И все-таки на душе неспокойно. Кажется, что особенно страшного произошло? Было так и будет, со многими хуже бывает, а маркиз Д’Анкор — сеньор добрый и щедрый. Вот оно, золото, хоть сейчас можно пойти и достать, спрятано в погребе, не закопано, боже упаси, там всегда в первую очередь ищут, а замазано в стену, у самого потолка. Полный кошель золота! Чтобы заработать столько, ему пришлось бы десять лет таскать хворост на нужды святой инквизиции. А сколько бы он проел за эти десять лет? Нет, никогда он не сумел бы скопить таких денег. Другой бы радовался удаче, а у него в груди тоска.

Рената спит на чердаке. Вокруг так тихо, что кажется, будто слышно ее дыхание. Бедняжка! Он так и не сумел объяснить ей, что она теперь богатая невеста, любой почтет за честь жениться на ней. А изъян? Кто нынче обращает на него внимание? Золото заменит невинность. К тому же право первой ночи все равно за Д’Анкором. И лес, где все произошло, принадлежит маркизату.

— Ты моя самая прекрасная добыча, — сказал маркиз и кинул кошелек. Глупышка сбежала, бросив деньги на земле, он потом долго разыскивал то место. По счастью, золото не пропало, в лесу мало кто бывает, только свита маркиза, лесничие и еще он с Ренатой, потому что он поставляет дрова доминиканцам.

Святые отцы прижимисты и платят не больше чем горожане, но их можно понять, все-таки здесь не монастырь, а только небольшая община, ютящаяся по милости маркиза в одной из старых башен замка. Все вокруг — владения Д’Анкора, даже дрова инквизиторы должны покупать — сбор и продажа дров поручены Рено.

Конечно, хотелось бы получать за свой труд побольше, хотя ему и так удивительно повезло: не надо таскать хворост в город и платить дровяную пошлину за право собирать вдоль дорог ветки. Да и много ли наберешь там, где промышляют все бедняки округи? То ли дело в лесу! Хотя и туда порой забираются браконьеры. Он не любил, но никогда не выдавал их; с этими отчаянными людьми, рискующими шеей из-за пары бревен, лучше не ссориться. И без того его недолюбливают и считают связавшимся с дьяволом. Мужланам даже неизвестно, что дьявол не может войти в святые стены иначе как с разрешения инквизитора. А он, Рено, бывает там ежедневно, ибо пыточные горны горят день и ночь.

Хотя и ему бывает не по себе, когда он попадает в низкие сводчатые подвалы святого суда, где жутко дробятся крики, а на углях наливаются вишневым вычурно-зловещие предметы. Он скидывает вязанку около очага, быстро распутывает ремешок, стягивающий поленья, и уходит, стараясь не смотреть туда, где свисает с потолка петля дыбы и громоздятся по краям топчана большие и малые колодки с округлыми вырезами для ног и шеи. Он идет за следующей охапкой, и ему все время кажется, что с дыбы слышится судорожное дыхание и слабый больной стон. Слава Богу, он не имеет права присутствовать при испытаниях, но стоны из-за дверей он слышал. Стоны оттуда, куда он только что приносил дрова.

Во всем виноваты проклятые еретики! Пусть дьявол строит козни, но если ходить в церковь, платить подати, исповедоваться и получать отпущение грехов, то все его старания пропадут втуне. А эти слабые, прельстившись ложной бесовской властью, отдали свои души, так что надо теперь спасать их, как бы ни было то страшно и жестоко. Он никогда не мог представить, каково приходится отцам-доминиканцам, если даже ему, не бывавшему при испытаниях, так жутко. И как надо любить заблудшие души, чтобы спасать их, не смущаясь жалостью и рискуя впасть в грех ожесточения.

Но что надо нераскаянным? Откуда в них такая злоба? Ведь все беды идут от них. Если бы не было ведьм и колдунов, инквизиции не пришлось бы жечь свои горны, и Рената не имела бы доступа в проклятый лес. Но не было бы и золота, и домика в тени крепостных стен, и отец Шотар не кивал бы ему при встречах столь ласково.

Нет, это суетные мысли, церковь все равно не оставила бы верного сына. Надо молиться… и еще надо успокоить Ренату, а то девочка слишком несчастна. Пойти, что ли, посмотреть, как она там…

Рено поднялся, взял глиняную плошку с салом, в котором плавал горящий фитиль, и полез на чердак по крутой внутренней лестнице. Там, прикрыв ладонью огонек, чтобы не погас, да и Ренату чтобы не беспокоить, вошел в комнатушку дочери…

В первый миг показалось, что кто-то чужой забрался в комнату Ренаты и стоит у ее кровати, длинный, тонкий, страшный, с черным безобразным лицом, залитым темной пеной, текущей из носа, стоит, не касаясь пола вытянутыми ногами. Огонек прыгал на конце фитиля, и казалось, что самоубийца еще бьется в петле.

Плошка упала на пол, сало расплескалось, огонек, фукнув, погас. В темноте способность действовать вернулась к Рено. Он бросился вперед, выхватил нож, ударил им по туго натянутой веревке, подхватил Ренату. Она была теплой, Рено даже показалось, что сердце бьется. Узел от веревки врезался глубоко в шею под правой щекой, его тоже пришлось резать на ощупь. В темноте было почти ничего не видно, и Рено изо всех сил внушал себе, что лицо у дочери вовсе не такое безнадежно страшное, что она жива. Он вдувал воздух в распухшие прокушенные губы, растирал руки, а она холодела, тело ее становилось мертвым и неподатливым.

Он понял это и, оставив дочь, присел на корточки, шаря руками по полу. Нащупал осколок плошки, повертел в пальцах, бросил и, выпрямившись, спросил, обращаясь к едва светлеющему квадратику окошка:

— Господи, за что?!

Отец Шотар был скорее доволен, нежели разгневан. Проповедь на тему о самоубийцах была его любимым детищем, а тут еще покончила с собой молодая красивая девушка, так что здесь открывались необозримые просторы для догадок, а вместе с тем и пастырского красноречия. Отец Шотар, войдя в раж, стучал кулаком по кафедре, скрипевшей под его грузным телом, и громил грехи собравшихся, давно забыв о тексте проповеди да и о священном писании, в котором он никогда не был слишком тверд:

— …и только впавшему в грех самоубийства нет спасения. Ничье заступничество не убережет его от ада, от его огненных рек без единой капли воды, от адских мук, не оставляющих ни на одно мгновение. Она уже там, я говорю вам это! Взгляните на ее почерневшее лицо — это дьявольская морда! Жак Патен, не ты ли говорил, что нет в мире ничего красивее ее глаз? Пойди, взгляни в ее глаза — они лопнули! Олив, Жак Тади, Пьер, я знаю, вы все мечтали о ласках проклятой грешницы, бегите, посмотрите на нее, дотроньтесь до ее груди — там адский лед, а если бы вы могли узреть ее душу, ощутили бы адский пламень. Спешите увидеть грех, как он есть, и наказание за него, понять гнусность прелюбодеяния и жалкую тщету мирского. Спешите, ведь завтра ее крючьями стащат на свалку и бросят там вместе с падалью на пожрание бездомным кошкам, этим верным слугам дьявола! Даже тело ее не избегнет кары и, оскверненное грехом, распадется в скверне. Никогда ее душа не найдет покоя, и тело ее никогда не упокоится в освященной земле, ибо запрещено хоронить самоубийц. Такова дорога зла, ее итог. И все вы, сосуды скудельные, с самого рождения стоите в ее начале, а многие и на полпути. Рожденным в грехе и вожделении — можно ли быть чистыми? Но ужаснее того быть рожденным в грехе смертном, горе тому, чье зачатие не освящено таинством брака! Трепещите, прелюбодеи, ибо это ваш путь! Да, да, я не оговорился. В моих книгах записано, что мерзкая грешница родилась на десятый месяц после свадьбы своих родителей, а из трудов святых отцов мы знаем, что женщина может носить плод до двенадцати. Пусть Рено ответит, истинно ли в законном браке зачал он преступную дочь свою?..

Отец Шотар остановился, оглядел прихожан и вопросил:

— Но почему я не вижу здесь Рено?

Молодой только что народившийся месяц выглядывал порой из-за облаков и, словно испугавшись чего-то, прятался назад, не осветив земли. Теплый ветер порывами рвал верхушки деревьев, неровный шум гнущихся ветвей заглушал шуршание песка и стук заступа. Рено торопливо копал, стараясь не смотреть туда, где, завернутое в белое полотно, лежало тело Ренаты.

Полотно когда-то давно ткала Анна. Самое тонкое белое полотно маленькой дочурке на брачную простыню, чтобы не стыдно было людям показать. Только пошло полотно на саван дочурке. Без гроба хоронит Рено единственного своего ребенка. Но все-таки здесь, на кладбище, в освященной земле, рядом с могилой матери. Пять серебряных монет утишили гнев священника, и хоть не разрешил он хоронить Ренату, но сказал как бы невзначай, что этой ночью на кладбище сторожа не будет. И тут же добавил значительно:

— Надеюсь, никто не посмеет осквернить последний приют рабов божьих. Но если увижу утром следы нечестивых трудов, то святая инквизиция найдет богохульника и сурово покарает.

— Господи, помилосердствуй, — шепчет Рено. Никогда за всю жизнь не брал он на душу столько греха. Но иначе никак. Каков бы ни был грех, он не мог остановить Рено после того, как прозвучали страшные слова: «…влачение тела и бесчестное погребение».

Рено отложил заступ, ладонями разровнял дно и выбрался наружу. Он поднял Ренату на руки и опустил в могилу, так и не осмелившись приподнять простыню, последний раз взглянуть на изувеченное лицо. Белая фигурка лежала в яме, казавшейся страшно глубокой, и Рено сначала присыпал ее опавшими листьями, потому что не мог сбрасывать землю прямо на грудь Ренате.

Еще минуту он смотрел вниз на желтые и красные листья, выглядевшими в темноте серыми и черными, потом начал осыпать вниз песок. Разровнял место, аккуратно уложил назад срезанный дерн, поцеловал пожухлую траву, вытер грязным пальцем сухие глаза и пошел к дому. По дороге его качало словно пьяного.

Наутро Рено был у ворот замка. Он не мог бы сказать, что привело его сюда, просто ночью он вдруг решил пойти и вот пришел. На Рено была лучшая куртка, новые штаны, а на ногах вместо обычных сабо — башмаки грубой кожи, с носками, подбитыми медью. Шапку он держал в руках. Сначала вовсе хотел идти без шапки, но потом решил, что шапка в руках яснее покажет его покорность.

На ночь замок запирался, в округе пошаливали, но весь день ворота были распахнуты, а мост опущен. Несколько арбалетчиков охраняли вход; серебряная монетка, попавшая в кошель одного из них, позволила Рено пройти во двор. Как трудно ему доставались эти монетки и как легко и быстро начали они исчезать!

Рено прежде не приходилось бывать дальше крепостного двора, и он замешкался, не зная, куда идти. Тут-то и подошел к нему господин Д’Ангель. Господин Д’Ангель был знатным барином и ученым человеком. Он долго жил в столице, знал толк в нарядах и учтивом обращении. Он приехал однажды в замок погостить и гостил уже третий год подряд.

— Мюжик! — произнес господин Д’Ангель. — Что ты здесь делаешь? Ступай прочь!

Рено смял шапку в руках и низко поклонился.

— Припадаю к стопам вашей милости, господин Д’Ангель, — сказал он, — и прошу прощения за дерзость, но мне обязательно нужно увидеть маркиза.

— Ты подл и грязен, — промолвил Д’Ангель, — ты даже не можешь правильно обратиться к благородному человеку. Своим варварским языком ты уродуешь мое благородное имя. Я дворянин, мой род восходит к Анжелюсу Гальскому, который был квестором еще во времена Юстиана! К сожалению, обстоятельства не позволяют мне достойно поддерживать честь рода, древностью равного императорским.

— Я понял, господин Д’Анжель, — Рено достал из кошелька несколько серебряных монеток, протянул Д’Ангелю. Тот встряхнул их на ладони, деньги тонко звякнули.

— Мюжик, что ты мне даешь? — возмутился он, пряча монеты. — Разве ты не знаешь, что вам, смердам, прилична медь, серебро горожанам, а нас, дворян, достойно лишь золото? Хотя откуда оно у тебя? Ступай прочь.

Золото было тут же, но не в кошельке, уже почти опустевшем, а зашито в пояс тонким рядом, чтобы было незаметно. Рено надорвал уголок пояса и вытащил три монеты. В глазах Д’Ангеля мелькнул огонек, он уже не подкидывал деньги на ладони, а тут же засунул их поглубже. Затем он приосанился и промолвил:

— Не думай, что ты подкупил меня. Это невозможно. Я взял деньги, чтобы восстановить справедливость, ибо, как я уже говорил, тебе неприлично иметь золото, а мне нужно поддерживать достойный образ жизни. Пусть это послужит тебе утешением. Ступай… Хотя погоди! Длина твоего пояса не соответствует тем деньгам, что ты мне дал. Стяжательство, согласно Фоме Аквинскому, есть смертный грех, и поэтому, для спасения души ты должен вернуть все. Живо!

— Господин Д’Анжель, эти деньги мои, — возразил Рено.

— Ты бунтовать?! Мерзавец! Смотри, казематы доминиканцев примыкают прямо к стене замка. Вот через эту дверцу тебя потащат прямо в подвалы. И для этого мне достаточно всего лишь кликнуть стражу.

— Ваша милость, — сказал Рено, выпрямляясь, — вы верно изволили сказать, что грехи мои велики, но осмелюсь заметить, что если меня схватят, то все мое достояние отойдет церкви, вам же не достанется ничего. А если вы проведете меня к его сиятельству маркизу Д’Анкору, то получите еще три золотых.

Уголком разума он понимал, что говорит жуткие, невозможные вещи, но уже не владел собой. Глаза застилал красный туман, тело чуть заметно дрожало, и по спине полз сладкий холодок отчаянности, как в юности перед большой дракой.

Господин Д’Ангель налился пунцовой краской и прошипел:

— Негодяй!.. — потом брезгливо передернул плечами и высокомерно бросил: — Ступай за мной.

Они прошли по узкому, несколько раз круто поворачивавшему коридору, остановились возле тяжелой пыльной портьеры, закрывавшей вход. Оттуда доносился звон посуды и голоса.

— Маркиз завтракает, — прошептал Д’Ангель, — я из-за тебя опоздал к столу, и ты мне за это ответишь. А сейчас давай деньги.

Рено осторожно выглянул в щелку. Посредине обширного зала стоял стол, и за ним лицом к Рено сидел маркиз. Рядом с ним сидела маркиза, которую Рено видел пару раз, когда она выезжала из замка. Несколько дворян из самых мелких вассалов маркизата стояли в стороне и наблюдали за трапезой. Места для Д’Ангеля за столом не было.

Д’Ангель больно ткнул Рено в бок и снова прошипел:

— Деньги давай!..

Рено отсчитал три золотых, отдал их, широко перекрестился, вздохнул, словно перед прыжком в воду, потом, откинув занавесь, выбежал на середину зала и пал в ноги маркизу.

При виде Рено маркиз удивленно вскинул голову, брови его полезли вверх, а острая бородка, по-модному загнутая вперед, уставилась в потолок.

— Что это? — спросил он.

— Ваше сиятельство! — срывающимся голосом выкрикнул Рено. — Выслушайте меня!

— Говори, — бросил маркиз, склоняясь над блюдом.

— Я холоп ваш, Рено, по вашему милостивому повелению собираю в ваших лесах хворост для продажи монастырю…

— Они давно хотят приобрести лес в свое владение, — заметил маркиз, повернувшись к супруге, — но я предпочитаю, чтобы они были мне обязаны. Кроме того, сводить охотничий лес с земель майората было бы варварством. Там попадаются такие секачи…

— Ваше сиятельство! — воззвал Рено. — Третьего дня на охоте вы изволили встретить в лесу мою дочь!..

— Как же, помню, — оживился маркиз. — Очень хорошенькая девчонка.

— Она умерла.

— Как жаль! Будь моя воля, красивые женщины не умирали бы никогда. Однако Бог думает по-другому. Ему, конечно, тоже было бы скучно среди одних старух. Но что ты хочешь от меня?

— Ваше сиятельство, вы забрали у меня единственную дочь. Как же мне теперь жить?

— Ведь я же дал!.. — с досадой воскликнул Д’Анкор, но в этот момент его перебила маркиза.

— Тео, — мягко сказала она, — ты обещал не заводить девок среди деревенских.

— Это было случайно, — отозвался маркиз и снова, повернувшись к Рено, быстро сказал: — Бедняжка умерла. Жаль. Такая хорошенькая! Но теперь, конечно, ничего не поделаешь. Возьми и постарайся утешиться.

Маленький мешочек веско упал вниз, ударив Рено по пальцам правой руки. Машинально Рено поднял его, встал с пола и, пятясь, выбрался из зала. Д’Ангеля за стеной уже не было. Рено сделал несколько шагов, прислонился к стене. Ноги казались набитыми тряпками и не держали его. Холодок ужаса пропал, только перед глазами плавал туман, но уже не красный, а какого-то гнусного коричневато-зеленого цвета. И было отрешенное от всего удивление. Что он делает здесь? Зачем пришел? Что хотел услышать и получить?

Рено развязал мешочек. Там лежало золото. Шесть полновесных золотых. Ровно столько, сколько он потратил, чтобы попасть сюда. Рено расправил шляпу и надел ее. Он было двинулся к выходу, но за изгибом коридора послышался голос Д’Ангеля, вышедшего откуда-то сбоку:

— Ждать его будешь в кустах у развилки. У него полный кошель серебра. Кроме того, от меня ты получишь золотой. Ты понимаешь, что должен это сделать сразу, без шума и криков.

— Ясно, — коротко ответил невидимый собеседник.

