. Я просто сделаю это… Подожди пять минут. — Она сильно сжимает пальцы, так что металл больно впивается в кожу. — Я выйду через пять минут, и все.

— Что ты несешь? Почему, по-твоему, им плевать?

— Она меня не помнит. — Глаза Нимеи стекленеют, тон понижается до сдавленного шепота, а голова кружится так, что приходится искать опору у Хардина, который любезно предлагает свое плечо. — Мама. Когда я уехала к Энгу, я не переживала, будет ли она скучать, потому что она меня не помнит.

— Это…

— Из-за взрыва. Она жива, но меня не помнит, и мне больно ее видеть. Каждый раз не могу в это поверить. И если скажешь, что понимаешь…

— Не понимаю, — соглашается он. — Но она жива.

— Я не уверена, что этому рада…

Сказано. Она призналась, что жизнь ее родной матери — это не лучший исход той трагедии.

Нимея наконец смотрит в лицо страхам, чувствуя себя как никогда беззащитной. Фандер не дал ей с каменной маской на лице ворваться в спальню, не дал проигнорировать боль в груди, а с удовольствием садиста вонзил в старую рану раскаленное железо. Но удивительно, насколько легче ей стало дышать. В этом его скрытое достоинство: он с деликатностью циничного хирурга со стажем не щадит ее чувств.

— Не думал, что ты чего-то боишься, — слышит Нимея тихий голос Фандера у самого уха.

Он отпускает ее руку и вместо этого обнимает талию, стоя позади нее. Упирается подбородком в ее макушку.

— Я ничего и не…

— Тс-с… — Фандер снова перебивает. — Тс-с… не защищайся от меня. Ну кто я такой, чтобы тебе от меня защищаться?

Они покачиваются, будто танцуют, пока Нимея не откидывает голову ему на плечо и не закрывает глаза.

— И не прячься.

— Почему я должна тебя слушать? — шепчет она.

— А кого еще тебе слушать? Ну, давай. Попробуешь быть собой? Я же знаю, что ты умеешь.

— Знаешь?

— Да. Ты бываешь собой. Иногда.

— Как ты можешь… Хотеть видеть рядом ту, кто бывает собой только иногда?..

— Понятия не имею, у меня явно проблемы. — Хардин целует висок Нимеи, и она жмурится, чтобы удержаться от очередной попытки закрыться и оттолкнуть его.

— Идешь?

— Угу…

— И не психуешь?

— Нет…

— Я буду ждать, хорошо?

— Пап? Мам? — Нока осторожно заходит в комнату.

— Нимея? — это отец.

Он сидит в кресле, наблюдает за морем, вид на которое открывается из окна, и улыбается совсем как прежде.

В их комнате много света из-за двухстворчатых дверей, ведущих на балкон. Мебель побелена вручную, виднеются проплешины. Старая обивка неумело перетянута новой тканью. Даже люстра под потолком кажется какой-то самодельной: может быть, купленной у умельца, что мастерит такие штуки прямо на дому. Все вокруг слишком мило и так не похоже на мир Нимеи, что родители в такой комнате кажутся лишними.

В их доме было много дерева, ярких оттенков, пестрых рисунков, старинных чиненых-перечиненых вещей и разных запахов. Запахи еды, тканей, трав, букетов цветов, ароматических масел, маминого крема для рук, папиной курительной трубки — все они окружали семью Нока. А эта комната будто голая.

Здесь сильно пахнет лекарствами. Вид медицинского оборудования портит картину чистой комнаты. Нимея все это уже видела, но успела забыть. Она по какой-то детской наивности рассчитывала, что сегодня встретит родителей совсем другими.

Мама спит. Она не бледная и не болезненно-худая. Обычная. Такая же, какой была до революции. Чуть полненькая, низкая, с очаровательными щечками, на которых от улыбки появляются ямочки. С каштановыми потускневшими волосами и тонкими губами, окруженными сетью морщинок.

Если она проснется и откроет глаза, они будут в точности как у Нимеи: большие и темно-карие с теплыми желтыми крапинками. Ее лоб прикрывает челка, что когда-то была всегда тщательно накручена щеткой и лежала аккуратно волосок к волоску, а теперь же лежит слипшимися прядями, едва расчесанная.

— Она что-то вспомнила? — Нимея не может оторвать взгляд от матери, боится пошевелиться и спугнуть призрак удачи.

Она представляет, как отец сейчас рассмеется и скажет, что все стало налаживаться. Он выложит бодрым и приветливым тоном целую историю болезни со счастливым прогнозом. Поведает об успешном опыте экспериментального лечения, о том, что состояние его дорогой жены стабилизируется и можно рассчитывать на полное восстановление памяти, и так далее. Потом придет Рейв и подтвердит, что это настоящее чудо. Мама откроет глаза: добрые, полные тепла. Улыбнется, протянет к дочери руки, спросит, как она добралась. Зайдет Фандер и будет говорить чопорно и важно, как джентльмен, воспитанный в лучших традициях Траминера, познакомится с родителями в самой официальной несносной манере. Миссис Нока пожурит дочь, спросит, где же она прятала такое сокровище, на что Нимея громко воскликнет, что это чье угодно, но точно не ее сокровище, и они станут спорить. Вечер закончится в саду. Мама будет донимать вопросами. Отец — наблюдать за беседой со стороны. Нимея непременно поворчит на Фандера. Вот она — ее идеальная картинка.

— Нет. — Ответ отца звучит как чертов приговор и приводит в настоящее бешенство.

Он протягивает руки, чтобы Нимея сделала шаг навстречу и упала рядом, положив голову ему на колени.

— Как твой мальчик?

— Он не мой… — Нимея замолкает и понимает, что ошиблась.

Речь не про Фандера, а про Энга. Отец удивленно вскидывает густые черные брови, а на его губах появляется понимающая улыбка.

— Еще жив, — шепчет Нимея в ответ.

— Ты ему помогла?

— Нет, но уже скоро… Пап, ей хоть немного лучше?

Он молчит в ответ, с этим приходится смириться. Отец не болтун. Никогда он не стал бы разглагольствовать даже на важные темы, а самое главное — он никогда не давал обещаний. Когда он качает головой из стороны в сторону, у Нимеи обрывается сердце. Вот он, самый беспристрастный и честный ответ.

И вдвойне больнее Нимее оттого, что отцу тяжело ей сообщать плохие новости. Он слишком добрый, славный. Таких все всегда любят, такие всем помогают, и больше всех именно они и страдают. Он не гений, не ученый, не богач. Нимее лет с пятнадцати казалось, что его нужно поддерживать и защищать.

Она перестала верить, что папа герой, но стала думать, что ей с ним чертовски, даже больше всего на свете, повезло.

Всем бы такого папу.

— А ты как? — Нока пытается заглянуть отцу в глаза, но он снова обращается не к ней, а к морю. Судя по всему, это его новый друг.

— О, замечательно. Мы с Рейвом иногда гуляем вон по той косе. Он очень много сделал для нашей мамы. Лучшего доктора и пожелать нельзя.

— Твои ноги?

— Ходят потихоньку. Вон с той штукой я могу сам спуститься по лестнице и пройти через всю улицу до пекарни. — Он кивает на трость, потом смотрит на Нимею и хитро подмигивает. — Ношу для нашей мамы оттуда булочки с шоколадом. Как в молодости.

Мистер Нока — симпатичный черноволосый мужчина с лихими молодецкими усами и смуглой кожей. У него большие круглые глаза, морщинки из-за улыбчивого характера и звучный голос.

— Давно спит? — Нимея отрывает взгляд от отца через силу, потому что страх перед матерью почти животный. Сейчас она больше всего на свете боится, что мама проснется и посмотрит пустыми глазами, которые ее не узнают. Уж лучше не знать, что с ней сейчас происходит на самом деле. Пусть хотя бы в фантазиях она останется той мамой, которую Нимея помнила.

— Да уж давненько. А вон, смотри-ка, просыпается. — Мистер Нока поднимается со своего кресла, перехватывает трость и ковыляет к кровати.

Покалеченная во время взрыва нога вот уже два с половиной года доставляла ему проблемы, и сначала казалось, что так будет не всегда. Потом стало очевидным, что как раньше он ходить не будет.

— Иди сюда. Подойди. — Нимея кивает, но не торопится. Стоит в изножье кровати и ждет, когда мама поборет сон. Ее тяжелые густые ресницы трепещут, глаза открываются и снова закрываются, будто сил не хватает даже на это простейшее движение.

— Милая, пришла Нимея. Наша дочь.

Миссис Нока шевелится, пытается приподняться.

— Она тебя не видит, подойди, — настаивает отец.

Сдаться оказывается легко, но решиться сложно. Нимея подходит и снова опускается на колени, только уже перед матерью. Так же тянется к ее руке, лежащей поверх одеяла, но та вдруг ее отдергивает.

— Мам?

Глаза миссис Ноки распахиваются, и они совсем не те, что раньше, а блеклые, серые. Лишенные жизни. Ее руки тянутся вверх в защитном жесте, зубы по-животному скалятся.

— Тс-с… все хорошо. — Нимея отползает.

— Милая, я тебе рассказывал про Нимею, помнишь?

Миссис Нока переводит взгляд на мужа, потом опять на дочь, затихает на пару секунд, и вдруг из ее горла вырывается самый настоящий предупреждающий рык. Любой фольетинец после такого отступит.

— Мам, я отхожу. — Нимея делает шаг назад, перебирая коленями по деревянному полу.

— Ты, наверное, зайди попозже, дорогая, — просит отец, поглаживая руку жены, которая тут же прячет ее под одеяло и трясет головой.

— Хорошо, пап. Мам, я позже…

Миссис Нока снова издает рык, еще хуже прежнего, а потом ее тело трансформируется и в один прыжок достигает Нимеи, которая не успевает сделать даже шаг назад. Они валятся на пол, Нимея перебирает локтями, отползая, спасает руки, отдергивая их от острых клыков старой волчицы, и, пользуясь ее медлительностью, бросается к выходу.

— Нимея! — кричит ей в спину отец. — Она вспомнит. Обязательно…

— Ага… — выдыхает она, прижавшись спиной к двери уже с обратной стороны. В преграду ударяется тяжелое тело. И снова. И еще раз.

При каждом ударе из груди Нимеи вылетает поток воздуха и рыдания. Снова и снова. От страха дрожит все тело. Хочется спрятаться, переждать этот момент, пережить его где-то в другом месте.

Перед глазами все еще стоят клыки и полные злобного страха глаза.

Когда кто-то опускается рядом и протягивает руки, Нимея, не глядя, падает в них. Зарывается носом в мягкую ткань чьей-то футболки, с облегчением теряется в тепле рук и крепких объятий. Как же хорошо.

— Не помнит… напала на меня, как на чужую, — бормочет Нимея, отлично зная, кто рядом. Она пытается освободиться от произошедшего. Просто вылить на Фандера Хардина все накопившиеся эмоции, который непременно выслушает и поймет, ведь у него нет иного выбора.

Пока она тут задыхается, глотая слезы, он переживает все то же самое с той лишь разницей, что его агония длится дольше. Он почти потерял семью. Нимея почти потеряла семью. И она очень надеется, что их боль хоть отдаленно похожа, потому что открыться кому-то другому у нее нет сил и желания.

— Напала? — Фандер целует Нимею в макушку.

— Так сходят с ума старые оборотни… начинают всего бояться и нападать. Они просто… перестают быть людьми, понимаешь?

— А отец, он…

— Она его не тронет. Он ее пара. Это навсегда.

— А ты?

— А я молодая волчица… я ей уже никто. — Нимея удивляется, как спокойно звучит ее голос, притом что через фразу рыдания сдавливают грудь.

Фандер гладит ее по волосам, спине, плечам, и от этого на мгновенье становится легче, но в моменты, когда за дверью слышатся шум и вой старой волчицы, снова накатывает паника.

— Моя мама… превращается в браша. Она пыталась меня укусить, Фандер!

— Все наладится, малыш, — бездумно шепчет Фандер, усаживая Нимею к себе на колени.

Она утыкается носом в его шею, выдыхая боль через стиснутые зубы.

— Какой же я тебе малыш? Ты без меня пропадешь…

— Как будто ты такая самостоятельная. Если не на кого будет психовать, твоя бедная хорошенькая головка просто лопнет.

— Как пожелаешь, но я не «малыш». — У Нимеи, оказывается, есть силы, чтобы посмеяться. — Если тут кто и «малыш», так это ты, а я…

— …истеричная взрослая особа.

— Да, мне нравится. — Она кивает и делает вид, что задумалась над его словами. — Истеричная и взрослая. Мне нравится.

— Какого черта? — звучит посторонний голос над их головами, Нимея часто моргает, чтобы прогнать слезы.

Непрошеные зрители добавляют холода объятиям: то было личное, чужим глазам не предназначенное. Нимея отстраняется, бросив напоследок взгляд на мокрую от ее слез футболку Фандера и его полные сострадания глаза, которые провожают каждый ее жест.

На них сверху смотрят вытянувшиеся от удивления лица друзей. Рейв, Лис, Якоб. За их спинами Лю — это она начала возмущаться. Брайт, хмурая, стоит в сторонке.

— Нимее нужен отдых. Она еще слаба, — обрубает невысказанные вопросы Фандер, поднимается на ноги, потянув за собой Нимею, и торопится вместе с ней в ту спальню, где не так давно ее лечил.

Нимея Нока

У Фандера Хардина словно есть сокровенная тайна. Она не страшная, не отвратительная, не постыдная; эта тайна священна, и он горд, что оберегает ее. Нимея даже немного ему завидует. Будь у нее такое знание, она непременно была бы счастлива, и это все, на чем сосредотачиваются ее мысли вот уже четверть часа.

В Нимее будто только что умерла надежда, а вместе с ней и одни из немногих крох счастья, что приходилось с такой болью собирать после революции. Но рядом Фандер Хардин, и он, очевидно, и не думает ни о чем переживать. У него все хорошо — быть может, потому что ничего нет?

У него нет имени. Его тело зарыто в ледяную землю на траминерском кладбище. Нет семьи. Нет дома. Да даже планов на жизнь — и тех нет. Но он, черт возьми, счастлив. Это чувствуется в каждом его вдохе и навечно приклеившейся к губам хитрой полуулыбке.

Он, черт бы его побрал, знает какую-то тайну. И все время о ней думает.

Нимею эта мысль интригует, больше всего на свете она мечтает влезть в его голову и посмотреть, что творится за полуприкрытыми веками, пока ресницы трепещут, а на щеках появляются следы ямочек.

Нимея и Фандер полулежат, прислонившись к спинке кровати в спальне, и молчат уже вечность. Он привел ее сюда, уложил рядом с собой, велел успокаиваться и глубоко дышать.

— Интересно, сколько нам осталось? Дня два, и все закончится? Что будешь делать дальше? — Хардин нарушает тишину внезапно, этот вопрос как бы витал в воздухе.

— Не знаю. Вернусь в Траминер.

— Зачем?

— Чтобы позаботиться о тех, кто во мне нуждается. — Ее голос становится сиплым.

— Энграм?

— Энграм.

— Ты любишь его?

— Конечно, люблю. — Она чувствует, как сжимаются пальцы Фандера, и только в этот момент понимает, что они держатся за руки. — Ревнуешь?

— Ревную.

— Это не та любовь, о которой тебе нужно переживать.

— А мне можно переживать?

— Я… не знаю… — Нимея растерянно хмурится, сглатывает и косится на профиль Фандера. Тот сидит с закрытыми глазами, совершенно спокойный.

— Да ладно, брось. Не отвечай.

— Нет, слушай.

Нимея разворачивается к Фандеру лицом и даже кладет руки ему на плечи.

— Я хотела сказать, что я тобой горжусь. Погоди, не перебивай. Я рада, что ты научился быть траминерцем.

— Что? — Он смеется.

— Быть магом времени, конечно, круто, но быть магом земли, как по мне, даже круче. Большинство из ваших это раздавило, поверь, я видела многих. В основном женщин, которые приносили мне украшения. Среди них были те, кто попытался сменить сторону, притвориться своим для иных. Но в то же время истинным траминерцам тяжелее всего было принять, что маг земли — слабый маг. Даже те, кто никогда не принимал токсин, жили в уверенности, что слабость — это не часть их природы, а какое-то проклятие, болезнь. Стыдились себя или вроде того, не знаю. Как будто им было дискомфортно в собственном теле, ну со стороны так кажется. Они все уверены, что ничего не стоят.

— Но это не так, — кивает Фандер.

— Я теперь это вижу. То, что ты делал в лесу, говорил с ним… Не уверена, что когда-либо встречала подобное. Это очень круто. Ты не просто умеешь цветочки выращивать, ты общался с лесом! Я горжусь тобой, Хардин. — Она не замечает, как открывается все больше и больше, забывает о своих проблемах, отвлекается, чувствуя себя такой нужной, отчего за спиной словно расправляются крылья.

— Если ты будешь говорить мне это почаще, я из кожи вон вылезу, но стану не только магом времени и земли, но, может, даже поднаторею во владении огнем или… не знаю… как насчет воды?

Оба начинают смеяться. Фандер открывает глаза, в очередной раз шокировав Нимею черной радужкой, и ловит ее взгляд. Они разглядывают друг друга, будто могут что-то прочитать в чертах лиц, и оба еле заметно касаются солнечного сплетения в попытке унять что-то очень похожее на внезапный приступ изжоги. Там поселился крошечный огонек, не дающий сосредоточиться на словах.

— А теперь ты меня послушай. — Хардин проводит пальцами по ее скулам. — Ты заслуживаешь быть счастливой. Несмотря на то что не видишь дальше своего носа, не веришь в то, что люди могут исправиться, и не сядешь за один стол с Бэли Теран. У тебя явно проблемы с доверием и с тем, чтобы видеть серый цвет помимо белого и черного, но поверь, все закончится. Когда небо станет мирным, ты прозреешь. Это легче, чем поверить, что с лесом можно говорить. Поймешь, что любящих тебя людей больше одного. Энг, Омала, все присутствующие в этом доме. Но самое главное… Твоя мама любит тебя, хоть это теперь и ушло слишком глубоко в ее сердце. — Нимею будто резко бьют кулаком под дых, до выступивших на глазах слез.

Она качает головой в попытке остановить Фандера, который зашел на опасную, запрещенную территорию.

— Ты можешь винить меня за то, что с ней случилось. — Он торопится говорить, обхватывает ладонями голову Нимеи, чтобы та не отворачивалась. — Или всех траминерцев, что только существуют. Можешь убить меня, если от этого тебе станет легче. Все что угодно, если это поможет тебе понять одну вещь. То, что мама сейчас не такая, как раньше, не значит, что это твоя личная драма и что Вселенная делает это тебе назло. Так вышло, вот и все. Но это не то, из-за чего тебе нужно себя жалеть, поняла?

— Поняла. — Нимея кивает и утыкается носом в ладонь Фандера.

— А еще… ты не одна, даже без них. И не потому, что я всегда буду рядом, тебе это может показаться совсем не нужным. И я это пойму. Только из-за того, что я тебя выбрал, ты меня выбирать вовсе не обязана. Просто ты не сможешь быть одинокой, когда не безразлична стольким людям. Ты всего этого заслуживаешь: всех своих друзей, готовых прийти ночью на кладбище для эксгумации тела; подруг, которые будут драться с кем-то на две головы выше, чтобы убедиться, что ты жива; и меня, даже если тебя это не радует, но я… при случае могу ударить твоего обидчика веткой по голове, как видишь.

Шутка выходит нелепой, но Нимея Фандера не винит.

— Посиди со мной еще минут десять, и пойдем обедать. Иначе придется сожрать тебя, — вздыхает Нимея, в который раз обещая Фандеру съесть его от голода, и он уже не воспринимает это как шутку, скорее как традиционную фразу.

— Это будет честью для меня.

Он укладывает ее рядом, и они лежат так ровно десять минут.

Дом Брайт и Рейва похож на крошечный сказочный дворец. Он светлый, уютный и какой-то нереальный, будто ожившая иллюстрация из красочной книжки. Даже бардак в саду у них очень художественный. Старинные лавочки, бочки для воды и фонарный столб — все это в окружении полусухих кустов и буйно разросшихся роз разных сортов. Тут есть беседка, которая, как и остальная мебель в доме, небрежно выкрашена в белый: с проплешинами и потеками. Это смотрится очаровательно, и можно представить, как хозяева сами белили дерево, неумело, но с душой.

Нимея и Фандер переглядываются, будто говоря друг другу, что семейная жизнь не для них, но вполне может делать счастливыми кого-то другого.

Во дворе шумно и людно, очень непривычно для тех, кому не приходилось проводить время в компании друзей уже целую вечность. В беседке напротив большого круглого стола стоят все, кто когда-то был окружением Фандера на протяжении пяти с половиной лет учебы в академии, да и всей жизни до нее.

