Этим строкам около восьмисот лет. Их написал приблизительно в первой трети XIII века древнерусский автор Даниил Заточник. И вот что любопытно: средневековый мужчина всю ответственность за распутство смело возлагает исключительно на представительниц прекрасного пола. Главные мужские грехи, на его взгляд, совсем другие – это воровство и грабежи, убийства и измена князю. А вот красавицы явно вводят в искус. Распутничают. Получается, без женского внимания современник Заточника ни за что бы не прельстился на иную румяную прелестницу? Ну как тут не вспомнить Станиславского: «Не верю!»

Заточника часто называют главным женоненавистником русского Средневековья – дескать, слишком часто «проходился» по женским недостаткам. Обличал их, причем так яростно, что возникает вопрос: вероятно, сам сталкивался с женской изменой? Или был наслышан о ней? А возможно, впитал подобные взгляды в стенах монастыря? В целом с этой точкой зрения можно согласиться: средневековый писатель не единожды обращался к теме сомнительных качеств у прекрасного пола. В том же самом «Молении»[6], цитата из которого приведена выше, есть и такие слова: «Девица губит свою красоту распутством, а муж свое мужество – воровством». А потом можно прочесть следующее:

Что же за настойчивое упоминание разврата? Неужели в XIII веке этот вопрос стоял так остро, что древнерусский автор из раза в раз пишет об одном и том же? И насколько его точка зрения вообще отражает положение вещей? Был ли блуд столь распространенным явлением, что о нем приходилось говорить подробно и часто?

Принято считать, что в допетровские времена организованной проституции на Руси не существовало. В первую очередь имеются в виду публичные дома. Действительно, отыскать в старинных документах и летописях упоминания о «блудных пристанищах» не представляется возможным. Однако будем честны: за 600 лет человеческая сущность не слишком изменилась. И естественные потребности человека X или XII веков ничем не отличаются от тех, что мы испытываем сейчас. А когда есть спрос, то рождается и предложение.

Но есть нюансы. Безотносительно Руси, проституция «расцветала» там, где одновременно скапливалось множество здоровых мужчин детородного возраста. И конечно, при наличии у них свободных денег. И в X столетии, и в XIII, и позже таким нуждающимся в женской ласке сообществом было… воинство. Их семьи оставались далеко, а они оказывались в ситуации физиологического голода, который трудно было утолить.

В мирное время человек существовал в других условиях. Прежде всего он был скован нормами морали, законами общества и церковными правилами.

Более того, даже повторный брак был доступен не всем. Например, вдовый священник не мог рассчитывать на вторую женитьбу. Не разрешали жениться и тем, кто был виновен в доказанном прелюбодеянии…

Если князь Владимир до принятия христианства легко сожительствовал с разными женщинами, то после 988 года оказался лишен такой возможности. Муж порфирородной Анны Византийской просто не мог себе позволить прежних удовольствий, доступных язычнику. Ему пришлось пойти на это: брак с Анной являлся не просто союзом представителей двух правящих династий (причем не равных по своему значению и влиянию). Он позволял Владимиру примерить новый статус: русский князь превращался в родственника императоров Византии, вставал на одну ступень с базилевсом…[7]

По церковным канонам прелюбодейство считалось одним из самых греховных деяний. Седьмая заповедь гласила: «Не прелюбы сотвори». Поэтому человек, желавший для себя Царствия Небесного после смерти, не мог вести себя разнузданным образом…

На практике, разумеется, происходило всякое. Одно лишь принятие христианства не гарантировало, что новообращенные станут вести праведную жизнь (правда, с князей спрос иной! В ту переходную пору они были обязаны демонстрировать лучшие качества). Человек оставался человеком. Мужья утешались в объятиях холопок, а их жены не всегда проявляли покорность и смирение. Ох, как сокрушался наш средневековый автор по этому поводу!

Можно подумать, что современник Заточника – человек исключительно мудрый, уравновешенный, достойный восхищения. Ведь: «Жены, учитесь у мужей!» Вне всякого сомнения, мужья в XIII веке не были поголовно идеальными. Князь Ярослав Владимирович Галицкий при живой супруге завел любовницу Настаску, что привело к мятежу в его землях. Разумеется, Настаска была только поводом – у князя не затухал застарелый конфликт с боярами, – но несчастную женщину выволокли из палат и сожгли заживо, обвиняя в колдовстве и блуде. Кстати, если вы прежде думали, что на Руси никогда не преследовали ведьм, то вы сильно заблуждаетесь. В Псковской второй летописи сохранились сведения о том, что в 1411 году «псковичи сожгоша 12 жонок вещих». А когда велась бескомпромиссная борьба против ереси жидовствующих, то обвиненных обряжали в колпаки с надписями «се есть сантониновое воинство», а потом поджигали прямо на них головные уборы… Таким образом, люди сгорали заживо.

Но была ли продажная любовь на Руси в то время, когда писал Заточник? Очень интересный вопрос!

Русь на протяжении столетий поддерживала тесные отношения с Византией. А там, как известно, проституция существовала с незапамятных времен и была чрезвычайно распространена. Торговые люди наверняка слышали о заведениях, где девушки за деньги предавались разврату. Пускай самый известный лупанарий при императоре Феофиле[8] передали в ведение госпиталя, работали и другие дома. Как писал русский историк Александр Рудаков: «Это была настоящая язва… которая сопровождала старую, утонченную культуру, с ее пониженным моральным чувством, хотя порою и экзальтированными периодами раскаяния»[9].

В Византии существовали несколько возможностей для занятий проституцией – были специальные заведения, предоставляющие подобные услуги, была театральная проституция, а были и питейные с женской прислугой, где интим не являлся основным видом заработка, но нисколько не порицался.

То, что история византийской проституции на Феофано не завершилась, косвенно подтверждает византийский монах Михаил Пселл. Согласно его записям, император Михаил IV Пафлагон[10] построил в столице империи большой приют для нищих, а еще специальный монастырь для бывших проституток (соответственно, этим ремеслом продолжали заниматься и при Михаиле IV). Правитель занимался благодеяниями, поскольку нередко испытывал безумные страдания – он был подвержен эпилепсии, и во время важных приемов по обоим бокам от его трона развешивали специальные занавесы на случай, если приступ случится в неподходящий момент. Тогда его смогли бы укрыть от посторонних глаз. А когда Михаил IV почувствовал приближение смерти, то предпочел постричься в монахи.

Могли ли русские путешественники и купцы, посещавшие Византию, захаживать в лупанарии? Теоретически такое вполне возможно. Однако записей об этом они нам не оставили!

История проституции тех времен вообще собирается буквально по крупицам! На Руси и термина-то такого не было – только в XVIII столетии, в правление Екатерины II, употребили слово «проститутка». До того все сношения вне брака назывались блудом, и за него, повторюсь, следовало наказание.

Чтобы ступить на скользкую дорожку продажной любви, женщина должна была в первую очередь отбросить внушаемые ей с детства правила «доброй жизни».

Речь идет не только о десяти христианских заповедях, но и о собственных нравственных устоях русского общества.

Во-вторых, она должна была бы получить возможность для свободного перемещения и действий.

И в-третьих, у нее должна была сложиться жизненная ситуация, при которой торговлю собой она считала единственным выходом.

Итак, устои. Человек из русского Средневековья жил по правилам, установленным церковью и согласно законам, продиктованным князем.

Блуд не разрешался (ибо князь так же, как и простой смертный, прислушивался к мнению священников).

Девушка из русского средневекового города жила в атмосфере, в которой тема свободной продажи тела просто не возникала. Продавались пленники – о чем знали все (как и о том, что пленницы иногда превращались в наложниц). Весьма преуспели в этом ордынцы.

Но интимные услуги в обмен на золото не считались частью нашей культуры. В отличие от той же Византии, Древнего Рима или Венеции в эпоху Ренессанса.

На протяжении веков сам уклад жизни был выстроен таким образом, что свободное перемещение женщины – без сопровождения прислуги или родственников – оказывалось возможным крайне редко. Отцы и братья следили за нравственностью дочерей и сестер, жены занимали в доме определенную половину, попасть куда посторонним было практически невозможно. Знатную девушку ограждали от общения с мужчинами с ее рождения до момента замужества. Знатная женщина легко поддерживала связь с родственницами и подругами, но ей было крайне затруднительно выстроить отношения с посторонними лицами мужского пола. Означало ли это, что их не существовало вовсе? Конечно нет. Иногда такое случалось.

Правительница Елена Глинская, мать Ивана Грозного, приблизила к себе князя Ивана Федоровича Овчину Телепнева-Оболенского. Боярин, воевода, по свидетельствам современников был невероятно хорош собой. Глинская доверяла ему и опиралась на него. Однако в ту пору она вдовствовала! Могла ли такая женщина завести любовника при жизни великого князя? Очень сомнительно, учитывая само положение Елены. Девушка из не самого влиятельного рода была выбрана для роли матери престолонаследника. Рисковать потерей такого статуса она бы не стала – как показывает история ее правления, Елена Глинская была весьма умной и прозорливой.

Царевна Софья, правившая в годы малолетства Петра I и его брата Иоанна V, питала нежные чувства к князю Василию Голицыну (официально женатому). Сохранились письма, в которых она обращается к нему совсем не как государыня, а как влюбленная женщина. Но надо понимать – Софья в ту пору обладала почти беспредельной властью. Она оказалась в исключительной ситуации. Большинство женщин ее положения в предыдущие столетия не имели таких возможностей.

Иное дело – простолюдинки. Конечно, они существовали в иной обстановке, и встретить мужчину им было гораздо проще, ведь в теремах их не запирали. Но даже рядовые крестьянки воспитывались в духе почитания старших, уважения к мнению родителей, которые старались выдать их замуж по достижении детородного возраста…

Насколько распространенной была такая ситуация? По всей видимости, о «массовом характере» говорить не приходится. Иначе мы больше знали бы об этой стороне средневековой жизни. Кроме того, учитывая особенности общества, подобные моменты приходилось тщательно скрывать. Значит, единичные случаи?

Но возникали и другие ситуации:

«Нелюбящая мужа жена увлекается преступной любовью посторонних, нравящихся ей мужчин, нередко поступая так по одному только желанию отомстить мужу или за его неосновательную ревность, или за свою унизительную неволю, – писал этнограф Серафим Шашков в своем труде «Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция», опубликованном в Санкт-Петербурге в 1871 году, – дочь, желающая выйти замуж и не допускаемая до этого родителями или обстоятельствами, будучи не в силах удержать порывы своей страстной натуры, отдается секретно любовнику»[11].

Внебрачная связь с холопкой обществом серьезно не порицалась, как и позже – связь с крепостной. Молодые барчуки спокойно заводили отношения с дворовыми девками, пробуя на них собственную мужскую силу. Наличие этого зависимого сословия, вполне возможно, и поспособствовало тому, что на Руси долгое время не было надобности создавать лупанарии. Плотность населения оставалась невысокой, вступать в брак старались пораньше. Во-первых, чтобы успеть обзавестись как можно большим числом наследников (при высокой младенческой смертности хорошо если выживала треть из рожденных детей), во-вторых, брак являлся единственным принимаемым церковью и обществом способом поддерживать интимные отношения между мужчиной и женщиной. Когда пятидесятилетний поэт Гавриил Романович Державин внезапно овдовел, он принял решение поскорее вступить во второй брак, о причинах которого предельно откровенно написал в записках: «Не могши быть спокойным о домашних недостатках и по службе неприятностях, чтобы от скуки не уклониться в какой разврат, женился генваря 31 дня 1795 года на другой жене, девице Дарье Алексеевне Дьяковой»[12]. Литератор предпочел оформить все по закону, чем прослыть любителем молодого тела вне брачных уз!

Распутство на Руси принимало другие формы, нежели в Европе. Вполне обычным считалось растить одновременно детей законной жены и прижитых «воспитанников» – отпрысков крепостных или плоды случайных связей. Отношения вспыхивали сиюминутно, а иногда и подолгу продолжались. Но торговля женскими прелестями, когда каждый, у кого были средства, мог овладеть ими, в допетровское время не была распространена.

Мрачные легенды ходили вокруг питейных заведений в Александровской слободе, где жили и гуляли опричники. Огромное количество сплетен связано с их деяниями – говорили про умыкание чужих жен и невинных дев, про жестокие убийства тех, кто оказывал им сопротивление… Демонизированный образ опричника, как человека, лишенного всяческих моральных принципов, был известен еще во времена правления Ивана Грозного. Оттого так трудно отделить правду от вымысла! Вот описание, которое можно встретить у историка XIX века, Николая Костомарова:

«Им даже вменялось в долг, как говорили летописцы, насиловать, предавать смерти земских людей, грабить их дома. Современники иноземцы пишут, что символом опричников было изображение собачьей головы и метлы в знак того, что они кусаются, как собаки, оберегая царское здравие, и выметают всех лиходеев»[13].

Историк Лев Гумилев называл опричников людьми, одержимыми ненавистью ко всему миру. Одним словом, воплощенные мрак и ужас. Отсюда страшные разговоры о погубленных девушках, чьей невинностью воспользовались против воли, или о растерзанных неприступных красавицах, о повешенных родных, вступившихся за их честь.

А вот иноземное свидетельство о бесчинствах опричников. Написано Альбертом Шлихтингом в Литве, в 1571 году и называется «Краткое сказание о характере и жестоком правлении Московского тирана Васильевича»:

«В крепости Коломна, которую несколько ранее тиран дал воеводе Иоанну, было много чужеземных граждан; всех их, а их было более трехсот, тиран приказал утопить в реке, считая их участниками замысла воеводы Иоанна, между тем как тот не повинен был даже в дурном подозрении, а явили себя и верным гражданином отечеству и слугою тирану.

Умертвив, таким образом, воеводу Иоанна, его семейство и всех граждан, тиран, сев на коня, почти год объезжал с толпой убийц его поместья, деревни и крепости, производя повсюду истребление, опустошение и убийства. Захватив в плен некоторых воинов и данников, тиран велел обнажить их, запереть в клетку или маленький домик, и, насыпав туда серы и пороху, зажечь, так что трупы несчастных… казались летающими в воздухе… Он приказывал убийцам насиловать у него на глазах жен и детей тех, кого он убивал, и обращаться с ними по своему произволу, а затем умерщвлять. Что же касается жен поселян, то он приказал обнажать их и угонять в леса, как скот, причем тайно были расположены засады из убийц, чтобы мучить, убивать и рассекать этих женщин, бродивших по лесам. Такого рода жестокость проявил тиран при опустошении деревень и поместьев Иоанна, воеводы Московского, а жену его приказал постричь и удалить в монастырь, где она и умерла»[14].

Нужно ли верить всему, что описал Шлихтинг? И насколько правдоподобно он говорил о событиях? Вот тут любопытный момент. Сам дворянин был по рождению померанцем и попал в плен в битве при крепости Озерище в 1564 году. Впоследствии пристроился переводчиком при царском медикусе Арнольде Линзее и в 1570-м бежал в Литву. Вот там-то он и написал два сочинения, пройдясь толстым слоем черной краски по личности русского государя. Польская шляхта, воспринявшая каждое слово за чистую монету, с удовольствием цитировала рассказы о зверствах. А ведь Шлихтинг не участвовал в Новгородских погромах, о которых писал. Он передавал чужие «впечатления», и есть основание считать, что многое выдумал.

В том же самом произведении Шлихтинг не раз говорит о насилии над русскими женщинами как о совершенно обыденной истории во времена Ивана Грозного:

«У этого тирана есть много тайных доносчиков, которые доносят, если какая женщина худо говорит о великом князе-тиране. Он тотчас велит всех хватать и приводить к себе даже из спальни мужей; приведенных, если понравится, он удерживает у себя, пока хочет; если же не понравится, то велит своим стрельцам насиловать ее у себя на глазах и таким образом изнасилованную вернуть мужу. Если же у него есть решение убить мужа этой женщины, то он тотчас велит утопить ее в реке. Так поступил он год тому назад с одним из своих секретарей. Именно, похитив жену с ее служанкой, он держал ее долгое время. Затем обеих изнасилованных он велит повесить перед дверями мужа, и они висели так долго… Так же поступил с одним из своих придворных. Именно, захватив его жену, он хранил ее у себя, и после обладания ею до пресыщения, отсылает обратно мужу, а потом велит повесить на балке над столом… Висела она там долго, пока это было угодно тирану.

Когда он опустошал владения воеводы Ивана Петровича, то в лагере у него были отборнейшие женщины, выдающейся красоты, приблизительно в количестве 50, которые передвигались на носилках… Этими женщинами он злоупотреблял для своей похоти. Которая ему нравилась, ту он удерживал, а которая переставала нравиться, ту приказывал бросить в реку».

В другом отрывке Шлихтинг фантазирует на тему, как женщин, чьих мужей подозревали в государевой измене, заставляли поднимать юбки и прилюдно показывать «срамные места». Немыслимое унижение для женщины XVI века. Особенно знатной. Холопки не считались достойными снисхождения, с ними мало считались. Но поступить подобным образом с представительницей древней фамилии… В то же самое время, в 1569 году по приказу Ивана Грозного расправились – после доноса – с семьей князя Владимира Старицкого. И мать, и жена его, и дети, и он сам были отравлены или расстреляны (версии разнятся), и в некоторых источниках возникает та же тема – якобы женщин предварительно раздели донага. Таким образом подвергнув унижению, от которого невозможно было отмыться. Если бы княгиня Старицкая осталась жива, с большей долей вероятности наложила бы на себя руки. И снова возникает вопрос: где же правда? Факт смерти княгини и ее семьи непреложен, но было ли то самое унижение или его придумали, чтобы образ Ивана Грозного стал еще более грозным?

Однако Василиса не оценила в должной мере оказанную ей милость и стала привечать другого. За что – по разным данным – была то ли сослана, то ли утоплена… Однако современные историки в этом рассказе видят множество нестыковок и вообще подвергают сомнению существование Василисы. Впрочем, ее имя связано с одним из предков великого поэта, Гаврилой Пушкиным, но сведения о женщине все равно обрывочны. Есть основание считать, что «сказку» придумали с целью очернить личность Ивана Грозного (рядовое явление при каждой новой династии – сказать как можно хуже о предыдущей). Поэтому достоверно о Мелентьевой говорить невозможно. Только с оговоркой: «По версии Карамзина…»

Но даже если случаи насилия и принудительного сожительства были, это вовсе не то явление, которое мы подразумеваем под проституцией. Надобности в регулярной покупке женского тела попросту не существовало. Юнцы рано обзаводились супругами или же могли испытать себя с холопками. А затем жизнь женатых мужчин подчинялась строгому следованию церковным канонам, разрешавшим плотские отношения не каждый день! Соблюдались не только посты, но и постные дни между ними. После кончины жены муж имел право жениться повторно. Ну а если жена оказывалась ему не люба, то с такой супругой имелась возможность расстаться через монашеский постриг. Известно, что князь Владимир Старицкий, тот самый, что был убит в октябре 1569 года, успел жениться дважды. Первый раз – на Евдокии Нагой, с которой обвенчался в 1550 году. Пятью годами позже, разлюбив ее, князь сопроводил женщину в Покровский монастырь, где та приняла постриг. Удивительно, но это и спасло ей жизнь! Знала бы отверженная супруга, что ждет князя, не роняла бы слез по дороге в Покровский монастырь. Евдокия прожила в обители до 1597 года! Ее не коснулась расправа над Старицкими! А вот вторая жена князя, Евдокия Одоевская, была предана смерти одновременно с мужем.

Когда говорят о самом Иване Грозном, то частенько ссылаются на данные иностранных послов и путешественников. Например, Джером Горсей, представлявший на Руси королеву Елизавету I Тюдор, утверждал, что половые органы государя были сильно увеличены в размерах. И связывал это явление с безудержным блудом, которому тот предавался. В антропологическом исследовании, которое было произведено сотни лет спустя над останками правителя, есть указания на содержание ртути. А ее применяли при лечении венерических заболеваний… Однако сифилис производил разрушительное воздействие на кости, и при детальном анализе скелета Ивана Грозного его следы наверняка были бы обнаружены. Но этого медицинские светила не утверждают! Значит, никакого сифилиса не было? И история о распухших половых органах и тысяче растленных дев – плод воображения Горсея?

Сэр Джером – интересная личность! Выходец из торгового сословия, в 1573–1591 годах он жил в России и управлял конторой Московской компании[15]. Благодаря ему в царство везли медь и порох, необходимые во время Ливонской войны. Он написал три работы о событиях в Москве и даже утверждал, будто бы Иван Грозный скончался при непосредственном участии Бориса Годунова. Такую версию иногда любят рассматривать, ведь у боярина был насущный интерес в том, чтобы следующим правителем стал Федор! Родная сестра Бориса вышла замуж за наследника престола! В 1575 году Ирину Годунову выбрали для Федора, минуя традиционный для XVI века смотр невест.

Итак, Горсей оказался свидетелем многих событий при русском дворе. С его именем связывают и весьма причудливую историю, которую – увы! – почти невозможно проверить. Якобы, по прибытии в Москву, пользуясь расположением Ивана Грозного, Джером заступился за некую ливонскую пленницу Мадлен ван Укселл, которую царь хотел отправить в бордель…

Тут любопытная оговорка: ни слов «бордель», ни «публичный дом», ни аналогичных названий в русских источниках XVI столетия не встречается. Возможно, Горсей избрал более привычную для себя трактовку слова «поругание»? А возможно, этого эпизода и вовсе не было. Мы уже видели, что посланник весьма свободно обращался с фактами и трактовал их по-своему.

Кто такая Мадлен ван Укселл? Загадка. Но с 1558 по 1583 год Русское царство находилось в состоянии войны с Ливонией. И у конфликта были давние предпосылки – могущественный Ливонский орден еще в конце XV века пошаливал на русских землях, захватывая населенные пункты и истребляя мирных жителей подчистую. А в том году, когда Горсей прибыл в Москву, русские войска сумели взять крепость Вейсенштейн. Правда, потом их победили в битве у замка Лоде… Убитые, раненые, пленники в таких сражениях – рядовое явление. Однако упоминаний каких-то знатных пленниц, попавших в руки государя, найти не удается.

О том, что Грозный был расположен к распутству, часто говорят, ссылаясь на некий источник: «Умершей убо царице Анастасии царь начат яр быти и прелюбодействен зело». Но вот отыскать, откуда взялся этот текст, не удается. Он кочует из одной книги в другую. Зато есть свидетельство от митрополита Макария. Еще в 1552 году он сетовал на недопустимое влияние, каковое оказывал на государя Федор Басманов.

Есть темная легенда, относящаяся к личности этого человека: отец и сын Басмановы были брошены в темницу, и царь обещал помиловать того, кто сумеет убить другого. Тогда, по версии Андрея Курбского:

«Федор Басманов своей рукой зарезал отца своего Алексея, православного льстеца, а на деле маньяка (безумца) и погубителя как самого себя, так и Святорусской земли»[16].

Отчего произошло падение Басмановых? Дело в том, что в конце 1560-х – начале 1570-х многие из тех, кто были прежде обласканы Иваном Грозным, потеряли его расположение. Опричники, что так вольготно чувствовали себя, писали друг на друга доносы и обвиняли во всевозможных преступлениях: в пособничестве врагам, в злоумышлении на государя… На дворцовых воротах повесили опричника Петра Зайцева, без всякого расследования был казнен князь Василий Темкин-Ростовский, расстался с жизнью от пыток (по другой версии – в заточении) Афанасий Вяземский, а потом и князь Михаил Черкасский, родственник царя через его вторую жену, Марию Темрюковну…

Басманов, определенно, некоторое время был любимцем Ивана Грозного. Но после истории с заточением и убийством отца, по версии Николая Карамзина, государь велел казнить и Федора. Дескать, посчитал его ненадежным человеком, раз он способен предать собственного родителя. Опять же, это тот самый случай, когда реальное событие могло быть подано по-другому.

Так или иначе, но за свою недолгую жизнь Басманов успел жениться на царской родственнице, княжне Сицкой, от которой имел двух сыновей. Правда, на них эта ветвь рода и пресеклась. Темная история, связанная с возвышением Федора Басманова и его гибелью, дала простор писателям фантазировать о нем самом и о природе его отношений с Иваном Грозным.

В окружении государя и его приближенных было слишком много таких «Федоров» – людей, о которых остались крайне скудные данные. Насколько свободно они себя вели? Имелись ли у них увлечения, помимо узаконенных отношений? Повторюсь – информация о насилии над пленницами, о том, как принуждали к сожительству юных дев – во многом дошла до нас из иностранных источников. Имелись ли у людей высокого положения полюбовницы среди прислуги? Вне всякого сомнения, такое могло быть. Адюльтер – не изобретение нашего времени.

А когда на Руси стали распространяться питейные заведения (то есть в царствование Ивана IV), среди обслуги попадались вполне готовые к свободным отношениям женщины. Те самые, лишенные средств к существованию, которые обращались к услугам сводни. То, что они не плод воображения историков, подтверждается более поздним распоряжением государя Алексея Михайловича. Закон запрещал сводничество и велел отправлять в тюрьмы «блудных девок», предварительно обложив их штрафом. Сын Алексея Михайловича в 1697-м требовал от воеводы Степана Траханиотова: «Беречь накрепко, чтобы в городе, на посаде, и в уезде… и в деревнях *** и табаку ни у кого не было».

Откуда брались эти самые «распутные девки» при тогдашней строгости нравов? Ну, во-первых, с чего мы решили, что нравы были такими уж строгими? Да, вне всякого сомнения, «жена убоялась мужа», а ранее за нее отвечали родители. Но давайте не забывать, что кроме вполне благополучных «теремных девушек» – дочек бояр и князей, кроме купеческих красавиц, тоже не ступавших лишний раз со двора – существовали и обездоленные сироты. Вдовы, оставшиеся без средств и без родни. Холопки-беглянки, скрывавшиеся от жестокого барина. Погорелицы, чьи дома и все добро погибли в пожаре… Далеко не каждая женщина или девушка, оказавшаяся в тяжелой ситуации, могла опереться на родных, знакомых, даже пойти в монастырь. Конечно, никто не исключает и «любви к искусству» – во все времена в статистике торгующих собой обязательно находился процент тех, кто пошел на это по доброй воле и даже с большим желанием.

Но распространенность проституции в Московском царстве времен Алексея Михайловича или в великом княжестве Ивана III заметно отличалась от того, что происходило в Венеции, Риме, Париже…

Правда, говоря откровенно, и в европейских странах периодически начинались гонения на распутных женщин и куртизанок. В 1575 году, когда Венеция пережила страшную эпидемию чумы, церковники объявили произошедшее Божьей карой. Женщины, продававшие себя, были вынуждены или бежать из города, или подвергнуться чудовищным наказаниям, многие погибли. Самая знаменитая в то время куртизанка Вероника Франко покидала Венецию в спешке и налегке, в результате чего потеряла практически все – толпа с упоением громила дома проституток и разорила великолепный особняк Франко.

В Османской империи в разные времена тоже начинали борьбу с распутницами. Однажды на стол падишаха Сулеймана Великолепного легла жалоба на пятерых жительниц района Эюп. Они приглашали мужчин в свой дом и просили за услуги плату. Расследование началось немедленно.

Одна из допрошенных женщин не отпиралась, но сообщила, что ее муж-янычар все время пребывает в разъездах, и жалованье у него не позволяет содержать семью. Пристыженный султан, который оказался косвенно виноват в подобном положении вещей, отпустил проститутку, но велел выслать ее за пределы Константинополя.

Но настоящим борцом с продажными женщинами в XVI веке в Османской империи стал великий визирь Лютфи-паша, женатый на родной сестре Сулеймана Великолепного. По всей видимости, он имел ярко выраженные садистские наклонности, поскольку задержанным за торговлю телом велел прижигать половые органы. Причем известно, что визирь лично присутствовал при экзекуции. Действовать подобным образом Лютфи-паша не имел права без одобрения кадия – судьи по мусульманскому праву. Когда на визиря стали поступать жалобы и вскрылись его злоупотребления, жена-султанша немедленно развелась с ним. А Лютфи-пашу ждала высылка в отдаленный греческий город.

Впрочем, уже в царствование внука Сулеймана проституция приобрела такой размах в Константинополе, что целые кварталы – возле башни Галата и Эюп – стали прибежищем «блудных девок». Представить себе такое в Москве того же столетия нереально. Примерно в то же самое время, когда Лютфи-паша обрушил гнев на падших женщин, в Московском царстве был написан «Домострой», где, кроме прочего, встречались и такие строки:

«Следует оберегать душевную чистоту и телесное бесстрастие, имея походку кроткую, голос тихий, слово благочинно, пищу и питье не острые; при старших – молчание, перед мудрейшими – послушание, знатным – повиновение, к равным себе и к младшим – искреннюю любовь, нечестивых, плотских, любострастных людей избегать, поменьше говорить да побольше смекать, не дерзить словами, не засиживаться в беседах, не бесчинствовать смехом, стыдливостью украшаться, с распутными бабами не водиться, опустив очи долу, душу возносить горе, избегать прекословия, не стремиться к высокому сану и ничего не желать, кроме чести от всех. Если же кто из вас сможет другим помочь, тот и от Господа способится награды и вечных благ наслаждения».

Итак, со времен крещения Руси до петровского времени явление, которые мы называем «проституцией», имело совсем иные формы. Люди и в XIII веке позволяли себе «блудодейство», но их возможности реализовать свои потребности были намного скромнее, чем в XIX столетии. Мы не можем найти примеров, чтобы в каком-либо русском городе массово открывались заведения, где предавались разврату. Но исключения из правил всегда есть. И в XVII столетии бордели открылись в… славном древнем Великом Новгороде. Правда, сделаю важнейшую оговорку: с 1611 по 1617 год город был оккупирован Швецией. Так что публичный дом был создан под влиянием, так сказать, внешнего воздействия.

Сохранившийся в Государственном шведском архиве «Оккупационный архив Новгорода» рассказывает о том, как жили рядовые граждане. Например, в 1612 году на Лубянице некий Денис Сапожник организовал приют разврата в доме другого новгородского жителя – Федора Портного. Летопись поясняет нам причину такого выбора: Денис жил у Федора, часто общался с немцами (значит, знал немецкий язык), которые постоянно к нему ездили.

«У него во дворе… воровские жонки живут и во двор к нему для тех жонак воровства незнакомые люди приходят, и в скорпе нам уличаном десяти двором десяцкий рассказывал, что поп Федор вышел с того двора с товарищами своими».

Другой оплот блудодейства в Великом Новгороде – улица Рогатица, куда опять же приходили «жонки» и «немецкие люди». На этот раз в документе причины их интереса описаны без экивоков – для соития[17].

Однако столь позорный эпизод из жизни Великого Новгорода был полностью перечеркнут в 1617 году. Россия вернула себе город, и самые заинтересованные в блуде персонажи – немцы и шведы – покинули Лубяницу и Рогатицу, а притоны закрыли. Как мы видим, если не брать исключительные условия (вроде оккупации), ни само общество, ни церковь не допускали открытия заведений, как в Венеции или Константинополе. По крайней мере, до нас не дошли свидетельства, способные опровергнуть этот факт.

Итак, в Древней Руси мы не найдем точных сведений о существовании проституции. Только упоминания о блуде. В XVI и XVII веках ситуация была похожей. Но все изменилось, когда всю полноту власти в государстве обрел сын царя Алексея Михайловича – Петр. Говоря по правде, в юности он оказался в беспрецедентной ситуации – 25 июня 1682 года в Успенском соборе в Москве венчались на царство сразу два царя: Иван V и Петр I. Два брата от разных жен отца. Для них даже изготовили разные короны! Это был разумный компромисс, чтобы примирить две могущественные клики, соперничавшие за трон. В ином случае могло вспыхнуть противостояние, грозившее кровавыми распрями…

Лишь в 1696 году Петр I стал единоличным правителем – его тридцатилетний брат, никогда не отличавшийся крепким здоровьем, скоропостижно скончался 29 января. С той самой поры младший царь становился единственным помазанником Божьим. Он мог не опасаться соперничества со стороны потомства Ивана V – у того рождались только дочери, в количестве пяти человек. Причем две старшие девочки, царевны Мария и Феодосия, скончались во младенчестве. Екатерина была к тому времени четырехлетней крошкой, Анне исполнилось три года, а младшей, Прасковье, – всего-то полтора. И их мудрая мать не стала добиваться для дочерей престола – отлично понимала, что с Петром ей лучше не ссориться…

Итак, обретя власть, Петр I довольно-таки скоро принялся менять привычный русскому человеку уклад жизни. Преобразования оказались столь масштабными, что в некоторых умах зародилось сомнение: а сделал ли это настоящий Петр? Не получилось ли так, что государя… каким-то образом подменили? Версию о том, что сын царя Алексея Михайловича захворал в заграничном вояже, а на его место поставили неизвестного иностранца, до сих пор с удовольствием подхватывают многие любители теории заговоров.

Удобным случаем для подмены Петра считают Великое посольство, которое выдвинулось за рубежи государства в марте 1697 года. И оно было весьма представительным: двести пятьдесят слуг, а еще истопники и толмачи, лекари и священники. Они сопровождали Петра Алексеевича Романова, который предпочитал представляться обычным десятником Преображенского полка. А то и просто «Петром Михайловым». Фамилия появилась неслучайно – это дань уважения первому русскому государю из династии Романовых, Михаилу Федоровичу. Фамилия же «Романов» вообще нигде не звучала. Из соображений секретности.

Для человека конца XVII века это было дико, странно, невообразимо. Правящий государь, чье божественное предназначение править огромной державой подтверждено путем миропомазания, вдруг устраивался на работу в верфи. Самолично изучал, как делается оружие. Ковал, строгал, рубил…

Разумеется, нет. Давайте будем честными: просто Петр был человеком, опередившим свое время. Как Леонардо да Винчи, который в XV веке чертил проекты летательных аппаратов, так и Петр намного превзошел современников. Но разве недюжинный ум и грандиозные способности обязательно свидетельствуют о том, что царь не настоящий? Почему его кипучая энергия давала повод для странных предположений?

Начнем с того, что Петр вырос в непростой семье. Доподлинно известно, насколько образованным был его отец, царь Алексей Михайлович. Доподлинно известно, что недюжинными способностями обладал и его старший брат, царевич Алексей, скончавшийся в юном возрасте. Молодой человек был прекрасно воспитан и получил образование у лучших педагогов. Наконец, вспомним о царевне Софье, старшей сестре Петра. Со времен Елены Глинской не было на Руси ни одной единоличной правительницы-женщины. Причем Софья взяла в руки власть не по праву матери-регентши (как Глинская), не по праву вдовы (как княгиня Ольга). Она даже не была старшей среди дочерей Алексея Михайловича! Однако сестры покорно склонили перед ней головы, поскольку именно Софья оказалась самой сильной, самой образованной и самой решительной.

Так что Петр не «возник просто так». Считать его первым незаурядным человеком в семье – значит, грешить против истины. У него имелось немало талантливых предшественников! Да, он был уникальным в своем роде, но это вполне закономерный результат! Даже европейское платье начали носить впервые не при нем. Да, он сделал его обязательным. Но мода на «польские» наряды стала проникать в Русское царство еще в правление Алексея Михайловича. Жена старшего брата Петра, молоденькая и рано умершая царица Агафья Грушецкая[18], тоже обожала польскую моду. Красавица и умница, она не раз пыталась задобрить золовок с помощью дорогих подношений – дарила им бархатные шапочки с меховой опушкой и те же польские наряды. Особенно охочей до них была царевна Екатерина, прославившаяся в семье также и тем, что обожала искать клады…

Предшественница Петра I, его сестра Софья, не только держала в руках власть над русским государством, но и вводила новые налоги, поощряла торговлю с иностранцами, проводила военные преобразования, и при ней же произошло важное историческое событие: выкуп Киева у поляков. Цена города составляла 146 тысяч рублей или четыре с половиной тонны серебра. «Вечный мир» с Польшей был подписан 6 мая 1686 года, и с русской стороны подпись поставил под договором уже упомянутый князь Василий Голицын, фаворит Софьи. Кстати, к вопросу о цене: много или мало она заплатила? Давайте сравним. Килограмм сливочного масла стоил в ту пору… 2 копейки.

Кроме того, деятельная правительница получала, помимо Киева, Смоленск и его окрестности, Запорожье, Чернигово-Северскую землю… Далеко вперед смотрела сестра Петра I!

Но вернемся к вопросу о подмене. Уверяли, что Петр уезжал, облаченным в традиционно русское платье. Вернулся в голландском камзоле и сапогах, сшитых по европейской моде. Чем этот момент так примечателен для исследователей? По мне, очевидный исход – в традиционном (особенно боярском или княжеском!) облачении было трудно передвигаться и работать. Петр просто предпочел удобную форму одежды.

Есть разногласия относительно его роста – дескать, откуда взялся такой верзила среди Романовых? Не подкидыш ли, как Гадкий утенок? Конечно, замеров перед отъездом никто не делал. Но упор делается на значительно превосходящий рост Петра, по сравнению с его близкими. Подсчитали, что царь Алексей Михайлович вырос примерно до 170 сантиметров. Дед Петра был примерно такого же роста. А вот сам первый русский император вырос до 204 сантиметров… Опять-таки, и это не является доказательством его стороннего появления. Сын английского короля Эдуарда III, Лайонел Антверпенский, вымахал аж до 202 сантиметров – и это в XIV веке! Сам правитель гигантом не был, однако ни у кого не возникало сомнений, что Лайонел – тот самый королевский сын. Так что рост – весьма слабенькое доказательство подмены!

Еще одним «несомненным» фактом подлога называют отказ Петра от царицы Евдокии. И уверяют, что после возвращения Петра молодая женщина сама признавалась: «Не узнаю тебя, батюшка». На самом деле это явное искажение действительности. Петр и Евдокия перестали понимать друг друга еще до Великого посольства. В 1694 году, отправившись в Архангельск, государь не писал жене. И то, что до европейского турне он избрал в качестве дамы сердца обитательницу Немецкой слободы Анну Монс, тоже было хорошо известно. Евдокия стала постылой женой и «утвердилась» в этом статусе во время путешествия Петра. Находясь далеко за пределами родины, государь, по всей видимости, окончательно убедился в справедливости принятого решения. Ему не нужна была женщина, навязанная в развернувшейся гонке за наследником. Петра срочно женили, когда стало известно, что у его брата, Ивана V, вот-вот появится ребенок. Их не знакомили заранее, они не интересовали друг друга и не сумели поладить после свадьбы. Даже рождение детей не сделало Евдокию и Петра близкими людьми. Поэтому супруга была удалена в монастырь очень скоро после возвращения царя.

При жизни Петра о чем только не говорили! Например, что якобы он оказался в темнице по приказу «царицы Стокгольма». И тут снова промах – с 1697 года (когда Петр и путешествовал) в Швеции правил Карл XII, тот самый, которой после был разбит русскими (на школьных картах Полтавской битвы его всегда изображают в полулежачем виде – из-за ранения). А Карл, между прочим, даже не был женат. Так откуда же взяться стокгольмской царице? Есть еще необычная версия – якобы Петра заменили двойником, когда в 1691 году он был смертельно ранен во время забав потешного полка. И снова вопросы: как нашли подходящего парня? Как удалось скрыть? Как смогли убедить молчать царицу Евдокию? – (в ту пору она еще была близка с мужем?).

Другую подмену связывают с заговором боярина Ромодановского и Бутурлина: якобы они вызвали во время путешествия гнев Петра, поэтому государь был убит и заменен корабельным мастером Яаном Мушем, голландского происхождения. Сходство между двумя мужчинами очевидно, только Муш младше примерно на 4–5 лет.

Версия не выдерживает критики, потому что тогда Петр не смог бы свободно говорить по-русски, изменился бы его почерк, да и манеры были бы совсем иными. За короткий срок трудно стало бы научить двойника всему, что отличало царя. У каждого человека есть индивидуальные способности и привычки, которые очень сложно перенять. На это требуется время! А выдать может сущий пустяк!

А королева Франции знала толк в духах, обожала их и не могла прожить не дня без своих флакончиков. Ее вычислили по запаху… По запаху денег, роскоши и тщеславия.

Да и нет свидетельств тому, что Петр как-то сильно поменялся внешне, не говорил по-русски, когда вернулся! Ни одной настоящей зацепки, кроме теорий заговора!

Доказательством называют даже… родинку на портрете. На одних она есть, а на других – нет. Однако государь – не дама, которая с удовольствием позирует с мушками на лице. Портрет царя предназначен для других целей. В первую очередь – показательно-парадных. Живописец мог счесть такую деталь необязательной для воспроизведения. Или сам заказчик потребовал, чтобы родинку не писали. Чай не придворная кокетка! Ни к чему такие украшения! Добавим и манеру художников создавать полотна – у каждого она была своя. Если вы сличите, как изображал женщин Джошуа Рейнольдс, великий английский портретист, вы найдете между ними много общего. Как и на полотнах Кранахов, хоть старшего, хоть младшего. А если брать портреты кисти Франца Винтерхальтера, сделанные в XIX столетии, то там практически все дамы предстают редкими красавицами. Живописец прекрасно зарабатывал на иллюзиях. Он писал женщин такими, какими они сами хотели себя видеть!

«Стрельцы не признали царя, поэтому подняли бунт» – такое объяснение тоже можно нередко встретить на просторах Всемирной паутины. На самом деле в 1698 году причины восстания были совсем иными. В первую очередь стрельцы бунтовали против тяжелых условий своей службы – обычно они находились в разлуке с семьями, но зимой возвращались в Москву. Однако в ту пору их оставили зимовать вдали от родных (а некоторые почти три года не были дома), да еще и в крайне неподготовленных условиях. А жалованье платили скудное, и при выросших ценах на хлеб его едва хватало на две недели. Многие стрельцы начали дезертировать.

Вторая важная особенность восстания – это последняя попытка Софьи взять власть в свои руки. До сих пор не установлено, писала ли она письма, но перед стрельцами зачитали два послания, адресованных им. Бунт был подавлен, но допросы и розыски продолжались еще в 1700 году. Допросам подвергались все сестры царя. Кстати, Софью в результате отправили в Новодевичий монастырь, где она и скончалась в 1704-м.

Так что никакого «неузнавания» царя не было. Простенькое объяснение стрелецкого бунта – это явная попытка выдать желаемое за действительное. И все же людская фантазия безгранична. При жизни Петра шушукались, что он-де сын Франца Лефорта. И по той же причине так любит немецкую слободу. Более того! Иногда можно встретить рассуждения, что именно Петр и есть «железная маска», неизвестный (и до сих пор не изученный на сто процентов) узник Бастилии. И как же он, прости господи, там оказался? Как удалось убедить французского короля совершить подлог? Что посулили?

Сам Петр долго не придавал значения слухам, которые стали множиться. В конце концов была допрошена крепостная помещика Алексея Кикина, распускавшая сплетни, будто бы жена царя Алексея Михайловича в 1672 году родила девочку, а не сына. А потом Наталья Кирилловна[19] подменила ребенка на мальчика служанки, потому что хотела добиться трона для себя и для наследника. Версия не выдерживает критики по многим причинам. Хотя бы по той, что на момент рождения Петра ни о каком троне для этого ребенка не могло быть и речи – у него имелись живые здравствующие старшие братья! Петр плелся в самом конце очереди к престолу… Его даже учить начали как следует, когда поняли, что у династии немного шансов на выживание.

Так что никто и никогда не менял Петра на двойника. А каким же он был? Сын царя Алексея Михайловича и Натальи Кирилловны Нарышкиной вырос умным, дерзким, сложным человеком, который за несколько десятков лет полностью изменил государство, доставшееся ему по наследству (конечно, пришлось приложить усилия, чтобы отодвинуть в сторону сестру, но это уже детали). Он искал новые пути, возводил новые города. И замыслил – и осуществил! – строительство новой столицы империи.

Новый великолепный город, задуманный Петром I, стал местом притяжения не только талантливых архитекторов, скульпторов, ремесленников и мастеровых, но и… проституток. Растущий город нуждался в рабочей силе. На заработки в Петербург потянулись все, кто мог там пригодиться. Оставляя жен и детей в селах и других городах, в столицу съезжались свободные мужчины. Вот они-то и стали клиентами молодых женщин, которые подрядились в Петербург торговать собой. Помните, мы уже говорили об этом? Проституция расцветает в условиях, где в одном пространстве скапливается множество мужчин и у них имеются свободные деньги…

По одной из версий первыми «бабочками» новой столицы стали предприимчивые голландки. «Петербург будет другой Амстердам» – такую фразу приписывают нашему императору. Дескать, ему настолько полюбился город, пронизанный сетью каналов, что он решил создать в России такой же. На самом деле Петербург вобрал в себя все лучшее, что присмотрел Петр в Европе – итальянскую и французскую манеру в архитектуре, немецкую практичность при строительстве мостов и набережных и, конечно, голландские каналы. Без них Северная столица потеряла бы часть своего очарования!

Мастера из Голландии стали переселяться в Россию еще при отце Петра, царе Алексее Михайловиче. По всей Европе говорили об их невероятных успехах – они создавали лучшие корабли, преуспели в создании часов и ювелирных изделий, фарфора и компасов… Перефразируя знаменитый рекламный лозунг, в XVIII веке «голландское – значит лучшее».

При Петре специалисты из окрестностей Амстердама хлынули в Россию с удвоенной силой. Их знания пригодились: порт столицы строили голландские специалисты. Ян Роозен начертил первый план Летнего сада. А Кунсткамера? Это же отзвук «кабинета редкостей»…[20]

Вести о том, как в далекой России приезжие быстро и основательно богатеют, применяя навыки и умения, распространились с пожарной скоростью. Ни одна европейская страна не могла в ту пору предоставить таких возможностей. Франция растеряла богатства в бесконечных войнах, в Великобритании правила истеричная и несчастная Анна Стюарт, хоронившая детей одного за другим, в Испании медленно сходил с ума тамошний король Филипп V. Трем крупным державам было не до жиру. А Петербург манил к себе людей самых разных профессий.

Скрасить досуг, предаваясь любовным утехам, были не прочь как соотечественники голландок, так и русские мастера. К чему лукавить, что-то скрывать, если сам Петр привечал женщину, не обремененную моральными принципами?

О том, что его новая спутница, Марта Скавронская – то ли портомоя, то ли маркитантка, которую государь отыскал в постели сподвижника Алексашки Меншикова, – говорили, не таясь. В глазах русского обывателя эта женщина не только принадлежала к низшему сословию, но еще и отличалась скандальной репутацией. Начнем с того, что Марта сожительствовала с мужчинами вне брака.

До сих пор до конца непонятно, что стало с первым мужем Скавронской. По одной версии, он пропал без вести задолго до Петра I. По другой – просто находился в расположении своих войск и впоследствии даже заявил о себе. Государь тоже пребывал в неопределенном состоянии. Он отправил в монастырь законную венчанную жену, царицу Евдокию, хотя та ни в чем перед ним не провинилась. Вдобавок она была матерью его сына.

Ситуация выглядела несколько странно. Петр стремился быть похожим на европейских государей, вводил в России западные порядки и перенимал буквально все: от законов до платья. И в то же самое время, вел себя совершенно не так, как короли, с которыми он встречался во время вояжа. Французские правители Людовик XIV и Людовик XV заводили любовниц, причем совершенно открыто (это называлось фаворитизмом), но их жены оставались при дворе и сохраняли высокий статус. Более поздний современник Петра, король Англии Георг I, заточил в Альденском замке жену, но прежде он поймал ее на любовной связи с графом фон Кеннигсмарком. И ни один из упомянутых государей не снизошел до отношений с женщиной-простолюдинкой. А Петр не только приблизил к себе Марту Скавронскую, но еще и прижил с ней детей, женился на любовнице и сделал ее императрицей. Только византийские императоры могли себе позволить выкинуть подобное «коленце».

Марта, конечно же, не была проституткой в классическом понимании этого слова. Она не торговала собой, хотя получала определенные выгоды от отношений сначала с Меншиковым, а потом и с государем. И все же ей несказанно повезло. Сотни женщин, которые следовали за полками, перевязывали раны, кормили солдат и дарили им свою ласку, даже на миллиметр не приближались к положению, которое сумела приобрести Скавронская.

Маркитантки занимались мелкой торговлей и попутно оказывали разные услуги. В XV столетии за армией французского короля Карла VIII тянулся столь длинный обоз, что число идущих за государем людей увеличилось едва ли не вдвое. И войско Карла столкнулось с проблемой, которую позже узнали и в других частях Европы, – солдаты стали умирать. Причем десятками. Их косили болезни, моментально распространявшиеся по лагерю.

Петр I тоже понимал, что женщина в действующей армии может представлять угрозу как раз по этой причине. В 1716 году он жестко запретил проституцию в полках. Помнится, античный Сципион подобным образом изгнал две тысячи проституток из армии…

Сифилис появился в России не при Петре, и это абсолютно точно. Считается, что его завезли приблизительно в 1499 году со стороны Польши и Литвы (так что и называли иногда «польской хворью»). Распространение оказалось очень быстрым по той простой причине, что медикаментов, способных оперативно помочь, еще не существовало. Да и знаний рядовому обывателю о болезни явно не хватало. Но постепенно сведения о методах борьбы собирались, накапливались. Европа применяла против венерического сифилиса ртуть – оттого-то в останках людей XVI–XVII веков так часто находят это вещество, причем в объемах, которые современного человека привели бы в ужас. Ртуть была известна с давних времен как чудодейственное средство. В Баопу-цзы – даосском трактате 317 года – говорится, что снадобье из киновари и меда позволяет вырасти новым зубам на месте выпавших! И вообще, употреблять ее – едва ли не прямой путь к бессмертию!

Болезнь представляла собой поистине страшное явление:

«На следующий день, гуляя, он встретил нищего, покрытого гнойными язвами, с потускневшими глазами, искривленным ртом, провалившимся носом, гнилыми зубами, глухим голосом, измученного жестокими приступами кашля, во время которых он каждый раз выплевывал по зубу»[21].

Страшным было и то, что болезнь передавалась по наследству. Младенец в утробе матери мог заразиться от нее недугом и медленно угасать на протяжении всей своей короткой жизни. Врожденным сифилисом страдал, например, французский писатель Ги де Мопассан. Кстати, в его произведениях эта тема – конечно же! – тоже представлена. Достаточно вспомнить «Койку № 29» о молодой женщине, которая гордится тем, что заразила и погубила множество солдат-пруссаков…

Прекрасно понимая, какую угрозу таит в себе болезнь, на Руси начали планомерно бороться с сифилисом в XVII веке. В 1667–1679 годах Аптекарскому приказу назначалось осматривать лиц с «прилипчивыми болезнями». Отчеты об осмотрах можно прочесть и теперь:

«Фрянки по всему телу… и болезнь лечить у него можно… а как вылечится, ему государеву службу служить можно»[22]. Такую характеристику дали лекари стряпчему Ступонину, трудившемуся в царском дворце. А вот осмотр князя Ивана Барятинского в 1679 году показал, что болен дворянин уже изрядно и работу ему придется оставить.

Дело в том, что сифилис не только менял внешний облик человека, но и сказывался на его умственных способностях. Современные ученые уже знают, что после пяти лет заражения может развиться ранний сифилис нервной системы. Затем формируется нейросифилис. Больные с таким диагнозом отличаются повышенной импульсивностью, тревожностью, у них может возникать мания преследования, меняется самооценка, а приступы агрессии чередуются с крайней апатией. Есть версия, что истинной причиной смерти Владимира Ильича Ленина стал как раз прогрессирующий нейросифилис. И заражение вполне могло произойти бытовым путем в то время, когда вождь пролетариата жил в Самаре. Уровень распространенности болезни и тогда, и потом был весьма высоким…

Так что предупредить распространение заразы во все времена было задачей номер один. И Петр, как никто другой, понимал, что в условиях городской среды, при высокой плотности населения, сифилис может стать грандиозной проблемой. Поэтому с проституцией начали бороться в первую очередь ради здоровья русских людей. А вовсе не из-за чопорности или высокомерного отрицания проблемы.