Двое вышли из замка, и Рено, подождав немного, вышел за ними следом. Он не испугался, что его собираются убить, это само собой разумелось. Он только тряс головой и досадливо морщился, стараясь разогнать стоящую перед глазами зелень.

На улице Рено огляделся, пересек двор и потянул на себя тяжелую, окованную железом дверь, за которой, по словам Д’Ангеля, находились давно знакомые ему подземелья.

Низкий коридор, почти подземный ход, такой же извивающийся, как в замке. Нависающие сводчатые потолки с древней округлой аркой, и на каждом колене прохода по нескольку дверей. У самого входа две каморки. В одной Рено держал запас дров, в другой мастер Шуто хранил свой страшный инструмент. Чуть подальше комната заседаний трибунала, потом коридор нырял вниз, где в толще камня вырублены тесные норы для нераскаявшихся. А в самом конце — обширная пыточная камера.

На пятьдесят лье в окружности это единственное место, где заседал священный трибунал. Преступников привозили отовсюду, а потом отправляли в город для аутодафе. Одни отделывались покаянием и позорным столбом, другие, более опасные, вырывались из лап дьявола, пройдя через цепи костра или виселицы.

Из замка Рено попал в помещение трибунала. Раньше он и не подозревал об этом пути, которым ходили судьи. Рено побрел в коридор и снова прислонился к стене. Из-за непослушных ног приходилось то и дело останавливаться. К тому же к зелени в глазах присоединилось дикое ощущение, что все это уже было с ним, что это не в первый раз. Рено даже мог сказать, что сейчас произойдет: снизу поднимется добрый отец Де Бюсси и скажет что-то очень важное, от чего сразу переменится жизнь.

Отец Де Бюсси вышел из-за поворота.

— Рено, — сказал он, — тебя нет третий день. В камерах кончились дрова, а нам привезли несчастного, погубившего свою душу. Срочно принеси дров в дальнюю камеру. Враг уже там, но я разрешаю тебе войти.

— Господин… — робко сказал Рено.

— Я знаю, о чем ты хочешь поведать, — внушительно произнес отец Де Бюсси. — Знаю и скорблю с тобой вместе. Но даже скорбь не может угасить священного гнева при мысли о ее грехе. И о твоем грехе тоже, Рено. Где ты ее закопал?

— В лесу.

— Покаяние, сын мой. Я думаю, если ты сегодня всенародно покаешься, то епитимья не будет слишком суровой.

— Но святой отец, — дрожащим голосом спросил Рено, — как же я буду жить, если она никогда ко мне не вернется?

— Молись, Рено. Проси Господа, это единственный путь. Спаситель сказал: «Встань и иди», — и мертвый ожил. Если молитва твоя будет горяча, как моления первых праведников, то Господь может явить чудо и дать твоей дочери возможность искупить грех. А теперь ступай и принеси дров.

Рено двинулся к каморке. Все вокруг казалось зыбким как во сне. Тихий шелест плыл в ушах, сливаясь в причудливую мелодию, звуки проходили сквозь него, теряя свою привычность, касались мозга таинственной значительностью и исчезали, не оставив в памяти следа. Только голос Де Бюсси еще звучал, и Рено знал, что потом он вспомнит и поймет, что ему было сказано. Туман, ядовито-зеленый, с просинью, кисеей закрывал глаза, смазывал очертания предметов, обтекал тело, щекотал, вылизывал колени, заставляя их дрожать; Рено обратился в марионетку, которую ему приходилось дергать за нити, чтобы она, шаркая, переставляла ноги.

Он спускался по ступеням с вязанкой за плечами, когда снизу донесся рев Шуто — пыточных дел мастера:

— Дрова будут?! Самому мне за ними идти, что ли?!

Голос грохнул и пропал. Рено не вздрогнул, не поднял головы, не ускорил шага. Он твердо знал, что все это уже было, а потом будет снова, что это навсегда.

Он вошел в камеру, не думая, что первый раз заходит туда во время пытки.

И вдруг из угла, с топчана, из завинченных колодок раздался голос. И голос называл его по имени!

— Рено! — звал человек. — Рено, взгляни на меня, слышишь, это я, Рено!

Голос незнакомый, хриплый, острый как лезвие, он рассекал зеленый туман и, казалось, резал уши. Рено повернулся спиной к углу, нагнулся, путаясь пальцами в петлях ремешка.

— Рено!.. — кричал лежащий. — Ты должен посмотреть на меня! Немедленно подними голову!

Рено выдернул ремешок, поленья рассыпались с глухим стуком. Ссутулившись и шаркая ногами, Рено пошел прочь.

— Рено!!! — Железная дверь захлопнулась, отрезав крик.

В коридоре Рено остановился и поднял голову. Туман исчез, руки и ноги звенели усталостью, но были своими, послушными. Рено выбрался из подвалов и, сойдя с дороги, перелесками, прячась среди кустов, двинулся к дому.

В доме кто-то побывал до него. Дверь была сорвана с петель, вещи разбросаны по полу, а большое посеребренное распятие исчезло совсем. Рено поднял табурет и уселся. Вот здесь он должен молиться горячо, как первые праведники. Молиться и поминутно ожидать удара в спину. Он должен покаяться. В чем?.. Солгать? Какое же это будет покаяние? А правда положит конец и молитве, и самой жизни. И разве не молился он вчера? Да от его слов небо должно было обуглиться. И все-таки молитва не была услышана. Легко было первым праведникам, они видели Христа, могли схватить его за одежды и стоном заставить себя выслушать. А он? Далеко до неба…

И тут Рено ясно понял, что он должен делать. Пусть далеко, пусть как угодно трудно, но он пойдет к краю земли, туда, где она кончается, он поднимется на небо, дойдет до врат и припадет к стопам Спасителя. Он будет молиться Богу у его ног, и, когда вернется назад на землю, Рената встретит его, и они вместе споют хвалу Всевышнему.

Рено вскочил. В ногах появилась упругая сила, в глазах молодой блеск. Он начал собираться.

Под утро сборы были закончены. Рено оделся во все старое, на ногах привычно сидели сабо. Башмаки и праздничная куртка уложены в узелок вместе с несколькими кусками хлеба. Тощий кошелек крепко привязан к поясу и хорошенько прикрыт полой. Золото Рено перепрятал еще раз. Все двадцать две монеты он вшил в грудь старой куртки и надел эту драгоценную кольчугу.

Еще до света все было готово. Рено взял сальную коптилку и полез на чердак. Он не поднимался туда с той страшной ночи. Но теперь и здесь все изменилось. Так и не разобранная постель Ренаты сброшена на пол, сундучок с ее приданым разбит. И только с потолка по-прежнему свисает обрезанная веревка.

Рено постоял, глядя в никуда, потом подошел ближе. Язычок пламени качнулся на фитиле, лизнул веревку и перескочил на нее. Он полез вверх, на чердаке стало светлее, и было видно, как веревка поднимается под потолок к балке и обнимает ее, раздвигая потемневшие пласты старой дранки.

Рено спустился вниз. Огонек, обвившись вокруг веревки, метался, отбрасывая на стены пляшущие тени.

На кладбище Рено заходить не стал. Все равно он скоро вернется, и живая Рената будет его ждать. Оглянулся Рено, только выйдя на дорогу и поднявшись на первый холм. Его дом горел. Издали казалось, что это просто большой костер.

Первую ночь своего путешествия Рено провел в овраге. Ему было очень неприятно сознавать, что он, имевший право доступа в лес, должен скрываться, что он больше не зажиточный крестьянин, а преступник, бежавший от своего сеньора, бездомный бродяга, каких ловят, секут плетьми и кладут на щеки клеймо.

Овраг густо зарос орешником, но до леса было довольно далеко, так что появления лесничих можно было не бояться. До дороги тоже было далеко, значит, и дозоры сюда не заглядывают. Рено набрал сухих сучьев и разложил костер. Он сидел, смотрел на низкое бездымное пламя и ни о чем не думал. Ни о чем не думать оказалось очень легко и приятно. Черные ветки ложились на угли, и угли вокруг чернели, словно потухая. Но вот ветка начинала куриться белым паром и вдруг вспыхивала. Желтые языки танцевали в воздухе, постепенно опадая, пока от ветки не оставалась цепочка длинных угольков, а пламя не превращалось в голубой мерцающий огонек. Тогда Рено клал новую ветку.

Легкий ветерок проникал в лощину, трепал кусты. Листья, облетая, шуршали тысячью осторожных шагов, то были шаги осени, и из-за них Рено не расслышал шагов человека. Старуха, сгорбленная, морщинистая, такая древняя, что казалась бесформенным узлом, перетянутым шалью, возникла из отблесков огня на трепещущих ветвях и шагнула к костру. Рено заметил ее, когда она уже садилась, тихо постанывая и с трудом сгибая ноги.

Рено ничего не сказал, только положил на угли сразу несколько прутьев. Пламя взвилось, осветив лицо старухи: морщинистые щеки, провалившуюся пуговицу носа, острый подбородок в редких длинных волосинах, черную яму рта и какое-то драное тряпье, надвинутое на самые глаза, поблескивающие двумя искрами.

— Плохо, — проскрипела старуха. Густые тени морщин дернулись и вернулись на место.

Рено продолжал молчать, а старуха, протянув к огню скрюченные пальцы, вдруг заговорила:

— Совсем плохо стало. Нынче последняя теплая ночь. Больше погреться не придется, разве что в аду. А в теплых краях нынче голодно, там не подадут. Хорошо, у кого свой домик есть, забился в него — и зимуй. И чего тебя, дурачок, дернуло из дома в такую пору уходить?

— А ты откуда знаешь? — испуганно спросил Рено.

— Хе-е… милый, — протянула старуха. — Я седьмой десяток доканчиваю и много чего знаю. Ну зачем ты удрал? Перезимовал бы, а по весне — беги, коли ноги чешутся. Только куда бежать? Свою могилу все одно не перепрыгнешь.

И тогда Рено, поддавшись необъяснимому порыву, начал рассказывать. Обо всем: о себе, об умершей Анне, убитой Ренате, о том, как плохо стало жить. Старуха, почти слившаяся с воздухом, молча слушала, глаза ее светились красным, как у бездомной собаки. Рено увидел эти огни и замолк.

— Тяжело тебе, — глухо произнесла старуха. — Большую тяжесть ты поднял и далеко несешь. Только не туда ты пошел! — старуха вскинула голову, раскаленные глаза описали дугу над потухающим костром. — Не туда! — выкрикнула она. — Дочь твоя не у него! Проси настоящего хозяина, того, кто правит миром! Он добр, он отдаст. Проси!..

Старуха протянула руку и кинула что-то на угли. Полыхнуло пламя, в воздухе повисла тяжелая вонь. Где-то вдалеке зазвенел колокольчик.

— Нет! — прохрипел Рено. — Изыди!

— Не глупи! — прикрикнула старуха. — Лучше подумай, ведь дочь вернется!

— Это будет не дочь! — сказал Рено твердо. — Это будешь ты, ведьма, оборотень. Я иду к истинному Богу, и враг меня не остановит! Пусти!

Рено хотел подняться, но не смог.

— Полно тебе орать, — негромко сказала старуха. — С дороги услышат. Не хочешь — не надо. Все равно никуда не денешься. А на дьявола не ругайся. Он-то ни в чем не виноват.

— Он на Бога восстал, — сказал Рено.

— Как можно восстать на того, без чьей воли не смеет упасть даже волос? Значит, сам Бог того хотел. Дочь твою снасильничали по воле Бога, вся беда — от Бога! И ты идешь к нему?!

Последние слова она провизжала, визг стегнул Рено, он вскочил и побежал.

— Вернись! — кричала вдогонку старуха.

Рено бежал сквозь темноту. Он налетел на большой куст, и тот вдруг превратился в ведьму.

— Вернись к костру! — прошипела она, вцепившись в Рено. Рено судорожно дергался, стараясь освободиться. Густой смрад шел от колдуньи, заставляя его задыхаться. С трудом он вырвался и побежал дальше.

— Куда ты? — голос дребезжал совсем рядом. — Все равно не убежишь! — ведьма расхохоталась странным кудахтающим смехом. — Беги! — закричала она. — У-лю-лю!.. Не хочешь — так беги! Все равно вернешься! Так и будешь бегать по всей земле! Дарю тебе это!..

Рено поднял голову. Приближалось утро, легкий туман стоял в лощине, потухшие угли густо серебрились росой. Рено быстро сел, припоминая события ночи. Песок вокруг был испещрен следами копыт. Невдалеке слышалось блеяние уходящего стада, звякало ботало на шее вожака.

Рено глубоко вздохнул и перекрестился. Наваждение отступало. И только на самом дне души осело сомнение, и занозой застряли слова: «сам Бог того хотел».

Чем дальше от дома уходил Рено, тем больше менялась земля вокруг. Поля лежали пустыми черными ладонями, все чаще попадались дома с растасканными соломенными крышами. И даже дома побогаче, крытые красной черепицей, глядели не так весело. А ведь наступала осень, время, когда урожай собран и уже обмолочен, и на всех дворах варят пиво.

«Осенью и воробей хлеба вдоволь ест», — повторял Рено поговорку, все больше убеждаясь, что нынче и воробью не прокормиться в здешних местах. Безнадежное запустение ясно говорило, что недород приходит сюда не первый год подряд.

Рено смертельно устал. Уже несколько дней ему не удавалось ничего купить, работники, несмотря на осеннее время, тоже никому не были нужны, а сухари, взятые из дому, кончились два дня назад. Обычно Рено ночевал на улице, но теперь, окончательно измученный, решился зайти в гостиницу, выстроенную посреди большого пригородного села.

Обширный низкий зал производил мрачное впечатление. Заходящее солнце, заглядывая в окно, разбрасывало по засаленным стенам кровавые блики. Ржавые крюки, вбитые в черные балки, были облеплены нитями паутины и бахромой копоти. Под выложенной из фигурного кирпича аркой расположился прямоугольный очаг, закрытый стальной решеткой. Конец каждого прута был украшен бронзовой головой дьявола.

Когда-то в этой комнате готовили и ели, на прутьях очага жарилось мясо, по огромному столу растекались лужицы вина, здесь пили, разговаривали и порой дрались, по скрипучей винтовой лестнице уходили в комнаты на втором этаже, подозвав коротким кивком миловидную служанку. Теперь тут было пусто и холодно. Возле кучки углей, тлеющих в очаге, грелся единственный посетитель — старый монах в заплатанной сутане. Он был покрыт пылью и выглядел очень усталым, очевидно, делал пешком большие переходы, стремясь поскорее выйти из голодных мест.

Рено почтительно поклонился монаху и присел на краешек скамьи. Из узкой двери, ведущей на хозяйскую половину, вышел трактирщик. Он был невысок ростом и когда-то, вероятно, толст. Излишне просторная кожа свисала на щеках дряблыми складками. Его передник был девственно чист, а руки, привыкшие возиться с вином и мясом, праздно лежали на нем.

— Еще один! — воскликнул трактирщик, завидев Рено. — Клянусь бородами всех лжепророков, сегодняшний день принесет мне состояние! Садитесь, сударь, поближе к очагу, тепло нынче слишком редкая штука, чтобы пренебрегать им. Что изволите откушать? Могу предложить прекрасные печеные желуди. В этом году необычайный урожай желудей. Вся округа собирает желуди, а мельник Огюст делает из них муку. Можете также получить желудевые лепешки.

Хозяин вышел и вскоре вернулся с противнем, полным горячих, лопнувших на огне желудей.

— Жена жарит их там, — объяснил он. — Готовить на виду у всех стало опасно.

Рено и монах подсели к противню и начали разламывать коричневые, подгоревшие скорлупки.

Входная дверь хлопнула, в трактир ввалился еще один гость. Это был мужик огромного роста с редкой черной бороденкой на плутоватом лице. Выражение лица так не вязалось с мощной фигурой, что казалось, будто к плечам богатыря приставлена чужая голова. Вошедший был одет в просторную суконную куртку и штаны, подшитые в паху кожей.

— А, Пети! — радостно вскричал хозяин. — Откуда ты таким франтом?

— Из города, — ответил крестьянин, придвигаясь к огню.

— Что ты там потерял? — спросил трактирщик.

— Зерно идет по пятнадцати монет за меру, — проговорил крестьянин, не слушая его. — Но никто не продает. На площади кричат приказ магистрата, чтобы не смели прятать излишки, а везли их на рынок. А откуда они? Все вымокло еще весной, я не собрал даже семян.

— Прогневали Господа… — вздохнул монах. — «Был голод на земле во дни Давида три года год за годом».

— За кочан капусты дают три медяка, — сообщил крестьянин.

— Кому теперь нужны деньги… — пробурчал трактирщик.

Он вышел и вернулся с четырьмя большими кружками.

— Пейте, — сказал он. — Я угощаю. Здесь вино. Вино еще осталось. Оно нас переживет.

Рено приоткрыл металлическую крышку и осторожно понюхал. Вино было темно-красным, совсем не таким, как дома. Сладости в нем не чувствовалось вовсе. Оно терпкой струйкой стекало в пустой желудок, заставляя его сжиматься.

— В городе сегодня сожгли ведьму, — рассказывал крестьянин. — Узнали, что она насылала дождь.

— Это толстуху-то Мариетт? — спросил трактирщик. — Да она такая же ведьма, как я апостол Петр!

— А я говорю — она ведьма! — крестьянин ударил кулаком по краю стола, так что кружки подпрыгнули, звякнув крышечками. — Я уверен в этом, как в самом себе! Это была мокрая ведьма. Подумать только, третий год льют дожди, урожаи вымокают на корню, все мрут с голоду, от людей одни тени остались, а эта баба разжирела, как сентябрьский боров! И добро бы была богачка, у которой припрятан хлеб, нет, нищенка, рваная шкура! Вот и спрашивается, откуда в ней такая толщина, если она не ведьма? Она насылает дождь, чтобы вся земля обратилась в болото.