Блауэр. Хейз. Прето. Хардин. Четверка великолепных старост, что жили в самом конце улицы напротив домика Нимеи в студенческой деревне. Она видела их каждое утро. Эти четверо пересекали улицу так, как если бы она им принадлежала, ни на кого не глядя. А Нока в это время сидела со своей традиционной чашкой горячего черного кофе на крыльце, закинув ноги на перила. Она закатывала глаза всякий раз, как старосты миновали ее дом, оставляя после себя стаи пищащих девчонок, и вечно смеялась над теми, кто пал жертвой их темных чар.

И вот они снова в сборе. Трое оказались по одну сторону, один остался на другой. Он смотрит вперед смело. Стоит, засунув руки в карманы, хмурит темные брови, а черные глаза недобро сверкают, будто он готов к нападению.

Рейв, Лис и Якоб, напротив, кажутся неуверенными. Что делать? Радоваться и тянуть друг к другу руки? Махать кулаками? Кричать?

— Я рад, что ты жив. — Рейв начинает говорить первым.

— Спасибо. Вы же были там, верно?

— Верно. Нимея попросила, — бросает Лис.

Он все такой же тонкий и тошнотворно хорошенький, каким был три года назад, разве что еще сильнее отпустил волосы и обзавелся светло-желтой щетиной, покрывшей впалые щеки.

— Тогда я рад, что вы были рядом. Думаю, ей нужна была ваша помощь.

Все присутствующие выглядят напряженными. Брайт поглядывает на каждого по очереди, словно готова в случае чего вырубить всех разом. Лю сидит за столом в беседке и с интересом наблюдает за встречей старых друзей, накручивая на палец прядь длинных светлых волос.

— Ой, да ладно вам, ну не смешно уже! Все, он свое получил. Он не опасен. Фандер — милашка. — Нимея нетерпеливо расталкивает парней и лично усаживает каждого к столу. — Я голодная, а тут драма за драмой. Сядьте уже и спросите, как у нас дела, как добрались. Кстати, хреново. Фандер, тащи сюда свою задницу и поухаживай за дамой! Я про Лиса, разумеется. — Она улыбается Прето, тот закатывает глаза. — Что? Ты видел свои волосы? Они длиннее моих! У твоей девчонки нет комплексов?

— У моей девчонки все прекрасно, — морщится он.

— Ну конечно, ты же связался с Бэли Теран. Это лучшее, что с ней произошло за всю ее скучную жизнь, — широко улыбается Нимея.

— Эй, я вообще-то тут! — Бэли Теран появляется на пороге дома с отцом Нимеи под руку, и за столом опять повисает мрачное молчание. На этот раз оно еще гуще прежнего. Теперь негатив исходит от Нимеи, а парни опасливо переглядываются.

— Убери руки от моего отца, Теран, — тянет Нока, медленно вставая из-за стола и резко бросая кусок хлеба, который только успела взять и еще даже не надкусила.

— Брось, все изменилось. Сама только что говорила про раскаявшегося Фандера, — быстро шепчет подоспевшая к Нимее Брайт.

Нимея молчит, наблюдает за тем, как Бэли провожает к столу мистера Ноку, усаживает и ставит напротив него тарелку.

— Что. Ты. Тут. Делаешь?

— Как верно замечено, я встречаюсь с Лисом. — Она мило улыбается Прето, который старательно прячет взгляд. — А еще я прохожу практику вместе с Рейвом. — Теперь милая улыбка достается Рейву, который в ответ преувеличенно активно кивает. — И я помогаю мистеру Ноке в качестве медсестры, когда Рейв на сменах.

— Почему Брайт не может этим заниматься, и какого ч…

— Потому что она ветеринар, милочка, — еще шире улыбается Бэли. — Нехорошо быть такой расисткой. Как ветеринар поможет твоему отцу? Он же не животн…

— Бэли! — предупреждающе рявкает Лис, и та сникает:

— Луковый суп, мистер Нока? — Звучит на удивление искренне.

— Я справлюсь, дорогая, — с теплотой в голосе отвечает мистер Нока. — Садись, ешь сама, уж больно ты тощая и бледная.

— Бросьте, вы говорите так каждый день. — Она падает рядом с ним, по другую сторону от Брайт Масон. Той самой, на которую Бэли, черт бы ее побрал, Теран напала, связав по рукам и ногам, а потом бросила на дороге. И вот они за одним столом.

Мы поговорим об этом, когда ты ответишь на вопрос, сядешь ли с Бэли Теран за один стол.

Слова Фандера звучат в голове снова и снова, как будто их поставили на повтор. Сядешь с Бэли Теран за один стол? А со мной сядешь?

У Нимеи до сих пор нет ответа на этот вопрос. Она не верит своим глазам, не слышит больше никого, а разговор меж тем становится все более естественным и оживленным. Парни осторожно начинают зондировать почву, подбираясь к Фандеру, как к дикому зверю. Он в свою очередь с не меньшей осторожностью интересуется, кто чем живет с тех пор, как закончилась революция, а он сам оказался в тюрьме.

Взгляд Нимеи прикован к отцу, Бэли Теран и Брайт Масон.

— Брайт, передай графин. Ага, спасибо. Мистер Нока, лимонаду? Слушай, мне кажется, миссис Ноке нужно одеяло потоньше. В комнате так душно после дождя. О да, я поняла, возьму. Как та псиша, с которой к тебе вчера приходили? О, как мило. Но я рада, что она перестанет надрываться по ночам, хотя бы неделю. Из-за нее спать невозможно. Да, они живут прямо под моей квартирой. И не говори. Лю, передай соус, будь добра. Мистер Нока, таблетки во время еды, давайте, я все вижу.

Нимея не слышит никого, кроме Бэли Теран, которая даже не фальшивит. Болтает без умолку. С самым серьезным невозмутимым видом, будто ей тут самое место. Без неискренних улыбок. Разносит в пух и прах руководство больницы, ворчит на соседей, жалуется на погоду, хвастается новым платьем, хвалит шампунь, что посоветовала Брайт, рассуждает о планах на выходные, спрашивает у Лю, куда сходить в Экиме, куда она поедет на следующей неделе.

…сядешь за один стол с Бэли Теран?

Нимея ловит взгляды Фандера, который чуть щурится и следит со своего места за всем происходящим. Он еле заметно дергает подбородком, бросая вызов.

…Ты повзрослеешь, когда небо станет мирным.

— Тебе нехорошо? — Бэли Теран вздергивает одну бровь так высоко, что лоб прорезают морщины, и вытягивает вперед свои кукольные пухлые губы. Стервозное выражение лица кажется Нимее таким привычным, будто они вернулись в стены академии.

Только это, черт возьми, двор Рейва и Брайт в Дорне. И Бэли как ни в чем не бывало сидит с ними за столом.

— Да. Нехорошо, — хрипит Нимея.

— Ну так отдохни.

— Бэли! — опять рявкает Лис.

— Что? Она на меня все время пялится, я что, не могу поесть спокойно?

— Хочешь, выйдем? — тихо спрашивает Фандер, за руку которого Нимея тут же хватается.

— Нет. Все в порядке.

Нет ничего сложного в том, чтобы пообедать за одним столом с посторонним человеком? Так ведь?

Но бодрый голос Теран не прекращает звенеть в ушах.

Нимея пытается отвлечься на Фандера, который за время путешествия стал для нее привычным якорем, за который можно ухватиться, но видит рядом не того, кого ожидала. Он стремительно уходит в себя: становится насмешливым, прикрывается ядовитой улыбкой и безразличным выражением лица. Пугающе похож на того человека, которого Нимея когда-то знала. Он мимикрирует под свое прежнее сообщество с пугающей быстротой, и вот эти четверо уже почти прежние. Ничего от Фандера, принадлежащего Нимее, тут нет.

Она начинает ревновать.

Ревность! Новая, ранее неизведанная эмоция, ни с чем не сравнимая. От нее когти заостряются, в груди будто сидит дикий неуправляемый зверь. Нимея никак не хочет видеть Фандера таким, потому что он на нее почти не смотрит, только иногда прикасается к руке или плечу, чего она даже не замечает.

Ну а что, он же все время так делает. Как давно это стало между нами нормальным?

И Нимея тоже касается его плеча.

— Ну что, Фан, как тебе жить с магией земли? — Бэли Теран опять открывает рот.

— Э-э… что? — Нет, он хорошо расслышал, просто шокирован глупостью вопроса.

«Вот это мой мальчик», — Нимея злорадствует.

Ей нравится, что он зыркает на Бэли так, как в прошлом смотрел вообще на всех в этом мире.

— Ну, каково быть слабым… хилым магом земли? Никак не могу привыкнуть, так глупо! А вы, ребята?

Все начинают что-то бормотать, Брайт шутит, что в Рейве поубавилось спеси, начинается полный ностальгии разговор про то, как здорово было жить во времена токсина.

— Думаю, я недооценивал то, что умею. — Нимея успела забыть, каким холодным бывает голос Фандера, словно он ни к кому, в сущности, не обращается. — Я всегда считал, что быть магом земли все равно что быть садовником.

— А разве нет? — Бэли смотрит на остальных в поисках поддержки, но они интересуются только Фандером.

— Нет. Как выяснилось, магия земли очень мощная, просто сила в ней другого рода. Не зря она такая древняя.

Бэли фыркает, а Фандер сверлит ее снисходительным взглядом.

— Прости, друг, — усмехается Якоб. — Но в чем ее таинственная сила? Выращивать цветочки? Я, признаться, согласен с Бэли. Променял бы это дерьмо с землей на что угодно. — Он подмигивает Лю, и она закатывает глаза и шепчет ему что-то на ухо. Оба начинают смеяться.

Теран самодовольно дергает плечом и с благодарностью смотрит на Якоба.

— А вы когда-нибудь с лесом говорили?

— Чего? — Лис вскидывает брови. Его хорошенькое лицо вытягивается, а губы презрительно изгибаются. — Это сказки, Фандер. Все, что мы можем, — это поддерживать жизнь в кустах и проращивать семена. Хотя, пожалуй, однажды я и правда поговорил с лесом. — Он изображает кавычки пальцами. — Отбил палец о лимонное дерево бабули во дворе и так выматерился на растение, что у того какого-то черта оторвалась ветка толщиной с мою ногу и приложила меня по макушке. Считается?

— Я тоже в это не верю, мне кажется, подобное рассказывал прадед, когда как следует набирался. Но помимо деревьев с ним разговаривали и речные нимфы, и ручные крысы, и, кажется, даже портрет моей прабабки.

Бэли берется анализировать, как мало пользы от ее сил, и сообщает, что даже купила детский учебник «Мама-земля», но все сказанное в нем как казалось ей чушью, так и кажется после его прочтения.

— Вот я и говорю. Это сказки! — пожимает плечами Лис.

— Нет. — Фандер заставляет всех обратить на него внимание.

— Докажи, — щурится Якоб.

— Ну, мы не в лесу и… Черт, неужели вы еще не поняли? — Его голос становится вдохновенным, вызывая у Нимеи улыбку.

Она им гордится, но не может выразить это словами, потому кладет руку на его бедро и легонько сжимает в знак поддержки. Он в ответ еле заметно дергает подбородком в ее сторону, как бы говоря: я знаю, что ты рядом.

— Земля — это про добрую энергию. Она помогает, когда ты в ней нуждаешься и искренне веришь в результат. Совершая не самые добрые поступки, мы оскверняли ее. Год за годом. Но, если воспринимать ее как исключительное добро, вы сразу все поймете!

— Это чепуха, Фандер. — Якоб качает головой. — Магия — это магия. Сила, скрытая в крови. Предназначения у нее нет. Зла и добра тоже. Я бы еще поддержал трактовку о свете и тьме, потому что магия времени однозначно темная, но она не злая! Это не одно и то же.

Вместо ответа Фандер выходит из беседки и садится на корточки перед кустом роз. Половина веток давно высохла, и куст выглядит чарующе неопрятным, будто создан, чтобы украшать старинное мрачное поместье. Из пары дюжин веток всего на трех есть хилые еле живые желтые бутоны. Такие мелкие, что их даже не срежешь, чтобы поставить в вазу.

У Нимеи сердце замирает от вида Фандера, который смотрит на куст, собираясь с силами, и подбирает верные слова. Он сидит прямо на земле, не заботясь о светлых брюках, и для Нимеи это кажется чем-то значимым.

Когда Фандер начинает говорить на древнем языке, все хмурятся. Они, конечно, тоже его знают и порой используют, но явно не для того, чтобы поговорить с кустом. А еще мало кто понимает его на слух, что Нимея уже вычислила, судя по тому, что Фандеру с трудом дается расшифровка ответов леса.

— Так странно… — закатывает глаза Бэли.

— Вчера Фандер заставил лес сбивать со следа наших преследователей. И спрашивал его, поблизости ли кто-то из них. Это потрясающе, если честно. Ему отвечал огромный лес! — Нимея продолжает не отрываясь наблюдать за Фандером. Ей нравится, как под его длинными и тонкими пальцами, как у музыканта, оживают ветви розы, оплетая его руки и царапая кожу шипами.

— Ну так каждый может! — восклицает Теран. — За мной вечно тянутся ветви деревьев, цветы, трава. Особенно когда я раздражена! О, Лю, хана юбке которую ты мне привезла из Экима, мне ее порвал куст шиповника во дворе моего домовладельца. Я разозлилась, и эта штука на меня просто напала.

На ладони Фандера выступает капелька крови, он шипит, а глаза его становятся ярко-изумрудными, настолько, что отбрасывают на скулы легкую зеленую тень.

— Фандер, все в нор…

— Да, просто этот куст та еще стерва. Vadrek daub non ser? — Нимея не понимает его последних слов, но, судя по всему, понимает роза и другие траминерцы. Брайт, Лю и мистер Нока все это время молчат, даже не пытаясь вникнуть в происходящее.

— Он спросил, помочь ли розе с ее высохшими ветками, — объясняет Рейв скучающим тоном.

— Да ну нафиг, ну не может роза разговаривать с человеком.

— Стойте, а что вы тогда умеете? — Нимея смотрит на каждого из парней, на что в ответ парни переглядываются и пожимают плечами.

— Ну заставить куст зацвести или, как сказала Бэли, вытворить что-то в состоянии аффекта. Но в основном мы просто пользуемся артефактами, — мрачно говорит Рейв.

— Это каждый может. — Нока не понимает, почему никто из них не выкидывает фокусы, подобно Фандеру.

— Да. Нам и в голову не приходила такая чепуха. — Лис смотрит, как Хардин омолаживает высохшие ветви, применяя уже, видимо, магию времени, потому что его глаза стремительно чернеют. — Про такое в сказках пишут. И старики используют поговорки типа «Говорящий с лесом никогда в нем не заблудится!» или «Не попросишь росток, не вырастет высок», «У дружелюбного куста зелень густа», последнее — полный бред! Дружелюбный куст, серьезно?

— Звучит просто. — Нимея пожимает плечами. — Станьте говорящими, в чем проблема?

— Шутишь? Это миф. Лично я в жизни не встречал такого траминерца, который бы серьезно говорил с… кустом розы.

Роза же тем временем становится совсем зеленой, обрастает листьями, и на ней распускаются цветы.

— Между прочим, она жила тут еще задолго до твоего отца, Брайт. Она очень древняя и просит уважения, — ухмыляется Фандер. — А еще ей не хватает магния.

— Это ты мог понять и по цвету листьев, — закатывает глаза Теран. — Нас этому учили еще в школе на этих дурацких уроках ботаники. Ну и превратить сухие ветки в зеленые тоже проще простого.

— И ей не нравится, что Брайт выливает в нее остатки кофе…

— Эй! Я ее так удобряю.

— А Рейв — воду после того, как вымоет свои склянки после варки зелий.

Брайт и Рейв переглядываются. Фандер обламывает сухие ветки, и роза отряхивается, как мокрая собака, сбрасывая с себя желтые листья и лепестки трех несчастных цветков.

— Как ты этому научился? — требовательно бросает Лис.

— Просто попробовал.

— Вот так просто? Да ладно.

— Не просто, наверное… дело в вере. Я поверил, что получится, и подошел к этому делу с абсолютным добром.

— Как, черт возьми, можно всерьез так рассуждать про это? Фандер, это чушь. Ну не первый же ты был добр к лесу и очень сильно верил! Говори, что ты используешь? Какой-то артефакт связи с кустами роз? Новые заклинания? Ты снова принимаешь токсин?

— Нет… говорю же, магия земли — она про добро. Абсолютное. Ее нужно принять. И я уверен, что не единственный это умею, просто… быть может, мы никогда не общались с теми, кому интересна простая болтовня, а не абсолютная сила? Ну знаете… мы не так давно могли рощи выращивать и раскалывать тектонические плиты. А теперь годимся разве что в садовники. Нимея мне сказала, что Энг не смог принять в себе мага времени. Так вот, я думаю, что к земле это относится даже в большей степени, нам нужно признать, что мы не никчемные. Мне даже понравилось быть магом земли. И я не думал о чем-то злом, применяя магию, земля питается эмоциями. Сейчас я просто сел и поговорил с розой, ничего не требуя взамен. Мои намерения были чистыми.

— А о грязном ее попросить нельзя? — сально ухмыляется Прето.

— Скорее всего, нельзя, — вздыхает Фандер.

Хардин прикладывает к земле ладони и снова что-то шепчет. Судя по реакции окружающих, лишь Нимея видит в этом нечто прекрасное: она единственная улыбается, пока остальные закатывают глаза.

— В добряки записался, — морщит нос Бэли. — Это тебя тюрьма исправила?

Фандер отвечает не сразу. Из черной почвы к нему в руки перетекает еле заметным потоком энергия, она всасывается по линии вен в кожу, концентрируется под ладонями.

— Ты можешь ее как-то использовать? — шепчет Нимея, боясь спугнуть момент.

— Понятия не имею, мне только что пришло в голову спросить о силе. Но знаешь… помнишь, я говорил, что, пока говоришь, голова кружится?

Нимея кивает.

— А вот сейчас мне, наоборот, полегчало. Меня будто кто-то полечил, и все, что я потратил на твое лечение, мне вернулось. Я мотал время, тратя энергию, а теперь я снова полон сил.

Его лицо разглаживается, и сходят синяки под глазами. Пропадают следы усталости.

— Это все какая-то чушь, вот что я скажу. Молодец, Хардин, красавчик-добряк! — Бэли встает из-за стола и поворачивается к мистеру Нока. — Вы доели? Готовы идти к себе?

— Еще посижу. — Он улыбается ей, и Бэли в ответ даже выдавить из себя ничего не может.

Нимея, к собственному удивлению, чувствует к ней жалость. Переводит взгляд на Фандера и вскидывает брови, мол, видел?

Я справилась с тем, чтобы усидеть с Теран за одним столом.

— Значит, вам, ребята, нужно себя просто принять… — начинает Брайт.

— Мне кажется, что вы не владеете в полной мере магией из-за долгих лет, в течение которых мы себя ненавидели и ненарочно делали мутантами, — говорит Фандер, возвращаясь к столу. — Я не эксперт, но, думаю, земля это чувствует. — Его ладони еще еле заметно светятся зеленым. Фандер хватает солонку, подбрасывает ее, крутит в воздухе, не касаясь, и ставит обратно: это простой фокус, но выглядит как настоящее чудо для остальных траминерцев. — Да и не так-то просто принять себя нового. Это мне уже Нимея подсказала. У меня не было ни выбора, ни ожиданий. Я просто искренне захотел попробовать, даже не рассчитывая на успех.

Нимея вдруг понимает: он себя ненавидел. Считал недостойным, а все четверо траминерцев в этом доме, включая Бэли Теран, уверены, что земля им что-то должна. И только Фандер Хардин, уверенный, что не заслужил прощения, любви и власти, обращался к лесу не с требованием, а с просьбой.

Ее сердце начинает биться быстрее, когда она замечает, как Хардин ловит ее взгляды и еле заметно улыбается, снова становясь тем, кого она может назвать своим.

— Что ж, мы тебя все равно не поняли, но, если сможешь, напиши на эту тему докторскую и проповедуй траминерцам веру, — заявляет Рейв и наконец снимает крышку с потрясающе пахнущего мясного рулета.

Нимее кажется, что она опаздывает. Каждая минута, проведенная не в дороге, — это катастрофическое расточительство. Но на дворе еще ночь, и если раньше путешествия в темноте были опасны, то теперь просто невозможны. По крайней мере говорят, что лучше ехать в Имбарг при свете дня и никак иначе.

И чем ближе они с Фандером подбираются к Дому грозы, тем Нимее страшнее, настолько, что при мысли о конечной точке становится трудно дышать. Совсем скоро они войдут туда, увидят источник, наберут из него воды, а потом всего пара дней в пути по морю, и Нимея свободна. Ей не нужно возвращаться, пересекая все границы, не нужно сопровождать Фандера. Они просто попрощаются уже к вечеру следующего дня, и все закончится. Нока снова увидит Энга и Омалу, и это ее почему-то пугает. Она боится найти на месте дома руины, тела друзей и дымящиеся кратеры от взрывов или печальную Мейв в траурном платье, которая всплакнет над портретами хозяев и сообщит, что, пока Нимея прохлаждалась в дороге, их не стало.