Проститутки становились огромной сложностью для большинства крупных европейских городов. В XVIII веке в столице австрийской империи их число доходило до 10 тысяч. Еще больше – в Париже и в Лондоне. Но именно Вена сделала самый большой шаг для борьбы с ними – женщин «недостойного» поведения выслеживали с такой тщательностью, что в скором времени любая дама могла попасть под подозрение, если ходила по улицам одна. Суровая императрица Мария-Терезия считала, что праздно «шататься» без дела могут только с единственной целью – подыскивая для себя клиентов. А нравственность правительница Австрии ставила очень высоко. У нее были на то причины.

Дело в том, что император Франц, с которым Марию-Терезию соединили брачными узами, вовсе не отличался кристальной честностью перед правящей женой. Рожденный герцогом Лотарингским, он приобрел высокий титул через жену. Именно Мария-Терезия «унаследовала» империю от отца. Но, поскольку консервативные круги искренне считали, что женщина не способна управлять, вопрос о браке престолонаследницы был решен. В XIX столетии под таким же нажимом выйдет замуж за принца Альберта молодая королева Виктория. Правда, тот не именовался королем и навеки остался принцем-консортом. А вот Франц надел императорскую корону.

Мария-Терезия горячо любила мужа, а вот он заметно охладел к ней после рождения многочисленных детей (всего их было шестнадцать). В 1755 году в свите императрицы появилась хорошенькая новая фрейлина, графиня Вильгельмина фон Нейпперг. Миловидная блондинка с голубыми глазами была на тридцать лет моложе Франца I и сразу привлекла его внимание. Завязался роман, который продолжился даже после замужества графини. А ведь императрица намеренно выдала замуж фрейлину в надежде, что супруг сумеет оказать на нее влияние!

Те, кто выбирал путь распутства, подвергались наказаниям. Самое легкое – штраф. Для представителей знати могли выбрать ссылку. Для людей попроще практиковалась порка.

Одиноко идущая девушка становилась мишенью комиссаров. Ее могли остановить и спросить, куда она направляется и с какой целью покинула дом.

Не дала вразумительных ответов – под арест. Если по улице двигалась пара, то она должна была доказать свою респектабельность. Прогуливаться вместе имели право родственники: брат и сестра, супруги, тетушка и племянник. К остальным присматривались с подозрением.

«Ночные бабочки» в скором времени предпочли «улететь» из Вены. Для них арест оборачивался самой нехорошей стороной – им обривали головы, их могли вымазать дегтем и выставить в таком виде на всеобщее обозрение. Развратники спасались бегством! Даже знаменитый итальянский ловелас и писатель Джакомо Казанова вынужденно покинул Вену (по другой версии – был выслан) как раз из-за нарушения правил целомудрия. С иностранцами обходились чуть лояльнее: на первый раз их просто предупреждали. Но если застигали дважды… Тогда венские власти указывали на выход.

Многие представители знати честили почем зря государыню. Марию-Терезию называли чопорной, считали, что она ханжа, втихомолку ругали ее, но… сделать ничего не могли. Им приходилось либо подчиниться, либо уезжать. Некоторые дворяне покидали Австрию, чтобы обосноваться в Париже или в Лондоне.

Среди наказаний для распутников было и то, что мы сейчас называем общественными работами. Девушки, предоставлявшие за деньги интимные услуги, отправлялись на улицы с вениками и метлами. Они драили венские мостовые, отмывали окна домов, выносили мусор. Отъявленных «преступниц» могли выслать в… Банат. Австрийцы отвоевали эту область у турков и теперь столкнулись с необходимостью освоить и заселить территорию. Как англичане высылали в Австралию каторжан, так и правительство Марии-Терезии предпочитало поступать подобным образом с «асоциальными элементами».

«Комиссию целомудрия» некоторые использовали и для сведения счетов. Соседка оказалась конфликтной? Слишком ласково смотрела на вашего мужа? Можно написать в комиссию и от души насочинять: приводила в дом после заката мужчин, закутанных в плащи… Пока комиссары разберутся, что да как, женщине успеют потрепать нервы и испортить репутацию. Все люди одинаковы!

Но параллельно происходил и другой процесс. Публичные дома не закрывались, а… переезжали. Проститутки взвинтили цены на услуги, потому что им приходилось таиться и вырастали риски. Вертеп поменял адрес, чуть видоизменился, а его обитатели стали держаться осторожнее. Однако в корне ситуация не изменилась. Только на склоне лет императрица Мария-Терезия осознала, сколь бессмысленной была ее борьба. Комиссары уже не были столь ретивы, а к окончанию XVIII столетия эта страница истории Вены была уже окончательно перевернута.

Петр I также действовал не слишком успешно. Женщины-распутницы должны были помещаться, по его распоряжению, в «прядильный дом». Отсылали девок для исправления и в «мануфактур-коллегии». А те бежали оттуда при первой возможности со всех ног…

Прядильный дом – двухэтажное здание на берегу Фонтанки – был построен[23] для создания в его стенах качественного полотна. Государь принес в Россию новую моду, заставил все общество буквальным образом переодеться, а облачаться оказалось… не во что. Одежду поначалу везли исключительно из-за рубежа. Это долго, дорого и невыгодно. Не хватало собственных производств, тканей, которые удовлетворяли бы высокому вкусу потребителей. Так что Петербург (да и вся Россия) остро нуждались в хороших мастерах и в результате их труда.

Специалистов везли из той же Голландии (ох уж эта кузница кадров!). Еще в 1702 году Петр велел начать поиск в Европе профессионалов, готовых трудиться в России. Условия были чрезвычайно заманчивыми! В первую очередь платили огромное жалованье. Известно, что архитектор Жан-Батист-Александр Леблон, автор «генерального плана» Петербурга, получал за свои услуги пять тысяч рублей в год. Причем ему даже не требовалось тратиться на съем жилья – все готовое ему предоставил щедрый русский государь.

На самом деле история куда прозаичнее – 10 мая 1719 года Леблон скончался, заразившись оспой.

Параллельно с привлечением иностранных специалистов велась работа по обучению русских мастеровых, а еще собирали желающих для выезда за границу, чтобы они могли там, на месте, приобрести необходимые навыки. Кто-то шел изучать судостроение, кто-то – ткацкое дело, а художников, например, отправляли в Италию для изучения стиля великих живописцев эпохи Ренессанса.

В России нужно было все! Шелк, шерсть, пуговицы, позумент. Петр переодел не только светских людей, но и всю армию. Требовалось сукно, не хуже голландского. Так что фабрики и мануфактуры стали возникать повсюду и пользоваться спросом. Шелковая фабрика возникла в 1714 году, а тремя годами позже – специальная «Мануфактур-коллегия», которая призвана была бы осуществлять надзор над всеми производствами. К середине века число суконных, полотняных и шелковых фабрик приблизилось к отметке в полторы сотни! Так что решение трудоустроить проституток диктовалось не только борьбой за чистоту нравов, но и настоящими экономическими потребностями государства.

Идея казалась хорошей: дать женщинам, которые часто не умели даже правильно написать собственное имя, возможность честно трудиться. Они приобретали профессию, которая способна была бы их прокормить. Да, конечно, труд на фабриках и мануфактурах был изматывающим (четырнадцатичасовой рабочий день нам сложно сейчас даже представить), но зато гарантированный заработок.

Кто-то с интересом воспринимал новую возможность. Другие старались убежать, не желая тяжело трудиться. Возвращаясь к прежнему ремеслу, они сильно рисковали: во-первых, при повторной поимке с ними обращались намного строже, во-вторых, они попросту могли заразиться венерическими болезнями. В «прядильном доме» их осматривали, составляли рекомендации по здоровью, многих отправляли лечиться. Обретя свободу, женщины уже не получали врачебной помощи…

В год, предшествующий смерти Петра I, в Прядильном доме учились и работали 139 женщин. Ничтожно малое число по сравнению с теми, кто был занят в «интимной отрасли». А уже после его кончины, в 1727-м, фабрику закрыли. Она не приносила дохода, вокруг нее ходили нехорошие разговоры – о смерти работниц, о ненадлежащем обращении с ними, о скудном пайке. Говорили, что мастера, призванные строго следить за дисциплиной, на самом деле откровенно пользовались бывшими проститутками и даже… приторговывали ими. В царствование Анны Иоанновны здание Прядильного дома передали Измайловскому полку, а вот при императрице Елизавете Петровне фабрика возобновила работу. Дщерь Петра сочла начинание отца удачным. Так что женщины, занятые в проституции, снова отправлялись на берег Фонтанки. Русский поэт и драматург Василий Иванович Майков даже упомянул заведение в поэме «Елисей, или Раздраженный Вакх», сочиненной в 1771 году:

Герой поэмы, написанной в ироничном стиле, попадает в пристанище «исправляющихся» дев и оказывается весьма по душе местной начальнице. Судя по всему, внешнее благообразное поведение, которое демонстрировали работницы, не более чем маска, прикрытие. Ведь Елисею прямо говорят:

Так что не очень-то верили современники, что вчерашние «ночные бабочки» вдруг превратятся в прилежных и смирных работниц. «Сколько волка ни корми, а он все равно в лес смотрит».

К дому прикрепилось еще одно название – Калинкинский[25]. По сути, это искаженное финское название деревни Кальюла, существовавшей в тех местах до строительства Петербурга.

Но есть и другое объяснение, более древнее: еще в XVI веке существовала деревня Калганица, где жили рыболовы. На разных картах их населенный пункт именовался по-своему: шведы писали Kallina, в других источниках – упомянутая Кальюла. Когда Петербург начал застраиваться, этот берег Фонтанки по-простому назвали Калинкой, так и Прядильный дом стал Калинкинским.

Кстати, площадь Репина в Адмиралтейском районе Петербурга до 1952 года тоже называлась… Калинкинской.

Привожу текст практически в полном объеме – уж больно любопытное чтиво:

Артикул 165: Ежели смешается человек со скотом и безумною тварию и учинит скверность, оного жестоко на теле наказать.

Артикул 166: Ежели кто отрока оскверни или муж с мужем мужеложествует, оные яко в прежнем артикуле помянуто имеют быть наказаны. Если же насильством то учинено, тогда смертию или вечно на галеру наказать.

Артикул 167: Ежели кто женский пол, старую или молодую, замужнюю или холостую, в неприятельской или дружеской земли изнасилствует и освидетельствуется – и оному голову отсечь или вечно на галеру послать, по силе дела.

Толкование. Скверные женщины обыкновенно, когда… многие скверности учинят, предлагают, что насилством чести своей лишены и насилствованы. Тогда судье их такому предложению вовсе не надлежит верить, но подлиннее о правде выведать, и через сие насилие мочно освидетельствовать, что оная с великим криком других на помощь призывала. А ежели сие дело в лесу или ином какой единаковом месте учинилось, то оной женщине, хотя б она и в доброй славе была, невозможно вскоре верить. Однако же судья может при том случившееся обстоятельство рассмотреть. И егда обрящет ее честну, то может оного пытать или к присяге привесть.

А такие обстоятельства… могут быть сии:

1. Ежели у женщины, или у насильника, или у них обоих найдется, что платье от обороны разодрано.

2. Или у единого, или у другого или синевы, или кровавые знаки найдутся.

3. Ежели изнасиленная по скором деле к судье придет и… жалобу принесет. При котором случае ее притвор и поступки гораздо примечать потребно. А ежели несколько времени о том умолчит, того часу жалобы не принесет, но умолчит единый день или более потом, то весьма повидомому видно будет, что и она к тому охоту имела.

Хотя правда, некоторые права насилие над явной блудницею не жестоко наказать повелевают, однакож все едино. Ибо насилие есть насилие, хотя над блудницею или честной женой…

Артикул 168: Кто честную жену, вдову или девицу тайно уведет и изнасилничает… оного казнить смертию, отсечь голову.

Толкование: Сие обыкновенное наказание силы не имеет, ежели уведенная… была невеста зарученная, а отеческой… воле подвержена не была.

Артикул 169: Ежели муж женатый с женою замужнею телесно смешается и прелюбодеяние учинят, оные оба наказаны будут, по делу и вине смотря.

Артикул 170: Одинкакое прелюбодеяние, когда единая особа в супружестве обретается, а другая холостая есть, оная, по состоянию особ и обстоятельству, имеет жестоким заключением, шпицрутеном и оставлением от полку или посылкою на каторгу на время наказана быть.

Толкование: Ежели невинной супруг за прелюбодеяющую супругу просить будет и с нею помиритца, или прелюбодеющая сторона может доказать, что в супружестве способу не может получить телесную похоть утолить, то мочно наказание умалить.

Артикул 171: Кто при живой жене своей на другой браком сочетается и тако две жены разом имеет будет, оного судить по церковному правилу.

Артикул 172: А ежели супруг или хотя супруга к тому обмануты, в супружество вступит с тем, кто уже женат, оный от наказания уволен и в прежней чести и достоинстве содержан будет.

Артикул 173: Блуд, ежели двое из ближних свойственников (которым по правам в супружество вступить невозможно для свойства) телесно смешаютца, и правда в восходящей и нисходящей линии смертию казнен бывает.

Артикул 174: Ежели же учинитца в побочной линии и между ближними свояками, то разсуждению судейскому наказаны, и виновные явное церковное покаяние принести имеют.

Артикул 175: Никакие блудницы при полках терпимы не будут, но ежели оные найдутца, имеют оные без разсмотрения особ, чрез профоса раздеты и явно выгнаны быть.

Артикул 176: Ежели холостой человек пребудет с девою и она от него родит, то оный для содержания матери и младенца, по состоянию его, и платы нечто имеет дать. И сверх того тюрьмою и церковным покаянием имеет быть наказан, разве что он потом на ней женитца и возьмет ее за сущую жену, и в таком случае их не штрафовать.

Толкование: Ежели кто с девкой пребудет или обрюхатит ее, под уговором чтобы на ней женитца, то он сие содержать и на чреватой женитца весьма обязан. Ежели отговоритца, что будто ей не обещал о женитьбе, а признает при сем, что он ее обременил, к томуж иные свидетельства явятца, из чего мочно будет видеть, что он всеконечно о супружестве обещал. Надлежит его под присягою спросить, что он с ней ни в какие супружеские дела не вступал, ниже оной обещал… Ежели оный не захочет и не возможет присяги учинить, то должен он на чреватой женитца. Також, когда доказательства и признаки, что он обещал женитца, велики и сильны суть, а опасаясь нарушения присяги, то более надлежит оного к супружеству принуждать, нежели присягою поступать.

Артикул 177. От позорных речей и *** песней достойно и надобно всякому под наказанием удержаться[26].

Проституция – в том или ином виде – часто возникала на ключевых станциях трактов. Когда Петр возвел столицу на севере, дорога между Москвой и Санкт-Петербургом стала едва ли не самой оживленной в империи. Да-да! И сейчас, когда летают «Сапсаны», и в более «медленную» эпоху, ежедневно находились сотни желающих добраться из точки М в точку П. Во-первых, шло активное переселение части дворянства и чиновничества, во-вторых, шел и обратный процесс. Впавшие в немилость частенько бежали из столицы в провинцию (какой в то время стала Москва). Например, бывший фаворит императрицы Екатерины II, Иван Римский-Корсаков, будучи уличенным государыней в измене (речь шла исключительно о личных делах, ибо красавец Ванюша увлекся ближайшей подругой Екатерины, графиней Прасковьей Брюс), помчался как раз в Москву.

Еще один фаворит, граф Александр Дмитриев-Мамонов, подорвал доверие стареющей государыни тем, что влюбился во фрейлину Щербатову. И даже вознамерился жениться на ней.

«Пред вечерним выходом сама ее величество изволила обручить графа А. М. Мамонова с княжной Щербатовой, стоя на коленях, просили прощения и (были) прощены», – записал статс-секретарь Храповицкий в дневнике 20 июня 1789 года.

Княжну должно было подготовить ко свадьбе подобающим образом. Она считалась фрейлиной государыни. А по давнему заведенному обычаю, императрица в день венчания сама убирала невесту бриллиантами (что важно – камни были подарком государыни к свадьбе за верную службу, что иногда являлось очень хорошим дополнением к приданому девушки, а иногда становилось и его единственной составляющей, поскольку фрейлин Екатерина брала за ум, а не за знатность). И вот представьте себе картину: Екатерина II, правительница огромной России, та, без разрешения которой не стреляла ни одна европейская пушка, вынуждена выдавать замуж младую соперницу! За того, кого она же сама к себе приблизила!

Уверяли, что императрица не сдержалась и несколько раз больно затянула волосы Щербатовой, а еще ткнула ее хорошенько шпильками. Однако формально все выглядело лучшим образом: на шейке княжны появилось новое бриллиантовое украшение, подаренное государыней. Кроме того, Дмитриев-Мамонов получил 2250 крепостных душ в качестве подарка к свадьбе, 100 тысяч рублей «на обустройство», однако от молодоженов требовалось сразу же покинуть Санкт-Петербург. Не желала царица наблюдать чужое семейное счастье, построенное на… ее же собственном несчастье. Дмитриевы-Мамоновы не стали перечить и моментально собрались в дорогу. Поехали, разумеется, в Москву.

Ну а путь лежал через Новгородскую и Тверскую губернии. Через Валдай. И вот там-то на всю Россию прославились те самые податливые крестьянки. Хорошенькие девушки, стоявшие вдоль дороги, предлагавшие приют, обед и собственные прелести за вознаграждение.

Сколько времени требовалось на дорогу из Петербурга в Москву? От трех дней до бесконечности. Все зависело от экипажа, лошадей и опыта кучера. Состоятельные люди старались как можно быстрее попасть в губернскую столицу, в Тверь. При Екатерине, кстати, там выстроили великолепный Императорский путевой дворец, как раз чтобы члены правящей фамилии могли с комфортом отдыхать во время переездов. Ведь короновали-то в Москве! Там были царские регалии, оттуда пришли Романовы… В самом дворце императрица находилась 12 февраля 1767 года, а вот ее потомки жили там уже подолгу – например, внучка, Екатерина Павловна, тверская генерал-губернаторша. На правах почетного гостя заглядывал и любимый братец великой княжны, император Александр I.

Благодаря постоянному стремлению ездить туда-сюда, все городки и селенья, попадавшиеся на пути, только выигрывали. Это сейчас мы можем заправить машину, взять пару канистр с собой, чтобы не терять время на заправках, загрузить лед в сумку-холодильник, где будет храниться перекус… В XVIII столетии подобных удобств не существовало. Провизия в карете могла испортиться (хотя корзинки со снедью, конечно, брали), лошади уставали и их требовалось менять или давать время для восстановления сил. Нужен был отдых и путешественникам. Ехать в тряском экипаже совсем не одно и то же, что в кресле поезда или на кожаном сиденье личного авто. Так что дорога сопрягалась с расходами: на еду, на отдых, на ночлег, в конце концов.

Обитатели городков и деревень, располагавшихся вдоль тракта, пользовались возможностью. У них всегда были наготове комнаты, еда и – на постоялых дворах – лошади.

Супруг помещицы, в чине капитана, был повешен Емельяном Пугачевым во время печально знаменитого бунта. Дети остались сиротами, семья без кормильца. Жили трудно, почти впроголодь. Поэтому Смирнова хотела упасть в ножки Екатерине II.

Нет точных сведений, сколько прождала помещица императрицу, но ей все же улыбнулась удача. Она дождалась кортежа. Сумела рассказать о своих бедах и чаяниях, после чего государыня дала распоряжения пристроить деток Смирновой в учебные заведения. Умницу Женечку, дочь помещицы, определили в Смольный институт. И там девушка сумела проявить себя, попала в число лучших учениц, а по окончании института обзавелась престижным фрейлинским шифром: теперь она находилась при дворе, при императорской особе. Спустя короткое время Женечку именовали уже Евгенией Сергеевной, потому что стала она княгиней Долгоруковой – представитель древнего рода сделал ей предложение. Это был очень счастливый брак! Вот так судьба бедной сироты сложилась благодаря дороге из Москвы в Петербург!

Валдай – населенный пункт на пути из столицы в столицу – в 1770 году обрел статус города. В империи он славился звонкими колокольчиками. Возможно, вы знаете народную песню:

Что же за очи описаны в тексте? Это о девушке с Валдая? О местных барышнях слагали легенды, воспевали их приятный внешний облик и… очень свободное поведение. Валдайские красавицы торговали баранками и бубликами, которые считались визитной карточкой тех мест. Помните у Пушкина? Он тоже предлагал другу в Валдае прикупить баранок и скорее приезжать.

Но слава о девушках и женщинах, привечавших случайных путников, сложилась намного раньше. Александр Радищев, автор «Путешествия из Петербурга в Москву», в главе «Валдай» изрядно «припечатывает» местных жительниц.

«Всякого проезжающего, – писал он, – наглые валдайские и стыд сотрясшие девки останавливают и стараются возжигать в путешественнике любострастие, воспользоваться его щедростью на счет своего целомудрия. Сравнивая нравы жителей сея в города произведенные деревни со нравами других российских городов, подумаешь, что она есть наидревнейшая, и что развратные нравы суть едины токмо остатки ее древнего построения. Но как немного более стал лет, как она населена, то можно судить, сколь развратны были и его первые жители.

Бани бывали и ныне бывают местом любовных торжествований. Путешественник, условясь о пребывании своем с услужливою старушкой или парнем, становится на двор, где намерен приносить жертву всеобожаемой Ладе[28]. Настала ночь. Баня для него уже готова. Путешественник раздевается, идет в баню, где его встречает или хозяйка, если молода, или ее дочь, или свойственницы ее, или соседки. Оттирают его утомленные члены, омывают его грязь. Сие производят, совлекши с себя одежды, возжигают в нем любострастный огонь, и он препровождает тут ночь, теряя деньги, здравие и драгоценное на путешествие время. Бывало, сказывают, что оплошного и отягченного любовными подвигами и вином путешественники сии любострастные чудовища предавали смерти, дабы воспользоваться его именем. Не ведаю, правда ли сие, но то правда, что наглость валдайских девок сократилася. И хотя они не откажутся и ныне удовлетворить желаниям путешественника, но прежней наглости в них не видно…

Любовная летопись гласит, что валдайские красавицы от любви не умирали… разве что в больнице. Нравы валдайские переселилися и в близлежащий почтовый стан, Зимногорье. Тут для путешественника такая же бывает встреча, как и в Валдаях. Прежде всего представятся взорам разрумяненные девки с баранками. Но как молодые мои лета уже прошли, то я поспешно расстался с мазаными валдайскими и зимногорскими сиренами»[29].

«Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева появилось в 1790 году, а написано было чуть ранее. То есть уважаемому автору исполнилось только сорок лет. Отчего же он приписывает себя к старикам? И уж не легкая ли зависть к молодым и рьяным, готовым пойти за валдайскими прелестницами, двигала им при сочинении этих строк?

Книгу Радищева признали вредной, поскольку она вобрала в себя все худшее, что можно было увидеть на тракте Москва – Петербург: от рассказов о развратных крестьянках до бесстыдной торговли людьми. А запретное всегда вызывает повышенный интерес… Конечно, текст искали и находили. И главу про Валдай многие взяли на заметку. Вот ведь интересное место!

Кроме Пушкина и Радищева писали о Валдае и заграничные путешественники. Александр Дюма-отец совершил поездку в нашу страну и сделал интересные заметки:

«Нас окружили торговки с пряниками, напомнившие мне… девиц в Париже. В самом деле, девушки эти были в коротких юбках и, как мне показалось, не столько занимались торговлей»[30].

В общем, все как у его предшественников… Да только слава Валдая уже сходила на нет. Между двумя главными российскими городами протянули железную дорогу, а она миновала Валдай. Поэтому красавицы с баранками и не отягощенные моральными принципами уже не получали той прибыли, что прежде.

Но это случилось уже заметно позже, в XIX столетии. А мы пока поговорим о том, как боролись с проституцией женщины на русском троне.

При появлении государевых людей желательно было спрятаться. Молодые женщины старательно изображали из себя прислугу, а мужчины, застигнутые полуодетыми врасплох, старались убежать через задние двери. В 1736 году императрица Анна Иоанновна завинтила гайки: теперь в трактирах и гостиницах запрещалось предоставлять интимные услуги. Такой указ был подписан еще при ее предшественнике, молодом императоре Петре II, но после его смерти пришла надобность повторить начинание: проституция, несмотря на усилия власти, никуда не делась.

После кончины Петра I последовал короткий период политической чехарды – правители сменяли друг друга с поразительной быстротой. Сначала эстафету приняла его вдовая супруга, Екатерина I. 7 мая 1724 года государь лично подвел жену к Царским вратам, где архиереи совершили над ней чин миропомазания. Корону на голову Екатерины Петр возложил лично (почти сто лет спустя точно так же поступит с Жозефиной Наполеон). А 8 февраля 1725 года государь упокоился. Однако Екатерина недолго находилась на троне и, умирая, подписала завещание, по которому власть передавалась в руки ее неродного внука Петра. Мальчик-правитель, сын печально известного царевича Алексея, не успел даже жениться, хотя ему дважды подбирали родовитых невест. Он скончался от оспы в ночь с 18 на 19 января 1730 года. Распорядиться о наследниках четырнадцатилетний государь Петр II не успел. Россия могла оказаться ввергнутой в смуту, поэтому срочно требовалось найти правителя, удовлетворявшего всем основным положениям:

– из династии Романовых;

– дееспособного;

– не младенца, при котором нужен регент.

Существовало и еще одно негласное требование. Этот новый правитель должен был оказаться фигурой несамостоятельной. Благодарной за то, что ее посадили на престол, а значит, не слишком заинтересованной в продвижении собственной политики. Влиятельные фамилии посчитали, что идеальной кандидатурой станет курляндская вдова Анна – дочь царя Иоанна V, родная племянница Петра I, не избалованная ни властью, ни деньгами. Ее неудачно выдали замуж, женщина рано овдовела и жила на положении бедной родственницы.

Как ошибались дворяне! Как высокомерно вели себя с урожденной царевной, ожидая от нее послушания! Анна оказалась не настолько глупа, чтобы не понять, во что именно ее пытаются втянуть. Едва короновавшись, она публично разорвала все «кондиции», которые должны были ограничить власть. Оцепеневшие царедворцы увидели перед собой разъяренную тигрицу вместо кроткой лани. Анна Иоанновна быстро заявила о себе.

Среди ее многочисленных указов есть и такой, что касался женщин легкого поведения. В 1736 году императрица издала предписание для трактирщиков и владельцев гостиниц изгнать и не держать больше непотребных девок «под жестким страхом и наказанием»[31]. Таким образом, Анна продолжала дело Петра, преследуя проституток. Впрочем, бороться с этим явлением оказалось все равно что рубить голову гидре: вместо одной вырастали две новые.

Конечно, некоторые владельцы заведений предпочитали не рисковать. Анна Иоанновна не выглядела женщиной, с которой можно было шутить. И хотя ее правление часто рисуют преувеличенно мрачным, через Тайную канцелярию при ней прошли примерно десять тысяч человек, а в Сибирь была отправлена тысяча[32]. Никто не хотел лишний раз навлекать на себя гнев царицы, поэтому многим проституткам приходилось искать для себя другие пути поиска клиентов. Легче оказывалось тем, кто обзаводился широкой сетью знакомств. Иные просто выходили на улицы, кто-то настойчиво прогуливался возле учебных заведений.

Преемница Анны Иоанновны, ее племянница Анна Леопольдовна, не успела ничего добавить к указам о «срамных девках», а вот Елизавета Петровна занялась проблемой всерьез. 1 августа 1750-го она предписала главной полицейской канцелярии заниматься розыском и поимкой всех, кто причастен к торговле телом. Арестованных отправляли в уже упомянутую Калинкинскую больницу, возобновившую свою работу. Заведение, замышлявшееся как место для исправления, по сути, переквалифицировалось в клинику для проституток. Их осматривали, чтобы выявить венерических больных, кому-то помогали в родах (иногда женщины поступали туда беременными), другим требовались простые медицинские процедуры – лечение ожогов, ушибов, травм.

Для «непотребных» существовали и особые смирительные дома. Еще в 1721 году Петр I учредил такие места для содержания людей невоздержанных и ведущих аморальный образ жизни. Предполагалось, что в смирительных домах заключенные займутся постоянной работой и, таким образом, встанут на путь исправления.

Считается, что фрау Фелкер появилась в России приблизительно в 1742 году (на самом деле временной промежуток колеблется – от 1739 до 1742 года). Звали ее Анной-Кунигундой, а прозвище прикрепилось чуть позже. Считалось, что эта предприимчивая дама пожаловала в Петербург из Дрездена. На самом деле информации о ее ранних годах крайне мало. Например, по одной из версий она была замужем, но супруг оставил ее. По другой – муж Дрезденши умер молодым от болезни. Была и другая теория, что на самом деле Анна-Кунигунда никогда не сочеталась браком. Она называла себя фрау только ради статуса.

Так или иначе, но за короткий срок Дрезденша сумела создать заведение, которое пользовалось неизменным спросом у посетителей. Причем входной билет стоил немало – один рубль. По ценам XVIII века – весьма изрядная плата. На рубль можно было обновить гардероб и отобедать вчетвером… С чем связана популярность притона? Да с тем, что публике предлагали «экзотику» – восточных красавиц, утонченных француженок и пышных немок.

Сама она рассказывала, что родилась в крайней бедности. Множество ртов в семье (у девушки были братья и сестры младше ее) и отсутствие денег, чтобы их прокормить, заставили Анну-Кунигунду торговать собой. По всей видимости, первого клиента для нее нашла собственная мать, когда девушке исполнилось 13 лет. А потом она попала прислугой в приличный дом, где девушку даже выучили грамоте… Так началось ее постепенное восхождение на самый верх – в доме бюргера Дрезденша познакомилась с важным господином, который взял ее в содержанки. От него попала к немецкому дворянину… Надо отдать Анне должное: она хотела учиться. К восемнадцати годам уже разбиралась в литературе, немножко – в философии, умела играть на музыкальном инструменте и сносно держалась в обществе. Конечно, у нее не было манер герцогини, но Анна-Кунигунда не упала бы лицом в грязь в присутствии знатных особ[33].

Считается, что большую роль в ее жизни сыграл герцог Бирон. Да, тот самый, что считался ближайшим человеком императрицы Анны Иоанновны (молва даже приписала им общего ребенка). Мужчина платил приятной молодой особе, чтобы она скрашивала его досуг, однако со временем все изменилось. Скончалась императрица, затем лишилась власти Анна Леопольдовна, и при новой государыне, Елизавете Петровне, Бирон растерял прежнее могущество. Ощутила на себе это и Дрезденша. Ей требовался постоянный доход, отчего и возникла мысль о публичном доме.

Первым делом надо было отобрать готовых на все девушек. С этим не возникло трудностей, ибо желающих заработать хватало. Затем следовало найти помещение, где вертеп мог бы существовать, не привлекая внимания. Кроме непосредственных интимных услуг у Дрезденши предоставлялись и другие – например, самые обычные комнаты для ночлега. Те, кто хотели провести время и не быть узнанными, шли к Анне-Кунигунде. Не было надобности отправляться в гостиницу. Ну а Дрезденше все равно, венчаны ее постояльцы или нет. Точнее, она отлично понимала: коли явились к ней, то уж точно не сочетались узами брака. Внешне же все выглядело благопристойно: одинокая вдова сдает комнаты внаем (и кто тут может возразить?), а еще подрабатывает шитьем (поэтому у нее всегда на подхвате несколько мастериц) и чуть-чуть торгует женской косметикой. Румяна и пудра здесь всегда имелись в ассортименте…

Иностранок-проституток у Дрезденши было больше, чем русских. Преимущественно в доме жили голландки и немки. Тут сыграл свою роль языковой барьер: с соотечественницами Анне-Кунигунде было проще объясниться. К тому же «ночные бабочки» из Европы ехали за деньгами – трудиться, чтобы обустроиться на месте или послать что-то близким. Они были сговорчивы, готовы на все и не обременены моральными устоями.

Елизавета Петровна услышала о заведении Дрезденши от кого-то из придворных. А возможно, ей специально донесли. Императрицу возмутило не только то, что все происходило под носом «у Вознесенья», как говорилось впоследствии в материалах дела, но и размах предприятия. Государыне докладывали, что в подчинении у фрау находятся сотни девушек. И пользуются их услугами самые привилегированные слои (поскольку Дрезденша берет дорого). Выходило, что ушлая немка поставила проституцию на поток.

А теперь представим себя на месте царицы. Ей сообщают о тайном пристанище для жаждущих утех. Там регулярно собираются небедные и влиятельные люди.

Правительница старалась предупредить возможный заговор.

Требование отыскать даму и начать расследование в отношении нее прозвучало в июне 1750 года. Ответственным за выполнение поручения был назначен действительный статский советник Василий Иванович Демидов.

В помощь ему был выделен целый (и весьма многочисленный) отряд. С расходами попросили не церемониться – главное, чтобы был результат. Потребовалось подкупить трактирщиков, раздать золото мелким воришкам за информацию, взять в информаторы уличных мальчишек… Сеть оказалась раскинута очень профессионально. Когда сведения собрали, начались решительные действия. Три дня шла облава, удалось задержать множество женщин. В ночь на 30 июня Анну-Кунигунду Фелкер застигли врасплох в квартире на Васильевском острове. Рапорт Демидова звучал так:

«Сыскана и взята в крепость, при ней две девки, из которых одна вынута из сундука, а при допросе ее из доброй воли через немалое увещевания и потом под пристрастием батогов ни в чем непотребном не призналась, но потом под кошками многие гнезда непотребных открыла… сыскано сводниц и блудниц больше пятидесяти человек».

Получается, признание было сделано под пытками? Да. Но факт, что в итоге были найдены проститутки в разных частях Петербурга, подтверждает, что сутенерша сказала правду.

По предварительным подсчетам, аресту подверглись примерно две сотни женщин. Елизавета Петровна получала свежие новости напрямую от Демидова и с большим интересом следила за происходящим. «Непотребные девки» во главе с их атаманшей Дрезденшей попали в Петропавловскую крепость, отчего пришлось срочно просить переносить допросы в другое место. Не справлялась крепость с таким обилием падших!

«Прошу донесть… что в крепости ныне они с утеснением, – писал Демидов, – все казематы заняты, как содержать и расспрашивать их негде… Не соизволите ли… указать тое комиссию производить в Калинкинском каменном доме»[34].

И снова Калинкинский дом! Предложение признали разумным.

Наибольший интерес у следствия вызывала именно Дрезденша, как организатор притона. Кроме того, от нее тянулись ниточки к важным клиентам. А там было кого «зацепить»! Знатнейшие люди XVIII века отметились у немецкой «мамки» – так позже, в XIX столетии, будут называть хозяек борделей.

Посещали приют разврата князь Борис Васильевич Голицын (обер-цехмейстер, а впоследствии адмирал), офицер Иван Воронцов (из графской династии), прапорщик Петр Татищев – будущий знаменитый масон и член литературного новиковского кружка… Императрица оказалась довольна – она успела предотвратить момент, когда все эти люди сумеют договориться и направить свои мысли против нее. Ну а пикантные подробности пристрастий клиентов Дрезденши шли забавным бонусом. Так, хозяйка притона рассказывала на допросе, что князь Голицын, например, предпочитал принимать «девок» у себя на дому. Он старался не показываться в заведении и присылал за проститутками слугу. Однажды по его требованию была отправлена к нему проститутка Анна Элизабета, но эту молодую особу Борис Васильевич почему-то забраковал и вернул назад.

Разумеется, Анна-Кунигунда пыталась представить дело так, что заниматься предоставлением интимных услуг она была вынуждена. Рассказывала печальную историю, как вышла замуж, всего десяток дней прожила с супругом, а потом он попал в действующую армию. Долго ждала фрау Фелкер своего ненаглядного… А поскольку иных средств к существованию у нее не было, пришлось как-то выкручиваться. О знакомстве с Бироном Дрезденша благоразумно умолчала. Впрочем, этот факт вскоре стал известен.

Фрау Фелкер была подвергнута пыткам – батогами[35] и кошками – и созналась во всем, не утаила ни имен клиентов, ни чем занималась в доме на Вознесенской перспективе. Пока шел процесс, многие женщины, вовлеченные в проституцию и еще не пойманные Демидовым, попытались скрыться из Петербурга. Однако удавалось такое не всем: от императрицы прозвучал приказ арестовывать каждую, кто будет вызвать хоть какое-то подозрение. Судя по всему, Дрезденша скончалась в казематах. Основная версия говорит о том, что у нее открылась чахотка, которая и свела ее в могилу. Что же стало с остальными? Их приказали выслать из Петербурга… в Сибирь. Весьма значительная часть женщин поселилась в Оренбургской губернии.

А вот Василий Иванович Демидов в 1751 году получил от императрицы Елизаветы Петровны потомственное дворянское звание. Герб статского советника выглядел так: голубой столп на золотом поле, поверх которого – лилия с короной. Также он был украшен дворянским шлемом и золотыми крыльями…[36] Впоследствии России послужил и сын Демидова – Иван. При Екатерине II он стал генерал-поручиком и генерал-цехмейстером флота (звание соответствует начальнику морской артиллерии).

Ввиду кратковременности правления Петра III вопрос о проституции в его царствование мы опустим. Специальных распоряжений государь не оставил. А вот его супруга, Екатерина II, также рьяно выступала против торговли женским телом. К слову, именно при ней впервые и прозвучало само слово «проституция». Едва ли не в первые месяцы правления, в 1763-м, императрица запретила мужчинам и женщинам совместно посещать публичные бани (именно там интимные услуги стали предоставляться особенно часто, когда трактирщики прогнали «ночных бабочек» вон). Впоследствии приказ пришлось повторять еще в 1782 году. Однако частные, расположенные в домовладениях бани, под запрет не попадали. Так что семейный поход для помывки считался вполне допустимым.

В том же 1763 году, когда озаботились проблемами бань, около 40 столичных военнослужащих оказались зараженными «франц-венерией» – так замысловато в то время именовали сифилис. Был издан особый Сенатский указ 20 мая 1763 года, повелевавший офицеров и солдат подвергать допросу, чтобы установить источник заражения. Мужчины обязаны были вспомнить, с кем и когда вступали в контакт, указать, можно ли найти женщин, от которых они, предположительно, подхватили болезнь. Затем, на основании записей по результатам допроса, начинался розыск. Проституток отлавливали и отправляли на принудительное лечение. А многих из них ждала ссылка.

Судя по документам об отправке женщин, в 1760-е проституцией занимались в основном четыре типа женщин: уже упомянутые иностранки, солдатки (женщины, чьи мужья отправлялись на длительную военную службу), солдатские вдовы и беглые крепостные девки. Императрица приказала вернуть солдаток к их мужьям, вдов сослать на Нерчинские рудники, а вот крепостных отправить к владельцам за государственный счет. Рудники в Забайкалье пугали уже самим своим названием – все знали, как это далеко. В 1739 году там открылась каторжная тюрьма и свинцово-серебряный рудник. Любопытная деталь: среди знаменитых заключенных Нерчинска был революционер Григорий Котовский. Он отбывал там наказание в 1911–1913 годах, пока не совершил удачный побег.

Екатерина II требовала, чтобы девок и жен за беспорядочное поведение сопровождали под караулом (приказ об этом был подписан в 1765-м), а шесть лет спустя приказала отправлять проституток на фабрики. Позже – еще и в смирительные дома. А если удавалось доказать, что кто-то занимался сводничеством, то виновного ожидал штраф и тот же смирительный дом.

Но запретительные меры, аресты, ссылки не дали эффекта, на который рассчитывала императрица. Промысел существовал. Женщины продолжали торговать собой, не находя иного применения собственным силам. Причин было множество, и они формировались многие и многие годы.

Во-первых, не существовало обязательного (да еще и бесплатного) образования. Девочки из бедных семей не имели возможности иногда даже просто выучиться письму, не говоря уже о большем. Отсутствовали стабильные и достаточные меры поддержки для семей, которые оказались в трудной жизненной ситуации. Если кто-то из родителей заболевал или умирал, а постоянных источников дохода (например, от сдачи внаем комнат или аренды земли) или состоятельных или сколько-нибудь готовых помочь родственников не было, то судьба детей оказывалась незавидной.

Разве только ей повезло бы попасть к мастерице, которая учила бы и кормила, чтобы потом вычесть затраты из заработка…

Замужество – как способ выбраться из нищеты – тоже подходило не всем. Откровенные бесприданницы не пользовались популярностью. Блестяще описал это в своей драме Александр Николаевич Островский. Его Лариса Огудалова – типичный пример молодой особы, которая с легкостью может ступить на шаткий путь содержанки. Попросту – дорогой проститутки. У Ларисы нет приданого, положение ее семьи не дает надежды на хорошую партию (иногда выгодно выходили замуж представительницы древних фамилий, даже если у них не имелось средств), так что она или может стать женой такого же бедного мелкого чиновника, что означает для нее жизнь, полную лишений, или превратиться в дорогую игрушку богача. Сама Лариса это прекрасно понимает:

«Я любви искала и не нашла. На меня смотрели и смотрят, как на забаву. Никогда никто не постарался заглянуть мне в душу, ни от кого я не видела сочувствия, не слыхала теплого, сердечного слова. А ведь так жить холодно. Я не виновата, я искала любви и не нашла… ее нет на свете… и нечего искать. Я не нашла любви, так буду искать золота» (А. Н. Островский, «Бесприданница»).

Пьеса была написана в 1874–1878 годах, а столетием ранее возможности женщины были еще скромнее. В то время, когда жила Огудалова, девушки уже могли устроиться секретарями или стенографистками (как, например, Анна Сниткина, вторая жена Федора Михайловича Достоевского). Но и для этого требовалось сначала получить образование…

Так что действовал порочный круг. Нет возможности учиться – нет возможности работать – неоткуда ждать помощи. Лишенные шанса выбраться шли на панель. И Екатерина II поняла, что избавиться от явления она просто не может. Поэтому в 1782 году был разработан устав, который предписывал проводить осмотры женщин, постоянно занимавшихся интимным трудом. Им запрещалось торговать собой где-либо, кроме специально отведенного квартала. Если у работницы отрасли выявлялась «французская болезнь», то ее незамедлительно лечили.

Но уже сын императрицы, всегда с подозрением относившийся к материнским проектам, занялся притеснением проституток. При Павле I был проведен массовый отлов «ночных бабочек» в столице, после чего женщин выслали в Иркутск за государственный счет. Проституткам велели надевать платья желтого цвета, которые бы сразу выделяли их из числа порядочных дам. У женщин из интимной отрасли появилась своя отличительная черта. Нужно сказать, в этом вопросе русский император не проявил оригинальность – еще в Древней Греции практикующих гетер заставляли одеваться иначе, нежели благородные матроны. Они не могли собирать волосы в прическу, их следовало свободно распускать по плечам. Причем предпочтение отдавали рыжим волосам! Древнегреческие проститутки обожали красить свои шевелюры! А вот платье должно было обязательно приоткрывать грудь…

Занятно, что в России отличительным цветом продажных женщин был выбран именно желтый! В цветовом спектре у большинства он ассоциируется с радостью, весельем и теплом. В императорском Китае, в то же самое время, когда правил Павел I, желтый оставался особенным цветом правящей династии, и даже не всякая фаворитка имела право носить одежду такого оттенка. Какие разные взгляды на один цвет…

Для тех, кто торговал собой, устанавливали и тюремные сроки заключения. На первый раз можно было обойтись недельным заточением, максимум провести три месяца за решеткой. Бордельных владелиц наказывали строже – годом тюрьмы. Тем, кто попался вторично, грозила как раз высылка. В лучшем случае можно было обойтись общественными работами.

Впрочем, приказы исполнялись не в полной мере и вовсе не с таким рвением, как рассчитывал император. В 1800 году во время облавы в Москве задержали 69 проституток, но в Иркутск отправились лишь 19.

Строгим оставалось отношение к падшим женщинам и при Александре I. Государь, который сам не отличался верностью по отношению к жене, открыто ухаживающий за чужой женой (та родила ему по разным подсчетам от 4 до 5 внебрачных детей), морщил нос от прелюбодейства на улицах. К слову, супруга царя тоже не была верна ему. Красавица Елизавета Алексеевна умудрилась дважды быть беременной… не от императора. В обоих случаях плодами любви стали девочки, вскоре умершие, так что российскому престолу не угрожали бастарды.

Все также знали, что не отличается нравственным поведением и брат правителя, Константин Павлович. Его собственная супруга, великая княгиня Анна Федоровна, сбежала из дворца и уехала к себе на родину, поскольку испытывала глубочайшую неприязнь к грубому мужу. Эти скандальные отношения нашли отражения во многих записках современников. Анна Федоровна, к слову, впоследствии родила детей, к которым Константин Павлович не имел ни малейшего отношения.

Двор жил так, как считал нужным. Внебрачные связи считались рядовым явлением и даже не всегда скрывались. Однако проституцию продолжали считать постыдным явлением и указывали на нее пальцем. Пока не пришло другое время – другое царствование.

1 декабря 1825 года из Таганрога полетели тягостные вести – скончался император Александр I. Эта новость, без всякого преувеличения, потрясла русское общество. Сорокасемилетний правитель не подавал признаков тяжелой продолжительной болезни. Напротив. И все произошло очень быстро.

Все началось с того, что 27 октября, во время поездки в Крым, император подхватил простуду. Лейб-медик Виллие отмечал, что хвороба развивалась стремительно. Но Александр I не придавал особого значения своему состоянию и даже 8 ноября отказывался принимать какие-либо лекарства. А ведь у него сильно повысилась температура, участился пульс! Лихорадка тревожила медика, поэтому, по его настоянию, государь все-таки проглотил восемь пилюль со слабительным (вполне нормальное решение для того времени). За этим наступило кратковременное облегчение, но продлилось оно недолго. Течение болезни приобрело очень опасный оборот: лихорадка вскоре вернулась и больше уже не отступала. 13 ноября, вставая с постели, Александр I упал в обморок. Ему было только сорок семь лет!

Что предприняли врачи? Все в духе XIX века: за уши императора поставили… три с половиной десятка жирных пиявок. Считалось, что, потребляя зараженную кровь, пиявки помогают снизить температуру. Однако в данном случае медик просчитался, и жар никуда не делся. Началась настоящая агония, периодически возникали тяжелые приступы икоты, дыхание стало затрудненным.

«Ни малейшей надежды спасти моего обожаемого повелителя»[37], – записал Я. В. Виллие в четверг 19 ноября…

Смерть если не в расцвете сил, то в то время, когда ей было еще рано приходить[38]. И ни одного наследника мужского пола, которому бы покойный император мог передать власть. Однако в предыдущее царствование был установлен порядок престолонаследия, и, согласно ему, претендовать на трон мог следующий по старшинству брат. Таким образом, власть переходила великому князю Константину, наместнику в Варшаве. На момент оглашения смерти государя он находился именно там.

Регламент был отработан до автоматизма. Полки приняли заочную присягу Константину, еще не понимая, что тот не собирается править. Вскоре пришли официальные вести из Польши: великий князь отрекается от грандиозной роли. Некоторая заминка привела к тому, что на монетном дворе уже успели отчеканить партию «константиновских рублей», которые сейчас представляют огромную историческую ценность[39].

Второе важное последствие – не все полки оказались готовы присягать следующему мужчине в роду – великому князю Николаю Павловичу.

Так вспыхнуло восстание, вошедшее в историю России как восстание декабристов.

Не будем разбирать подробности и причины. Среди декабристов было немало тех, кто искренне верил в необходимость полного отказа от власти самодержца, нашлись и те, кто ратовал за «мягкие перемены». Так или иначе, восстание подавили. Николай I стал полноправным преемником старшего брата и взошел на престол вместе со своей супругой, императрицей Александрой Федоровной, урожденной прусской принцессой.

В отличие от предыдущей правящей четы, в жизни этих двоих царила полная гармония. Николай обожал жену, она отвечала ему тем же. Их детская регулярно пополнялась новыми великими князьями и княжнами… Император мог не беспокоиться за преемственность власти – ему было кому передавать трон после смерти.

Отныне она не должна допускать интимных отношений. На тот момент женщине было тридцать четыре года. Ее венценосному супругу исполнилось на два года больше.

В истории встречаются случаи, когда супружеские пары добровольно отказывались от секса. Такие союзы называли «белыми», и даже некоторые коронованные особы поддерживали их. Генрих II, император Священной Римской империи, и его жена Кунигунда Люксембургская принесли обеты вечного целомудрия. Их обоих впоследствии причислили к лику святых… Однако брак Николая I и его жены изначально никаким белым не был. Мог ли физически здоровый мужчина, едва-едва перешагнувший порог среднего возраста, навсегда забыть про интимную жизнь из-за болезней жены?

У императора завелись любовницы. Однако ни их точное число, ни их имена достоверно не известны, за исключением одной дамы сердца – Варвары Нелидовой. Относительно всех прочих – молва причисляла к разряду фавориток и княжну Урусову, и Мусину-Пушкину, и нескольких актрис… Впрочем, все осталось на уровне слухов. Николай I проявлял невероятную осторожность. Даже про Нелидову не удалось прояснить до конца: стала ли она матерью? Если да, где оказались их общие с императором дети? Существует несколько версий, но сейчас важно не это.

Николай I имел возможности для встреч с женщинами в ситуации, когда его супруга не могла разделить с ним ложе. Его положение было таковым, что многие и многие сочли бы за честь считаться государевыми фаворитками. Он также мог обставить свои встречи максимально корректным образом, втайне от жены (хотя известно, что Александра Федоровна все же получила представление о связях мужа)… Однако большинство его подданных располагали куда более скромными возможностями для реализации собственных запросов.

Не секрет, что браки и в XIX веке редко совершались по любви. Да и союзы, изначально заключенные по взаимному чувству, тоже не всегда оказывались счастливыми (дочь Николая I, великая княжна Мария, два раза выходила замуж именно по любви, но оба раза разочаровывалась в мужьях). Между тем развод продолжал оставаться сложным и позорным делом. Во-первых, получить его было необычайно трудно. Во-вторых, одной из сторон приходилось признавать вину в распаде брака. А виновные могли повторно жениться только спустя длительный срок или вообще не получить разрешение на венчание… Возникал закономерный вопрос: каким же образом подданные русского императора могут устраивать личную жизнь?

Спрос на услуги женщин легкого поведения продолжал оставаться стабильно высоким. Николай знал об этом. Как знал и о безуспешных попытках предшественников положить конец проституции в России. Позиция императора была, в общем-то, честной: пусть уж лучше это явление находится под государственным контролем, нежели его станут замалчивать и стыдливо обходить стороной. Проституция никуда не исчезнет, но сколько судеб покалечится!

Было бы наивно считать, что решение легализовать торговлю телом приняли исключительно с целью заботы о тех, кому не удавалось получить тепло и ласку в браке. Одной из главнейших причин стало распространение венерических болезней в России – снова то самое зло, о котором говорил еще Петр I. Около миллиона человек оказались заражены в разных российских губерниях. Распространение инфекции напоминало пожар, а вот предпринятые меры не помогали.

Первоначально Николай, как и правители до него, попробовал ввести новые заградительные методы. Крестьянам (речь шла о государственных, которые располагали личной свободой, в отличие от крепостных) запрещались «блудодейственные сборища». Затем были обновлены уголовные законы – в 1842-м за разврат полагалось двойное наказание. Прежде всего тюремное. А кроме того – церковное. Как мы помним, моральный облик подданного российской империи во многом контролировался церковью. Именно этот институт решал, возможен ли брак и правомочен ли развод (за исключением случаев, когда к императору за разрешением обращались лично, если церковь устанавливала преграды. Но воспользоваться такой возможностью могли только избранные, представители самых знатных семейств). Ничего не помогало. Жаждущие оплаченной любви все равно находили возможность ее получить.