— А я думаю, у старухи была водянка, — сказал трактирщик. — Она часто начинается с голодухи.

Крестьянин потер лоб, соображая, а потом выдавил:

— Если и вправду водянка, то ей все равно скоро помирать. А так она на небо попадет, — он затряс кудлатой головой, отгоняя непрошеную мысль, и уже другим тоном продолжал: — Все-таки она мокрая ведьма. Я видел все своими глазами. Ей стянули руки за спиной и приковали к столбу длинной цепью. Огонь разгорелся с одного конца, она убежала на другой и все дергала цепь и кричала совсем по-человечески. А вот когда и там заполыхало, то она завыла так, что я сразу понял, кто она. И забегала, и забегала, а сама все воет. Выскочила туда, где пламени уже нет, зато там уголь жарче, чем в аду; она туда прибежала и давай прыгать как лягушка, а сама все воет, но уже не громко и с хрипотцой. А как упала, то угли вокруг погасли, сколько в ней воды было. Через час все еще шипела. Так и не сгорела, только вроде как сварилась. А вы говорите — не ведьма!

Трактирщик с сомнением покачал головой.

— Может, оно и так, — сказал он, — и сожгли ее правильно, меньше голодных будет, но, думается, беда не в этом. Сам посуди, надо ли дьяволу на нас такое насылать? Когда всего было вволю, то грешили больше. Огонь горел не на площади, а в моем очаге. Черти с решетки купались в пламени, на них капал жир от жаркого. А теперь черти такие же голодные, как и мы. Значит, нечистая сила не виновата в наших бедах.

— Кто же тогда? — с угрозой спросил крестьянин.

— Сейчас покажу, — трактирщик встал и вышел, прикрыв дверь.

— Голод насылается Господом в наказание за наши грехи, особенно за несоблюдение постов, — вполголоса сказал монах.

— Нам и в сытые годы не больно скоромничать приходилось, — проговорил Пети.

Вернулся хозяин. Он уселся и положил на стол перед собой большую, грубого чекана медаль.

— Вот, — хрипло сказал он. — Тут все разъяснено, самому неграмотному понятно. На этой стороне написано «дороговизна». Сам я читать не могу, но мне прочитал один верный человек. Вот нарисован скупщик, он уносит мешок с зерном, а на мешке сидит дьявол. На другой стороне написано «дешевизна». Скупщика повесили, вот он висит на дереве, и мешок остался у нас. А черт все равно сидит на мешке. Очень понятно — во всем виноваты скупщики. Если бы ты, Пети, не возил хлеб на рынок, то сейчас не умирал бы с голоду.

— Ве-ерно!.. — протянул Пети. — Ведь сколько я этого хлеба перевозил в город, а теперь хоть бы горстку назад вернуть! Ну, мы до них еще доберемся!

— Великий грех в людях злобу будить, — нравоучительно пропел монашек. — Спаситель сказал: «Не судите, да не судимы будете».

— Больший грех хлебом торговать, — веско возразил трактирщик. — Христос торгующих из храма выгнал.

— Странно слышать такое от того, кто сам торгует снедью.

— Я хлеб не скупаю! — заревел трактирщик. — Я голодных кормлю и бездомных обогреваю! Насильно не зову, без денег не даю, но и рубашку последнюю не снимаю!

Трактирщик грохнул по столу кулаком и выбежал вон. Через минуту он ввалился с бочонком на плече.

— Нате!.. — прохрипел он. — Все равно скиснет: некому вино пить! Да не пугайтесь вы, деньги возьму только за тепло и желуди…

— Вот истинно христианский поступок! — быстро проговорил монах, придвигая ближе к бочонку опустевшие кружки.

В дверях мелькнуло испуганное женское лицо.

— Сильвен! — послышался умоляющий голос.

— Молчать! — рявкнул трактирщик и запустил в дверь медалью.

Остальное Рено запомнил плохо. Красная струя била из бочонка, кровавые пятна как встарь растекались по выскобленному дереву стола. Винный дух ударял в нос, несытная сладость желудей не могла утишить его. Огромный Пети плясал, распахнув куртку, а хозяин швырялся желудями в дверь всякий раз, как там показывалась его жена.

На какое-то время Рено вовсе забыл самого себя. И вдруг неожиданно увидел, что стоит на коленях перед монахом, ухватив его за край рясы, и твердит:

— Как же за такую малую вину столь невыносимое наказание?

А монах, силясь отпихнуть его ногой, кричит:

— За четверо меньшее сера и огонь излиты на Содом и Гоморру!

Ему удалось вырвать полу из рук Рено, он, громко икнув, сполз под стул, и оттуда послышался слабеющий голос:

— Прийди, малютка, вечерком!..

Рено метнулся к выходу, выбежал на улицу. Он бежал по качающейся ускользающей из-под ног дороге. Ему казалось, что сзади приближается нутряная икота монаха, и гнусавый голос выводит:

— Истинно говорю, Содому и Гоморре в день страшного суда будет легче, чем всем вам!

— Не верю! Бог милосерден! — закричал Рено, оборачиваясь.

Сзади никого не было. Уже темнело, на небо набежали тоскливые размазанные тучи. Начал накрапывать дождик. Дороги под ногами тоже не было, в угарной спешке он сбился с пути и забрел в лес.

Рено пошел наугад, время от времени захватывая горстью мокрую ивовую ветку и вытирая ею пылающее лицо.

Домик стоял в глубине леса, приземистые буки скребли ветками ставни, ежевика плотно обступала тропинку. Дом казался брошенным — ни шума, ни дымка, но в сердечко на одной из ставень пробивался тоненький лучик света.

Рено постучал. В доме послышалась тихая возня, что-то звякнуло острым стальным напевом, потом хриплый мужской голос спросил:

— Кто там?

— Прохожий, — сказал Рено, — пустите переночевать.

— Я лесник его величества, — предупредил голос.

— Я сам был лесником, — ответил Рено, — и не хочу дурного.

— Я открою дверь, — донеслось из дома, — и если вы грабители, то войдите и посмотрите, есть ли тут что грабить. В доме ни тряпки, ни корки, король забыл, что у него есть слуга по имени Гийом.

Послышались удары, хозяин выбивал клинья, запиравшие дверь. Дверь распахнулась, на пороге появилась фигура во рваном охотничьем кафтане и ночном колпаке.

— Заходите! — воскликнул хозяин. — Заходите все, сколько вас там есть! Заходите и берите все, что найдете! Забирайте четыре стены и меня заодно! Можете утащить в преисподнюю!

— Я один, — испуганно сказал Рено.

— Надо же! — удивился хозяин. — Этак он еще и за ночлег заплатит. Заходи, что на дожде стоять.

Рено вошел. Ему было страшно оставаться в одном доме с сумасшедшим, но бежать по тропинке между двумя рядами колючих кустов, подставив спину под этот взгляд и сталь, звеневшую за дверью, было страшнее. Кроме того, в доме горел огонь.

Лесник запер дверь, глухие удары по дереву заставляли Рено вздрагивать.

— Вот, — сказал хозяин, появляясь в комнате, — в этом углу мох и сено, в том — сено и мох. Ложись, где нравится.

Сам он сел на чурбан посреди комнаты. Из-под обтрепанных краев кафтана торчали голые ноги, покрытые рыжим волосом.

— Штаны продал, — сообщил хозяин, — а кафтан никто не берет. Боятся. Поймают бродягу в одежде королевского лесничего — повесят, не спросивши, как зовут.

— С чего у тебя такая бедность? — не выдержал Рено. — Королевские угодья, лесник…

Хозяин захохотал. Он смеялся долго, со всхлипом, потом закашлялся.

— Лесник!.. — прохрипел он. — Лес-то бедный! Красного зверя нет, а где нет красного зверя, там держат в черном теле. И раньше платили кое-как, а теперь и вовсе забыли. Но я им — тоже! Гляди, бревнами топлю! И вообще!.. Входи в лес, кто хочет! Руби! Трави! Стреляй! Я сам цельный день в лесу. И ничего… Ни одного дрозда не осталось. Пичужек жру.

— Ох, плохо! — выдохнул Рено.

— Плохо, — согласился лесник.

Он поник, стал вроде бы ниже ростом и словно обвис на своем чурбачке.

— Спать ложись, — сказал он тихо, сполз с чурбачка и улегся на куче сена в углу.

Рено помолился перед деревянным распятием, приколоченным к стене, лег в другом углу и тоже уснул.

Среди ночи Рено неожиданно проснулся. В доме стояла непроглядная, густая, бархатная темень. Не было видно абсолютно ничего, хотя Рено до боли широко раскрывал глаза, стараясь высмотреть, что его разбудило. Потом он понял. Это был шепот. Неподалеку от Рено что-то бормотал прерывистый голос. Рено недвижно лежал, боясь зашуршать соломой, и слушал.

— Ты ведаешь, Господи, — шептал невидимый лесник, — ты знал и тогда, а с тех пор легче не стало. Пресвятая Богородица, дева чистая, перед твоим лицом все мои грехи, ни одного умалять не стану, грешен я и мерзок, но прошу, попусти и на этот раз, укрепи мою руку…

Рено лежал, замерев от безотчетного ужаса, напружинив мышцы, чтобы не выдать себя случайным движением.

Лесник встал. В темноте его шаги звучали неуверенно. Слышно было, как он ведет рукой по стене, пробираясь вдоль нее. Он добрался до очага и начал дуть, отыскивая огонь. Рено слышал сопение, ощущал пресный запах горячей золы.

В очаге засветились пятна непогасших углей, догоравших под пеплом. Хозяин бросил на угли клок соломы, несколько веток, придвинул погасшие головни. Огонь, возродившись, осветил помещение. Рено прикрыл глаза, наблюдая из-под ресниц. Лесник вытащил из-за пазухи нож и шагнул к Рено.

Нож был длинный и широкий с волнистым голубоватым лезвием, на котором змеились отблески огня. Такими ножами доезжачие забивают раненую дичь. Рено сам не заметил, как широко раскрыл глаза.

Лесник встретил взгляд Рено, вздрогнул и попятился было, но тут же, передумав, кинулся, занося руку с ножом. По счастью, Рено уже много ночей подряд надевал перед сном башмаки, чтобы не украли случайные попутчики. Удар окованного медью носка пришелся леснику по пальцам: нож отлетел к дверям.

Лесник, ослабевший от голода, сопротивлялся отчаянно, но силы были неравны. Рено свалил его и скрутил локти тем самым ремешком, которым когда-то связывал дрова. Потом, тяжело дыша, встал и отошел на два шага, чтобы лучше разглядеть противника. Лесник ворочался в углу, стараясь сесть. На его лбу вздувалась ссадина, из разбитого носа на спутанную бороду капали черные капли крови.

— Зачем ты хотел меня убить? — спросил Рено. — Ты же видишь, что у меня ничего нет, только куртка и башмаки. Неужели из-за башмаков можно погубить душу?

Леснику, наконец, удалось сесть.

— Мне не нужны твои башмаки, — часто шмыгая носом, сказал он, — мне нужен ты сам. Сто фунтов мяса, из которого можно сварить похлебку с чесноком и тмином. Его можно засолить и есть, когда другие будут умирать с голоду. Не башмаки мне нужны, из-за них я душу губить не стал бы. Я погубил ее, когда понял, сколько мяса ходит вокруг…

— Я убью тебя, — сказал Рено, поднимая с пола нож.

— Нет! — живо воскликнул лесник. — Ты не можешь меня убить. Я обязательно должен дожить до хороших времен и разбогатеть. Иначе кто закажет заупокойную мессу о тех пятерых, которые были до тебя?

Рено расширенными глазами глядел на человека, сидящего на полу, а тот говорил, с каким-то особым сладострастием вспоминая подробности:

— Первый-то год я неплохо прожил, охотился, с браконьеров поборы брал, да и деньжонки кое-какие оставались. А на второй меня скрутило. Барахло продал, проелся весь и начал помирать. Тут он мне и подвернулся. Я за дровами отправился, утро было раннее, снег уже сошел, и по всему лесу капало. Я его издали углядел, он у самой дороги лозняк резал. По одежде вроде не мужик, а подмастерье или купчик из небогатых, голод-то всех прижал. Я его за ворот и хапнул — попался, мол! Теперь на виселице покачаешься! И ничего-то у меня в мыслях такого не было, куском хлеба откупился бы, а он, дурак, на меня с ножом кинулся. Забыл, видно, что у меня топор в руках. Я его как жамкну! Все лицо разрубил, словно по пустому месту топор прошел, и ногу еще надвое развалил, вдоль по ляжке. Он и упал. Еще не умер, подергивается тихонько, а я на ногу его смотрю, как там мясо кровью сочится, словно парная говядина. Поначалу я убежал, но потом вернулся. Он все также лежит, только лицо лисицей объедено. Я его засолил и ел всю весну. Второго я не убивал. Это был скупщик. Он привез хлеб и начал его продавать, только очень дорого. Мужики взбунтовались, караван разбили, а самого повесили посреди деревни. Я его ночью с виселицы украл. Мясо у него черное от крови было, но вкусное, очень жирное. Так я их всех одного за другим и съел. Последнего я связал сонного, потом разбудил и сказал, чтобы он помолился. Он сначала не хотел и все звал на помощь. Только я сказал, что все равно зарежу его, он тогда смирился и умер просветленным, потому что сначала помолился. За этого человека меня совесть не мучает, но я все равно обещал заказать заупокойную мессу о нем…

Рено выронил нож, бросился в сени и начал остервенело дергать дверь. Он больше не мог слушать, как людоед печется о душах пожираемых.

— Эй, прохожий! — звал из дома лесник. — Сначала развяжи меня! Ты слышишь? Я же не могу сам освободиться! Дева Мария обещала мне, что я исправлюсь, не смей идти против ее воли!

Рено вышиб дверь и побежал по дорожке.

— Развяжи-и-и!.. — несся из дома вой.

Рено бежал, пока с маху не ударился о какое-то дерево и не упал оглушенный. Холод привел его в себя. Рено сел, обеими руками сжимая разламывающуюся от боли голову.

«Странно, — подумал он, — как много мне приходится бегать. И все, от кого я бежал, говорили о воле божьей. Хотя ведьма на то и ведьма, чтобы искажать его волю, да и лесник тоже не человек, а сам дьявол в обличье Богомольца. Но как же монах?»

— Нет! — громко сказал Рено. — Это не священник, это переодетый еретик, паральпот, ессей! То враги Бога, они хотят остановить меня!

Ночь наконец закончилась, солнце появилось над ближними холмами, и бесцветно серевший лес ожил и заиграл всеми оттенками красного и желтого. Ярко алел боярышник, оранжевые кисти рябины светились среди засохших скрючившихся листьев, осины трепетали багровыми кронами, лишь где-то на самом низу еще сохраняющими зеленый цвет. Ольха выделялась черными пятнами, а все остальное казалось единым желтым телом, выкупанным в тумане и искрящимся от росы.

Утро, пришедшее в мир божий, смыло с души страхи и сомнения. Рено шел, раздвигая кусты, осыпавшие его светлыми каплями, и на душе становилось чисто как от звуков органа.

Он поднялся на холм, круто обрывавшийся с противоположной стороны, и остановился. Внизу плавными изгибами лежала серебристая лента реки, большая деревня расположилась на одном из ее берегов, домики улыбались небу красными крышами, каменная церковь стояла среди них словно мать, окруженная многочисленными детьми. Рено перекрестился, глядя на ее острую башенку.

А те хотели уверить его, что Бог жесток! Не Бог, а они жестоки! Небо никогда не пошлет наказания без достойной его вины!

— Бум-м!.. — удар колокола, тоже смягченный и очищенный утренним воздухом, прервал мысли Рено. Из церкви вышла странная процессия: белые фигуры в остроконечных балахонах, маски с огромными, различимыми даже из такой дали, носами. В руках кресты и большие крючья. Процессия медленно двигалась, останавливаясь возле домов. В некоторые дома белые фигуры входили.

Рено в ужасе попятился.

— Чума! — пробормотал он.

Неделю Рено метался по округе. В селения он не заходил, но иногда встречал больных, идущих неведомо куда. Они умирали прямо в поле, трупы бесформенными кучами лежали в бороздах. Скот без присмотра бродил по лесу, его тоже косил мор. Однажды следом за Рено долго тащилась худая коровенка. Она надрывно мычала и иногда кашляла странным перхающим звуком. Кровавая слюна свисала с ее морды тонкими нитями. Рено кричал и кидал в корову камнями, но она продолжала, пошатываясь, идти за ним. И только когда Рено совсем выбился из сил, коровенка, остановившаяся попить из разлившейся лужи, вдруг шумно вздохнула, передние ноги у нее подломились, она опустилась сначала на колени, а потом повалилась на бок в грязную воду.

Вечером того же дня у Рено произошла еще одна встреча. Он шел по меже вдоль длинных канав, вырытых жителями во время отчаянных попыток отвести воду с затопленных полей. По прихоти осенних ручьев эта канава оказалась пустой. Совсем рядом, в двух шагах, точно такая же канава была до краев наполнена мутной желтой водой, а в этой не было ничего, кроме слоя жидкой грязи на дне.

Рено шел, выдергивая босые ноги из чвакающей навозной почвы. Сабо он нес в руках, потому что при каждом шаге они спадали с ног, завязая в глине. Ноги замерзли, Рено устал и шел только чтобы выбрать для ночлега место посуше. Теперь он шел днем, а ночами грелся у костров, не боясь, что его поймают. В чумной области некому было ловить бродяг. К тому же по ночам случались заморозки или начинал падать мокрый снег.

Не найдя никакого пригорка, Рено решил ночевать где придется. Он перепрыгнул через канавку и остановился, услышав стон.

— Пить! Иезус, Мария, пить!