После неудачных попыток заснуть Нимея встает с кровати, еще не зная, куда собралась, и распахивает окно в надежде успокоиться, потому что ее скрутила паническая атака из-за сложного дня.

Нападение фольетинца. Исцеление. Нападение матери. Отец с тростью. Бэли Теран с отцом под руку. Фандер, ставший магом времени. Злость. Ревность. Страх. Приближение Имбарга.

Нимее кажется, что она постарела на целую жизнь.

Она хватается за подоконник и вглядывается в неясные очертания домов, которые периодически освещаются вспышками молнии. Дорн плоский, двухэтажный. Люди тут любят жить на земле, и единственные трехэтажные строения — общежития для бедняков, стоящие в центре города за мэрией.

Район, где живут Рейв и Брайт, благополучный, на обрыве у моря и совсем близко к границе. Если бы кому-то пришлось писать проспект, расхваливающий один из этих аккуратных домиков, что рассматривает сейчас Нимея, то можно было бы написать что-то вроде «Тихое место вдали от городского шума, запах моря в каждой комнате и крики чаек по утрам».

Весь Дорн — одна большая деревня, и такой проспект можно писать практически про каждый район города, кроме разве что центра. В Дорне практически нет черных заводских труб, тут мало машин и современных технологий. Магия. В Дорне все решает магия, потому что они могут себе это позволить.

Впервые сюда приехав, Нимея поразилась, насколько аутентична эта страна и как сильно она устарела, но на полках магазинов есть продукты, обслуживание жилья недорогое, а уровень жизни ничуть не хуже, чем в Экиме или Аркаиме. Брайт тогда ответила: «Чтобы жить в Дорне, не нужно быть богатым или знатным. Нужно просто уважать его и его правила. И любить тихую, уединенную, размеренную жизнь. Это для таких молодых стариков, как мы с Рейвом».

Нимея много раз бывала в Дорне, и если в первое время он очаровывал ее своей сказочностью, то постепенно она поняла, насколько Брайт была права. Еще нет и одиннадцати, а свет в окнах соседних домов уже не горит, все спят. Тишина, покой, которые нарушают только раскаты грома. Тоскливый уют, в котором Нимее до чертиков неуютно.

Она смотрит с высоты второго этажа на беседку, где все еще продолжается разговор. Брайт и Лю давно уже легли спать, мистер Нока ушел в свою комнату, Бэли зачем-то вернулась к ребятам. Пятеро траминерцев за одним столом, и всем им весело. Они хохочут. Все как раньше. Кажется, что сейчас они встанут и пойдут в свои дома-общежития, по дороге шуганут пару иных.

Бэли Теран вписывается в их компанию. Кажется, Фандер показывает, как оживляет цветы. Очередная ожившая роза достается Бэли, та тут же вплетает ее в прическу и красуется перед Лисом, который смотрит на нее со счастливой влюбленной улыбкой.

Траминерцы подначивают друг друга и достают со своими разговорами несчастный розовый куст, который уже готов переселиться в соседний двор, подальше от этих «заклинателей лесов».

На Нимею обрушиваются тоска и желание поскорее убраться отсюда, потому что чертов Фандер Хардин чувствует себя как рыба в воде среди старых знакомых. Ему хорошо, когда ее нет рядом, а ей сейчас не очень-то приятно стоять тут в одиночестве и страдать.

Мы по умолчанию должны испытывать одинаковые чувства, и никак иначе! В противном случае какая же мы команда?

Она наблюдает за тем, как начинается дождь, тревожа улегшуюся пыль. Над морем поднимается неясная дымка — ливень стеной. Траминерцы с хохотом вскакивают со своих мест и мчатся в укрытие.

Фандеру выделили похожую на кладовку комнатку в мансарде, Бэли и Лис собирались уже возвращаться в свою квартиру, а Якоб и Лю заняли одну из спален в доме. Из-за суеты поднимается шум, топот, Рейв выдает друзьям полотенца, постельное белье и инструкции. Нимея чувствует сердцебиение в ушах, а еще жгучий стыд, потому что стоит как идиотка, прижавшись лбом к двери своей спальни, и ждет, когда наступит секунда тишины.

— Доброй ночи, — говорит Рейв по ту сторону деревянной преграды. Стук закрываемой двери. Шаги Фандера по лестнице.

Сердце Нимеи как будто сжимают когтистой лапой, и оно лопается и брызжет кровью, потому что слишком — как выяснилось — нежное для таких манипуляций.

Нет уж, мне вовсе ни к чему участвовать во всей этой любовной чепухе, но какого черта… Да! Именно, какого черта! Какого черта там, с ними, он был так счастлив?

Нока открывает дверь и выглядывает в коридор. Темно и тихо — никого. А потом, как воришка, рыщет взглядом по углам и бросается к лестнице на мансарду, проклиная скрипучие ступеньки. Ворчит на себя, на тех, кто построил этот дом, на Фандера Хардина, которому вздумалось показать ей такую неприятную сцену.

Нимея замирает, не дойдя два шага до двери на мансарду.

А что тут, собственно, неприятного?

Почему ему нельзя быть счастливым? Почему ему нельзя веселиться с друзьями (и Бэли Теран)?

Она делает шаг назад.

Брось, это же смешно!

Фандер распахивает дверь и смотрит на Нимею сверху вниз, высоко задрав брови и хитро улыбаясь. Он совершенно такой же, каким был с ней в машине еще несколько часов назад, до ссоры и нападения того чокнутого. Возможно, таким же он и был там, за столом с друзьями. Такой же, как всегда.

Что не так, Нимея Нока?

Он успел попасть под дождь, футболка мокрая, с волос капает вода.

— Зайдешь или так и будешь у порога стоять?

— Зайду, — смело кивает Нимея, а потом залетает на мансарду, будто боится, что он передумает.

Комната крошечная, зато две стены из четырех, расположенные друг напротив друга, застеклены от пола до потолка. Окна, выходящие на море, распахнуты, сырой ветер задувает в комнату, и открывается потрясающий вид на сумасшедший ливень, будто пытающийся смыть весь Дорн в Жемчужное море.

Нимея стоит спиной к Фандеру, глядя в окно, и боится пошевелиться, не зная, что говорить и зачем вообще пришла. Она просто была зла, ревновала, бесилась, ловила панические атаки и умирала от страха в своей комнате. И почему-то решила, что, стоит прийти в мансарду к Фандеру, сразу станет легче. И вот она здесь.

Фандер делает к ней два шага, и его руки оказываются на ее плечах. Его мокрая футболка касается лопаток Нимеи, там, где заканчивается ее тонкая майка и открывается обнаженная кожа.

— Меня поражает, что, пройдя через революцию и гражданскую войну, ты так и не стала взрослой, Нимея.

— Что?

Она разворачивается к нему резко, отчего у нее кружится голова, и ее взгляд тут же попадает в плен черно-зеленых глаз. В нем так причудливо все перемешалось: магия земли и времени борются за первое место. Она слышала, что новой силе нужна неделя или две, чтобы победить более слабую. По крайней мере, так было у тех, кого она знала.

— Поборница здравого смысла. — Он чуть задирает подбородок, глядя на Нимею из-под полуопущенных ресниц.

У нее сердце замирает от его самоуверенного вида — еще минута, и этот человек обрушит ей на голову всю правду.

Прочитает в ее глазах больше, чем она готова выразить словами, и непременно скажет все сам, даже не задумавшись о том, хочет Нимея слышать правду или нет.

— Самая безразличная ко мне девушка на свете только что не смогла пережить один вечер, не поцапавшись со мной? — Из-за его насмешливого тона Нимее хочется развернуться и уйти.

Если он ее не понимает, то кто вообще поймет?

— Какого черта? — взрывается она, готовая импровизировать, но, кажется, все, что она хотела ему сказать, уже давно было озвучено.

— Тс-с, не нужно кричать и топать ногами. Ты же не будешь отрицать, что в бешенстве?

— Да, в бешенстве, потому что все делают вид, что вот так сидеть за одним столом — нормально, дружить с Теран — нормально, общаться с тобой, будто ничего и не было, — нормально…

— А ты провела пару ночей в обнимку с тем, кто даже после революции не раскаялся. Это другое? Им не понять? — Хардин широко улыбается, обнажая зубы.

Нимея задыхается. Сейчас она одновременно люто его ненавидит, так что готова драться, и восхищается им настолько, что сердце не может удержать ровный ритм. С каждым раскатом грома за окном в ее груди словно происходит разряд и кто-то проводит не очень умелую дефибрилляцию, забыв о счете, ритме, пульсе. Бессмысленные попытки спасти умирающего, которые не приведут к результату, а лишь ускорят смерть.

Пора остановиться.

Нимея отходит на два шага, выставив перед собой руки:

— Не приближайся.

— Почему? — вкрадчиво интересуется Фандер. В его взгляде любопытство, а в руках — жизнь Нимеи, насмерть перепуганной от новых раздражающих чувств, переполнивших не то грудь, не то голову.

— Что изменилось? Чего ты боишься? Мы неделю провели рядом, почти всегда наедине. — Он делает к ней шаг, Нимея беспомощно ловит его взгляд:

— Что… что ты делаешь?

— Ничего особенного. Зачем ты пришла?

— Сказать, что выдвигаемся утром.

— Неправда. — Он притворно задумывается, щурясь ливню, подсвеченному очередной молнией.

Над полосой моря бушует шторм клубами брызг и пены. Завораживающая красота стихии привлекает внимание Фандера больше, чем Нимея, и она с ужасом понимает, насколько ее это бесит.

Смотри на меня, сейчас же! На меня, ну!

— Эй!

— Что? — Он не смотрит.

Ну конечно, там интереснее.

— Я с тобой разговариваю!

— Нет, не разговариваешь. Ты бесишься.

Фандер снисходит до одного несчастного взгляда, пока Нимея умирает от нетерпения. Сейчас один раз посмотрит, полюбуется радужкой, и он может идти к черту. А когда это наконец происходит, вдруг становится ясно, что желанная цель не достигнута. Чтобы успокоиться, нужно что-то другое. Становится до слез обидно оказаться в такой пугающей неволе. Что нужно сделать, чтобы спокойно уйти из этой чертовой мансарды?

— Мне нужно переодеться, — равнодушно бросает Фандер, стягивая с себя футболку.

С очередным разрядом молнии мансарду заливает свет. Хочется вопить, чтобы это мучение прекратилось.

Дайте мне то, что успокоит, и я уйду!

Никогда, нигде, ни с кем кроме Фандера Нимея не чувствовала себя таким глупым ребенком. Никогда столько эмоций не выпускала наружу, никогда так много не бесилась и не ревновала. Он оказывает на нее плохое влияние, однозначно.

— Будешь пялиться? — улыбается он.

— Нет. Нет, мне идти нужно. — Она отмирает, приходит в движение и искренне старается не смотреть на Фандера, проходя мимо.

— Нимея. — Он ловит ее за руку.

Волна жгучего облегчения прокатывается от пяток к макушке. Она вообще уходить не хотела и была уверена, что, если окажется на лестнице, лучше не станет. Совершенно точно.

— Зачем приходила? — Он стоит настолько близко, что губы касаются виска, дыхание — линии волос. Фандер кладет руки на талию Нимеи и легко притягивает ее на десять дюймов ближе, так что она утыкается лбом в его грудь. — Ну? Скажи, пожалуйста, правду, это не сложно. — Он очень тихо просит.

— Потому что захотела. — Нимея дергает подбородком в надежде, что покажется ему все такой же самоуверенной, как раньше. Она так хочет быть сильной, самой собой, смелее всех, вообще не подверженной чувствам, которые могут мешать мыслить здраво.

По скольким пунктам ее ждет сокрушительное поражение?

Черт бы его побрал.

— Как это… любить кого-то? — Ее ореховые глаза темнеют, его изумрудные, наоборот, становятся светлыми. Их будто заполняет добро, и вместе с тем просыпается магия, которая выжигает черный пигмент из радужки.

— Почему, если я делаю так, — она медленно поднимает руку и кладет ее на грудь Фандера в районе сердца, — оно там у тебя быстрее бьется? Как ты это делаешь? Это приятно?

— Чертовски приятно. — Он сглатывает.

Щеки Фандера заливает румянец, Нимея тоже чувствует, как у нее горит лицо. А еще очень болит сердце, но это же не любовь. Что тогда происходит с Хардином? Почему он вообще еще жив?

— У тебя зрачки расширились, — удивленно шепчет она и, подняв руку выше, гладит кожу Фандера за ухом. — А так?

— Хватит, Нимея, — еле выговаривает он и трется носом о нежную кожу на ее запястье.

Кровь Нимеи кипит, и это очень сильно отвлекает.

— Ты часто дышишь. — Нока, как доктор на осмотре, озвучивает все свои наблюдения. — Почему ты просишь меня остановиться, если это так приятно? Почему тебе это нравится, когда мне из-за всего этого больно?

— Больно?

— Да.

— Где? — Он приоткрывает глаза, они кажутся затуманенными, а взгляд расфокусированным, будто Фандер уходит в свои фантазии.

— Тут. — Она берет его за руку и прижимает ее к своему животу. — И тут, — теперь к ребрам, там, где бьется сердце. — Какого черта ты не полюбил какую-нибудь другую девушку? Влюбиться в меня все равно что… облиться бензином и поиграть с огнем. Я тебе не подхожу. Ты красавчик, и все такое. — Нимея говорит, говорит, говорит, пока Фандер наблюдает за собственными пальцами, касающимися ее тела. В его взгляде столько обожания, что Нимея не может этим не наслаждаться. Завораживающее зрелище.

— О как.

— И ты явно сентиментальный. Я всегда думала, что из вас двоих сентиментальнее Энг, ну, знаешь, он же любит широкие жесты: розы дарить каждый день, комплименты, пироженки. Но это меркнет по сравнению с тобой, чувак. И это совсем не подходит мне… А я совсем не подхожу тебе. Рядом с тобой я сама не своя. Я привыкла себя контролировать, а из-за тебя не могу.

— Зачем ты пришла? — Его рука скользит выше, к ее шее, заставляет задрать подбородок. Теперь удобнее делать две вещи: смотреть в глаза и следить за губами, говорящими всякий вздор.

— Потому что ты меня бесишь, и я хотела тебе это сказать.

— Говори.

— Ты меня бесишь, Хардин. — Она пытается казаться злой, чтобы хоть немного остудить его пыл и разрядить обстановку, но искры между ними, как гром, загораются снова и снова, а светлее не становится.

Можно говорить что угодно. Можно шипеть, ругаться, драться, но магия взаимного притяжения между ними никуда не денется, она уже переполнила комнату, превратилась в густой воздух, в котором при желании получилось бы плавать или парить, как в невесомости. Небо заряжено на два десятка молний, а Фандер и Нимея — на долгий бестолковый разговор и три дюжины прожигающих до черепных коробок взглядов, которые они бросают друг на друга.

— Как это работает… — Она касается пальцами его скул, зачесывает назад его волосы.

— Радуйся… желаю никогда не узнать, — хрипит он, не прекращая коситься на Нимею.

— Никогда не влюбляться?

— Никогда безответно не влюбляться.

— Сам виноват, я тебя не просила, — шепчет она, глотая ртом воздух, которого почему-то не хватает.

Она никогда не думала, что будет мечтать о том, чтобы Фандер Хардин продолжал с ней говорить.

Новый раскат грома, молния расцвечивает небо, укрытое черными тучами, как одеялом, очередной приступ жесточайшего ливня обрушивается на землю, а Фандер — на губы Нимеи, которые в ожидании приоткрыты, она совершенно не сопротивляется.

Нимея мгновенно обмякает в его руках, потому что устала держать лицо. Так вот что было нужно, чтобы стало легче? Уйти и запереться у себя в комнате по-прежнему не хочется, но груз с души свалился. Вот чего не хватало. Потому что ее целует он и будет целовать до конца жизни, если попросить. Он может сколько угодно дарить мертвые цветы Бэли Теран, но целовать будет Нимею Нока. Чувство собственничества, похожее на помешательство, поглощает ее, делая восхитительно счастливой.

Вены гудят, кровь разгоняется по ним, потому что сердце слишком быстро ее качает, это напоминает эйфорию, от которой голова начинает кружиться. Фандер Хардин и его руки — единственный ориентир. Если держаться покрепче — все будет хорошо.

Если обнять его достаточно сильно, то он останется рядом надолго. Нимея ни в чем себе не отказывает, обнимает его за шею, не дает отстраниться ни на дюйм, а он почему-то старательно пытается это сделать.

— Ну что? — стонет она ему в губы и злобно кусает за нижнюю.

Он шипит:

— Ты разве за этим пришла? На вопросы мои отвечать не будешь?

— Нет, закрой уже рот и целуй меня. — Она начинает понимать, что быть коротышкой рядом с ним неудобно, но Фандер или читает мысли, или разделяет ее мнение. Тянет Нимею на себя, а она тут же обхватывает его талию ногами, с восторгом понимает, что вот теперь они находятся достаточно близко друг к другу. Вот теперь все хорошо.

Можно подчиниться его рукам, которые будто подсказывают, как правильно. Наклоняют ее голову так, чтобы поцелуй был глубже, поддерживают, чтобы не приходилось прилагать много усилий, чтобы быть как можно ближе к нему.

Нимее кажется, что боль, мучившая ее в районе груди, стремительно проходит, словно кто-то умело обработал рану охлаждающей лечебной микстурой. Становится так легко, что слезы облегчения выступают на глазах.

— Ты плачешь? — Фандер отстраняется, и возвращается эта ноющая боль.

— Почему мне больно, когда ты меня не целуешь?

— Если я скажу, ты все равно не поверишь…

Она смотрит ему в глаза, полные невозможной нежности и тумана. В груди продолжает расти боль, заставляет задыхаться, потому что воспалившееся от вторжения инородного чувства сердце разбухает, сдавливая легкие.

Я, кажется, заболела.

— Так и есть… — Он соглашается с ее неозвученной мыслью.

Нимея прижимается к губам Фандера, чтобы стало легче дышать. И снова, и снова, пока не теряет голову. Как же это хорошо, когда теряешь голову. И если бы сейчас кто-то ей сказал, что так нельзя, она бы только пожала плечами. Целоваться — круто, круче, чем можно было представить.

— Стой, остановись. — Он ставит ее на пол и делает шаг назад, сжав плечи. Держится на расстоянии вытянутой руки.

— Ну что еще? Только не говори, что ты этого не хочешь!

— Я не понимаю, почему этого хочешь ты. Слушай. Ты испугалась, что умрешь.

Я испугалась, что умрешь ты, идиот.

— Быть может, разозлилась потому, что я болтал с Теран?

Я приревновала, называй вещи своими именами.

И, набравшись смелости, Нимея прекращает диалог сама с собой.

— А я и ревную, потому что тебе весело болтать с кем-то другим.

Фандер поднимает на нее хмурый, полный недоверия взгляд:

— Тебе не стоит говорить мне такие вещи, Нока!

— Это правда. Меня раздражает, что тебе весело со своими прежними дружками, а не со мной.

— Какая чушь!

— Не хочу, чтобы ты веселился, никогда! — Она бьет его по рукам, удерживающим ее на расстоянии, и заставляет отступить. — Ты бесишь меня, понимаешь? Мне плохо, когда ты смотришь на меня и ничего не делаешь! Мне не нравится, что ты… — Она делает судорожный вдох, чувствуя, как все тело вибрирует и ноющая боль прокатывается вниз, от сердца к солнечному сплетению, и дальше до самых пяток.

— Нимея…

— Не говори со мной! Я закончу. Мне не нравится, что ты не смотришь на меня, хотя зачем вообще тебе это делать, и чем больше я задаюсь этим вопросом, тем больше он меня душит, блин! Меня раздражает, что я сходила с ума, пока сидела у себя в комнате, и что, когда я представляла картинку своей лучшей жизни… ты там был, сидел где-то поблизости от меня. Это ужасно несправедливо по отношению ко мне, ясно? Это ты виноват!

— В чем? — Он вдруг начинает смеяться, что выводит Нимею из себя только сильнее.

— В том, что я… стою сейчас тут и мне приходится уговаривать, блин, тебя меня поцеловать! Нет, ты серьезно? Ой, да пошел ты к черту! — Она, закатив глаза, разворачивается и идет к двери.

Но так и остается стоять, прижавшись лбом к деревянному полотну. Рука Фандера совсем рядом, и Нимея недолго думая утыкается лбом в тыльную сторону его ладони, чувствуя, какая у него прохладная кожа. Это приятно. Его грудь прижата к ее спине, подбородок — к макушке, и Нимея чувствует себя настолько на своем месте и настолько уместно, что ей хочется плакать. Чуть ли не впервые в жизни не от горя или потерь. Она не плакса, совсем нет, но сейчас так хочется ею стать, а Хардин бы ее пожалел. Так вот что толкает девчонок на все эти сопливые перформансы? Желание, чтобы пожалели, согрели, утешили, обняли, поцеловали.