Но главное, не менялись сами условия, при которых было бы возможно эффективно бороться с проституцией. По-прежнему огромное число девушек и женщин не располагали другим способом заработка. «Большая половина женщин попала в омут, запутавшись в цепях нужды, в тисках крайностей, не имея места занятий»[40]. Причем практически 62 % проституток изначально не собирались заниматься этим ремеслом и трудились вполне честно. Однако уйти на нелегальное положение их вынудили тяжелые условия работы, низкий заработок, не позволявший даже снимать комнату (не говоря уже о том, чтобы кормиться и одеваться), невозможность двигаться по социальной лестнице (те самые лифты, о которых любят говорить теперь) и обстоятельства непреодолимой силы. У кого-то внезапно оказывались на иждивении больные родственники, кто-то рожал ребенка вне брака, не получив никакой помощи от его отца, другие сталкивались с потерей имущества при пожаре или при переезде из города в город… Добавим разницу в условиях оплаты труда. На одном и том же производстве женщины получали в несколько раз меньше, чем мужчины! Сравните: рядовой сотрудник фабрики в Москве мог рассчитывать на ежемесячный оклад в 18,5 рубля. А женщина при таких же условиях – всего на восемь. Неудивительно, что среди «бабочек» оказывалось немало бывших работниц предприятий.

Таким образом, в России сложилась ситуация, когда легализация проституции оказалась почти вынужденной мерой. Требовалось срочно отследить все очаги возникновения венерических заболеваний и погасить их – то есть взять под контроль немыслимое число «работниц интимной сферы», подвергавшихся насилию, пыткам и жестокому обращению со стороны клиентов и сутенеров, поскольку их труд никак не регламентировался и не отслеживался. Кроме того, существование домов терпимости обеспечило казне дополнительные доходы.

Любопытно, кто стоял за легализацией! Разработкой положений и правил занималось Министерство внутренних дел, которое с 1841 года возглавлял граф Лев Алексеевич Перовский. Пусть вас не вводит в заблуждение его титул. В дворянское достоинство он был возведен в двенадцатилетнем возрасте. Дело в том, что от рождения он являлся… бастардом графа Алексея Кирилловича Разумовского и мещанки Марии Соболевской. Свою фамилию Лев Алексеевич получил от имения Перово, принадлежавшего Разумовским, благодаря хлопотам графа. И как было принято в обществе начала XIX века, воспитывался в доме отца на положении не сына, но близкого родственника. Таковых тактично называли «воспитанниками», хотя все прекрасно понимали, кто кем кому приходится. Вот и Лев Алексеевич мог именовать батюшку только «дяденькой».

Так что граф Перовский лучше многих понимал, насколько много в обществе проблем, касающихся отношений между людьми. По большому счету ему крупно повезло. Не всегда бастардов признавали, помогали им выучиться и двигали вперед. Будь Лев Алексеевич сыном той же мещанки Соболевской и небогатого офицера, его судьба сложилась бы иначе – пошел бы работать прислугой, рабочим и вряд ли дослужился бы до министра. А уж незаконнорожденная девочка при бедных родителях легко попала бы на панель.

Итак, в марте 1843 года граф Лев Алексеевич Перовский дал задание подчиненным начать разработку мер против распространения инфекций. Кроме того, следовало предпринять шаги в поиске удобоваримого протокола для учета «ночных бабочек». По сути, так и стартовала кампания по легализации проституции. К августу проект был представлен государю Николаю I: предполагалось учреждение врачебно-полицейского надзора над путанами. Император, ознакомившись с документами, дал разрешение внедрить в жизнь это начинание. Правда, в ту пору речь не шла об использовании мер повсеместно. Затея касалась только столицы, Санкт-Петербурга, причем был установлен двухлетний срок для эксперимента.

В первую очередь Перовского интересовало сокращение числа заболевших «венерушкой» – так именовали болезнь в интеллигентских кругах. Алексей Гаврилович Венецианов, помещик из Тверской губернии, более известный нам как талантливый живописец, жаловался в письмах соседу Милюкову, что даже его крепостные страдают от «венерушки»:

«Временному моему лакею четырнадцатый год… Его, скотницу и ее доброго мужа сковала злая Венерушка… Теперь я устроил лазарет для всех троих».

И это в условиях поместья, жившего весьма обособленно! Известно, что Венецианов не приветствовал браки между собственными крестьянами и соседскими. Не позволял отдавать крепостных «на выход». Алексей Гаврилович предпочитал благословлять браки среди своих, причем нередко с большой разницей в возрасте. Так откуда же в тихом губернском захолустье та самая «венерушка»?

Врачебно-полицейский надзор над проститутками помог бы выявить все очаги болезней. Потушить пламя. Направить на лечение тех, кто уже занедужил. Предотвратить распространение сифилиса и прочей дряни. Вопрос вставал ребром: где оказывать помощь «бабочкам»? Очевидно было, что Калинкинское учреждение не справляется, при двух штатных единицах врачей… Вот поэтому следующим шагом стало открытие особой женской больницы в столице. Работа по легализации проституции началась…

Уже практически в самые первые дни существования надзорного ведомства за проститутками стало очевидным, что одним Петербургом ограничиться не получится. Требовались аналогичные меры и в других крупных городах, вроде Нижнего Новгорода, проводившего регулярные ярмарки. О, это невероятное событие! Торговать в Нижний приезжали не только со всех концов России, но и из-за рубежа. С середины июля и до начала сентября там шла настолько оживленная торговля, что слава о нижегородской ярмарке распространилась по всей Европе. В 1846 году там было продано товаров на сумму в 49 миллионов рублей серебром. Александр Сергеевич Пушкин при жизни тоже успел посетить ярмарку (в 1833 году) и писал о ней с восторгом:

Разумеется, в Нижнем процветала проституция! Спрос-то огромный! Еще в XVII веке одних армян, торгующих на Нижегородчине, насчитывали полторы тысячи человек. Правда, в ту пору ярмарка находилась в Макарьеве – в маленьком городке на левом берегу Волги (а потом дело расширилось и перекинулось на противоположный берег). Торговых помещений там было около тысячи четырехсот… И воеводу Глеба Исааковича Патрикеева неравнодушные люди регулярно и с гневом извещали, что «в банях парятца всякие люди, мужики и жонки вместе, а так делают, как бы забыв про суд Божий, и друг друга в телесном обнажении не стыдясь, и родственного происхождения не берегучи». Получалось, что в местных банях – по сообщениям осведомителя – процветало то самое явление, которое решили взять под контроль в XIX столетии в столице.

Когда ярмарка расцвела в Нижнем Новгороде, там же расцвел и разврат. Так что пришлось ввести надзор за проститутками. А еще «подтянулась» Москва, а потом Вильно… По количеству «гнезд разврата» Нижний не уступал крупным городам Российской империи. В 1889 году он стал четвертым по числу публичных женщин. Тройку лидеров попеременно возглавляли Москва и Санкт-Петербург, а за ними следовала польская Варшава (не забудем, что Польша являлась частью Российской империи)…

Помимо сверху введенного надзора, местные власти пытались контролировать проституцию и своими силами. Нижегородский губернатор Алексей Алексеевич Одинцов (он занял пост в 1861 году) издал приказ, требовавший соблюдать приличия в увеселительных заведениях. Упор особенно делался на те места, где танцевали:

«Посетители и посетительницы должные вести себя скромно, не допуская… пошлых шуток и бранных слов…»

Впрочем, никто не рвался исполнять приказ Алексея Алексеевича. Слишком прибыльным было «желтое дело».

Итак, почему «желтое»? И как вообще выглядел тот самый надзор? В чем заключался?

Потому что желтый оттенок нарядов переживал период бешенной востребованности!

Его называли «изабелловым» и связывали с именем инфанты Изабеллы. В 1600 году, при описании платья королевы Англии, Елизаветы I Тюдор, впервые упомянули этот тон: «Из сатина цвета Изабеллы с серебряными блестками». Считается, что правительница Нидерландов, Изабелла Клара Евгения Испанская, дала торжественное обещание не менять белья, пока не будет взят город Остенде. По всей видимости, инфанта предполагала, что события будут развиваться стремительно, тем более что руководил осадой супруг молодой женщины, эрцгерцог Альбрехт Австрийский. К разочарованию дамы, осада завершилась три года спустя… Так что Изабелла Клара Евгения Испанская облегченно сменила пожелтевшую от грязи и пота рубашку на свежую. Ну а цвет стал популярным! Во-первых, у него был героический «контекст», во-вторых, это было что-то новенькое…

Мода бывает очень причудливой. В эпоху последних Бурбонов при французском дворе полюбили «цвет блохи», а одно время даже «дофин кака» – цвет детской неожиданности, порожденной долгожданным наследником престола. Людовик XVI и Мария-Антуанетта семь лет прожили в браке, прежде чем смогли стать супругами в физическом смысле слова (у короля был фимоз, ему требовалась крошечная операция, но он страшно боялся хирургического вмешательства, так что убеждать его приезжал даже шурин), а первой у них родилась девочка. Когда же в детской поселился престолонаследник, то ликованию не было предела. Ребенка буквально носили на руках, интересно было все, что с ним связано, даже грязные пеленки… Так чего же удивляться «изабелловому цвету»? Вот в XVII столетии дамы всех возрастов, от знатных принцесс до рядовых торговок, и стали наряжаться в оттенки желтого… Ох и удивился бы их внешнему виду император Павел I.

Окончательно желтый цвет «закрепился» за ночными бабочками в XIX веке. Вместо паспорта проституткам выдавался специальный «заменительный билет». И он довольно быстро из сероватого становился желтым. Так и повелось. «Пошла по желтому билету», – говорили про женщин, торгующих собой.

«Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти, – говорится в романе Ф. М. Достоевского “Преступление и наказание” устами отца Сонечки Мармеладовой. – Ибо бывает такое время, когда непременно надо хоть куда-нибудь пойти! Когда единородная дочь моя в первый раз по желтому билету пошла, и я тоже тогда пошел… (ибо дочь моя по желтому билету живет-с…)»[42].

Любопытно, да, что фамилия героини такая сладкая – Мармеладова? Сонечка – девушка для утех, но по сути своей – несчастное страдающее существо. Она приносит усладу для других, жертвуя собой. Советский литературовед Валерий Яковлевич Кирпотин считал, что «Мармеладова» у Достоевского появляется не просто так:

«Семья Мармеладовых – фокус, в котором преломлены все несчастья неправильно устроенного эксплуататорского общества, и то, как “сладок” этот мир, рисуется уже горько-иронической фамилией, подобранной Достоевским»[43].

Итак, Сонечка и многие женщины ее времени избрали для себя профессию проституток (о том, почему подобное происходило и кто вовлекался в эту сферу, поговорим позже). И с того самого времени, как придумали заменительный билет, как начали работать врачебно-полицейский комитеты, жизнь проституток в России должна была подчиняться множеству установленных правил.

9 мая 1844 года Министерство внутренних дел (то самое, что возглавлял граф Лев Перовский) утвердило специальные «Правила публичных женщин». А двадцатью днями позже – «Правила для содержательниц домов терпимости»[44]. Таким образом, чиновники постарались как можно подробнее описать явление, которое отныне могли контролировать.

Самым первым правилом было – соблюдение установленных правил. Поскольку женскую проституцию в России признали «терпимой» (отсюда и название домов для утех), следовало не уклоняться от разработанного свода разрешенных и запрещенных моментов. Второе и наиважнейшее правило касалось как раз медицинского освидетельствования. Если женщина проживала отдельно, работала самостоятельно, она была обязана являться в больницу в часы приема проституток. Революционерка Екатерина Брешко-Брешковская рассказывала в своих воспоминаниях, как наблюдала очередь во врачебный кабинет в день приема «бабочек»:

«У здания выстраивались проститутки, явившееся на медицинское обследование. Среди них попадались и очень элегантные женщины, и не столь нарядные. Замыкали процессию толпы женщин в лохмотьях и даже просто полуголых»[45].

Обитательниц борделей подвергали осмотру по месту их работы.

Если же выяснялось, что та или иная женщина больна, то она должна была немедленно приступить к лечению. Зараженные и явившиеся в больницу по собственному желанию, обслуживались в медицинском учреждении бесплатно. Если о состоянии становилось известно через врачебный осмотр, то оплата взималась. Так что проститутки были заинтересованы как можно раньше выявлять у себя признаки венерической хвори. Соответственно, следовало так же внимательно относиться и к внешнему виду клиентов – при явных признаках заболевания от такого посетителя разумнее было отказаться.

Кстати, если публичная женщина покидала пределы дома, она всегда должна была брать с собой медицинский билет. А если меняла место жительства, то была обязана сообщить полиции. К слову, эта мера уходит корнями в далекое прошлое – еще венецианские куртизанки XVI века вносились в реестр, где указывался род их деятельности и их дом. Переехала? Будь обязана передать новый адрес властям. Любопытно, что на рубеже XIX и XX веков в случае переезда проститутка в России не получала назад паспорт. Она обращалась в комитет, уведомляла, где теперь она будет жить, и ее документы просто переправлялись другому комитету, расположенному в непосредственной близости от нового жилья. Самой же женщине вручали на руки проездной билет или проходное свидетельство.

Опрятный вид считался важным пунктом № 3! Следовало регулярно менять белье, обмываться после посещения мужчины и вообще как можно чаще использовать воду для омовений «известных частей тела» (так стыдливо писали в документе). Запрещалось предоставлять интимные услуги во время месячных и рекомендовалось не увлекаться косметикой – румянами, белилами, духами… Посещение бани предписывали устраивать не реже, чем раз в неделю.

Содержательница дома терпимости имела право устанавливать внутренние правила (если они только не противоречили министерским), и проститутка была обязана им подчиняться. Ну а если на женщину жаловались и существовали обоснованные причины считать ее нарушительницей, то к «желтобилетнице» могли применять меры самые строгие, вплоть до тюремного наказания. Остерегаться обвинений следовало и хозяйкам борделей. Потому что их регламент был тоже весьма строгим.

Прежде всего на открытие дома терпимости нужно было получить разрешение. То есть самовольно создать заведение не позволялось. И это была первая важная ограничительная мера. Следовало подать прошение в комитет, показать паспорт и документ из полиции о благонадежности. Тайный разврат запрещался! Интимные услуги в банях, трактирах, кабаках и гостиницах требовали пресекать и докладывать о подобных фактах нарушения. Периодически проводились проверки – полицейские выезжали в бордели и требовали документы у хозяек.

Например, в городе Верхнеудинске 8 февраля 1880 года открылось заведение некоей Ходы Эйрогольской. Полька по происхождению, она была названа в документах «поселенческой женой». То есть находилась в этих местах как жена ссыльного поселенца. История не сохранила до нас, по какой именно уголовной статье был осужден муж Эйрогольской. Но факт открытия ею дома терпимости есть. Хода наняла крестьянских и мещанских девушек в возрасте от 16 до 25 лет, а когда к ней приехали с проверкой и потребовали предъявить разрешение на создание «дома», ничего показать полицейским не смогла. Бордель по итогам проверки закрыли.

Хозяйки домов терпимости были вольны нанимать женщин для обслуживания клиентов из разных сословий (но об этом поговорим позже), однако их возраст не мог быть меньше шестнадцати лет. Почему шестнадцать? Да потому что минимально установленный брачный возраст равнялся тем самым шестнадцати годам. Такую планку ввели в 1833 году по распоряжению Николая I. Раньше замуж выходили даже в тринадцать лет… А вот хозяйкой дома терпимости могла стать только тридцатилетняя женщина. Не моложе! Позже, в 1861 году, рамки стали еще уже: владелицы борделей должны были достигнуть возраста 35 лет, но не быть старше 55.

В борделях запрещалось обслуживать клиентов в воскресный или праздничный день до окончания обедни. То есть в то время, когда порядочному человеку было пристойно творить молитву, разврат не допускался!

Хозяйка отвечала за персонал полностью: «На ответственности содержательницы, – говорилось в “Правилах”, – лежит сохранение в борделе тишины и возможной благопристойности. Она удерживает женщин своих от излишнего употребления крепких напитков… В определенный врачом для посещения день содержательница обязана представить ему к свидетельству всех женщин своего борделя. Она безоговорочно исполняет все распоряжения его по сему предмету, осматривает состоящих в ее борделе сама, каждый день, и заболевших отсылает тотчас же в особую женскую больницу…»

Для учета поступивших средств всем рекомендовали завести специальные расчетные книжки, упрощавшие взаимодействие с хозяйкой и облегчавшие решение возможных споров.

«Женщина, коей принадлежит книга, – говорилось в “Правилах”, – должна записывать в нее ежедневно и собственноручно на одной странице всю сумму ею приобретенную, а на другой весь забор, сделанный ею у содержательницы. Содержательница ведет такой же расчет в своей книжке. По истечении недели содержательницы и женщины делают между собою расчет и утверждают правильность сих расчетов своими подписями в обоих экземплярах книжки».

Конечно, когда дома терпимости легализовались, многие моменты, отражающие их жизнь, правила просто не учитывали. Не было достаточного опыта! Поэтому в доработанной редакции 1861 года появились дополнительные главы. Например, очень подробно разбиралось, как следует обращаться с проститутками, работающими по найму. С ними хозяйке надо было держаться кротко, ни в коем случае не бить, не принуждать, не притеснять. Малейшие случаи издевательства грозили бы содержательнице наказанием. По крайней мере, так выходило на бумаге. А еще следовало принимать к себе женщину на годовалый срок. Ну а потом проститутка могла сама решить, стоит ли ей продолжать «контракт».

Особенно оговаривалось, что любая, кто пожелает ступить на честный путь, может оставить дом терпимости и даже не выплачивать долг хозяйке! Однако от нее требовали отправиться в Общину сестер милосердия или другое учреждение с похожим назначением. Иначе все проститутки могли бы просто разбежаться от содержательницы под благовидным предлогом. Иными словами, свое намерение жить не блудно следовало подтвердить действием. Только тогда полиция могла бы встать на сторону бывшей «бабочки». Иначе хозяйка имела право заявить на сотрудницу вполне обоснованно – жила, ела, пила, одевалась за счет борделя, а значит, должна погасить расходы. Разбирая подобные дела (а они, конечно, были), полиция всегда обращала внимание, что именно сделала проститутка, которая покинула тот или иной дом. Если выяснялось, что она просто начала принимать клиентов на квартире или перешла в другое заведение, с нее могли потребовать изрядную сумму денег.

Может показаться, на первый взгляд, что хозяйки борделей находились в заведомо невыгодном положении. От них требовали отпустить блудницу, если она «одумалась». Они должны были следить, чтобы в доме терпимости имелся сытный стол, отопление, освещение, комнаты для проституток, одежда и обувь, предметы гигиены… Но если бы заведения оказались убыточным предприятием, они не росли бы как грибы в городах Российской империи. Для открытия борделя не нужно было иметь никакой квалификации, обслуга стоила недорого (поскольку предложение всегда превышало спрос), а доход оказывался заметно больше расходов. Повторюсь, проститутка оставляла себе только одну четвертую от заработка! Прибыток от открытия домов имели не только содержательницы, но и владельцы помещений, у которых «мамки» арендовали площади.

Приведу такой любопытный пример: в 1909 году в городе Чите владельцы доходных домов в районе Старая Теребиловка попросили врачебно-полицейский комитет перенести квартал «красных фонарей» к ним. Прежде он располагался у Сенной площади. Зачем добропорядочным гражданам это понадобилось? Да все просто! За гостиничные помещения они могли брать с арендаторов по 200 рублей в месяц. А бордели оплачивались по повышенной ставке – по 300 рублей! Так что дельцы из Старой Теребиловки знали, о чем просили: они хотели заработать больше денег… К слову, размещение домов терпимости считалось невозможным в непосредственной близости от церквей, общественных учреждений и школ (примерно в трехстах метрах). Проститутки не должны были вызывающим видом смущать обычных рядовых обывателей, спешащих по своим делам…

Со временем пришло понимание, что шестнадцать лет для начинающих проституток – это слишком мало. Возраст жриц любви изменился – в новой редакции правил уже говорилось, что надобно разрешать идти в профессию тем, кто достиг двадцати одного года. Появилось и еще одно уточнение, направленное против… торговли женщинами. Стало очевидным, что вокруг борделей постепенно складывается криминальный бизнес, что в проституцию вовлекали силой и даже откровенно продавали женщин для разврата. Закон «О мерах к пресечению торга женщинами в целях разврата» 25 декабря 1909 года подписал император Николай II. Этим документом Россия подтверждала приверженность общемировой тенденции – еще в 1904 году в Париже составили соглашение, направленное против торговли женщинами.

Это делалось, чтобы уберечь девушек и женщин от непорядочных сводников. Но меры оказались весьма бестолковыми… А про то, как ни о чем не подозревающие юные особы попадали в дома разврата, написаны тонны произведений. Живой товар пользовался спросом. Особенно в удаленных от центра регионах.

Сибирь и Дальний Восток всегда испытывали потребность в женщинах – их не хватало с момента освоения этих земель. В правление Елизаветы Петровны и Екатерины II в дальние остроги присылали каторжанок, чтобы у местных мужчин появилась возможность реализовать свои потребности. Но нужны были не только честные жены, но и легкодоступные «бабочки», ведь не все планировали вступать в брак (Сибирь осваивали и уже женатые люди). За столетие мало что изменилось: женщин по-прежнему не хватало, а те, что осели с первыми поселенцами, принадлежали если не к элите, то к крепким традиционным семьям… Вот поэтому в тех местах до трети проституток являлись иностранками.

В начале XX века в Забайкалье открывались целые сети японских борделей! Они были сравнительно небольшими, в них трудились меньше десятка девушек, и такие экзотические «бабочки» пользовались спросом не столько у местного населения, сколько у… своих же сограждан! В Чите проживало несколько сотен японцев до революции 1917 года.

О японской проституции на Дальнем Востоке в конце XIX столетия оставил свидетельства и русский писатель Антон Павлович Чехов. Задержавшись в Благовещенске, он тоже решил попробовать «экзотический плод» (поскольку вообще не чурался покупать женские интимные услуги). К слову, к 1890 году в этих краях треть всех проституток была именно с Японских островов. Всего же на примерно двадцать тысяч человек населения работали шесть борделей.

«Эти маленькие брюнетки с большой мудреной прической… В деле (японка) выказывает мастерство изумительное, так что вам кажется, что вы не употребляете, а участвуете в верховой езде высшей школы, – писал Чехов. – Кончая, японка тащит из рукава зубками листок хлопчатой бумаги, ловит вас за “мальчика” и неожиданно для вас происходит обтирание, при этом бумага щекочет живот. И все это кокетливо, смеясь»[46].

У них не оставалось денег на билет! Японки массово шли в проститутки, их развозили по борделям Китая, Сайгона, Австралии и Забайкалья.

Конечно, далеко не всегда речь шла именно о сманивании и обмане. Многие девушки добровольно торговали собой, поскольку только таким образом обеспечивали пропитание оставшимся в Японии родителям и младшим членам семьи.

Экономика островов находилась в таком плачевном состоянии, что тысячи семей выживали лишь благодаря проституции.

Возвращались ли эти несчастные впоследствии домой? Отвечу так: их не ждали на родине. Проституцию в начале XX столетия считали обыденным явлением в Японии. Однако в 1920-е годы все изменилось. Курс страны стал иным, наблюдался «подъем национального самосознания». Поэтому те же самые люди, что охотно отдавали дочерей в дома терпимости, начинали стыдиться их занятий. Девушка, на чьи деньги семья построила новый дом и открыла лавку, могла получить письмо следующего содержания: «Лучше не возвращайся. Ты для нас умерла».

И в Чите, и в Санкт-Петербурге содержательницы борделей были заинтересованы в том, чтобы у полиции не появлялось причин явиться к ним и закрыть заведение. Поэтому многие из них легко вступали в контакт с надзорными органами и начинали сотрудничество. Поводов для такого сближения оказывалось множество! «Мамки» могли проинформировать власти, если у них появился подозрительный тип в качестве клиента. Или вовсе разыскиваемый преступник! Работало это и в другую сторону – часто полиция, зная о нарушениях, которые допускаются в том или ином доме, просто закрывала на них глаза. Осведомители ценнее. Так что это была обоюдная выгода. Постепенно, кроме контроля за распространением венерических заболеваний, врачебно-полицейский комитет взял под контроль и некоторую часть преступного мира.

С самого начала существования врачебно-полицейского комитета предпринимались меры, чтобы выявлять и случаи тайной проституции. Боролись с явлением жестко и бескомпромиссно. Вот поэтому и проводились рейды по борделям, гостиницам и разным злачным местам. Но вот в глубинке выявить неучтенных «бабочек» было гораздо труднее. В 1870 году в Гродно доктор Шмидт из военного госпиталя буквально требовал ввести в городе штат специальных сыщиков. Медики могли бы эффективнее бороться с распространением венерических болезней, если бы им помогали агенты – искали и находили бы тайных развратниц. Но Шмидт зря растрачивал чернила и бумагу. Не хватало денежных возможностей, чтобы предпринять этот весьма актуальный и правильный шаг.

Общество постепенно свыкалось – вот там, в определенном городском квартале, наживаются за счет чужой похоти и чужого горя. Там продают молодость и ласку. Проститутки стали частью городского пейзажа, смотреть на который приличным барышням не позволялось, а матерям семейств предлагалось оказать посильную финансовую помощь несчастным через разнообразные общества. Юноши из хороших семей нередко приобщались к сексуальной жизни именно при посещении домов терпимости, а их солидные отцы даже могли быть завсегдатаями какого-либо из роскошных заведений.

Но одновременно во многих городах России звучали призывы закрыть дома терпимости… А число проституток росло с каждым годом. Многим женщинам было просто некуда пойти. Так, например, в годы Великой депрессии в Соединенных Штатах молодые пары шли на танцевальные марафоны, длившиеся по несколько дней, чтобы получить еду и крышу над головой. Они падали в обмороки от невероятной нагрузки, подрывали здоровье на потеху публике, зато имели шанс получить выигрыш. Или хотя бы побыть в тепле в разгар зимы. Так и у обездоленных, прибывших из глубокой провинции девушек часто не имелось элементарного ночлега.

Дарье Дмитриевой исполнилось четырнадцать лет, когда толстая, ярко накрашенная дама сманила ее за несколько серебряных монет. Девочка была солдатской дочерью, отродясь сытно не ела и зарабатывала гроши, торгуя цветами. На Рыбнорядской улице Казани ее приметила сводня Настасья Андреева. Такие, как Дарья, были в большой цене – миловидные, свежие девушки, лишенные налета уличной грубости. У Андреевой имелся разработанный план, по которому она действовала (и Дарья не стала единственной, кому она находила клиентов). В XXI веке сводню посчитали бы отменным психологом: она умела располагать к себе, вызывала доверие у девушек и потом ловко увлекала попавших в ее силки жертв.

Солдатская дочь Дарья была продана мещанину Соловьеву, который и лишил ее девственности в июне 1882 года. Боль, испуг, наступившее горячее раскаяние и стыд – все это девушка испытала в полной мере. И как раз в таком подавленном состоянии она оказалась наиболее уязвима. Андреевой не требовалось даже долго уговаривать ее, настолько Дмитриева потеряла ориентиры. Легкая добыча!

Второй сценарий еще проще: к чему изображать стыдливость? Зачем зябнуть от холода, торгуя цветами или пряниками, слушать крики приказчика или выговоры от хозяйки, которой не понравилась уборка? Деньги можно заработать куда проще и легче! И за год-другой, максимум три удастся сколотить капиталец, чтобы самостоятельно открыть лавочку. Или гостиницу. Конечно, в другом городе, где девушку никто не знает. И станет она уважаемой дамой!

У сводни имелись и другие аргументы, чтобы заставить девушку продать себя во второй раз. Чаще срабатывала жажда наживы. В пронзительной «Яме» Куприна, произведении художественном, но построенном на личных наблюдениях автора за жизнью падших женщин, есть и такой сценарий, рассказанный проституткой Любкой:

«Лихонин, по ее словам, взял ее к себе только для того, чтобы увлечь, соблазнить, попользоваться, сколько хватит, ее глупостью, а потом бросить. А она, дура, сделалась и взаправду в него влюбимшись, а так как она его очень ревновала ко всем этим кудлатым в кожаных поясах, то он и сделал подлость: нарочно подослал своего товарища, сговорился с ним, а тот начал обнимать Любку, а Васька вошел, увидел и сделал большой скандал и выгнал Любку на улицу.

Конечно, в ее передаче были почти равные две части правды и неправды, но так по крайней мере все ей представлялось.

Рассказала она также с большими подробностями и о том, как, очутившись внезапно без мужской поддержки или вообще без чьего-то бы ни было крепкого постороннего влияния, она наняла комнату в плохонькой гостинице, в захолустной улице, как с первого же дня коридорный, обстрелянная птица, тертый калач, покушался ею торговать, даже не спросив на это ее разрешения, как она переехала из гостиницы на частную квартиру, но и там ее настигла опытная старуха сводня, которыми кишат дома, обитаемые беднотой.

Она была нерасчетлива и непрактична в денежных делах, как пятилетний ребенок, и в скором времени осталась без копейки, а возвращаться назад в публичный дом было страшно и позорно. Но соблазны уличной проституции сами собой подвертывались и на каждом шагу лезли в руки. По вечерам, на главной улице, ее прежнюю профессию сразу безошибочно угадывали старые закоренелые уличные проститутки. То и дело одна из них, поравнявшись с нею, начинала сладким, заискивающим голосом:

– Что это вы, девица, ходите одна? Давайте будем подругами, давайте ходить вместе. Это завсегда удобнее. Которые мужчины хочут провести приятно время с девушками, всегда любят, чтобы завести компанию вчетвером»[47].

Вне всякого сомнения, дамы легкого поведения не сумели бы заработать себе на жизнь (и не подавались бы в дома терпимости), если бы не существовал устойчивый спрос на их услуги. Коллега Куприна, писатель Антон Павлович Чехов, признавался, что не раз имел дело с распутными женщинами и считал такой вариант досуга очень удобным для себя. В письме к другу, издателю Алексею Суворину, он писал так:

«Я сам грешил многократно… Распутные люди… любят выдавать себя гастрономами и тонкими знатоками блуда, они смелы, решительны… а на деле употребляют кухарок и ходят в рублевые дома терпимости… Употребить даму в городе не так легко, как они пишут… Романы с дамой из порядочного круга – процедура длинная. Во-первых, нужна ночь. Во-вторых, вы едете в “Эрмитаж”, в-третьих в “Эрмитаже” вам говорят, что свободных номеров нет, и вы едете искать другое пристанище, в-четвертых, в номере ваша дама падает духом, жантильничает, дрожит и восклицает: “Ах, боже мой, что я делаю?”, добрый час идет на раздевание, на слова, в-пятых, дама ваша на обратном пути имеет такое выражение, как будто вы ее изнасиловали, и все время бормочет: “Нет, никогда себе этого не прощу”»[48].

Чехов зрил в корень – взаимоотношения между мужчиной и женщиной выстраивались непросто. Церковь и общество настаивали на целомудрии девушки до брака (правда, в крестьянской среде в некоторых губерниях взгляды были проще), на том, что единственно одобренными узами между представителями двух полов считались освященные в храме узы семейные. Все прочее – прелюбодейство. А значит – грех. Необременительная связь с женщиной из общества могла состояться в обстановке строжайшей секретности (вспомним, за что ругали Анну Каренину – как раз за то, что предала огласке светский роман!) и была сопряжена с теми самыми сложностями, которые тонко описал Чехов.

Поэтому выбор в пользу проституток делали многие. Дома иного господина могла ждать добропорядочная жена со множеством ребятишек (причем выбранная ему семьей или им же самим для решения финансовых или карьерных проблем), а он в свободную минутку мог заскочить «снять напряжение» в дом терпимости. Поскольку желающих развлечься меньше не становилось, то и в проститутки стабильно шло немалое число женщин.

Посещая подобное заведение, любой представитель общества твердо знал правила – такие женщины остаются за пределами приличного круга. Не могло возникнуть даже мысли, чтобы познакомить падшую со своими родными или – не дай бог! – привести ее домой. Конечно, во все времена находились возмутители спокойствия или желающие бросить вызов, но они рисковали прослыть сумасшедшими и недостойными общения.

Русская художница Мария Башкирцева, красавица, каких поискать, жестоко страдала от выходок дяди, Жоржа Бабанина. Вот он-то и был тем самым безумцем, способным на безрассудные поступки.

«Он приезжает на неделю, порочит нас, а потом куда-нибудь уезжает, где его не знают. А мы остаемся и терпим все эти гнусности»[49], – писала Мария в личном дневнике 21 мая 1873 года. Четырнадцатилетняя девочка называла гнусностью разговоры в обществе после того, как Жорж Бабанин приводил к ним на обед проститутку. Ему нравилось эпатировать чинных представителей дворянского круга, которые в результате его эскапад просто переставали с ним общаться. К слову, «ночная бабочка» украла из дома Бабанина паспорт и сбежала…

Жорж не считал нужным придерживаться норм общества, но это тяжким бременем ложилось на его разведенную сестру и племянницу. В Ницце их не принимали на виллах русские князья и графы, с удовольствием посещавшие фешенебельный французский курорт. Вот поэтому-то красивая и очень амбициозная Мария Башкирцева[50] и не попала в светское общество. Издалека она вздыхала по англичанину, элегантному герцогу Гамильтону, писала в дневниках, как мечтает выйти за него замуж. Но разве мог герцог обратить внимание на маленькую чужестранку, если ее семью считали изгоями? А что же Жорж Бабанин? Ему было все равно. Он спокойно продолжал вести тот же образ жизни. Не будучи женатым, предпочитал снимать квартиру вместе с очередной проституткой.

Спрос на разврат публицист и этнограф XIX века, Серафим Шашков, связывал напрямую с падением интереса к институту брака. Да-да! То, о чем мы часто говорим сейчас, считалось актуальным уже тогда.

Отпадала надобность платить нянькам, гувернанткам, квалифицированным горничным, умеющим делать сложные прически, и т. п. Да и квартира (или дом) ему подходила куда проще! Сколько комнат было в квартире поэта Александра Сергеевича Пушкина на Мойке? Одиннадцать? И сколько из них занимал он сам, без жены, детей и сестер Натальи Гончаровой? Поэт мог обойтись спальней, гостиной и кабинетом… Ни в коем случае не хочу упрекать его прекрасную супругу, к которой я испытываю самую искреннюю симпатию, но факт упрям – холостой мужчина содержал только себя, и это выходило намного дешевле.

Для женщины знатной практически не было альтернативы браку. Незамужняя жизнь не поощрялась ни в церкви, ни в обществе (не берем случаи ухода в монастырь, это иная тема). Женщина являлась капиталом, инвестицией, приложением к договору о слиянии капиталов и много чем еще. Поэтому аристократка с именем или богатая купеческая дочь редко оставалась незамужней (да и спрос на них был высоким!). У фабриканта Алексея Абрикосова родилось одиннадцать дочерей и замуж не вышли только две из них – потому что умерли в младенческом возрасте. Дворянка Агафоклея Полторацкая произвела на свет 22 ребенка, и все выжившие дочери вышли замуж. Неохотно вели под венец бесприданниц и уж действительно некрасивых девушек (хотя даже хромую от рождения княжну Марию Белосельскую-Белозерскую выдали за помещика Александра Власова). Те, кто оставался на положении «старых дев», очень часто шли в дом родни в качестве компаньонок или помощниц. И единицы делали выбор в пользу незамужней жизни сами – как графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская. Обладательница невероятных богатств, она получала предложения руки и сердца десятками.

Писал об Анне Алексеевне в 1801 году поэт Гавриила Романович Державин. И промахнулся! «Жечь сердца» графиня Орлова-Чесменская наотрез отказалась. После смерти отца она отправилась в паломничество, а потом всю жизнь посвятила богоугодным делам – поддерживала обители, жертвовала сиротам. Когда в 1812 году Наполеон Бонапарт напал на Россию, графиня из собственных средств выделила на ополчение 100 тысяч рублей. Кроме того, она обеспечила покупку 4000 пик, 4300 ружей, а еще штыков, касок, тесаков, свинца и 20 пудов пороха.

Но то женщина богатая. Она имела возможность обустроить быт таким образом, чтобы он не был для нее обременительным. Детьми занимались няни и гувернеры, стряпней и уборкой – прислуга (опять же, далеко не всегда! Известно множество примеров, когда даже самые знатные женщины сами кормили детей и уделяли им огромное внимание. Например, императрица Александра Федоровна, жена последнего русского государя, кормила грудью, что подтверждается записками Николая II, который при этом присутствовал). Чадолюбие было нормой.

А вот обычная мещанка, наблюдая за родными и сверстницами, видела, к каким тяжелым плодам приведет брак – к бесконечным родам (и ранней смерти, ведь гибель рожениц оставалась высокой!), тяготам жизни и постоянному соседству с человеком, с которым, в случае конфликта, даже разойтись невозможно. Проще и удобнее или пойти в прислуги (однако такая возможность имелась не у всех), или пристроиться к состоятельной родне.

Таким образом, падение спроса на брак порождало другой спрос. Холостым мужчинам требовались плотские радости. Свободные женщины могли их предоставить.

А теперь цифры!

Середина XIX века, город Санкт-Петербург:

Замужних женщин – 79 388;

Из них живет с мужьями – 52 274.

Вопрос – чем занимаются остальные? Конечно, кто-то разъезжался с супругами, предпочитая вести самостоятельную жизнь. Княгиня Юсупова прямо заявила мужу, что «не собирается рожать мертвецов»[52] и оставила право самому устраивать личную жизнь. У богатых женщин была возможность приобрести еще один дом в том же или другом городе, переехать в загородное имение и т. д. А куда девались от мужей обычные и очень бедные? Они не могли просто вернуться к родителям – их не пустили бы на порог. В каких-то случаях сожительствовали с мужчинами, не оформляя отношений. В других – шли продавать себя.

А вот данные по рожденным в столице детям, и это тоже крайне любопытная статистика, отображающая картину внебрачного сожительства:

Рожденных законных детей в 1864 году – 38 775. А незаконных – 14 868[53]. То есть бастардов около 27 %. И от кого рождались эти малыши? В том числе появлялись как «побочный продукт» торговли телом.

Сколько же было проституток в России? В среднем считалось, что на тысячу горожан (речь шла только о городском населении) приходилась одна проститутка. В столице больше – две на тысячу. А вот во Владивостоке, испытывавшем нужду в женщинах, семь на тысячу населения. В 1852 году в Петербурге «ночными бабочками» работали 884 женщины – но это только те, что трудились в домах терпимости, коих насчитывали 152. Одиночек было больше. О том, как росло «население» борделей, говорит такая цифра: в 1879 году заведений стало уже 206, и заняты в них были 1528 женщин. Для сравнения – во французском городе Страсбурге в ту же самую эпоху действовали 27 публичных домов, и работали в них около 300 женщин. Но это сейчас в Страсбурге живет 2,5 сотни тысяч жителей, а показатели XIX века были намного скромнее…

Проститутки делились на две основные категории: прикрепленных к определенному публичному дому называли билетными. Одиночки, снимавшие квартиры и ни на кого, кроме себя, не работавшие, именовались бланковыми. Последние чаще рисковали жизнью и здоровьем – ведь у них не оказывалось защиты в лице «мамки» или ее охраны. Иногда они «сотрудничали» с квартирной хозяйкой и могли принимать клиентов, которых поставляла она. Порой попадали в полную зависимость от таких дам и, по сути, становились ее собственностью. Особенно это касалось нищих девушек, прибывших издалека.

Изначально именно нужда толкала молодых женщин и девушек выйти на панель. Сонечка Мармеладова – девушка из очень бедной семьи с пьющим отцом. 29 % столичных проституток были, как и Сонечка, мещанками.

Они продавали себя, чтобы иметь возможность прокормиться, купить самое необходимое. Об этом написано пронзительное до боли стихотворение Николая Некрасова «Еду ли ночью по улице темной». Поэт сочинил его в 1847 году, и в данном случае свидетельство современника только подтверждает упрямую статистку:

Но существовала и другая категория женщин – которые занимались продажей своего тела по собственному желанию. Весьма показательный пример рисует врач Мария Ивановна Покровская, которая в 1903 году выпустила брошюру «По подвалам, чердакам и угловым квартирам Петербурга». Отпечатана она на типографии Сойкина, на Стремянной, 12, и рисует очень яркие картины изнанки столичной жизни.

Мария Ивановна рассказывает о судьбе крестьянской девушки, которая потеряла мать и жила с пьяницей-отцом. В очень юном возрасте девушка подверглась насилию – не уточняется, с чьей стороны, – и в возрасте пятнадцати лет решила переехать в Петербург. Девушка устроилась на работу, трудилась прислугой, честно зарабатывала себе на хлеб. Но отец – подавшийся за нею – нашел возможность выгодно устроиться. Заработок дочери он со скандалом забирал себе. Измученная постоянными требованиями вечно пьяного человека девушка искала выхода. И тогда знакомая посоветовала ей пойти в бордель. Туда не пустили бы отца и не позволили обирать несчастную.

Чтобы получить право на работу, девушка должна была отправиться в надзорный орган. И все сложилось бы, но возраст! В пятнадцать лет она не имела права становиться проституткой. Несчастная умоляла полицейских дать ей возможность пойти в бордель, и те сжалились…

Была еще любопытная когорта проституток «из-за лени» – некоторые женщины совершенно не желали по-настоящему работать. Их было 8 % в то время, когда врачебно-полицейский надзор только начал действовать. И еще самая маленькая категория, около 7 %, последовали в профессию за подругами и сестрами. Эти данные собирал и анализировал член Российского теософического общества П. Е. Обозненко. В 1910 году провели опрос среди столичных проституток, и выяснилось уже совсем другое: лень стала самым главным поводом пойти торговать собой! Из-за нее интимными услугами промышляли уже 40 % молодых женщин… Из «любви к искусству» пошли в проститутки 20 % «бабочек». А нужда, как же нужда? О, весьма скромная категория – 10 %. Другие причины набирали еще по несколько процентов. Но ведь тенденция налицо!

Получается, что с того времени, когда проституцию в России легализовали, примерно за 70 лет, контингент «желтобилетниц» поменялся в корне. Не из-за нужды, а потому… что просто не хотели работать? Невероятно, но по статистике получается именно так.

В книге малороссийского писателя Панаса Мирного «Гулящая» рассказывается о том, как крестьянка Христя постепенно превращается в проститутку. Веселой хорошенькой девушке всегда нравились девичьи посиделки, но потом судьба сложилась так, что пришлось Христе пойти в услужение к драчливому хозяину, затем ее обвинили в воровстве и даже причастности к смерти хозяйки… Героиня – отчасти жертва тяжелых обстоятельств, показывает автор. С другой стороны, она быстро ощущает вкус к легкой жизни. Не так-то просто отказаться от этой ловушки, если деньги плывут в руки сами:

«Христя уже целый месяц живет в гостинице. Днем спит, ночью гуляет. Кого у нее за это время не перебывало. Вино рекой льется, деньгами сорят вовсю. Сколько их прошло через Христины руки! А где они? Только купила себе платье, белье, шляпки, а все остальное идет хозяину. За одну комнату – пятьдесят рублей в месяц! И за стол с нее берут вдвое дороже, чем с других. Если кто-нибудь пришел к ней – плати рубль! Слуги по полтиннику получают за то, что приводят гостей.

От бессонных ночей потускнели глаза у Христи, покрылись желтизной некогда розовые щеки, приходилось их подкрашивать румянами.

Христе постоянно казалось, что впереди ее ждут новые потрясения и беды. Чтобы забыться, она топила свои думы и опасения в вине. С ним приходило веселье, пьяная отвага, и мысли легкие, как тени, неслись вихрем, не оставляя заметного следа… И она неслась в неизвестность, словно стремительный поток подхватил ее, и у нее уже не было сил остановиться. Впрочем, она и не пыталась…

Пусть несет!

Так в один прекрасный день она очутилась в больнице. Тело ее покрылось струпьями, на лице выступили синие пятна, горло опухло, из него вырывалось только глухое хрипенье»[55].

Встречалась и небольшая категория молодых женщин, которые промышляли продажей тела под благовидным предлогом. Это была альтернатива неприкрытой проституции – чтобы с виду все казалось очень приличным. Так можно было сберечь эго, пощадить гордость, примириться с положением «бабочки». Ведь формально девушки занимались совсем иным делом! Например, работали белошвейками.

В тот год, когда шла разработка положения о легализации проституции в России, в Петербурге существовала швейная мастерская некоей мадам Липшиц. Девушки, которых она нанимала, день-деньской сидели возле окон на первом этаже и чинили одежду, вышивали, что-то кроили или подрубали… Но по сигналу хозяйки одна или несколько в нужный момент удалялись в задние комнаты. Все прочие понимали: пожаловал клиент. Совсем не тот, для которого висит вывеска на доме…

Гертруда Липшиц была обрусевшей немкой (родилась где-то в Баварии, но приехала в Россию еще ребенком). Она смекнула, что проституция, конечно, прибыльное дело, но не хотела содержать девушек «от и до». Не собиралась брать на себя расходы на их одежду или пропитание. Об этом работницы могли позаботиться сами. Липшиц делала ставку не на поток, а на «качество товара». То есть продавая девушек не день-деньской, а время от времени, она считала, что заработает больше. Ведь у ее очаровательных мастериц вид приятных благовоспитанных барышень, а не потасканных старых самок. К тому же девушки трудились у нее белошвейками. Эдакий вертеп под прикрытием.

Фальшивые учебные или швейные заведения постепенно заняли свою нишу на рынке нелегальной проституции. Чтобы открыть предприятие, в газетах размещали объявление: требуется та или иная наемная работница.

А потом начиналась непосредственная продажа тела. Сообразительным кандидаткам даже не требовалось ничего дополнительно пояснять – они угадывали, ради чего на самом деле их позвали. Безмолвно соглашались и приходили к назначенному часу.

Сначала к делу привлекали одну-двух девушек. Затем их число увеличивалось (работало сарафанное радио). Со временем многие желали «подработать», ведь репутация от этого не страдала! Встречи осуществлялись тайком, девушки после окончания «смены» шли домой. Они считались порядочными барышнями в глазах родни и знакомых. Ровно таким же образом работали в Англии XIX века приходящие служанки в хороших домах: с утра и до вечера могли чинно приседать в присутствии герцогини, а после заката отправлялись на квартиру с щедрым клиентом.

Даже такое заведение рисковало. Во-первых, приходящих девушек сложнее контролировать. Во-вторых, их часто «спасали» встревоженные родные. Отправили на учебу любимую дочь, а у нее откуда-то появились золотые часы! Если не украла, то как заработала? Начиналось расследование. Однако какое-то время у Гертруды Липшиц все получалось. Ведь были и плюсы: девушек стеснялись слишком эксплуатировать. Все держалось на взаимном обещании молчать. Четвертая часть от заработка устраивала «белошвеек». Но история завершилась в 1847 году. Заведение обнаружили и закрыли. Хозяйке и ее супругу (орудовали они вместе) запретили въезд в столицу на 15 лет. И добавили огромный штраф – 3 тысячи рублей. После этого у мадам напрочь отпала охота заниматься «учебой белошвеек». Но на ее место пришли другие. И слово «белошвейка» долго ассоциировалось совсем не с тем ремеслом.

Почти 65 % «бабочек» приезжали в город из деревень и сел. Многие вчерашние крестьянки, крепкие молодые девки с упругим телом, отлично понимали, где получат лучшие барыши. Сообщив родным, что уехали наниматься няньками, шли в проститутки прямо и добровольно. Другие действительно мечтали о добропорядочном семействе, в котором им нашлась бы скромная роль горничной. И даже устраивались работать. Но и они в итоге частенько попадали в «бланковые» или «билетные». Опять по той же причине – искали, где можно было бы больше заработать.

Происходили и совершенно удивительные случаи. В одном из номеров журнала «Женское дело»[56] за 1910 год рассказывалось о девушке еврейского происхождения, которая пошла получать «желтый билет» в столице, потому что иным образом не смогла бы обосноваться в Петербурге. Дело в том, что в Российской империи существовало такое понятие как «черта оседлости». Так называли территорию, где официально разрешалось селиться евреям и исповедовать иудаизм. Существовало строго ограниченное число губерний, принимавших у себя иудеев. В среднем их было 15, но потом, когда к империи присоединилось царство Польское, евреям разрешили находиться и там. А вот города Киев, Николаев и Севастополь были исключены из черты оседлости в разные годы. Таким образом, еврейское население не могло покидать строго ограниченную территорию и вести дела в других губерниях, кроме тех, где позволялось. Кстати, упомянутая в журнале девушка стремилась в Петербург не просто так – она хотела поступить на Бестужевские курсы. За 15 лет до этого во врачебно-полицейском комитете уже регистрировали двух девушек с таких же курсов, которые объясняли причину своего выбора желанием обзавестись свободными деньгами.

Но многих попросту сманивали.

«Одну из самых успешных и выгодных своих красавиц Рюлина получила из Закавказья: гувернантка, она отбывала срок тюремного заключения за покушение на убийство новой любовницы своего любовника; тюрьма сделала ее мертвой для родной окраины, – впереди, по выходе из заключения, предвиделась беспомощная нужда… Никто не поддержит “уголовную подсудимую”, все будут только пальцами показывать! Нашлась, однако, и при тюрьме старательная особа: ссудила бедняжке денег на проезд в Петербург и снабдила ее рекомендацией к Полине Кондратьевне»[57].

Такие «Полины Кондратьевны» использовали вчерашних уголовниц без всякого зазрения совести. У Амфитеатрова отлично показано, что девушки не смели лишний раз поднять глаз на хозяйку, а та могла делать с ними что заблагорассудится. Ведь пойти было попросту некуда!

Публицист Серафим Шашков в своей книге рассказывает другую историю, уже выпускницы Смольного института, которую обманом пытались сделать проституткой.

«Одна бедная девушка… долго жила на квартире своего брата-студента, терпя всевозможные лишения. Несколько раз объявляла она в Полицейских ведомостях о своем желании заняться швейной работой. В один прекрасный день к ней является какая-то очень приличная пожилая дама и, говоря, что ей нужно готовить приданое своим двум дочерям, предлагает у себя квартиру и шитье за выгодную плату.

Институтка переехала. Хозяйка взяла у нее для прописки в полиции институтский аттестат, а вместе с ним и все другие документы, сказав, что это необходимо. Когда швея-квартирантка пришла вечером в великолепное помещение хозяйки, то была познакомлена с несколькими «дочерями» и с несколькими «племянницами». В гостях было несколько мужчин. Институтка скоро поняла, куда попала она. К ней навязался один из посетителей, и ее взяли бы силой, если бы вовремя не приехала в этот публичный дом компания студентов и офицеров. Институтка обратилась к ним за защитой. Содержательница начала убеждать посетителей, что эта девушка продалась ей и, задолжав много денег, отдала ей в залог свои документы. Но посетители нагнали на содержательницу такого страха, что она была принуждена тотчас освободить свою пленницу»[58].

Женщин, прицельно занимавшихся сманиванием девушек, на воровском жаргоне иногда называли «няньками». Дескать, прежде чем добиться чего-то от юной красавицы, сначала приходилось ее тщательно опекать и оберегать. Готовить к «поступлению в проститутки». Няньки действовали, ориентируясь на собственное чутье, но в ряде случаев их направляли заказчики. Кто-то непременно хотел получить в пользование невинную блондинку, а другой делал заказ на чернобровую красавицу, похожую на восточную… К слову, популярным считался типаж «грузинской княжны»! Для того чтобы соответствовать образу, иные проститутки изрядно чернили брови и красили волосы. Порой сама бордельная владелица желала пополнить штат двумя-тремя девушками определенного типажа и начинала поиски подходящих кандидатур.