Еще один несчастный! Ренб настолько привык к ним, что проходил мимо умирающих не оглядываясь. Но этого человека не было видно. Рено, испугавшись наступить на чумного, попятился и ухнул в соседнюю канаву. Он почти по пояс провалился в ледяную воду и, чертыхаясь, полез на берег.

— Пить! — донеслось до него.

Подумать только, в двух шагах от этакого потопа кто-то умирает от жажды! А ведь говорят, это страшная мука, когда у чумного нет воды.

Рено надел сабо и несколькими ударами деревянного каблука прорыл канавку. Тоненький ручеек побежал вниз, вода быстро промыла себе дорогу, и скоро уже небольшой водопадик журчал на месте ручейка. Пустая канава начала заполняться.

— Матерь божья, что же это? — донеслось до Рено сквозь плеск бурлящей воды.

«А ведь потонет, — подумал он. — Ей-богу, потонет».

Он мог пройти мимо умирающего, потому что все равно ничем не сумел бы помочь, но уйти, зная, что человек гибнет из-за него, было свыше сил. Рено спрыгнул в канаву, нащупал безвольно лежащее в воде тело, приподнял его и потащил на траву. Под деревьями было темнее, чем в поле, но Рено все-таки успел набрать сучьев и развести костер. Больной лежал без движения и все время просил пить, так что Рено несколько раз пришлось ходить к канаве, чтобы намочить тряпку и выжать ее в приоткрытый рот.

Рено, то и дело встававший, чтобы подкинуть в костер хворосту, под утро заснул и проснулся поздно. Его сосед уже не лежал, а сидел у кострища. Он был страшно худ, на щеках сквозь грязь проступали темные пятна, мосластые дрожащие руки далеко высовывались из рукавов непонятной войлочной хламиды, накинутой на плечи. Серая войлочная шляпа была надвинута на брови, а на ногах красовалось что-то вовсе неразборчивое, густо заляпанное глиной.

— Благодарствую пану, — сказал он, заметив, что Рено проснулся и разглядывает его. — Пропал бы, коли не ваша милость.

— Не все ли равно, сейчас помирать или через два дня? — просипел Рено.

Сказывалось давешнее купание: голос пропал, только иногда сквозь натужный шип прорезывалась неожиданно высокая нота.

— Хе, пан, — сказал новый знакомец, — коли я зараз не умер, так уж не помру. Пупыри-то у меня еще вчера лопнули, а это точненько известно, что, у кого кровь глоткой пойдет, тот помрет к вечеру, а у кого пупыри в подмышке выскочат да сами и лопнут, тот уже не помрет, разве что дюже ослаб. То ж мне один ксендз сказал, шибко святой, чтоб я не ложился, а все шел, пока ноги держат. Я и шел до той самой ямины. А уж натерпелся в ней, не приведи Господи! Всю жижу языком вылакал землю ел. И ведь, благодарение святым угодникам, жив. Ноги только как чужие. А надо бы сходить, барахло подобрать.

Рено встал, пошатываясь, добрался до канавы, нашел узелок с вещами и сильно закопченный медный котелок странника. Зачерпнул котелок воды, поставил на угли. На опушке выбрал упавшую олыиину, волоком притащил к костру. Огонь оживился, пожирая трухлявые сучья. Рено согрелся, и его тут же разморило.

Он не мог сказать, долго ли спал. Сон превратился в непрерывный кошмар, полный гнилой мокрой гадости, страшных чумных харь, ломаного оскала известковых холмов среди бесконечного болота. Тысячи раз лесник, благочестиво читая молитвы, закалывал его, как рождественскую свинью, а ведьма, улыбаясь беззубым ртом, говорила:

— Гляди, Бог милосерден, никого зря не накажет, — а потом расползалась по углам пауками и мокрицами.

Они схватили его и потащили туда, где в широком черном котле медленно кипела смола. Он упал в смолу, тело охватил жар, горячее благодатной струей хлынуло в горло, сразу стало удивительно легко и свободно, и Рено очнулся.

Он лежал все под тем же деревом на пригорке. Солнце было низко, но Рено не помнил, с какой стороны восток, и не мог сказать, утро сейчас или вечер. Странник сидел рядом с Рено и из котелка вливал ему в рот мутную горячую жидкость. Воздух был напоен сладким запахом вареного мяса.

— То ж глупо, — сказал странник. — Вокруг черная смерть, а он задумал погибать от простуды. Второй день лежит и глаз не открывает. Право слово, глупо.

— Как тебя зовут-то? — с трудом спросил Рено.

— Казимиром.

— Хорошо, — сказал Рено, закрывая глаза. — А меня зовут Рено.

— Будем, значит, знать, о ком молиться, — согласился Казимир.

Рено снова начала обволакивать сонная дремота, но вдруг тревожная мысль мелькнула в его голове. Рено вздрогнул и, мгновенно проснувшись, спросил:

— Откуда у тебя мясо?

— Достал, — лениво ответил Казимир. — Поросеночек к костру пришел. Мужички-то в деревнях перемерли, а скотина, какая вживе осталась, по полям бродит.

— Чумной мог быть, — сказал Рено, успокаиваясь.

— Так он и был чумной, — откликнулся Казимир. — Я ж его сварил, значит, и хворобу сварил. Да и так все одно, воду из ямины пьем, а он в ту ямину, может, гадил.

Рено не слушал его, он спал.

А немного дней спустя они уже шли по большой дороге, поддерживая друг друга.

— И куда ж ты идешь? — рассудительно говорил Казимир. — Экая тьма народа по свету бродит, и никто не знает куда. А земля без мужичка скучает.

— На восток иду, — отвечал Рено. — К Богу ближе.

— Какой же там Бог? На востоке схизма, греческая ересь, а дальше Махмуды и татарва. Нечисть всякая считается, грифоны да песьи головы.

— Ты-то откуда знаешь? Вроде не монах, такой же бесштанник, как я, а говоришь мудрено.

— Приучен, — Казимир улыбнулся. — Ксендз у нас был интересный. Бывало, кто у него ржицы в долг попросит, так он даст, а потом говорит: «Осенью вернешь вдвое, а пока все одно, зима длинна, приходи ко мне на двор». Соберутся должники, кто пану ксендзу снаряд кожаный правит, кто по дереву режет, а пан промеж ними ходит и всякие мудрости рассказывает. Сильно ученый был и любил красно поговорить. Я с малолетства его слушать приобвык. Хитрости тут особой нет, не ученый я, а наслышанный. Это с тобой, Рено, хитро выходит: смотрю я на тебя, вроде ты не немец, а с немцами по-ихнему калякаешь — голова закружится. И по-польски разумеешь. Я потому к тебе и привязался, что ты мне вроде родного стал, как я твой голос услышал.

— Не знаю я ничего, — сердито сказал Рено, — ни польского, ни немецкого.

— Не знаешь? — переспросил Казимир. — Так по-каковски мы с тобой сейчас беседуем?

— По-человечьи, — ответил Рено.

Казимир помолчал, соображая, а потом весело воскликнул:

— Ведь верно выходит: мы с тобой по-человечьи говорим!

Дорога поднималась в гору. Вокруг: нова начали появляться холмы, сначала пологие, они собирались в группы, чтобы где-то за горизонтом взметнуться в небо стеной снежных вершин.

— Незачем тебе идти на восток, — сказал Казимир. — Пошли лучше вместе хоть и не к самому Господу, а все же в Рим, где первосвященный папа обретается.

— Пойдем, — неожиданно легко согласился Рено.

Что-то странное происходило с ним последнее время. Главная цель паломничества — Рената — отходила куда-то в полумрак. Боль уже не рвала сердца, лишь постоянно и монотонно сжимала его. Так колет прочно вросшая в плоть и не нагноившаяся заноза. И вместе с тем Рено ежеминутно помнил, что он идет к Богу, идет не останавливаясь, и каждый шаг, хоть бы он и был в сторону, приближает его к цели.

Несколько шагов они прошли в молчании, потом Рено спросил:

— А тебе-то зачем в Рим? Неужто святейшему папе хочешь предстать?

— Не-е!.. То нам невместно. Иду на поклонение по обету за чудесное исцеление от холеры…

— Одного в толк не возьму, — перебил Рено, — кто будет кормить твою чудесно исцелившуюся семью, пока ты замаливаешь грехи?

— Так то ж не я! То ясновельможный пан Стародубенский исцелился! Пока хворал — обет дал, пешком в Рим сходить, а как поднялся, то и помстилось ему, что для такого дела холопей вполне достаточно. А я вдовый, и панской воле мне противиться не можно. К тому же грехов на душе меньше останется, когда за чужие дела пострадаешь. В Риме и за себя помолиться можно.

С каждым поворотом дороги лес редел, все чаще попадались деревеньки, окруженные заброшенными полями. Жителей вовсе не было видно.

— Хлеба мало уродилось, — заметил Казимир, — всем бы ни за что не прокормиться, так Господь мор послал и подравнял народушко по хлебу. Теперь, кто жив остался, сыт будет.

Дорога вышла к реке и потянулась берегом. Рено остановился, тревожно огляделся и потянул носом воздух. Ветром несло сильный запах гари, острый аромат горящей смолы неприятно щекотал ноздри.

— Никак лес горит, — сказал Рено.

— Нет, — Казимир покачал головой. — То город. Поветрия берегутся. Я таких уж сколько видел, никого в стены не пускают, у ворот костры палят. Только все одно получается, захочет Господь, так черная смерть и через костры пролезет. А все ж молодцы, лучше хоть что-то делать, чем так смерти ждать. Я еще в наших краях раз прибился к двум школярам, вместе от лихого человека легче оборониться. Вот они идут и все-то друг с дружкой лаются. Один говорит, что мор идет от заразы, и потому надо беречься людей и нюхать уксус. А другой ему, что мор от миазма, значит, надо беречься плохого воздуха и нюхать цитрус. Первый озлился и давай латинскими словами говорить, а второй еще хлеще: и на латинском, и на каком-то другом, может, по-жидовски. Кричали, покуда не подрались. Так я и не спознал, отчего черная смерть приключается. Только, думаю, людям то знать вовсе без надобности. Зараза ли, миазма — в огне все сгорит. Вот и жгут у ворот высокие костры, а когда кто с чумных мест идет, то в город отнюдь не пускают, а прямо на дороге из самострелов спать кладут. Пойдем-ка, кум Рено, дальше кустами.

Они свернули с дороги. Пройдя немного, вышли к городу. Город стоял на берегу реки, которая плавно огибала его с двух сторон. Приземистые стены и полоски рвов защищали город с суши. За стеной плотно кучились дома, взлетали к небу стрельчатые арки церквей. Звонили колокола.

Рено перекрестился на звук.

— Как давно в церкви не бывал, — сказал он, повернувшись к Казимиру.

Тот мелко крестился, глядя в синеющую даль. Шапку он держал в левой руке, но Рено почудилось, что он и не снимал ее, такие свалявшиеся, запутанные, грязные волосы росли у него на голове.

— Казимир, — позвал Рено, — что у тебя с волосья-ми?

Казимир поднял руку, с трудом загнал пальцы в перепутанный сальный клубок и равнодушно ответил:

— Да ничего. Немножко колтун одолел. В нашей деревне половина народу так ходит. Мы ж не паны ясновельможные, чтобы гребнями чесаться. Вот у пана так нарочно девка заведена. Днем она его чешет, ночью — тешит. А мы по-простому.

— Больно страшно-то, — признался Рено.

— Привыкнешь, — пообещал Казимир. — Так оно лучше. Тепло и в дождь не промокает.

Чужой южный город непривычно широко раскинулся среди холмов. Крепость стояла отдельно от города, и домам не приходилось тесниться под защитой ее стен. Сам же город закрывался валом, протянувшимся от одного здания к другому. Башнями этому сооружению служили необычно низкие церкви, дворцы с плоскими крышами и даже чудовищной величины ворота, построенные, как сказали Рено, еще до рождества Христова.

Но ни одно из этих чудес не могло развлечь опечаленного Рено. В его ушах еще звучал орган, слышались латинские фразы заупокойной мессы, перед глазами двигались фигуры священников, и стоял открытый гроб, в котором лежал Казимир.

Происшедшее никак не укладывалось в голове Рено. Они с Казимиром благополучно перевалили через горы к этому городу, где никто не подозревал об ужасах, царящих по ту сторону хребта. Правда, и здесь жили не сытно, а болели часто, но не было ни голода, ни чумы. Вечерами люди на улицах пели и смеялись. Их говор казался Рено родным, хотя Казимир утверждал, что это какой-то новый язык, еще непонятнее, чем прежде.

Первый день они провели, осматривая город и заходя помолиться во все попадающиеся церкви. На второй день решили искать работу. Деньги у них кончились, а идти, прося милостыню или просто подбирая, что плохо лежит, как они делали в опустошенных местах, было нехорошо и опасно. Правда, у Рено оставалось зашитое в куртку золото, но он не мог тратить его. Это была цена Ренаты, он шел выкупать ее.

Работы найти не удалось. По старой привычке они ночевали за городом, забившись в придорожные кусты, а когда утром вошли в город, их окружили вооруженные люди и, направив в грудь Казимиру арбалеты, приказали остановиться. Казимир не понимал, что ему говорят, и Рено пришлось объяснять. Арестовавшие их люди почему-то очень боялись Казимира и шли на почтительном расстоянии, держа заряженные арбалеты наготове.

Их привели в просторный зал, напоминавший церковь. Сходство еще усилилось, когда явилось несколько господ в длинных мантиях и принялись с важным видом переговариваться на непонятной Рено латыни. Рено, слыхавший от Казимира о любви ученых к бесконечным диспутам, приготовился к длительному ожиданию, но собравшиеся удивительно быстро пришли к единому выводу и объявили, что Казимир болен проказой.

Рено был так поражен, что даже не разъяснил другу, в чем его обвиняют.

— Не может того быть! — воскликнул он громко и так уверенно, что его стали слушать. — Что я, прокаженных не видел? Они в балахонах белых и с колокольчиками. Говорят, у них пальцы отваливаются, кожа с живых слезает, а Казимир вон какой здоровый! Ну не понимает по-вашему, так не всем же понимать. — Рено вдруг смутился, сообразив, что не годится ему, мужику и беглому крепостному, спорить с важными господами.

Однако господа были скорее удивлены, чем разгневаны, и один из них снизошел до того, чтобы человеческими словами сказать Рено:

— Представленный на наше рассмотрение пациент страдает самой опасной и заразительной формой проказы, именуемой lepra polonika. Если взглянуть на его голову, то можно увидеть устрашающего вида коросту, образованную из волос и мозгового вещества. Черепная коробка у пациента расплавлена, мозг изливается наружу через обширные и многочисленные язвы. Так учат нас многие великие наставники.

Казимир, когда Рено пересказал эту речь, был совершенно уничтожен. Он покорно шел, куда ему указывали, и только поминутно восклицал, запустив пальцы в колтун:

— Вот же голова, целая! У нас полдеревни таких!

Казимира привели в собор, заставили лечь в приготовленный гроб. Зазвучал орган, началась заупокойная месса. Люди, заходившие в церковь, в испуге смотрели, как отпевают живого человека. Казимир лежал, даже не пытаясь пошевелиться, и только временами постанывал:

— Иезус, Мария! За что же? Целая голова-то!

Священник тоже пугался Казимира и спешил поскорее закончить обряд. Он подал знак, четверо крючников подняли гроб на длинные палки и понесли на кладбище. Рено бежал за ними, страшась, что сейчас Казимира живьем закопают в могилу.

Но До этого не дошло. Священник пробормотал еще несколько фраз, набрал лопату земли, высыпал на ноги Казимиру и, облегченно вздохнув, отошел. Теперь Казимир считался похороненным, и ему позволили встать. Служка издали кинул длинный балахон с прорезями для глаз, трещотку и палку. Казимир оделся и, сопровождаемый арбалетчиками, пошел по улице, нерешительно постукивая трещоткой. Народ мгновенно расступался.

Казимира привели на берег к лежащей на песке лодке, и Рено, тоже смертельно перепугавшийся, когда увидел друга в одежде прокаженного, передал слова начальника стрелков, что лодку ему дарит магистрат и что он должен немедленно уплыть вверх или вниз по течению и никогда больше не показываться в окрестностях города.

Казимир столкнул лодку на воду, сел на корме, безвольно опустив руки. Лодка, медленно поворачиваясь, поплыла вниз по реке.

Когда лодка скрылась за ближайшей косой, священник подошел к Рено и сказал:

— Тебе, сын мой, тоже лучше покинуть город.

— Я не могу, — ответил Рено. — У меня нет денег, я не успел здесь ничего заработать.

— На, возьми, — священник бросил на мостовую несколько монет и ушел.

Теперь Рено сидел у подножия невысокого плоского холма, разглядывал древнюю триумфальную арку, превращенную горожанами в крепостную башню, и пытался собрать разбегающиеся мысли.

Раньше он шел с Казимиром, а теперь идти некуда. В Риме делать нечего, а на востоке… В самом деле, не к песьим же головам идти.

На вершине холма что-то сооружали, оттуда слышались громкие голоса и стук топоров. Пара лошаков, тяжело поднимаясь в гору, провезла мимо Рено телегу с бревнами. Рено поднялся и пошел посмотреть. Он увидел массивный столб, опутанный старыми цепями. Четверо человек, нестройно стуча топорами, кололи толстые поленья, еще двое складывали вокруг столба костер, чередуя слои дров со слоями мелкого хвороста. Монах-доминиканец стоял рядом с рабочими и что-то указывал им.

«Ведьму жечь будут», — сообразил Рено.

За свою жизнь он перетаскал столько дров, что их могло хватить на тысячу аутодафе, но сам он еще ни разу не видел этого действа. Ему захотелось узнать, кого и за что будут жечь, но подойти к доминиканцу он побоялся. Среди начавших собираться зевак Рено заметил странствующего монаха-францисканца. Тот сидел на камне, босые ноги высовывались из-под перепоясанной грубой веревкой рясы.