— Не дури, Хардин, — хрипло произносит она. — Или дай мне уйти, или не выпускай отсюда до утра. У тебя две секунды на то, чтобы сделать выбор.

— Я давно сделал.

— Рада за тебя. Но не от всего сердца, — сдавленно говорит Нимея, касаясь губами его костяшек. — Можешь сделать так, чтобы, если ты завтра умрешь, я ненавидела тебя так сильно, что даже не проронила слезинки? — просит она, так и не подняв головы.

— Это значит, тебе сегодня должно быть очень плохо или очень хорошо?

Она все-таки разворачивается, протискиваясь между телом Фандера и дверью, запрокидывает голову и тяжело вздыхает.

— Очень хорошо. Мне не должно быть рядом с тобой хорошо, ясно тебе? Значит, нужно вышибать клин клином, я не вижу другого выхода.

— А о моих чувствах ты совсем не переживаешь? — Он щурится, и кажется, будто ему действительно хочется узнать, о чем же таком Нимея думает сейчас.

— Полностью наплевать. Я просто не хочу уходить из этой комнаты. Совсем.

Его пальцы касаются ее скулы, обводят линию челюсти и прижимаются к нижней губе.

— Тогда давай договоримся… Раз тебе плевать, что будет со мной, и ты хочешь, чтобы так оно и оставалось, сегодня ты будешь меня слушаться. И, как и сказала, никуда не уйдешь. И не испаришься отсюда утром.

От его слов мурашки пробегают по всему телу.

В голове Нимеи снова и снова звучит «Я не должна завтра проронить о тебе ни слезинки», и она понимает, какое это все вранье, поэтому, стоит Фандеру сделать к ней одно крошечное движение, чтобы поцеловать, она в отчаянии за него цепляется. Так, скорее всего, подсевшие на обезболивающую микстуру кидаются к очередному флакону — со слезами на глазах и дрожью в пальцах.

— Я хочу пожалеть, я хочу нас обоих возненавидеть, иначе это не имеет смысла, — шепчет она между поцелуями, царапая спину и плечи Фандера и чувствуя, как ногти оставляют кровавые полосы.

Ему больно, и ей это не доставляет радости. Неправильно все это. Значит, должно стать еще хуже, и когда простыня касается спины Нимеи, а тело Фандера нависает над ней, это как будто бы отличный повод дать ему пощечину и сказать, что он заигрался, но не хочется. Хочется, чтобы зашел еще дальше. В груди так сильно жжет, что, если Фандер не будет с этим что-то делать, можно перегореть и умереть.

— Ты же не остановишься, пожалуйста, — шепчет она ему на ухо, чувствуя, как по виску стекает к уху слезинка.

— Уже точно нет. Поздно, Нока.

— Нимея. Ладно?

Он смеется, прижимается своим лбом к ее и закрывает глаза:

— Ладно, Нимея.

— И пожалуйста, пусть мне понравится…

— Понравится, — уже рявкает на нее Фандер. — Можешь, пожалуйста, помолчать. — Их носы соприкасаются, Фандер придерживает ее подбородок пальцем, чтобы не отворачивалась, и смотрит то в глаза, то на губы.

Нимея не до конца понимает, что именно в его самоуверенном виде ее заводит. Но ей определенно все больше хочется понять наконец формулу, по которой эти конкретные глаза, руки, губы так сильно учащают сердцебиение.

— Наверное… могу, не уверена, давай попробуем, — бормочет она, целуя Фандера снова и снова и даже испытывая облегчение от того, как же это хорошо.

Ей казалось, что в какой-то момент сработает защита от разбитого сердца и не позволит далеко зайти, как бывало прежде с парнями, но все никак не срабатывает, и вот уже рука Фандера бесцеремонно сгибает ее ногу в колене, закидывает ее щиколотку себе за спину. Вот уже ее голова запрокинута, чтобы ему было удобнее целовать ее шею, оставляя алые отметины, и хочется, чтобы их было больше и происходящее вообще не заканчивалось ни сейчас, ни позже. Потому что даже его руки, упирающиеся в матрас возле ее головы, — это возмутительно горячая картинка, и слишком отросшие кудрявые пряди, что падают на его лоб, кажутся с такого ракурса особенно красивыми.

— Достал, — стонет она и переворачивает Фандера на спину.

Он кажется слишком очевидно привлекательным, и помимо банального желания с ним переспать, начинает тревожно ныть сердце. Нет, так дело не пойдет.

И не то чтобы, оказавшись сверху, Нимея ощущает облегчение. На губах Фандера появляется наглая улыбка, бросающая вызов, мол, ну попробуй.

Он поднимает руки, давая понять, что сдается, но потом они ложатся на бедра Нимеи и сжимают их.

Она не удерживает позиции даже пары секунд, потому что Фандер снова ее переворачивает на спину и на этот раз уже не собирается отпускать. Маленькая полупобеда гибнет вместе с последней надеждой на то, что все будет просто. Нет, будет очень-очень сложно. И будет ныть сердце, и захочется повторить еще, и еще, и еще. Потому что Хардин слишком хорошо знает, что делать, он слишком уверенно заставляет забыть о том, кто они друг другу, отрезает от них остальной мир, и существует только мансарда с полыхающими за стеклом молниями.

Раз. И Нимея уже не уверена, что они друг другу когда-то были врагами.

Два. И ей уже кажется, что ее сердце не умеет отбивать иной ритм, нежели тот, который задает Хардин.

Три. И Нимея соглашается, что ей все-все понравится, а завтра она так сильно себя возненавидит, что сама бросится в чертов Дом грозы, лишь бы Хардин выбрался из этой переделки живым.

Защита от разбитого сердца, увы, не срабатывает.

Фандер Хардин

После ливня на улице холодно, сыро, а в комнате на мансарде слишком тепло.

Нимея молча смотрит в окно на серое небо, кутаясь в одеяло, и все больше морщится.

— Не хочу вставать, — вздыхает она.

— Почему?

— Мне кажется, я заболела.

— Какие симптомы?

Фандер переворачивается на живот, ерошит волосы, которые торчат во все стороны и падают на лоб, прикрывая глаза. Ему больно смотреть на Нимею, она кажется источником света, так что приходится щуриться.

— В груди ноет. В животе все как-то скручивается, как при спазме или типа того. И что-то с сердцем. Оно кажется огромным и мешает дышать. Я понятия не имею, что со мной, но это не очень приятно. И тело болит. И я не выспалась.

— Я не доктор… — осторожно начинает он, не зная, как не рассмеяться. — Но кое-кто мне сказал, что это кардиомегалия. Я тоже этим болен, все в порядке, жить можно. Просто болезнь, видимо, заразна.

— Ну, значит, ничем мне сейчас не помочь. Ладно, разберусь, когда покончим со всем. Нам нужен план, — наконец нарушает спокойствие она. — Я не смогу идти вот так. Я буду волчицей.

— Почему?

— В Черных Землях не жалуют женщин. А в Имбарге — фольетинцев. Если пойду человеком, до Имбарга дойдет слух о нас, и тебя не пустят за ворота. Нам нужно, чтобы ты казался им просто мужчиной с волком или собакой…

— Как ты скроешь, что фольетинка? Настоящего волка распознать несложно, любой маг почувствует в тебе человека.

Нимея свешивается с кровати и тянется к рюкзаку Фандера, который валяется тут же. Одеяло соскальзывает, оголяя спину, волосы падают вперед, становятся видны шрамы на коже и ямочки над копчиком. Фандер касается шрамов, даже не отдавая себе в этом отчета. Ему кажется, он выучил их географию наизусть минувшей ночью и поцеловал каждый добрую сотню раз, не меньше.

Он касается Ноки, а она не вопит. О таком можно было только мечтать, но этим утром все кажется ненастоящим, и Фандер свою радость подавляет. Вдруг это все вообще просто сон или горячечный бред? Может, он остался в том лесу под куполом и плавает в предсмертной агонии? Не было друзей, ужина, и не было Нимеи Ноки, пришедшей ночью в его комнату.

Она распрямляется и протягивает Фандеру ошейник из темной бронзы, обмотанный поверх коричневым тонким шнурком, видимо, чтобы скрыть истинный материал, из которого изготовлен артефакт. А в том, что перед ним именно артефакт, Фандер не сомневается, от ошейника распространяется тепло, и одного прикосновения достаточно, чтобы ощутить, как эта штуковина будто высасывает магию.

— Зачем?

— Знаешь что-то про бронзовые браслеты?

— Ты что, доверишься мне? — Он удивлен.

Браслет из серебра не дал бы человеку стать волком. Это то, что носил тот близкий к безумию фольетинец. Однако любой определил бы в нем оборотня. Но бронзовый ошейник на шее волка не даст ему стать человеком. Скроет ото всех сущность оборотня, сделав его просто животным, пока надевший ошейник не пожелает пленника освободить. Серебряный браслет может снять кто угодно, кроме пленника, бронзовый ошейник — только тот, кто его надел.

— А ты сомневался? — спрашивает Нимея так холодно, будто Фандер совсем уж идиот.

— Просто не верю, пожалуй…

Нимея делает вид, что не услышала ответ. Она или нервничает, или хочет поскорее смыться от него.

— Нам нужно идти, — решительно заявляет Нока, садясь в постели. — Уже светает, самое время выходить. Путешествие будет недолгим. Черные Земли… через них час или два пути. Там ворота, вход в резервацию. В общем, думаю, к вечеру все закончится.

— Что потом?

— У нас нет времени на такой долгий путь назад. Я возьму билет на лайнер до Траминера, ты вернешься так же, как мы приехали сюда. Рейв сказал, что раздобудет тебе тачку, а парни помогут доехать, будете сидеть за рулем по очереди, чтобы вам даже ночевать нигде не пришлось. Но… если ты захочешь остаться где-то тут и вообще не возвращаться в Траминер… Это твой выбор. Такое тоже возможно. Можешь выбрать любую страну.

— Нимея, я…

— Брось. Это нормально. Ты имеешь право на новую жизнь.

— И правда.

Фандер кивает. Нимея сжимает губы, отворачивается.

— Я стану волком здесь, и до самого Дома грозы мы не заговорим, так что…

Она морщится, хмурится. Это похоже на борьбу с собой.

— Можно я просто тебя поцелую напоследок и мы пойдем? — перебивает поток ее мыслей Фандер. — Молча. Мы уже все друг другу сказали, разве нет?

Она становится почти испуганной, осторожно ему кивает. Фандер же смело приближается и целует совсем как вечером, ночью, под утро. Ничего не опасаясь…

Они выходят из дома спустя четверть часа, глядя в хмурое небо с опаской. Волчица ведет носом, человек смотрит вдаль, напрягая слабое зрение, не в пример тому, которым обладает она. Он плохо видит дорогу, растворяющуюся в тумане, но чувствует опасность нутром, так что сильнее зарывается пальцами в густую шерсть на шее волчицы.

Природа замерла в ожидании. Стих ветер, а свинцовое небо не проронило на землю ни слезинки, хотя вот уже около часа грозилось сделать это.

— Знаешь дорогу? — Рейв следует за друзьями, натягивая на ходу свитер. — Проводить до границы?

— Если хочешь.

Рейв кивает и открывает калитку.

— Не хочешь попрощаться с остальными? — спрашивает он у Фандера, но тот только нервно качает головой.

— Нам нужно идти, а все еще спят. Надеюсь, вы не заметите, как мы уже вернемся.

— Да, Якоб едва ли к тому моменту встанет, он вчера, кажется, перебрал.

От дома Рейва до границы, обозначенной резким переходом глиняно-красной земли в сухую черную, всего пять минут ходьбы в мрачной гнетущей тишине.

— А ты знаешь маршрут?

— До Имбарга? — Рейв вопросительно вскидывает брови. — Нет, никто не знает. Они слишком сильно берегут свои границы, чтобы никто к ним не совался.

— Но, если Нимея знает, она может всем рассказать?

— Ей Омала все объяснила, верно?

Фандер кивает и смотрит вниз, на массивную волчью морду.

— Я не уверен, но мне кажется, какая-то магия это знание защищает… Полагаю, она не сможет просто взять и разболтать дорогу каждому встречному. Имбарг — место странное, и что о нем правда, а что вымысел — я не знаю.

Они молчат еще пару минут, и, когда достигают границы Черных Земель, Рейв останавливается.

— Ладно. Удачи. Мы будем вас ждать. — Волчица, проходя мимо, тычет носом в руку Рейва и первой переступает границу.

Теперь по одну сторону от Фандера — волчица на фоне мертвой почвы, из которой не прорастает ни одной травинки, а по другую — Рейв на фоне собственного невероятно уютного и полного жизни дома.

— Вы вернетесь, и мы поедем с тобой в Траминер. А Брайт проводит Нимею по морю.

— Спасибо. Я не знаю…

— Эй, мы тебя никогда не забывали. Даже когда ты остался там — мы поняли. Не вини себя, ладно?

— Ну-у, не забирай у меня последнее, я, можно сказать, держусь на чувстве вины, — посмеивается Фандер. — Если бы я не считал себя ничтожеством, плакала бы моя невероятная сила.

Рейв машет ему на прощание и на секунду становится похожим на себя прежнего. Будто сейчас они переоденутся в белые брюки, дадут друг другу пять и пойдут в яхт-клуб, где выпьют по чашке черного кофе прежде, чем проведут полдня на воде.

Это картина из прошлой жизни, похожая на сюжет книги с плохим концом.

— Уверена, что знаешь, куда идти?

Волчица моргает и ведет носом, будто велит следовать за ней.

Всего три мили, это не больше пары часов ходу. Вроде просто, но почему тогда так невыносимо? В момент, когда из виду пропадает Дорн — последняя яркая точка, оставшаяся за спиной, — во все стороны простирается черная земля. Она пузырится под ногами, ботинки вязнут, Фандер то и дело спотыкается на ровном месте.

Волчица жалобно скулит, как если бы в ней не было человеческой души. Она кажется по-настоящему испуганным животным, которое прижимает уши к голове и смотрит вперед с опаской. Фандер ее понимает, он нервничает не меньше, и вид бескрайнего земляного моря вгоняет в дрожь. Куда ни поверни — всюду только черная почва, срастающаяся на горизонте со стальным небом. А если они потеряются? Что тогда? Умрут среди этих просторов от голода и жажды?

Одиночество угнетает, потому что нельзя поговорить с Нимеей. Кожа покрывается мурашками из-за того, что от земли веет могильным холодом. Фандеру не по себе, он, хоть не считает себя трусом, боится от незнания, куда идет.

— Нимея, ты можешь на секунду стать человеком и указать дорогу? Я с ума схожу, у меня паранойя.

Вот на что это похоже. Паранойя. На лбу испарина, дыхание прерывистое, частое.

Она мотает головой из стороны в сторону, а Фандер не понимает, почему ей нельзя стать человеком хотя бы ненадолго? Фандеру кажется, что они не туда свернули и скоро просто упрутся в тупик.

— Это земля во всем виновата? Из-за нее я так встревожен? Не сказал бы, что когда-то так боялся.

Голова волка медленно опускается вниз, нос едва не касается земли, а потом снова поднимается. Фандер воспринимает это за знак согласия.

— А ты?..

Он останавливается, и волк тоже, опередив Фандера всего на пару шагов. Сначала ждет, потом поворачивает голову и внимательно смотрит, но вместо ответа Хардин опускается перед Нимеей на колени, будто обессилев. Нимея медленно к нему подходит, волчьи лапы ложатся на плечи, мокрый нос утыкается в сгиб его шеи.

— Нимея, неужели так важно, чтобы я не знал дороги? — Он утыкается лицом в ее шерсть. — Я должен тебе доверять, в этом все дело?

Волчица тихо рычит, отстраняется, и ее нос касается его щеки. Они сидят недолго, но за это время небо успевает еще ниже нависнуть, оно теперь давит, и даже дышать становится тяжелее.

— Я доверяю.

Они медленно двигаются дальше. Земля продолжает навевать ужас, а паранойя не дает успокоить сердце, которое слишком быстро колотится, как при надвигающейся панической атаке. Фандера охватывает удушающий ужас.

Никогда еще не было так трудно переставлять ноги. Страх неестественный — стоит только напомнить себе, что для него нет, в сущности, причин, как он исчезает. И тут же небо светлеет, тут же можно дышать.

Все хорошо, это все ненастоящее.

Вот так, отлично…

А потом из ниоткуда поднимается туман.

— Как ты можешь знать, куда идти, если ни черта не видно на метр вперед?

Она жалобно смотрит на него и еле заметно дергает носом вверх и вниз. Как можно что-то разглядеть в этом густом, словно молоко, тумане?

Фандер чувствует сердце, бьющееся на уровне глотки, но продолжает переставлять ноги. Он хочет, чтобы их путешествие поскорее закончилось, и даже не помнит, зачем и куда идет. В тумане мелькают длинные розовые волосы, а теплый свет разливается под ногами, будто выглянуло солнце и пролило на землю немного жидкого золота.

— Брайт Масон? — бормочет он.

Шерсть волчицы встает дыбом, она преграждает Фандеру путь.

Алле-алле-алле-у…

Песня сирены звучит отчетливо, Фандер не сомневается, что она настоящая. Мозг не может играть с ним такую злую шутку, создавая такие реалистичные галлюцинации. Но и правдой это быть не может.

— Это мои страхи, так? Это все ненастоящее, я понял, но это мой страх, да?

Нимея смотрит на него пристально и жадно, будто ждет, что он сам ответит. На каждом вдохе в его сердце будто вонзается горячий нож. Болезненно и обжигающе.

Снова всполохи розового впереди. Густой туман стоит стеной, ничего не видно на расстоянии вытянутой руки, так что идти приходится практически вслепую. И всякий раз взгляд цепляется за новые детали. Волосы Брайт мелькают справа, заставляют крутануться на месте. Лоб горит, покрыт испариной, а глазам больно от напряжения.

— Я просто буду смотреть вниз, — велит он сам себе, сжав покрепче кулаки.

Метр за метром они продвигаются вперед, а светлее не становится. Фандер почти уверен, что как минимум дважды сворачивал вправо, избегая появившегося из ниоткуда очередного фантома, и теперь пытается держаться левее.

— Твою мать! — вопит он, увидев черную кудрявую макушку на уровне земли.

Это человек. По обе стороны от головы виднеются безвольно раскинутые синюшные, тошнотворно-бледные руки мертвеца.

— Энграм? — Голос Фандера надламывается, как сухая ветка, а ноги подкашиваются, тянутся к земле.

Нимея тут же заслоняет собой мертвеца, чтобы Фандер смотрел на нее, а не куда-то еще.

— Это Энграм…

Она отчаянно качает головой, прижимается к его лбу, глубоко дышит в надежде, что Фандер поймает ритм и успокоится.

— Мне это только кажется, — шепчет он.

Мертвец за спиной Нимеи как ни в чем не бывало встает, потягивается и поворачивается к Фандеру лицом. Его сине-черные губы изгибаются в слишком знакомой, доброжелательной улыбке. Брат исполняет церемонный изящный поклон, согнув одну ногу в колене и вытянув перед собой одну руку. Абсолютно мертвый на вид, даже такой он лучится внутренним светом, а Фандер начинает себя ненавидеть.

— Все хорошо, — кивает он. — К черту, пошли уже.

И снова замирает. Рядом с Энграмом появляется девушка с каштановыми волосами, прикрывающими лопатки. У нее пепельные веснушки, большие карие глаза, и она смотрит на Энга с такой нежностью и любовью, что даже на себя не похожа.

— Да к черту! — Фандер трезвеет за секунду. — Нока никогда ни на кого так не посмотрит! — плюет он.

Волчица поднимает голову и внимательно наблюдает за ним снизу вверх.

— Она цеплялась за любого, кому нужна помощь, черт возьми! Ей это уже не нужно, понял, братец? Она может жить без этого! А если нет… — Он смотрит на волчицу. — Я правда постараюсь, чтобы смогла…

Энграм с хитрой улыбкой уходит, его черные кудри мелькают впереди. Призрачная Нимея остается. Смотрит на Фандера с тем же обожанием, с каким только что смотрела на Энга, потом издевательски хохочет, и ее лицо преображается на глазах. Становится злобным. С такими лицами разбивают сердца.

Фандер делает навстречу фантому шаг, как вдруг рычащая волчица прыгает вперед. В три прыжка она оказывается рядом с призраком, и тот рассыпается, становится частью тумана.

Нимея позволяет пальцам подошедшего Фандера запутаться в шерсти на ее шее, и они идут дальше, но теперь преследуют беззаботного Энга, который со стороны наблюдал за разыгравшейся сценой. Тот иногда пускается в бег, догоняя призрак Брайт, а иногда швыряет в воздух лепестки красных роз; они остаются у Фандера под ногами, словно капли крови, но исчезают, стоит на них наступить.