Рекрутерши борделей часто высматривали потенциальных «жертв» прямо на вокзалах. Их легко было отделить от всей прочей публики – с котомкой или узелком, озирающиеся по сторонам, испуганные… Таким мастерски заговаривали зубы, уговаривали их «пожить в хорошем доме и освоиться», обещали устроить в приличное место… Приводили на квартиры и говорили, что хозяйка уехала, а пока можно воспользоваться жильем бесплатно, главное, присмотреть за ним. Ну а после оказывалось, что за проживание все же придется заплатить. Телом.

Как попадались на такую уловку? Незнание жизни, неопытность, наивность – все играло против молодых девушек, только вчера выпорхнувших из теплого родительского гнезда.

Еще удобнее было расписывать прелести столичной жизни девушкам «на местах» – в поисках «свежего тела» хищницы нередко орудовали и за упомянутой чертой оседлости, где обитали еврейки, в польских городах или в убогих прибалтийских деревнях. Чем дальше оказывалась возможная проститутка от родных мест, тем проще ей было поступиться гордостью и честью. Да и пожаловаться намного труднее: далеко и сложно! Упомянутая выше еврейская девушка, записавшаяся в проститутки, была твердо убеждена, что уж у себя на родине она точно сможет сохранить тайну своего падения – ведь это так далеко от Петербурга! Но журнальная публикация сломала ей жизнь: брат покончил с собой, не вынеся позора, и сама горемыка бросилась в конечном счете с Троицкого моста…

Классическая история «сманивания» описана в прошении к московскому генерал-губернатору Закревскому мещанина Иосифа Францкевича. Он описывал ситуацию, в которой оказалась его единственная дочь Виктория. Выросшая в Вильно, она получила предложение поступить гувернанткой в московскую семью. Девушку пригласила купчиха Абакумова – так представлялась рекрутерша. И требовалась ей Виктория по той причине, что нужна была именно говорящая по-польски гувернантка. Зачем московской купчихе так потребовалась полька, Виктория Францкевич задумываться не стала. Зато ей понравился гонорар – 15 рублей серебром в первый месяц с повышением жалованья за хорошую службу.

Хитрая «Абакумова» вела переговоры несколько дней. Она даже пригласила девушку к себе, в роскошно обставленную квартиру (ненадолго снятую), чем убедила Францкевич в собственной состоятельности. Меньше чем через неделю «купчиха» и новоявленная гувернантка уже ехали на почтовых лошадях в Москву. И вот там девушка впервые испугалась. Ей вручили два кредитных билета по двадцать пять рублей каждый, поселили в доме, ничуть не напоминавшем купеческий, и, самое главное, поблизости не было ни детей Абакумовой, ни ее супруга!

«Она сказала мне, – признавалась Францкевич, – что мы еще не в ее доме… у сестры… Муж ее уехал в Петербург, а дети отправлены на дачу… На вопрос мой, что за шум, бывающий постоянно в соседних комнатах, она ответила, что тут живут богатые люди, которые каждодневно веселятся. При этом она пригласила меня посмотреть танцы и послушать музыку… Но я на сие не решилась».

А дальше к девушке стали приводить гостей – мужчин приличного вида, и от Виктории Францкевич требовалось как можно вежливее вести себя с ними. Она еще не знала, что за право первым оказаться с нею ведется целый торг, что выставленный на обозрение товар специально оглядывают, оценивают, разбирают буквально по косточкам. И только спустя несколько дней до польки дошло, в чем именно ее предназначение.

Началась следующая глава истории – уговоры. Обитательницы дома, работавшие «билетными» проститутками у Абакумовой, стали приглашать Францкевич присоединиться к ним. Объясняли, что 15 рублей серебром – отличное жалованье! Да еще и крыша над головой, и полный пансион. Но отлаженная система дала сбой. Когда полька резко отказалась заниматься проституцией, одна из разгневанных девок сильно ударила ее по голове. Да так, что пришлось вызывать врача. Вот к этому-то человеку и обратилась Францкевич за спасением. Лекарь обещал помочь, но не предпринял никаких шагов. Тогда полька, поняв всю безнадежность своего положения, сумела сбежать из борделя и подать жалобу обер-полицмейстеру.

Ей удалось выбраться из липкой паутины и даже вернуться домой, в Вильно. Но так получалось далеко не у всех. Татьяна К., мещанка из Кронштадта, тоже приехала в большой город ради работы швеей. Рассчитывала, что в Петербурге у нее появится больше клиентов, чем на родине. И уже в первые дни стала объектом пристального внимания такой же «купчихи Абакумовой». Татьяна попала в дорогой бордель, тоже пыталась противиться судьбе, но в итоге сдалась. Это казалось проще и прибыльнее, чем идти на улицу и пытаться выжить в одиночку.

Проститутка из Коломны, Серафима С., получившая «желтый билет» в 1857 году, признавалась, что попала в бордель через давнюю знакомую. Они обе родились в одном городе, жили на одной улице, и их родители приятельствовали меж собой. Так что когда Серафима поехала устраиваться на работу в Москву, то обратилась к подруге за помощью. И та пообещала оказать посильное содействие. Только выяснилось, что девушка трудилась проституткой, поэтому предложила Серафиме пойти по тому же проторенному пути. Без обиняков. Прикинув, как долго будут распространяться вести из Москвы до Коломны и как мала вероятность встретить в заведении кого-то из земляков, Серафима согласилась.

Однако не все приезжие так легко соглашались продать себя. Знаменитый адвокат Федор Плевако однажды защищал на суде девушку, которая выбросилась из окна, чтобы не стать живой игрушкой управляющего гостиницы. Эта история произошла в 1890 году и ее считают одной из самых ярких в биографии «народного адвоката».

Все произошло в 1890 году, когда провинциальная девушка приехала в Москву, чтобы устроиться на работу. Она стремилась найти место, но для этого ей надо было бы дать объявление в газету. Чтобы осуществить свой замысел, приезжая должна была где-то остановиться. Но у девушки не нашлось денег, чтобы заплатить за номер в хорошем отеле… Вот поэтому она оказалась на Цветном бульваре в гостинице «Черногория». На свою беду, девушка не знала, что эту часть Москвы ей было бы лучше обходить стороной – злачное, темное место. Настоящая обитель зла, о которой Владимир Гиляровский писал в своем произведении «Москва и москвичи»:

«Самым страшным был выходящий с Грачевки на Цветной бульвар Малый Колосов переулок, сплошь занятый плотинными, последнего разбора публичными домами. Подъезды этих заведений… освещались обязательно красным фонарем… На всех таких дворах не держали собак… Здесь жили женщины, совершенно потерявшие образ человеческий»[59].

Итак, девушка сняла комнату на третьем этаже. Поднимаясь по лестнице, не обратила внимания, каким жадным взглядом ее провожал управляющий Фролов…

Одинокая девушка, приехавшая без сопровождения (служанки или родственницы) в Москве 1890 года вызывала подозрение. «Желтобилетницы» частенько снимали номера в гостиницах, чтобы принимать клиентов. По всей видимости, управляющий Фролов принял путешественницу за обычную проститутку, поскольку среди ночи принялся стучать в ее дверь. Девушка, испуганная вторжением, умоляла мужчину уйти. Однако пьяного Фролова такие увещевания лишь раззадорили. Отчетливо прозвучало желание сломать дверь… И вот тогда девушка бросилась к окну. Ее не остановил ни третий этаж, ни двацдатипятиградусный мороз – открыв раму, несчастная выпрыгнула прямо в сугроб. По счастью, она сломала всего лишь руку.

Когда дрожащую девушку доставили в участок случайные прохожие, на ней практически не было одежды – в тот момент, когда к ней рвался Фролов, она уже спала. Начались расспросы, затем дело попало в газеты… О нападении прочел адвокат Федор Плевако, который и взялся отстаивать честь девушки. Дело в том… что Фролов уверял всех, будто бы прыжок совершен под воздействием алкоголя. И девушка просто торговалась с ним! Набивала себе цену! Даже судья был настроен скептически… Но Плевако не зря приобрел свою популярность. Он мастерски выстраивал защиту и не сплоховал и на этот раз. Его речь вошла в историю:

Вопросов к девушке не осталось. Управляющего гостиницы Фролова отправили на каторгу за попытку изнасилования.

Аккуратные, хорошо воспитанные, иными словами, приличные барышни вызывали громадный интерес у так называемых «генеральш». Так часто называли женщин, торгующих только самым изысканным «живым товаром». Порой они разворачивали настоящую охоту за хорошенькими, образованными и невинными девушками. Предпочтение отдавалось сиротам.

Процесс вовлечения в проституцию в таком случае растягивался на месяцы, а то и больше. «Генеральши» шли на это, зная, что результат принесет им огромные барыши. Обычно «обработке» подвергались сразу несколько девушек. И содействие в сманивании им оказывали опытные компаньонки. Чаще всего те, кто давно освоился в профессии. К слову, сами «генеральши» проституцией никогда не занимались. Нередко «бизнес» организовывали нетитулованные дворянки, вдовые мещанки или иностранки, промышлявшие подобным где-нибудь в Вене или Париже.

Для их деятельности в первую очередь снималась респектабельная квартира. Если дело удавалось поставить широко, то таких квартир могло быть несколько. Именно туда под каким-либо предлогом нужная барышня приглашалась в гости. Обычно «генеральша» разыгрывала из себя богатую сумасбродную даму, воспитывающую племянницу или нескольких, и просто алчущую компании молоденьких симпатичных девушек. Говорилось, что недавно переехавшей в город племяннице нужна подруга. Или что барышня напомнила ей умершую родственницу, и потому возник к ней интерес… Поводы были разными, но в самом начале усыпляли бдительность девушки. Она воспринимала незнакомку именно так, как ей объясняли. А богатая обстановка дома убеждала ее в том, что это место приличное.

Дальше девушку надо было убедить совершить повторный визит. Иногда ее приглашали на «музыкальный вечер» или «именины», где обязательно присутствовали мужчины. Все при деньгах, с прекрасными манерами. Потом девушке делался намек, что некий состоятельный кавалер заинтересовался ею. И был бы счастлив продолжить знакомство.

«Генеральши» отбирали девушек из небогатых семей. Разумеется, перспектива выгодного брака становилась отличной приманкой. И вот уже барышня в волнении бежала в знакомый дом. И… не встречала кавалера. Он был в отъезде или занят. Но ее просили прийти еще раз да сетовали на бедный наряд кандидатки. Дескать, в таком непрезентабельном виде трудно понравиться мужчине со средствами. Конечно, у девушки не оказывалось денег на покупку дорогого платья! И вот тогда ей предлагали взять в долг. Эту идею могла озвучить сама «генеральша» или одна из ее компаньонок. Так расставлялись силки.

Чужие деньги расходуются легко. Поэтому беззаботные создания редко ограничивались одним «кредитом». Как правило, потом требовались деньги на шляпки, перчатки, туфельки… Девушка спокойно соглашалась на «расходы», ожидая, что очень скоро удачно выйдет замуж (что постоянно внушалось) и тогда муж расплатится вместо нее. Это была одна из приманок. Роль «богатого кавалера» тоже была отрепетирована заранее – ее исполнял человек, хорошо знакомый с «генеральшей». Он мастерски водил за нос девушку, делал намеки, вздыхал, мог отправить несколько пылких писем. У бедняжки голова шла кругом. Она чувствовала, что вот-вот ее жизнь переменится, предвкушала красивую свадьбу и благополучную жизнь в собственном доме…

Нередко барышни во время визитов к «генеральше» на какое-то время теряли сознание. Потом приходили в себя, и им смущенно рассказывали, что приходилось вызвать лекаря. Обморок! Девушка была уверена, что переволновалась или слишком туго затянула корсет. Много-много позже она узнавала, что в бессознательном состоянии ее раздели и сделали фотографии. Уловка № 2.

Иногда девушка, убедившись в состоятельности «генеральши», просила у нее денег на обучение брата, лекарство матери, помощь пожилому отцу… Тогда бедняжку заставляли подписать вексель и требовали проценты. Деньги у нее не водились, а долг надо было гасить. Уловка № 3.

Типов уловок и приманок было великое множество, и все ради одного – чтобы в какой-то момент девушка согласилась продать невинность. За это заинтересованные мужчины были готовы платить от тысячи рублей. Сотня выдавалась девушке, остальное забирала генеральша. В «Преступлении и наказании» Федора Михайловича Достоевского расценки чуть другие – Сонечка Мармеладова получила за «дебют» всего 30 рублей. Однако героиня вышла на панель без сопровождения сутенерши, поэтому вряд ли хорошо разбиралась в расценках. Да и в романе автору была важна не документальная точность, а скорее, символ: 30 рублей как 30 сребреников, за которые продали Христа…

Итак, невинность продана. С тех пор барышня окончательно попадала в расставленные сети. Теперь она была связана с «генеральшей» тайной, стыдом и деньгами. Теперь полностью принадлежала ей. Выпутаться становилось крайне затруднительно. «Генеральша» удерживала девушку с помощью шантажа (фотографии, письма, векселя – все шло в ход) и могла вынудить поступать так, как ей угодно. И даже продать другой хозяйке.

Случаи «перекупки» или переуступки девушек были тоже вполне рядовыми. Словно крепостных, их обменивали, отдавали за карточные долги или превращали в настоящих рабынь.

Иногда находились смелые пострадавшие, кто отправлялся в полицейский участок (или грозил этим). Но таких старались удержать, еще больше запугать или споить. Хотя обычно «генеральши» не доводили до подобного исхода – как опытные психологи, они не делали ставки на чересчур смелых и независимых.

Самые хорошенькие, пока они не утратили свою свежесть, использовались не только для интимных услуг. За деньги их охотно приглашали в компании мужчин просто для проведения веселого досуга. У кого-то были вокальные данные, и им велели петь. Кто-то танцевал. Популярностью пользовались «живые картины». Это развлечение практиковали повсюду, даже в императорском дворце. Несколько человек должны были изобразить известную картину, которую другая условная команда пыталась отгадать. Напоминает игру «Крокодил», известную в студенческих компаниях и по сей день. Но девушки «генеральши» изображали не просто любое художественное полотно. Отбиралось такое, где обязательно требовалось присутствие обнаженных или полуобнаженных тел. Банкноты отсчитывались именно для получения чувственного удовольствия. Поэтому молодые красавицы представали в образе гетеры Фрины, Сусанны или Клеопатры…

Участие в «живых картинах» являлось частью подготовительной работы для девушек. Те, кто отбрасывал стыдливость и демонстрировал себя, были уже практически готовы для следующего шага – продажи тела. Публицист Александр Амфитеатров написал целый роман «Марья Лусьева» как раз о том, как невинную особу постепенно превращают в опытную проститутку. Девушка из хорошей семьи волею случая попадает в лапы «генеральши» Полины Кондратьевны, и потом ее падение уже невозможно остановить. Она горестно сравнивает себя с самкой, но ее «коллега» возражает:

«Хуже, моя милая, гораздо хуже. Самок не проституируют, как нас с вами, изо дня в день. Самка – орудие приплода, а мы с вами закабалены бесплодной похотью. Попробуйте забеременеть, сейчас же явится почтенный доктор Либесворт устраивать вам аборт. А не хотите, будете упираться, то Буластиха не постесняется и сама распорядится, кулаками да ножницами…»[60]

Не случайно писатель Всеволод Крестовский в знаменитом романе «Петербургские трущобы» создает образ генеральши фон Шпильце – женщины, занимающейся сводничеством среди самых высокопоставленных персон. В данном случае генеральша – тот самый двойной герой. Не только вдова высокопоставленного военного, но еще и хозяйка «ночных бабочек». И она тоже использует самых свежих и красивых. Фон Шпильце представляет собой обобщенный образ тех самых женщин, которые мастерски сманивали девушек, чтобы толкнуть их на путь порока. Знаток столичного дна, Крестовский очень точно описал все, что связано с генеральшей: ее квартиру с великолепными статуями и камином, повадки, выдающие в ней даму полусвета, огромные связи в самых разнообразных кругах. Секрет успеха таких женщин заключался в том, что они умели договариваться с полицией (а то и откровенно платили ей) и ловко обзаводились покровителями на самом верху. Один из частых посетителей генеральши фон Шпильце – князь Шадурский, соблазнивший невинную княжну Чечевинскую, от которой впоследствии отвернулся весь свет. Кем она стала? Проституткой Чухой. Таким образом, Крестовский рисует нам еще один образ «желтобилетницы» – девушки, родившейся в благополучном доме, но пришедшей к подлинному падению:

«Случается, что девушка этого “порядочного” круга собьется с истинного пути – несчастие, обстоятельства, обман – всякое бывает в жизни! И если уж она попала на эту дорогу, вернуться почти невозможно – затягивает! Словно тина какая засосет тебя! Ну а стыд и гордость-то не всегда ведь сразу убьешь, и становится ей совестно встречаться в “пансионе-то” с людьми прежнего круга: на знакомых, пожалуй, может натолкнуться; поэтому она в видных пансионах сама не остается, а спускается куда-нибудь пониже, где народ блыкается попроще. Да вот беда – и это у них у всех почти общее – со стыда да с горя начинают сильно пить, и сильно пьют они, привыкают к пьянству, а за пьянство сперва бьют, а потом выгоняют, перепродают в другие руки, и вот такими-то судьбами девушка спускается все ниже и ниже и доходит наконец до Сенной. Тут уж из прежних-то ни с кем она не рискует встретиться, да и за пьянство здесь не взыскивают, ну, на Сенной все они и кончают, на Сенной-то особенно их отыщешь. Так-то, милая девушка! – закончила Чуха, вздохнув тихо, но невыразимо тяжело»[61].

У Чухи по большому счету попросту не было выбора: она осталась без денег и поддержки, не имела никакой профессии, пережила страшное предательство любимого человека. Такие, как она, или выбирали петлю, или шли в проститутки. К слову, девушка, пожелавшая избрать подобный путь, в любой момент могла обратиться в комитет для выдачи ей заменительного «желтого билета». Тогда она получала возможность пользоваться врачебной помощью бесплатно и не рисковала попасть в тюрьму в случае облавы или проверки документов. Первые билеты были напечатаны типографским способом, но не содержали фотографий. Со временем – причем довольно быстро – карточку обязательно начали крепить к «паспорту» проститутки.

Заявление о выдаче билета могло выглядеть примерно так:

«1913-го года, апреля 5-го дня. Я, нижеподписавшаяся мещанка Елена Розанова, проживающая на Больничной улице, даю настоящую подписку господину полицмейстеру в том, что, не имея других средств к жизни, я занималась и буду заниматься проституцией, а потому прошу снабдить установленной книжкой».

В Москве в 1909 году издали брошюру, в которой пытались выяснить, насколько сильно пустила проституция свои корни в среду добропорядочных горожан. И в качестве «среза» были приведены исследования по студентам Московского университета. Они ошеломили публику. Оказалось, что 60 % школяров имели опыт общения с проститутками… Как там в песенке студента? «Из вагантов[62]»:

Так вот, подружки у студентов оказывались весьма специфические! Помимо проституток, будущие выпускники МГУ имели дело с чужими женами (12 %), с прислугой, и лишь 15 % признались, что у них есть постоянные отношения с порядочными девицами. А уж сколько студентов отправлялись терять девственность в публичные дома! Все подсчитано: половина.

Поскольку проституток становилось больше, то и людей, которые должны были надзирать за ними и лечить их, требовалось тоже больше. 28 июня 1868 года установили нормы по составу врачебно-полицейского комитета. И получалось, что на один такой требовались:

Повивальных бабок – 3 человека;

Врачей – 8 человек;

Инспектор – 1 человек;

Делопроизводитель – 1 человек;

Помощник делопроизводителя – 1 человек;

Член-распорядитель – 1 человек;

Смотритель – 20 человек.

Оформление документов занимало немало времени (не забываем, что, писали от руки, а бумаг скапливалось много), но и работа медиков была сопряжена с риском. Это же ежедневное соприкосновение с венерическими заболеваниями! Как раз потому оплата труда врачей была довольно-таки высокой – 600 рублей. К сумме присоединяли различные надбавки, что увеличивало оклад до 900 рублей в год. На периферии расценки были чуть ниже. Сохранились данные о зарплате, которую выплачивали штатному врачу Гродненской гимназии Кулькину, с 1863 по 1867 год осматривавшему тамошних проституток, – 500 рублей в год. Чиновники, входившие в местный комитет, получали 250 рублей. Распоряжение об этом подписал генерал-губернатор Муравьев, крайне обеспокоенный ростом заболеваемости среди военнослужащих, расквартированных на западных территориях Российской империи. Впрочем, в 1867 году от этой меры пришлось отказаться – в местной казне не хватало средств…

По закону женщина, живущая в доме терпимости, должна была показываться медику два раза в неделю. Одиночка – один раз. Считалось, что у «бланковых» и «билетных» проституток разная нагрузка. В уже упомянутом Гродно в 1870 году губернатору пришлось опять развернуть деятельность комитета по присмотру за развратными женщинами – сифилис считали слишком опасным для войск. Осмотр проституток там вели в точности, как и в столице: дважды в неделю бордельных сотрудниц, и один раз – всех остальных, кто торговал собой. Кроме того, врачи составляли списки всех, кто приходил к ним на прием. Затем документы попадали во Врачебное отделение Губернского правления.

В «бабочки» девушек нередко отдавали собственные родственники. Не счесть историй, когда только-только вышедшие из подросткового возраста бывали приведены в дома терпимости матерями или отцами. Сдать племянницу, внучку, троюродную сестру – словом, лишний рот в доме – решались тоже весьма охотно. Часто бедняжки были сиротами (хотя бы с одного бока), и они, опять же, не могли рассчитывать на заступничество.

«Одиночки» промышляли время от времени. Нередко они “брали подработку” таким образом, оставаясь днем приличными матерями семейств или слушательницами курсов. Клиентуру дамы находили весьма часто по объявлениям. Существовал негласный кодекс, позволяющий сразу, из общей массы предложений по продаже товаров и услуг, определить торговлю интимными делами. Например, писали такой текст:

«Большая любительница редкостей с удовольствием поделится частью своей коллекции со знающим человеком, способным распознать совершенство в непритязательности».

«Продам дорогую антикварную мебель. Принимаю у себя от четырех до шести».

Женщины, которые шли на это, точно знали, какую цель они преследуют. Одним требовался заработок, другим – досуг. В 1967 году чопорную европейскую публику потряс фильм Луиса Бунюэля «Дневная красавица», где главную роль сыграла непревзойденная Катрин Денев. В картине рассказывалось, как обеспеченная и весьма привлекательная француженка Северина никак не может получить радость от общения с собственным мужем. Вот поэтому она отправляется работать в бордель и предлагает услуги только днем, пока ее супруг на работе. И там, в гнезде разврата, Северина может, наконец, воплотить все фантазии. Она совершенно довольна своим выбором, он у нее добровольный.

Фильм Бунюэля многие сочли условностью и даже протестом. Однако же режиссер приоткрыл завесу над тайными желаниями и показал публике – на самом деле все может быть намного проще. И дело не только в голоде или стремлении кого-то потрясти. Просто на свете существует неудовлетворенная женщина, которая ищет возможности обрести счастье. Так что и в борделях XIX века тоже хватало подобных «искательниц».

Об одной из них писал в мемуарах предприниматель Николай Варенцов. Представитель купеческого рода из Переяславля-Залесского, в 1872 году он поступил в Московское коммерческое училище. Как и многие молодые люди, тоже посещал публичные дома. И вот в одном из них работала жена фабриканта Кузнецова! Приличная женщина, мать семейства, она просто хотела сделать личную жизнь чуть разнообразнее… И вышло так, что однажды повстречала в борделе собственного мужа. Тот попросил у хозяйки показать ему девушку «посвежее». Вот ею и оказалась жена… Фабрикантша с кулаками набросилась на супруга, обвиняя его в разврате, так что Кузнецову пришлось еще и просить прощения. Кстати, сам Варенцов собственные холостяцкие подвиги воспринимал как нечто само собой разумеющееся, что вполне допустимо для человека его круга. И в итоге женился на девушке из хорошего рода Найденовых. Второй его женой стала тоже представительница торговой династии – Ольга Флорентьевна Перлова. Ее родные возили в Россию чай нескольких сортов.

Куда страшнее было другое явление – проституция, в которую вовлекали детей. Нехорошую славу имела гостиница «Белград» на Садовой улице. На Петроградской стороне в столице, в саду при Народном доме, совершенно не скрываясь, выходили сводни с несовершеннолетними девочками. Некоторым было по семь-восемь лет, и для них такие прогулки были уже не первыми. Расценки на девочек этого возраста оставались стабильно очень высокими, но ребенку выдавалась кукла, нарядное платье или конфеты. Жадные посредницы, выкупившие дитя у его равнодушной родни, обращались с ним как с рабом. Не имело значения, что чувствует ребенок, плохо ли ему, больно ли, отвратительно ли. Он становился всего лишь средством для наживы. Юных проституток не считали за людей. Они и погибали намного быстрее, чем их старшие коллеги: слишком рано попав в тяжелый взрослый мир, заражались неизлечимыми хворями или накладывали на себя руки, осознав весь ужас положения… Как они попадали в сети? Причина та же – безысходность и нищета.

Это строки из стихотворения поэта Дмитрия Кедрина[65] «Кукла», написанного им, правда, в 1932 году. Произведение глубоко затронуло Максима Горького, который и сам писал о детской проституции. Его рассказ «Девочка» – результат личных наблюдений.

Он входил в цикл «Публика», а потом был напечатан в «Нижегородском сборнике» в 1905 году. В нем Горький повествует – так он сам пояснил в издании – об эпизоде из юности.

«Было ей лет одиннадцать; тоненькая, худая, она внимательно осматривала меня, а брови ее все дрожали.

– Ну? – продолжала она, помолчав. – Чего надо?

– Ничего, играй себе, я уйду… – сказал я.

Тогда она шагнула ко мне, ее лицо брезгливо сморщилось, и громко, ясно она сказала:

– Пойдем со мной за пятиалтынный…

Я не сразу понял ее, только, помню, вздрогнул в предчувствии чего-то ужасного.

А она подошла вплоть ко мне, прижалась плечом к моему боку и, отвернув лицо свое в сторону от моего взгляда, продолжала говорить тусклым и скучным голосом:

– Ну, идем, что ли… Неохота мне на улице гостя искать. Да и выйти-то не в чем – мамкин любовник и мое платье пропил… Ну, идем…

Молча и тихо я стал отталкивать ее от себя, а она взглянула мне в глаза подозрительно-недоумевающим взглядом, губы у нее странно искривились, она подняла голову, и, глядя куда-то вверх широко открытыми, ясными, печальными глазами, негромко и скучно проговорила:

– Ты что кобенишься? Думаешь – я маленькая, так кричать буду? Не бойся, это я прежде кричала… а теперь…

И, не окончив свою речь, равнодушно плюнула…

Я ушел от нее, унося в своем сердце тяжелый ужас и печальный взгляд ясных, детских глаз»[66].

Рассказ Горького поразил современников, но вовсе не потому, что о таком явлении не знали. Обыденность этого, осознание, что подобное происходит поблизости, возможно в доме, который виден из вашего окна, вызывало омерзение и ужас.

Зная, как велик спрос на девушек и детей, некоторые проститутки невысокого роста и субтильного вида намеренно выдавали себя за подростков. Они старались меньше есть, чтобы сохранить тщедушный вид, одевались в короткие платьица, из-под которых торчали кружевные панталончики, и носили шляпы с распущенными волосами, изо всех сил имитируя юность. Не красились или слегка мазали губы помадой, могли добавить белой пудры для большего изящества и разговаривали с клиентами тоненькими голосами, часто нарочно коверкая язык. В Калинкинской больнице однажды наблюдали одну такую «бабочку» возраста двадцати восьми лет, которая отчаянно выдавала себя за двенадцатилетнюю девочку.

Среди выявленных случаев сифилиса в конце XIX века немалая часть приходилась на пятнадцатилетних проституток. Таким детям старались помочь в первую очередь – еще был шанс, что они одумаются и, излечившись, выберут для себя иную дорогу. Вот поэтому-то в 1903 году в Петербурге при городской Калинкинской больнице, о которой упоминалось ранее, организовали Общество «Квартира трудовой помощи» – как раз, чтобы дать приют женщинам, зараженным венерической болезнью и выписанным из больницы. Если у них отсутствовали видимые признаки болезни, им помогали выучиться ремеслу, чтобы получить возможность устроиться в дальнейшей жизни. Существовало общество на средства благотворителей и доходы (надо признать, довольно скромные) от продажи изделий, созданных бывшими проститутками. Руководила им графиня Мусина-Пушкина.

Это было вовсе не бесполезное начинание. Постоянно в квартире жили до двадцати женщин, и некоторые из них даже выучивались на сапожниц! Дело наладилось, и вскоре бывшие «бабочки» уже шили обувь для пациентов Калинкинской больницы. Однако средств на их содержание отчаянно не хватало, что вынудило графиню обратиться в Городскую думу. В июне 1913 года Обществу выделили субсидию в размере трех тысяч рублей…

В книге «Исторические судьбы женщины, детоубийство и проституция», опубликованной в 1872 году, приводятся данные о московских проститутках и о том, когда именно они приступили к своему «ремеслу». Опрошенных было 957 человек, и данные выглядят просто страшно:

Остальные – позже шестнадцати лет. И это, повторюсь, при запрете вовлекать в ремесло женщин моложе – сначала 16, а потом 21 года. Кроме того что рано ломалась их психика, рано приобретались дурные болезни, многие молодые женщины быстро становились зависимыми от вредных привычек. Поскольку ни одна девушка не могла вести такой образ жизни, не пьянствуя.

Алкоголь помогал «топить» негативные эмоции, делал женщин бесчувственными к унижению, грубости и насилию. Однако если спиртное поначалу бывало допингом, а потом необходимостью, то со временем – для очень многих – превращалось в смысл существования.

Спившиеся проститутки, чей заработок во многом шел на оплату дешевой водки, явление рядовое. Многие сходили с ума. У Александра Амфитеатрова в «Марье Лусьевой» есть такой малопривлекательный персонаж – Люция. Молодая женщина, которая на свою страшную жизнь старалась смотреть только через искаженное зеркало алкоголя. Медленно, но верно героиня спивалась и превращалась в существо самого низшего пошиба.

«В бедной, спившейся Люции, как в кляче, везущей из последних сил, старались только как можно полнее использовать остаток энергии, вскоре – всем ведомо – должной погаснуть. Точно отрезок драгоценного бархата, ее продавали в розницу, по мелочам, по техническому выражению вертепов – “на время”. Отупелая от алкоголя, полусонная и безразличная машина механического разврата, она теперь и делала день-деньской, что переезжала в сопровождении той или другой дуэньи, в карете или на извозчике, от одной хозяйки к другой… Нередко случалось, что она бывала жестоко пьяна три раза на день. Ослабеет в компании одного “понта”, а где-нибудь ждет уже другой. Дуэнья вливает несчастной девке в рот рюмку воды с десятью каплями нашатырного спирта и полувытрезвленную… везет в объятия нового потребителя»[67].

Люция была не единственной, кто не видел никакого выхода из ситуации. «Пучина разврата» действительно основательно затягивала. После нескольких лет беспощадной эксплуатации проститутки гробили здоровье, теряли уважение к самим себе и к людям, их окружавшим. Очень трудно было верить в светлое, смотреть на мир прежним взглядом свободного человека после изматывающего, унизительного рабского труда, ежедневного насилия и самого немыслимого разврата. Требовалась или железная сила воли, или настоящее везение, чтобы вырваться из порочного круга и начать жизнь с чистого листа. На это были способны немногие.

Анне Блюментрост было 20 лет, когда ее жизнь трагически оборвалась. 1 июля 1909 года девушку выловили из Невы обезображенной и распухшей. По всей видимости, молодая женщина провела в воде не одну неделю. Опознать жертву удалось только по вымокшему «желтому билету», где и разглядели имя. Множественные колото-резаные раны, нанесенные, по всей видимости, ножом, говорили об особой звериной жестокости преступника. А еще о том, что жертва отчаянно сопротивлялась. Увы.

Поскольку Анна была проституткой, расправу моментально сравнили с историей Джека-потрошителя. Имя английского маньяка, наводившего ужас на викторианскую Британию, стало известно и в Петербурге. Серийный монстр орудовал в Уайтчепеле и других районах Лондона приблизительно с 1888 года. До сих пор точно неизвестно, сколько именно женщин отправил на тот свет неузнанный убийца. Почему неузнанный? Потому что до сих пор ведутся споры о личности этого страшного человека. Достоверно можно сказать о его причастности к гибели пяти женщин: Мэри Энн Николз, Энни Чэпмен, Элизабет Страйд, Кэтрин Эддоус и Мэри Джейн Келли. Не все занимались проституцией, но пять жертв принадлежали к самым низшим слоям населения, многие вели беспорядочную жизнь, а убиты были с помощью острого предмета. Аналогия с петербургским преступлением напрашивалась. Тот, кто пошел по следам Джека-потрошителя, не копировал полностью его почерк (считается, что некоторых женщин англичанин сначала душил), но преследовал схожую цель. Такой вывод сделал начальник столичного сыска, Владимир Гаврилович Филиппов. Именно ему, человеку с огромным опытом, и поручили расследовать преступление.

Женщины, занимавшиеся проституцией, нередко становились жертвами агрессоров. В основном эта печальная участь настигала тех, кто работал в одиночку. В борделях становилось труднее совершить какое-либо противоправное действие, поскольку хозяйки обычно держали одного или нескольких крепких парней для наведения порядка. Избить, изуродовать или задушить «желтобилетницу» в стенах дома терпимости невозможно было без немедленного возмездия – отправки в околоток, а потом и на каторгу. Хозяйки борделей берегли свой товар (правда, практиковались и не совсем обычные утехи, но тогда все обговаривалось заранее). Ограбить же уличную проститутку не составляло труда. Убить – тем более. «Ночные бабочки» ежедневно рисковали собой, и случай Анны Блюментрост оказался не единственным.

Убийство девушки с панели принялись расследовать без промедлений – ведь это случилось в столице!

В первую очередь требовалось определить, кто именно общался с жертвой в последние часы. Свидетелей нашли немного, но они говорили о мужчине с непропорционально длинными руками и в шляпе. Довольно-таки общие наблюдения, чего уж скрывать! Кто-то заикнулся, что спутник Анны был похож на обезьяну, до того он казался некрасивым. Опять же, таких можно найти с десяток среди обитателей столичного «дна». Впрочем, насчет «дна» Филиппов не был уверен. Анну Блюментрост явно не хотели ограбить. Тут проглядывал иной мотив. И его следовало нащупать. Месть? Попытка самоутвердиться? Что-то доказать жестокому миру? В вопросах психоанализа Владимир Гаврилович был не силен, однако практически сразу сделал очень точное предположение – будет серия. И нужно искать взаимосвязь.

Город бурлил. Известие о смерти проститутки разлетелось по газетам. Женщины, выходящие на промысел, содрогнулись. Одно дело, если бы двадцатилетняя «бабочка» стала жертвой насилия. Или ее обворовали. Такое может случиться с каждой. Но здесь все выглядело иначе – бессмысленное преступление, совершенное только ради удовольствия расправиться с жертвой?

Прошло всего две недели после страшной находки в Неве, как появилась новая жертва. Ее звали Екатериной Герус, и ее убили в номере гостиницы «Дунай». Низкопробное дешевое заведение, эта гостиница часто использовалась проститутками, чтобы провести время с клиентами. Опять же, теми, кто работал без прикрытия «бендерш» или «котов» – так называли сутенеров. Герус торговала собой в квартале неподалеку от Знаменской площади, и, по всей видимости, там же познакомилась с убийцей. Привела его в отель, заказала номер… Посетители представились чужими фамилиями – Иванова и Мишутин. Вскоре попросили у коридорного принести им конфет и бутылку вина: вполне обычно для романтического свидания. А потом, наутро, из комнаты вышел мужчина и сообщил коридорному, что не хочет будить даму. Как проснется – уйдет сама. Вот поэтому-то ему и удалось скрыться незамеченным. Проститутку нашли буквально изрезанной: насчитали двадцать ножевых ударов. А еще следы от удушения – «привет» от Джека-потрошителя. Подозрение пало на Федора Осокина, одного из обитателей квартала, который немного напоминал убийцу по описаниям. К тому же на момент смерти Герус у него не было достаточного алиби.

В следующий раз убийца явно не все просчитал. Нападение на горничную Зинаиду Левину прямо на столичной улице не задалось. Злоумышленник решил попробовать эффектный жест, прокричал «Смерть красавицам!», прежде чем ударил девушку ножом, и моментально привлек внимание. Набежали люди, и преступник едва успел скрыться. Горничная выжила, ее успели быстро доставить в больницу. А потом прохожие рассказывали друг другу про мужчину в пальто и шляпе с длинными руками. Детали совпадали!

Случилась у преступника и еще одна осечка – в борделе на Коломенской улице. Заплатив за красивую брюнетку, прежде неизвестный посетитель отправился с ней в номера. Но уже несколько минут спустя Клотильда выбежала из комнаты, громко крича. Она рассказывала, что над ней занесли нож, поэтому пришлось спасаться бегством. Весь Петербург уже ходуном ходил от рассказов про убийства! Когда ворвались в комнату, убийца уже выпрыгнул из окошка.

Его звали Николай Радкевич, и он принадлежал к мещанскому сословию. Родился во Владимире в 1888 году в большой дружной семье, но с самого начала казался всем несколько странным. Во-первых, мальчик не разговаривал до четырех лет. Во-вторых, в семилетнем возрасте начал рассказывать о странных видениях, посещавших его. Одноклассники замечали, что тихий и скромный Коля самое большое удовольствие испытывает, когда мучает других. Он обожал ловить мух и отрезать им голову лезвием ножичка…

Отец отправил Колю учиться в Аракчеевский кадетский корпус в Нижнем Новгороде. По всей видимости, именно там с ним и приключилось то самое происшествие, что наложило отпечаток на всю оставшуюся недолгую жизнь. Четырнадцатилетним подростком он влюбился в женщину, торговавшую собой. Это был его первый опыт, и тридцатилетняя проститутка стала для подростка объектом мечтаний и вздохов… Увы, оценить трепетного Радкевича та не смогла. Да и не собиралась менять ремесло на призрачные иллюзии молоденького кадета. Обнаружив, что дама не хранит ему верность и высмеивает детское чувство, Радкевич оскорбился навеки.

Хуже всего оказалось то, что от любимой женщины он подхватил дурную болезнь. Венерическое заболевание лечили в госпитале, и на долю Радкевича выпала изрядная порция насмешек и презрения. Уже этого было достаточно, чтобы возненавидеть проституток. Так и произошло. Выздоровев физически, Николай никак не смог оправиться морально. Месть падшим женщинам за их низость, разврат, зло, что они причиняют, превратилась в навязчивую идею.

Но даже самые отъявленные маньяки не сразу проявляют собственное безумие. Требовался подходящий момент, на убийство надо решиться. Радкевич, разумеется, был воспитан в системе христианской морали. Переступить через нее он смог только в 1909 году, в Петербурге. Парень оказался в столице, поскольку собрался учиться в мореходной школе. По крайней мере, такую версию он предложил семье. На самом деле Коля не проявлял ни малейшего интереса к учебе. Все время проводил в кабаках и борделях.

Совершенный шаг – убийство Анны Блюментрост – окончательно развязал ему руки. Он уже не мог остановиться. Первое дело преисполнило его чувством собственной значимости. Маленький скромный человечек превратился в грозу Петербурга, о котором со страхом говорили на каждом углу. Он парил над городом, чувствовал власть над ним и упивался ею.

Эксперты в криминалистике уверяют, что всякий убийца тайно желает быть пойманным. Что, затевая серийную игру, он становится особенно уязвимым. Его слабое место – слава. Какой прок от лавров, если нельзя насладиться ими? Как можно вкусить победу, если твое имя никто не знает? Вот поэтому-то, совершая следующее преступление, Радкевич решил подписаться. Это произошло 17 сентября 1909 года.

Проститутку звали Марией Бутошниковой (по другой версии – Будочниковой), и она согласилась пойти вместе с Радкевичем в гостиничный номер «Кяо». Номер сняли на имя Владимира Соколова, и почему-то коридорному сразу не понравился постоялец. Возможно, из-за общей обстановки в городе, где теперь с подозрением относились к любому человеку с неприятной внешностью. Возможно, Радкевич чем-то еще выдал себя. Однако ситуация развивалась по той же схеме, как в «Дунае»: ранним утром гость собирался уйти, попросив не будить его подругу, пока она сама не поднимется. На это Яков Казенов, так звали коридорного, ответил отказом. Он решил лично убедиться, что с девушкой все в порядке и решительным шагом направился в сторону комнаты. Радкевич толкнул его, началась потасовка… Раздавались крики, сбежались люди… В итоге возмутителя спокойствия задержали. А в гостиничном номере плавала в крови убитая проститутка Маша. Позже насчитали тридцать пять ударов ножом… Парень был явно не в себе.

К изголовью кровати он прикрепил издевательскую записку: «Деньги взяты за труд отправки на тот свет и потому, что мертвым они не нужны. Убийца этой женщины и Е. Герус в гостинице “Дунай” – Вадим Кровяник». Первый раз за все время Радкевич еще и ограбил жертву.

Это имя – Вадим Кровяник – некоторое время фигурировало в материалах дела. Радкевич наотрез отказывался сообщить, как его зовут по-настоящему, якобы не желая огорчать родителей. Однако же Владимир Гаврилович Филиппов решил прояснить все нюансы до конца. Вот поэтому и была проделана работа по розыску настоящих имени и фамилии убийцы. Для чего пришлось обойти немало злачных заведений, задать сотню вопросов, пока кусочки пазла не сошлись.

Вадим Кровяник посещал трактиры и другие питейные заведения. Где-то он появлялся под своим именем. Все знавшие его говорили в один голос: он ненавидел женщин. Причем с такой силой, что это вызывало недоумение. Еще Кровяник проявлял нешуточный интерес к убийствам проституток и любил поговорить об этом с другими посетителями…

Осокина, который оказался ни в чем не виноват, отпустили на свободу. Яков Казенов получил денежное вознаграждение за помощь в поимке преступника. А Радкевича ждало психиатрическое освидетельствование. Семь врачей не могли прийти к единому выводу, безумец он или вменяемый человек с жестокими наклонностями.

На допросах парень хвастался. Рассказывал, что около тридцати раз совершал покушения, но не все удались. Говорил, что в одной из гостиниц дело едва не сладилось, но девушка убежала в испуге. Кого-то он даже пожалел! А выбирал – принципиально – самых красивых брюнеток. Во время исповеди Радкевич улыбался. Особенно нравилось ему описывать сам процесс убийства и те чувства, что он испытывал в тот момент. Слушать хрипы жертвы доставляло ему особенное наслаждение… Маньяк чувствовал власть…

Прежде чем был вынесен приговор, Радкевич провел за решеткой два года. Когда ему дали возможность высказаться в последний раз, парень утверждал, что сама природа создала его таким. Он – ее больное порождение, ошибка! Сумасшедшим себя не считал и заявил, что предпочел бы только два пути – или полную свободу, или каторгу.

Ему назначили наказание в виде восьми лет каторжных работ. Срок снизили по причине юного возраста – Николаю не исполнилось 21 года, а именно в такое время человек в Российской империи считался уже полностью ответственным за свои деяния. Однако никаких восьми лет не получилось. Другие каторжники расправились с жестоким убийцей. Можно ли это считать возмездием? Мне кажется, вполне.

В 1903 году дворянских прав был лишен тридцатилетний офицер Вячеслав Асташов. Молодой мужчина, принадлежавший к хорошей фамилии, имеющий награды за воинскую доблесть, пользовался интимными услугами крестьянки Александры Егоровой. «Желтобилетница» обслуживала его частенько «в кредит», поскольку Асташов был молод и приятен внешне. Но в какой-то момент потребовала от клиента уплатить весь накопившийся долг. Взбешенный и не слишком трезвый офицер нанес проститутке роковой удар кортиком. Его понизили в правах и приговорили к двум годам тюрьмы.

Еще одно громкое, хотя и не серийное убийство произошло в 1890 году. Певица Мария Висновская была застрелена своим любовником, офицером Бартеневым. Необычность ситуации заключалась в том, что изначально планировалось двойное самоубийство, а вовсе не то, что произошло… По всей видимости, участники драмы в какой-то момент чрезмерно увлеклись одурманивающими препаратами, которые широко использовались в России. Некоторые продавались по рецепту, но достать их не составляло никакого труда. Морфинисты стали нормой жизни, от наркотика едва не погиб писатель Михаил Булгаков (о чем даже написал произведение, ведь лучше других понимал, как страшна зависимость). Про таких людей популярный в XX веке певец Александр Вертинский написал в «Кокаинетке»:

Мария Висновская пела и танцевала, чем зарабатывала себе на жизнь. Другим источником ее дохода являлась торговля собственным телом. И хотя у Марии не было официального «желтого билета», офицер Бартенев прекрасно знал, какие услуги предоставляет его любовница почитателям после вечерних выступлений.

Это бесило его. Бартенев увлекся Висновской до такой степени, что предлагал ей выйти за него замуж. Однако певичка со смехом отказала кавалеру.

Чтобы все прошло как по маслу, Мария выпила опиум и моментально уснула. Тогда офицер взвел курок…

Он застрелил спящую женщину, но сделать то же самое с собой не смог. Бартенева задержали, осудили и приговорили к каторге. О его преступлении много писали, особенно отмечая падение нравов и зловещую силу опиума, толкающего людей на дикие поступки.

Опасность профессии проститутки была связана еще и с тем, что женщины часто становились совершенно бесправными рабынями в руках хозяев. Непокорных, не желающих подчиняться владельцы борделей намеренно держали в страхе. Они прибегали к настоящему шантажу: станешь проявлять неповиновение – обвиним в тайной проституции. А значит, сдадим полиции, после чего оставалось ждать телесных наказаний или тюремный срок. Ужасы описывали красочно – вспоминали и о «кошках», и чуть ли не о сдирании кожи. Да и перспектива оказаться за решеткой никого не привлекала. Поэтому такой участи старались избежать всеми силами.

Именно страх заставлял многих молчать. В публичном доме Читы в начале XX века оказались три крестьянки – Яковлева, Селецкая и Шероглазова. Всех этих девушек заманили в «профессию» обманным путем. В 1904 году они искали работу по найму в хорошем доме и поддались на уговоры говорливой «рекрутерши», которая пообещала подыскать хлебные места. Уроженки Иркутска, они нисколько не смутились возможностью переезда в Читу – главное, там будет работа! Но уже по прибытии в чужой город оказались проданными в публичный дом Ивана Матвеева. Осознав, в какую передрягу попали, хорошенькие крестьянки пытались вырваться из этого страшного места, но им пригрозили «замарать паспорт» (то есть обвинить в подпольной, без билета, торговле телом, что обязательно приводило к наказанию). Правда, впоследствии история о насильном водворении в бордель все-таки выплыла. И история иркутских девушек сохранилась благодаря материалам как раз судебного дела. Дальнейшая их судьба, к сожалению, не прослеживается. Но вот что интересно: в Забайкалье почти 70 % проституток были… замужними женщинами. И торговать собой их заставляли – от безденежья и невозможности устроиться – собственные мужья. А например, столичные, петербургские проститутки, наоборот, в большинстве своем оставались свободными.

В том же Забайкалье, как свидетельствуют архивные данные, публичные дома нередко закрывались из-за многочисленных жалоб работающих женщин. Тогда начиналась проверка, после чего выяснялись причины недовольства: измывательства со стороны хозяев, тяжелые условия работы и практически полное отсутствие заработка – все подчистую забирали владельцы борделей. Притом что «нагрузка» у девушек была впечатляющей – куда больше, чем у их «коллег» в Центральной России. В тех далеких от центра краях мужское население заметно превышало по численности женское. И спрос на услуги проституток оставался стабильно высоким.

Но случалось и обратное – проститутки тоже совершали преступления. Расправлялись с сутенерами, которые били их и издевались. В алкогольном или наркотическом дурмане нападали на хозяек публичных домов. Иные мстили за то, что их склоняли к разврату. Как правило, у преступлений имелась «почва».

28 января 1907 года в городе Казани после пьяной ссоры с «подопечной» был убит сутенер Белов. Сам из крестьян, он переехал в большой город и подвизался в деле интимной продажи. Его возлюбленная Мачалова (имя в материалах дела не сохранилось) неоднократно жаловалась на дурное обращение с ней и однажды схватилась за нож. Нанеся несколько ударов и поняв, что натворила, проститутка подговорила человека, чтобы перенести Белова на улицу. Там его и нашли – посреди Расстанной. Серьезно раненый, мужчина еще мог говорить и сумел рассказать о произошедшем. Надо сказать, что правосудие обошлось с Мачаловой очень мягко. Ей дали только шесть месяцев тюрьмы, учитывая контекст произошедшего.

Происходили и конфликты между проститутками, работавшими в одном заведении: от перепалок и рядовых склок с выдиранием волос и пощечинами до откровенных избиений. Интересно, что в некоторых городах решать такие вопросы должен был… все тот же врачебно-полицейский комитет. В уставе Пермского комитета, а также Царицынского и Александровского прописали, что члены комитета обязаны рассматривать взаимные жалобы проституток или «работниц» на хозяек.

Иные «бабочки» не могли удержаться от соблазна присвоить себе чужое. Тридцатилетняя москвичка Е. Иванова получила тюремный срок, потому что обокрала посетителя борделя, где сама же и работала. А Марфа Савенова из Новгорода, поступившая проституткой в столичный дом терпимости в 1870 году, утащила деньги у его владелицы. И тоже попалась и была осуждена.

Некоторые проститутки работали в паре с ворами и грабителями, которые пользовались беспомощностью клиентов «помощниц» и вычищали их кошельки. Зазывая на улице мужчин, «бабочки» приводили тех в трактиры или гостиничные номера, где впоследствии совершалось ограбление. Некоторых старались как следует напоить или попросту давали напиток с заранее подмешанным зельем, дурманящим человека настолько, что он терял способность сопротивляться. Далее дело оставалось за малым – достаточно оказывалось небольших усилий, чтобы наивный охотник за удовольствиями расстался со своими накоплениями или другим имуществом. На нижегородской ярмарке промышляла подобным образом проститутка Марфушка, которая сумела за короткий срок «заработать» почти 40 тысяч рублей. Отличилась хваткой и другая «бабочка» – по прозвищу Синичка. Ей удалось выманить у подвыпивших посетителей ярмарки 25 тысяч.

Сторублевая купюра стала поворотной в судьбе проститутки Розалии Они – о ней написал знаменитый адвокат Анатолий Кони. Приблизительно в 1874 году ему пришлось разбирать на диво любопытное дело, а начиналось оно так:

Вдовец с маленькой дочерью, арендовавший землю на финской мызе, узнал о том, что здоровье его подорвано самым серьезным образом. Ему предложили лечение в Петербурге, и там же он отдал последние распоряжения в своей жизни – словно знал, что жить осталось недолго. В случае кончины мужчина просил распорядиться его скромным имуществом и позаботиться о крошке-дочери… помещицу-арендодателя. Имя этой женщины история для нас не сохранила, а потому назовем ее условной Елизаветой Карловной.