— Святой отец, за что ее будут жечь? — спросил Рено.

— Кого? — не поворачивая головы, переспросил монах.

— Ведьму.

— Будут жечь не ведьму, а еретика, — поправил монах.

— А-а-а!.. — разочарованно протянул Рено, боявшийся и в то же время желавший увидеть что-то вроде того, о чем рассказывали ему в гостинице. — И чем же он согрешил?

— Безбожник, — коротко ответил францисканец.

Он подтянул ноги, сел прямо и, увидев, что послушать подошло еще несколько человек, начал рассказывать:

— Еретик учил, что Земля наша кругла как шар, и будто бы половина людей, антиподами именуемая, ходит по ней вверх ногами. (В толпе раздался смешок.) Утверждал также, что не Солнце совершает свой путь по небу, а напротив, вся Земля вокруг Солнца вертится, что, конечно, неверно, ибо тогда головы у людей кружились бы как на потешной карусели. Солнце, подчиняясь слепым стихиям, носится по Вселенной, неустроенной и не имеющей себе никаких границ. Все на свете устраивается вихрями, в коих усматриваем бесовские силы, Бога же нет нигде.

— Как так нет Бога? — громко спросил Рено. — Зачем же жить, если нет Бога?

— Мерзкое и зловредное учение, — подтвердил монах. — Давая ложное представление о мироздании, не оставляет в нем места для Господа. Истина же говорит обратное. Земля наша круглая, но плоская, наподобие лепешки, покоится на спинах трех китов. Над Землею расстилается твердое и плотное небо. В том легко может убедиться каждый, кто не поленится поднять глаза ввысь. Выше тверди небесной расположены семь подвижных хрустальных сфер: Солнца, Луны и блуждающих планет. Над ними лежит сфера неподвижных звезд, и это предел, до которого может проникнуть взор человеческий, ибо еще выше вознесены райские кущи, обитель господа Бога нашего, а также сферы неземного огня, музыки и гармонии..

— Святой отец! — прерывающимся голосом спросил Рено. — Раз Земля похожа на блин, значит, где-то у нее есть край, с которого можно перейти на небо и подняться на него. Знаете ли вы, где такое место?

— Такого места нет, ибо небесная твердь не просто стоит на земле, но опускается на дно морское, и проплыть туда нельзя — сильные бури и ветры топят и отгоняют дерзкий корабль. Но впрочем, на востоке, на берегу моря Сирийского, где небо уже весьма невысоко, есть скала, с которой можно до неба допрыгнуть. Только трудно это, потому как грехи наши тяжкие тащат вниз. Души же безгрешные на небо и без того попадут, а прежде времени и без воли божьей туда не стремятся. Так что можно с уверенностью сказать…

Рено незаметно отошел. Он узнал все, что хотел, и понимал, что если дослушает до конца, то придется подавать францисканцу милостыню, а тратить полученные от священника медяки надо было более разумно.

Костер был совсем готов, его оцепили вооруженные гвардейцы, отовсюду на холм стекался народ. Уже не один, а несколько доминиканцев ходили вокруг, раскладывая на поленьях листы каких-то рукописей, должно быть, еретических сочинений. Рено разглядел на листах рисунки со страшными хвостатыми звездами и многочисленными концентрическими кругами, вероятно, теми самыми бесовскими вихрями.

Рено с отвращением плюнул и пошел прочь. Он уже не хотел смотреть на казнь еретика, опасаясь, что тот своими страданиями пробудит в нем жалость. И без того его душа очистилась и утвердилась в первоначальном решении. Он все-таки поднимется на небо. Путь он теперь знает.

Возле городских ворот Рено повстречалась процессия, везущая еретика. Еретик, одетый в желтое санбенито, расшитое пляшущими чертями, сидел на осле. Руки его были стянуты за спиной.

— Злодей! — крикнул ему Рено. — Злодей! Бога у людей отнимаешь! Последнюю надежду!..

Еретик поднял голову и взглянул на Рено. Ни злобы, ни отчаяния не было в его взгляде. Так смотрят добрые, но бесконечно усталые люди, когда им вместо отдыха приходится снова вставать и куда-то идти. Еретик не казался старым, но его волосы и борода густо серебрились сединой.

Рено поспешно отвернулся.

— Маска! — пробормотал он. — Дьявольские козни!

Азиатский берег смутной чертой темнел на востоке. Слабое дыхание теплого ветра доносило оттуда пряные запахи. Пахло листвой, цветами. Не верилось, что сейчас середина зимы.

Наступал тот час ночи, когда тьма особенно сгущается, поэтому Рено греб, ориентируясь по звездам, стараясь не смотреть на линию берега, которая могла обмануть взгляд.

Ему сильно повезло, что он, совершенно сухопутный человек, сумел попасть на генуэзский корабль, торгующий с восточными странами. Просто купцу был нужен плотник, и Рено понравился ему. В залог пришлось отдать все деньги, что Рено скопил за месяц работы в порту, зато теперь он был в виду сирийского берега и плыл на похищенной шлюпке, гребя ладонями, потому что весел в шлюпке не оказалось.

Скорее всего ему не удалось бы добраться до берега, но ветер вскоре переменился и стал дуть с моря все более резкими холодными порывами. Зубчатая стена скал постепенно вырастала, закрывала звезды, лодку ударило о камни и перевернуло.

Избитый волнами Рено выбрался на берег. Вокруг вздымалось к близкому небу множество скал. Оставалось только найти самую высокую.

Наверху росли кусты, и Рено на ощупь наломал сухих веток. Но трут промок и не загорался, костра развести не удалось. Рено сидел мокрый, мелко дрожа. Потом ветер прекратился. Сразу усилился пьяный запах незнакомых трав, закружилась голова. Тьма еще больше сгустилась, небо надвинулось совсем близко, казалось, до звезд можно достать рукой. И Рено вовсе не удивился, когда одна из звезд тихо упала и подожгла собранные ветки. Бледное пламя взвилось, рассыпая сотни новых звезд, улетающих на небо, и осветило самого Рено и темную фигуру, сидящую напротив.

— Рената… — позвал Рено.

Она сидела неподвижно, не отвечала и глядела сквозь него отсутствующим взглядом.

— Вот видишь, дочка, как получается, — сказал Рено. — Далеко я зашел. Так долго шел, что даже забыл о тебе. Только это неправда, что забыл. Я все время за тобой шел, потому что ты счастье. Людям нельзя жить на свете без дочерей, и это не дело, когда дочери умирают раньше отцов. Вот и пошел я за счастьем. Пусть не себе, но хотя бы другим людям счастье принесу. Не знаю только, по той ли дороге иду, — добавил он чуть слышно.

Костер вспыхнул ярче и высветил еще одну фигуру.

— Нет, не по той, — сказала ведьма. — Верный путь тебе указан, еще не поздно.

— Уйди, — сказал Рено, и пламя снова поднялось лиловым призрачным столбом.

— Молись и делай свое дело, — произнес отец Де Бюсси. — Как исправим людей, если погаснут наши костры?

— Счастье — бред! Бойся ада! — прогнусавил пьяный монах.

— Будь благочестив, и все простится, — посоветовал лесник, обнажив в плотоядной усмешке длинные желтые зубы.

— Будь покорен, Бог тебя не оставит, — прошептал Казимир, а белый балахон опустился сверху, навсегда скрыв его.

Снова полыхнул огонь, вновь раздвинулись призраки, освобождая место новой фигуре. С неожиданным удивлением узнал Рено лишь однажды на миг мелькнувшие перед ним темные глаза и седину, бегущую по волосам и бороде.

— Думай, — сказал еретик. — Думай сам.

— Иди за мной! — позвала ведьма.

— О чем думать? — спросил Рено.

— О себе, о жизни, о том, куда идешь и как дошел сюда…

— Я привела тебя! — ведьма приподнялась, и темная шаль невидимой птицей забилась на проснувшемся ветру.

— Меня вел Бог! — сказал Рено и сам удивился, как неубедительно прозвучали его слова.

— Думай…

Костер медленно погас. Небо над головой алело яркой утренней краской. Скалы острыми зубцами вставали из тумана. Одна из них была его.

Скала возвышалась над морем, белым острием вгрызаясь в голубизну утреннего неба. Она была по крайней мере на сотню шагов выше окрестных пиков, за ее вершину зацепилось случайное облачко. Со стороны моря скала круто обрывалась, мелкие волны лизали ее подножие.

Рено осторожно выбрался на вершину, встал и огляделся. Здесь не было ничего, кроме душного влажного воздуха и белой стены тумана впереди. Снизу тускло просвечивали размытые очертания берега.

Наверное, сейчас он должен помолиться. Вот только поможет ли молитва? Снимет ли с души хоть один грех, прибавит ли веры? Да и нужно ли ему замаливать грехи? Именно таким земным человеком должен он предстать перед глазами небесного владыки.

Рено, стараясь не глядеть вниз, перекрестился и что есть сил прыгнул вперед и вверх. Плотная стена тумана расступилась, скрыв мир. И в ту секунду, когда Рено показалось, что он падает, он ударился грудью обо что-то твердое и покатое, упал на него, прижавшись всем телом, вцепившись скрюченными пальцами. Он неизбежно соскользнул бы, сорвался вниз, если бы не золото. Монеты сквозь тонкую обветшалую ткань впечатались в поверхность и удержали Рено. Один золотой вывалился в расползшуюся дыру и, звякнув, скатился вниз.

Рено отполз от края пропасти и немного передохнул. Но и потом он не решился встать на ноги, а пополз вперед на четвереньках.

Туман понемногу рассеялся. Рено поднял голову, бросил взгляд окрест.

Он был на небе!

Бескрайняя равнина расстилалась перед ним. А над головой вздымалось уже не небо. Там угадывались бесконечные сферы, полные великой музыки и света. Музыка сотнями голосов охватила Рено. Причудливая мелодия, чуть шелестящая, казалось, проходила сквозь него, очищала и нежила. Хрустальная дымка восхитительного голубеющего оттенка поднималась снизу, смягчала глаза, притупляла острый свет. Но видно было далеко и ясно. И там, в безбрежной дали, чудесно сияла цель его путешествия: дворец, построенный из света и чистого огня.

Семь дней Рено шел, поднимаясь на небесный купол. Свод под ногами опалово мерцал, временами становясь почти прозрачным, и тогда можно было видеть лежащий внизу темный земной круг. Там люди мерли от голода на истощенных, залитых водой нивах, а здесь, сколько видел глаз, расстилались поля, покрытые густой и тяжелой пшеницей. Там умирали в черных корчах среди грязи и смрада, а здесь лазоревый туман укреплял тело, журчащая музыка нежила душу. Внизу в тесных городах истощенные мастеровые день и ночь готовили все, что может понадобиться земле и небу, пьяные бароны грабили их, сами не становясь богаче, и не было видно смысла земной работе и конца земной бедности. Здесь же всякий камень стоил дороже целой деревни, но не было никого, чтобы поднять этот камень.

— Кто сделал все это? — спросил Рено, и удивительная мысль пришла в его голову: быть может, Господь столь озабочен украшением и прославлением вертограда своего, что забыл о земле, изнывающей без его мил остей. Значит, надо напомнить создателю о земной скудости.

Рено ускорил шаг, ему казалось, что он стоит на месте, но огненные стены становились все ближе, вздымаясь на недостижимую высоту, и вот, наконец, Рено добрался к их подножию.

Здесь он первый раз остановился в затруднении: дверей не было.

Врата были словно нарисованы на стенах струящимся пламенем, пройти сквозь них Рено не мог. Растерявшись, он стоял, не зная, как быть дальше.

Тут-то и подошел к Рено Ангел. Настоящий Ангел в одеянии из снежно-белого виссона, с огромными изогнутыми крыльями за спиной и прозрачным нимбом вокруг головы.

— Мюжик! — произнес Ангел. — Что ты здесь делаешь?

Рено, уже готовый пасть ниц, при этих словах медленно выпрямился и, глядя в знакомое лицо, проговорил:

— Прошу прощения за дерзость, господин Ангел, но мне нужно попасть во дворец.

— Ты подл и грязен, — промолвил Ангел, — ты даже не можешь правильно обратиться к благородному духу…

— Я все понял, господин Д’Анжель, — перебил Рено.

Он поклонился так низко, что Ангел не мог видеть, что он делает, и, нащупав монету там, где куртка протерлась всего сильнее, дернул. Выпрямившись, он показал Ангелу поблескивающий золотой. Ангел попытался выхватить его, но Рено был наготове и мгновенно зажал кулак.

— Золото будет вашим, — твердо сказал он, — как только я смогу поговорить с Богом.

— Мерзавец! — прошипел Ангел. — Понимаешь ли ты, что, стоит мне позвать силы небесные, и ты будешь ввергнут в ад?

— А деньги достанутся кому угодно, но только не вам, — закончил Рено.

— Негодяй! — великолепное лицо Ангела исказилось гримасой. Потом он, словно отряхивая что-то, похлопал крыльями и презрительно бросил: — Ступай за мной.

Они прошли через раскрывшуюся стену, и Ангел повел Рено по блестящим коридорам небесного дворца. Медные скобки на башмаках Рено звонко цокали по бриллиантам, устилавшим пол.

— Не думай, что ты подкупил меня, — не оборачиваясь, говорил Ангел. — Я беру эти деньги потому, что мне нужно поддерживать достойный образ жизни. Древностью я равен Архангелам, я создан в один миг с ними. Чтобы стать Архангелом, мне недостает только золотого нимба. К сожалению, на небесах есть все, кроме золота…

Рено не слушал. Он шел за Ангелом, кроша каблуками бриллианты, шел, уже зная, что его опять обманули, и все-таки шел, чтобы пройти путь до конца. Глаза застилал кровавый туман бешенства, он мешался с небесной дымкой, превращая ее в гадкую коричневую зелень. Вновь нахлынуло ощущение, что это не в первый раз, но теперь Рено знал, когда так было.

Они остановились возле занавеси из прямых разноцветных лучей, и Ангел прошептал:

— Господь там. Давай золото…

Рено осторожно выглянул. Стены из сапфиров и кованого серебра окружали, казалось, целую площадь. Витые колонны из лилий и нарциссов поддерживали теряющийся в высоте купол. Зал был полон небесных духов. Серафимы, Силы и Херувимы окружали престол владыки. Господь восседал на троне — Рено сразу узнал его, он был очень похож на изображения в храмах, только остроконечная бородка по-модному загнута вперед.

— Деньги давай! — просипел Ангел.

Рено оттолкнул его и, отдернув взвихрившуюся северным сиянием занавеску, выбежал на середину зала.

Его появление было подобно камню, врезавшемуся в гладкую поверхность цветущего пруда. И как ряску раскидывает от упавшего камня, так духи отшатнулись от человека, и Рено один очутился напротив Бога.

Десятки раз за свое долгое путешествие Рено представлял, как он припадет к ногам спасителя, как вместе с рыданием вырвется из его груди крик: «Господи!», и как остановятся на нем обжигающие и бесконечно добрые глаза.

Казалось, сбылись все мечты, он стоял перед Богом, но то ли слишком много прошел он по земле или слишком долго жил свободным человеком, но колени не сгибались, а глаза, видевшие бездну неправды, не опускались ниц. Рено стоял, широко расставив ноги, и прямо смотрел в лицо вседержителя.

— Ты видишь, — сказал он наконец, — ты все видишь и знаешь, а мы на земле темны и немощны разумом…

При первых звуках человеческого голоса сидящий на престоле вздрогнул, брови его изумленно поползли вверх.

Рено говорил, сначала глухо, потом все громче и тверже:

— Я пришел, чтобы спросить тебя: «Почему?» Почему умирают дети, даже безгрешные младенцы? Почему на свете так много злых, ведь ты создал всех, значит, и их тоже. Зачем голод и мор, для чего костры и убийства? Страшно жить в царстве твоем, Господи!

Наконец тот, к кому обращался Рено, сумел, ухватившись скрюченными пальцами за подлокотники, встать. Рено замолк, почувствовав вдруг, какая глубокая, сверхъестественная тишина повисла вокруг.

— Это же… — растерянно произнес Господь, — это же прямо я даже не знаю что… Откуда ты взялся? Что тебе надо?

— Господи, крик мой — вопль всей земли…

— Так и вопили бы себе внизу. Места, что ли, мало? Ох, знал я, что и сюда доберетесь, настырное племя! А ты подумал, для этого ли я спускался на землю, для того ли проповедовал смирение, муки принимал? Понимаешь ли ты, — голос его сорвался, — что трое суток моей вечности пришлось отдать страданиям! Взгляни, шрамы еще можно рассмотреть. А как безбожно скучно там! Но я терпел! И велел терпеть вам. Меня никто не заставлял, я сам пошел на это, чтобы вы, мужичье, серое быдло, жили смирно, повиновались власти, ибо власть есть опора, чтобы не лезли грубыми лапами куда не просят. Какое мне дело до ваших хвороб? Лучше всего было бы, чтобы все вы передохли, да только тогда работать будет некому. Ах, непокорные скоты! Почему ты здесь, а не на барщине? Когда последний раз платил десятину? Забыл?! Богу — Богово, — говорю я, — а кесарю — кесарево.

— А людям? — спросил Рено.

На минуту вновь воцарилась тишина, потом Господь уверенно и даже с некоторым удовлетворением заключил:

— Еретик. А может, и вовсе безбожник. Ты подумал, на что покусился? Ведь на том мир стоит! — Бог пожевал губами и уже тише добавил: — Откуда иначе у имущих богатства возьмутся?

Злая бессильная ярость захлестнула Рено. Он попытался скинуть куртку, словно перед схваткой, но под пальцы все время попадали золотые кругляки, которые он так бережно нес, чтобы показать небесному Богу цену земной несправедливости. Тогда Рено стал рвать куртку, выдергивая давящий металл.