— Это глупо. — Он не может больше выдерживать молчание. — Я не боялся Брайт Масон. Чушь. Мой страх в тот момент был совсем другим… Я тогда боялся слабого себя, неужели это не ясно? Я в ее доме ночевал, и ничего. Эй, Черные Земли, ну это слишком просто! Как только я понял, какие штуки могу творить с лесом, я перестал быть беспомощным. Может, неделю назад меня бы такое и испугало. Я не боюсь чертову сирену, которая может прикончить моего брата. Я боюсь того, что я ТРУС. Давай что-то покруче! — Его голос разлетается так далеко, будто ему есть от чего отражаться. Он не тонет в тумане, не глохнет в земле.

Покруче… круче… круче…

Фандер тысячей голосов просит добить самого себя.

— Привет, брат. — Энграм снова появляется из тумана, больше не мертцец, кожа ровная, волосы черные, на щеках привычный яркий румянец. — Вот мы и встретились, верно?

Тумана больше нет, есть только розовые кусты их матери, а вот и она сидит у пышной флорибунды с нежными желтыми цветками и, улыбаясь, что-то нашептывает.

— Это же неправда, — шепчет Фандер.

— Конечно, это правда. — Лицо Энграма полно недоумения.

— Нимея! — Фандер вертит головой вправо-влево, ища волчицу, но ее рядом уже нет.

На земле у его ног сидит, скрестив по-турецки ноги, Нимея Нока. Та же, что вышла с ним сегодня из дома. Та же, что проснулась с ним сегодня в одной постели. На ее шее оплетенный кожаным шнурком ошейник, который она то и дело оттягивает, будто это ожерелье.

— Ты же… ты не видишь его, верно?..

Но она с громким восторженным вздохом бросается к Энгу на шею, и он крепко ее обнимает, даже кружит, пока они с хохотом едва не валятся на землю.

— О, Нимея, детка, мы заждались тебя к чаю. Где ты была? — Омала встает к Нимее навстречу, выбирает самый красивый цветок розы и протягивает ей. Нимея тут же вставляет стебель в волосы, убранные в красивую прическу.

— Нимея… тебе можно становиться человеком? — Но Фандера будто никто не слышит. Он приближается к своей семье и ничего не понимает. Их не может тут быть, им нечего делать в… а где он? В Черных Землях? Точно? Или во дворе собственного дома?

— Фандер? — Омала наконец замечает его, и на ее губах появляется полуулыбка. Не особенно радушная, скорее вынужденная. — Ты вернулся?

— Представляешь, мама, Фандер вернулся. Это так трогательно, верно? Нимея, вы с ним, кажется, путешествовали вместе?

— Да, но было скучно. — Она снисходительно поводит плечами и начинает заправлять Энграму волосы за уши, потом убирает пару прядей со лба, а Фандер наблюдает за ней с большим интересом. Больше никакой гипертрофированной любви, никакого обожания, и у Фандера нет причин не верить в то, что прямо сейчас происходит. Они ведут себя скорее как близкие друг другу люди. Это еще более гадко, потому что похоже на правду.

— Скучно, Нимея? — напряженно спрашивает Фандер, не веря своим ушам.

— Да, весьма. А что? Или… погоди… ты думал, что все, что между нами было за эту неделю… ну, что это всерьез? — Она улыбается и похлопывает Фандера по щеке. — Мы были в опасности, думали, что умрем. И секс отлично снимает напряжение, верно? Ты же знал, что я это скажу, как только все закончится? Ты же не подумал… — она поджимает губы, качая головой из стороны в сторону, и поводит плечами, — что между нами что-то большее? Мне жаль, если так, но это смешно. — И она, закатив глаза, идет к кустам флорибунды, рассматривает бутоны, проводит по лепесткам пальцами, пока вдруг не падает на землю, прикрыв голову руками, и вслед за ней то же самое делают Омала и Энграм.

— Ложись! — кричит кто-то из них, но стоит такой грохот, что не ясно, чей это голос.

— Что?

Фандер разворачивается туда, где в реальном мире виднелась крыша дома Ноки, которая теперь проваливается, ее поглощает пыль, дым, в небо летят искры, а потом из-за кустов роз выпрыгивает волчица. Не Нимея, другая. Больше, свирепее, не такая ухоженная и явно не такая молодая. Она злее, взгляд безумнее, он будто полон боли, если только можно рассмотреть боль во взгляде животного, которое несется на тебя во весь опор.

Массивные лапы вспахивают черную землю, и комья ее летят по обе стороны от волчицы. Это мать Ноки, ставшая практически брашем. И она мчится на Фандера, оскалив пасть.

— Стой, стой! — вопит он, пытаясь найти укрытие. Вместо плитки, которая должна быть под ногами, если это сад дома Хардинов, его ботинки вязнут в земле.

Но он все равно бежит. Как может. Уходит вправо от пути, по которому они с Нокой шли, только волчица куда быстрее, и ее лапы все-таки обрушиваются на Фандера, сбивая его с ног. Острая боль пронзает тело, на спине расцветают кровью царапины, подобные тем, что были на теле Нимеи. Фандер переворачивается, чувствуя боль в ранах, и смотрит в полные ярости глаза.

— За что? — кричит он, но волчица только громче рычит. — Да, я взорвал твой дом, очень жаль, но что мне теперь сделать, а? Что?! Убить себя?! Или меня убьешь ты?

Волчица набрасывается снова, но Фандер уворачивается, ее морда бьется о землю, и из груди доносится что-то похожее на полный муки скулеж.

— Если бы я мог, я достал бы вас раньше, но я. Не. Всесилен.

И стоит ему отползти от волчицы на пару шагов, как из земли начинают прорастать стволы мукатов, покрытых красно-рыжими листьями. Черные ровные стволы пронзают небо, отделяя Фандера от развалин дома Ноки, виднеющихся вдали. От собственного дома, во дворе которого сидят, скорчившись, Омала, Энграм и Нимея.

Теперь есть только мукаты и бескрайняя земля. Стволы растут так близко друг к другу, что напоминают стену, ни единого просвета. Фандер хочет обежать ее, но в обе стороны стена одинаково протяженная и он один. Даже если та Нимея, что над ним только что посмеялась, не настоящая, то волчица-то тоже с другой стороны, и до нее не добраться.

— Нимея! — кричит он. Нет ответа.

Спина больше не болит. Болят руки, которые вдруг становятся черными до самых локтей, и из них сочится густой, воняющий гарью, завивающийся в кольца дым. Пальцы болят до того сильно, что из горла вырывается громкий, истошный вой.

— Фандер, — вдруг слышится знакомый голос.

— Нимея? Это ты?..

— Ну конечно нет, дурачок. Ты же надел на меня ошейник. Сам, своими руками.

— Что мне делать, Нимея? — Он опускается на колени, упираясь лбом в ствол дерева.

— Ну даже не знаю… ты же вроде как с деревьями говорить умеешь, разве нет? Поговори, попроси их убраться отсюда, ну, ты же умеешь.

Фандер с ужасом смотрит на собственные руки. Чернота поднимается до локтей и выше к плечам, намекая, что магия земли не станет слушаться, когда тело захватила сила времени.

— Давай, талантливый мальчик Фандер, спаси себя сам… или умри тут, в пустыне. Твоя волчица теперь бродит и никак тебя найти не может. Смотри-ка, ты снова не на той стороне. Ты всегда будешь не на той стороне.

Фандер поднимает голову и видит стальной нож, торчащий между двух стволов. Отливающий серебром, с драгоценностями на рукояти. У отца такой был, и Фандер с самого детства смотрел на него с благоговением. Он берет нож в руку и ровно секунду размышляет, что же с ним делать. Если кто-то решил, что Фандер способен лишить себя жизни, когда на кону жизнь брата, то он полный идиот. Хотя чего уж там. Мысль о том, что смерть ничего не стоит, самому Фандеру и принадлежала. Он возвращался к ней за эту неделю раз за разом. Вот, бери ее, ты же так этого ждал. Но острое лезвие утопает в земле по самую рукоять.

— Вот тебе и выход… Какой смысл жить, если ты всегда выбираешь не то. Ты ничто… ты преступник. Ты всегда. Не на той. Стороне.

Ты недостоин. Ты ничто. Преступник. Ты не на той стороне.

— Та, та сторона, черт бы ее побрал. Я выбрал то, во что верил…

— Ты верил неправильно…

— Да нет же, так нельзя. Черт! НЕЛЬЗЯ верить НЕПРАВИЛЬНО! Вера — это ВЕРА! И она правильна всегда! НЕ СУЩЕСТВУЕТ НЕПРАВИЛЬНОЙ ВЕРЫ!

Он замечает, что туман давно рассеялся, повисла давящая духота.

— ПРОВАЛИВАЙТЕ! НЕМЕДЛЕННО! — вопит он мукатам, которые мелко дрожат, и вокруг них пузырится, вскипая, земля.

Фандер делает назад шаг, еще один и еще, потому что ему кажется, что это угроза от Черных Земель. Мукаты стремительно уходят под землю, но она не успокаивается, продолжает пениться, как закипающая вода в кастрюле, и закидывает ноги Фандера комьями и пылью, корни пытаются тянуться к нему, и остается только бежать.

Это не по-настоящему! Это не по-настоящему! Мне все это только кажется.

— НИМЕЯ!

Ну конечно, она не придет…

— ЭТО. НЕ. ПО. НАСТОЯЩЕМУ. Я. ВАМ. НЕ. ВЕРЮ. Я верю в себя.

Он один. На многие мили вокруг нет волчицы, нет никого живого и ничего отличимого от черной земли. И над головой все стремительнее темнеет небо, его заволокли опасные тучи, свинцовые, грозовые.

— НИМЕЯ!

Он потерялся.

Спина не болит — волка не существовало, видимо, он просто испытал на своей шкуре то, что произошло с Нимеей. Руки не черные, гарью больше не пахнет. Но душно, и тело прошибает пóтом снова и снова. Одежда липнет к нему, противно давит на плечи, на ноги.

— НИМЕЯ!

Никого.

Полная безумия давящая тишина. Он идет вперед, понимая, что это может быть совершенно иное направление. Кто знает, сколько он пробежал, спасаясь от волчицы? Кто знает, не двигается ли он теперь в совсем другую сторону?

— НИМЕЯ-Я!

Голоса вот-вот вернутся, будут опять твердить, что Фандер ничего не достоин, и он зажимает уши руками.

Вот перед ним учитель ботаники, который говорит, что такой мальчишка, как Хардин, никогда в жизни не выживет без своей силы и артефактов, потому что знания о растениях его высокомерной натуре не откроются.

Бездарность! Талант на отцовские деньги не купишь.

Вот учитель древнетраминерского смеется и царапает внизу листка с диктантом жирную пятерку, хотя пять слов из десяти переведены неверно. Он ухмыляется и поправляет на столе стопку новеньких дорогих словарей, пожертвованных мистером Хардином школе.

Ну, будем надеяться, тебе никогда не пригодится этот язык, верно?

Вот Энграм, пятнадцатилетний, заряженный гормонами, как бочка с порохом, кричит, что Фандер ему не брат.

Ты мне никто, ясно? Да мы даже не похожи! Ты такой же, как наш отец!

И бах — Фандер дает брату пощечину, и точно такая же прямо сейчас попадает в сердце, разнося по всему телу острую боль. Вот мать плачет у постели Фандера и просит быть хорошим мальчиком. Вот отец строго велит быть сыном своего отца. Вот Нимея Нока при виде Фандера переходит на другую сторону улицы.

— НИМЕЯ!

Он идет с тупой верой, что направление верное, и ему плевать, что уже дважды он свернул. Один раз вправо, обходя черный валун, другой раз влево, потому что решил, что нужно вернуться на прежнюю траекторию движения.

— НИМЕ-Е-Я-Я!

Хардин шарит взглядом по черной земле, на которой не составило бы труда найти грязно-коричневую шкуру волчицы, но ее нет. Вдруг ему в бок тычется чья-то морда. От облегчения подкашиваются ноги, Фандер падает на бок и закрывает глаза, а влажный язык лижет его щеки и лоб.

— Мне нужно отдохнуть… пару минут… Я очень долго шел.

Волчица тычет его лапами в спину, носом в бок.

— Подожди секунду, я тоже тебе очень рад, но ноги устали. Скоро мы пойдем и спасем Энграма. А у тебя нет воды? Я очень хочу пить. И кажется, я потратил много сил… кажется, я сначала вырастил кучу мукатов, потом заставил их сгинуть, мне кажется, это сделал я сам. Я что-то немного истощен. Минуту. И мы спасем Энга, обязательно спасем.

Брат.

Эта мысль вызывает очередной приступ паранойи.

Энграм может быть уже мертв. Ты думал про Энграма? Ты часто его вспоминал?

— Мне не нужно его помнить, он всегда со мной… — Чувство вины захлестывает по самое горло, мешая сделать вдох.

И Фандер открывает глаза. Небо стало совсем черным. Нимея, уже не жалея сил, пихает его тело вперед, упираясь в него лапами, от чего кожа саднит, за ним остается длинный след примятой земли.

— Энграм! — С этим словом Фандер вскакивает на ноги и приседает от головокружения на колени, но на этот раз хватает пары секунд. — Нимея… ты тут…

Она же не выдумка? Нет? Воздух рябит, мерцает, и перед глазами уже плывут разноцветные пятна.

Я не знаю дороги.

— Я не знаю дороги, Нимея, наверное, я слишком сильно взял влево. Эй! Ты уверена? Иди первой… Я свернул. Мы здесь погибнем, потому что я свернул влево…

Она качает головой и останавливается, ожидая, пока Фандер снова упадет на колени и прислонится к ней.

— Нимея, я не знаю. Куда. Мне. Черт бы тебя побрал. Идти.

Она смотрит ему в глаза так, что можно прочитать «ты справишься». Он читает, а может, выдумывает на ходу, но приходится переступить через себя в очередной раз и кивнуть.

— Убью тебя, когда человеком станешь, честное слово.

Если бы волки могли закатывать глаза, Нимея бы это сделала.

— Значит, просто доверять тебе?

Она качает головой из стороны в сторону.

— Доверять… себе?

Фандер сидит не дольше трех секунд, закрыв глаза и чувствуя в теле волчицы хоть какую-то опору, а потом снова встает на ноги. Окружающее его земляное море кажется попросту издевательски огромным и бездушным.

— Дашь знать, если сверну не туда?

Нимея кивает.

— Я ждал чего угодно, но не этого. — Говорить проще, чем молчать. Ноги переставлять как будто легче и делать вдохи через каждое слово тоже. — Ну, знаешь… Я думал, тут бандиты, головорезы, браши. Монстры из детских страшилок.

Нимея в ответ урчит, это можно принять за смех.

— Никогда еще не чувствовал себя настолько бесполезным. Я такой же, как они. — Фандеру на ум приходят друзья за столом в беседке. — Без сверхсил мутантского токсина я ничто.

Он чувствует спиной прожигающий взгляд Нимеи, так что говорить больше не собирается, зато костерит себя молча, проклиная каждый бестолковый навык. От отвращения к себе у Фандера сводит скулы и волна за волной накатывает отчаяние. Кажется, так люди описывают депрессивное состояние? Панические атаки, паранойя, навязчивые идеи.

О да. Сдайся. Останься тут.

Ноги тут же перестают идти вперед. Фандер разворачивается лицом к волчице в очередной раз, та садится и машет хвостом вправо-влево, тревожа сухую землю.

Ты никогда не будешь ей нужен. Она уйдет, как только сможет.

Его глаза стремительно наливаются чернотой, то же самое происходит с кончиками пальцев и ногтями. Хвост волчицы мечется по земле все быстрее.

— Я никогда не буду тебе нужен, — шепчет он. — Это так бессмысленно — думать о тебе. Я все время думаю… Я всегда о тебе думаю. Я так привык, что теперь это часть меня. Ты всегда в моей голове. — Нимея, вероятно, слышит не каждое слово, потому что Фандер иногда бормочет так тихо, что издает скорее отдельные звуки, а не слова.

Зачем тебе жить? Чтобы спасти брата? А он этого хочет, ты уверен? Может, его жизнь так же бесполезна, как и твоя. Он измучен так же, как и ты. Только у тебя есть любовь, а у него ничего. Ты ему не нужен. Никто ему не нужен. Ты никому не нужен.

Фандер раскачивается с носка на пятку снова и снова, не решаясь сделать новый шаг, потом сдвигает на переносице брови, морщится от самой нестерпимой на свете душевной боли и идет вперед тем же путем.

— Хватит, хватит, хватит.

Она тебя не любит.

— Плевать, взаимность для слабаков.

Он не хочет жить.

— И что? Не ему выбирать…

Ты не хочешь жить.

— И мне не выбирать. Нока, если хренов Имбарг сейчас же не замаячит на горизонте, я к чертям разнесу эти Черные Земли.

Нимея тут же прижимается боком к ноге Фандера, и его рука оказывается на ее шее. Пальцы сами собой сжимаются на ошейнике.

— Что дальше? Еще какие-то квесты?

На его плечи уже практически ничего не давит, а черно-серый мир, в котором была только земля и затянутое тучами небо, становится более контрастным. Почва под ногами словно меняет цвет, почти сливаясь тоном со шкурой Нимеи.

— Это еще что? Смотри, земля не черная. Мы что, дошли?

— Парень, ты че, больной? Ты с псиной разговариваешь?

Фандер поднимает голову и встречается взглядом с коренастым мужичком в телогрейке, который сверлит его бусинами черных как смоль глаз.

— Руку! — велит мужичок.

Фандер машинально повинуется, его пальца касается острие ножа, что мужичка совершенно устраивает. Вокруг по-прежнему ничего нет. Ни поста, ни ворот. Просто какой-то человек берет каплю крови Фандера, и до конца не ясно, будет ли что-то дальше, или нет. Он может исчезнуть, как до этого исчез дом Ноки, сад Хардинов, браш, мать и брат.

Мужичок рассматривает нож, которым Фандеру палец, и удовлетворенно хмыкает:

— Псина не сорвется? Хотя шут с ней, но все ж таки придерживай, нам тут блохи не нужны, своих хватает. Добро пожаловать в Имбарг!

Фандер все еще ничего не понимает. Он не видит Имбарга, он в пустыне, и он не знает, куда двигаться дальше. Мужичок в телогрейке явно не понимает, почему парень с собакой так и стоит на месте. Разводит в стороны руки, мол, и что еще вам надо.

— А вы… не подскажете, как пройти к Дому грозы?

— Ну он же у нас тут такой незаметный, что не разглядишь. Не задерживай меня! Шевелись! Если задержишься дольше трех дней, на псину делай документы.

Имбарг вообще существует? Почему я ничего не вижу? Потому что опять в него не верю?

— Ну чего застрял-то? Время теряешь, негоже это у нас.

Я дошел. Я в Имбарге, и это не галлюцинации. Тумана нет. Я на месте.

Он делает вдох, смотрит на волчицу, которая спокойно сидит у его ноги и ждет, а потом смотрит за спину мужичку.

Фандер готов поклясться, что секунду назад там не было никаких ворот, но теперь они есть. Стоят посреди голого поля, огромные, прокалывающие острыми пиками обложенное тучами небо. Фандер протягивает руку и касается пальцами ледяной ручки под недоуменным взглядом мужичка в телогрейке, который уже готов, кажется, Фандера пнуть, чтобы шевелился. Но тот уже открывает ворота, покрепче берет Нимею за ошейник и входит в ворота Имбарга.

Фандер Хардин

Фандер чувствует, что оказался на своем месте. Так, должно быть, ощущается момент возвращения домой после долгого отсутствия. Первый вдох полной грудью, первый взгляд на давно знакомые вещи, первое прикосновение пальцев к входной двери. И даже не имея представления, что такое Имбарг, по непонятным причинам Фандер заранее знает, какой он.

— Цель приезда? — Прежде чем дверь успевает открыться, до Фандера доносится недовольный голос материализовавшегося прямо из воздуха человека.

Это тощий мужчина с клочковатыми черными волосами. Он лениво переводит взгляд с Фандера на волчицу. Судя по выражению лица, ему вообще на все наплевать и более того — очень и очень скучно стоять тут и допрашивать пришедших через городские ворота.

Мужчина одет в черную, застегнутую под горло форму с воротником-стойкой, на груди можно рассмотреть вышивку с именем. Чем дольше Фандер вглядывается в окружающее его пространство, тем больше замечает, картинка дорисовывается на ходу. Только что перед ним была пустота, ржавая земля, небо и ворота за спиной, а теперь раз — и пыль под ногами вдруг оказывается брусчаткой. Если еще немного приглядеться, то за спиной у мужчины в форме оказывается стол. Пара секунд, и идеальная поверхность стола заставлена канцелярией.

— Посетить Дом грозы, — на автомате отвечает Фандер. Ему не терпится разгадать тайну этого места.

— Зачем? — Мужчина тянет гласные, шарит в карманах черных брюк, но ничего, кроме пары смятых фантиков, не находит и досадливо шмыгает носом.

— Чтобы попасть к Источнику… чего-то там. — Фандер беспомощно поглядывает на Нимею, которая успешно притворяется послушным песиком, не способным поддерживать беседу даже на уровне взглядов.