Когда из столицы пришли вести о гибели вдовца, Розалия переехала в новый дом. Девочка с широко распахнутыми глазами, наивная, удивляющаяся роскошной обстановке чрезвычайно забавляла Елизавету Карловну. Эту малышку она взяла под опеку и первое время была с ней чрезвычайно ласкова. По сути, девочка превратилась в воспитанницу богатой помещицы за той лишь разницей, что никаких дальнейших шагов по поводу ее устройства Елизавета Карловна не предпринимала…

Розалия стала хорошенькой игрушкой. Нарядной, с тщательно завитыми локонами, почивавшей в комнате помещицы или в собственной спаленке… ровно до того времени, когда ей исполнилось двенадцать лет. Младенческая ангельская красота девочки сошла на нет, вместо этого появился угловатый подросток, с тонкими ножками и острым подбородком. Предъявлять такую малышку гостям оказалось уже неинтересно. Розалия утратила прелесть для Елизаветы Карловны. И ее отправили… в людскую.

Отныне девушка должна была твердо уяснить: самые лучшие времена прошли. Она – всего лишь прислуга в барском доме. Помещица не стала удочерять малышку, с которой была так ласкова. Не пыталась представить ее воспитанницей, дать образование. Как игрушка, которая надоела или была сломана, Розалия вынужденно заняло новое место в прежде любимом доме.

Вышло так, что однажды погостить к Елизавете Карловне приехал ее дальний родственник, столичный житель. Молодой человек с положением и без нужды в деньгах. И ему симпатичная горничная Розалия показалась прекрасным способом избавиться от провинциальной скуки.

Нередко бездомная собака тянется ко всякому, кто пытается ее погладить. Девушка, которая не помнила материнской ласки, рано потеряла отца, а потом была предана помещицей, восприняла неподдельный интерес столичного гостя за чистую монету. Да и никто не объяснял ей, как должно барышне вести себя с кавалером! Крепость быстро пала… Вскоре Розалия оказалась беременной.

Конечно же, недруги – а их было немало в доме, ведь когда-то сироту воспитывали, словно барышню, – моментально донесли обо всем Елизавете Карловне. Последовал скандал и гневный приказ – вон! Несчастной беременной пришлось убираться из дома, прихватив узелок со скудным скарбом…

Нет известий, как она выдержала все это. Как доносила до срока ребенка и где родила. Однако бедного малютку Розалии пришлось отдать в Воспитательный дом. А потом она пыталась найти место в жизни. Устраивалась горничной, работала в гостинице, старалась, как могла… Но у нее не было ни рекомендательных писем, ни достаточного опыта, ни знакомств. С таким скромным багажом девушка добралась до столицы.

Отчаяние охватило ее, и однажды Розалия решила броситься в Неву. К чему влачить непонятную жизнь, если можно разом все перечеркнуть? Какая-то женщина остановила ее и отвела к себе. Это была держательница публичного дома.

– Работай у меня. Будут деньги, – коротко приказала она.

И Розалия подчинилась. У нее просто не осталось другого пути.

Скорее всего, она действовала в сговоре с хозяйкой. Когда клиент напивался, проститутка обчищала его карманы и получала свою долю. Но в тот раз все было по-крупному, поскольку мужчина, уснувший в ее объятиях, потерял сторублевку. А когда протрезвел, добрался до дома и открыл кошелек, то сразу пожаловался полиции.

Розалию взяли под стражу. Ей назначили четыре месяца содержания в тюрьме. Присяжным предстояло разобрать дело и вынести приговор. Перед бедной финской девушкой явно маячила каторга…

Среди присяжных оказался ОН. Тот самый. Соблазнитель. Отец ее ребенка. Мужчина узнал Розалию и бросился к адвокату Анатолию Кони. Рассказал обо всем и сообщил: он готов жениться. Осознает всю меру ответственности за Розалию. Понимает, что сам бросил ее на произвол судьбы и спровоцировал этот страшный исход. Адвокат пришел в замешательство.

– Думаете… вы сможете изменить ее? Заставить забыть тяжелое прошлое?

– Нет, я буду очень занят… И может быть, смогу приходить домой только обедать и ночевать.

– Считаете ли вы возможным познакомить ее с родными?

Молодой человек покачал головой.

– Что может быть между вами общего?

– Вы совершенно правы, но я все-таки женюсь…

Им позволили увидеться. Они стали писать друг другу письма. Сколько в этом всем было идеального, чистого, светлого! Розалия снова перенеслась во времена юности, когда она еще жила в доме помещицы, и жизнь казалась ей не такой страшной…

– Мы заберем нашего малютку, – шептала бедная женщина.

С счастливыми мыслями она и упокоилась, не дожидаясь решения суда, от тифа. Что случилось с ее соблазнителем – бог весть. А эту историю адвокат Кони не только записал, но и пересказал графу Льву Николаевичу Толстому. Так что Катюша Маслова в «Воскресении» – та самая Розалия. Несчастная финская девушка, которую бросили на произвол судьбы.

Итак, мы затронули важный момент: в публичных домах процветал не только разврат, но и преступления иного толка. О том, какими опасными считались такие места, писал в своей книге «Москва и москвичи» блестящий публицист Владимир Гиляровский. Важность его свидетельства заключается в том, что автор создавал не роман, а очерк о подлинной жизни современников.

«Здесь жили “коты”, скрывавшиеся от полиции, такие, которым даже рискованно было входить в ночлежные дома Хитровки. По ночам “коты” выходили на Цветной бульвар и на Самотеку, где их “марухи” замарьяживали пьяных. Они или приводили их в свои притоны, или их тут же раздевали следовавшие по пятам своих “дам” “коты”. Из последних притонов вербовались “составителями” громилы для совершения преступлений, и сюда никогда не заглядывала полиция, а если по требованию высшего начальства, главным образом прокуратуры, и делались обходы, то “хозяйки” заблаговременно знали об этом, и при “внезапных” обходах никогда не находили того, кого искали…

Хозяйки этих квартир, бывшие проститутки большей частью, являлись фиктивными содержательницами, а фактическими были их любовники из беглых преступников, разыскиваемые полицией, или разные не попавшиеся еще аферисты и воры.

У некоторых шулеров и составителей игры имелись при таких заведениях сокровенные комнаты, “мельницы”, тоже самого последнего разбора, предназначенные специально для обыгрывания громил и разбойников, которые только в такие трущобы являлись для удовлетворения своего азарта совершенно спокойно, зная, что здесь не будет никого чужого. Пронюхают агенты шулера – составителя игры, что у какого-нибудь громилы после удачной работы появились деньги, сейчас же устраивается за ним охота. В известный день его приглашали на “мельницу” поиграть в банк – другой игры на “мельницах” не было, – а к известному часу там уже собралась стройно спевшаяся компания шулеров, приглашается и исполнитель, банкомет, умеющий бить наверняка нужную карту, – и деньги азартного вора переходят компании. Специально для этого и держится такая “мельница”, а кроме того, в ней в дни, не занятые “деловыми”, играет всякая шпана мелкотравчатая и дает верный доход – с банка берут десять процентов. На большие “мельницы”, содержимые в шикарных квартирах, “деловые ребята” из осторожности не ходили – таких “мельниц” в то время в Москве был десяток на главных улицах»[68].

Наблюдения Гиляровского тесно перекликаются с картиной, которую можно было лицезреть, например, в далеком Верхнеудинске. Там в трехнедельный срок закрыли дом терпимости Молдовара, чьи служащие (вышибалы и другая прислуга) устраивали драки с работниками соседних домов и даже позволяли себе стрельбу средь бела дня! Разумеется, столь дерзкое и совершенно неприкрытое поведение вызвало недовольство, последовали жалобы, аресты виновных и ликвидация борделя.

В Курске шесть лет каторжных работ присудили «мамке» Гапонцевой, когда стало понятно, что она управляла нанятыми проститутками и охранниками, чтобы тихонько опустошать кошельки подвыпивших клиентов. Причем Гапонцева оказалась дважды виновной: во-первых, занималась кражами и мошенничеством, во-вторых, ей исполнилось только 27 лет. То есть, согласно положению из «Правил», она не имела права руководить домом терпимости.

Громкое преступление произошло в марте 1907 года в одном из борделей Казани: развязный и громкий посетитель был убит служащим заведения. Причем из мести! Оказалось, что таким образом возмущенный брат отомстил за обесчещенную сестру, Заиду. Девушка работала проституткой, о чем до поры до времени никому не следовало знать.

«Неужели в Казани были публичные дома?» – удивленно спрашивали меня читатели, когда я рассказывала эту историю в своем блоге. Почему-то в сознании многих людей не уживаются два явления: мусульманский город и бордели. Но я уже приводила примеры из османской Турции, где тоже существовали дома терпимости. Кроме того, Казань с XVI века являлась неотделимой частью России. Соответственно, и законы на нее распространялись все те же, что действовали в других губерниях. И да, публичные дома в XIX–XX веках находились и там.

В описываемый момент Казань была весьма крупным городом со 130 тысячами жителей. Там находились университет и духовная академия, многочисленные купцы торговали товаром. Почтенные матери семейств отправляли в гимназии детей, а мужья, служащие в конторах, старались проявить себя перед начальством с самой лучшей стороны… Но была у города и изнанка, «дно». Заведения «желтобилетниц» охотно распахивали двери для посетителей и принимали в качестве наемных работниц девушек из маленьких деревень.

Заида приехала в Казань из Сибирчей. Первым в большом городе освоился брат, так что девушка последовала за ним. Известно, что оба они до совершеннолетия воспитывались в доме дяди, и по какой-то причине не захотели оставаться у него более (или им аккуратно намекнули, что пора бы пойти собственной дорогой). Так или иначе, Заида прибыла в Казань в твердой уверенности, что найдет работу и обеспечит себе кусок хлеба.

С девушкой произошла классическая история «сманивания» – сначала ей предложили устроиться горничной, а потом уже определиться, стоит продолжать носить фартук или лучше перейти в иную категорию работниц. В шелковых халатах и туфельках на восточный манер. Уборкой Заида занималась недолго и в итоге пополнила ряды проституток в заведении Сайфуллина на Ново-Песочной улице. Это было действительно очень дорогое гнездо разврата. Принимали там состоятельных гостей.

А как же брат, спросите вы. Он узнал, чем занимается сестра? Представьте себе, да! По одной из версий, Вахид Сафин сам толкнул девушку на порочный путь. Он промышлял в Казани мелким мошенничеством, играл в карты и, наконец, крупно влип. Ему требовалось столько денег, сколько честно работающая горничная могла получить за 150 лет изматывающего труда. Любопытно, что последовало за этим – Вахид Сафин устроился работать в тот же дом терпимости, где продавала себя его сестра. Они договорились, что парень будет присматривать за Заидой, оберегать от клиентов, не внушающих доверия…

У них был план: скопить денег, расплатиться с долгами и, возможно, открыть лавку. Их родные находились далеко и не могли проверить, чем занимаются молодые люли. Небольшая сумма денег, которую отправляла Заида из «жалованья», должна была убедить дядю, что племянница устроилась в Казани и волноваться не о чем. Так и продолжалось, пока в заведении Сайфуллина не появился… земляк Сафиных.

Его фамилия была Мустафин – выходец из разбогатевших крестьян. Выгодно продав товары в городе, тот решил весело провести досуг. Ему указали на лучший публичный дом, где он не без удивления встретил Заиду и Вахида.

Онемевшие от ужаса родственники Сафиных отказывались верить. Но Мустафин отлично описал Заиду. Все сходилось.

Несколькими месяцами позже та отпросилась на несколько дней, чтобы навестить семью. Ее не пустили на порог. Семья считала, что проститутка – хуже, чем умершая. Отныне дорога домой для Заиды и ее брата оказалась закрыта навсегда.

Предательство Мустафина разозлило Вахида. Он рвался отомстить, но что мог сделать? Да и Заида умоляла его не совершать глупостей… Теперь оба знали, что их судьба связана с Казанью. Или с другим городом, куда они уедут, когда смогут заработать и освободиться…

Вышло так, что в марте 1907 года крестьянин Мустафин вновь совершил визит в казанский дом терпимости, где работала Заида. Увидев обидчика, Вахид не смог сдержаться и схватился за нож. В один миг все произошло, и поздно было что-то предпринимать – говорливый земляк лежал мертвым. В том же месяце газета «Казанский телеграф» напечатала сообщение о происшествии. Вахид на суде не скрывал, отчего решил убить Мустафина: вступился за сестру, которую опорочили на родине из-за болтливого крестьянина. Смягчающим обстоятельством это не признали, и Вахид Сафин был осужден. Он отправился на каторгу. История Заиды обрывается на этом моменте.

Жизнь проституток всегда была во многом связана с криминальным миром. Одни соприкасались с ним против воли, другие становились его частью, приспосабливались к новым условиям и даже учились извлекать выгоду и удовольствие. Кому-то нравилось наблюдать за падением других, а кто-то сам охотно способствовал чужому падению. Выживали сильнейшие. Как и везде.

«У нее была маленькая, веселая комнатка с голубыми обоями, бледно-голубым висячим фонарем; на туалетном столе круглое зеркало в голубой кисейной раме, на одной стене олеографии, на другой – ковер, и вдоль его широкая металлическая кровать.

Женщина разделась и с чувством облегчения и удовольствия погладила себя по бокам, где сорочка от корсета залегла складками. Потом она прикрутила фитиль в лампе и, севши на кровать, стала спокойно расшнуровывать ботинки.

Рыбников сидел у стола, расставив локти и опустив на них голову. Он не отрываясь глядел на ее большие, но красивые ноги с полными икрами, которые ловко обтягивали черные ажурные чулки.

– Что же вы, офицер, не раздеваетесь? – спросила женщина. – Скажите, дуся, отчего они вас зовут японским генералом?»[69]

Заведение, описанное Куприным, принимало гостей до самого утра.

Имена у них были вычурные, придуманные: Клотильда, Ванда, Ирма. Когда герой Куприна спрашивает настоящее имя у партнерши, та со смехом признается, что зовут ее Настей. Но такое имя никуда не годится, ведь оно похоже на кухаркино… Кухарка не могла обслуживать гостей в фешенебельном публичном доме. Ей место на грязных задворках Цветного бульвара. Хозяйки модных заведений старались держать марку изо всех сил.

Публичные дома делились на три разряда: в самых дорогих за один визит можно было оставить от пяти до семи рублей, и туда пускали до четырех часов утра. Второй разряд подразумевал плату в два-три рубля (позже – пять) и ограничивал допуск тремя часами ночи. Пятьдесят копеек брали в борделе третьего разряда и приглашали гостей до часу ночи. Но внутри домов терпимости существовали и другие расценки на услуги. За 15 рублей можно было пригласить нескольких дам и воплотить свои фантазии, а в дешевых «полтинничных» – сговориться за украденную брошку или шаль.

Чтобы открыть публичный дом, требовалось разрешение от полиции. Запрещалось делать это на улицах, где располагались церкви, вблизи учебных или воспитательных заведений. Расстояние в 150 саженей вымеряли тщательно, но нарушения все равно бывали! 29 августа 1914 года в газете «Кубанские ведомости» опубликовали сообщение о закрытии дома терпимости, который содержал Нестор Баиадзе. На самом деле он был владельцем меблированных комнат под общим названием «Якорь», но в дешевых номерах размещались преимущественно проститутки. Двойное нарушение заключалось в том, что заведение находилось поблизости от Александровского реального училища… Притон закрыли, а Баиадзе выслали с Кубани.

Часто дома терпимости возникали рядом с врачебно-полицейским комитетом. Знал бы царский стольник, тюменский воевода Никифор Колобов, что его фамилией назовут переулок в Москве, где разместится заведение, учитывающее проституток! Издревле в тех местах находилась стрелецкая слобода, где селились служилые люди. Но в XIX столетии в Третьем Колобовском работал комитет. И в шаговой доступности стали множиться дома терпимости – так проще и удобнее получать разрешительные документы.

Красные фонари возвещали о присутствии борделя. Но перворазрядные выглядели солидно, больше напоминая видом хороший мужской клуб. На самом деле, посетители таких домов не всегда искали именно интимных утех. Они находили законное место для встреч, обсуждения важных вопросов, даже деловых сделок. Присутствие красавиц являлось приятным дополнением, дорогим антуражем. К тому же в домах первого разряда девушки были обучены не хуже гейш: многие говорили на иностранных языках, читали литературу, ходили в театры и могли поддержать разговор на любую тему. Заплатив за вход, иной посетитель просто коротал время до утра, общаясь с нужными ему людьми. Попутно разливалось шампанское, приносили угощение…

Захаживали туда и представители знати, и банкиры, и купцы. Обитатели жилых зданий, находящихся поблизости, от такого соседства воротили нос. И их можно было понять. Во-первых, у квартала появлялась ненужная дурная слава. Кто же хочет жить в шаге от порока! Во-вторых, стоимость жилья поблизости от борделей сразу падала. Участок или дом рядом с приютом «ночных бабочек» мог обойтись покупателю раза в три дешевле, чем аналогичный в другом районе. Постепенно кварталы «освобождались» от солидного соседства, поскольку люди предпочитали переезжать. Например, в район Арбата, где никогда не открывали публичных домов.

Подобное тянулось к подобному, и на одной улице могли расположиться сразу три-четыре борделя, каждый со своей клиентурой и особенностями. У многих девушек, работавших там, имелись постоянные клиенты. Считалось приемлемым, что проститутка из дома высшей категории обслужит за сутки не более шести человек. Во второй – не более 12. А вот низшего разряда бордели использовали женщин без малейшей жалости. Там доходило до 20 и более посещений на одну «бабочку».

В дорогом борделе порой объявляли настоящие торги за… девственность молодой особы. Проводили аукцион. Сначала новенькую красиво презентовали будущим покупателям – наряжали в шелка и кружева и показывали «издалека». Следовало разбудить любопытство. Заполучить девушку, пожелавшую расстаться с невинностью в доме терпимости, считали редкой удачей. Иногда кандидатка попадала в «бабочки» из прислуги, иногда была родственницей кого-то из уже работавших женщин. В таком случае ставки поднимались, и на подготовку «свежего товара» уходило время.

Сценариев существовало два: в одном случае девушка была совершенно неопытной и невинной и действительно первый раз оказывалась с купившим ее мужчиной. Тогда она совершенно ничего не умела, но это как раз и требовалось покупателю. С нею он переносился в пору юности или представлял себя роковым соблазнителем… В другом – несколько месяцев проходила выучку в борделе и предоставляла интимные услуги без конечного процесса. Но право «сорвать цветок», как поэтично говорили в средневековом Китае, тоже стоило дорого.

А случалось и откровенное надувательство. Возможно, вам покажется удивительным, но имитировать невинность научились еще в XIX столетии. Правда, для этого требовалась помощь хорошего медика: функцию девственной плевы выполнял бычий пузырь. Его кусочек вшивался непосредственно перед процессом «дефлорации». А чтобы все казалось предельно натуральным, в нужную минуту девушка должна была раздавить маленький пакетик с кровью. Правда, проделывать такой фокус можно было лишь в том случае, если девушка с бычьим пузырем прибыла издалека и в городе ее не могли опознать. Иначе заведение рисковало репутаций – конфуз вышел бы знатный. Про фокусы с невинностью хорошо знали и те, кто покидали пределы публичного дома и выходили замуж (такие случаи встречались, хотя и редко).

Правилами оговаривалось – учащиеся и несовершеннолетние допускаться в дом терпимости не могут. Однако этот принцип нарушался повсеместно. Во-первых, в публичные дома нередко приходили солидные мужчины, которые приводили туда сыновей для приобретения первого сексуального опыта. Во-вторых, определить возраст иного посетителя было крайне сложно. Считается, что Антон Павлович Чехов лишился невинности в публичном доме в возрасте 13 лет в Таганроге. Конечно, юношу видно сразу – по лицу, голосу, повадкам. Однако же рослые и крепкие, особенно те, у кого рано начала проявляться растительность на лице, могли ввести в заблуждение иную хозяйку.

Регулярная интимная жизнь считалась необходимой для поддержания мужского здоровья. Вот поэтому, когда в начале XX века в Гродно закрылись все публичные дома, губернатор сетовал: «Несомненно… это поставит в ненормальные условия жизнь войск обширного Гродненского гарнизона»[70]. Владелицы борделей говорили о том же: отсутствие возможности удовлетворить потребности приведет к большим проблемам! От проявления насилия до роста, в том числе нервных, заболеваний. Но общество оказалось настроено категорически против борделей – власти тонули в жалобах неравнодушных горожан, считавших происходящее мерзким развратом и невозможным попустительством. Слухи о том, что делается в домах с красным фонарем, множились и преувеличивались. Складывалось впечатление, что помимо работниц известных заведений, все прочие отличаются кристальной чистотой и безупречной честностью…

Публичные дома часто вызывали любопытство у тех, кто в них никогда не был. Женщины высшего общества часто возмущались падением нравов и клеймили проституток. Но – будем честны – они же с интересом заглянули бы в дом терпимости. Так благовоспитанная миссис Мид в романе Маргарет Митчелл «Унесенные ветром», узнав, что ее муж и другие мужчины их круга побывали в борделе Белл Уотлинг, спрашивает супруга: действительно ли там плюшевые диваны, хрустальные люстры и прочая роскошь?

О том, как жили в публичном доме проститутки, пишет Чехов в рассказе «Припадок».

«Барышня в польском костюме с белой меховой опушкой подошла к нему и села рядом с ним.

– Симпатичный брюнет, что ж вы не танцуете? – спросила она. – Отчего вы такой скучный?

– Потому что скучно.

– А вы угостите лафитом, тогда не будет скучно.

Васильев ничего не ответил. Он помолчал и спросил:

– Вы в котором часу ложитесь спать?

– В шестом.

– А встаете когда?

– Когда в два, когда в три.

– А вставши, что делаете?

– Кофий пьем, в седьмом часу обедаем.

– А что вы обедаете?

– Обыкновенно… Суп или щи, бифштекс, десерт. Наша мадам хорошо содержит девушек»[71].

Итак, девушки из борделей довольно поздно вставали и начинали день. Ведь заканчивался он только под утро. Если же был запланирован визит врача, то подниматься приходилось чуть раньше, подстраиваясь под медика. Несмотря на важность процедуры, пусть вас не обманывает ее тщательность! Подсчитано, что в пору расцвета продажной любви врач в среднем тратил на одну проститутку всего 52 секунды.

Часто девушки просыпались с больной головой из-за похмелья. В таком случае хозяйки снабжали их лекарствами – чтобы они не пропустили новый вечер визитов.

Хотя формально их нельзя было неволить и следовало давать свободу, даже если за ними числился долг, на деле выходило не совсем так. Хозяйка всеми силами старалась не допустить освобождения рабыни и часто шла на хитрость. Придумывались дополнительные долги или штрафы, девушку могли запугивать или же ей просто сообщали: теперь тобой распоряжается другая «мадам». Девушка переезжала в иной бордель и там должна была отработать какое-то время.

Проститутке из хорошего заведения следовало выглядеть отлично, поэтому на питание владелицы не жалели средств. Нанимались квалифицированные повара, нередко заказывались деликатесы. Десерты тоже пользовались спросом, и их приобретали в немалом количестве. Держали также и икру. При первых признаках простуды «бабочку» отправляли на покой – она не должна была заразить товарок или клиентов. Худые, со впалыми щеками, болезненного вида молодые женщины не могли обслуживать мужчин в домах первого разряда. Требовалось источать ароматы духов и быть похожими на сдобные булочки.

Женщины из борделей часто посещали бани. Они отправлялись туда в компании себе подобных, редко поодиночке. Намывшись, приобретя яркий румянец на лицах, проститутки возвращались в заведение, готовые к вечерней встрече новых гостей.

Но были дни, когда проститутки не могли принимать клиентов. Естественный ход жизни никто не отменял! Приход менструации воспринимался с досадой, негодованием, ненавистью. Ведь тогда девушка «простаивала». А если работала на себя, не в публичном доме, и у нее не очень-то хорошо складывалось с клиентами, приходилось идти в ломбард и закладывать имеющиеся колечки да цепочки, чтобы прожить дни или заплатить за квартиру.

«Я заложила две свои цепочки, – писала проститутка Эмилия Телье русскому критику Николаю Добролюбову, – все, что у меня было! У меня начались месячные, и я не могла выйти»[72].

Любопытна статистика продолжительности работы публичных домов: в среднем от одного года до пяти лет. Обычно за этот срок накапливались жалобы и проступки хозяек. Ведь действительно ограничений было очень много! Например, в публичном доме не должны были жить дети. Ни владелиц, ни работавших девушек. Однако – и это очевидно! – в результате занятий проституцией периодически рождались младенцы. И куда же их девать молодым женщинам?

В первую очередь пытались пристроить к родственникам. Выдумывались несуществующие мужья, или же семейство девушки в деревне рассказывало о брошенном (или осиротевшем) ребенке давних знакомых или сослуживцев. Второй путь – отдать малыша в приют. Существует несколько живописных полотен, на которых молодая женщина с печальным лицом отдает ребенка в сиротское заведение. Обычно, разбирая такие картины, критики и искусствоведы говорят о бедности, о невозможности позаботиться о малютке… Еще одну причину сдать ребенка на попечение к чужим людям озвучивают редко: мать – проститутка. Она не может одновременно качать малыша и заниматься своим ремеслом.

Утром 4 октября 1850 года на крыльце театрального парикмахера, Антипа Григорьевича Стрепетова, нашли маленькую девочку в корзинке. Малышка громко плакала – она провела на холоде несколько часов. Мужчина решил оставить подкидыша у себя, воспитал ребенка и дал имя. Полина Антипьевна Стрепетова выросла и стала известнейшей театральной актрисой. Правда, переохлаждение сказывалось всю жизнь – здоровье у Стрепетовой было очень хрупкое, и болела она чаще, чем другие люди. Никто так никогда и не узнал, кто родители Полины Стрепетовой – поговаривали, что к ее рождению могла быть причастна актриса Глазунова и заезжий офицер, но эта версия никаким образом не подтверждалась. Вполне возможно, что на крыльцо к парикмахеру Антипу Григорьевичу малышку подбросила как раз какая-нибудь проститутка.

С проблемой «куда деть детей» сталкивались и сами «мамки». Организацией притонов занимались женщины от 35 лет. То есть у них к тому времени практически наверняка были дети. Конечно, в реалиях XIX века женщина становилась матерью часто до двадцати лет. Однако на этом ее материнская роль не завершалась. По сути, женщины рожали вплоть до наступления климакса. Например, московская дворянка Екатерина Львовна Мальковская 7 февраля 1825 года родила дочь, названную Любовью. Потом у нее появились и другие дети, а самый младший сынок, Петенька, в 1846 году. То есть старшей сестре на тот момент исполнился 21 год! Она сама уже была невестой! Навскидку еще один пример. Рязанская дворянка Варвара Александровна Лихарева, 1813 года рождения, в 1836 году дала жизнь дочери, которую назвали Анной. А вот ее младший сын, Павел, появился на свет 28 мая 1855 года. Так что женщина 35 лет, вопреки распространенному мнению, старухой никак не была. Она еще рожала. Зачастую одновременно от бремени разрешались обе: мать и ее старшая дочь.

Если «мамка» не могла держать при себе детей, то как ей следовало поступать? Тогда женщина должна была или нанимать для ребенка отдельную квартиру, или тайком селить его в публичном доме, боясь разоблачения. Чтобы обезопасить себя, прикинуться, будто бы они оказались там случайно и вообще сняли комнату, не подозревая об истинном предназначении заведения, разрешение на открытие дома получали на чужое имя.

Эта практика являлась весьма распространенной. Женщина, чей возраст, положение или другие обстоятельства не позволяли выступать в роли хозяйки дома терпимости, могла оформить бордель на имя горничной. Или сестры. Или любого другого лица, с которым удавалось договориться. Подлинная же владелица играла роль экономки или жила по чужому паспорту.

Итак, мы оставили «бабочек» сразу после того, как они приняли ванну или побывали в жаркой парильне. Затем наступал черед иных приготовлений – макияжа, причесок, нарядов… В некоторых дорогих борделях для помощи проституткам приглашали специальных куаферов. Они старательно возводили сложные прически, помогали накладывать на лицо румяна, доставали мушки. В XIX веке мода на черные кусочки бархата на лице уже изжила себя, но ведь «бабочки» нередко представали перед посетителями в образах ушедших эпох. В парижских дорогих борделях был немалый спрос на «Марию-Антуанетту», в петербургских – на эпоху Екатерины II (то есть практически тот же период). Нередко девушки появлялись перед клиентами полностью одетыми, даже чересчур строго для подобного заведения. По внешнему виду они ничем не отличались от невест, жен и сестер посетителей. Иногда хозяйки заставляли персонал выбирать роли. Амфитеатров в «Марье Лусьевой» рассказывает о девушке-горничной, которой до того шел ее костюм с белым фартуком, что именно в таком образе она и стала являться перед клиентами.

«Две женщины с первого этажа, Луиза по прозвищу Кокотка и Флора по прозвищу Трапеция (она немного хромала), играли каждая свою роль: Луиза была Свободой и всегда завернута в национальный флаг, а Флора была таинственной испанкой – в ее волосы было вплетено ожерелье из монет, которые позвякивали при каждом шаге. Впрочем, они обе выглядели как поварихи, разодевшиеся к карнавалу. Похожие на самых обычных женщин, не слишком красивые, не уродливые, они производили впечатление двух служанок с постоялого двора, и в порту их прозвали «две собачки»[73].

Для привлечения клиентов в борделях могли устраивать маскарады и карнавалы, рядились в самые немыслимые костюмы – от египетских цариц до великих княжон. Изысканная публика предпочитала женщин с манерами и воспитанием (хотя бывали и прямо противоположные запросы – на грубость и даже нахальство), купцы – полных, упругих и крепких молодых женщин. Впрочем, солидные торговцы в бордели захаживали редко, а вот их сыновья, выросшие уже в период семейного благоденствия, а не первоначального накопления капитала, становились заядлыми любителями.

Николай Павлович Рябушинский, представитель династии промышленников, получил домашнее прозвище Николаша и рано заставил отца разочароваться в себе. Этот веселый малый, коллекционер и прожигатель жизни, больше всего на свете любил удовольствия. Николаша захаживал на выставки и организовывал свои (он занимался живописью и многие считали, что у него явный талант), а еще любил кабаки и бордели. Повстречав в одном сомнительном заведении певичку Фажетт, молодой человек поселил ее на роскошной вилле «Черный лебедь» и осыпал бриллиантами. К моменту, когда случилась революция, Николаша растратил практически все, что имел, после чего уехал в Париж, где устроился на работу антикваром.

Ролевые игры – где девушки по желанию клиента играли какую-либо роль – тоже становились рядовым явлением для публичного дома. Девушку в венке из флердоранжа и белой фате можно было встретить в доме терпимости так же часто, как в церкви. На «невест» спрос был устойчиво высоким.

В заведениях старались угодить взыскательным господам и придумывали разнообразные способы для утоления похоти. Например, пользовались успехом зеркальные комнаты. В них стены увешивали зеркалами, отчего создавался эффект присутствия на оргии со множеством участников. Разумеется, подобные сеансы обходились дороже обычного соития. Ведь требовалось вернуть затраты на обустройство! Устраивали и «турецкие сеансы», – а попросту, более высокооплачиваемые интимные услуги, – задействовавшие сразу несколько девушек.

Обычно проститутку выбирали на месте, но могли ангажировать заранее, заплатив вперед (например, назначив сеанс на определенный день и время). После того как клиент определялся, его сопровождали в комнату. В дорогих роскошных заведениях для этого имелись отдельные кабинеты. В более дешевых публичных домах девушки вели посетителей в собственные спальни.

Каждый дорогой публичный дом старался найти «изюминки», чтобы отличаться от себе подобных. В одном могла существовать «черная спальня», похожая на приют вампиров – с черными простынями и одеялом, занавесями у кровати и шторами. Готика в XIX веке была весьма востребована! Обнаженная девушка возлежала на подушках среди черных покрывал и напоминала умершую. Некоторые специфические гости находили это весьма возбуждающим. К слову, в эпоху викторианской Англии тоже возрос спрос на средневековый – причем мрачный! – антураж. Именно тогда появились бесчисленные полотна с изображением тонущих Офелий, бегущих от преследования дам, рыдающих невест у могил любимых…

«Мамки» всегда держали нос по ветру. Они улавливали тенденции в обществе, им нравилось следить за тем, что модно. Например, в дорогом столичном публичном доме некоторых девушек одевали, как балерин. Надобно сказать, что они тогда выглядели совсем не так, как сегодня. Юбка-пачка появилась стараниями художника Эжена Лами и была создана для великолепной танцовщицы Марии Тальони в 1839 году. Но, хотя и она произвела фурор среди современников, обладала совсем иной формой и длиной. Однако в борделе уловили главное: моду на танцовщиц. Помните, как у Пушкина?

О том, какую карьеру в «полусвете» делали танцовщицы, я еще расскажу. Однако «мадам» в борделях поняли, что у них есть серьезная конкуренция в лице красавиц-танцовщиц. Поэтому девушек из хороших, дорогих домов, где принимали самых состоятельных клиентов, могли обучать и танцу тоже. Это приносило барыши.

Большим шиком считалось что-то праздновать в стенах борделя. Закатывать вечеринку «для своих», чтобы окружить себя нимфами и сиренами по заранее оговоренному сценарию. Праздники стоили баснословно дорого, и их могли себе позволить только самые богатые посетители. Впрочем, так распыляться старались немногие. Дорогой публичный дом еще и дорожил репутацией. Он старался изо всех сил, чтобы посетители не стыдились времяпрепровождения на его бархатных диванах. Поэтому надо было создавать атмосферу респектабельности. Полуголые девушки в туфлях на босу ногу – примета заведений невысокого уровня. А вот чуть надменные, с легким акцентом (это приветствовалось) и манерами герцогинь проститутки привлекали больше внимания. Иная «мадам» могла легко расстаться с популярной у клиентов «бабочкой», если она начинала фамильярничать и терять лицо. И наоборот, сделать высокой ставку новенькой, которая умела держать себя и вызывать восхищение неприступным и гордым видом.

Именно такие – чистые и молодые, еще не успевшие хлебнуть грязи – чаще вырывались на волю. Некоторые даже умудрялись сохранить невинность! Если им удавалось понравиться клиенту до такой степени, что он был готов жениться, то бедолаге приходилось изрядно тратиться. Тогда «мадам» выставляла счет: за жилье, за прокорм, за обучение девушки и даже за ее наряды. Если желающий дать свободу проститутке не ломался на данном этапе, то мог обрести счастье с избранницей. Случаи были. Правда, предметно и детально мы поговорим о них попозже.

Среди посетителей публичных домов встречались и такие, кто желал испытать (или причинить) боль. Не в последнюю очередь это было связано с распространением книг австрийского писателя Леопольда фон Захер-Мазоха. Родившийся в Лемберге[75] в 1836 году и выросший в Праге, в подростковом возрасте он пережил «приключение», которое наложило отпечаток на всю его жизнь. Дело в том, что однажды Леопольд играл в прятки с сестрами и оказался в покоях графини Ксенобии, родственницы отца. На глазах ничего не подозревающего племянника, графиня впустила в спальню любовника, а спустя короткое время дверь атаковал ее супруг. Дальше все происходило, как в дешевом романе, – любовник выпрыгнул из окна, Леопольд то ли издал смешок, то ли еще какой шум, но его присутствие было обнаружено. За это подростка побили кнутом, что вызвало в нем очень странные ощущения – он испытал одновременно и боль, и наслаждение. Впоследствии именно таких эмоций он ждал от общения с женщинами.

Впрочем, история с тетушкой, ее любовником и кнутом – вполне возможно – была частично выдумана Захер-Мазохом. Родственники уверяли, что у мальчика изначально имелась тяга к жестокости. Ему нравилось рассматривать картины, изображающие святых в момент казни, или читать книги, где встречались сцены расправы. Позже, сделав первые шаги в литературе, Леопольд встретил женщину, полностью разделявшую его убеждения, – Аврору фон Рюмелин. Жестокая красавица, обожавшая меха, тоже писала новеллы. С тех пор они сочиняли вместе, подписываясь то именем Леопольда, то псевдонимом Авроры – Ванда фон Дунаева. Эти произведения о цинизме и любви, о жестокости и власти над женщинами или мужчинами, о боли и подчинении расходились огромными тиражами. Писатель приобрел такую популярность, что вскоре у Захер-Мазоха даже появился орден Почетного легиона – высшая французская награда. А один из его сборников был посвящен… историям о русском дворе.

Конечно, первопроходцем этот писатель не был, ведь до него жил и творил маркиз де Сад, тоже с большим удовольствием описывавший всевозможные жестокости. У австрийца почерк намного более «мягкий», однако и он изрядно шокировал современников:

«Я вздрогнул всем телом, хлыст врезался мне в тело, как нож.

– Нравится тебе это?

Я молчал.

– О, погоди, ты еще завизжишь у меня как собака под кнутом! – и вслед за угрозой посыпались удары»[76].

Жестокие игры описывались и Амфитеатровым в «Марье Лусьевой».

«В своем охотничьем домике за Лахтой Фоббель вдвоем с Луцией или Ольгой, либо втроем с обеими пропадал иногда по нескольку суток. Как проводились там дни и ночи, женщины не любили откровенничать даже перед подругами. Но за них красноречиво вопияли синяки и царапины, испещрявшие их тела»[77].

А в Москве поставщицей подобных услуг была Эмилия Хатунцева: ее публичный дом в самом центре города как раз и прославился «садистскими» развлечениями. За сеанс, когда девушки, вооружившись плетьми, хлестали друг друга и клиента, брали до 25 рублей. Странную сессию заказывали иногда просто из любопытства, услышав чьи-то восторженные отзывы или, в самом деле, начитавшись модных книг Леопольда Захер-Мазоха. Однако имелись и постоянные клиенты! Впрочем, довольно скоро власти сочли подобное недопустимым. Эмилия Карловна перегнула палку. Хатунцевский бордель был как раз из тех, что «закрыли за разврат».

В заведениях формировались субкультура, обычаи и чаяния. Например, в домах терпимости процветало карточное гадание. Как велик был соблазн заглянуть в будущее, узнать, что впереди не казенный дом, а свадебные колокола!

Тема фарта, выигрыша, счастливого случая была главной в обсуждениях «коллег». Поэтому с восторгом поглощались бульварные романы, где описывалась счастливая судьба уже почти погибшей девушки. До слез трогали истории падения (вроде романа «Тэсс из рода д’Эрбервилей» Томаса Харди, впервые переведенного в России в 1892–1893 гг). «Бабочки» часами обсуждали свою будущую – безусловно, очень счастливую! – жизнь и тем самым вселяли надежду друг в друга.

Вот поэтому многие из них легко становились жертвами мошенников. Ласковое обращение, обещания женитьбы могли заставить их забыть обо всем. Часто у проституток появлялись постоянные клиенты, которые уже воспринимались ими практически как родные люди. А посему на просьбу занять 10–15 рублей они смотрели как на нечто само собой разумеющееся. Просили не раз. А потом оказывалось, что та или иная «бабочка» уже полностью содержит молодого и ленивого альфонса, тратящего ее деньги на выпивку или игру в карты. И несчастная работала в два раза больше: чтобы выплатить полагающуюся сумму хозяйке, оставить хоть немного себе и отдать изрядную часть любимому, который мог в любой момент раствориться и исчезнуть в неизвестном направлении…

Дома терпимости второго разряда, стоявшие на ступеньку ниже, принимали у себя публику попроще и не столь богатую. Здесь часто оказывались «бабочки», чья карьера по каким-то причинам в более солидных заведениях стала сходить на нет. Кто-то конфликтовал с хозяйкой, кто-то вызвал неудовольствие клиентов. Впрочем, второй разряд еще не считался дном. Туда приходили работать девушки из народа, которые неуместно смотрелись бы в шелках и перьях. Тем не менее для многих это был путь вниз. Потерявшие былую прелесть проститутки уже не могли конкурировать с обладательницами молодых тел. Если они не успевали скопить хоть что-то «на старость», если у них не появлялся благодетель, способный снять квартиру и содержать, их ждало самое ужасное падение – на обочину жизни. Женщинам приходилось отправляться в клоаку третьеразрядных заведений, где за утехи платили по 15–30 копеек. В таких домах работали равнодушные машины, потерявшие собственное «я», смысл жизни и обреченные только на одно – умирание.

Известен случай 25-летней проститутки из такого низшего заведения, которая уже 11 лет трудилась на панели. За этот срок она прошла все ступени: от дорогого борделя до копеечного притона. Когда, по болезни, она попала в Калинкинскую больницу, то рассказывала врачу, что ей давали по четыре стакана водки ежедневно, чтобы она могла работать. Только в состоянии полной отупелости эта несчастная оказывалась способна по-прежнему обслуживать клиентов, которым не было числа.

Хозяева таких публичных домов не тратились на обустройство. Четыре стены, крыша, возможность помыться и приготовить еду – вот тот максимум, что предоставлялся в борделях. Там не горели ароматические лампы, а на окнах не висели бархатные портьеры. Заведение напоминало ночлежку с общей комнатой, где пили, ели, орали песни и выбирали себе женщин на ночь. Владельцы ставили перед собой одну задачу – выжать по максимуму из тех несчастных, что попали к ним на работу. Проститутки там не проживали в отдельных комнатах с голубыми обоями. Спали вповалку, часто по две женщины на одной кровати (или по очереди, пока кто-то принимал клиентов), иногда спальные места отделяли одной лишь шторкой.

«Пол в зале кривой, облупленный и занозистый, окна завешены красными кумачовыми кусками; спальни, точно стойла, разделены тонкими перегородками, не достающими до потолка, а на кроватях, сверх сбитых сенников, валяются скомканные кое-как, рваные, темные от времени пятнистые простыни и дырявые байковые одеяла; воздух кислый и чадный, с примесью алкогольных паров и запаха человеческих извержений; женщины, одетые в цветное ситцевое тряпье или в матросские костюмы, по большей части хриплы и гнусавы, с полупровалившимися носами, с лицами, хранящими следы вчерашних побоев и царапин и наивно раскрашенными с помощью послюненной красной коробочки от папирос»[78].

Среди работниц «дешевок» – так называли самые бедные публичные дома – встречались воровки, бывшие каторжанки, женщины, немало хлебнувшие на своем веку. Грубые, беспринципные, лишенные какой-либо жалости к самим себе и к окружающим, они нередко затевали драки с «коллегами». Руководить таким «контингентом» было крайне тяжело. По малейшему поводу вспыхивали ссоры, порой доходило до рукоприкладства. Женщины находились на той ступени нравственного упадка, когда им становилось все равно, что с ними происходит. Терять нечего. Падать некуда. Это и было то самое дно. Урезонить их мог один лишь страх, инстинкт самосохранения. Даже самые опустившиеся хотели просто жить! Пусть в скотских условиях, но зато они могли поужинать, и им было, где провести ночь. Поэтому в «дешевках» проституток часто били – с ними не церемонились. Каждый владелец третьеразрядного борделя знал, что держит у себя женщину без адреса. Ту, которая в случае изгнания выйдет на улицу и на ней же замерзнет. Так что да, избиения случались регулярно. А «полтинничная» публика (по названию полтинника, цены в 50 копеек за ночь) не морщилась, если брала для утех женщину с крупным «бланшем» под глазом. Какие мелочи!

В «дешевках» могли разгуливать почти голые проститутки или в несвежем рубище. Их таланты играть на фортепиано или разговаривать о политике никого не интересовали. Сеанс стоил дешево, завершался быстро. Оттого-то и был таким сумасшедшим поток клиентов. Дорогая проститутка старалась поразить воображение мужчины, становилась для него – и часто! – музой, нежным воспоминанием, блажью, а вот девка из третьеразрядного публичного дома требовалась исключительно в утилитарных целях.

В дорогой перворазрядный публичный дом к иной «бабочке» могла заглядывать родня. Даже матери, истово крестясь, перешагивали порог, чтобы навестить дочь и выпросить у нее денег.

Если родственные связи были крепкими, то несчастная торговала собой ради успешной карьеры брата или благополучия младшей сестры, которая в иной обстановке сделала бы вид, что знать ее не знает… Впрочем, ситуации бывали и иными. Условная Софья могла сбежать от родного очага после приставаний отчима или из-за регулярных жестоких избиений отца. Поэтому жалости к родным чаще всего она не имела. Фактически ее толкнули на эту тропу. Так с чего же ей быть великодушной? Такие без стеснения указывали близким на дверь и впредь просили родственничков не впускать.

В публичных домах нижайшего уровня никто не интересовался личностью продажных женщин. У них словно не было родни. Вообще никого. Из такого заведения уже не выходили на свободу, путь был один – в могилу. Опустившиеся, потерявшие облик женщины умирали от хворей или простуды, подхваченной на ледяном ветру, по пути из кабака, где пропивали заработанные крохи.

Но еще ниже «полтинничных» оценивались тайные проститутки, работавшие буквально за хлеб в маленьких забегаловках. В Екатеринодаре, например, местом тайных утех до революции был Старый базар. Там, на задках «обжорок», всего лишь за неплотно задернутой занавеской, промышляли самые дешевые проститутки. Обслуживали они бедноту и за свои услуги брали совершенные гроши. Невзыскательная публика не слишком интересовалась внешностью или возрастом женщин, торговавших собой возле «обжорок». Им было важно просто удовлетворить похоть и пойти дальше по делам. Говоря по правде, тайная проституция всегда процветала в банях, в гостиницах или на постоялых дворах.

Дешевые женщины и тайные проститутки в трактирах составляли конкуренцию законно сосуществующим публичным домам. Владелицы борделей, которые получали разрешение на открытие заведения, регулярно подвергались проверкам и были обязаны обеспечивать девушкам медицинский осмотр, ненавидели «бабочек», трудившихся без билета. Почти анекдотичный случай произошел в городе Омске в начале XX века: шесть хозяек борделей написали жалобу на «незаконных» проституток… губернатору! «Мамки» плакали горючими слезами, потому что доход стал стремительно падать. Не шел народ в их изысканные публичные дома с плюшевыми диванами, потому что мог получить необходимое за гроши в ближайшем кабаке! А все потому, писали дамы, что в трактире разрешена музыка и продажа спиртных напитков, а у них такого дозволения нет. Кому же нужен унылый досуг? Изысканные господа тоже хотят радостей.

Тут нужно сделать пояснение. Ведь продажа алкоголя и музыка были разрешены далеко не везде, не в каждом публичном доме. Многие нюансы отдавались на откуп местным властям. Если считалось, что шум будет слишком заметным и потревожит покой добропорядочных граждан, то музыку в борделях запрещали. В других спокойно ставили рояль, на котором играли с семи вечера до часу ночи… Так вот, в омских притонах на Госпитальной улице не было ни музыки, ни крепких напитков. Посетители изнывали от скуки и предпочитали проводить время в более веселой обстановке. Вот поэтому-то бордели и несли убытки! Изучив жалобу по всем правилам, губернские власти пришли к выводу: музыку, пожалуй, разрешить можно. А вот водку – нет.

То, что в питейных заведениях спокойно процветал разврат, косвенно подтверждает… поэт Сергей Есенин. В 1924 году в журнале «Гостиница для путешествующих в прекрасном»[79] было опубликовано его знаменитое произведение, где, между прочим, есть такие строчки:

Точная дата написания стихотворения неизвестна – опубликовано в 1924-м, но сочинил его поэт около 1922 года. Есенин перебрался из Рязани в Москву летом 1912 года. Он поселился в Большом Строченовском переулке у своего отца, Александра Никитича, который трудился у купца Крылова в мясной лавке приказчиком. Любознательный и пылкий юноша за короткое время неплохо изучил непарадную сторону города. Так что посещение кабаков с непременными проститутками – не проказы абстрактного лирического героя, а личные наблюдения Есенина. В питейных заведениях, как мы с вами знаем, проституция была запрещена. Значит, там действительно промышляли тайные «бабочки»! Вот же – очевидец!

Любопытно, что в публичных домах работали женщины… сорока шести национальностей! В Российской империи в конце XIX века проститутками числились еврейки и польки, литовки, немки и голландки, итальянки и француженки, турчанки, болгарки и испанки, были там японки, таджички и гречанки. Добавим к этому перечню финнок, датчанок и карелок, татарок и мордву, якутянок, русских и швейцарок… Обычно, что в борделе преобладали женщины той национальности, которая превалировала в той или иной местности. Так что в польских борделях работало не так уж много русских, а вот в казанских – преимущественно татарки. Вторыми по численности были соседи – женщины из губерний, располагавшихся в непосредственной близости. Что касается диковинных иностранок (вроде итальянок или испанок), то их путь оказывался обычно прост:

1) Одни приезжали в Россию на заработки (гувернанткой ли, танцовщицей или горничной), но со временем меняли профессию на более прибыльную.

2) Другие являлись плодом любви русской женщины и заезжего туриста и, лишенные имени и наследства, пытались заработать на дальнейшую жизнь таким нехитрым путем.

Турчанки попадали в Российскую империю в немалом количестве в результате Русско-турецких войн. Например, матерью знаменитого русского поэта Василия Жуковского была как раз привезенная из похода турчанка. Она родила мальчика от помещика Бунина, которому дали совсем другую фамилию – не по отцу – из-за его незаконного происхождения. Разумеется, Бунин был женат! В семействе князей Голицыных воспитывалась девочка-турчанка, найденная возле какой-то разрушенной крепости. А женой художника Тропинина стала… генеральская воспитанница турецкого происхождения. Позже вокруг ее рождения сочинили целую невероятную историю, девушка якобы являлась чуть ли не родственницей султана, однако к реальности это не имело никакого отношения.

Но тем, кто оказался в барском поместье, получил хорошее воспитание и образование, стал приравненным к молодым особам благородного происхождения, повезло. Были и другие. Сманенные, привезенные в качестве «вторых жен» и поселенные в поместье «мужей» на шатком положении любовниц. Такие тоже убегали и шли в проститутки (особенно после смерти «благодетелей»), не имея иного способа для заработка.

Экзотикой считались мулатки и негритянки. Таких в каждом городе можно было по пальцам перечесть. Причина в том, что Российская империя, в отличие от многих стран Европы, не занималась колонизацией Африки в промышленных масштабах. Не выкачивала оттуда людской и прочий ресурс. Поэтому и не было у нас чернокожих рабов и многочисленных черных проституток в публичных домах (в отличие от домов терпимости в американских штатах). История появления таких женщин штучная.

Помимо обычных домов терпимости в России существовали также кочующие и временные бордели. В 1863 году на Курской Коренской ярмарке[80] насчитали 12 публичных домов, где трудились 49 проституток. Все они «приехали» на курскую землю специально к ежегодному торговому событию. Крупные ярмарки обычно действовали от пары недель до полутора-двух месяцев, а посетителей насчитывали тысячами. Так что спрос на продажную любовь всегда имелся.

Фактически ярмарки XIX века представляли собой что-то вроде современного фестиваля. Туда приезжали не только за покупками, но и за впечатлениями! Регулярно устраивали зрелища, катания, конкурсы с призами, балаганы или более элегантные театральные представления. Выступали фокусники и певцы, музыканты и демонстраторы каких-нибудь чудо-новинок. Существует версия, что первые американские швейные машинки «Зингер» в империи показали как раз на одной из ежегодных ярмарок.

Кроме борделей на колесах в Курске были еще и «бабочки», торговавшие собой индивидуально, в количестве 14 человек. Размещались они в землянках, поскольку теплая погода позволяла жить в подобных условиях. Вскоре во врачебно-полицейских комитетах стали отмечать, что существует множество путешествующих публичных домов, которые как раз и специализируются исключительно на ярмарках. Причем интересна география их появления: телеги с проститутками ехали в основном из Сум, Орла и Полтавы.