— Богатства?! — выкрикивал он. — Зачем они? Зачем это золото, которым можно купить любое злодеяние, а заодно и прощение, но нельзя купить и минуты счастья?! Почему в царстве небесном золото также сильно? Я его проклинаю!

Рено взмахнул рукой, монеты покатились в разные стороны, и скудный блеск нержавеющего металла затмил сияние дворца. На долгое, почти бесконечное мгновение настала тишина, только монеты тянули свое разноголосое «Дзинь!». Потом тысячи крылатых фигур стремительно метнулись, ловя падающее золото.

— Назад!!! — прогремел голос Бога, и духи всех девяти ангельских чинов были отброшены этим гневным воплем.

Рено еще сам не понимал, что он сделал. Думать было невозможно, ярость подступала к горлу. И вдруг он увидел то, чего не мог бы представить в самом кошмарном сне: Господь-вседержитель, покинув престол, ползал по полу, подбирая рассыпавшиеся монеты.

— Ты не Бог, — сказал Рено и повернулся, чтобы уйти.

Он не успел сделать и двух шагов. Сзади на него обрушился тяжелый удар, в глазах померкло.

Сознание вернулось сразу, словно кто-то грубо выдернул Рено из небытия, не дав для отдыха даже блаженной секунды, пока человек еще не осознал себя. Рено не пришлось ничего вспоминать, он сразу знал, где он и что с ним. Он был связан, перекошенное лицо Бога склонялось к нему.

— Бунтовщик! — проскрипел Господь. — Так ты за этим пришел? Подкупить моих слуг? Тварь! Самая грязная и гадкая из тварей!

— Ответь, — сказал Рено, — почему ты не уничтожил род людской, раз ты так его ненавидишь?

Однако Бог уже успел овладеть собой.

— Мои пути неисповедимы, — молвил он, — а вот о своих преступных замыслах ты расскажешь сам. Возьмите его.

Сильные руки схватили Рено и поволокли прочь. Последнее, что он увидел, был Господь, воссевший на престол, и потрепанный ангельский хор, грянувший осанну.

Как разительно изменилось царствие небесное! Уже не причудливая мелодия звездных сфер мерещилась ему, а сухой треск, и шелест, словно стая саранчи пролетала над ним. Следа не осталось от прозрачной дымки, вместо нее колыхалось нечто цвета старой плесени, обтекающее со всех сторон, лишающее сил и воли. Рено чувствовал, как туман вылизывает колени, заставляя их дрожать, как руки становятся слабыми, как весь он превращается в марионетку, которую можно дергать за нити.

Рено притащили в комнату со сводчатыми потолками, кажущимися особенно низкими после обители Бога. Невидимый конвоир опрокинул Рено на твердые доски, раздался долгий скрип: вокруг шеи и ног сомкнулись брусья колодок. Пахло как в кузнице: гарью и железом. Рено лежал на спине, связанные сзади руки больно давили поясницу. Было особенно страшно лежать незащищенным животом вверх.

Кто-то возился неподалеку: приглушенно звякало железо, шумно дышали мехи. Потом дверь скрипнула, и звероподобный, совершенно не райский голос проревел:

— Дрова будут?! Самому мне за ними идти, что ли?

Тогда Рено, царапая подбородок о шершавое дерево, повернул голову.

Достаточно было одного взгляда, Рено сразу узнал это место. Он повернул голову сильнее и увидел тяжелую железную дверь. Дверь отворилась, в камеру, неся на спине вязанку дров, вошел человек. У Рено захватило дыхание. Он увидел самого себя. Тот, другой Рено, двигался, еле переставляя ноги, голова у него была опущена, а лицо не выражало ничего, кроме покорности и тупого отчаяния.

Рено, зажатый в колодки, задрожал.

— Рено! — выдохнул он. — Рено, взгляни на меня, слышишь, это же я, Рено!

Рено с вязанкой за плечами, не меняя шага, подошел к очагу, сбросил вязанку. Рено лежащий вдруг до ужаса отчетливо вспомнил, как это было с ним. Он неожиданно осознал, как нужно, чтобы тот, с дровами, узнал его. Тот Рено казался бессловесной скотиной, послушным рабом, но Рено чувствовал, какая боль, отчаяние и готовность действовать теснятся в груди ничтожного с виду человека. И все это уйдет на то, чтобы идти к пустому Богу и бесславно погибнуть здесь!

— Рено! — кричал он, уверенный, что если тот сейчас поднимет голову, то все мгновенно изменится, станет понятным и выход найдется. — Ты должен посмотреть на меня, Рено! Немедленно подними голову!

Другой Рено стоял у очага, спина его чуть заметно дрожала. Рено казалось, что сейчас он повернется, но тот выдернул ремень из-под поленьев и пошел к приоткрытой двери.

— Рено!!! — отчаянно выкрикнул Рено.

Дверь лязгнула.

В бешенстве Рено начал извиваться в колодках. Так вот почему он чувствовал тогда, что это навсегда! Но для чего же он шел, зачем все муки и великое знание, пришедшее к нему?!

— Ты не Бог! — закричал Рено в серый потолок. — Ты лгал, будто твои пути неисповедимы! Я их знаю! Даже полена дров ты не можешь принести сам! Ты ничтожен, все, что у тебя есть, сделали люди, а ты крадешь их труд и потому ненавидишь их, но уничтожить не можешь, потому что без них не сумеешь прожить. Ты бессилен!

Он изо всех сил напрягся, колодки, хрустнув, соскочили, Рено, упав с топчана, ударился грудью в полупрозрачный голубой пол. Долгий звон наполнил вселенную, по голубой тверди прошла трещина. Рено бился кулаками, головой, всем телом, бессвязно-негодующе крича, бился так отчаянно, что небо не выдержало. Оно раскололось, Рено полетел вниз.

Ослепляющее пламя охватило его, потом он звонко ударился о твердое, разбившееся от удара на миллионы осколков. Словно рой искр метнулись в разные стороны тучи звезд. Рено падал, пробивая одну за другой стеклянные сферы; освобожденные планеты срывались с них и уносились в пространство, закручивая сложные спирали, которые уже видел Рено на сожженных листах.

А снизу надвигался огромный шар Земли. Он вырастал, загибался чашей, неудержимо тянул к себе. Внизу обозначились пятна лесов и полей, узкие дорожки рек. Величественно синело море. На какое-то время Рено показалось, что падение прекратилось и он просто висит на огромной высоте, а Земля тихо вращается внизу. Но потом он различил дома, дороги и отдельные деревья, земля вдруг оказалась устрашающе близко, а верхушки деревьев, выросшие до нормальных размеров, прыгнули ему навстречу.

Рено упал на маленькую полянку возле бьющего из-под камня родника. Почва вокруг была усыпана мелкой галькой, и Рено в кровь разбил колени и локти. Он поднялся, обмыл холодной водой ссадины и огляделся. Место было знакомое: над голыми вершинами деревьев поднимались башни замка, а совсем неподалеку стоял его дом. Обгорелые стропила тянулись к небу, словно бессильно грозящие, сведенные судорогой руки. Небосвод возвышался над миром незыблемый как всегда, но за его кажущейся твердью Рено угадывал иное.

Рено зашел в дом, перебрал уцелевшие остатки барахла, на которые не позарились соседи, потом вышел на дорогу. Он не скрываясь пошел мимо замка и дальше, через леса и болота, через деревни, разграбленные войной, голодом или эпидемиями, через заваленные снегом горы, в солнечный просторный город, где ветер уносил с холма остывший прах седого еретика. Шел искать его учеников и последователей — должны же у него быть ученики и последователи!

Шел, потому что твердо верил в его правоту и знал, что нет в мире Бога.

Анна опять опоздала на свой автобус. Подумала, что теперь уж, наверное, ее обязательно уволят. Ну и хорошо, ну и ладно — это лучше, чем работать с утра до вечера за жалкие гроши, набирать на компьютере бездарные тексты, которые потом будут опубликованы в бездарной газете, и знать, что на все заработанное нельзя купить даже приличную одежду. Не себе — о себе она давно уже не думает, — подрастающему сыну. Ей всегда жилось трудно, но раньше была хоть какая-то надежда на профком и прочие комы, на новую квартиру, на материальную помощь, подарки к праздникам, путевки — однажды она с Ванюшкой отдыхала даже в санатории матери и ребенка, и совершенно бесплатно! Сейчас жить стало тоскливо — очередь на квартиру до нее так и не дошла, и теперь жилье надо покупать, учебники и многие дополнительные занятия в школе стали платными… Стоп, этот перечень может тянуться до вечера, и что толку? Надо лучше подумать, как зарабатывать деньги…

Это лето было прохладным, и Анна положила в сумку куртку и платок из натурального шелка, который согревает не хуже шерстяного. С конечной остановки шел полупустой автобус. Именно в таком полупустом виде, но только уже вместе с Анной он проехал несколько остановок, и тут в дверь влетел мужчина с обезумевшими глазами. Он пробежал по салону, выкрикивая: «Вы тут ничего не видели?», оглядел всех каким-то отсутствующим взглядом и тупо уставился себе под ноги. Все смотрели на него с видом зрителей в цирке, когда на арене идет веселый аттракцион. И только когда он обреченно произнес: «Я, наверное, перепутал автобус», кондуктора вдруг осенило:

— А не дипломат ли вы ищете?

— Да! Где он?

Мужчина вдруг весь побелел, его затрясло, впору было вызывать «Скорую помощь».

— Ну, слава богу! Нашелся хозяин! Он — на конечной, водитель не едет, хочет милицию вызывать, думает, там бомба. Поезжайте скорее туда!

Она нажала на кнопку возле двери, и автобус, только что отползший от остановки, остановился, выпустил мужчину и тихо пополз дальше. Мужчина кинулся через дорогу к автобусной остановке, на которой было пусто — очевидно, автобус в противоположную сторону только что ушел. Анин же автобус уткнулся носом в пешеходный переход перед светофором. Стало тихо. Анна не переставала думать об этом мужчине с бледным лицом и обезумевшими глазами. О его дипломате, лежащем где-то на конечной остановке автобуса, то есть практически рядом с ее домом… Мысли, предположения, догадки набегали словно волны, задерживались на секунду-другую и вновь уходили в подсознание, в этот огромный бушующий океан, наполненный большими и маленькими тайнами бытия. И вдруг она оцепенела — там, внутри нее, в самых дебрях ее родного, привычного и теплого мира словно раскололись молнии и страшный грохот потряс каждую ее клетку — да ведь там… Господи, там, в дипломате — деньги, иначе и быть не может, там много-много денег, и этот мужчина… Анна оглянулась — он все еще стоял на остановке, но теперь от него к ней словно тянулись какие-то нити, связывавшие их мысли — деньги, деньги, деньги!

О, есть на свете огромная, словно из глубин Вселенной идущая сила, которая поднимает и поддерживает нас в нужные минуты, давая совершить задуманное, сила, которая сметает все на пути и ведет к одной-единствен-ной, самой нужной и желанной в этот миг цели. Анна уже не раз в этом убеждалась. Так было и сейчас. Пассажиры видели лишь то, что Анна вскочила с сиденья и бросилась к дверям — на самом деле ее подхватила эта сила, бросила вниз, на ступеньки, заставила с ужасом и в то же время жалобно сказать кондуктору, что она забыла выключить газ и ей надо немедленно выйти, чтобы вернуться домой, хотя выходить здесь и не положено… Автобус только-только зарычал, чтобы ринуться наконец на зеленый свет, но вдруг фыркнул, чихнул, приоткрыл двери и, как выбившаяся из сил лошадь сбрасывает лишний груз, выбросил на асфальт Анну. И когда она вышла на свободу, то всем существом своим почувствовала — вот сейчас, с этого самого момента, с этого шага, с этого порыва ветра у нее начинается другая жизнь. И тоска, нищета, это жалкое существование, эта вечная забота о куске хлеба остаются там, позади, вот в этой грязи, по которой она идет, в этой страшной луже, в этом открытом гниющем колодце — вечном уделе бедных городов с мерзкими хозяевами…

Все эти мысли заняли секунды — Анна не дала себе времени на раздумье. Она быстро остановила первую попавшуюся машину с молодым человеком за рулем и, рассказав ему про газ, упросила поехать в обратную сторону. Когда машина разворачивалась, краем глаза она увидела хозяина дипломата, все еще торчащего на остановке.

Молодой человек подвез Анну к одиноко стоявшему на конечной «Икарусу», отказался от денег и тут же уехал. Автобус стоял немного в стороне, там, где начинались сады и огороды. Анна вбежала в открытые двери — никого, пусто. Выскочив, побежала к кабине — там тоже никого не было.

— Вы кого-нибудь ищете? — осведомился голос из кустов.

— Не кого-то, а что-то. Я оставила в автобусе свой дипломат.

Анна готова была заплакать.

— Ну, наконец-то! Идите сюда! Этот? — спросил мужчина, в котором она узнала водителя автобуса. Он сидел на бревнах, предназначенных для сруба, а на приличном расстоянии от него лежал дипломат.

— Этот, этот! Можно взять?

— Ну, вы даете! У меня кондуктор пошла вон в магазин милицию вызывать — вдруг взрывное устройство! Маша! Маша! — закричал он.

В дверях магазина, что находился почти рядом с остановкой, показалась Маша.

— Вызвала?

— Вызвала! Едут! — отрапортовала она.

— Отбой давай! Нашелся хозяин!

— Тьфу ты! Сейчас позвоню!

И Маша снова скрылась в магазине.

— Спасибо вам! Извините, я на работу опаздываю! — с трудом ворочавшимся языком произнесла Анна и, схватив дипломат и прикрыв его сверху огромным белым полиэтиленовым пакетом, бросилась через кусты к домам, за которыми стояла и ее жалкая панельная пятиэтажка. Уже когда входила во двор, увидела свернувший на ее улицу автобус. Что ж, перед конечной у него есть еще одна остановка, и Анна решила, что, пока хозяин дипломата поднимет тревогу, она вполне успеет добежать до дома, спрятать что надо, переодеться и выйти как ни в чем не бывало. Неожиданно, когда Анна уже подходила к своему дому, показалась мчавшаяся на всех парах милицейская машина. «Не успела, значит, Маша дать отбой», — лихорадочно подумала Анна и прикинула расстояние до подъезда. Не одолеть! А скрыться надо немедленно… Тут она наткнулась на картонку, которая торчала из-за бордюра, огораживающего кусты возле дома. Ба! Вчера мальчишки строили здесь шалаш из досок и картона — под окнами у одинокого мужчины, работающего в таможне и любящего покой. Он их прогонял, но тетя Нюра со второго этажа, тоже одинокая пожилая женщина, защитила мальчишек, и таможенник смирился. Туда и нырнула Анна, почувствовав на себе чей-то взгляд. Что ж, может, смотрел кто-нибудь из соседей! Но разве не может она зайти в кусты, чтобы, скажем, что-то на себе поправить? Какую-то часть туалета?

Все та же необъяснимая сила заставила ее открыть дипломат и, не глядя, переложить все его содержимое, завернутое в грубую бумагу, к себе в сумку. Эта же странная, думающая и решающая за нее сила одела на нее куртку, которая вылетела из сумки, уступая место неизвестному свертку, и платок на голову. В таком переоблаченном виде Анна вылезла из кустов и пошагала… нет, не домой, это было бы слишком рискованно — вдруг устроят обыски? — а к больнице и поликлинике, которые находились неподалеку, через два двора, и там, кстати, тоже была автобусная остановка… Уже подходя к самым дверям поликлиники, она заметила, что сверток прямо-таки стремится вылезти из ее малогабаритной сумки. Затолкать его поглубже было невозможно, она просто сорвала с себя платок и накрыла им сверток, а волосы распустила по плечам. Что ж, если кому-то придет в голову спросить, кто заходил в поликлинику, то свидетели могут сказать, что — молодая женщина в синей куртке с распущенными волосами… А кто брал дипломат? Портрет несколько другой. Но Анна понимала, что все это для дураков, и потому из поликлиники через переход только для медицинского персонала и больных, по которому она не раз ходила, когда здесь лечилась, прошла в больницу. Там на первом этаже размещалось стоматологическое отделение, в котором она была давним и постоянным пациентом, и даже когда приходила к врачу только для профилактического осмотра, он тоже заканчивался новой пломбой.

— Признаться, сколько лет я работаю в полиции, а вижу такое в первый раз, — произнес Вильям Лимбург, наклонившись над изуродованным трупом.

— По всей видимости, его пытали, хотя умер он от сердечного приступа, — сказал врач. — Не выдержал болевого шока.

Следователь Вильям Лимбург еще раз внимательно оглядел кабинет погибшего, барона фон Раппарда. Старый барон жил в доме один, если не считать немногочисленной прислуги. Как назло, в эту ночь в большом баронском доме осталась ночевать только немолодая уже горничная Марта (ее труп, найденный внизу, у лестницы, полицейские сейчас грузили в машину).

«На ограбление непохоже, — подумал Лимбург. — В комнате немало безделушек, за которые можно было бы взять неплохие деньги». Эту мысль подтверждали несколько купюр, оставшихся в ящиках стола, из которого выгребли все остальное.

Кабинет погибшего был довольно интересен — большая библиотека, в которой изрядно порылись (однако искали не купюры, иначе перетряхивали бы все книги страницами вниз, здесь же обыску подверглись определенные разделы — Лимбург сразу же решил посмотреть, какие), стена вокруг камина, украшенная мечами и пестро расписанными щитами… В углу кабинета стоял манекен, на который был аккуратно накинут белый шерстяной плащ (не новомодный макинтош для защиты от дождя, а вроде тех, которые носили средневековые рыцари). Плащ украшал лишь вышитый черными нитками контур щита, перечеркнутый черным же крестом. На безголовой шее манекена покоилась черная муаровая лента, на которой висел железный крест.

— Барон сотрудничал с Германией? — спросил следователь у местного полицейского, указав на крест.