Приличная собака, в ошейнике и с полной умиротворения мордой, на первый взгляд даже на волка не похожа. Слишком гладкая шоколадная шкура и совершенно покорный взгляд.

— Какому-то?

— …веры. Источнику веры.

— Зачем? — Теперь мужчина издает протяжный вздох, скребет щетину и, обогнув стол, падает на неизвестно откуда взявшийся стул.

— Моему брату нужна помощь. — Фандер почему-то уверен, что говорить нужно правду. Тут не сработают легенды и ничего не будут значить выдуманные имена. — Он полукровка и узнал о своей силе только недавно. Его убивает кровь мага времени.

— А тебя?

Маг кривится, ответ ему по-прежнему не интересен. Он прямо из воздуха достает несколько тяжелых фолиантов и изучает названия. Рядом со столом появляется стеллаж, на котором стоят десятки подобных толстенных книг.

Какого черта…

— У меня она пробудилась.

— Вот так просто? — Абсолютно равнодушный тон.

— Ну… в стрессовой ситуации.

— Чушь. — Мужчина многозначительно кивает. — Но это не мое дело. Фамилия?

— Хардин.

— Нет такого.

Фандер уже открыл рот, чтобы возмутиться: мужчина даже книги свои не открыл, неужели он тут всех знает? Но… кого всех? Вокруг ни души, может, тут никого и нет? Вдруг Имбарг — это совсем не резервация с домами, людьми и традициями, а только точка на карте и два мужика по обе стороны красивых ворот? Один на посту, второй на пропускном пункте. Вокруг стола уже выстроились стены, появилась табличка «Пропускной пункт, подготовьте руку для анализа крови, удостоверяющие личность документы и/или родословную».

— Меня зовут Фандер Хардин. Другого имени нет, и я точно маг времени. Хотите… отмотаю там, цветок какой оживлю или…

— Пф… цветок. И ты на это силы тратишь? Фандер, говоришь?

— Да.

— Ну, положим, я знаю, кто такой Фандер. А мать твоя?

— Омала.

— Ну, положим, я знаю Омалу. А брат твой?

— Энграм. Ну, положим, вы и его знаете.

— Ну, положим, знаю. Я всех знаю. — Мужчина разминает шею, очень медленно тянется к книге и листает фолиант, что-то записывает на одной из страниц, стучит ногтями по столу. Делает что угодно, только не ведет беседу с Фандером.

— Э-э… и… — Хардин замялся.

— Чего встал-то? Иди!

— Куда?

— Ну мне почем знать, куда там тебе надо? В Дом грозы? Вот и иди.

— А вы тут…

— Я тут что?

— Кто?

— А тебе какое дело? Я в твои не лезу, и ты в мои не лезь.

— А документы и родословная? — Он в недоумении кивает на табличку.

— Ты ж предьявил. Мать — Омала. Брат — Энграм.

— И вы мне поверили?

— А ты мне лжешь?

— Нет.

— Почему бы мне тогда тебе не поверить?

И только Фандер собирается спросить, в каком направлении ему в таком случае нужно идти, как все становится на свои места. Опять-таки само по себе.

Он в Имбарге и совершенно точно знает, что именно там и находится, как бы странно это ни было. Просто нужно присмотреться, и вдруг оказывается, что никакой пустоты здесь нет. Есть уходящая вглубь резервации, выложенная из брусчатки дорога и стройный ряд мрачных невысоких домов, сложенных из черного камня. Фасады украшены витражами, затейливыми коваными узорами. Если очень захотеть, можно увидеть великолепный замок, небо над которым совсем черное, предгрозовое, заряженное.

Изображение грозы тут вообще везде, молнии можно угадать в узоре решеток, на вывесках магазинов. Даже герб на черном флаге на административном здании, стоящем в отдалении, напоминает разрезавший тучи электрический разряд.

Не хватает только людей, но стоит об этом подумать, как они начинают выходить из своих домов. Это похоже на спектакль, где в нужный момент появляется массовка и делает вид, что была тут всегда, просто раньше играли другую сцену.

Девочка с черными глазами и кудряшками канючит, чтобы мать купила ей еще одну сладкую вату, ведь прежняя лежит в паре метров от них на тротуаре, а когда мать начинает ее отчитывать, девочка просто убегает и, нахмурив брови, возвращает вату в свою руку, только та стремительно уменьшается, сматываясь, пока не остается одна только соломинка. Видимо, остановить процесс вовремя девчонка не смогла и теперь разражается ревом.

Мимо с хохотом проносятся несколько велосипедистов, которые едут задом наперед. Старушка выгуливает собачонку, которая лает на Нимею, как будто в нее вселились бесы, и Нимея в ответ тихо утробно рычит, а старушка просто испаряется, как будто умеет перемещаться в пространстве.

Это похоже на обычный город. Просто люди умеют отматывать время как хотят. Они преодолевают расстояния за пару мгновений, раз — и человек, что шел в нескольких сотнях метров от Фандера, уже проходит мимо. Они на ходу сушат одежду, хотя на улице еще нет дождя или уже нет. Они читают пустые газеты, на которых новости появляются прямо на глазах.

И они ничему не удивляются. Кроме того, что Фандер стоит посреди улицы с собакой и во все глаза на них смотрит.

— Это Дом грозы? — шепчет Фандер, кивая на замок и поглядывая на Нимею, которая уже давно не отрываясь за ним наблюдает, сидя у ног. — Пошли, это близко!

Губы Фандера кривятся в усмешке, движения становятся резче, уверенней, шаг тверже. Дорога тает под его ногами, словно рассыпается, сокращая путь к цели. Он впервые за долгое время четко знает, что делать, без надежд на кого-то.

Резервация разрастается на глазах: появляются муниципальные здания; кривые заросшие и темные дорожки, ведущие в парки; проклевываются, будто поздние цветы, фонари, мигают, раскачиваясь на ветру, а потом нехотя загораются, хотя их свет никому не нужен средь бела дня.

— Все просто. Вера, время, дорога сюда. Черт, мне просто нужно было слепо тебе верить. Ты даже не могла со мной говорить. — Со стороны он выглядит помешанным, который болтает сам с собой. — Вся эта дорога, должно быть, для других гораздо короче, чем для меня, верно? Просто они уже знают, как идти. И скорее всего, не важно, пошел бы я направо, налево или назад, я все равно попал бы куда нужно, но… что делать с совестью, виной… интересно, туман каждый раз их пробуждает? Это было бы невыносимо. Хотя, может, поэтому людей с магией времени так редко можно встретить? Они просто живут здесь. — Он тормозит и опускает взгляд на Нимею. — А тебе в Имбарг не запрещено?..

Путь до Дома грозы тут же становится чуть дальше, чем был, и будто растет с каждой секундой, напоминая, что нельзя терять время.

Фандер садится на корточки перед волчицей и заглядывает ей в глаза.

— Тебе не в Имбарг нельзя… тебе сбить меня с толку было нельзя. Верно? Это и есть дорога до Имбарга, которую никто не знает? Это рассказала тебе мама? Чтобы сюда попасть, я должен был поверить, что… знаю дорогу? Поэтому ты не могла идти со мной как человек? Я должен был остаться с собой наедине?

Нимея отворачивается и издает рык в сторону Дома грозы, который теперь так же далек, как был в самом начале пути. Фандер молча срывается практически на бег, догоняя время, а оно радостно подчиняется. Недостижимый, скрывающийся от гостей замок будто тоже идет им навстречу.

— Ты, наверное, хочешь, чтобы я тебя освободил? — спрашивает Фандер у Нимеи.

Они снова притормаживают, Фандер щелкает застежкой, и ошейник падает к лапам Нимеи, которая оставляет за собой право решить, когда обратиться человеком.

— Ты что, не разговариваешь со мной? — Теперь Фандер за ней бежит, Нимея прибавляет шаг.

Замок уже просто летит им навстречу. Минута — и можно рассмотреть рисунок на мраморном крыльце. Дух захватывает от монументальности и величия этого здания. Пока Нимея кружит перед дверьми, Фандер касается гладких колонн, медленно шагает по ступенькам, будто каждую проверяет на прочность.

Дом на самом деле скорее напоминает маленький замок из гладкого черного камня. У него множество узких высоких окон, сквозь которые видны блики, как будто внутри покрытая рябью вода. Перед высокими, гладкими, словно сделанными из черного непрозрачного стекла дверьми площадка, огороженная колоннами, а вниз уходит два десятка ступеней, настолько отполированных и чистых, что они отбрасывают солнечных зайчиков на стены замка.

— Да сколько можно! Шевелись же, времени в обрез! — кричит Нимея, наконец обращаясь человеком. Теперь она сидит на площадке у двери, прислонившись спиной к стене, положив руки на согнутые колени, и требовательно смотрит Хардину в глаза. Из-за этой укоризны в ее взгляде Фандер сам себе кажется безумцем, но в крови кипят адреналин и магия времени, которые кружат ему голову.

— У меня же есть все время мира, забыла? — улыбается он, поднимаясь по ступеням, и оглядывается по сторонам.

Дом грозы стоит на площади, от которой лучами отходят улицы, не меньше полудюжины. И на каждой из них по обе стороны одинаковые черные домики. Фандер запрокидывает голову, наслаждаясь видом величественного строения. Теперь ему кажется, что Дом грозы сделан не из мрамора, а из черного стекла, разрисованного тончайшими золотыми узорами.

— Как быстро ты снова стал самодовольным придурком, я поражена. Ты брата-то спасать идешь?

— А я не могу.

— Что?

— Часы над твоей головой, видишь?

Нимея запрокидывает голову, потом разворачивается и смотрит на каменный циферблат над дверями, на нем единственная стрелка. Приглядевшись, она понимает, что это не стрелка, а граница между светом и тенью. Над часами выбиты буквы на неизвестном языке.

— Там какая-то чепуха, я не знаю этого языка, да, может, там вовсе и не написано ничего полезного, но вроде бы можно войти, когда стрелка опустится вниз. По крайней мере, я в этом почти уверен, или когда исчезнет… не знаю. Нужно было учить и имбаргский тоже. — Он подходит к двери и проводит по ней руками. — Даже ручки нет, чтобы открыть. И тут нет замка, в который можно было бы вставить ключ, значит, нужно ждать. Видимо, до полудня, когда соединятся свет и тень, — произносит он, глядя на границу света.

— Может, просто толкнешь хорошенько дверь и войдешь? Или найдешь какого-нибудь сотрудника этого вашего Дома грозы, или сходи к тому мужичку на пропускном пункте. С чего ты взял, что это так работает?

— Знаю, и все.

Он садится рядом с Нимеей и берет ее за руку, а потом оба с облегчением выдыхают. Дошли. И скоро все закончится. Осталось немного подождать.

— Я запутался, — улыбается Фандер, сжимая ее пальцы. — Почему это я самодовольный придурок?

— Я, наверное, эгоистка, которая хочет, чтобы ты в ней нуждался… но в то же время понимает, что счастливый человек — это свободный от нужды в чем-либо человек. А сейчас ты весь такой одухотворенный и счастливый маг времени, что я тебе точно больше не нужна, так что я, пожалуй, работаю на опережение. Ты найдешь себе новую стаю, новый дом, станешь героем и превратишься в самодовольного придурка. Видишь… я тоже своего рода маг времени.

— Ты что, думаешь, что не смогла бы любить кого-то не жалкого? Это твой фетиш?

Нимея краснеет до корней волос и задыхается, но возмутиться Фандер ей не позволяет и говорит дальше:

— В тумане мне казалось, что ты смеешься надо мной и говоришь, что между нами ничего нет, а я вроде как жалкий.

— Ты не жалкий. Ты крутой. Маг земли, времени. Весь такой перевоплотившийся, повзрослевший. Это я еще в начале пути. Смотри-ка, поужинала с Теран и не убила ее. Приглашу-ка ее на следующей неделе в спа, как тебе такое?

— Не переборщи, — смеется Фандер. — Я не найду себе никакую другую стаю, моя стая — это ты. Пока ты этого хочешь, неужели ты не поняла? Напоминай мне почаще, какой я крутой, и…

Нимея протягивает руку и касается его щеки. Легко качает головой:

— Тебе не нужна какая-то девчонка, чтобы помнить, кто ты. Выбрось эту дурь из своей башки.

— Ладно.

Нимея смотрит по сторонам, с интересом разглядывает прохожих, улицы и дома.

— Ты… наверное, хотел бы тут жить?

— Это было бы здорово, — усмехается он. — Уверен, что здорово.

Она кивает. От разочарования в ее взгляде сердце Фандера восторженно подпрыгивает.

— Эй…

— Потом поговорим, — зажмурившись, шепчет Нимея. — Опять обострение чертовой болезни этой… Ну, помнишь, увеличенное сердце, больно дышать. Черт, нужно навестить врача в Траминере. Еще и паника какая-то… Или злость. Есть такой симптом, как приступ злости?

На губах Фандера появляется улыбка, его взгляд прикован к часам, а взгляд Нимеи к нему. Он чувствует щекотку в тех местах, что она изучает.

— Здесь было бы здорово жить. Но это точно не мой дом.

Нимея поджимает губы, а потом виснет у Фандера на шее и отчетливо всхлипывает.

— Я так испугалась, когда ты сорвался с места и просто куда-то побежал. Черт, я так сильно испугалась, что потеряла тебя! Это было даже хуже, чем тебя ревновать, а я думала, ничего хуже быть не может. И как мне после такого отпускать тебя от себя и позволять жить в другой стране или там… не знаю… в другом доме! Как мне жить, если ты, блин, не будешь, ну… короче, ты помнишь, мне больно, когда ты меня не целуешь, и это вообще не прикольно и тоскливо. Ой, проваливай, стрелка твоя пропала.

Фандер смотрит на циферблат, но он на глазах испаряется, растворяясь в черном стекле стены. Мгновенно налетает ветер, порыв такой сильный, что тело Нимеи вжимается в грудь Фандера, а он закрывает ее собой и толкает дверь, но та не поддается.

— В чем дело? — Нимея крепче обнимает его.

Фандер недоуменно смотрит на появившуюся на гладкой поверхности двери ручку.

— Я не смогу войти с тобой. Придется оставить тебя тут…

Ветер поднимает клубы из пыли и песка, швыряя их Нимее в лицо.

— Так иди!

— Сначала сядь… — Он оглядывается по сторонам. — Давай-ка вот тут. — Фандер усаживает Нимею к мраморной, до блеска отполированной колонне, так чтобы она закрывала ее от ветра. — Я скоро. Прям очень быстро.

— Иди уже, я не маленькая, справлюсь, — ворчит Нимея, хмуро глядя на улицу, где бушующий ветер уже грозит повалить все кусты и деревья, прохожие испаряются прямо на ходу, не успев доделать то, чем занимались. Оставшиеся в воздухе газеты разлетаются, ларек с сахарной ватой катится по опустевшей улице, а потом за ним следом бросается девушка, которая ватой торговала, и, прихватив свое рабочее место, скрывается за ближайшим поворотом.

— Только все-таки возвращайся. — Нимея кривится, будто ей неприятно или больно произносить эти слова. — Ну… ко мне возвращайся. Было бы… неплохо. Ну ты понял. Иди, короче.

Фандер целует ее в лоб и скрывается за дверью, которая теперь легко поддается.

— Я быстро. Не успеешь соскучиться, — успевает сказать он на прощание.

— Да я не… не скучаю я. Я заболела просто.

Фандер представлял себе старинные, пропахшие пылью ковры, грязные доски под ногами или мраморный зал с фонтаном по центру — что угодно за дверью Дома грозы, кроме пустоты. Тут нет ничего. Ни черное, ни белое, никакое до потрясающей прозрачности и ясности.

— Мне нужно поверить, что вокруг меня что-то есть, и оно возникнет?

Для Фандера оставалось загадкой, по какой причине время так тесно связано с верой. Эти понятия для него шли всегда параллельно, им негде было пересекаться, но в Имбарге все зиждилось именно на них двух, нераздельно связанных. Время и вера. Фандер стал вглядываться в ничто, ожидая увидеть фонтан, мрамор, старые доски, тяжелые шторы, шелковые обои в цветочек, пыльные витражи.

Первым появился старинный рояль с щербатой клавиатурой, он встал у стены пустого квадратного помещения, а рядом появился пыльный пуфик, идентичный тому, на котором сидела пару дней назад Нимея в замке на границе Дорна и Аркаима. Окна из узких и высоких, до самого потолка, какие Фандер видел, находясь снаружи замка, превратились в обычные, они даже обзавелись вместо тонких плинтусов широкими подоконниками, а спустя мгновение пыльные стекла пробили побеги актинидии. Стены покрыли обои с неразличимым от старости рисунком, у окна появилось продавленное кресло.

В точности воссозданная комната из заброшенного замка.

— Почему я оказался здесь? — спросил он, но, разумеется, никто не ответил.

Фандер стоял посреди той самой гостиной. Пахло пылью и застоявшимся воздухом. А еще старым деревом и почему-то мебельным лаком, будто кто-то уже начал в старинном замке ремонт.

Никакого Источника веры не видно, только место, в которое они с Нимеей почему-то хотели бы вернуться. Музыкальная гостиная оживает на глазах, и даже пианино само по себе начинает наигрывать ненавязчивую мелодию. Клавиши проваливаются одна за другой, приводя в движение молоточки, которые бьют по струнам. Фандер много раз видел, как мама проделывала такое с их роялем дома, и всегда думал, что это потому что инструмент особенный, заговоренный играть любую мелодию задом наперед. Кажется, воспоминание из детства переместилось сюда.

Фандер выглядывает в разбитое окно, ожидая, что за ним будет чернота и ничто, но видит тот самый вид на оставленную людьми деревню.

— Что-то ищете? — Фандер оборачивается, отступает и недоуменно смотрит на стоящую перед ним женщину.

— Мама?

— О, всего лишь то, что ты хочешь видеть, — легкомысленно отвечает Омала, машет рукой, пожимает плечами, опускается в пыльное кресло, будто оно совершенно чистое и стоит посреди ее собственной гостиной. Можно представить, что сейчас появится Мейв и предложит хозяйке чай.

— Музыкальная гостиная и ты? — У Фандера пересыхает в горле при виде Омалы, сидящей, положив руки на подлокотники, — такая привычная поза и такой привычный вид.

Она улыбается как настоящая, но есть подозрение, что этот образ не был списан с нее. Это мама, просто в какой-то другой сцене из жизни. Может, когда-то она так же сидела и смотрела, как Фандер собирается выйти из дома на одно из бесконечных заданий отца? Или нет, нет, тогда ее брови были бы скорбно сведены на переносице. Он видит другое.

Омала умиротворена. Может быть, это первый день после того, как отца посадили в тюрьму, но за Фандером еще не пришли? Эта догадка больше похожа на правду. Или она сидит как в дни, когда летние каникулы почти закончились, но есть еще неделя до начала учебного года и оба сына предпочли прогулке с друзьями вечер в ее компании.

Вот он, образ. Самая верная догадка.

— Значит, ищешь источник? — улыбается она.

В глазах хитрые искорки, будто уличила сына в шалости. Будто он намекает, что хочет еще конфетку после ужина, хотя ему уже сказали, что нельзя.

— Да… Энграм болен. — Тяжело говорить с ней как с существом, созданным Домом грозы, но и как с мамой не получается. — Это же не ты? — Слова сухо обрываются, потому что на них не хватает дыхания. — Мам… это не ты?

— Я.

— Настоящая?

— Если ты в это веришь — да.

— Черт возьми, да есть хоть что-то, во что мне верить не нужно?! — Он так быстро переходит на крик, что стены дрожат, идут трещинами, на пол сыплется песок.

— Тс-с… — Омала успокаивает комнату, улыбается Фандеру, даже протягивает к нему руки, как к маленькому мальчику, не справившемуся с эмоциями. А он, уже не размышляя, правильно это или нет, с облегчением выдыхает и падает в ее иллюзорные объятия, захлебываясь знакомым запахом.

От мамы пахнет как прежде: сухими духами, тщательно отглаженной тканью, кремом для рук и кислым чаем.

— Малыш, малыш… — шепчет она, как в детстве. — Мой маленький Фандер…

Сердце разрывается. Это и больно, и прекрасно.

— Ты молодец, мой хороший, ты справился. Твоя кровь жива, она наполняет твое тело, и ты уже можешь быть тем, кто есть. Ты чувствуешь себя тут как дома, верно?

— Да.

— Ты прошел такой долгий путь. Ну же, посмотри на себя, как много ты сделал. Ты думал, что ничего не стоишь, а это вовсе не так. Ты научился верить, разве нет?

— Мам… что дальше?

— А что дальше? — Она улыбается. — Живи, будь счастлив. Спаси брата, помирись с ним… Вы нужны друг другу.

— А ты? Ты меня простишь?