Кстати, курские власти относились к приезжим снисходительно, но требовали оплатить налог на устройство увеселительного заведения – так квалифицировали бродячие бордели. Ничего не поделаешь! Приходилось хозяевам выплачивать по 263 рубля. Зарабатывали-то они несравнимо больше…

С момента, когда начали открываться легальные публичные дома, власти в Российской империи постоянно пытались вести их учет. Регулярно обновлялись данные, собирались сведения со всех концов огромного государства. К 1 августа 1889 года выяснилось, что на территории России (включая Польшу и Финляндию) работают 1216 притонов первой и второй категории. Причем возраст проституток редко превышал 25 лет. Лишь пятая часть женщин была старше. Кстати, на каждый бордель приходилось не так уж много работниц: постоянно находились в доме терпимости в среднем до десяти человек. Это и понятно – такое количество молодых женщин проще контролировать. Если же у хозяйки имелось несколько домов (такое случалось довольно часто), то у нее обязательно появлялась «надсмотрщица» в каждом из них, которая строго следила за дисциплиной, вела учет деньгам и следила за исполнением воли нанимательницы. «Надсмотрщицы» не выбирались из числа проституток, ими становились родственницы, подруги или экономки «генеральш».

Часто хозяйки параллельно с основным делом занимались и дополнительным приработком – сдавали комнаты внаем, торговали парфюмерией или косметикой, дешевыми книжонками или чулками. Проститутки не были обязаны покупать что-либо (это даже оговаривалось в «Правилах»), но на самом деле часто выходило именно так: усталые, похмельные, разомлевшие, девушки не очень-то старались часто покидать пределы дома терпимости. Все мелкие надобности им предлагали оплатить на месте, что было куда удобнее, чем ходить по магазинам самостоятельно. Получался этакий бордельный маркетплейс: «бабочки» смотрели каталоги или просто составляли списки необходимого, и хозяйка удовлетворяла их просьбы. Конечно, не бесплатно. А часто и «в долг», если иная проститутка оказывалась в стесненном положении. Это тоже становилось дополнительным фактором затягивания женщин в паутину публичного дома.

Где они хранили деньги? Это представляло собой большую сложность. В дореволюционной России женщине было не так-то просто открыть собственный банковский счет. Да, женщины имели возможность наследовать после отцов, мужей, братьев. Многие из них начинали дело, переходили из мещанства в купечество. Но свободно завести счет можно было на имя мужа, старшего сына, отца или того же брата. Да что там! Женский паспорт считался явлением исключительным. Женщину вписывали в паспорт отца, а потом частенько переписывали в паспорт мужа. Чтобы выехать за границу без главы семейства, требовалось получить специальные документы…

Так что проститутки часто хранили деньги просто в банковских билетах, золотых украшениях или отдавали «на время» собственной хозяйке. Не счесть случаев, когда спившаяся женщина умирала в борделе, и скопленные ею крохи навсегда оседали в сейфе «генеральши». Поэтому «мамки», «бендерши», «хозяйки» и «госпожи» – везде их называли по-разному – не желали расставаться с рабынями. Только если те совсем теряли товарный вид и «списывались» в нижестоящие по уровню дома терпимости.

Кстати, и банковскими служащими женщины стали только… в 1911 году. До этого Государственный банк, например, наотрез отказывался принимать их на работу. Считалось, что женщины не могут нести подобную ответственность. Кроме того, женская роль все-таки традиционно сводилась к домашней. Поэтому нанять служащую, которая может через год-другой выйти замуж или родить, было для руководства Государственного банка нецелесообразным.

Неграмотность среди проституток, в основном из домов второго и третьего разряда, оказывалась вопиющей. Многие не умели правильно вывести имя, читать умела едва ли половина. Если дорогие девушки из привилегированных заведений зачитывались романами, то в низкосортных борделях такими глупостями не занимались. Там трудились на износ, и время между посетителями коротали предельно просто: спали, мылись, играли в карты, опять-таки, гадали. И как тут не вспомнить многовековое убеждение, что «наука развращает женщин»! И в Средние века, и в эпоху Ренессанса, и в Новое время находилось немало адептов теории, что женщина – увы! – существо низшего толка. Она легко поддается чужому влиянию, почти не способна критически мыслить, а новые знания лишают ее остатков рассудка. Уже в 1801 году, то есть в эпоху, когда давно закончилось правление таких знаменитых женщин, как царевна Софья, Екатерина II или австрийская императрица Мария-Терезия, французский реакционер Пьер Сильвен Марешаль выпустил книгу, заглавие которой звучало так: «Женщины не должны быть грамотными, или Проект закона, воспрещающего женщинам учиться читать». Марешаль на полном серьезе утверждал, что добродетельной женщине не нужны такие лишние навыки, как чтение или изучение географии. Она, считал француз, быстрее станет нравственно разлагаться, если начнет читать книги! Следуя этой логике, в борделях должны были работать исключительно красавицы со знанием 4–5 языков, свободно цитирующие античных авторов и разбирающиеся в политике. А вот крестьянки без малейших признаков образования – пример нравственности и чистоты.

Однако все было совсем иначе.

Доктор медицины Александр Иванович Федоров, составивший в 1892 году сорокастраничный трактат «Проституция в Санкт-Петербурге и врачебно-полицейский надзор за нею», отмечал, что большинство «бабочек» относятся как раз к крестьянскому сословию. Это были девушки, родившиеся уже после отмены крепостного права в 1861 году.

Истории их схожи: родители получили волю, пытались самостоятельно вести дела, но погорели (не забудем, что освободившимся требовалось выкупать землю), а потому и не противились, если дочь отправилась на заработки в город. Некоторые родились уже в пределах Москвы или Санкт-Петербурга (доктор писал о столичных проститутках), где их семьи старались устроиться, и тоже не слишком преуспели. Второй по численности являлась группа проституток из числа мещан, а вот дворянки попадали в дома терпимости в редчайших случаях. В разные годы их было от 0,3 до 0,9 % от общего числа зарегистрированных. Ничтожно мало!

Как тут не вспомнить любопытный пример из древнего Вавилона – где каждая девушка, вне зависимости от положения, которое она занимала, была обязана хотя бы раз отдаться мужчине за деньги? Достигнув определенного возраста, юная особа отправлялась в храм Мелиты. Она должна была находиться в обители, пока не найдется желающий купить ее прелести. Полагаете, это выдумка? Однако историк Геродот оставил нам свидетельства:

«Каждая вавилонянка однажды в жизни должна садиться в святилище Афродиты и отдаваться… чужестранцу. Многие женщины, гордясь своим богатством, считают недостойно смешиваться с… остальными женщинами. Они приезжают в закрытых повозках в сопровождении множества слуг и останавливаются около святилища. Большинство же женщин поступает вот как: в священном участке Афродиты сидит множество женщин с повязками из веревочных жгутов на голове… Прямые проходы разделяют по всем направлениям толпу ожидающих женщин. По этим-то проходам ходят чужеземцы и выбирают себе женщин»[81].

Такую затейливую проституцию называли храмовой, или культовой, и существовала она не только в Древнем мире.

Англичане, мало разбиравшиеся в тонкостях индуизма, но зато активно пользовавшиеся богатствами полуострова Индостан, автоматически считали всех девадаси храмовыми проститутками. На самом деле эта стезя была уготована только девушкам категории «аланкара». А всего существовало семь разновидностей девадаси!

Возвращаясь к сословному составу среди русских проституток, 67 % из них принадлежали к крестьянству. Была категория солдаток – примерно 5,7 %. 24 % «желтобилетниц» принадлежали к мещанству. За вычетом уже упомянутых дворянок, остальные были приезжими иностранками, дочками ремесленников, купцов, священнослужителей… Компания пестрая. Но тенденция понятная – именно крестьянки чаще шли торговать собой. Те, у кого в силу рождения оставалось меньше всего возможностей получить образование или освоить профессию.

В каждом крупном российском городе существовали свои улицы красных фонарей. Были они и в небольших городках, но в количестве куда более скромном. А все потому, что правительство империи позволило поставить разврат на поток. То, что затевалось для благородной цели контроля за венерическими заболеваниями, чтобы не допустить распространения сифилиса, превратилось в отвратительную, грязную картину настоящего блуда. Даниил Заточник в XIII веке упал бы в обморок, если бы увидел, как проводят досуг в XIX. Он не понял бы русского человека, не согласился бы с такой действительностью.

Бордели расцветали и приносили их владельцам сумасшедшую прибыль. Они превратились в рядовую зарисовку обычной городской жизни. Как писал в «Яме» Куприн:

«Здесь бывают все: полуразрушенные, слюнявые старцы, ищущие искусственных возбуждений, и мальчики-кадеты, и гимназисты – почти дети; бородатые отцы семейств, почтенные столпы общества, и молодожены, и влюбленные женихи, почтенные профессоры с громкими именами, и воры, и убийцы, и либеральные адвокаты, и строгие блюстители нравственности – педагоги, и передовые писатели – авторы горячих страстных статей о женском равноправии, и сыщики, и шпионы, и беглые каторжники, и офицеры, и студенты, и социал-демократы, и анархисты и наемные патриоты…»[82]

А вот и Горький:

«Посещение публичных домов было обязательно каждый месяц в день получки заработка, об этом удовольствии мечтали вслух за неделю до счастливого дня, а прожив его – долго рассказывали друг другу об испытанных наслаждениях. В этих беседах цинически хвастались половой энергией, жестоко глумились над женщинами, говорили о них, брезгливо отплевываясь…»[83]

Шведка Анна Саальсон работала в публичном доме на столичной Казанской улице с 1889 по 1891 год. В Петербург она приехала вместе с женихом, который устроился в контору, занимавшуюся международной торговлей. Будущий муж Анны отлично знал, чем занимается его нареченная, и это никоим образом не беспокоило его. Шведская пара зарабатывала на свадьбу и обустройство после нее, поэтому к своему промыслу молодые люди относились по-деловому и без эмоций. Анна практически не пила спиртного, тщательно подсчитывала все, что попадало в ее кошелек, и, в отличие от многих других девушек, старалась не спускать деньги на новые модные платья. Это позволило ей осуществить замысел – в положенный срок Саальсон вместе с женихом отправилась обратно в Швецию. Там никто не знал, чем зарабатывала Анна в Российской империи, и никто не мог попрекнуть ее «неправедной» копейкой. Приезжая пара добилась цели и спокойно зажила дальше.

Пример Анны Саальсон – далеко не единственный. Я уже писала, что множество женщин из Голландии и Германии, Франции и Италии отправлялись в Петербург поправлять свои дела. В первую очередь разврат в главном имперском городе расцвел «благодаря» их усилиям. Насколько прибыльным было дело, говорит уже приведенный пример Дрезденши, державшей в кулаке и аристократов, и крупных чиновников. Она умудрялась ловко вертеть клиентами и, пользуясь низменными страстями мужчин, поступательно расширяла бизнес.

Заработки проституток зависели от их внешности, моложавости и умений – если речь шла об одиночках. Или от уровня заведения, к которому были приписаны «бабочки». Никто не стал бы переплачивать в «полтиничном» за видавшую виды деваху. Такса не являлась строгой, но существовала. Кстати, при Николае I строгих границ дохода еще не было. Но уже в царствование его сына ранжирование появилось.

Проститутки-одиночки устанавливали цену индивидуально, а с постоянных клиентов могли и вовсе не брать денег, работая словно «в кредит». Но они же имели возможность больше положить в карман – им не требовалось делиться с устроительницами домов терпимости. Некоторые молодые женщины договаривались с извозчиками и за небольшую плату получали клиентов прямо от них. Систему отладили идеально: заприметив хорошо выпившего мужчину, покидающего ресторан, извозчик невзначай предлагал заехать к проверенной и очень респектабельной (насколько возможно с ее профессией) даме, у которой обычно «месяц расписан вперед». Но вот сейчас, именно в этот вечер, у нее свободен час-другой. Огромная удача – попасть к ней…

Редкое и ценное всегда манит. Легенда срабатывала на «ура». А иногда к проституткам-одиночкам привозили уже совершенно нетрезвых мужчин, которые только утром вдруг узнавали, что они, оказывается, уснули рядом с незнакомкой. И она ждет от них плату за труды. Были ли эти труды настоящими или выдуманными – проверить в силу состояния клиента не представлялось возможным. Поэтому тот доставал кошелек, оставлял требуемую сумму и поспешно покидал незнакомое жилище.

Индивидуалка старалась сэкономить на всем, чтобы больше получалось скопить. Ей, в отличие от бордельной девушки, приходилось самой оплачивать себе обед. Так что, если клиент предлагал ужин или он прилагался к обязательной вечерней программе, редко кто отказывался. Поэты Андрей Белый и Владислав Ходасевич, например, нередко кормили проституток в ресторанах. Более того, некоторые женщины специально искали для себя заработок именно в таких заведениях, среди состоятельной публики. Для посещения нужно было выглядеть соответствующим образом – как дама, а не как кокотка. В «Незнакомке» Александра Блока, написанной в 1905 году, появляется как раз такая героиня:

И каждый вечер, в час назначенный(Иль это только снится мне?),Девичий стан, шелками схваченный,В туманном движется окне.И медленно, пройдя меж пьяными,Всегда без спутников, однаДыша духами и туманамиОна садится у окна.И веют древними поверьямиЕе упругие шелка,И шляпа с траурными перьями,И в кольцах узкая рука.И странной близостью закованный,Смотрю на темную вуаль,И вижу берег очарованныйИ очарованную даль…[84]

Женщина без сопровождения – как в стихотворении – просто не могла сама прийти в ресторан. Так что профессия «Незнакомки» выглядит совершенно очевидной. Дама, описанная Блоком, способна очаровать и увлечь – поэт буквально влюбляется в нее с первого взгляда! Но по небольшим штришкам мы понимаем, что перед нами женщина, продающая себя. И продающая очень дорого, судя по кольцам на руках, духам и «упругим шелкам». Еще маленький намек – «и веют древними поверьями». Какую профессию называют древнейшей?

Иные промышляли в гостиницах. Сговаривались уже не с извозчиком, а с коридорным. Ну а тот предлагал девушек заезжим гостям, как в рассказе Ивана Бунина «Три рубля». Там в уездном городе, в гостинице Воробьева, в комнату к автору приходит девушка в соломенной шляпке. За свои услуги она сразу требует три рубля и очень по-деловому предлагает раздеться. Однако уже несколько минут спустя мужчина понимает, что перед ним не настоящая проститутка, а совершенно невинная девушка. Вскоре она объясняет причину собственного поведения:

«Я только нынешней весной кончила гимназию. Тут внезапно умер папа, – мама умерла давно, – я из Новочеркасска приехала сюда, думала найти тут через одного нашего родственника работу, остановилась у него, а он стал приставать ко мне, и я ударила его и все ночевала на скамейках в городском саду… Я думала, что умру, когда вошла к вам. А тут еще увидала, что вы хотите как-нибудь отделаться от меня.

– Да. Я попал в глупое положение, – сказал я. – Я согласился впустить вас просто так, от скуки – я с проститутками никогда не имел дела. Я думал, что войдет какая-нибудь самая обыкновенная уличная девочка и я угощу ее чаем, поболтаю, пошучу с ней, потом просто подарю ей два-три рубля…»[85]

Герой бунинского рассказа и его случайная знакомая вместе поехали в Минеральные Воды, осень и зиму провели в Ялте, а потом несчастная стала сильно кашлять. Весной недавняя гимназистка умерла, судя по всему, от чахотки. Нередкая история для конца XIX – начала XX века. Но, вполне возможно, сказалось тут и влияние Александра Дюма-сына. Это ведь его героиня, дама с камелиями, куртизанка высокого ранга, умирает от болезни совсем молодой… А произведение писателя было невероятно популярным!

Проститутки, которые снимали квартиры и приглашали клиентов к себе домой, очень скоро попадали под наблюдение врачебно-полицейского комитета. Об их роде деятельности догадаться было нетрудно, да и бдительные соседи обязательно докладывали в ближайший комитет, если подозревали квартиросъемщицу в незаконном «бизнесе». Поэтому индивидуалки старались быстрее получить «желтый билет», пока к ним не нагрянули с проверкой – ведь за это грозила тюрьма или предписание покинуть город. А значит, пришлось бы все начинать с самого начала, опять искать жилье, клиентуру… Слишком большими получались потери!

Но соседство с «бабочками» не слишком нравилось рядовым жильцам. В хорошем доходном доме, где снимали квартиры достопочтенные граждане, проститутки-одиночки не сумели бы задержаться. Хозяева быстро показали бы им на выход. Поэтому жилье снимали в домах попроще. Действовало негласное правило, что в одном здании не должны одновременно проживать четыре проститутки. Меньше – допускалось, но только если на них не поступали регулярные жалобы. Матери семейств не желали, чтобы их дети ежедневно наблюдали картины разврата. Жены выступали против того, чтобы в шаговой доступности располагался филиал вертепа, куда их мужья в любой момент могли заглянуть (не забудем, браки в ту пору редко заключались по любви!).

Подобным же образом поступали в викторианской Англии. В эпоху расцвета проституции там началось строительство домов для рабочего класса, так называемых домов Пибоди. Это были комфортные квартиры, с клозетом на двое апартаментов, с умывальниками в коридорах и большими ваннами на первом этаже. Принимать их можно было бесплатно, всего лишь испросив ключ у коменданта (и устанавливали очередь, ведь число ванн заметно уступало числу жителей). В домах Пибоди даже имелся мусоропровод! Вы можете себе представить где-то еще подобные роскошества в XIX веке? По сравнению с ветхими лачугами, коих в Лондоне имелось немало, со старыми домами удобств, кварталы Пибоди считались прогрессивными, построенными в соответствии с передовой научной мыслью…

Однако жить в них позволялось не всем. Снять квартиру могли лишь наиболее достойные представители рабочего класса, причем преимущественно женатые. Требовалось подтверждение стабильного дохода, не разрешалось заселяться пьяницам или людям, которые имели проблемы с законом. Более того! В домах Пибоди могли жить только… привитые от оспы.

Кварталы для уважаемой рабочей публики исключали саму возможность проституции. При малейшем подозрении на торговлю телом жильцов выселяли. У Пибоди были и другие правила, которые мы можем посчитать странными – например, ограниченное число детей на семью. Шестеро, не больше! В противном случае, семья оказалась бы в крайне стесненных условиях (квартиры все-таки не состояли из восьми комнат), да и шум от большой оравы наверняка помешал бы более тихим соседям, желавшим спокойно поспать после рабочего дня.

Одинокая женщина вызывала подозрение. Даже потерявшая мужа. В апреле 1875 года вдова Сара Видлер получила вожделенное жилье в квартире номер 5 корпуса Д дома Пибоди на Стэмфорд-стрит. Но! У Сары было четверо детей (младшей девочке исполнилось 11, а старшая уже побывала замужем), она имела хорошую работу и уже вышла из возраста, когда могла бы привлечь клиентов. Так что Видлер скорее являлась исключением. Женщина без супруга попасть в квартал Пибоди шансов практически не имела. И все по той же причине – не желали порядочные англичане наблюдать у себя под носом разврат!

В Российской империи, в случае если правила нарушались и среди обычной публики вдруг поселялась проститутка, ничто не мешало другим обитателям дома подать жалобу. Например, сохранилась бумага, датированная 1911 годом и поданная на имя столичного градоначальника. В ней говорилось, что на углу Коломенской улицы и Свечного переулка, во дворе многоквартирного дома, можно увидеть множество дешевых «желтобилетниц», предлагавших всякому проходящему свои прелести. Нередко одни были пьяны, другие истерически хохотали, третьи работали на пару с сутенером, одновременно промышлявшим грабежом. Вот это все и заставило жителей квартала потребовать, чтобы с проститутками немедленно разобрались. Жалоба была внимательно изучена и ей дали ход.

«Одиночницы» могли рассчитывать только на себя, поэтому их расценки часто бывали выше. Девушки из домов терпимости подчинялись расценкам борделя, и, как нетрудно увидеть из приведенной таблицы, в третьеразрядных оказывалось трудно что-то скопить. Во-первых, ставка была крайне низкой. Во-вторых, хозяйки оставляли себе 3/4 от того, что зарабатывали девушки. Пятнадцатикопеечная проститутка из Минска оставляла себе за раз всего 3 копейки. Столичная – около семи. Даже притом что кормились женщины за счет заведения, сэкономленное оставалось ничтожно малым.

Лучшего положения добивались дорогие «бабочки». Они могли получать не только плату за ремесло, но и подарки от довольных клиентов. Иногда такие подношения намного превосходили официально установленную «таксу». И тут уже требовалась решимость самой девушки, чтобы не пустить по ветру то, что попало к ней в руки. Самые удачливые и красивые могли даже со временем переехать в собственные квартиры, открыть лавки, сдавать комнаты внаем или перейти в категорию содержанок, пытаясь откладывать из года в год деньги, пока их красота не увяла.

Агитаторши из домов терпимости нередко промышляли у заводских проходных. Почему? Потому что на фабриках – особенно текстильных – трудилось огромное число женщин. Работа у них была трудная, малооплачиваемая, так что многим хотелось бы сменить ее на куда более легкое и прибыльное занятие. Бывшие работницы всевозможных предприятий составляли изрядную долю бордельного контингента.

Оклад женщин на фабриках Российской империи заметно уступал заработку мужчин. А ведь и у тех ставки были крайне низкими! В конце XIX века исследователь Евстафий Дементьев составил предельно подробный анализ работы отечественных предприятий. Его труд, вышедший в 1897 году, назывался «Фабрика, что она дает населению и что она у него берет». Картина получалась неприглядная. В среднем рабочий в империи получал в месяц 11 рублей 98 копеек. Причем больше половины ему приходилось тратить на еду, еще примерно треть на оплату жилья, затем скудные расходы на одежду, развлечения, и… в итоге не оставалось ничего. При этом Дементьев взял на себя труд посчитать, как обстояли дела в других странах. Самым высокооплачиваемым в то же время являлся американский рабочий из Массачусетса – он получал в переводе на рубли 56 рублей 97 копеек за один календарный месяц. Англичанин на сходной должности – 26 рублей 64 копейки. То есть рядовой русский трудяга зарабатывал в разы меньше, чем его коллеги с запада! И вот что очень важно: Дементьев подчеркивает – в России нет какой-то невероятной дешевизны товаров, из-за чего можно было бы объяснить столь скромную сумму оклада для рабочего! Цены соизмеримы! Но при этом в США и в Англии на фабриках получали больше! Что бы ни говорили про прекрасных русских купцов, развивавших промышленность, факты и цифры говорят сами за себя – фабриканты самым циничным образом недоплачивали персоналу. Сотрудников попросту грабили!

Ну а зарплата женщин, как я уже говорила, была ниже, чем у рабочих-мужчин. Посмотрите, какие данные приводят за 1880–1914 годы:

Возьмем сильно усредненную ставку в 7 рублей для рядовой фабричной работницы за 1 месяц. А теперь представим, что молодую крепкую женщину, приятную внешне, позвали работать в дом терпимости… второго разряда. Очевидно, что, пока она не растратила известной свежести и не растеряла здоровье, ей станут платить примерно по 1 рублю за час интимной встречи. 3/4 она отдаст хозяйке и оставит себе 25 копеек. Если ее станут беречь и женщина будет обслуживать не более 4 клиентов за день, то сможет заработать 1 рубль за день. А теперь посчитаем, сколько у нее окажется на руках по итогам месяца:

За вычетом дней, которые она будет «хворать» по причине ежемесячных женских физиологических особенностей, бывшая сотрудница фабрики сможет трудиться примерно 22–23 дня. И получит 22–23 рубля за месяц… То есть в три раза больше, чем на производстве! Неудивительно, что работницы охотно слушали бордельных «зазывал»…

Помимо заработка, девушек привлекали и совершенно иные условия труда. Агитаторши сманивали самых симпатичных, поэтому речь шла в основном о борделях 1–2 разряда. А значит, о сытной и вкусной пище, возможности высыпаться (даже с учетом позднего закрытия домов терпимости), красивой одежде и совершенно иной публике.

На отбельно-красильно-отделочных предприятиях и фабриках, где обрабатывали волокнистые вещества, в воздухе постоянно находились частички разных химических веществ и материалов. Это было по-настоящему вредное производство, способное нанести непоправимый ущерб здоровью. Фабричный инспектор И. И. Янжул в 1882 году занимался проверкой Московских предприятий и сделал вывод: на множестве из них грубо нарушаются элементарные санитарные правила!

«В отделении, где готовят ртуть, – писал он, – единственной предосторожностью служит… завязывание рта у рабочих, и нет не только… никаких более безопасных приспособлений… но в том же самом отделении, через дверь, живет семья одного из рабочих»[86].

Помещения, отмечал инспектор, отличались крайней неухоженностью, грязью, часто были слишком душными, тесными, отчего рабочим оказывалось трудно дышать. Конечно же, это приводило к болезням и ранним смертям. При вдыхании едких паров краски портились легкие, свинцовая пыль уносила на тот свет тех, кто слишком часто дышал ею. Добавим к этому еще и травмы от работы на сложных станках. Бывали незначительные, а случались и настоящие увечья, из-за которых женщины могли навсегда потерять возможность зарабатывать себе на хлеб. Иными словами, фабрика XIX века являлась местом, куда лучше было бы не попадать вообще.

Вот поэтому у бордельных агитаторш имелось бесчисленное число доводов в пользу чистенького светлого дома, где к тому же хорошо платили…

Нередко проститутки подрабатывали… позированием для фотографий в жанре ню. Такие снимки пользовались огромной популярностью, их продавали, дарили, ими обменивались… Необязательно было показаться в чем мать родила, нередко ценили именно намек на обнаженное тело – например, кадры, где девушки с задранной юбкой, в корсете и чулках, в ночной рубашке. Модели принимали кокетливые позы или позировали вместе с мужчинами. Все зависело от фантазии фотографа или заказчика фотосессии. Иногда девушек снимали за одеванием или при утреннем прихорашивании, а порой и разыгрывали жанровые сценки: обманутый муж нагрянул в неподходящий момент, или две красавицы решили на спор соблазнить мужчину. Огромное число карточек привозили из Франции, оттого их и стали называть «французские почтовые открытки». На самом же деле их нередко готовили прямо в Москве или в Одессе. Некоторые снимки были откровенно порнографического свойства, но хранение таких грозило неприятностями.

Известно, что и русские художники обращались к проституткам, если им требовалось написать обнаженную натуру – раздеться для живописного полотна согласилась бы не всякая обычная женщина. Легче оказывалось тем мастерам, у кого – до отмены крепостного права – имелись собственные «натурки». Например, тверской помещик Алексей Гаврилович Венецианов приглашал позировать своих крепостных. Для картины «Купальщицы», где изображены обнаженные девушки, ему позировали две крестьянки, по всей видимости, сестры… Те, кто не располагали крепостными, должны были искать натуру сами и платить за это.

Проститутка Фанни одно время была хорошо известна живописцам. Художник Егор Яковлевич Васильев как-то замыслил написать образ Богородицы и очень долго искал подходящее женское лицо. На удивление, он обнаружил то, что ему требовалось, у одной из работниц борделя. Фанни очень стеснялась предложенной работы, поскольку закономерно считала, что она и мать Христа – несопоставимые величины. Ей заплатили деньги, но после нескольких сеансов молодая женщина отказалась дальше позировать (а ведь в эпоху Ренессанса для Мадонн нередко и совершенно спокойно позировали куртизанки и любовницы правителей!).

«Вдруг встала, – писал позже ученик Васильева, художник Перов, – ни на кого не глядя, как была босая, в одной рубашке, пошла к двери. Мы ее удержали и хотели опять было посадить на диван, но она грубо нас оттолкнула и, подойдя к тому месту, где лежало ее платье, порывисто начала одеваться. Руки ее дрожали: не скоро она могла застегнуть крючки и завязать тесемки. Чулки надела наизнанку, шляпу набок и, быстро подобрав под нее свои густые волосы, не говоря ни слова, опять пошла к двери»[87].

Судьба свела Фанни и живописца еще раз, но уже при других обстоятельствах. Задумав картину «Утопленница», Перов попросил в морге сообщить ему, когда к ним привезут молодую женщину. Он настаивал именно на молодой и желательно красивой… Такая нашлась не сразу. Однажды художнику сообщили, что есть сразу несколько трупов, и он даже может выбрать наиболее приглянувшийся…

И вот там-то, среди мертвых тел, Перов снова увидел Фанни. Она умерла быстро и страшно – однажды в борделе у нее резко пошла горлом кровь, все закончилось в тот же день. Вот та самая Фанни, несостоявшаяся Богородица, и лежит на земле на картине Перова. Многие обращали внимание на то, что есть на полотне несколько несоответствий – в первую очередь умершая не похожа на утопленницу. Но ведь она и не была ею! Перов создал образ, наполнил картину символами (например, ботинки – один есть, а другой пропал, как символ жизненного пути, который не удалось пройти целиком от начала и до конца), но Фанни, как мы теперь знаем, на самом деле не утопилась…

Он был потрясен – смертью девушки, равнодушием служителя морга, иронией судьбы, которая привела молодую красавицу к такому раннему финалу, и никак не мог вычеркнуть из памяти ее историю. Позже Перов сочинил рассказ «На натуре. Фанни под № 30», подробно рассказав о картине и проститутке…

В конце XIX века в Петербурге полиция обнаружила целый пласт неучтенных женщин, промышлявших… бесплатными ужинами. Их нельзя было причислить к проституткам, потому что никаких интимных услуг они не предоставляли, но свое время и компанию продавали с большой охотой. Прилично одетые, хорошо выглядевшие, настоящие «барышни», такие молодые дамы собственное благосостояние строили благодаря респектабельной публике. Они обедали в одном обществе и ужинали в другом. Получали приглашения в театры и могли даже затесаться в аристократические круги…

Девушки на ходу придумывали себе «легенду» – представляясь то внебрачными дочерями важного господина, то начинающими актрисами или слушательницами курсов. На самом деле у них часто была профессия – модистки, швеи, стенографистки, – которая позволяла еле-еле сводить концы с концами.

Они балансировали на грани. Барышень с большой радостью взяли бы в бордель первого разряда: образованность, манеры, светский лоск, позволили бы им хорошо заработать. Но те сами не стремились попасть в проститутки (хотя немалая часть, в конечном счете, оказывалась в доме терпимости). Расчет был прост – войти в число дорогостоящих содержанок или удачно выйти замуж. Как повезет. Чем-то они мне напомнили «дочерей профессора Тихомирова» из фильма «Москва слезам не верит». Время – другое, обстоятельства – тоже, но посыл совершенно одинаковый. Бедные девушки, трудившиеся на предприятиях, в свободное время пытались изобразить из себя представительниц советской «золотой молодежи». С прицелом на будущее.

Среди «ночных бабочек» встречались и те, кто целенаправленно работал в студенческой среде. Причем в ряде случаев их нанимали родители будущего квалифицированного специалиста. Условия были такими: девушка селится со студентом в одной квартире, делит с ним постель, готовит еду, следит за чистотой одежды и… учебой. Отправив сына из Оренбурга в Москву, родитель не мог быть уверен, что его отпрыск проводит за учебниками положенное время. А вот нанятой проститутке ставилась как раз такая задача. Выгонять хмельных приятелей, которые явились перед сдачей экзамена. Не позволять «протеже» напиваться в период сессии. Предпочтение отдавалось женщинам молодым, но не юным – в возрасте около 30, деловым, энергичным и часто даже не имеющим никакого «желтого билета». По сути, это была «экономка с продолжением», а ей самой просто подворачивался удачный шанс устроиться с комфортом и за приличную плату.

Но такая женщина знала – ее услуги временные. Настанет час, и в ней больше не станут нуждаться. А бывший студент при встрече вряд ли даже приподнимет шляпу. Скорее всего, просто пройдет мимо. С подобным требовалось смириться. Не поощрялось, чтобы «интимная прислуга», рожала детей. В противном случае, ее сразу выгоняли вон. Никаких незаконных детей у человека, только-только вступающего во взрослую жизнь, быть не могло.

И все же – несмотря на ухищрения – проститутки тоже беременели. Как же складывались судьбы их детей? Как вообще предохранялись «бабочки»? Вот об этом – в следующей главе.

Свою бывшую любовницу, Марию Даниловну Гамильтон, император Петр I приговорил к смерти. В деле фигурировали умерщвленные дети – с 1715 года фрейлина императрицы Екатерины дважды избавлялась от младенцев с помощью снадобий. А потом, в ноябре 1717 года, родила и утопила новорожденного, о чем свидетельствовала горничная, Катерина Терповская. Маленький трупик, завернутый в дворцовую салфетку, позже нашли в выгребной яме, что и послужило поводом для расследования. Оно привело к «девке Гамонтовой», как записано в документах императора:

«Девку Марью Гамонтову, что она с Иваном Орловым жила блудно и была от него брюхата трижды и двух ребенков лекарствами из себя вытравила, а третьего удавила и отбросила, за такое душегубство… в чем она с двух розысков повинилась, казнить смертию. А Ивана Орлова освободить, понеже он о том, что девка Мария Гамонтова была от него брюхата и вышеписанное душегубство детям своим чинила… не ведал, о чем она, девка, с розыску показала имянно»[88].

Детоубийство считалось страшным злодеянием, и за него полагалась смерть… Но во все времена появлялись младенцы, которых считали ненужными, лишними, обузой. От них пытались избавиться.

Сказка о «Мальчике-с-пальчике» Шарля Перро, например, имеет вполне реальную основу. Напомню вкратце сюжет: из-за страшного голода родители решили отвести семерых детей в лес. Один из мальчиков, самый крошечный и незаметный, подслушивает разговор и запасается камешками, чтобы пометить дорогу домой. Затем начинаются приключения братьев, и в итоге дети благополучно возвращаются назад, да еще и с богатством… Нам кажется немыслимым и жутким, что супругам вообще пришла в голову такая мысль – завести детей подальше в чащу и бросить их там на съедение диким животным. Однако Перро отлично знал положение крестьянской семьи во Франции во второй половине XVII века. Первое издание появилось в 1697 году. И именно то время историки называют Малым ледниковым периодом. После относительно мягких зим и теплых летних сезонов Европу накрыла волна невероятного холода с климатическим минимумом в 1650 году. Франция переживала неурожаи и голод (зимой температура воздуха опускалась до показателей, неведомых в тех краях, а летом пшеница не вызревала из-за обильных дождей). В 1715 году парижане отмечали невероятное явление – замерзла река Сена!

Так что в семьях бедняков остро вставал вопрос выживания. Насколько актуальна была тема, нам подсказывает и тот факт, что сюжет сказки Перро – далеко не единичный. У разных народов существовали свои версии подобной истории. Сюжет мог отличаться, но зачин одинаков: родители пытаются избавиться от лишних ртов.

«В Камчатке, – пишет этнограф Серафим Шашков, – после завоевания и разорения ею казаками, детоубийство приняло громадные размеры. Из двух близнецов одного непременно убивали… На Курильских островах детоубийство тоже в ходу… В Гренландии если умершая мать оставляет младенца и если у отца некому воспитывать его, то он завертывает его живого вместе с трупом матери в звериные шкуры и, отнесши их на высокий холм, заваливает их тяжелыми каменьями…

Бедность, непропорциональность народонаселения материальным средствам и несчастное положение женщины делают детоубийство необходимой принадлежностью жизни не одних диких, но и культурных народов… В странах магометанских… свирепствует плодоизгнание. Блакьер говорит, что триполийские паши заставляли делать это своих беременных жен. Доктор Брайс пишет, что турчанки очень склонны к этому преступлению, частию по своему отвращению к частой беременности, частию побуждаемые своими мужьями»[89].

«Как бы деточки часто сеялись, да нечасто всходили», – говорила русская пословица. Материнская доля – как медаль с двумя сторонами. С одной – радость от появления малыша, с другой – резко возросшие заботы. Не всякая женщина радовалась пополнению в семействе. А у проститутки ребенок и вовсе отнимал возможность заработка, отчего она становилась совершенно беспомощной. Как бы жестоко это ни звучало, но вышедшие на панель предпочитали не становиться матерями. И в ход шли всевозможные ухищрения.

«Вытравливать плод» придумали еще во времена ранней античности. Порой меры оказывались чрезвычайно опасными не только для зародыша, но и для женщины.

Но страх навредить себе был намного слабее страха остаться без денег, без поддержки и без крыши над головой.

В прошлые столетия одним из эффективных методов предохранения считали спринцевание сразу же после окончания полового акта. Для этого готовили специальные травяные настои. Считалось, что, например, пижма, полынь, зверобой или обыкновенный клевер имеют мощное контрацептивное воздействие. Использовали и рядовую петрушку… и лавровый лист! Окопник – многолетнее лесное травянистое растение – тоже считался действенным. О его свойствах узнали еще в Средние века. Поскольку окопник легко распространялся по Европе, то его упоминание в качестве контрацептива можно отыскать в Британии и Франции, Италии и России.

Любопытно, что окопник – практически универсальное средство. Его рекомендовали еще во времена Парацельса для заживления ран. Алхимики с помощью этого растения делали всевозможные настои. Средневековый врач и ботаник из Богемии Ян Черни считал, что окопник хорошо помогает при переломах. А женщины принимали с окопником ванну для… возвращения девственности! Считалось, что после нее девственная плева может вырасти заново…

Мужчинам предлагали пить настойку на алоэ или чистотеле – так, по мнению знахарок, семя переставало быть «эффективным» для продолжения рода.

А еще одним контрацептивным средством считали… обычный лимон! Его сок вводили во влагалище путем спринцевания или просто помещали внутрь ломтик непосредственно до акта… Кислая среда должна была разрушить действие мужского семени, не позволить оплодотворить женщину. Как раз по этой причине картина Герарда Терборха «Бокал лимонада» считалась скандальной в момент ее написания.

Полотно создано голландским мастером приблизительно в 1664 году.

Столько разных текстур – атлас, мех, цедра, дерево, металл… Художник, сумевший воплотить их на одном холсте, демонстрировал свой непревзойденный талант. Он показывал, что ему по плечу любая задача. Так что картина не только сюжетная, но еще и презентующая умения живописца!

Куда менее заметна, чем три персонажа, неубранная кровать позади них. Так что же мы видим? Молодой женщине стало нехорошо, и ей подают воду с лимоном, чтобы взбодрить? Дама бледна, это очевидно. Но что с ней произошло? Кто она? Гостья? Тогда почему ее принимают в столь странной обстановке – в спальне? Почему молодой мужчина и пожилая женщина сидят рядом?

Толкований множество (название, к слову, тоже вольное!). Однако есть и такое: пожилая женщина – сводня. Это в ее доме встречаются двое. По какой причине – непонятно. Возможно, между ними есть чувство, которое нельзя обнаружить. Либо молодая женщина – дорогая куртизанка, пришедшая на встречу с клиентом… Или, наоборот, запечатлен первый опыт девушки, решившей продать себя. Когда-то она была богата (отсюда шубка и атласная юбка), но сейчас ее семья запуталась в долгах…

А лимон и вода нужны вовсе не для бодрости. Очень аккуратно художник намекает как раз на то, о чем мы с вами говорили ранее. Это, как считали раньше, средство для предохранения от нежелательной беременности. Вот так, рассматривая старые полотна и применяя самые разные знания о свойствах предметов и веществ, можно сделать удивительные выводы!..

Женщины шли на все, хотя православная церковь считала аборты страшным грехом…

«Жен, дающих врачевства, – говорилось еще в 91-м правиле Трулльского собора (а это 691–692 год, то есть события до разделения церквей), – производящие недоношение плода во чреве, и приемлющих отравы, плод умерщвляющие, подвергаем епитимии человекоубийцы»[91]. Еще раньше писал христианский мыслитель Тертуллиан: «Тот, кто будет человеком, уже человек»[92].

В «Основах учения Русской Православной церкви о достоинстве, свободе и правах человека» относительно абортов существуют такие положения:

– церковь не дает благословения на производство аборта. Женщин, которые совершили его, церковь призывает к покаянию, молитве и несению епитимии;

– когда существует прямая угроза жизни матери, особенно при наличии у нее других детей, рекомендуется проявлять снисхождение. В таких обстоятельствах женщина не отлучается от евхаристического общения с церковью, но священник вправе определить для нее личное молитвенное покаяние после исповеди;

– мужчина, который принуждает женщину к аборту, толкает ее к этому, несет равную с ней ответственность за произошедшее. Если такое действие совершает муж, то после обращения в церковь это может быть основанием для признания церковного брака утратившим силу.

Таким образом, избавление от плода считалось серьезным нравственным преступлением и преступлением против личности еще не рожденного ребенка. Женщины прошлых столетий, воспитанные совсем в других условиях, разумеется, знали о последствиях с самого детства. И попытки прервать беременность для многих сопровождались грандиозными моральными страданиями.

«Легкое» отношение к беременности и детям, которое сейчас активно проповедуется под лозунгом «Мое тело – мое дело», в XIX столетии было немыслимым. Брак без рождения в нем детей считался несчастливым, неполноценным, если не подразумевалось ничего другого (например, добровольно принятый обет вести целомудренный образ жизни, как в случае Иоанна Кронштадтского).

Проститутки нередко состояли в браке. 6 % гродненских «бабочек» были или замужними, или разведенными, то есть побывавшими замужем. Дозволялось вступать в брак и содержательницам борделей. Кстати, женщина могла забрать паспорт у надзорного органа за проститутками, если выходила замуж. Тогда ее исключали из реестра «желтобилетниц», поскольку отныне она начинала вести добропорядочный образ жизни. На деле частенько оказывалось совсем не так. Выходили замуж и за сутенеров, которые планировали продолжать ту же деятельность, но уже под «благовидной» личиной… А целью любого союза в первую очередь считалось продолжение рода. Вот здесь возникал самый настоящий когнитивный диссонанс: у мужа и жены должны появляться дети. Но в упомянутых случаях их не желали и не ждали.

Разумеется, средства контрацепции не всегда срабатывали. И что было делать с младенцами?

Держать в публичном доме детей – повторюсь – запрещалось. В лучшем случае их забирали более успешные родственники (ситуация не слишком распространенная, поскольку о дочери, которая работает в борделе, старались не распространяться). Иногда малышей пытались пристроить в воспитательные дома. В худшем – оставляли на морозе. Так поступали испокон веков с теми, кто родился «не вовремя». Чудовищность таких случаев не раз описывали этнографы: в деревне, пока муж был в отлучке на заработках, женщина беременела от случайного кавалера или от свекра (явление снохачества, когда отец мужа принуждал невестку к сожительству, становилось, увы, далеко не редким явлением). Понимая, что ее ждет расплата, женщина предпочитала моментально избавиться от ребенка, стоило ему появиться на свет.

Что говорить, если мать будущего знаменитого адвоката Федора Плевако едва не убила его в младенческом возрасте! Екатерина Степанова – так звали женщину после православного крещения – сожительствовала с надворным советником Плеваком (впоследствии адвокат видоизменил фамилию). А подобное в XIX столетии приравнивалось к проституции. Разумеется, над женщиной смеялись, ее детей обзывали ублюдками и нагулянными… Лишь потому, что Николай Плевак не удосужился взять в жены инородку!

Алдар считал, что обманул судьбу. Девочка росла на диво здоровая и крепкая! Он настолько поверил, будто сумел добиться благосклонности небес, что в пятилетнем возрасте дочки отважился дать ей имя. Назвали ее Ульмесек – то есть «не знающая смерти». Алдар щедро угощал гостей в честь праздника наречения… А ночью на аул напали кочевники. Малышке удалось спастись буквально чудом, а вот Алдар погиб вместе с женой. Ульмесек убежала в степь и долго бродила там. Питалась травой, спала под открытым небом. Наверняка ее ждала бы голодная смерть или обезвоживание, но девочку нашли казаки. Они спрашивали ее о том, что произошло и где родной дом, но малышка не понимала чужого языка.

Тогда решено было отвезти сироту в станицу Троицкую, где заботу об Ульмесек взяла на себя состоятельная помещица. Девочку крестили по святцам, дали ей имя Екатерина. Степанова – это в честь крестного отца. Бежали месяцы, и Ульмесек-Екатерина сносно заговорила на русском. Она-то и оставила воспоминания о прошлом:

«Жили мы в степи… жили очень богато. Кибитка была в коврах… Я спала под меховыми одеялами. На стенах висели сабли, ружья… На себе я помню наряды и ожерелье из монет на шее»[93].

Темные миндалевидные глаза, смуглая кожа – Катя выделялась среди станичников. Многие чурались ее, так и не признали своей. Вот девушка и искала родственную душу, с кем можно было бы говорить начистоту и не бояться осуждения. Удивительно, но она встретила такого человека – ссыльного поляка Николая Плевака. Срок он получил за участие в восстании 1830 года.

Мужчина был католиком, она – православной, но от рождения язычницей. Он – человек строгих правил, она – дитя степей. Трудно было представить людей столь непохожих… Но именно это, возможно, и стало для них основанием для сближения. Оба чужие. Оба – изгои. Вспыхнула любовь. А потом Катя узнала, что беременна. Когда помещица обнаружила, что под ее крышей живет «падшая», немедленно выставила ее. Девушка пошла к Плеваку.

У них родилось четверо детей. 13 апреля 1842 года на свет появился Феденька. Жили невенчанными, разница в вере стала препятствием. К тому же Катя смутно догадывалась, что там, в Польше, у Николая осталась жена. Станичники смеялись над женщиной, показывали на нее пальцем. В глазах чопорного местного общества она была все равно что вульгарная «ночная бабочка». Ведь не может порядочная делить ложе с мужчиной, если их союз не освящен церковью!

Екатерина просто не выдержала. Однажды, после очередного всплеска ярости со стороны станичников, после оскорблений и обид, схватила младшего Федю и понесла к реке. Хотела утопить, чтобы не мучился, не терпел позор всю жизнь. А малыш закричал. И громкий голос услышал казак, который остановил Катю. Не было бы возгласа Феденьки, не появился бы легендарный адвокат Плевако! Еще немножко, и взяла бы Катя страшный грех на душу…

В 1851 году ее сожитель получил возможность уехать из места ссылки. Забрал свою незаконную семью, поселился в Москве. Из четверых двое умерли, остались только Дормидонт и Федор. Учились в Коммерческом училище, причем блестяще. Однако их записали как «Николаевых», и некоторое время спустя выяснилось, что оба – бастарды. Тогда двух замечательных учеников попросили покинуть стены учебного заведения.

«Нас объявили недостойными той школы, которая хвалила нас, – вспоминал Федор. – По вине отца мы стали изгоями»[94].

И все-таки он выучился. Добавил к фамилии «о» на конце и превратился в Плевако. В легендарного, знаменитого, практически не знавшего поражения адвоката!.. А ведь мог и умереть от руки доведенной до отчаяния матери. Потому что шельмовали, кричали, винили, ругали…

Итак, от «ненужных» детей проститутки старались избавиться тем или иным способом. Масштаб катастрофы в XIX столетии никто не осознавал. Ведь принимая решение взять на учет всех проституток, государь Николай I считал, что совершает благое дело – появилась возможность прослеживать цепочку заражений венерическими заболеваниями, быстро реагировать, лечить и, значит, не позволять эпидемии распространяться. По всей видимости, при создании комитетов, занимающихся дамами легкого поведения, не задумывались, что может появиться «побочный продукт» легализованного бизнеса – дети.

В 1890 году империю потряс чудовищный случай варшавской акушерки Марианны Скублинской. Стало известно, что она организовала заведение по приему незаконных детей и… быстро помогала им уйти на тот свет. Вскрыть все удалось случайно. В «приюте» вспыхнул пожар, в результате были найдены останки детей. Всего же Скублинская умертвила около 50 малышей.

К слову, есть мнение, что изрядная часть беспризорников – и есть дети проституток. Выброшенные на улицу, оставленные в сиротских приютах и сбежавшие оттуда из-за дурного обращения или голода (как известно, далеко не все учреждения хорошо финансировались). Социализировать таких ребят было чрезвычайно трудно. Они становились бродягами и преступниками, существовали в мире искаженных ценностей и не понимали самых простых категорий вроде «что такое хорошо, и что такое плохо». Многие спивались уже к подростковому возрасту, другие гибли от болезней или просто замерзали в ледяную стужу. Ненужные с самого рождения.

«Но позвольте, – скажете вы, – однако же в XIX веке уже придумали способ контрацепции. Это презервативы. Неужели их не было в Российской империи?»

Их осторожно называли «предохранителями» и привозили преимущественно из Америки и Франции. Любопытно, что в США в 30 штатах реализация этой продукции была запрещена из-за соображений морали. В Северной Ирландии – до 1970-х. В Российской империи «предохранители» продавали дюжинами, и стоимость была весьма высокой. Самые дешевые обходились в 80 копеек. Дорогие – по 5–6 рублей – доставляли скромными партиями, ввиду не слишком большого спроса.

Реклама презервативов размещалась в прессе, часто под изящным заголовком «Средства женской гигиены». Продавались футляры для презервативов, замаскированные под мужские часы на цепочке, чтобы их можно было легко взять с собой при необходимости.

Это было ново, необычно, шло вразрез с церковным учением. Поэтому пользовались презервативами или очень молодые, или «прогрессивно настроенные». И не забудем про дороговизну! Муж и жена могли договориться о покупке резинового изделия, но для проститутки «предохранители» жалели. Считалось, что «ночная бабочка» сама позаботится о деликатной проблеме.

Женщину с панели не принято было щадить. Тот, кто не желал лишних ртов у себя дома (или такое мнение высказывала жена), шел в публичный дом, не покупая презервативов. Сеанс обходился в 3 рубля, и еще 3 потратить на «сопровождающие расходы»? С какой стати?

Сами проститутки тоже не старались раскошелиться на презерватив. Они оставались верны старым бабушкиным методам контрацепции. В конце концов, те считались весьма эффективными…

«Особенно ободрялся и разгуливался я после девяти часов, даже начинал иногда мечтать и довольно сладко: “Я, например, спасаю Лизу, именно тем, что она ко мне ходит, а я ей говорю… Я ее развиваю, образовываю. Я, наконец, замечаю, что она меня любит… ‘Но теперь, теперь – ты моя, ты мое созданье, ты чиста, прекрасна, ты прекрасная жена моя. И в дом мой смело и свободно Хозяйкой полною войди!’ Затем мы начинаем жить-поживать…” Одним словом, самому подло становилось…»[95]

Этот кусочек из произведения Достоевского «Записки из подполья» не об идеальном стремлении спасти несчастную. Герой Федора Михайловича нравственным образчиком не был, впрочем, как и большинство персонажей писателя. Но в этой цитате, определенно, заметна тенденция XIX века. Действительно, когда в России узаконили торговлю телом, находилось немало желающих спасти девушек и женщин, живших на положении полурабынь.

Родной брат великого русского писателя Льва Толстого, Дмитрий, в 1853 году выкупил из московского публичного дома проститутку Машу.

Прежде никогда не общавшийся с женщинами близко граф Дмитрий Николаевич Толстой сошелся с работницей борделя.

Он забрал ее к себе, вызвав переполох в семействе. Но благородный порыв наткнулся на убогую реальность: Маша пила, не желала превращаться в даму, скандалила с ним. Не выдержав мучения, Толстой выгнал проститутку прочь. Но позже, устыдившись, забрал ее к себе опять. Совместный быт вели недолго, поскольку Дмитрия уже точила чахотка. В январе 1856 года Толстого не стало. А Маша? Ее путь теряется, заставляя предположить, что женщина вернулась обратно в притон.

Некоторые открыто называли проституцию скотством. Другие брезгливо отворачивались, если им попадалась на улице ярко раскрашенная женщина. Некоторые знатные и богатые дамы пытались наставить «бабочек» на верный путь, давая им работу, переучивая и «перевоспитывая» – о чем я уже писала раньше. Но встречались и другие примеры. Когда мужчины, основные потребители живого товара, стремились самым решительным образом вытянуть бедняжек из охватившей их пучины. Конечно, такие истории оставались в литературе!