— Отчасти, — усмехнулся тот. — Барон являлся ланд-коммандером Утрехтского отделения Тевтонского ордена.

Лимбург ничего не понял, но зато подумал, что в этом надо будет разобраться позднее. Он подошел к полкам, чтобы рассмотреть, какие книги подверглись обыску. Большинство литературы, как он заметил, составляли книги по истории, генеалогии и геральдике, причем неизвестные преступники переворошили именно геральдические книги.

— Барон увлекался геральдикой? — спросил следователь.

— Являлся советником Королевского Голландского департамента геральдики, — ответил полицейский, — а также, по совместительству, герольдмейстером отделения Тевтонского ордена.

— Вы явно хорошо осведомлены о жизни барона, — заметил Лимбург.

— Что вы хотите, — почему-то начал оправдываться полицейский, — Утрехт — город тихий, маленький, и фон Раппард был заметной фигурой. Если вы задержитесь у нас на несколько дней, до похорон барона, то увидите, какие люди приедут на похороны. Весь цвет голландского дворянства.

— Да, конечно, задержусь. Я задержусь в Утрехте до тех пор, пока не распутаю это дело… Выносите! — крикнул он полицейским, которые уже погрузили труп горничной в машину. Они вошли в комнату, сдернули с барона белую простыню и принялись отвязывать его от кресла.

Останки барона представляли собой жуткое зрелище. Его руки и ноги были привязаны к креслу, рубаха на груди разорвана, и грудь покрывали жуткие шрамы, которые оставила раскаленная кочерга. Правое ухо фон Раппарда было наполовину отрезано и болталось на небольшом лоскуте кожи.

— Вы знаете, — заметил вслух Лимбург, как бы сам для себя (на самом деле для местного начальника полиции, когда его подчиненные уже вышли), — дверь-то не была взломана. Ее открыла горничная — значит, барон дал ей приказание впустить ночных гостей. Фон Раппард, несмотря на старость, был крепким человеком — меньше, чем двоим людям, его вряд ли бы удалось связать. То есть с этим бы справился и один силач, но тогда точно комната сохранила бы следы отчаянной борьбы. Горничная была убита в своей комнате внизу — для этого хватило бы и одного человека, то есть барона навестило не менее трех человек. А теперь давайте подумаем — где в Утрехте могли остановиться три человека (это наверняка должны были быть приезжие)?

— Почему? — удивился утрехтский полицейский.

— Потому, что три человека из одного города — это уже банда. А вы ведь ничего не слышали о банде, разбойничающей в Утрехте?

Полицейский не смог не согласиться с железной логикой амстердамского следователя.

— Так куда вы сейчас? — спросил он. — Остановитесь в какой-нибудь местной гостинице? Я порекомендовал бы «Льва и Корону».

— Я думаю, господину следователю удобнее будет остановиться в моем замке, — раздался на лестнице властный голос, и в комнату вошел высокий мужчина.

— Кто вы такой? — недовольно спросил Лимбург. — Почему вас впустили внутрь?

Полицейский уже раскрыл было рот, приготовившись давать объяснения, но мужчина объяснился сам:

— Я барон зо Слоотен, заместитель покойного фон Раппарда.

— Заместитель? — удивленно переспросил следователь.

— Если хотите точнее, то коадъютор ландкоммандера, но ведь это вам ничего не скажет.

— Почему, скажет. Вы коллега покойного по Тевтонскому ордену, я правильно вас понял?

— Так точно.

— Тогда, может быть, вы поможете мне осмотреть книги и бумаги барона, я вижу, что у ночных посетителей они вызывали немалый интерес.

— С удовольствием.

Труп фон Раппарда тем временем отвязали от кресла, положили на носилки и вынесли из комнаты. Зо Слоотен по-хозяйски подошел к книжным полкам и принялся их осматривать — из этого Лимбург понял, что барон бывал тут неоднократно, а также, скорее всего, не имел никакого отношения к ночному визиту — иначе он не бросал бы осторожные взгляды по комнате, прикидывая, что пропало. Следователь сделал местному полицейскому незаметный знак удалиться — ему хотелось побеседовать с таким важным свидетелем наедине.

— Как вы думаете, что могло послужить причиной убийства? — спросил Лимбург у барона, перебиравшего книги.

— Понятия не имею. Ландкоммандер не был богат, кроме того, свои основные сбережения хранил в банке, и все это знали.

— Романтическую историю я исключаю сразу — барону было за семьдесят. Может быть, месть?

— Месть? — удивился коадъютор. — За что? Фон Рап-пард в жизни мухи не обидел, и врагов у него не было. Тем более таких, которые стали бы пытать беспомощного старика.

«Ладно, — решил про себя Лимбург, — отложим пока беседу».

— А что это за книги, которые заполняют баронскую библиотеку?

— Фон Раппард был герольдмейстером отделения Тевтонского ордена, а кроме того, личным советником Нидерландского Короля Гербов. Большинство книг, находящихся в этом шкафу, у которого мы стоим, — учебники по блазону. Вы понимаете блазон?

— Блазон? — удивился Лимбург. — Что это такое? И откуда у нас в Голландии Король Гербов?

— Значит, вы не дворянин? — строго спросил зо Слоо-тен.

— Нет, мои родители были купцами, и даже образования приличного не получили.

Барон слегка нахмурился (а впрочем, может быть, это только показалось следователю) и сказал:

— В таком случае воспользуйтесь возможностью пополнить свое образование. Блазон — это язык геральдики. Он был создан как средство, позволяющее подробно и точно описать герб, и представляет собой смесь французских и англосаксонских слов. Само слово, кстати, произошло от немецкого «блазен» — трубить в рог. На старинных рыцарских турнирах рыцарь, желавший принять участие в состязании, подъезжал к месту турнира и трублением в рог вызывал к себе герольда. Герольд выходил, брал щит рыцаря и относил в компанию герольдов, которая под предводительством старшего герольда разбирала рисунок на щите и генеалогию рыцаря в результате чего последний либо допускался к турниру, либо исключался из участия в этом благородном занятии.

— А вам самому приходилось участвовать в турнирах? — пошутил следователь, возможно, несколько бестактно, но ему хотелось отомстить барону за вопрос о дворянстве.

— Нет, — просто ответил коадъютор. — Согласитесь, в двадцатом веке с мечом я выглядел бы глупо. Современные рыцарские ордена давно уже не устраивают ристалищ.

— А чем же занимаются рыцари сейчас?

— Так, вы меня перебили, — как ни в чем не бывало продолжил барон. — В наше время существует три категории людей, имеющих право определять герб, — это Короли Гербов, герольды и пурсуиванты — то есть, попросту говоря, ученики герольдов. Процедура описания герба называется блазонированием. Она проходит в определенном порядке — сначала описывается тинктура, потом рассечение щита, потом элементы…

— Все это прекрасно, дорогой барон, — несколько фамильярно сказал следователь, — но мне хотелось бы все же знать — могу ли я рассчитывать на ваше гостеприимство, несмотря на отсутствие дворянского происхождения и рыцарских корней?

Зо Слоотен рассмеялся:

— Мы, Голландия, страна купцов, а не рыцарей. Пока вы в Утрехте — можете чувствовать себя в моем замке, как у себя дома. Сейчас мы туда поедем.

Барон и следователь вышли из дома (Лимбург дал приказание стоящему у дверей полицейскому никого не впускать в дом) и сели в роскошный «Опель-адмирал», принадлежащий барону.

— В замок, — коротко приказал он шоферу.

Несколько минут они ехали молча, после чего Лимбург спросил у барона:

— Похоже, вы также неплохо разбираетесь в этом… в блазоне. Изучали его?

— Специально — нет, — ответил барон после небольшой паузы. — Просто покойный был моим близким другом.

— Возможно, вам мой вопрос покажется несколько неприличным, — сказал наконец следователь после некоторого молчания, — но мне все же хотелось бы знать — где вы провели эту ночь? В своем замке?

— Нет, — усмехнулся барон. — В лесу. Мы с егерем завалили дикого вепря. Так что если вы интересуетесь моим алиби, его вряд ли можно считать удовлетворительным.

— Откровенно говоря, у меня и в мыслях не было вас подозревать, — извинился перед бароном Лимбург, — но мне все же хотелось бы знать, кто, где и как — из связанных с этим делом лиц — провел нынешнюю ночь. И кроме того — какие причины могли привести к убийству фон Рап-парда? Его даже пытали перед смертью — вероятно, хотели выведать какие-то тайны?

Зо Слоотен промолчал, но его молчание было многозначительным.

— Возможно, это связано с делами ордена? — наконец, напрямую спросил Лимбург, выжидательно глядя на барона.

— В последнее время в нашем отделении ордена действительно творятся какие-то странные вещи, — наконец сказал барон. — Смотрите, мы уже приехали. Давайте лучше поговорим обо всем за обедом.

«Опель-адмирал» остановился, шофер вышел из машины и открыл дверцу. Замок барона представлял собой странное зрелище — начатый еще где-то в 15-м веке (о чем свидетельствовал мощный квадратный донжон, собственно и представлявший собой левое крыло замка), он постепенно достраивался, в соответствии со вкусами новых хозяев и стилями эпох, при этом более старые его части никто не осмеливался сносить.

Барон, сопровождаемый шофером и вышедшим навстречу слугой, прошел вместе со следователем до входа в замок (видно было, что и вход тоже перемещался в более новые части замка).

— Вам покажут вашу комнату, — сказал зо Слоотен, — а потом спускайтесь в столовую.

— Извините, но мне необходимо связаться с полицейским комиссариатом в Амстердаме, — сказал Лимбург. — Где я это мог бы сделать?

Барон рассмеялся:

— Вы прямо считаете меня каким-то музейным экспонатом! В замке есть телефон, и вам его сейчас покажут.

В покоях для гостей (это оказались две просторные комнаты, с камином и имевшейся при них ванной) следователь привел себя в порядок, после чего его проводили к одному из имевшихся в замке телефонных аппаратов.

— Лимбург, это вы? — наконец раздался в трубке голос комиссара Лейдена. — Как нам повезло, что вы оказались в Утрехте. — Комиссар понизил голос, так что его стало едва слышно. — Нам звонил представитель королевского двора, там уже стало известно об убийстве. Просят по возможности ускорить расследование.

— Я сделаю все, что в моих силах, — пообещал следователь. — А вы попросите, пожалуйста, чтобы в моей квартиры взяли мой выходной костюм и срочно прислали в Утрехт.

— Что вы там собираетесь делать? — удивился комиссар. — Зачем вам выходной костюм?

— Мне придется вращаться в самом высшем обществе, — с гордостью ответил Вильям Лимбург. Предки следователя, по правде сказать, были купцами всего в третьем поколении, а дед его, разбогатевший зажиточный крестьянин, был похоронен неподалеку от Утрехта (это его могилу ездил привести в порядок Лимбург, не зная еще, что звонок из комиссариата оставит его в Утрехте, ввергнув в круговорот старинных тайн и рискованных приключений). К столу следователь опоздал, извинившись при этом перед бароном. В огромной столовой, главной достопримечательностью которой был великолепный камин, украшенный гербом хозяина дома, зо Слоотен за столом сидел один. Приборы сверкали фарфором и хрусталем, а посередине стола расположилось громадное блюдо дымящегося мяса.

— Садитесь, господин следователь, и скрасьте мой одинокий обед. Супруга моя сейчас находится в Англии у родственников, а сын обучается в университете. Признаться, он считает Тевтонский орден чудачеством, пережитком с ре дне вековья…

Тем временем оказавшийся за спиной Лимбурга лакей положил ему в тарелку мяса и поставил перед гостем. Следователь начал перебирать разложенные около прибора многочисленные вилки, пытаясь догадаться, какую ему взять. Барон улыбнулся.

— Это тот вепрь, которого я завалил нынешней ночью. Его полагается есть, как уже сотни лет рыцари едят мясо диких кабанов — руками.

С этими словами зо Слоотен взял кабанью ногу и вцепился в нее зубами.

Насытившись, барон откинулся на спинку стула и закурил толстую голландскую сигару, сразу окутав себя облаком ароматного дыма.

— Утрехтское отделение Тевтонского ордена существует с 1580 года, — начал он свою лекцию. — В 1637 году мы получили практически полную автономию, а в 1809 году, когда были конфискованы земли Тевтонского ордена, Утрехтское отделение стало полностью независимым. Практически сейчас мы представляем собой независимый рыцарский орден, тем более что год назад, в 1938 году, деятельность Тевтонского ордена в гитлеровской Германии была запрещена. Признаться, наше отделение тоже знало подобные времена — в 1811 году, когда Голландию оккупировали наполеоновские войска, орден был запрещен и его земли конфискованы. Только в 1815 году, при благословенном правлении принца Вильяма Нассау, орден был восстановлен как Голландский Королевский орден, так что вы можете считать нашу связь с германскими сюзеренами чисто формальной.

— Все это чрезвычайно интересно, дорогой барон, — вставил, воспользовавшись паузой, Лимбург, — но только мне хотелось бы знать в первую очередь — у вас есть подозрения, из-за чего ландкоммандер ордена подвергся столь жестоким пыткам, сведшим его в могилу?

Зо Слоотен пожал плечами:

— Это вам и предстоит установить, мой милый друг. В настоящее время орден не обладает сколь-нибудь существенными богатствами, земли его более ста лет назад были отчуждены в пользу нидерландской короны…

— Возможно, — перебил следователь барона, хотя это и нарушало этикет, — кто-то охотится за тайнами ордена? Я ведь знаю, что все три ордена крестоносцев — тамплиеров, госпитальеров и Тевтонский — хранят какие-то тайны?

Барон пристально посмотрел на Лимбурга:

— Тайны ордена коммерческой цены не имеют. Тот, кто внутри — получает их бесплатно. А в глазах профанов они не стоят ни гроша.

С этими словами зо Слоотен поднялся.

— Простите, я вынужден вас покинуть — мне нужно отдать распоряжения по организации похорон.

Остаток дня прошел у следователя достаточно бестолково — он снял отпечатки пальцев с трупа, после чего обследовал весь кабинет покойного. Единственной находкой стал тот факт, что ночные гости не оставили отпечатков пальцев. Они вообще не оставили никаких следов, из-за чего Лимбургу пришла в голову странная мысль — в доме поработали профессионалы. Причем не профессиональные грабители — они наверняка польстились бы на дорогие безделушки из кабинета ландкоммандера ордена, а профессиональные полицейские. После этого следователь, ругая весеннюю сырость, обошел все утрехтские гостиницы — просто для очистки совести, — расспрашивая, не останавливались ли в какой-нибудь из них трое мужчин, один из которых высокого роста (книги на верхней полке переворошили, не вставая для этого на стул), а еще один курил сигареты (это Лимбург установил по диаметру ожогов на груди фон Раппарда). Естественно, ни в одной гостинице таких гостей не видели. Следователь подумал, что в Голландии гораздо чаще курят трубку или сигары, чем сигареты. Возможно, гости барона прибыли из-за границы?

К вечеру Лимбург вернулся в замок. Хозяина еще не было, и гость решил осмотреть старинный дом, начав, естественно, с донжона — четырехэтажной каменной башни. Первый этаж, ныне совсем заброшенный, видно, когда-то занимался под склад. На второй этаж (Лимбург понял, что когда-то там жили первые хозяева замка) вела изрядно выщербленная каменная лестница. Центральное положение на этаже занимал большой зал — со всеми следами запустения и навечно потухшим камином в одном из его концов. Зал огибался коридором, от которого отходили двери некогда жилых комнат — следователь туда заходить не стал, удовлетворив свое любопытство осмотром зала. Центр его занимал огромный круглый стол, живо вызвавший в памяти следователя истории о короле Артуре. Из стен торчали ржавые крюки, на которых когда-то давно висело оружие, а стену над камином украшал герб — правда, не такой, какой висел в новой столовой. Это заинтересовало Лимбурга, и за ужином (барон был настолько любезен, что пригласил его к ужину) спросил у зо Слоотена:

— Скажите, раньше замок принадлежал другой семье?

— Почему вы так решили? — удивился барон.

— Я зашел в старую часть замка и обратил внимание, что герб над камином отличается от того, который я вижу здесь, — объяснил Лимбург.

— Вы наблюдательны. Нет, это герб нашей семьи. Просто в начале прошлого века несколько дворянских семей, главы которых были членами Тевтонского ордена, изменили свои гербы.

— Что же послужило причиной этого?

— Это одна из тайн ордена, — с улыбкой ответил зо Слоотен. — Так потребовал тогдашний ландкоммандер, а рыцари — всего лишь солдаты, которые вынуждены подчиняться.

— Но ведь, насколько мне известно, герб в аллегорической форме отображает историю семьи, — сказал следователь, — так что с изменением герба символика пропала?

— Отнюдь. Смотрите, изображенный на гербе, к примеру, лев может быть стоящим на задних лапах — тогда он будет называться на блазоне «рампан», идущий с поднятой правой лапой — блазон такого льва именует «пассаном», лев же обычный называется «гардантом». Орел также может быть изображен либо с распростертыми крыльями, либо в горизонтальном полете — такой орел будет называться «волантом».

— Просто поразительно, сколько вы знаете о геральдике, — польстил Лимбург барону. Его и в самом деле заинтересовал этот разговор, поскольку ночные убийцы перетряхивали геральдическую литературу — хотелось бы узнать, с какой целью.

— Мои знания не идут ни в какое сравнение с познаниями покойного ландкоммандера ордена, — отмахнулся зо Слоотен (однако следователь заметил, что ему было приятно). — Вам еще не наскучил этот разговор?