— О, какие глупости. — Она смеется. — Ну разве мамам нужно прощать детей? Забудь. Позаботься о доме. О брате. О Нимее. Она делает вид, что все знает. — Омала мечтательно смотрит в пространство и качает головой. — Хотя на самом деле ровно наоборот. Чтобы быть сильной, ей нужно о ком-то заботиться, чувствовать себя нужной и важной. Иначе она совсем в себя не верит… Надеюсь, с нами она была счастлива. И еще будет. Когда она приехала в Траминер, была такой несчастной, ничем не могла помочь своим родителям, ее это убивало. И тут «бах!». Я вручила ей в руки наши с Энгом жизни. Какая хорошая девочка, она так о нас заботилась. Теперь сможешь и ты. Хорошенько она тебя потрепала, смотри, каким ты стал… Горы можешь свернуть… Надеюсь, и она стала сильнее, сможет теперь жить сама по себе. Хотя, конечно, она ни за что тебе не скажет в глаза, что в чем-то нуждается… Она докричалась до тебя, теперь тебе нужно докричаться до нее. Это несложно, у нее слишком доброе, хоть и испуганное, сердце.

За окном полыхают молнии одна за другой, гром гремит так, будто стены рушатся.

— Почему гроза? Ничего не понимаю. При чем тут вера? Как это связано со временем?

— Гроза — самая сильная и смертоносная из природных стихий, кроме разве что наводнения, но сейчас мы не берем его в расчет. — Мама говорит терпеливо и медленно, будто объясняет урок. — Магия времени — самая сильная и смертоносная магия. Она дарит жизнь другим, отбирая ее у колдующего. Время коварно для всех, даже для тех, кто им не управляет. Его легко потерять и почти невозможно вернуть. Вера — самая опасная из неосязаемых вещей. Она может погубить, может заставить вознестись. В Имбарге всегда поклонялись грозе, считая, что, когда молния разрезает небо, оно очищается и перерождается снова и снова. Считалось, что смерть — это вознесение туда, где ты будешь один краткий миг сиять, словно молния. А крик при рождении — это очередной раскат грома. О, тут все очень романтичны. По существу, мы не знаем, что это за аномалия такая, но в этом месте каждый день будто небо крошится. Его сочли святым. Нашли тут источник, поставили дом, так появился Имбарг.

— Моя мама ведь всего этого не знает, да?

— Почему ты так уверен?

— Иначе она бы непременно нам рассказала…

— Рада, что ты понял принцип веры. Это так, мой родной, если ты в это веришь.

Фандера ужасно раздражает этот разговор. Да-да, он понял, как вера устроена, но слышать о ней уже не может. Пока магия была простой и понятной, зависящей от того, насколько чиста твоя кровь и знатен род, жить было просто, а теперь заново нужно учиться ходить, что очень неприятно.

— Гроза — это не более чем символ силы, вот и все. Волков притягивает луна, маги земли молятся своим кустикам и веточкам, маги воды черпают силы из луж, а маги времени выбрали что-то посерьезней — смертоносную великую стихию. — Омала хохочет над этим, будто пошутила, но Фандеру не смешно.

Такое затаенное самодовольство допустимо, если ты можешь творить невероятные вещи своими руками. И он, сидящий перед Омалой, совершенно живой, тому яркое подтверждение.

— А теперь, дорогой, держи. — Она шарит в кармане черного домашнего платья и достает пузырек. — Это для Энграма, а это для тебя.

— Для меня?

— Конечно.

— Значит, я обязан выпить и…

— И выбрать. Или из тебя уйдет вся кровь земли, или кровь времени.

— Это потому, что я сюда пришел?

— Нет. — Она качает головой, гладит по голове Фандера, все еще сидящего у ее ног, и перебирает его кудри. — Это потому, что за все нужно платить.

— И как я должен это сделать? Выпить, произнести заклинание или крикнуть, что я выбираю?

— Выпей и прими решение, этого достаточно.

Фандер откручивает крышку, смотрит на янтарную жидкость, похожую на оливковое масло, и делает глоток, точно зная, что выберет, и ему даже не нужно произносить это ни вслух, ни мысленно. У Фандера есть вера, что источник, или кто там принимает решение, все сам поймет. За окном вспыхивает молния, какой он в жизни не видел, все заливает ярким, слепящим светом.

Омала наклоняется, целует сына в лоб и исчезает, а сам он оказывается рядом со сжавшейся в углу, перепуганной Нимеей.

— Вернулся…

— Соскучилась?

— Нет, я просто больна.

Он видит в ее глазах столько прекрасного, что, кажется, умудряется полюбить ее вдвое сильнее, чем прежде.

Обладательница доброго, но испуганного сердца явно готова, чтобы поговорить по душам.

Нимея Нока

Нимея сжимает в руке пузырек с уверенностью, что спасает жизнь Энграма. Чувство невосполнимой потери давит на грудь, сверлит между ребер дыру. И отсутствие Фандера на привычном месте приводит в недоумение.

Нимея всякий раз оборачивается через плечо в поисках него, а находящиеся рядом люди косятся на нее как на сумасшедшую, не понимая, что заняли чужое место.

Вы заняли чужое место. Место одного придурка, который должен сейчас быть рядом со мной.

Ей больно думать про Хардина, ей даже кажется, что она вообще его придумала. Как и эту психосоматическую мерзкую болезнь. Хардина не су-щес-тву-ет. Он был просто разбитым человеком, который в момент освобождения от сомнений и страхов напомнил ей о собственных страхах и сомнениях. Сейчас он оклемается, приосанится и станет собой, и она не вправе его держать. От этой мысли в груди и животе разливается тепло — потому что он справился. Лучшее ее творение. А на языке горечь, потому что до того момента, как он протрезвеет, три… два… один… И все-таки ей нравится, как он повзрослел, приосанился и стал всемогущим. Чертов Хардин.

На лайнере слишком людно, непривычно. Нимея отвыкла от такой толпы, но это самый быстрый способ оказаться в Траминере. Фандер бы не прошел через порт, оказавшись в участке, а Нимея чиста перед законом, хотя все равно пару раз сердце провалилось в пятки: а вдруг не пустят? Вдруг с билетом что-то не то? Или с документами? Тогда Энграм лишится жизни, непременно. Об этом тяжело думать. Мысли заволакивает туманом страха.

Теперь уже до Траминера рукой подать, можно прыгнуть с борта в воду и пересечь расстояние до берега за пару минут. Лайнер швартуется, люди шумят, все длится раздражающе долго.

— Девушка, не дергайтесь вы так, будто что-то стащили! — ворчит какая-то старуха из-за того, что Нимея пристукивает носком ботинка по палубе и то и дело свешивается через перила, наблюдая за тем, как на землю сгружают багаж.

Не хватало, чтобы заподозрили в воровстве и задержали.

— Простите, — бормочет Нимея. Не глядя, пытается передвинуться ближе к выходу, у которого провела всю дорогу.

Как же это было быстро. Но как же рискованно. Если бы они могли поехать с Омалой, то Энграм уже давно получил бы лекарство, если, конечно, дожил бы до этого момента. Но дожил бы он до их возвращения двое суток? Ходит ли этот лайнер каждый день? Нет, кажется, нет. Она же точно смотрела расписание, как же там было? Нимея от нечего делать стала считать дни, потом представила свой путь с Омалой, возвращение домой к мертвому Энграму.

Нет.

Он бы не выдержал. А теперь Нимея все успеет.

Наконец появляется трап, и нетерпеливый народ толпится у выхода, расталкивая всех локтями.

— Девушка, да куда вы торопитесь?! — опять ворчит та самая старуха.

Нимея сжимает пузырек покрепче. Двенадцать часов она с него глаз не спускала. Когда под ногами оказывается твердая почва, от облегчения кружится голова, а потом страх сковывает горло. Чем ближе к дому Хардинов, тем страшнее.

Мертвый Энграм — это не то, что хочет увидеть Нимея. Она помнит взгляд Фандера, когда в тумане появился призрак его брата. Нимея тоже его видела.

Бледная кожа, черные губы и дьявольски красивая улыбка. Картинка никак не выходит из головы. Только Нимея видела и мертвую Омалу, что вызывало приступы паники, будто эта богатая аристократка — единственная мать, которая у Нимеи осталась.

Порт Небиолло шумно живет своей жизнью, заставляет топтаться на месте, потому что от вида суеты голова идет кругом и не до конца ясно, куда теперь идти. Нимея не задумывалась о том, что, прежде чем попасть в Траминер, сперва придется добраться до Бовале. До столицы часа четыре поездом или три на машине.

Нимея жмурится, часто дышит и думает, куда идти дальше, чувствуя себя как никогда нерешительной, каждый шаг может стать ошибкой.

— Нимея? — Она открывает глаза и пару раз моргает.

Рядом с ней выгружают из лайнера багаж, а в десятке метров справа таскают какие-то тюки, и в кассу стоит длиннющая очередь, так что кажется, что никто ее на самом деле не звал, это просто обман слуха из-за гомона, стоящего в порту. Прямо перед ней стоит полненькая улыбчивая женщина, та самая, что торгует выпечкой на рынке в Бовале и дала Нимее пирожки бесплатно.

— Мару, — вместо приветствия кивает ей Нимея.

— Ты в Бовале? А я тут сестру провожала…

— Замечательно. Очень хорошо, — тараторит Нимея, пряча пузырек из Источника веры в карман. — Мне да, в Бовале, подвезешь?

Три часа — это очень много, даже слишком, особенно если с каждой минутой нервное напряжение нарастает. А может, стать волчицей и бежать на своих четырех? Но машина все равно быстрее.

Булочница Мару что-то рассказывает про новые порядки на рынке, про какую-то стройку и упавшее на дом дерево.

— Ох, а слышала ты про дом Хардинов? — спрашивает Мару, уже усевшись за руль.

Сердце Нимеи замирает, повиснув на жалком тоненьком волоске, и начинает угрожающе раскачиваться. В груди будто образовывается воронка, засасывающая в себя остатки надежды, тепло тянется к вискам и бьет в глаза подступившими слезами.

— Что? — Она на автомате захлопывает дверь и хватается похолодевшими пальцами за обивку сиденья.

— Ты же помнишь Омалу Хардин? Хорошая такая женщина, умерла вчера. — Мару трогается с места, поглядывая по сторонам. Она, кажется, готова сплетничать всю дорогу.

— Что произошло? — тем же тоном уточняет Нимея.

— Да кто ж знает, мы утром в Небиолло собирались, и к нам Мейв, их экономка, зашла. Бледненькая такая. У них же сын еще болеет.

— Да. — Нимея скатывается по сиденью вниз. Ей хочется, чтобы сказанное Мару было неправдой. Могла она перепутать? Или это просто глупая сплетня. Или, того хуже, идиотская шутка злобной Мейв.

Ее словно парализовало: Нимея не чувствует ни одну мышцу, растекается по кожаному креслу, жмурится и как будто плачет.

Мне нужно будет рассказать это Фандеру… Как же я ему расскажу…

За закрытыми веками она видит его, Фандера, образ слишком хорошо отпечатался на сетчатке. Его полное печали и смирения лицо. Как будто никто во всем мире не раскаялся в своих деяниях так, как он. Никто не стал своими силами настолько могущественным, просто раскрыв душу. Она так им гордится, так верит в его исправление. Ей плевать, маг земли он или времени. Он просто самый сильный человек из всех, кого она знает.

И Фандер уже где-то в пути, парни обещали, что поторопятся и даже что-то придумают, чтобы доставить его побыстрее.

Нимея снова достает из кармана пузырек как талисман удачи, смотрит на него, сжимает в руке и стискивает покрепче зубы.

Когда машина останавливается в центре Бовале, Нимея вылетает из нее, даже не попрощавшись с пекаршей, и мчит через строительные траншеи, вырытые прямо на площади перед мэрией, в сторону улицы Авильо.

Дом Хардинов один из самых великолепных на ней. Белоснежные ворота, ведущие в личный парк, старые высохшие фонтаны, высокие окна.

— Омала, — шепчет Нимея, даже забыв про Энграма.

Скорее всего, он жив, если Мару не сказала обратного. Это Омала мертва. Даже звучит смешно, хоть сто раз повтори.

— Девушка, осторожнее! — Толпа, курсирующая по некогда самой тихой улице, толкает ее.

Приходится крепче сжимать заветный пузырек, пальцы уже онемели за столько часов. Ворота и двери знакомого дома легко поддаются, а вот холл пересечь не получается, потому что в двери, ведущей к чайной комнате, где Омала часами сидела, мелькает край черного платья.

— Омала? — Только она носит такие платья. — Омала, я вернулась! — Голос звучит неестественно радостно, а щеки заливают слезы. — Омала, я все сделала…

Тут кто-то берет Ноку за плечи, чья-то ладонь хватает ладонь Нимеи.

— Деточка, — тихо шелестит в ухо Мейв, как настоящий вестник смерти. Она всегда была пугающей, а теперь кажется абсолютно жуткой.

Но у нее красные глаза и дрожат губы, значит, они на одной стороне.

— Деточка, тише, гости…

— Какие, к чертям, гости?! — Нимею колотит, она не хочет ничего слышать, но вглядывается сквозь пелену слез в чайную комнату, куда так и не вошла, только видит тех самых гостей.

Почтенные леди в черных платьях, таких же, как у Омалы, как если бы они уже успели разграбить ее гардероб.

Все в трауре, кроме Нимеи, которой Брайт одолжила футболку с огромным ярким логотипом рок-группы и рваные голубые брюки из тонкого, потертого денима. Кажется, это одна из причин, по которой все леди смотрят на Нимею как на чужую. Кстати, это те же женщины, которые пару недель назад сбывали через нее свои драгоценности.

К черту их. Всех.

Они сидят перед черным погребальным столом, наспех сооруженным из обеденного, и смотрят, как в цветах возлежит тело, черт бы ее побрал, Омалы Хардин.

— Какого хрена ты решила умереть, слабачка? — шепчет Нимея, делая шаг к столу. Леди перешептываются, до глубины души оскорбленные словами Нимеи.

Один шаг, другой, это не так уж и сложно. Нимею охватывает злость, жгучая, как самый крепкий алкоголь.

— Ты не могла подождать день? Когда она умерла? — У Мейв дрожат губы сильнее прежнего, она становится совсем растерянной, будто лично виновна в том, что отпустила Омалу на тот свет.

— Вчера вечером…

— Серьезно, Омала? — Слезы заливают шею, футболка промокает. — Серьезно?

Нимее кажется, что она никогда в жизни не плакала, что никогда еще ей не было так нестерпимо и катастрофически больно от того, что она просто куда-то не успела.

Она вспоминает расписание лайнеров и пытается понять, смогла бы сесть на предыдущий или нет? Если бы не ночевала в мотеле и рискнула попасться еще парочке бандитов? Или быстрее лечилась после стычек? Как насчет той ночи в квартире Лю? Так ли трудно было бы ей вести машину после двух ночей без сна?

— Нимея, — шепчет Мейв.

— Прогони всех, они ее вообще ни капли не любили, — почти по-волчьи рычит Нимея, падая в кресло, где всегда сидела рядом с Омалой, пока та невыносимо долго и нудно чаевничала, и только после этого осмеливается посмотреть женщине в мертвое лицо.

Кожа Омалы черная, как сгоревший, но нерассыпавшийся пергамент. Вот на что пялятся эти курицы? Им интересно, от чего же скончалась миссис Хардин, от какой болезни?

— Бегом отсюда! Она умерла, потому что была смертельно больна, и это заразно! И сын ее при смерти! Быстрее! — вопит Нимея.

Почтенные леди тут же начинают охать, бросают чашки традиционной изюмной воды, те падают на пол, как десятки боевых снарядов, всюду сыплются не искры, а осколки.

Не проходит и пары минут, как Нимея и Омала остаются одни.

— Мейв? — Экономка возвращается, проводив последнюю перепуганную клушу. — Это для Энграма… заставь его это выпить. Сейчас же.

Гувернантка уходит, не проронив ни слова, только сжимает плечо Нимеи напоследок. Нимея слушает удаляющиеся шаги, срывается с места и пересаживается на край погребального стола.

Омалу нарядили в белое кружевное платье. С щек не смогли стереть следы черных слез — последствия постоянных возвращений Энграма к жизни. На черной коже они кажутся потеками воска у оплывшей свечи.

Спасение сына стоило Омале остатков сил.

— У меня теперь что, ни одной матери не будет? Да ты, блин, реально издеваешься… — Она делает судорожный вдох и быстро выкидывает из букета, что лежит у Омалы в руках, несколько черных роз. — Ты их ненавидела, какой дурак их сюда засунул? — А потом причитает: — Прости, что не успела. — Слезы Нимеи падают на сложенные на животе руки Омалы. — Ты прости, пожалуйста… Я должна была быть быстрее… Прости, пожалуйста, прости, Омала… — Нимея чувствует, как задыхается, и сгибается пополам.

Могла бы я успеть? Могла бы? Когда идет этот чертов лайнер, за сколько дней мне нужно было успеть?

Она не замечает, как вырастают когти, тяжелеет голова, а из груди доносится уже не рыдание, а протяжный вой. Возле тела Омалы опускается волчица, положив морду на согнутую в локте руку усопшей, и тихо-тихо стонет.

И так она остается на месте час, два, ночь.

Нимея-волчица открывает глаза на рассвете, и ей кажется, что это самое мрачное утро в ее жизни. Очень тихо и тонко поют погребальную песню, как и положено на второе утро после смерти. Ни один траминерский покойник не уходил из мира вот так, с волчицей под боком, охраняющей последний сон перед тем, как тело опустят в землю.

Нимея поднимает голову, смотрит по сторонам и останавливает взгляд на двух фигурах, слушающих песню монахини словно со стороны, будто они тут случайные зрители, а не сыновья усопшей. Фандер и Энграм стоят бок о бок, одетые в черные рубашки и черные брюки. Их одинаковые черные кудри падают на белые лбы, одинаковые зеленые глаза кажутся потухшими, мутными, как болото. Нимее кажется, что она никогда не видела их стоящими так близко и в такой похожей позе. Теперь видно, что они братья. И при взгляде на них ее сердце замирает. Потом Нимея снова смотрит на лежащую рядом Омалу с почерневшим, словно у мумии, лицом и жалобно стонет, но все-таки спрыгивает со стола.

Мейв причитает, начинает поправлять примятые цветы, но, кажется, не в силах им помочь. Зато Энграм и Фандер могут, они быстро оживляют бутоны пионов и тонких веточек вереска. Те послушно распускаются в их руках, повинуясь простеньким заклинаниям магов земли.

Нимея сидит на полу, наблюдая за тем, как они в четыре руки приводят композицию в порядок, потом садятся в кресла Омалы и молча опускают головы. Волчица тяжело поднимается с места, подходит к крошечному столику, где обычно стоял чайничек Омалы, как раз между кресел, и укладывает голову на колено Фандера, который тут же наклоняется к ней, зарывается носом в ее шерсть и очень крепко обнимает за шею.

— Ни-мея, — хрипит Энграм за ее спиной, потом откашливается и повторяет: — Нимея…

Она тут же обращается человеком, так и оставив голову на коленях Фандера. Чувствует в волосах его пальцы, массирующие кожу, прижимается грудью к его ногам так крепко, как может.

— Что, дорогой? — спрашивает Нимея, глядя в ноги старшему из братьев.

— Ты…

— Я не хочу сейчас говорить, если позволишь. Можно я еще немного посижу, а потом мы все решим? Ты в норме? Ты теперь живой?

— Живой.

— Вот и хорошо.

Она слышит со стороны Энграма судорожный всхлип, потом звук, с которым отодвигается кресло, и удаляющиеся шаги. Место Энграма занимает Мейв.

— Ты что, спуталась с этим мальчишкой? — Мейв, кажется, впервые становится собой за эти два дня.

— Да, Мейв, спуталась. — Та больше ничего не говорит. Сидит и молча кивает собственным мыслям, как древняя старуха.

Руки Фандера теперь гладят спину замерзшей за ночь Нимеи.

— Как ты добрался? — Нимея понижает тон до еле слышного шепота, но Фандер так близко, что все слышит.

— Напомнил Бэли Теран, что ее отец до сих пор перегоняет корабли по Таннату. У него раз в неделю отправляется судно в Небиолло, они вышли на сутки раньше из-за настойчивой просьбы Бэли. Я прибыл на сутки позже тебя.

— Я могла бы явиться чуть быстрее… Мы могли бы не спать… Я опоздала всего на несколько часов… На двенадцать? Я могла бы…

— Ничего ты не могла. Нет лайнера, который ушел бы на день или два раньше. В Дорне живут три калеки, оттуда ничего не отправляется каждый день, просто некого было бы возить. Мы бы не успели. — Он говорит медленно, спокойно и отстраненно, будто думал об этом достаточно долго. Он не успокаивает Нимею из любви и желания защитить, он просто считает, что она ни в чем не виновата.

— Прости, что не уберегла…

— Прости, что тебе пришлось быть с ней, пока я не мог.

— Верни ее, а? — Нимея снова чувствует жгучие слезы. — Есть же заклинания… Она же тебя вернула.

— Нимея…

— Нет, правда, ты можешь? Ну хоть немного, и мы бы что-то придумали…

— Нимея.

— Просто двенадцать часов. Она тебя через сутки возвращала…

— Нимея, я маг земли, и только.