В уже упомянутом мной произведении Антона Павловича Чехова «Припадок» есть строки, посвященные попыткам спасения:

«“Все эти немногочисленные попытки, – думал Васильев, – можно разделить на три группы. Одни, выкупив из притона женщину, нанимали для нее нумер, покупали ей швейную машинку, и она делалась швеей. И выкупивший, вольно или невольно, делал ее своей содержанкой, потом, кончив курс, уезжал и сдавал ее на руки другому порядочному человеку, как какую-нибудь вещь. И падшая оставалась падшею. Другие, выкупив, тоже нанимали для нее отдельный нумер, покупали неизбежную швейную машинку, пускали в ход грамоту, проповеди, чтение книжек. Женщина жила и шила, пока это для нее было интересно и ново, потом же, соскучившись, начинала тайком от проповедников принимать мужчин или же убегала назад туда, где можно спать до трех часов, пить кофе и сытно обедать. Третьи, самые горячие и самоотверженные, делали смелый, решительный шаг. Они женились. И когда наглое, избалованное или тупое, забитое животное становилось женою, хозяйкой и потом матерью, то это переворачивало вверх дном ее жизнь и мировоззрение, так что потом в жене и в матери трудно было узнать бывшую падшую женщину. Да, женитьба лучшее и, пожалуй, единственное средство”. – Но невозможное! – сказал вслух Васильев и повалился в постель. – Я первый не мог бы жениться! Для этого надо быть святым, не уметь ненавидеть и не знать отвращения. Но допустим, что я, медик и художник пересилили себя и женились, что все они выйдут замуж. Но какой же вывод? Вывод какой? А тот вывод, что, пока здесь, в Москве, они будут выходить замуж, смоленский бухгалтер развратит новую партию, и эта партия хлынет сюда на вакантные места с саратовскими, нижегородскими, варшавскими… А куда девать сто тысяч лондонских? Куда девать гамбургских?[96]»

Восторженный Васильев был совершенно прав. Чаще всего «спасение» проходило именно по трем упомянутым сценариям.

1. Проститутка переходила в служанки богатого человека, и по совместительству становилась его любовницей. В этом случае ее положение было лучше, чем у той, что шаталась по улицам, но мало чем отличалось по сути. Иногда явление бывало временным, иногда из-за разницы в характерах, взглядах, проснувшемся чувстве стыда, «спаситель» пытался избавиться от девушки, пристроив ее куда-нибудь. И тогда для нее все начиналось сначала.

2. Проститутка становилась работницей какого-нибудь заведения, учреждения, мастерской. Но не привычная к подобному труду быстро утомлялась и не была согласна получать меньшую плату, чем была у нее в пору ее «желтобилетной жизни». И тогда добровольно покидала найденное ей место, чтобы снова предаться тем же занятиям.

3. Женитьба – редкость, делавшая проститутку женщиной приличного круга.

И вот с браком действительно дела обстояли сложнее всего. Если женщина не успевала основательно погрязнуть в пороке, шансы выбраться для нее были существенно выше. В противном случае развившееся в ней равнодушие ко всему окружающему, алкоголизм и презрение к самой себе не позволяли надеяться на благополучный исход. Такие «бабочки» мало ценили жизнь, ненавидели собственное тело, не старались вписаться в общество. Им не были важны чьи-то суждения, их не задевали брезгливые взгляды (они давно привыкли к ним), поэтому вся кутерьма со спасением воспринималась ими как забава странного барина. Пусть тешится, дурачок. Действительно, как спасти человека, если его душа уже погибла? В 1846 году из 2000 проституток, попавших под надзор комитета, только 30 вышли замуж. А в 1848 году их оказалось всего 13… Капля в море!

Не забудем: среди «бабочек» встречались и те, кто с интересом предавался подобному занятию. Их полностью устраивал образ жизни, ведь он позволял им «не работать». Для горожанки, которая никогда не трудилась в поле, такой аргумент звучал дико. Но если девушка попала в бордель после того, как по 12 часов в день гнула спину под палящим солнцем, это мнение кажется довольно резонным. Такие не ждали и не искали спасения. Снова вернуться к прежнему ярму? Или пойти замуж, родить множество детей, терпеть прихоти вздорного мужа? Для них узы брака виделись той же лямкой, которую придется тянуть вместо того, чтобы до рассвета пить шампанское, танцевать и наряжаться в шелковые платья.

Один из самых известных случаев спасения произошел в конце XIX века при участии лейтенанта Шмидта. Да-да, речь идет о том самом человеке, что впоследствии прославился из-за бунта на «Очакове». Но задолго до революционных событий он был слегка экзальтированным юношей, способным совершать необдуманные поступки.

Петя Шмидт родился в Одессе в 1867 году, и с самого рождения его окружало подлинное «женское царство». Мать рано умерла, поэтому мальчика ласкали, обожали и носили на руках тети и сестры. От рождения он был дворянином, отец его служил морским офицером. Разумеется, и Пете обещали такую же судьбу. Да и как иначе, если малыш вырос, глядя на море?

Дядей Петра был адмирал Владимир Петрович Шмидт. Пообщавшись с племянников, он глубоко задумался. Судя по всему, паренек рос непростым – с одной стороны, он был очень впечатлительный и талантливый. Но характер… Нежность родни сыграла с ним не самую лучшую роль. Его «перелюбили». Когда адмирал добился, чтобы Петя поступил в Петербургский морской кадетский корпус, педагогам пришлось несладко.

Юного Шмидта отличала невероятная гордость. Амбиции зашкаливали. Он планировал покорять мир, а не склоняться в поклоне. И это не нравилось его учителям. Так что обучение шло со скрипом, не обходилось и без наказаний. Окончив учебное заведение, Петя попал в Балтийский флот. И… довольно скоро приуныл.

Он мечтал писать жизнь широкими мазками: крупно, ярко, весомо.

Но в нем не увидели будущего талантливого военного деятеля. Должности предлагали скромные, доход – маленький. От разочарования Шмидт расхворался, и два года спустя его перевели на юг. Опять-таки дядя похлопотал, чтобы родственник числился в дальневосточной эскадре, при этом обретаясь все-таки в столице.

Петра охватила такая острая жалость, что он привел женщину к себе. Нет, не ради утех, просто несчастная должна была согреться и отдохнуть.

Ей было около 20 лет, и звалась она Доменикией Гаврииловной Павловой. Пусть вас не смущает такое имя: в церковном православном календаре есть два дня ангела у Доменикий, 21 января и 25 октября. Конечно, девочек нарекали необычным именем нечасто, но прецеденты, как видим, были. Известно, что прибыла она из Луги, принадлежала к мещанскому сословию, но предпочла трудиться в Петербурге по «желтому билету» на Петроградской стороне.

Порыв Шмидта не был ей понятен. Проведя у него несколько часов, она запросила свою стандартную цену, а потом просто ушла. Отчего-то это встреча посеяла в душе офицера невиданную до того тоску.

«Жаль мне ее стало невыносимо… И я решил спасти… – позже напишет Шмидт. – Пошел в Государственный банк, у меня там было 12 тысяч, взял деньги – и все отдал ей. На другой день, увидев, как много душевной грубости в ней, я понял: отдать тут нужно не только деньги, а всего себя»[97].

Он отправился на поиски проститутки и в какой-то момент отыскал ее. Сбивчивое предложение руки и сердца прозвучало под тусклым фонарем. 13 января 1889 года священник Николай Холин обвенчал офицера с падшей женщиной. Свидетелями были двое, все как положено.

Разумеется, событие невероятное. Родня сходила с ума от волнения: неужели обманула? Окрутила? Пообещала чего-то? Или шантажировала? Но Петр попытался успокоить семью – он сделал это по доброй воле, сам так решил! Дядя с мрачной решимостью пообещал Шмидту, что его карьера будет окончена. Морской офицер не мог жениться на падшей девушке.

Положение о браке для офицеров, принятое в 1873 году, гласило:

«Благопристойным брак может быть признан лишь в том случае, если невеста хорошо воспитана, безукоризненной нравственности и происхождения, не могущая уронить достоинство и положение жениха»[98].

Доменикия, как мы понимаем, под определение «безукоризненная нравственность» не подпадала никак. К слову, офицерам запрещалось заключать брак и с разведенными, а еще с актрисами, цыганками и дочерьми людей, занимавшихся неблаговидной деятельностью. Таковой могли признать склонность к карточной игре, нежелательным был бы союз с девушкой из семьи ростовщика… Нарушившего закон увольняли с воинской службы. Почему не уволили Петра Шмидта? Думается, что и в тот раз вмешался могущественный дядюшка.

Обстановка накалилась еще больше, когда родился ребенок. Мальчик, Евгений, издал первый крик три месяца спустя после венчания родителей. Это наводило на мысли, что, возможно, он и не был сыном лейтенанта Шмидта. Впрочем, записали его в документах так: Евгений Петрович Шмидт. Сын Петра Шмидта. А каково его происхождение – бог знает.

В семье царил раздор. От обширного инфаркта скончался отец Петра. Разумеется, сестры винили в том, что произошло, молодого Шмидта. Многие друзья отвернулись от него, считая, что запятнанная репутация офицера может каким-то образом затронуть их. Кто-то считал, что Петр просто сошел с ума (он всегда был излишне вспыльчив и экзальтирован). Другие не верили в искренность поступка и искали в нем какой-то подвох. Впрочем, и сам молодой человек не испытывал большого восторга от сделанного шага. Волнение довольно скоро улеглось. Оглянувшись, он обнаружил рядом с собой необразованную, грубую, вульгарную женщину, на руках у которой копошился кричащий ребенок.

– Что же, зря? – бормотал он.

От всей этой круговерти с Петром случился припадок, а потом нервная горячка. Он попал в московскую клинику для душевнобольных, а потом написал прошение об отставке. В звании лейтенанта 24 июня 1889 года Шмидт был уволен.

Диагноз звучал так: шизофрения с манией величия. Это был приговор, ведь принять на службу человека с подобным заболеванием рискнули бы немногие. Начались лихорадочные метания – Петр уехал на юг, потом побывал в Париже (без жены и ребенка). Полученное небольшое наследство позволило ему строить смелые планы и даже изучать воздухоплавание. Шмидт приобрел шар, который хотел запустить в Петербурге с коммерческой целью, но потерпел поражение и продал свою игрушку. Стало очевидно, что у него нет ни малейших навыков, кроме службы во флоте. Поэтому волей-неволей Петр направился к дяде.

Адмирал Шмидт любил племянника и снова постарался для него: молодого человека зачислили на крейсер «Князь Пожарский», впрочем, ненадолго. На борту он не сумел поладить с командой, бросил стулом в одного из офицеров, за что был списан на берег.

А жена?

Увы, путь достойной представительницы общества, жены морского офицера, показался ей скучным. Доменикия часто покидала дом и не являлось особенным секретом, чем она занималась. Как-то Шмидт вернулся и громко поругался с женой. Сын, ставший свидетелем разбирательств, стал заикаться. Впрочем, ребенку все равно явно лучше было с отцом, нежели с гулящей матерью. Вскоре супруги расстались, и Петр перебрался в Одессу, где встретил другую женщину. Это была Зинаида Ризберг, с которой его связали самые романтические отношения. Об этом эпизоде в жизни Шмидта говорит учитель из фильма «Доживем до понедельника» (его блестяще сыграл Вячеслав Тихонов): про то, что надо учиться любви у лейтенанта.

Да, сохранились письма влюбленных. Но жизнь оказалась намного сложнее и прозаичнее. У адмирала лопнуло терпение: помогать родственнику он больше не хотел. Петр посадил на мель пароход «Диана», куда его назначили благодаря дяде. Он получал взыскания там, где оказывался. Правильнее было бы уволиться. Карьера Шмидта закончилась.

А дальнейшее вы наверняка знаете – в ноябре 1905 года Петр стал одним из идейных вдохновителей бунта на «Очакове». Затем последовал арест. После вынесли приговор: расстрел. Удивительно, но в тяжелую минуту вновь объявилась Доменикия. Она даже направила прошение, умоляя спасти ее мужа и объясняя его поступки душевной болезнью. Однако 6 марта 1906 года Шмидт все же был расстрелян.

Доменикия умерла в 1912-м, а последняя любовь Петра в послереволюционные годы добилась для себя персональной пенсии, как «женщина героя революции». Она же получила квартиру в центре Москвы, выпустила мемуары и даже вошла в Союз писателей СССР.

Евгений Шмидт, сын лейтенанта, примкнул к Белому движению и позже переехал во Францию. В Париже он и умер в 1951 году. Разумеется, никаких других «детей лейтенанта Шмидта» никогда не существовало. Все попытки найти отпрысков Петра успехом не увенчались. Конечно, в смутную послереволюционную пору периодически возникали персонажи, выдававшие себя за умерших или не существующих людей (как это прекрасно описали Ильф и Петров в книге «Золотой теленок»).

Возможно, вам будет любопытно, как окончилась жизнь адмирала Шмидта, столь часто выступавшего в роли защитника и благодетеля Петра? Он умер в Ревеле, в 1909 году. Не подозревая, что имя его племянника станет настолько хорошо известно по всей бывшей Российской империи, что в его честь станут называть улицы…

Попытка спасти несчастную – убрать с улицы, позаботиться, разглядеть душу – на протяжении XIX столетия не раз овладевала умами людей. Один из самых ярких примеров, конечно же, Сонечка Мармеладова в «Преступлении и наказании». Девушка, которая пошла по «желтому билету», предстает не просто жертвой обстоятельств. Она – едва ли не самый чистый, светлый образ в романе. Немалую роль сыграла ее вера:

«– Так ты очень молишься богу-то, Соня? – спросил он ее. Соня молчала, он, стоя подле нее и ждал ответа.

– Что ж бы я без бога-то была? – быстро, энергически прошептала она, мельком вскинув на него вдруг засверкавшими глазами, и крепко стиснула рукой его руку»[99].

Будучи падшей женщиной, «великой грешницей», Соня, вне всякого сомнения, оказывается образчиком идеальной внутренней чистоты. О ней говорят, как об очень скромной и кроткой девушке, готовой отдать последнее ради спасения близких… Но Раскольникова она привлекает не этим – молодой человек находит в ней источник внутренних сил, стержень, опору, какой нет у него самого. Раскольников – безбожник, переступивший через заповедь «Не убий» – подле Сони воскрешается нравственно.

Сделать падшую женщину эталоном чистоты – поступок довольно неоднозначный для XIX века. И не одобряемый обществом. Известно, что похожая история, произошедшая с великим русским художником Алексеем Венециановым, обернулась для него трагедией.

Как известно, Алексей Гаврилович был помещиком и владел землями в Тверской губернии. Там же, в селе Дубровском, он написал для местного храма икону, на которой изобразил собственную крепостную, Машу. Девушка в образе Богородицы не понравилась местным жителям. Во-первых, все хорошо знали ее историю. Во-вторых, Венецианов работал в несвойственной для русского иконописца манере. Мать Христа оказалась слишком… земной женщиной!

«Крепостная Маша, – отмечала в 1931 году литературовед Алекандра Петровна Мюллер, – прекрасно сложенная, красивая женщина… позировала ему для “Туалета танцовщицы”, “Спящей девушки”, была одним из сельских развлечений художника»[100].

То, что у Венецианова есть любимые крепостные женщины, ни для кого не являлось секретом.

Машу выдали замуж за дворового в том же поместье (Алексей Гаврилович строго следил, чтобы девушки не уходили в чужие угодья), а летом 1839 года подарила мужу сына. Крестным стал Венецианов, крестной – его законная дочь. Младенец получил не самое распространенное в крестьянской среде имя – Модест. Впрочем, мы видели на примере Доменикии, что редкие имена иногда давали детям и бедняки.

Брат Маши знал, что сельские негодуют, грозятся сорвать лик со стены храма, поэтому отправился к помещику 4 декабря 1847 года, чтобы попросить убрать ненавистный всем образ.

По всей видимости, разговор не получился. 16 декабря 1847 года помещик Венецианов мчался домой в экипаже, лошади понесли, а кучер не справился, и знаменитый художник на всем ходу выпал из кареты и врезался головой в верстовой столб. Роковое стечение обстоятельств?

Не все поверили в случайность произошедшего. Поговаривали, что к смерти Алексея Гавриловича причастны крепостные. Агапий Богданов, брат Маши, был сразу же допрошен. Отвечал на вопросы следователей и кучер Венецианова. Впрочем, расследование зашло в тупик, потому что не принесло никаких весомых результатов. Вот поэтому весной 1848 году в Петербурге рапортовали: смерть-де помещика Венецианова произошла в результате несчастного случая. Впрочем, современные историки не сбрасывают со счетов версию мести за злополучную икону с крепостной Машей.

Но что бы ни писал Федор Михайлович Достоевский, подавляющее большинство его современников слабо верили в возможность «перевоспитания» падших. Поэтому, когда знаменитый критик Николай Добролюбов решил вытащить с улицы настоящую «камелию» – как их называли во Франции, – его отговаривали все друзья.

Каждому отечественному школьнику, конечно же, знакомо имя Добролюбова. Автор статей и рецензий он обязательно упоминается рядом с именами Некрасова, Тургенева, Гончарова… И конечно, как не вспомнить одну из его самых известных работ, статью «Луч света в темном царстве». Она посвящена пьесе Островского «Гроза», где главная героиня, Катерина, сравнивается критиком с «лучом света», а ей противостоит «темное царство» глупости, невежества, ханжества и жестокости. Поскольку Добролюбов не скрывал революционных взглядов, то в советскую эпоху его творчество изучали тщательно. О том, что критик не разбирает произведение, а пропагандирует собственные взгляды, его собратья по перу догадались очень быстро. Князь Дмитрий Святополк-Мирский, публицист, отмечал, например:

«Считать это литературной критикой было бы несправедливо… У Добролюбова были зачатки понимания литературы… но он никогда и не пытался обсуждать… литературную сторону: он пользовался ими (произведениями. – Прим. авт.) как картами или фотографиями современной русской жизни… Чернышевский, Добролюбов, Писарев, Лавров и Михайловский… они были пуританами, аскетами и фанатиками… Тургенев как-то сказал Чернышевскому: “Вы змея, но Добролюбов очковая змея”[101]. Они были плебеи, не затронутые художественной и эстетической культурой образованного дворянства, и попросту презирали неутилитарные культурные ценности. Русская литература… сводилась для них к Белинскому и Гоголю, понятному как чисто социальный сатирик»[102].

Николай Добролюбов в студенческие годы вел образ жизни, типичный для его времени – например, посещал бордели. Известно, что первый раз он попал в публичный дом в 1856 году. По всей видимости, после нескольких встреч молодой человек выделил для себя женщину, которая понравилась больше других. Ее звали Терезой Карловной Грюнвальд. Сохранилась их переписка, помогающая лучше узнать как характер самого Добролюбова, так и характер его отношений с Терезой.

О ней известно крайне мало: немка по происхождению, Грюнвальд родилась 19 февраля 183… года. Скорее всего, во второй половине 30-х. Появилась ли на свет в Петербурге (где и познакомилась с Добролюбовым) или приехала туда из Лифляндии? Сложно сказать. Она сносно говорила по-русски и намного лучше по-немецки, умела писать на двух языках. Родственница Чернышевского, Е. Н. Пыпина, упоминала, что «родные мерзко поступили с ней»[103]. По всей видимости, кто-то из семьи Грюнвальд, нуждаясь в деньгах, отправил девочку на панель. А после предпочел вычеркнуть ее из памяти – когда позже Тереза обращалась к собственному отцу за финансовой помощью, тот ответил, что ничем не может помочь. Она сыграла свою роль, а теперь считалась грязной, неуместной, испорченой…

Девушка работала проституткой уже несколько лет, когда повстречала Добролюбова. Тереза отличалась от других «бабочек» – она была не так груба, у нее имелись хорошие манеры и по своему поведению она больше напоминала бедную благовоспитанную барышню, нежели проститутку. А еще она с интересом читала книги, которые ей приносил молодой клиент, хотя явно не всегда понимала смысл прочитанного… В доме купца Никитина, где происходили интимные встречи, работали трое: Тереза, Наташа и Юля. Сводничеством занимался не сам купец, а арендаторша помещений, которую девушки именовали «теткой». Добролюбов называл то место «бардаком».

И вот здесь очень любопытный момент! Мы привыкли к использованию этого слова совсем в другом варианте. Бардак – значит, неразбериха, шум, возможно, грязь… Но сразу несколько толковых словарей упоминают и еще одно значение: бордель или публичный дом! В XIX веке такое название было вполне распространенным.

Судя по всему, Тереза была очень привлекательной внешне, раз студент Добролюбов возвращался к ней снова и снова и с готовностью платил за каждый визит по три рубля. Как было сказано выше, указанную таксу брала обычно проститутка из дома второго ранга. Имелся ли у Терезы «желтый билет», или она занималась проституцией нелегально? Не совсем ясно. Но, так или иначе, Николай стал все чаще бывать у Терезы. Он проводил ночи в «бардаке», а по утрам отправлялся на учебу.

По всей видимости, в самые первые месяцы пребывания в доме купца Никитина, Добролюбов не был так уж разборчив. Иногда проститутки выезжали с постоянного адреса, чтобы обслужить клиентов где-то еще. Это стоило чуть дороже, да и обычно для таких мероприятий снимали сразу несколько девушек… Однажды, когда Терезы не оказалось в доме, Николай воспользовался услугами другой «нимфы». Звали ее Ольгой, и она, судя по всему, провела в заведении совсем немного времени.

Таким образом, версия о немедленной и невероятной влюбленности Добролюбова в Терезу терпит крах. Молодой студент просто удовлетворял естественные потребности в знакомом ему месте. Там было уютно и спокойно. Там можно было не беспокоиться за сохранность собственной жизни и кошелька. «Тетка» следила, чтобы клиенты оставались довольными и не спешили менять ее заведение на какое-нибудь еще. И, как часто случалось в борделях, девушки использовали для общения совсем не те имена, которые носили. Тереза стала для Добролюбова «Машенькой». Девушка, делившая с ней кров и назвавшаяся Сашей, тоже оказалась на поверку немкой… К ним постоянно приходили студенты, статские, столичные немцы, любившие оказываться среди своих…

Тереза – Машенька – стала случайным увлечением Добролюбова. Возможно, он особенно проникся к ней после одного трагического случая.

Добролюбов, конечно же, сразу узнавший о произошедшем, пришел в ярость. Ему было безумно жаль горемыку, обреченную каждодневно продавать себя.

Привязанность росла с каждым месяцем. Она не возникла одномоментно. Известно, что будущий знаменитый критик бывал в доме купца Никитина примерно три раза в месяц. Когда-то он пользовался услугами товарок Терезы, когда-то Машенька сама принимала его. Так или иначе, но со временем у него возникла потребность постоянно видеть девушку. Она казалась более чистой, более несчастной и нуждающейся в добром слове, нежели ее компаньонки. Добролюбов безошибочно вычислил самую несчастную, нежную, лишенную защиты девушку. Сам сирота[104], он почувствовал родственную душу!

Итак, Тереза была чиста в его глазах.

В конце мая 1857 года Добролюбов оставил для нее клочок бумаги со своим адресом. Это означало, что проститутка отныне могла писать молодому человеку, если возникала какая-то потребность. Какая? Возможно, ей срочно потребовались бы деньги или помощь. Возможно, защита (памятуя о ревнивых клиентах). Дальнейшие события только ускорили сближение молодого человека и Терезы: так сложилось, что Грюнвальд пришлось покинуть прежнюю хозяйку и перейти под покровительство другой дамы. Судя по свидетельствам, новый «дом» оказался намного хуже, беднее и страшнее прежнего. Возможно, Терезу просто продали за долги владелицы заведения (случай не такой уж редкий), поэтому ей пришлось работать в новых, куда более омерзительных условиях. Обычно понижение ранга публичного дома пагубно сказывалось на девушках – они чаще начинали пить и довольно быстро погибали. Однако, на счастье Терезы, Добролюбов вовремя узнал об этом, вмешался и помог ей. Он уже задумывался над тем, не поселиться ли ему вместе с девушкой? Но прежде всего требовалось выплатить долг Грюнвальд – 25 рублей. После этого удалось снять комнату.

На что надеялся Добролюбов? В первую очередь, что, совершив акт спасения, он вытащит Терезу Грюнвальд из порочного круга. Во вторую, что сумеет дать ей возможность иначе устроиться в жизни. И конечно, что у него хватит сил обеспечивать себя и ее до той поры, пока обстоятельства не изменятся. У него определенно были основания верить. Николай блестяще окончил институт и получил бы золотую медаль, но ему помешало «вольнодумство». Он уже руководил критико-библиографическим отделом журнала «Современник», а еще поступил в домашние учителя к князю Куракину. Годом позже стал репетитором во 2-м кадетском корпусе.

Конечно, совместная жизнь требовала бо́льших расходов, чем прежде. Однако Добролюбов мужественно взял на себя это бремя. А вот предавать огласке изменившиеся обстоятельства личной жизни не спешил. Ни его бывшие сокурсники, ни коллеги даже не предполагали, что критик сожительствует с бывшей проституткой… Они провели под одной крышей 11 месяцев, за что Тереза была бесконечно признательна Добролюбову:

«Ах, Колинька! – писала Грюнвальд. – Я всю жизнь страдала, пока не узнала тебя. Но до того, как с тобой познакомилась, с того времени, я сделалась совершенно другим человеком. Ты был моим благодетелем, моим спасителем…»

Но гладкой и спокойной их жизнь не была. Тереза часто болела – наследие беспорядочного образа жизни, холода и недоедания. Историки считают, что у нее был скрофулез – заболевание, при котором воспаляются лимфатические узлы под кожей, а потом на этом месте возникают язвы. Лечение требовало денег, то есть возникали дополнительные расходы… При всей работоспособности Николая, каждая новая трата пробивала заметную брешь в его бюджете.

Да и прошлое все-таки имело значение. Добролюбов, особенно, когда ему приходилось отсутствовать, безумно ревновал свою гражданскую жену. Подозревал ее в изменах, хотя нет никаких доказательств, будто у него имелись основания. Вероятно, сказалось нервное напряжение из-за очень интенсивной работы и переживания из-за нехватки денег. Он мечтал, что спасет несчастную и обретет милого друга, но попал в настоящую ловушку. Прежде всего бытовую: дом – работа – дом. Поэтому, когда Тереза Грюнвальд обнаружила, что ждет ребенка в начале лета 1858 года, это повергло Добролюбова в еще большее уныние.

Тянуть лямку за двоих было безумно трудно и дорого. Ребенок не входил в ближайшие планы молодого публициста. Если им едва хватало средств, чтобы существовать вдвоем, то как прокормить третьего? Решение об аборте принималось совместно, а вытравливать плод Тереза отправилась, когда Добролюбов уехал отдохнуть в Старую Руссу. Из писем Грюнвальд становится понятно, что поначалу молодая женщина понадеялась обойтись жидким снадобьем, способным вызвать выкидыш. Но средство не помогло Терезе. Ей пришлось потратить 20 рублей серебром, чтобы тайком избавиться от ребенка. И это было чрезвычайно рискованно! Аборт разрешался по медицинским показаниям, и во всех других случаях его считали обычным убийством. Виновными признавались женщина и медик. Причем врач мог получить запрет на ведение деятельности на несколько лет. То есть лишался возможности заработка! Конечно, подобного никто не желал, и аборты совершались в строжайшей тайне.

О том, что все завершилось, Тереза сразу же написала Добролюбову.

Его мучили противоречивые чувства. Тем же летом 1858 года Николай рассказывал своему другу Чернышевскому, что он размышляет о том, чтобы жениться на Терезе, и одновременно страшится следующего шага. Сам критик считал аборт наилучшим выходом, но мучился из-за принятого решения. В письме к другу Златовратскому, отправленном 1 августа, он называет самого себя «мерзавцем». В его стихах – боль и тоска, а основной посыл таков: девушка доверилась ему, а он поступил как негодяй. Спас несчастную от порока, но сам же заставил ее пойти на большой грех…

Вне всякого сомнения, Тереза была в этих отношениях ведомой. Она следовала за Добролюбовым, а не он за ней. И женщина делала так, как считал нужным Николай. Поэтому-то свадьба не состоялась.

Тут хочется вспомнить эпизод из турецкой истории: если девушка-рабыня, поступавшая в гарем, становилась мусульманкой и получала от хозяина вольную, она уже не могла находиться на прежнем положении наложницы. По законам ислама свободная женщина не могла жить, словно чья-то любовница. Тогда ее следовало или отпустить, или заключить с ней никах[106].

Когда Добролюбов взял на себя ответственность за Терезу, когда выкупил ее из сексуального рабства, он стал не просто ее опекуном. Мужчина должен был что-то выбрать: или найти работу, которая могла бы ее прокормить, или же взять бывшую проститутку в жены. Не сделав ни того ни другого, он превратил ее существование в подобие того же ремесла, которым она занималась прежде. У него появилась личная наложница! Интересно, что в «личные наложницы» охотно выкупали «бабочек» из публичных домов Владивостока: в 1910 году триста девушек перешли из борделей в содержанки к китайцам, корейцам, русским и монголам…

Иначе видели эту ситуацию друзья Добролюбова. По их мнению, Николай Александрович вовсе никогда не должен был допускать подобного шага. Чернышевский утверждал, что Тереза никогда не любила Добролюбова (вопрос – насколько авторитетно он мог судить?). Но куда больше его отталкивало невежество предполагаемой жены. Конечно, Грюнвальд никоим образом не дотягивала до уровня критика. Мы помним, что образование ее завершилось приблизительно в 12 лет. Даже те книги, которые Николай Александрович давал ей, рекомендовал к прочтению, не могли за короткий срок помочь вылепить из малограмотной и несведущей девушки подобие ровни. Культурная пропасть казалась огромной. Можно ли было перекинуть через нее мостик? Вполне. Однако на исходе лета 1858 года, снова вернувшись в Петербург, Добролюбов начал искать возможности для расставания.

Они разъехались в последних числах августа. Терезе сняли квартиру из двух комнат в доме на Невском проспекте (неподалеку от нынешнего метро «Маяковская»), Добролюбову – на Литейном. Оплату жилья брал на себя Николай Александрович, ведь у девушки – разумеется! – не было источника дохода. Таким образом, он освобождал себя от уз, но при этом оставался обязанным содержать свою нечаянную прихоть.

Впрочем, пара не то чтобы рассталась. Они виделись, общались, и, скорее всего, встречи носили и интимный характер тоже. Можно сказать, что Добролюбов уступил давлению Чернышевского, которому в целом не нравилась эта история. Утверждается, что Тереза следила за порядком в квартире Николая, относила в стирку его рубашки, старалась быть для него полезной. Но постепенно молодые люди отдалялись друг от друга. Точнее, Николай стремительно отдалялся, несмотря на жалобные письма бывшей возлюбленной, где она просила не оставлять ее и сетовала, что недостаточно умна…

Известно, что у него появилась новая любимая проститутка – Бетти, правда ее он не собирался брать на поруки. Возникло и недолгое увлечение Анной Васильевой. А затем в его жизни появилась Клеманс. Эта молодая женщина состояла в отношениях с Добролюбовым как минимум пять месяцев в 1860 году. Обиженная Тереза решила, что ей пора начать новую главу жизни и покинула Петербург. Путь ее лежал в Дерпт, где она надеялась устроиться. Компанию составила немецкая подруга, Амалия, – они вместе в январе 1860 года снимали квартиру. Девушки решили выучиться на акушерок, благо такие курсы появились и стали пользоваться популярностью.

Планы нарушила болезнь Терезы – требовалось учиться, платить за это 60 рублей, но ей отказали в приеме на курсы, пока она не поправится. Собственных денег оставалось около двух с половиной сотен рублей, что могло позволить держаться на плаву какое-то время. Но Тереза пропустила учебный год… Наступило лето, а до августа курсы не работали. Так что молодая женщина отправилась в Псков, где, если верить письмам Грюнвальд, попробовала ассистировать акушерке. Она хотела учиться или пыталась заработать? Не слишком ясно.

Некоторую сумму присылал ей Добролюбов – через Чернышевского. У Терезы возникли мысли податься в швеи, и даже – о боже! – в артистки. Но затем она снова оказалась в Дерпте и записалась на акушерские курсы. Студенток сразу же отправляли практиковаться, о чем Грюнвальд не без гордости сообщала в письмах. Но, по всей видимости, переоценила свои возможности и, не будучи дипломированным специалистом, отправилась принимать роды, которые закончились трагически. За это Терезу судили, ей пришлось выплатить большой штраф.

Многие письма женщины содержали просьбы прислать денег. Причем речь шла об очень солидных суммах – около 700 рублей за один раз. Затем Грюнвальд снова попала в переделку, и снова из-за неаккуратности: роженица скончалась. Новое судебное разбирательство грозило новыми штрафами… Спасенная проститутка запутывалась в свободном мире все больше и больше.

А затем скончался Добролюбов. Единственный человек, который хлопотал о ней, больше не мог ничего сделать. Долги Терезы росли, она попыталась обратиться к его другу Чернышевскому, но тот находился под арестом. Ситуация для женщины становилась до того скверной, что Грюнвальд была готова рыдать от отчаяния. На нее подали в суд сразу несколько кредиторов! Разбирательство длилось долгие 10 лет. Что с ней было все это время? На какие средства она жила? Есть сведения, что в 1872 году некто Александр Кидов напал на Терезу, но обстоятельства происшествия крайне туманны. А потом бывшая «камелия» и вовсе пропала из виду. К большому сожалению, трудно представить, будто женщина сумела хорошо устроиться… Жизнь показала, что ей всегда требовалась опора. А вот внутреннего стержня Тереза так и не обрела…

Пока она пыталась наладить честную жизнь, Добролюбов находился за границей. Из-за обострившегося туберкулеза (ох уж этот петербургский бич, косивший и богатых и бедных!) он покинул Россию в мае 1860 года. Считалось, что лучший климат для лечения – в Швейцарии, Франции и Италии. Именно туда отправлялись, чтобы поправить здоровье. К сожалению, помогало это не всем. В те времена популярной стала трагическая история великолепной юной княгини Марии Кочубей. Урожденная Барятинская, близкая подруга великой княжны Ольги Николаевны Романовой, она захворала сразу после свадьбы. Ее везли на юг Европы, как раз в спасительную Италию, но несчастная красавица скончалась по дороге 20 января 1843 года.

Добролюбов добрался до Парижа и сразу же начал заводить знакомства с женщинами. Образ Терезы не вставал перед его глазами, влюбленность (если она была!) осталась в прошлом. В октябре Николай впервые встретился с проституткой Эмилией Телье, работавшей по той же схеме, что и ее русская коллега – жила на съемной квартире и там же принимала клиентов. Если Терезу отдал в сексуальное рабство отец, то здесь ситуация была чуть иная. Эмилия чувствовала ответственность за больную мать, поэтому и пошла в проститутки.

Николай платил за посещение, проститутки закрывали на все глаза. И с ними же мог чувствовать себя свободнее. Такие выводы проистекают сами собой, исходя из анализа недолгой жизни Добролюбова. Ни одного мало-мальски значимого романа с девушкой из приличной семьи! А вот к «несчастным» его влекло с неудержимой силой.

Что это было? Стремление стать лучше, выше, чище? Искреннее желание спасти еще одну несчастную? Или же просто следствие характера – сложного, противоречивого? Николай Александрович поладил с Телье, как прежде ладил с Терезой. На протяжении двух месяцев их встречи были частыми, и только 27 ноября он отбыл в Женеву. Есть свидетельства, что, расставаясь с Эмилией, мужчина просил ее покончить с постыдным ремеслом (словно способен был что-то предложить взамен!). По всей видимости, он даже оставил ей некоторую сумму денег на первое время. Однако Добролюбов не имел возможности постоянно содержать Эмилию, а девушка нуждалась в регулярном доходе. Поэтому проститутка снова вышла на панель.

«Я выходила из дому поневоле, – писала она возлюбленному. – Но вид у меня был такой болезненный, что со мной никто не заговорил. И вчера я тоже выходила и выглядела счастливее…»

Итак, поневоле! Чтобы странный русский господин ни в коем случае не подумал, что она просто не знает другого ремесла. Возможно, Эмилия Телье (как прежде Тереза) все-таки надеялась, что Добролюбов женится на ней?

Она хваталась за русского дворянина, как за спасительную соломинку. Бог весть, что девушка себе вообразила! Но признавалась Добролюбову, что готова горы свернуть, чтобы быть с ним. Надежды питались исключительно самим Николаем Александровичем, который рассеянно ронял, что был бы не прочь пожить вместе с Эмилией…

Впрочем, этому не суждено было случиться. Добролюбов опомнился, передумал, а Эмилия, понимая, что ей требуется платежеспособный клиент, снова окунулась в водоворот жизни полусвета. Ей требовалось на что-то жить, содержать больную мать, поэтому ее трудно упрекнуть. А критик уже ничем не мог ей помочь. 17 ноября 1861 года он закрыл глаза навеки.

Спасти несчастную – столь благородный порыв периодически овладевал сердцами людей. Николай Платонович Огарев, осевший в Лондоне после сложных метаморфоз в своей весьма бурной жизни (как личной, так и общественной), провел последние месяцы подле проститутки, пытаясь вместе воспитывать ее сына (рожденного не от него). Один из сокурсников Добролюбова тоже проявил участие по отношению к женщине с панели и попытался создать с ней подобие семьи.

Но такие истории чаще всего завершались неудачей. Спасенные возвращались к тому, с чего начинали.

Она получила за свою жизнь 800 предложений руки и сердца. Говорили, что из-за нее погибли семь человек – одни стрелялись на дуэлях, другие покончили с собой от неразделенной любви. Девушка была красива до такой степени, что сводила с ума одним взглядом. Князья и герцоги падали перед ней на колени и были готовы предложить все… Кроме титула и фамилии. Лина Кавальери была итальянской оперной певицей и проституткой в глазах аристократического общества.

Джованни Больдини написал потрясающий портрет Лины, на котором ее невероятная красота поражает и по сей день. А сколько сохранилось кокетливых открыток с лицом Кавальери!

По сути, она стала одной из первых настоящий моделей, чье изображение старались купить и поставить карточку на стеллаж (предтеча постеров и календарей). Рожденная под Рождество, малышка получила имя Наталина – или просто Лина по-домашнему. Начинала на пьяцца Навона в Риме, а в 1897 году получила выгодный контракт в России. Ее приглашали петь для самой изысканной, самой богатой публики! Неплохо для девочки из ниоткуда…

Первые выступления иностранки проходили в знаменитом для конца XIX века театре и ресторане «Крестовский сад», что на набережной Средней Невки, 2.

Принадлежало столичное заведение татарскому купцу первой гильдии Хабибулле Хасановичу Ялышеву.

Именно там красавицу увидел – и полюбил сверх всякой меры – князь Александр Барятинский. Он был представителем знатного и богатого рода, выпускником Пажеского корпуса, офицером Нижегородского драгунского полка и очень близко находился к правящему дому Романовых.

Отношения такого человека всегда оказывались на виду. Разумеется, о его восхищении Линой быстро узнали.

Бабушка князя, легендарная графиня Надежда Алексеевна Стенбок-Фермор[108], которая была владелицей множества предприятий, умоляла Алекандра одуматься. Прежде она никогда и ни в чем не отказывала любимому внуку и даже оплатила однажды его карточные долги в размере 200 тысяч рублей не моргнув глазом… Но тут проявила твердость: какая-то певичка не войдет в семью князей Барятинских!

Молодым аристократам не запрещали вступать в интимные связи. Все прекрасно понимали, что интерес к женщинам – явление закономерное и неотъемлемое.

Помните, как в «Анне Карениной» писал Лев Толстой?

«Мать Вронского, узнав о его связи, сначала была довольна – и потому, что ничто, по ее понятиям, не давало последней отделки блестящему молодому человеку, как связь в высшем свете, и потому, что столь понравившаяся ей Каренина, так много говорившая о своем сыне, была все-таки такая же, как и все красивые и порядочные женщины, по понятиям графини Вронской»[109].

Таких прекрасных дам, как Лина Кавальери, было принято осыпать дорогими подарками, восхищаться ими, содержать для них квартиру и приобретать экипажи и наряды, но игра заканчивалась на определенном этапе. Желательным считалось, чтобы от связи не появлялись дети. Их происхождение ставило бы в нехорошее положение отцов (возникал вопрос о том, куда пристроить незаконных младенцев и какую фамилию дать, что считалось лишними хлопотами) и обременяло бы матерей (наличие ненужного ребенка, не способного претендовать на наследство родителя, затрудняло бы дальнейшее восхождение на светские вершины). Иными словами, князю Барятинскому дали понять: он может вдоволь наиграться с очаровательной молодой дамой. Банковский счет позволяет ему преподносить роскошные украшения в знак признательности. Но о женитьбе думать нельзя.

Однако именно такой план и возник в голове безумно влюбленного князя!

В то время уже был известен пример принца Константина Ольденбургского, ближайшего родственника Романовых, который влюбился на Кавказе в княгиню Агриппину Дадиани. История наделала шуму – поговаривали, что Ольденбургский выиграл Агриппину в карты, по другой версии – умолял Дадиани «уступить» ему жену в обмен на уплату многочисленных карточных долгов… Так или иначе, но Агриппина сделалась женой принца Ольденбургского, хотя и не именовалась «ее высочеством». Ее титул звучал иначе – графиня Зарнекау. Все шестеро детей пары, родившиеся в промежуток между 1883 и 1892 годом, также носили фамилию матери…

Иными словами, прецеденты были! Требовалась только добрая воля семьи Барятинских. Но молодому человеку отказали. Его пылкое обращение к императору Николаю II тоже ни к чему не привело. Государь наотрез отказывался идти наперекор воле рода.

И вот здесь занятый момент: сам император женился на гессенской принцессе Алисе фактически вопреки воле родителей. Хорошо известен факт, что ни отец, Александр III, ни мать, императрица Мария Федоровна (урожденная датская принцесса Дагмар) не желали, чтобы сын брал в супруги эту девушку. Очень много сомнений вызывала семья Гессенских, где было место и скандальным отношениям, и… болезням. И все же Николаю удалось настоять, к чему привел поступок, мы знаем – императрица Александра Федоровна, та самая гессенская принцесса Алиса, передала единственному сыну императора злосчастную гемофилию. Не будь их брака, история России могла бы сложиться иначе! Ведь тогда не было бы больного цесаревича, подозрений относительно болезни дочерей, приближения к семье Григория Распутина, как многие считают, рокового…

Однако вернемся к истории князя Александра. Барятинский не являлся представителем династии Романовых, но ему не позволили сочетаться браком с любимой. Конечно, можно возразить, что между принцессой гессенского дома и чаровницей из кафешантана есть разница… Но ведь и между императором и Барятинским она была!

Александр продолжал надеяться на чудо. Он подарил Лине невероятной красоты изумрудный гарнитур, женщина берегла его практически до самой смерти. Почти шесть лет Кавальери разрывалась между Парижем и Петербургом, выступала в Москве… Тот самый упомянутый портрет Больдини был заказан князем Барятинским и оплачен им же. Но дело неизбежно шло к финалу. Для Александра нашли подходящую невесту – светлейшую княжну Екатерину Александровну Юрьевскую. Род Барятинских вплотную приблизился к Романовым, поскольку княжна была дочерью Александра II от его второй, морганатической жены…

Влюбленные расстались.

Позже Лина Кавальери не единожды выходила замуж. А погибла она в 1944 году в своем флорентийском доме во время бомбежки. Судьба Александра оборвалась намного раньше.

Он так и не смог прийти в себя из-за невозможности жениться на любимой. Горькая ирония судьбы: законная жена обожала его! Княжна Юрьевская была готова на все ради мужа! Даже стала пользоваться теми же духами, что Лина. Сделала похожую прическу! Все считали, что Екатерина очень хороша собой, приятна в общении, умна… но Барятинский не любил ее. Разбитое сердце Александра начинало сбоить. Недуги все чаще одолевали его, а в 1910 году он скончался от острого менингита.

И все потому, что певичка не считалась достойной партией!

Даже в XXI веке подобный шаг рассматривался как нечто недостойное. Представьте себе, как об этом говорили в XIX!

Так же, как семья Барятинских, единодушно осудила планы своего старшего отпрыска, герцога д’Юзеса, его знатная аристократическая семья. События разворачивались практически в одно время! Потомок гордого рода Рошешуар и Мортемар, праправнук вдовы Клико, Жак д’Юзес влюбился в парижскую танцовщицу Эмильенну д’Алансон. Аристократическая приставка «де» была выдумкой, потому что Эмильенна родилась в бедности и у простой консьержки. Тем не менее девушка так поразила герцога, что тот решил взять ее в жены.

Мадам д’Юзес была на грани обморока. Она овдовела в 30 с небольшим и с той поры считала заботу о детях своей главной задачей. Для Жака планировалась великолепная партия с дочерью графа. Чтобы молодой герцог поскорее забыл об увлечении, мать придумала для него поездку в Африку. Всем известно: с глаз долой – из сердца вон. 26 января 1892 года Жак отбыл из Марселя на юг. Заранее он договорился с Эмильенной, что будет часто-часто писать ей, и слово сдержал. Но… не так уже долго длился роман на расстоянии.

В Африке – кто бы мог подумать, правда? – герцог заразился лихорадкой. Положение Жака д’Юзеса быстро стало таким тяжелым, что было решено отправить герцога в Париж. Увы. Молодой миллионер скончался на Черном континенте. Безутешная мать рыдала несколько месяцев подряд. Но кого она могла винить в произошедшем, если сама отправила Жака в путешествие?

Сколько сломанных судеб из-за сословной гордости…

Читатели моего канала на «Дзене» возражали: «Мать хотела лучшего! Она не желала, чтобы сын женился на проститутке!» Эмильенна д’Алансон, конечно, была дорогой содержанкой. И Лина Кавальери принимала подарки от мужчин не просто так. Но мы знаем, чем закончились истории герцога д’Юзеса и князя Барятинского, когда им не позволили взять в жены любимых женщин. И неизвестно, как сложилась бы их жизнь в противном случае.

Женщина «благонравного поведения» обычно проходила несколько этапов: сначала послушная дочь, затем трепетная невеста, после любящая жена, достойная мать… Если она не выходила замуж, то избирала духовный путь (например, богатейшая наследница Анна Алексеевна Орлова-Чесменская, на которой рады были бы жениться самые завидные женихи России, после смерти отца в 1808 году охладела к светскому шуму и стала все больше времени проводить в монастыре. Это не помешало ей в 1817 году стать камер-фрейлиной императрицы Елизаветы Алексеевны). Но такие случаи скорее становились исключениями – чаще незамужние женщины уходили в монастыри или добровольно становились опорой семьи, как Татьяна Александровна Ергольская, взявшая на себя воспитание осиротевших детей графа Толстого. Таким образом, женщина не вела одинокого независимого существования. Даже купчихи, нередко рано остававшиеся вдовами и поднимавшие хозяйство (включая фабрики, лавки, другие предприятия), все равно были тесно связаны с семьями, воспитывали детей. Вдовы без наследников часто возвращались в семью отца. Или – в крестьянских хозяйствах – оставались у свекров. Но и тогда их не считали одинокими.

По этой причине женщины, жившие в отрыве от семьи или церкви, воспринимались как существа иного, чаще более низкого положения. Они не вписывались в установленные рамки, а потому превращались в изгоев. Актрисы, балерины, певицы не назывались напрямую проститутками, но отношение к ним было иным, нежели к замужним и обремененным детьми. Да и сама среда способствовала этому. Актрисы выходили на сцену, чтобы показать себя, они носили полупрозрачные римские хитоны, изображая героинь античного времени. Балерины кружились по сцене в невесомых нарядах… Женщина благонравная не обнажалась публично. Она могла появиться в сильно декольтированном платье на балу, но все остальное тщательно скрывалось. Вольная муслиновая мода на белые тонкие платья, смоченные, чтобы они прилипали к ногам, подчеркивая их стройность, прошла довольно-таки быстро…

С XVIII века, когда в России распространились театры, женщин, занятых в актерской профессии, становилось все больше. Их считали – будем честны! – не совсем честными. Артистке не зазорно было предложить содержание за возможность разделить с ней постель. Не берем крепостные театры, где изначально подразумевалось подневольное существование лицедеев (и тогда отношения между барином и понравившейся ему примой вполне укладывались в рамки обычного явления времен крепостничества). Воспитанницы Петербургского театрального училища, впоследствии выходившие на императорскую сцену, воспринимались публикой как доступные объекты для реализации похотливых желаний. Получался выгодный обмен: красота – деньги. И малое число молодых женщин считали подобное положение вещей ненормальным.

Когда граф Безбородко, практически всемогущий соратник Екатерины II, начал преследовать актрису Елизавету Семеновну Федорову, та обратилась за помощью к императрице. Это был крик отчаяния. Никакие уговоры не действовали на графа. Он принимал отказы Урановой (такой сценический псевдоним взяла Елизавета Семеновна) за ложное кокетство. А когда Безбородко узнал, что прима мечтает выйти замуж за актера Силу Сандунова, преследования удвоились. Пришлось несчастной прямо со сцены Эрмитажного театра взмолиться о заступничестве!

Актриса так тронула сердце Екатерины II, что та лично проследила: Уранова выйдет за Сандунова – и 14 февраля 1791 года лично убирала невесту к венцу, то есть надевала на нее дорогие украшения. Венчалась пара актеров в дворцовой церкви. Более того, прознав, что директор театра Храповицкий всячески потворствовал ухаживаниям Безбородко за Урановой, уволила руководителя с поста…

После венчания Уранова и Сандунов оставили сцену, а потом перебрались в Москву. Чем они занялись там, вы наверняка знаете – открыли бани. Сандуны существуют и по сей день!

Но сговорчивых оказывалось больше. Нищенская зарплата в театре отчасти заставляла женщин искать дополнительный способ заработка. Когда директору Императорских театров пожаловались, что балерины слишком мало получают, он совершенно искренне удивился: «Так они же все в бриллиантах ходят! У каждой имеется несколько покровителей!»

Особый интерес у состоятельной публики XIX века вызывали балерины. Уже упомянутая мной Истомина, о которой с таким восторгом писал Александр Сергеевич Пушкин, поочередно была возлюбленной нескольких аристократов. Почти два года она прожила с штабс-ротмистром Василием Шереметевым, а после стала принимать ухаживания Грибоедова и графа Завадовского. Об Авдотье Истоминой ходили слухи, что она практикует «частные вечеринки», где полностью обнажается и танцует для узкого круга лиц. Вне всякого сомнения, ничего подобного женщина из общества сделать не могла…

Одно из таких выступлений завершилось трагически. 17 ноября 1817 года Истомину пригласили станцевать на квартире у Завадовского. Присутствовал при этом и Александр Сергеевич Грибоедов… А когда известие дошло до Василия Шереметева, разразился скандал. Молодой человек посчитал себя оскорбленным, а Истомину назвал изменщицей… Дело шло к дуэли.

Назначили поединок. 24 ноября с шести шагов стрелялись Шереметев и Завадовский. Пуля штабс-ротмистра оторвала воротничок от сюртука графа. Выстрел Завадовского поразил Шереметева в живот. Сутки спустя возлюбленный Истоминой скончался.

Но остались секунданты! Грибоедов и Якубович! Именно они и сошлись на дуэли осенью 1818 года. Дело происходило в Тифлисе, страсти уже, казалось, поулеглись… Грибоедов умолял Якубовича успокоиться, однако тот был настроен довести дело до конца. Второй поединок тоже назначили. Пуля Якубовича обезобразила Грибоедову мизинец левой руки. Якубович ранен не был. Впоследствии инцидент назовут «четверной дуэлью», виня в ней – конечно же – балерину Истомину.

К слову, было у нее и продолжение – когда Александр Сергеевич Грибоедов был убит толпой фанатиков в Персии, опознать труп удалось только… по тому самому мизинцу, пострадавшему в ходе поединка 1818 года.

А что Истомина? Она вышла замуж за драматического актера. Несмотря на красоту и популярность, Авдотья не могла претендовать на большее. Умерла балерина от холеры, в 1848 году, пережив практически всех участников «четверной дуэли». Дольше нее прожил только Завадовский – он скончался в 1856-м…

Балерины – особенно те, что становились настоящими звездами – нередко приобретали очень богатых и влиятельных покровителей. Матильда Кшесинская, как мы знаем, сумела увлечь императора Николая II, а потом войти в семью Романовых. Этот немыслимый брак даже на полвека раньше не был бы возможен. Потому что девушка, танцующая на сцене, – непременно «с прошлым».

Отчего танцовщицы добивались успеха, понять несложно. Грациозные движения, легкие платья, обнажающие ноги, вызывали у публики волнение. На протяжении многих веков именно ноги скрывали от посторонних глаз. Их не принято было показывать, хотя императрица Елизавета Петровна, обладательница весьма стройных ножек, обожала наряжаться на маскарады в мужские костюмы, как раз чтобы продемонстрировать прекрасную фигуру. В XVII столетии художники особенно полюбили изображать катание на качелях, потому что тогда можно было легко и непринужденно показать игру чувств – вздымаются юбки, мужчина заворожен, женщина кокетливо смеется… Можно возразить: «А как же картины на библейские или античные темы, где все часто обнажены?» Такие полотна не должны были разжигать чувственность. К тому же сюжеты всем хорошо знакомы. Нет простора воображению!

В XIX веке, помимо Кшесинской, гремело имя еще одной балерины – Екатерины Числовой. Любопытная деталь: она была партнершей по танцу Феликса Кшесинского, отца той самой Матильды… Числова с 1860-х стала возлюбленной великого князя Николая Николаевича, сына императора Николая I. Для дамы сердца тот снял дом напротив собственного дворца. У влюбленных был условный знак: две свечи. Если Числова зажигала их возле окна, то великий князь знал, что его ждут. Тогда он немедленно отправлялся к ней. У Числовой и Николая Николаевича родились пятеро детей, которым дали рядовую фамилию Николаевы.

Занятно, что император Александр II, сам большой любитель молодых красивых дам (одна из них впоследствии стала его постоянной любовницей, а затем морганатической женой) крайне резко выступал против балерины Числовой. Отчего такая двойная мораль? Во-первых, считалось, что женщина невысокого происхождения находится рядом с великим князем исключительно из корыстных побуждений (любовницу Александра II, княжну Долгорукову, впрочем, обвиняли в том же самом), во-вторых, «низкая профессия» дамы. Мы же знаем, как считали в обществе: балерина – практически стопроцентная содержанка. То есть дорогая проститутка.

Числовой пришлось уехать из Петербурга, куда она вернулась уже после убийства Александра II в 1881 году. Ей даже разрешили жить с великим князем в его дворце! Впрочем, то был уже закат ее жизни, закат чувств. И прежде очень вспыльчивая, Числова сделалась практически невыносимой. Она закатывала скандалы, обвиняла князя в том, что мужчина недостаточно много делает для детей, а после вообще отказалась впускать его в свои покои. Утверждали, что бывшая прима даже поколачивает высокопоставленного возлюбленного.

Женщина умерла молодой, в 43 года, от рака пищевода. Уже после смерти выяснилось, что Числова скопила миллионное состояние и оставила детям. Великий князь пережил ее только на полгода.

Кстати, о побоях! Еще одной «тяжелой на руку» оказалась балерина Елена Андреянова, бившая гражданского мужа, Александра Гедеонова. Пусть тот и был директором Императорских театров, однако он терпел, если обольстительная Елена кидалась в него туфлей.

Родившаяся в 1819 году, она стала любовницей Гедеонова очень рано. А ведь ее даже не считали красивой! Говорили, что, поднимая ногу, она боится задеть свой длинный нос. И все же на сцене танцовщица была хороша. Училась у Марии Тальони, гастролировала в Европе и умерла на гастролях в 1857 году. В то время считали, что Андреянова не выдержала слишком большой нагрузки. Но со временем истинная причина смерти прояснилась – рак, как и у Числовой. А вот Марфа Муравьева, которую особенно отличал балетмейстер Мариус Петипа, протанцевала на сцене всего 6 лет. Она отличалась бо́льшим благоразумием, чем ее коллеги, – встретила офицера, вышла за него замуж и навсегда покинула сцену.

Вызывали подозрение у общества и разведенные женщины. Получить церковный развод в XIX столетии было крайне сложно, и главной причиной для него являлась измена. Второй по значимости считалась «неспособность к брачному сожительству» – чаще всего связанная со слабым здоровьем. Третьей – исчезновение кого-либо из супругов и полное отсутствие известий о нем на протяжении пяти лет. Четвертая возможная причина для развода – применение к одному из супругов лишения всех прав и состояний. Все мы помним историю декабристов. Так вот, жены государственных преступников, какими являлись участники декабрьского восстания на Сенатской, получали развод как раз по этой причине. Разумеется, только те, кто согласился. И наконец, реже всего случались разводы из-за психического расстройства мужа или жены.

«Измены и нарушение брачных обетов – это прежде всего “столичная” история, – иногда приходится слышать мне от читателей и комментаторов, – в глубинке люди жили иначе».

Должна возразить. И в глубинке изменяли мужьям и женам. Приведу простой пример из Тобольской губернии, которая, согласитесь, уж никак не столица. Согласно данным, собранным за вторую половину XIX – начало XX века[111], в регионе зарегистрировано 707 бракоразводных дел из-за того, что кто-то «пошел на сторону». Из 1287!

Развод считали позорным действом. И виновным в прелюбодеянии либо запрещалось вовсе вступать в брак, либо на какой-то срок. Знаменитый ученый Дмитрий Менделеев, женившийся без любви на Феозве Никитичне (женщина к тому же была его старше), со временем повстречал хорошенькую и молодую казачку Анну Попову. Шестнадцатилетняя девушка настолько поразила его воображение, что химик принял решение оставить семью.

Феозва, понимая, как некрасиво будет смотреться в статусе «разведенки», вытребовала с Менделеева немало «отступных»: содержание, строительство дачи на берегу Финского залива, оплата аренды квартиры в Петербурге… За взятку в 500 рублей развод оформили в 1881 году довольно-таки быстро. Но Менделеев не мог венчаться целых семь лет! А у него в том же году родился ребенок от Анечки Поповой…

Чтобы и жениться быстрее, чем разрешалось, Менделеев снова пошел на подкуп. Цена вопроса составляла баснословные 10 тысяч рублей… Именно такую сумму химик уплатил священнику Куткевичу за венчание с любимой. Так что при желании законы обходили. Но это было очень дорого. К слову, с Анечкой он прижил еще троих детей. А их старшая девочка Люба со временем стала женой поэта Александра Блока, взявшего Менделееву в жены, чтобы обожать. В прямом смысле слова – не прикасаясь к ней, не соединяясь телесно. Физическое наслаждение Блок получал у тех же самых жриц любви, а вот к жене приходил, чтобы воспевать в ней Прекрасную Даму. Вот такое любопытное переплетение судеб.

Итак, помимо официальных проституток существовали и дамы «смежных профессий» – певицы, актрисы, балерины. От них не ждали идеального поведения. Наоборот, сама атмосфера, окружавшая таких женщин, создавала ореол порочности. Богатые купцы могли взять к себе на содержание хорошенькую инженю. Князья не считали зазорным поселить в отдельной квартире или флигеле усадьбы изящную танцовщицу. Богатейший князь Николай Юсупов привечал балерину Биготтини французского происхождения, столичную красавицу Тукманову, а с 1812 года и юную Екатерину Колосову. Балерина Колосова жила в усадьбе Архангельское и стала матерью двух сыновей князя, получивших изящную фамилию – Гирейские. Впрочем, их взросление фаворитка не увидела – скончалась, подарив Юсупову четыре года блаженства.

«Актерки» – как презрительно отзывались о них в приличном обществе – кружили головы мужчинам. Без всякого «желтого билета». И это тоже стало частью картины мира. К ним привыкли, они не вызывали изумления. Скандалец мог ожидать только благовоспитанную барышню, девушку из хорошей семьи, вдруг превратившуюся в чью-то содержанку. Вот тогда друзья и знакомые разводили руками, трагически приподнимали брови и сетовали на дурное влияние извне, говорили о «сбившемся с пути ангеле».

Не заикались о проституции, хотя речь шла о покупке женского тела, когда заключался «кебинный брак». Такие союзы существовали на Кавказе и заключались между двумя сторонами (и второй не всегда была девушка, а чаще ее родственники) на определенный срок. И конечно, из-за финансовой выгоды. Широко известен факт, что генерал Ермолов вступал в «кебинные браки». Алексей Петрович не был женат по причине не слишком прочного финансового положения и, конечно, службы! В 1819 году он встретил в Тарке девушку по имени Сюйда, которая и стала его «кебинной супругой». Ребенок, рожденный в «семье», остался с Ермоловым, а Сюйда по окончании контракта вышла замуж за соплеменника. Имелась у генерала еще одна временная любовь – Тотай. Двух мальчиков, прижитых с нею, Алексей Петрович тоже взял на воспитание. С матерью осталась только девочка, но получала содержание от генерала. Кстати, всех сыновей Ермолов вырастил и дал им, как говорится, «путевки в жизнь». Итак: договор, продажа, покупка. Чем не обычная рядовая проституция?

Были и еще варианты – неравные браки. Выдать замуж дочь или сестру за человека много старше, но зато с положением в обществе (или с капиталом) считалось абсолютно нормальным. Так продали генералу Керну семнадцатилетнюю Анну Полторацкую. Жениху было 52 года, он отличался сварливым нравом, бесконечно поучал жену и распекал ее за малейшую провинность. Каким мог быть этот союз? Только несчастливым. Неудивительно, что впечатлительная молодая женщина мечтала о любви и искала ее. И в конце концов оставила мужа, хотя это вызвало возмущение в свете.

В 1824 году к девятнадцатилетней Марии Раевской посватался князь Сергей Волконский. Партия обещала быть блестящей, а семья Раевских находилась на грани разорения. Конечно, девушке настоятельно рекомендовали принять ухаживания! Брак свершился 11 января 1825-го…

Таких примеров великое множество! Брак по расчету заключался во всех сословиях – в крестьянском, купеческом, дворянском, мещанском… Возвыситься с помощью детей, оплатить долги, решить какой-то важный вопрос – совершенно обыденная история в то время. И никакой продажей или проституцией это не называли.

Вот вам и двойная мораль.

В 1905 году в Москве насчитывалось 72 публичных дома. Но со временем их число стало заметно сокращаться – такова была воля градоначальника, Александра Адрианова. При нем очаги разврата просто не получали разрешения на продление работы. Так что в 1910 году прекратил существование предпоследний бордель, где трудились полтора десятка женщин. Адрианов прославился и как один из деятельных исполнителей «сухого закона», введенного в империи в начале Первой мировой войны.

Но старания Адрианова оценили не все. Московский губернатор Владимир Джунковский, некоторое время состоявший адъютантом при великом князе Сергее Александровиче, считал градоначальника слабым конъюнктурщиком, не более того:

«Строгий законник, популярности не искал, работал честно и добросовестно… Адрианов совершенно не сумел себя поставить в самостоятельное положение и, трепеща перед Юсуповым, сын которого был женат на племяннице Государя, стал в положение “как прикажете”, боясь заявить свое мнение»[112].

Курс на сокращение публичных домов (а где-то и на их полное закрытие), впрочем, стал популярен в империи в начале XX века. Насмотревшись вволю на разврат, почитав хронику происшествий, столкнувшись напрямую с совращением юных девушек, торговлей людьми и прочими непристойностями, русский обыватель вынужден был признать: там, где появляются бордели, начинаются беспорядки. Прежние тихие улицы превратились в злачные места городов.

О московских публичных домах писали много. В период, когда они стали открываться в огромном множестве, их средоточием считали Грачевку, то есть нынешнюю Трубную улицу. Немало домов находились на Сретенском бульваре, а также в Печатниковом переулке и в нынешних Большом Головином и Малом Головином переулках. Объяснялось это довольно-таки просто: по соседству располагался тот самый надзорный орган, где получали разрешение и куда регулярно являлись на проверку документов. Так что проститутки просто выбрали ближайший к ведомству квартал.

«Приличные женщины» в такие места не заходили, они старались их избегать. Уже само появление в подобном квартале бросало тень на любую обывательницу. И хотя в переулках стояли не только самые дешевые заведения, но и весьма дорогие, с солидной клиентурой, слава у этого района была из ряда вон плохая.

Вскоре он перебрался на другую сторону улицы, и сейчас местом его обитания считают дом № 23 на Трубной.

В «Крыму» обслуживали за гроши, и контингент был соответствующий – спившиеся женщины, почти утратившие нормальный облик, такие же забулдыги-клиенты. Частенько происходили драки, а то и поножовщина. Неудивительно, что в 1860-е заведение решили закрыть, а на его месте построить склады и более приличное питейное место. Однако репутация района лучше не стала. Его по-прежнему старались обходить стороной те, кто не желал попасть в неприятную переделку.

В кривых переулках, среди нагромождения домов и флигелей, легко было затеряться и спрятаться. Там промышляли жулики всех мастей, там прятались от наказания убийцы и грабители. Заманив нетрезвого человека, его карманы тщательно обчищали, а потом могли и бросить в коллектор Неглинной. Только «свои» беспрепятственно проходили по тем местам и не боялись насилия. Даже полиция не слишком стремилась соваться туда. Впрочем, опасность исходила не только от коренных обитателей кварталов. Куприн пишет о том, как юнкера окружного военного училища захаживали в переулки:

«Это они одной зимней ночью на Масленице завязали огромный скандал в области распревеселых непотребных домов на Драчевке и в Соболевом переулке, а когда дело дошло до драки, то пустили в ход тесаки, в чем им добросовестно помогли строевые гренадеры Московского округа. Около этого дурацкого события поднялся большой и, как всегда, преувеличенный шум, притушить который начальство не успело вовремя, и результатом был строгий общий разнос из Петербурга с приказом заменить во всем Московском гарнизоне обоюдоострые тесаки невинными штыками»[113].

«Минуточку! – скажете вы мне. – Откуда взялась Драчевка? Если прежде вы сами писали иначе – Грачевка? Где ошибка?»

Ошибки нет, друзья мои. В XIX столетии бытовали сразу два названия, упомянутых выше. Драчевка пошла от местности Драчи, а вот название Грачевка – созвучное ей – появилось позже, от «грачей», то есть снарядов для мортир, которые изготавливали поблизости.

Если в случае с юнкерами можно было «отследить всю цепочку» виноватых, то со сбродом, квартировавшим в кварталах красных фонарей, и, зачастую, не имевшим никаких документов, все оказывалось гораздо сложнее. Московская городская дума отчаянно рапортовала, что нераскрытых преступлений становится все больше, что бардаки множатся и превращаются в опасные места… Вот поэтому-то с 1906 года и пошла тенденция на снижение количества притонов. Ежели какая предприимчивая дама обращалась с просьбой выдать ей разрешение на устройство борделя в Сретенской части, то ей отказывали. Тогда еще была возможность поискать место для бардака в Сущевской или Мещанской части. А потом прикрыли лазейку и там.

Более того, власти начали реконструкцию трущобных кварталов и даже переименовали улицу в Трубную, хорошо известную нам по сей день. Название возникло тоже не просто так, а благодаря реке Неглинной, «упрятанной» в трубу. Со временем квартал обрел иную славу, и о темном прошлом Драчевки уже вспоминали как о давней легенде.

Иное дело – тайная проституция, не подлежащая регистрации и учету! Вот она возникала повсюду, даже в местах, которые сложно было бы назвать рассадниками порока. И все же на съемных квартирах, в мастерских, в подсобных помещениях и даже на рынках торговали телом. Вычислить очаг тайной проституции было намного сложнее, тут помогали или бдительные соседи, или обеспокоенные родственники «бабочек». Иногда полицейские отслеживали газетные объявления. Например, если женщина писала, что обожает оперу и ищет компаньона для похода в театр, то такое сообщение практически на 100 % приводило к проститутке. Потому что брачные объявления выглядели иначе. Например:

«Унтер-офицер желал бы сочетаться узами с девицей, имеющей свой капитал».

«Я бедный интеллигент с высшим образованием, агроном-техник, поляк, 35 лет, предлагаю себя в мужья только богатой девушке».

«Хочу прочного семейного счастья с симпатичной, хорошо обеспеченной особой».

Такие могли жить в приличных квартирах, на вполне респектабельных улицах, а то и в целых снятых для них домах. Матильда Кшесинская, знаменитая балерина и возлюбленная нескольких великих князей, жила в Петербурге на Английском проспекте в доме № 18. А в 1906 году переехала в особняк на Большой Дворянской улице (теперь это улица Куйбышева).

«Огромные зеркальные окна выходят на Кронверкский проспект и Петропавловскую крепость. У стен обитая шелком белая мебель… В сторону Невы зал замыкается… выступом, в котором раскинулись громадные пальмы… За изящной стеклянной дверью множество драпировок из дорогих бархатных тканей»[114].

Серафим Шашков, автор книги «Исторические судьбы женщин, детоубийство и проституция», изданной в 1871 году, отзывался о женщинах, ведущих подобный образ жизни, совсем не в комплиментарном ключе:

«Во главе аристократической проституции стоят “камелии”, эти гетеры современного мира, не обладающие, впрочем, ни умом, ни образованностью, ни доблестями, которыми славились их древнейшие представительницы».

«Камелии»-содержанки часто принадлежали к мещанскому сословию, иногда – купеческому, но среди них встречались и дворянки. Их отличительной особенностью была внешняя благопристойность. Они не приставали на улицах к мужчинам, не зазывали их к себе. Вообще знакомились с мужчинами словно бы с неохотой, поддавшись воле случая. У «камелии» имелось в арсенале сносное образование (чаще домашнее), знание одного-двух языков и некоторая начитанность. Поскольку рассчитывать на выгодную партию они не могли, а образ жизни предпочитали самый роскошный, то легко поступались нравственными принципами. «Камелией» и ловкой аферисткой считали в Москве красавицу Нину Коншину, которая сумела завладеть сердцем одного из богатейших людей конца XIX века – Арсения Морозова. Более того, он даже подарил ей свой великолепный особняк!

Этот дом был известен всем: самый необычный, самый вычурный, построенный сразу… во всех стилях. Так захотел владелец! Ранее, в честь двадцатипятилетия Арсений получил от матери земельный участок. Варвара Морозова была уверена, что наследник займется строительством обычного для того времени дома – с колоннами или пилястрами, в два этажа, с парой флигелей для прислуги… Но Арсений поступил иначе. Он пригласил скульптора Мазырина, и тот воплотил его невероятные идеи (и присовокупил свои). В Морозовском доме было и что-то мавританское, и готическое, и навеянное Ренессансом… Иными словами, дворец купца быстро стал достопримечательностью Москвы, заставив мать Арсения с досадой выплюнуть:

– Раньше только я знала, что ты дурак, а теперь вся Москва знает!

Он женился на женщине своего круга, но брак не сложился. А однажды, отправившись по делам мануфактуры в Тверь, Арсений занял купе первого класса. Вскоре к нему подсела молодая красивая женщина, Нина Коншина. Это был тот самый случай, когда любовь родилась с первого взгляда. Ни в какой Твери Морозов не вышел. Он доехал до самого Петербурга, где снял для возлюбленной огромную квартиру.

– Это знакомство подстроено! – уверяли друг друга знакомые Арсения. Они утверждали, что родной брат Нины, человек очень сомнительных занятий, специально отслеживал перемещения купца, чтобы в нужный момент организовать встречу…

Так или иначе, но девушке достался самый обсуждаемый особняк. Арсений написал завещание, распорядившись имуществом. Он словно предвидел скорый конец: в декабре 1908 года, в кругу приятелей, Морозов поспорил, что сможет выстрелить себе в ногу. Конечно же, этому предшествовала веселая пирушка… Выстрел прогремел и оказался крайне неудачным – Морозов попал в артерию. Спасти молодого купца не удалось, он истек кровью. Кстати, Нина не осталась жить в унаследованном доме. Когда закончились судебные разбирательства (супруга пыталась оспорить завещание), она предпочла продать его нефтепромышленнику Манташеву и уехала из России.

Итак, роковая встреча Морозова произошла в поезде Москва – Петербург. Переместимся же в главный город России того времени, когда проституция была легализована и взята под контроль, и мы с вами. Разумеется, масштабы явления там были иными. В Петербурге тоже имелись «злачные места», куда нежелательным считалось попадать человеку, не стремившемуся познать продажную любовь.

Самой дурной репутацией, пожалуй, обладал район Сенной площади. Современники прямо называли его «рассадником зла» и старались избегать. Вдоль площади тянулись вереницы кабаков и притонов, гостиниц низкого пошиба и лавок, торгующих всякой всячиной. Именно там существовал печально известный «Малинник» – в доме № 3 (сейчас № 5). Изначально строение принадлежало купчихе Анастасии Балабановой, но в середине XIX века в нем держала трактир другая женщина, купчиха 2-й гильдии Авдотья Петрова. Пусть и говорили, что сама она была дочерью действительного статского советника, но публика ее окружала самая непотребная – проститутки, мошенники, воры… Они заманивали в «Малинник» клиентов, чтобы обчистить их до нитки.

Здесь платили за интимные услуги мелкие ремесленники, лоточники, бедные студенты, люди, считавшие каждую копейку. Наплыв клиентов всегда приходился на праздничный день. Тогда занятость проститутки возрастала до такой степени, что она могла принять до 50 клиентов за «смену». Некоторые даже не пытались одеться, выходя к посетителям прямо в полотенце или наброшенном на голое тело халате.

Любопытный момент! Герой романа Федора Михайловича Достоевского, Родион Раскольников, неоднократно бывает в этом квартале. Там он решается на преступление. И там же, перед церковью Спаса[115] на Сенной, начинается его путь раскаяния – он падает на колени после убийства двух женщин. Да и дом его неподалеку! Не потому ли, что писатель с самого начала дает понять знающей публике: от этого человека невозможно ждать ничего хорошего? Само место словно «подталкивает» его к злодеянию?

Самые беспринципные люди, самые отщепенцы Петербурга собирались в этом месте. Здесь же «били» татуировки. Моду на нательные рисунки привезли из далеких плаваний моряки, так что, желая понравиться постоянным клиентам, девушки из борделя начали тоже украшать себя татуировками.

«Малинник», или «Садок» – так еще называли дом, – стал синонимом опасного места. Жалобы на него поступали регулярно, и, возможно, именно поэтому Петрова продала трактир. Хозяева сменялись, род занятий посетителей – нет. Обер-полицмейстер Петр Грессер сумел закрыть «Малинник» на три месяца в 1882 году, но… впоследствии он заработал снова, и уже окончательно сошел с исторической сцены в 1890-х.

Нужно сказать, что сейчас практически не осталось тех самых зданий, где находились притоны XIX века – площадь основательно преобразилась за полторы сотни лет.

Район Сенной являлся настоящим скопищем борделей. Там находились копеечные заведения, где торговали собой опустившиеся женщины. Только крайняя нужда могла заставить человека прийти в эту часть Петербурга. Работать же в притонах соглашались те, кому уже отказали в пристойных публичных домах – в силу возраста, характера, поведения, состояния здоровья. По сути, на Сенной проститутки завершали свой карьерный (и жизненный) путь.

Еще одним злачным местом считалась Вяземская слобода, где отныне берет свое начало Московский проспект. Там, в полуподвальных помещениях, продавали себя самые отчаявшиеся. В тесноте и грязи стояли за тонкими перегородками железные кровати с несвежим бельем. Это было настоящее дно. Последний приют разложившихся натур.

«Дома удовольствий» рангом повыше можно было увидеть на Итальянской улице, Мещанской улице (что ныне – Гражданская), на набережной канала Грибоедова. Как и везде, они делились на несколько рангов и принимали у себя по тому же принципу, что и в других городах России.

Разница была в том, что в Петербурге трудилось особенно много иностранок – немок, голландок, француженок. Некоторые прибывали в столицу, чтобы зарабатывать совсем другим образом, в качестве швей или гувернанток. Но обстоятельства разного толка приводили их в бардаки: кто-то забеременел от барина или другого слуги и потерял работу, другие попались на воровстве и после небольшого тюремного срока навсегда лишались возможности заниматься благопристойным делом – им попросту не дали бы рекомендаций, иные оказались «сманены» опытными зазывальщицами, по тем же самым схемам, что описаны выше.

Их было много, проституток Петербурга. В пору «бордельного расцвета», в 1870-е, в столице насчитывали 206 притонов, где содержались 1528 женщин. К концу века число заведений сократилось до 80, а тех, что предоставляли услуги по высшему разряду, можно было по пальцам перечесть.

На 1 января 1897 года:

Любопытно, что именно в Петербурге врачебно-полицейскому комитету в 1908 году поручили еще одну задачу[116] – распространять среди «бабочек» информацию о том, насколько опасно им заниматься этой профессией. Плюс работники комитета должны были «просвещать» относительно последствий заражения венерическими заболеваниями…

Но вовсе не тяга проституток к знаниям приводила к сокращению числа домов терпимости. Чаще всего их закрывали из-за элементарного несоблюдения правил гигиены. Бордели за 30–50 копеек игнорировали требования регулярно показывать работниц медикам, не соблюдали «норму» по числу клиентов на одну женщину и вообще содержались в условиях вопиющей антисанитарии. Проверка легко выявляла все нарушения, что приводило к закрытию борделя. Вот поэтому-то к 1897 году в столице осталось лишь 69 заведений (треть от числа в период расцвета).

Сифилис по-прежнему оставался проблемой. Неудивительно, что в 1881 году врач Тарновский предложил революционный метод борьбы: пусть и клиенты перед тем, как войдут к женщине, пройдут проверку на заболевание. Разумеется, это не понравилось публике! Да и как было осмотреть всех? Откуда взять кадры, бюджет?

Прозвучал еще один вариант – создать специальные «военные» бордели, где будут работать проверенные, здоровые женщины, обслуживающие исключительно служилых. Его попробовали внедрить в 1880 году, но массовым процесс так и не стал.

Как и в Москве, в Петербурге были и свои «камелии» – дамы, соблазняющие мужчин в театре, в ресторанах и кабаре, куда те приходили в сопровождении знакомых и друзей. Большую известность имела Зинаида Штильман – женщина невысокого роста (он едва превышал 150 сантиметров), заметной полноты (уверяли, что она весит 90 килограмм), с пятном во всю щеку… При этом она была возлюбленной великого князя Дмитрия Павловича и пять раз выходила замуж. Зинаида дружила с Лилей Брик, которая однажды прямо спросила у нее: «Неужели вы спите с мужчинами за деньги?», на что Штильман ответила совершенно искренне:

«А что, Лиля Юрьевна, разве даром лучше?»

На другом краю империи, во Владивостоке, на «Миллионке» и в Корейской слободе в XIX веке тоже активно работали публичные дома. Там трудилось множество японок и китаянок. Интересно, что на Дальнем Востоке бордели были обязаны платить по 4 рубля в месяц с каждой женщины. Поскольку домов разврата не становилось меньше, нетрудно сделать вывод – прибыли у владельцев были невероятные. Кстати, хозяева «бардаков» на собственные средства в 1882 году открыли в городе первое лечебное заведение для страдающих от венерических заболеваний.

«Китайскими кварталами» часто называли в Приамурье районы красных фонарей. Все потому, что трудились там преимущественно китаянки. Хозяевами тоже были китайцы, и нравы царили жестокие. 27 июня 1914 года благовещенская газета «Амурский листок» рассказывала о страшной участи девятнадцатилетней проститутки Юн-Хуа – ее замучили до смерти. Девушка трудилась в нелегальном борделе, в какой-то момент вспыхнул конфликт с хозяйкой… Официальная же версия смерти звучала как «отравление опиумом».

Беда была в том, что в том же Владивостоке имелось крайне мало развлечений. Даже театр возник в этих местах лишь в XX столетии. Тоска, откровенная скука, удаленность от центральных губерний России, невозможность как-то занять себя заставляли людей идти в публичные дома. А там их встречали экзотические девушки, согласные на все…

Японки, торговавшие собой во Владивостоке, прибывали по большей части из Нагасаки (я уже писала об этом выше). В 1909 году в городе насчитывались 230 проституток-сеги. Заведения японцев назывались «Касидза-сики-геся», и нанимались туда девушки от 16 до 24 лет. Они работали в комнатках, сдававшихся на час и больше (все зависело от пожеланий клиента). И вот что важно – некоторые ничего не получали за свой труд.

Дело в том, что бедняжек продавали в проститутки собственные родители. При оформлении сделки они получали сумму, которую потом «вычитали» из жалованья несчастной. Поскольку девушка была продана, то жаловаться ей было некому (а еще она работала в чужой стране!). Оставалось лишь терпеливо ждать, когда закончится время ее бесплатной занятости.

Все, на что могла рассчитывать девушка, – щедрость ее клиента. Он мог дать ей лично, сверху платы, от 50 копеек до 2–3 рублей. Но так делали далеко не все. Сеги, попавшие в публичный дом через продажу, мечтали освободиться от рабской зависимости. Перейти в вольные работницы, не зависеть от хозяина борделя. И в некоторых случаях им удавалось – полностью расплатившись за контракт, женщина начинала работать на себя.

Держали заведения на улицах Алеутской, Пекинской, Китайской и Комаровской. Большой популярностью пользовались «Боярские номера» и кабаре «Кантоки», где можно было выпить и понаблюдать за танцами гейш. Но если кто-то хотел сэкономить, то шел в японскую прачечную. Женщины получали там гроши, работали тяжело и очень подолгу, поэтому легко соглашались продать свои прелести. Иные хорошенькие прачки с обеда начинали высматривать, не идет ли потенциальный покупатель. Конечно, это было нелегально и существовал риск попасться, но на него соглашались и продавец, и потребитель живого товара.

Традиции японцев вступали в противоречие с российскими законами – как мы помним, владелицами борделей должны были быть женщины. Поэтому японцы, желавшие открыть дом терпимости на Дальнем Востоке, оформляли документы на близких родственниц, чаще жен или матерей.

…А в 1917 году история публичных домов Владивостока завершилась. Всем заведениям было предписано закрыться. Не сделали исключений и для тех, что содержали иностранцы. На московском съезде врачей, посвященном борьбе с венерическими заболеваниями, который состоялся в 1917 году, говорили о том, что важны не столько запретительные меры, сколько «работа с молодежью». И повышение уровня жизни, конечно же.

В Казани, как мы уже говорили ранее, тоже имелся свой квартал «бардаков»: в районе улицы Пески. После революции месту дали другое имя, улица Дегтярная, или «Дегтярка» для обывателей (поскольку здесь варили деготь). Для властей и обычных горожан Пески стали настоящей головной болью, поскольку именно там множились очаги разврата – одни существовали тайно, под видом обычных кабаков или гостиниц, другие – явно. География квартала в конце XIX – начале XX века выглядела иначе, чем сейчас, поэтому можно сказать, что часть заведений располагались и на нынешней улице Артема Айдинова. А вот до революции это была улица Поперечно-Георгиевская[117] и даже Кабанная…

Каждый знал, что за продажной любовью можно явиться в дом Масарской или Махиной, Меселевич или Петровой, Раковской или Бессмертных. Место было грязным, неказистым, а еще регулярно страдало от подтоплений. Настоящая изнанка жизни – дурно пахнущая, сырая. И все же бордели просуществовали тут достаточно долго, пока частью не закрылись, а частью не переехали на улицу Архангельскую.

В 50-е годы XIX века в Казани насчитали 11 борделей, а вот тремя десятками лет позже – ровно в 2 раза больше. И все они преимущественно стояли на Песках. Интересно, что некоторые «мадам» владели сразу несколькими публичными домами – у Масарской и Ладановой было в собственности по два. По сути, они представляли собой объединенные квартиры, взятые в долгосрочную аренду. Соответственно, и девушек там трудилось немного: редко бывало, чтобы хозяйки держали больше десяти. Обычное число казанских проституток в одном бардаке – 2–3 в самом скромном заведении или 7–8 в борделе покрупнее. Кадры постоянно менялись – кто-то выбывал по болезни, кто-то спивался и умирал, редкие счастливицы выходили замуж.

Интересно, что казанские владелицы борделей были заметно моложе установленного минимально допустимого возраста для такого рода занятий. Самой юной, согласно архивным данным, исполнилось 23 года, когда она стала распоряжаться в притоне. Несколько «мадам» держали заведения в возрасте 26–29 лет, но встречались и сорокалетние владелицы (интересно, что в белорусском Гродно ситуация была обратной – там частенько публичными домами заведовали женщины в возрасте, и самая старая хозяйка борделя, Рейза Глаз, держала заведение в Подгорном переулке в 72 года). Мещанки, крестьянки, жены отставных офицеров открывали дело и довольно скоро получали хорошую прибыль. Судя по всему, в 1880-е их не так уж строго проверяли: соответствует ли дом всем необходимым требованиям? Например, известно, что жители квартала возмущались из-за близости борделей к учебному заведению. Да и возраст хозяек говорит сам за себя! А вот в начале XX века ситуация поменялась в корне: крестьянка Юсупова из деревни Карашурмы не смогла получить разрешение на открытие публичного дома, потому что ей на тот момент было меньше 35 лет! К слову, Юсупова не имела ничего общего со знаменитой княжеской фамилией – это всего лишь совпадение.

Существовало в Казани еще одно популярное место для проведения «интимного досуга» – Мокрые улицы. Так называли улицы в Мокрой слободе, тогдашней фактической окраине города. Они находились в настолько низком месте, что паводок ежегодно не обходил их стороной. Разумеется, там частенько вспыхивали эпидемии (например, малярии) и селились только те, кто не мог позволить себе более пристойного и «сухого» жилья. Первая Мокрая, Вторая Мокрая, Поперечная Мокрая, успенская и Триумфальная, а также еще небольшой отрезок городской территории составляли пространство Мокрой слободы. Впрочем, коренные обитатели Казани иногда называли «мокрыми» и другие участки города, так что точных границ района нам, пожалуй, сейчас и не очертить.

В том месте редко можно было встретить зажиточного купца или дворянина. Обитатели Мокрой состояли преимущественно из переехавших крестьян, мещан или рабочих. Злачное место, нищее, с часто полуразрушенными домами, трущобами, копеечными ночлежками… В Мокрой проститутки обслуживали самый незамысловатый люд, там же вольготно себя чувствовали «работники ножа и топора, романтики с большой дороги». А окажетесь сейчас в Казани, посмотрите на Забулачье – район, который теперь находится на месте Мокрых улиц – вы не узнаете квартал. Он полностью поменял облик, а паводок ему уже не страшен после строительства Куйбышевского гидроузла.

Ничто не напоминает о былом и в Томске, близ реки Ушайки. В XIX веке там располагались «кварталы желтых фонарей» (не красных, это местная особенность!). Занятно: Томск мог бы стать столицей российской проституции. Ведь именно туда, как мы помним, из центральных губерний высылали женщин с пониженной социальной ответственностью… Однако по числу работниц постельной отрасли город никогда не выбивался в лидеры. Дома терпимости там открывались возле уже упомянутой Ушайки, а вот самым злачным местом Томска стала улица Бочановская. Известны номера домов, где творился разврат: № 4, № 9, № 11, № 28, № 30 и № 39. Дурная слава этого места так раздражала горожан, что отрезок улицы по их просьбе со временем переименовали в Петропавловскую улицу (чтобы никаких ассоциаций!). Позже сменила имя и вся остальная улица, она стала называться Никольской. Дома терпимости переехали на другую городскую магистраль, и… к ней тоже прикрепилось прежнее название: Бочановская, и все тут! (К слову, перенос квартала проституток произошел в свое время и в Курске – с улицы Сосновской, находившейся слишком близко к центру, – на окраину.)

«Купол этого дома напоминает грудь женщины», – рассказывают в Томске, указывая на дом № 15 по улице Дзержинского. А некоторые бывшие заведения сегодня ничем не выделяются из ряда обычных. И только краевед покажет вам: а вот здесь держала свое заведение мещанка Рыбникова.

Как и везде, имелись в Томске и бордели, и проститутки-одиночки, классические «желтобилетницы». Сманивали в профессию юных девушек, едва вышедших из детского возраста. Накануне Первой мировой войны в Томске официально проживали 177 проституток, большая их часть работала под крылом «хозяек». Все они подвергались регулярному осмотру, что, впрочем, оказалось не так уж действенно – Томск регулярно значился в списках городов, где сильнее всего распространен сифилис.

Рядовым горожанам наличие публичных домов нравилось так же мало, как и везде.

Жалобы сыпались со всех сторон: кто-то приметил несовершеннолетнюю проститутку, ищущую клиентов, кто-то жаловался на шум и стрельбу посреди ночи, иные приводили примеры непотребного поведения – пьяные выходки, пение по ночам, драки… Так что полиции приходилось реагировать. Иногда это приводило к закрытию заведений.

Ну а конец был положен, как и в других городах – в 1917 году. Правда, речь идет только об официальной проституции. Торговать собой продолжали по всей России. Но уже нелегально.

В эпоху разрешенной продажной любви нелегально работали в Гродно дома свиданий. Так называли квартирки или комнатенки, которые сдавались на час-другой, чтобы обеспечить мужской досуг. «Квартира на час» – не такое редкое явление и в наши дни. Еще совсем недавно объявлениями о сдаче апартаментов на такой короткий срок пестрели газеты и доски объявлений. Нетрудно догадаться, для чего необходима такая услуга.

Итак, дома свиданий не несли никакой ответственности за то, что в них происходило. Бизнес считался довольно прибыльным, потому что в Гродно работали проститутки-одиночки и нелегалки. А порой «свернуть на скользкую дорожку» решались разово, для поправки бедственного финансового положения – например, если требовалась срочная покупка, на которую не хватало денег.

Хозяева домов свиданий, как правило, прекрасно знали местных проституток и даже сами «подкидывали» клиентов. Располагались они в уже упомянутом Подгорном, Виленском, Прачечном переулках, на Полицейской, Софийской, Пороховой улицах и в Солдатской слободе. С ними же соседствовали легально открытые притоны, и особенно выделялся дом Сары и Рейзы Глаз.

Две предприимчивые дамы мещанского сословия и иудейского вероисповедания (как и большинство владелиц борделей в Гродно) умудрились содержать заведение едва ли не дольше всех в городе – больше 20 лет. Начинали с маленького бардака, куда наняли 8 девушек, а потом расширили предприятие до 15 сотрудниц. Солдаты местного гарнизона являлись самыми частыми посетителями публичного дома, отчего благосостояние Сары и Рейзы стремительно увеличилось. Они даже возвели отдельное каменное строение для вертепа, предпочитая собственную площадь, а не арендованную у кого-либо. И яростно боролись, когда власти в 1905 году начали предлагать перенести бордель в другую часть Гродно.

Дамы искали всевозможные отговорки, чтобы не двигаться с места. Писали властям, что новый адрес слишком близко расположен к церкви, что обсуждаемый квартал, напротив, слишком далеко от гарнизона, что доставит неудобство солдатам, или предлагаемый дом настолько ветхий, что потребуется колоссальное вложение денег, чтобы привести его в порядок… Упрямство Глаз оказалось сломлено полным закрытием борделя, отчего проституток пришлось просто выпустить на улицу. Прежде спрятанный порок так мозолил глаза обывателям, что со временем снова возник вопрос об открытии притона. И что вы думаете – года не прошло, как бордель Глаз заработал опять, по тому же адресу…

В истории всех губернских центров есть эта страница – желтая. Или красная, если судить по цвету фонаря, традиционно ассоциирующемуся с проституцией. Бывали заведения не только в крупных городах, но и в маленьких местечках. Только в совсем уж крошечных уголках России вы не найдете упоминания о проституции. Или же они просто не сохранились? Со второй половины XIX века и до 1917 года эта язва развивалась, росла, укоренялась, становилась трудно управляемой, но в конце концов была побеждена. Официально.

Многие дома, где прежде содержались бордели, существуют и по сей день. Ничто не напоминает об их прошлом. Некоторые из них стали памятниками истории и находятся под охраной государства. А некоторым только приписывают желтую славу! Есть легенда, что в Краснодаре, на улице Ростовской, в XIX веке находился публичный дом. Однако на Красной, 166 – так теперь звучит адрес – ничего подобного не происходило. Там находилось вполне рядовое женское учебное заведение, готовившее будущих учительниц! Точно так же ошибочно называют бывшим публичным домом здание в два этажа на углу улиц Гоголя и Седина. Несмотря на попытки связать его с притоном (и рассказать о нем самые неприличные истории), краеведы точно выяснили – был когда-то здесь офис Андрейса, что занимался нефтяным промыслом. Никаких женщин там не унижали и не использовали для утех.

Некоторые злачные места стерты с лица земли – при перестройке городов, при пожарах, затоплении, войнах. Упоминания о них мы находим в мемуарах и письмах, в литературе или официальных архивных документах. Это – тоже часть истории, пусть и не самая приятная. Кто сказал, что у города есть только парадный фасад? В каждом найдутся свои закоулки, трещинки, потайные местечки. Пройдитесь по улицам европейских городов – там то же самое.

Проституция – не сугубо российское явление, а общемировое, существующее до сих пор. Просто теперь вы знаете о нем и о том, как оно развивалось в нашей стране, чуть больше.

Революция 1917 года изменила жизнь всей страны. Проституция должна была уйти в прошлое, бордели как часть «эксплуататорского пейзажа» – навсегда исчезнуть. Пламенные революционерки обличали жизнь проституток, но при этом… горячо поддерживали свободную любовь. Считалось, что мужчина и женщина должны иметь возможность выражать сексуальную заинтересованность друг в друге. Разводы, браки – все максимально упрощалось. Многие молодые люди того времени не спешили заключать официальные союзы, считая их чем-то устаревшим и ненужным.

По сути, отношения свелись к известной фразе: «Любовь, как стакан воды, дается тому, кто ее просит». Часто можно встретить, что авторство приписывают революционерке Коллонтай, но она, судя по всему, просто повторила ее. Упоминание о стакане воды относится к более раннему периоду – к биографии Фредерика Шопена, и якобы слова произнесла его возлюбленная Жорж Санд…

Свобода взглядов и отношений не были вызваны просто распущенностью. На самом деле она логически вытекала из идей новой власти. Для чего люди вступали в брак и строго отделяли законных детей от незаконных? Чтобы передать им, рожденным в браке, титулы, земли, заводы, лавки – нужное подчеркнуть. Если у нового человека в новом обществе не было собственных земель и заводов, титулы оказались упразднены, то и происхождение ребенка уже не имело никакого значения. Получалось, что семья потеряла смысл как основа общества.

Но идея свободной любви воодушевляла многих молодых революционеров. Короткое время существовало общество «Долой стыд!», которое провозглашало своим принципом… наготу. Юноши и девушки, мужчины и женщины, раскрепостившиеся окончательно, проводили вечера Обнаженного тела. Михаил Булгаков вспоминал, как в Москве, в трамвае, пытался проехать совершенно голый человек – просто в столице проводились шествия нудистов.

Александра Коллонтай восторженно призывала: «Дорогу крылатому Эросу!» Физиология ставилась на первый план, а вот в существовании любви революционерка сильно сомневалась. Дворянка, дочь генерала, она пыталась высказываться в новом прогрессивном ключе. Даже в своей биографии приписала себе крестьянское происхождение, не соответствующее действительности. Коллонтай разработала концепцию «Новой женщины» в 1913 году, где утверждала, что никакой ревности не должно существовать, а женщина должна уважать свободу мужчины (разумеется, речь шла о его праве выбирать себе половых партнеров) и ни в коем случае не требовать от него содержания – это буржуазный пережиток. Любовные переживания следовало сдерживать усилием воли и разума и ни в коем случае не ограничиваться только домом и детьми. В 1913 году, когда женщины постепенно получали возможности реализовывать себя, предложения казались и правда прогрессивными. Но могла ли «Новая женщина» родиться на 100 лет раньше? Конечно, нет. Коллонтай признали бы сумасшедшей.

Некоторые высказывания раннего послереволюционного времени звучали даже оскорбительно. Жен называли «профессиональными проститутками», объясняя это тем, что жена, живущая за счет мужа, продает ему ласки в обмен на кров и стол. К таким переменам в мировоззрении были готовы не все, особенно люди старшего поколения.

В 1920 году, в самый разгар «антибрачных» настроений писатель Евгений Замятин создал роман «Мы». По сути, это антиутопия, где вопрос сексуальных отношений один из самых важных. В 32 веке, где происходят события, у всех есть право на сексуальные часы. Для этого выдаются специальные талоны. Все предельно просто и доведено до автоматизма:

«Единое Государство повело наступление против другого владыки мира – против Любви. Наконец, и эта стихия была тоже побеждена, т. е. организована, математизирована, и около 300 лет назад был провозглашен наш исторический «Lex sexualis»: «всякий из нумеров имеет право – как на сексуальный продукт – на любой нумер». Ну дальше – там уж техника. Вас тщательно исследуют в лабораториях Сексуального Бюро, точно определяют содержание половых гормонов в крови – и вырабатывают для вас соответственный Табель сексуальных дней. Затем вы делаете заявление, что в свои дни желаете пользоваться нумером таким-то (или такими-то), и получаете надлежащую талонную книжку (розовую). Вот и все. Ясно: поводов для зависти нет уже никаких, знаменатель дроби счастья приведен к нулю – дробь превращается в великолепную бесконечность. И то самое, что для древних было источником бесчисленных глупейших трагедий, – у нас приведено к гармонической, приятно-полезной функции организма…»[118]

Патетические высказывания о свободе любви сводились к физиологической функции. Не существует, дескать, никакого возвышенного чувства. Это выдумки буржуазных писателей и дворянства. Есть простое удовлетворении потребностей, и его нужно обеспечить, чтобы позаботиться о здоровье молодежи. Любовь – явление эгоистическое, личное, затрагивающее только двоих. А все должно стать коллективным – любовь, семья, дети. Под таким лозунгом начали возникать коммуны, объединения людей разных полов, которые совместно вели быт и не должны были испытывать чувство ревности, если между кем-то из коммунаров стихийно зарождались отношения. Такие «товарищи» утверждали, что среди них не может быть жен и мужей. Они все друг другу – сестры и братья (правда, высказывание шло вразрез с интимной жизнью коммунаров, ведь, как известно, отношения с близкими родственниками считаются инцестом).

«Любви у нас нет, – говорится в произведении популярного в 1920-е годы писателя Пантелеймона Романова “Без черемухи”, – у нас есть только половые отношения, потому что любовь презрительно относится у нас к области «психологии», а право на существование у нас имеет только физиология.

Девушки легко сходятся с нашими товарищами-мужчинами на неделю, на месяц или случайно – на одну ночь. И на всех, кто в любви ищет чего-то большего, чем физиология, смотрят с насмешкой, как на убогих и умственно поврежденных субъектов»[119].

Следовать зову природы считалось нормальным. Извлекать выгоду – презренным.

Из деревень в города потоком устремились те, кто искал лучшей доли. Девушки из числа «бывших», выросших в тепле и неге, тоже пытались устроиться в новых условиях. Женское тело стало доступным как никогда. И конечно, даже несмотря на линию официальных властей, проституция существовала.

Она была уличной и кабацкой, практически неприкрытой. Она принимала формы «содержания». У Михаила Булгакова в «Собачьем сердце» Полиграф Полиграфович Шариков однажды приводит в дом хорошенькую женщину, которая верит, что перед нею герой, раненный на колчаковских фронтах. Разумеется, сложно представить, что барышня по-настоящему влюбилась в грубого и невоспитанного Полиграфа Полиграфовича. Она и сама признается со слезами – жалованье скудное! В столовой кормят дешевой отвратительной солониной! А ее позвали в роскошную квартиру… Она и не устояла…

Существовала ли в те годы каста таких людей, как профессор Преображенский, живших лучше, «чем Айседора Дункан»? Конечно! Редкие специалисты, нужные новой власти люди, занимали просторные жилые помещения. Да и сама новая власть не слишком стеснялась в приобретении богатств. Валькирия революции, красавица Лариса Рейснер, обожала дорогие наряды и соболиные шубы. И не она одна!

Но свобода любви – провозглашенная, выпестованная, с идеологическим основанием – неожиданно натолкнулась на то же самое препятствие, что вынудило Николая I создавать надзорные комитеты. Молодежь массово заражалась сифилисом и гонореей. Безостановочная смена партнеров, тот самый «стакан воды» сыграл с обществом злую шутку. Никакая революционная идея не могла обеспечить защиту от самых простых, самых рядовых последствий половой распущенности. «Венерушкой» страдали и розовощекие девушки, насмешливо отзывавшиеся о чистой любви, и партийные кадры, и активисты, распространявшие брошюрки общества «Долой стыд!».

Оказалось, что воздержание… это не так уж и плохо. А семья и брак – не пережиток буржуазных отношений, а норма взаимодействия мужчин и женщин. Разнузданность приводила к слишком тяжелым последствиям. И не только в плане заражения болезнями! В начале 1920-х началась другая эпидемия – тяжких преступлений против половой неприкосновенности. Статистика изнасилований поползла вверх, причем поначалу их даже не квалифицировали как особо тяжкие. Ощущение, что «все можно», становилось фатальным для общества. «Вершиной» разгула оказалось по-настоящему страшное чубаровское дело.

21 августа 1926 года в Ленинграде в Чубаровом переулке трое мужчин напали на фабричную работницу Любовь Белову (по другим данным – Белякову). Двадцатилетняя девушка была избита и изнасилована, но мучители не остановились. Накинув тряпку ей на голову, продавали ее за 20 копеек каждому желающему прохожему. За несколько часов Белову изнасиловали в общей сложности около 30 раз. Лишь к утру ей удалось освободиться и добраться до милицейского пункта. Утром большинство насильников задержали.

Это преступление по-настоящему всколыхнуло советское общество. О подобных зверствах – да еще чинимых людьми, прежде в таких вещах не замеченных! – никогда раньше не сообщалось. Белякова долго лечилась от гонореи, которой ее заразили, кроме того, девушка нуждалась в серьезной помощи психотерапевтов. Судебное разбирательство завершилось семью смертными приговорами. Помиловали двоих.

Итак, разрушение морали боком вышло обществу. Голоса в пользу традиционных – семейных – ценностей зазвучали по-новому. Да, с поправкой на реалии. Но зато прекратилось оправдание голой похоти.

В 1924 году психиатр Арон Залкинд даже опубликовал «12 половых заповедей революционного пролетариата». Звучали они так:

1. Не должно быть раннего развития половой жизни.

2. Необходимо воздержание до брака (а брак в 20–25 лет).

3. Половая связь – результат симпатии и глубокой привязанности.

4. Половой акт – конечное звено в цепи глубоких и сложных переживаний.

5. Акт не должен слишком часто повторяться.

6. Меньше полового разнообразия, не следует часто менять половой объект.

7. Любовь должна быть моногамной – один муж, одна жена.

8. Необходимо помнить о потомстве и опасаться заражения.

9. Подбирать партнера нужно сообразно своему классовому положению.

10. Не следует ревновать. Любовная связь должна строиться на доверии, уважении и равенстве.

11. Не может быть половых извращений.

12. Половое должно подчиняться классовому.

Вот так попытались соединить классовое и физиологическое, революционное и естественное. С той поры курс на создание семьи укрепился, и многие пары, не оформившие отношения, все же решились их узаконить. Семья и брак – пусть с поправкой на новые условия – вернулись в круг важнейших жизненных ценностей. Ячейка общества оказалась куда более нужной, чем предполагали изначально. Ведь разврат принес и еще одну проблему – дети.

Их или не рожали вовсе, или попросту не занимались ими. Аборты, брошенные малыши стали «побочкой» того самого пресловутого «стакана». Новому государству требовались дети! Ему нужна была опора, рабочая сила, идеологически верно ориентированные граждане. Откуда бы они взялись, если мужчины и женщины пропагандировали «только секс»?

А проституция по-прежнему была под запретом. Официально в СССР она не существовала.