— Что? — После Дома грозы она сорвалась с пузырьком из источника и волчицей побежала в Дорн, даже не заходя к Рейву и Брайт. Она надеялась после сесть и послушать за чашкой кофе в мирном доме Хардинов, где все живы, что же произошло в Имбарге.

— Нужно было чем-то заплатить. Я выбрал время.

— Но почему? Разве быть магом времени…

— Да… но я крутой маг земли.

Нимея смотрит Фандеру в глаза, сидя на полу у его ног и обняв его колени. Она хочет расстроиться из-за того, что Омалу он спасти не в силах, но не может на это всерьез злиться. Ей радостно, что Хардин стал самим собой. Тем, кем заслуживал.

— Ты прав… это тебе было совсем не нужно.

Она часто и коротко дышит, следя за его взглядом. Он такой теплый и знакомый, никакой надменности и суровости.

— Я знаю.

— Уделишь три минуты, поговоришь со мной? — тихо спрашивает он, не отводя взгляда ни на секунду, устанавливая между ними крепкую связь, от которой немеют конечности и сохнет в горле. И снова приятно ноет в груди сердце. До чего хорошо.

— Подожду в твоей комнате, — шепчет она и встает, чтобы оставить Фандера с Омалой наедине.

Нока задерживается у двери, ловит взгляд Энга, сидящего на ступенях лестницы, и долго изучает обреченно опущенные плечи и расслабленно висящие кисти рук, пока за спиной идет своим ходом диалог Фандера и Мейв. Они говорят что-то про дом, состояние дел и организацию похорон.

— Его комната наверху, дверь через одну, слева от моей, — сдавленно сообщает Энг.

— Ты против? — Она вздергивает подбородок.

— Только не говори, что ты его любишь. — Он самоуверенно ухмыляется, совсем как прежний обольстительный Энг. — Не поверю ни за что на свете, детка Нем.

— Ладно, не скажу, если не хочешь, — пожимает плечами она.

Энграм меняется в лице и улыбается, мол, ну-ну, рассказывай больше.

— Хорошая шутка. — Его плечи расслабляются, и он выглядит чуть бодрее, чем был.

— Это не шутка.

— Нем, это Фандер, мой старший брат.

— Ага… я заметила. — Она садится рядом и опускает голову Энграму на плечо. — Я повторюсь, но все-таки. Ты против?

— Понятия не имею. — Энг пожимает плечами, Нимея поднимает голову и ловит его взгляд. — Я желаю тебе счастья. Это значит, что он должен быть в твоей жизни?

— Фу, звучит сопливо. Но слушай, у меня ряд симптомов. Сердце мешает дышать, как будто очень большое становится.

— Ты не можешь такое сама у себя диагностировать, Нимея, но если это так, то это кардиомегалия, а не любовь.

— И я так подумала! — восклицает она, глядя на скептически настроенного Энграма. — Еще у меня ноет в груди.

— Это межреберная невралгия.

— Пожалуй. — Нимея с совершенно серьезным видом кивает. — И в животе все время такое горячее ощущение, как будто все скручивается.

— Может, проверить кишечник?

— Да, в первую очередь так и поступлю. А еще бабочки в животе.

— Это отток крови от желудка.

— Да, я в курсе. И иногда чувство, что кровь кипит, это что-то с сосудами, верно?

— Ага.

— И мне немного не по себе, когда он меня не целует.

— Избавь от подробностей, умоляю. — Энг закатывает глаза и обнимает Нимею за плечи.

— Это месть за все годы, в течение которых я слушала про твои похождения. Ты стал такой тощий, как обглоданная кость. Пока на тебя кто-то клюнет, пара лет пройдет, вот и я отдохну, и тебе будет что послушать.

Энграм и Нимея больше не говорят, передышка оказывается недолгой, и снова на плечи тяжелым мокрым плащом ложится тоска. Она сковывает тело, путается в ногах и мешает рукам, быть может, потому все такие неловкие, медлительные и так сгорблены у всех спины.

— Мейв, а отцу сообщили? — спрашивает Фандер, и его голос доносится до парадной лестницы, на которой все так же сидят Нимея и Энг.

Не стоит ей это слушать.

Но Энграм поднимается с места и медленно встает, чтобы подойти к настежь распахнутым дверям чайной комнаты, не давая и Нимее сбежать, даже берет за руку в поисках поддержки и тащит за собой. Теперь они оба подслушивают, глядя друг другу в глаза, в которые вглядывались все эти годы и должны были изучить узор радужки наизусть, но после долгой разлуки так совсем не кажется.

— Так он же помер поди, — вдруг совершенно спокойно говорит Мейв, брови Энга сходятся на переносице, он начинает чаще дышать, а глаза полны ужаса. — Омала с ним была связана по гроб жизни. Она не уходила, потому что, случись с ним что-то, ей конец. А он говорил, что, если она уйдет, он сразу со скалы сиганет, себя и ее не пожалеет. Да и вас бы он ей ни за что не отдал. Получается, что мистер Хардин умер… Ему без нее не жить.

Плечи Энграма дергаются, будто он хочет скинуть с них невидимый груз.

— Мама не уходила от отца из-за чар? Что-то вроде Фиама? — Голос Фандера дрожит.

— Да ясное дело, а чего б еще она его терпела? Очень уж он ее любил, красавица, умница. С первого взгляда влюбился, а вот она нет. Вот он чары-то эти и использовал, но это ж не запрещено было. Конечно, не особо в ходу, но родители Омалы и не возражали. Им, знаешь ли, ее с рук сбыть хотелось из-за магии этой ее черной, так что уж чтоб он ни попросил, все б дали. Да она и не знала, покуда все не свершилось, и вот… всю жизнь деточка и промучилась. Мистер Хардин-то все надеялся, что Омала его полюбит, что как-то счастлива будет, а она никогда счастлива не была. И вас увезти не могла. Несчастная женщина.

— А почему она нас никогда не учила тому, что умела сама? — Энграм отрывается от Нимеи, выпускает ее руки и делает шаг в чайную гостиную. — Она не была глупой, я точно знаю. Она бы перевернула ради нас землю, но нашла бы способ, как научить.

— Помните старый учебник, где все расы описаны? Вы еще малютки были, я вам сама его читала. — Нимея вдруг отчетливо вспоминает, что Омала ей это рассказывала. — Там было черным по белому, мол, магия времени проснется, только если знать про нее и верить, а ежели нет, то будет вечно спать. Омала надеялась, что так оно и будет, только учебник этот какой-то идиот писал, силы святые с ним. Неправда это. Кто б только раньше про это рассказал.

Нимея дальше не слушает, чувствуя себя совсем уж лишней, а Мейв продолжает бормотать уже неразличимые на большом расстоянии слова.

Нимея без труда находит нужную дверь и входит в комнату Фандера, чувствуя торжественный трепет от внедрения в его личное пространство. Ей представлялась его комната темной и мрачной, но она оказалась совсем простой. Серые стены, белые шторы, большая кровать, заправленная синим покрывалом.

Когда он был тут в последний раз, три года назад, в день ареста, видимо, сидел за рабочим столом: на нем рассыпаны канцелярские принадлежности и лежит раскрытый блокнот. Нимея туда не смотрит, не особенно желая лезть в его мысли. Вместо этого она идет к кровати, ложится поверх покрывала и обнимает подушку.

Фандер теперь пахнет иначе, не как его старые вещи. У его постели запах дорогого парфюма, приятная отдушка стирального порошка и немного — пыли. Три года — долгий срок, но, может, Омала все же что-то делала, чтобы сохранить комнату нетронутой и не заросшей паутиной?

Нимея закрывает глаза, хотя спать совсем не хочется. Тут Фандер Хардин годами лежал по ночам, придумывал коварные планы по ухудшению жизни иных и разрабатывал новые стратегии по поимке Нимеи Ноки. Если бы кто-то сказал, что однажды она придет по своей воле в его спальню, ляжет в кровать и будет просто наслаждаться этим фактом, то смельчак ушел бы с прокушенным боком.

Ручка двери клонится вниз, губы Нимеи растягиваются в улыбке.

— Почему ты попросил у меня только три минуты? Тебе не нужно больше?

Фандер стоит в дверях пару секунд, потом заходит, закрыв за собой дверь, и остается у входа, прижавшись спиной к стене.

— Нужно, — тихо отвечает он.

— Тогда иди сюда. — Она протягивает руку. — Что там внизу?

— Приехали за мамой, ее уже увезли. Завтра утром… все завтра. — Фандер запинается через слово, приближается к кровати и садится перед ней на корточки. — Энг ушел, не хочет смотреть, как убираются в чайной. Мейв тоже ушла, накричав перед этим на наемных горничных.

— Ложись. — Нимея кивает себе за спину. — Я бы обняла тебя, но хочу, чтобы ты обнял меня, прости. Ты, конечно, больше заслужил объятий, но не сегодня, ладно?

Фандер стягивает с себя пиджак и забирается на кровать, подчиняясь желанию Нимеи. Его руки обвивают ее тело, нос утыкается в ее волосы, дыхание у обоих выравнивается.

— Так зачем тебе были нужны именно три минуты?.. — спрашивает Нимея, боясь расплакаться от облегчения, потому говорит сдавленно и осторожно.

— За этим, — отвечает он.

— Я никогда не буду принцессой, ясно? — предупреждает она. — И если ты планируешь снова стать придурком… Я тебя прикончу. Нет, правда, проще прикончить. Ты планируешь?

— Так далеко не загадывал. — Он приподнимается, чтобы потереться кончиком носа о щеку Нимеи.

— Я не стану говорить про всякую там любовь и вот это все, ясно?

— Ясно, — просто соглашается он.

— Я предпочитаю думать, что просто заболела. — Она жмурится. — Но мне однозначно нужно… однозначно нужен… — У нее так ноет в груди и жжет в глазах, что это отвлекает от разговора. Хочется испытать хотя бы кратковременное облегчение.

Кто вообще придумал, что любовь — это приятно?

— Мне кажется, ты мне нужен. Не в плане, что я не могу без тебя жить… Черт. — Она трет глаза и пытается вырваться, но Фандер не дает. А она же просто хочет лечь к нему лицом, никак не сбежать. — Я не стану жить в милом домике с оградкой и… Ну вот все такое. И тихая жизнь мне не нужна. Ясно?

— Ясно.

— Я… собираюсь… в общем, я тут подумала. Омала же, ну… я была ей нужна. И мне нечего теперь делать. Я хочу делать полезное. Разное. И я говорила тебе, что наши дороги разойдутся, что…

— Почему ты так думаешь? — Он поднимается на локтях и толкает Нимею, чтобы она перевернулась на спину. — С чего ты это взяла?

— Станешь прежним, окажешься на другой стороне…

— Почему я не могу оказаться на твоей? Почему мы просто не можем продолжать?

— С чего бы?

— Потому что ты меня любишь, а я тебя.

— Очень смешно.

— Нимея. Я знаю, что это так. И почему мы не можем просто быть вместе?

— Вот так просто?

— Ну хочешь, будем сложно. Итак. Почему?

— Ты стал сильным и перестанешь во мне…

— Я не нуждался в тебе никогда в том плане, в котором ты имеешь в виду. Мы всегда были на равных, просто у тебя чуть шире кругозор. Но ты прекрасно уравновешиваешь это трусостью, когда речь заходит о чувствах.

— Ты возвращаешься к жизни…

— И тебе это не нравится? Мне снова начать считать себя ничтожеством? — Фандер смеется.

— Нет же, я рада, что ты становишься счаст…

— Нимея. Я простил себя за то дерьмо, что происходило в моей жизни, благодаря тебе. Потому что в какой-то момент заметил, что для тебя это перестало иметь значение, а никто не испытывал ненависти ко мне больше, чем ты и я сам. Давай сделаем вид, что мы все еще в дороге, а? И просто будем двигаться вперед. Я скажу ужасную вещь, но, что бы ты там ни говорила, я не собираюсь тебя никуда отпускать, потому что тебе самой это нравится. Если хочешь, можешь до конца жизни делать вид, что ты просто заболела. Но мы оба знаем, что за болезнь имеет такую симптоматику, как увеличенное сердце, мешающее дышать, бабочки в животе и… что ты там еще говорила?

— Да! Это кардиомегалия и отток крови от желудка.

— Нимея, ты просто влюбилась, это нормально. Но, если хочешь, я буду делать вид, что у тебя кардиомегалия и отток крови.

— Или ты мне что-то подсыпал, пока лечил.

— Или так.

— Я скучала по тебе эти сутки…

— Я в курсе.

— Откуда?

— Мне тоже пришлось не очень.

— Уф… Как это все сложно, раньше было проще.

Она опять переворачивается на бок и поджимает ноги, а Фандер прижимает ее к груди и закрывает глаза:

— Она была бы рада, верно?

— Омала? О, она думала, что мы с Энгом встречаемся. Она пустила устойчивый слух, что у нас с ним что-то было во время вечеринки у бассейна летом, перед первым курсом, и всегда смотрела на меня, будто я вру, утверждая обратное. Я устала ее убеждать, что это не так, и позволила выбирать по лунному календарю имена будущим внукам.

— Ты останешься со мной?

— Сейчас я пойду к Энграму. Но я вернусь к тебе, обещаю. У моей болезни один из симптомов — необходимость целоваться с тобой. Мерзость какая, поверить не могу, что подцепила эту дрянь.

Она лежит на кровати ровно три минуты, а потом встает и обнаруживает Фандера спящим. И еще три минуты просто за ним наблюдает. А потом в очередной раз про себя повторяет, что это кардиомегалия, но все-таки, наверное, любовь, потому что она, не задумываясь, призналась в этом Энгу. Энгу смогла, а себе и Фандеру — нет.

Глупая Нимея.

Нимея Нока

— Покойся с миром, Омала Хардин. — Нимея бросает на гроб желтую розу, и она распадается на лепестки, будто капли солнечного света. — Я знаю, что ты любила эти флорибунды или как их там. Ты как-то рассказывала, что сорт называется «Королева Эмбер». В общем, я не купила эти розы, а нарезала их в твоем саду, не обессудь. Надеюсь, Черные феи хорошо поработают над твоим нарядом на том свете, потому что у этих цветочков роскошный оттенок. Тебе к лицу.

Нимея разворачивается и делает шаг назад, вставая между Энграмом и Фандером. Снова заунывно поет монахиня, а почтенные леди топчутся в сторонке, обвешавшись амулетами, чтобы не заразиться от усопшей.

— А эти похороны повеселее твоих, — бормочет Нимея, вызывая у Фандера улыбку.

Он закатывает в ответ глаза и утыкается носом в ее плечо.

— Никогда к этому не привыкну, — бормочет Энграм, косясь на них. Потом переводит взгляд на глубокую черную яму. — Как же мы без мамы? Дом просто рухнет.

— Значит, придется найти новый. — Нимея пожимает плечами.

— И что, вы тоже уединитесь, как эти двое, и выберете тихую жизнь? — Энграм кивает на Рейва и Брайт, стоящих в сторонке. Те синхронно поднимают головы.

— Молодые люди, вы, может, не будете болтать на похоронах? — шипит какая-то почтенная леди, которую Нимея в жизни не видела, практически прожив с Омалой год в одном доме.

— На похоронах друга не грех и поболтать, — парирует Нока и улыбается портрету Омалы.

Там миссис Хардин молода, красива и не измучена постоянным отматыванием времени назад. Да, такой ее стоит помнить.

— Омала любила болтовню.

— И тебя, — кивает Энг Нимее. — Я не уверен, что мне можно рассказывать, но она очень тебя любила и ценила.

— Мне она тоже это сказала, — кивает Фандер. — В Доме грозы.

— Каково это — оказаться там?

Энг впервые обращается прямо к брату, и между ними чувствуется подобие тепла. Нимее хочется сбежать, чтобы не спугнуть, но она боится, что кто-то из них непременно потащится следом. Эти двое как неодимовые магниты с одинаковыми полюсами. Им был необходим разговор, но они никак не могли к нему прийти.

— Как будто на своем месте. Нигде я себя так не чувствовал. Это потрясающе.

— Не жаль было расстаться с этой штукой? — интересуется младший из братьев, имея в виду магию времени.

— Легче, чем когда-то перестать пить токсин. Когда я понял, что могу делать без помощи всяких там ядов, мне никакая магия времени уже была не нужна.

— Научишь? Ну… быть магом земли.

— Да. — Фандер по-настоящему, искренне, широко улыбается, и в глазах Энга читается абсолютное неверие, будто он видит такое впервые.

— Спасибо, — слабо откликается Энграм.

— Пока не за что.

— Ты спас мне жизнь.

— Прости меня, — тихо говорит Фандер. Оба они не смотрят друг на друга, обращаясь к яме, на дне которой уже лежит гроб.

— Неужели я и правда это слышу? — с хохотом спрашивает Энграм, на что Нимея и Фандер синхронно закатывают глаза. — Ладно, брось. Я давно тебя простил. Точнее, не так. Я давно тебя понял. И… пожалуй, это и моя вина тоже. Кто-то должен остаться с мамой. И это был ты, а я решил стать героем, так что… я тебя не виню. Ей был нужен хотя бы один сын.

— Надеюсь, ее это утешило.

— А теперь и мы остались одни, — говорит Энг то, что сказал за последние дни уже не раз.

Едва восстановившийся после тяжелой борьбы за жизнь, Энграм кажется потерянным ребенком. И взгляд очень молодой, какой был лет в четырнадцать-пятнадцать, когда ни с кем не нужно было прощаться навсегда.

— Он там?

Фандер хмурится, не сразу понимая о чем речь, Нимея следит за направлением взгляда Энграма, прикованного к горизонту, на линии которого ровным счетом ничего нет. Но где-то в той стороне тюремное кладбище.

— Ваш отец? — осторожно спрашивает Нимея.

Энграм кивает.

— Да, Энг, он там, — отвечает она и сжимает руку друга.

Фандер и Нимея были единственными на похоронах мистера Хардина, состоявшихся этим же утром. Энграм ехать отказался, но долго стоял перед портретом отца, как будто о чем-то хотел его спросить, но так и не решился.

— Я буду скучать… по ним, — продолжает Энг, глядя теперь на потрет матери. — Даже по нему, к сожалению.

— Это нормально, дружище. — Нимея хлопает его по плечу, не зная, какие слова подобрать. — Он же твой отец. Ты можешь по нему скучать.

Когда приходит время, Фандер приближается к яме и опускается рядом с ней на колени под шокированные шепотки аристократов. Чтобы в новеньком с иголочки костюме сесть на голую землю?

— Немыслимо, — вздыхает одна из женщин.

Фандер кладет обе ладони на землю и просит ее о помощи. Работники кладбища отступают, не веря, что один хилый маг сможет зарыть целую могилу, но, выслушав просьбу и не увидев в ней ничего непристойного, капризная сила поддается, земляной холмик сам собой перетекает в яму и накрывает гроб, будто одеялом.

Фандер смотрит, как земля сама собой аккуратно утрамбовывается. Он садится на корточки перед холмиком, втыкает в землю несколько семечек и начинает с ними разговор, а спустя пару минут вырастает и оплетает надгробный камень актинидия, у изножья распускается куст желтой флорибунды любимого сорта Омалы. А рыхлую землю покрывает мягкое одеяло из клевера.

Траминерцы молчат, глядя, как Фандер спокойно встает с земли и отряхивает руки. Когда к нему подходит Нимея и обнимает за талию, а с другой стороны встает Энграм и хлопает по плечу, городские сплетницы приходят в полный экстаз.

— И ты можешь все это без наших прежних сил? — тихо спрашивает Энг.

— Могу. И ты сможешь.

— Это сложно? Больно?

— Нет. Совсем нет.

— А что нужно?

— Просто верить.

— В… магию? — Брови Энга ползут вверх, он настроен крайне скептически.

— В себя.

— Если что, я в деле, — ухмыляется подошедший Рейв. — Достало быть немощным, который ни черта не может. Профессор Хардин, набираете учеников?

Нимея с гордостью смотрит, как сияют глаза Фандера. Он больше не считает себя ни на что не годным. Он кажется абсолютно самодостаточным, будто в его жизни наконец все встало на свои места.

— Вы разозлитесь, когда я расскажу, в чем фишка.

— Погодите, а не вас ли мы хоронили на прошлой неделе? — хмурится один из рабочих.

Фандер в ответ пожимает плечами.

— Разве такое возможно? Вы видели, чтобы мертвецы с того света возвращались?

Рабочий качает головой, на лицах присутствующих мелькает понимание, но они не спешат вступать в дискуссию.

— И ты не будешь скрываться? — шепчет Нимея.

— Нет, буду плыть по течению.

— Ты свободен. Можешь жить где угодно. — Она пытливо смотрит Фандеру в глаза.

— Я остаюсь в Траминере. Это мой дом, и ему нужна помощь. Ты со мной?

Нимея кивает раньше, чем успевает обдумать предложение. Ненавистная страна и ненавистный город становятся светлее, увидев проблеск надежды, похожий на яркую вспышку молнии.