— Что вы, я очень внимательно вас слушаю, — искренне ответил Лимбург, и барон продолжил:

— Все многокрасочье гербов создается всего лишь двумя металлами и пятью цветами, которыми оперирует геральдика. При этом еще учтите, что строгие правила запрещают при составлении гербов накладывать металл на металл и цвет на цвет. Два металла — это золото (оно называется на блазоне «ор») и серебро — «арджент». Цвета — красный («польз»), синий («лазурь»), черный («траур»), зеленый («верт») и пурпурный — он так и называется пурпуром. В позднем средневековье добавили еще три цвета позора — для рыцарей, запятнавших свою честь. Это «тенне» — темно-желтый, «сангуин» — кроваво-красный, и «мюррей» — багровый. Можете быть уверены — на гербах рыцарей нашего ордена вы этих цветов не найдете. Кроме того, — продолжал барон свою лекцию (а Лимбург слушал его внимательно, хотя по лицу следователя можно было заметить, что он думает в этот момент также и о чем-то постороннем), — каждый орден имеет свои орденские цвета. Например, орден тамплиеров — белый с красным, те же цвета соответствуют и Мальтийскому ордену. Цвета Тевтонского ордена — черный и белый.

— Извините, барон, — сказал Лимбург, — мне показалось, что вы назвали одни и те же цвета для Мальтийского ордена и ордена тамплиеров.

Зо Слоотен улыбнулся.

— Возможно, я не такой знаток геральдики, как покойный ландкоммандер, но в таких простых вещах ошибки не сделаю. Кроме цветов, ордена различаются еще формой креста. У ордена тамплиеров это был простой красный крест на белом фоне, у нас такой же крест черный, а у госпитальеров-мальтийцев — мальтийский, каждая сторона которого расширяется к концу.

— А что, даже кресты на гербах могут иметь различную форму?

— Конечно! И каждый из них будет иметь свое название. Например, крест, каждая из сторон которого будет оканчиваться стрелой, называется барбе. Из пяти кружков тоже можно составить крест — такая фигура в геральдике называется безантом. Свастика, которую рисуют сейчас на своих знаменах наши соседи-немцы, известна в геральдике еще со средневековья и называется крестом-крампоне. Правда, согласно правилам, она должна быть повернута в другую сторону…

— В таком случае, — наконец высказал следователь уже давно мучившую его мысль, — с помощью гербов можно было бы зашифровать какое-то послание, которому практически не грозит уничтожение! Сколько существует семья, столько времени и будет дублироваться этот герб — а аристократические семьи так быстро со сцены не уходят. И даже если фамилия прекратит свое существование, все равно описание ее герба останется в многочисленных книгах по геральдике.

— Отличная мысль! — одобрил барон. — Тем более, я вам скажу одну вещь: в последнее время кто-то усиленно интересуется геральдикой ордена — причем люди, не имеющие к этому никакого отношения. Например, покойный фон Раппард рассказывал мне, что в департамент геральдики пришло письмо с просьбой выслать описания гербов рыцарей ордена — с их подробной расшифровкой. К счастью, письмо попало сначала не к Королю Гербов, а к ландкоммандеру.

— А кто интересовался гербами? — Лимбург аж подскочил на месте. — Ведь в комнате барона тоже были пересмотрены все книги по геральдике!

Зо Слоотен пожал плечами.

— Я даже не спросил. Признаться, я не придал этому рассказу никакого значения, однако теперь я смотрю на него совсем другими глазами.

— Ведь возможно, что в гербах рыцарей зашифрована какая-то тайна, которую кто-то хочет разгадать.

— Вот только какая? Кстати, если уж считать, что в гербах членов ордена хранится тайное послание, то только в тех, которые были изменены в 1809 году по приказу Великого Магистра. Потому что все остальные фамильные гербы складывались на протяжении столетий.

— Господин барон, — тут тон следователя стал полуофициальным, — я бы просил вас приготовить мне список рыцарей, в чьи гербы были в свое время внесены изменения. И репродукции самих гербов, естественно.

— С удовольствием, — ответил зо Слоотен. — Вот только давайте лучше займемся этим с утра — ведь всю прошлую ночь я провел практически без сна, гоняясь за этим проклятым кабаном, от которого мы так лихо поубавили за обедом.

— Естественно, господин барон, естественно.

Пожелав гостю спокойной ночи, хозяин замка удалился в опочивальню. А в покоях для гостей уже было жарко натоплено, чтобы даже к утру, когда со стороны каналов на Утрехт наползает тяжелый влажный туман, посетитель замка не замерз в своей постели. Однако следователю не спалось. «В самом деле, — думалось ему, — почти совершенно точно можно утверждать, что тайна этого дела связана с гербами. Возможно — с гербами рыцарей, которые были изменены в 1809 году. Какая-то информация, важная для разгадки тайны, может быть зашифрована в этих обозначениях. Вот только какая?»

Пережевывая некоторое время эту мысль, Лимбург решил что наверняка покойный ландкоммандер имел подобную информацию, записанную в каком-то месте. «Человек смертен», — любит говорить полицейкомиссар Антверпена, непосредственный начальник Лимбурга, когда следователь опаздывает к сроку с отчетом. Правда, Лимбург всегда отвечает ему, что если он погибнет от руки карманного воришки (а более серьезные дела в тихом Амстердаме бывают редко), то это будет такая трагедия, по сравнению с которой меркнет несданный в срок отчет (и каждый раз видит в лице комиссара скрытое несогласие). Если ландкоммандер знал, что у него больное сердце, то он наверняка должен был хранить записанную тайну где-нибудь в тайнике. Лимбург, не выдержав, встал и оделся. «Пойду посмотрю еще раз в доме», — решил он про себя. Тихо, неслышно, он вышел из баронского замка и прошел к дому покойного ландкоммандера. Там по приказу следователя были оставлены двое полицейских, один из которых клевал носом в вестибюле.

— Ты чего спишь! — прикрикнул на него Лимбург.

— Извините, господин следователь, задремал. Да и кого принесет сюда в такую туманную ночь?

— Тебя не для того сюда поставили, чтобы спать. Дрыхнуть можно и дома. А где твой сменщик?

— Отсыпается в комнате для прислуги, возле вестибюля.

— Перед чем отсыпается, перед сном? — С недовольной миной на лице следователь прошел наверх, в кабинет барона. Почему-то он решил, что тайник (если таковой вообще имелся) должен был находиться именно в кабинете. Тщательно, как учили в полицейской школе, он стал осматривать комнату, обстукивая половицы и обшивку стен в поисках пустот. В этот момент он подумал, что это наверняка делали и ночные убийцы и нашли бы тайник, если бы их не спугнула утренняя молочница, принесшая ландкоммандеру сливки (аристократы любят по утрам чай со сливками).

Панель над камином показалась Лимбургу подозрительной. Возможно, там проходил дымоход, а возможно, за ним что-то скрывалось. Какая-то пустота. Осторожно следователь стал нажимать на разные финтифлюшки, торчащие из панели. Ни одна из них не поддавалась. Внезапно внизу что-то тяжело упало на пол. Лимбург замер, а затем задул стоящую перед ним свечу. Несколько человек стали подниматься по лестнице. «Черт», — выругался про себя следователь. Пистолета у него с собой не было, да и странно было бы брать с собой пистолет, отправляясь привести в порядок родные могилы. Лимбург пошарил глазами по темному кабинету и выбрал небольшой, но ухватистый меч (он пришелся как раз по руке), а также длинный кинжал. «Лучше бы на моем месте был коадъютор ордена, — подумал он. — Уж ему-то меч был бы более к лицу».

Следователь присел за высокий письменный стол, чтобы его не было видно. Тут дверь в кабинет открылась, и внутрь проник узкий луч потайного фонаря. Луч метался из стороны в сторону, мешая рассмотреть, кто за ним стоит. Только по шагам Лимбург понял, что в комнате находятся несколько человек. Они начали осматривать комнату молча, не переговариваясь, как это и надлежит делать профессионалам. Не дожидаясь дальнейшего развития событий, следователь выскочил из-под стола и нанес одному из пришельцев, держащему фонарь, сильный колющий удар мечом. Меч буквально пригвоздил того к деревянной панели стены — как булавка пригвождает бабочку. Фонарь упал на пол и погас — очевидно, разбился, судя по звуку.

— Полиция! — что было сил заорал Лимбург.

Один из оставшихся в живых нападавших сунул руку за пазуху и вытащил пистолет (по крайней мере, так показалось Лимбургу. А еще он заметил, что нападавших, включая пригвожденного к стене, было трое). Однако следователь нанес ему по руке удар кинжалом — на этот раз плашмя, используя его, как палку, и вышиб при этом пистолет из руки. Снизу раздался оглушительный свист — это наконец-то проснулся сменщик дежурного полицейского. Нападавшие, бросив все, кинулись к двери и затопали вниз по лестнице, на ходу опрокинув местного полицейского, который даже не догадался вытащить пистолет. Лимбург в полумраке зацепился за упавшего, и когда он выскочил на улицу (почему-то при этом подумав, что с рыцарским кинжалом в руке вместо пистолета он выглядит глупо), то ночные пришельцы успели раствориться в густом тумане. Пришлось вернуться в кабинет, где следователь наконец-то включил свет и услал полицейского в участок.

В кабинете следователя ожидал главный сюрприз. Приколотый к деревянной ошибке кабинета человек в черном плаще оказался женщиной! Это была высокая, мускулистая блондинка с длинными волосами, уложенными веночком на голове. Никаких документов при ней не оказалось, только в кармане плаща лежал новенький «парабеллум». Такой же «парабеллум» Лимбург нашел под столом — именно туда отлетел пистолет одного из нападавших. На этом следователь осмотр результатов сражения прекратил, взял столь полюбившийся ему длинный кинжал и отодрал панель над камином. За ней, как он и предполагал, оказался тайник (наверняка его можно было открыть и каким-нибудь хитроумным способом, но сил на разгадки средневековых секретов уже не оставалось). В просторном тайнике оказалось несколько кожаных папок, наполненных бумагами — частью новыми, частью пожелтевшими, а были и такие, которые казалось опасно взять в руки — они могли тут же рассыпаться из-за ветхости. Про себя Лимбург тут же решил, что отдаст бумаги зо Слоотену, потому что самому разбираться в них все равно недостанет времени. Снизу по лестнице кто-то громко затопал. Лимбург вначале насторожился, но потом на слух понял, что поднимаются человек пять — это вряд ли могли быть недавние посетители, разве что они успели сбегать за подкреплением. Да и в любом случае они бы не стали так топать — профессионализм своих противников следователь уже успел оценить.

— Что здесь произошло?! — прямо с порога спросил начальник местного отделения полиции.

— Ваши подчиненные слишком крепко спят на работе, — недовольно заметил Лимбург.

— Полицейский, бывший внизу, убит. Мне кажется, вам тоже лучше как можно скорее покинуть это место. Я приставлю к вам охрану.

— Ваша охрана… — недовольно скривил губы Лимбург. — Ладно, забирайте отсюда трупы, и пускай кто-нибудь отвезет меня в замок зо Слоотена.

Была уже глубокая ночь (впрочем, работящие люди называют это время ранним утром), когда следователь вернулся в замок. У входа оставили одного полицейского, кроме того, Лимбург выпросил из сейфа начальника полиции пистолет, за который ему пришлось оставить расписку. В замковых покоях для гостей следователь прежде всего закрыл и запер на крючок ставни, подпер двери мощным дубовым стулом, а пистолет положил под подушку (он не сомневался, что его местонахождение уже вычислено). И только после этого следователь позволил себе ненадолго забыться сном. Утром Лимбург сразу же передал папки барону, который долго колебался, имеет ли он право в них заглядывать.

— Все равно до выборов следующего ландкоммандера его место занимаете вы, — убедил в конце концов зо Слоотена Лимбург. Барон признал этот аргумент веским и взялся за папки, предварительно поручив своему секретарю подготовить гербы, о которых со следователем было договорено с вечера. То ли барон просматривал папки быстро, то ли секретарь его возился медленно, но к тому моменту, когда были подготовлены гербы, коадъютор ордена нашел то, что надо.

— Мы с вами как в воду смотрели, — сообщил барон следователю. — Здесь одна из тайн ордена, которая должна была передаваться от ландкоммандера к ландкомманде-ру. В 1809 году, когда Наполеон запретил деятельность Тевтонского ордена и конфисковал его земли, сокровища ордена (рыцари справедливо опасались, что они тоже могут подвергнуться конфискации) были спрятаны в одном из замков. Точнее, в Тевтонском замке города Кенигсберга. Тайну сокровищ должно было хранить Утрехтское отделение ордена.

— Очевидно, покойный фон Раппард догадался, что эта тайна может быть связана с измененными гербами, — сказал Лимбург. — Но мне понятно, что об этом догадался кто-то еще.

— Вот это гербы, — зо Слоотен разложил перед собой на столе пять красочных листов. Лимбург смотрел на них с изумлением. Странные твари и необычные рисунки украшали геральдические щиты.

— Ну как можно из этих рисунков получить хоть какую-то информацию? — Следователь задумался. — Возможно, каждый из элементов герба представляет собой зашифрованное послание, например, одному рисунку соответствует что-то совершенно другое, может быть, какое-то место в замке… Нет!

— Почему нет? — спросил барон.

— Потому что тогда нарушится принцип неуничтожимости информации. Ведь если к этим гербам должно храниться пояснение — где гарантия, что это пояснение не канет в Лету и с ним навеки не сгинут сокровища? Нет, вся информация должна содержаться в самих гербах. И быть при этом недоступной для посвященного.

— Ну, этого здесь предостаточно. Посмотрите, названия многих из этих тварей неизвестны абсолютному большинству людей. Вот видите, животное с головой лисицы, грудью собаки и передними лапами орла. Как, по-вашему, оно называется?

— Чудовище, — усмехнулся сыщик.

— Ничего подобного. Такой зверь в геральдике называется энфилдом.

— Позвольте, господин барон, но ведь каждый зверь, даже самый простой, имеет в геральдике свое название, — осенила Лимбурга идея. — И если каждому элементу герба поставить соответственно его имя на блазоне, а потом взять, ну скажем, первые буквы, то мы можем передавать таким образом какие угодно шифровки. Правда, это могут быть и последние буквы…

— Ну что же, давайте попробуем. Возьмем для начала мой герб — он самый простой. После перемены гербов моя семья получила зеленого энфилда, держащего в лапах крест-крампоне на белом фоне.

— Белый — это…

— Белым цветом в геральдике обозначается серебро, арджент. Итак, у нас есть арджент, верт (зеленый), крампоне и энфилд… — барон задумался. — Смотрите, у меня получилось слово «cave»! Хотя, возможно, это не более чем совпадение.

— Что это такое? — удивился Лимбург.

— На старофранцузском языке это значит «погреб».

— Разве тевтонские рыцари не должны были говорить на немецком языке?

— В официальных бумагах ордена они пользовались французским — из уважения к памяти тамплиеров и госпитальеров, ведь эти первые ордена были основаны французами. На французском же языке тевтонцы общались со своими союзниками-рыцарями в Палестине. Однако продолжим наш эксперимент. Вот герб фон Раппарда — на золотом фоне («ор») черный (цвета «траур») лев-рампан с крестом «юлиан» в руках. Да это же «tour» — башня!

— Я так понимаю, что сокровища должны храниться в подвале одной из башен Кенигсбергского замка, — заметил следователь.

— Когда рыцарь говорит «башня», обычно под эти словом он подразумевает донжон — центральную башню, в которой находилось его жилье. А вот барон ван дер Борх тот Вервольде — у него герб посложнее, но его я тоже без труда прочту. Видите, вот в центре главного щита находится маленький внутренний щит. Сверху он украшен крестом-трононне, внизу находится дельфин — он так и называется на блазоне, а окружают внутренний щит («инескутеон») энфилд и лев-рампан. Это будет… это будет… «Droite» — справа!

Со следующим гербом барон бился подольше, ему даже пришлось дважды посылать слуг в библиотеку, пока из двух золотых крестов «небуле» и лазурного энфилда, держащего крест-«круассанте», не составилось слово «colonne», колонна. Лимбургу тут принадлежала честь открытия, что если предмет на гербе изображен дважды, то и в искомом слове буква должна встречаться два раза. С последним гербом барон бился долго, но так и не смог его расшифровать. На щите ван Серооскерена маленький внутренний щит-инескутеон украшал крест-рагуле, а внизу находился дракон, и все это на золотом фоне. Ни в какое слово они складываться не хотели.

Чтобы не заснуть, следователь вышел погулять (конечно, если работу над делом можно назвать прогулкой). В полиции по его настоянию сделали фотоснимок с трупа убитой женщины (как уверяли полицейские, она не была местной жительницей, по крайней мере в лицо ее никто не знал). С этой фотографией Лимбург стал обходить местные гостиницы, задавая уже другой вопрос — не видел ли кто супружескую пару (и показывал фотографию мнимой «жены»). Логика простая — группа из двух мужчин и одной женщины может привлечь к себе внимание, поэтому прибывшим в Утрехт лучше всего разбиться на пару и одиночку. Относительно гостей у следователя уже также появились кое-какие соображения. Это не обычные искатели сокровищ — иначе откуда у них стандартные новенькие «парабеллумы»? И не зарубежная разведка Германии — потому что корни всей истории лежат внутри страны, а эта разведка направлена наружу. Скорее всего гестапо — именно они занимались разгромом Тевтонского ордена, и именно в их руки попала часть архивов. В одной из гостиниц Лимбургу наконец повезло. Портье вспомнил, что мужчина и женщина остановились у них два дня назад, а сегодня утром мужчина съехал, сказав, что его жене пришлось срочно покинуть город. Коридорных еще удивило — как это она уехала без вещей?

— Давно он выехал из гостиницы? — спросил следователь.

— Да, пожалуй, часа два будет.

Значит, гестаповцы еще где-то в городе. Лимбург тут же, из гостиницы, позвонил в замок барона, предупредив, что возможен визит непрошеных гостей. После чего, отдав распоряжения полиции блокировать выходы из города, вернулся в замок. Замковый двор был заполнен автомобилями — Лимбург догадался, что на похороны ландкоммандера приехали члены ордена. Зо Слоотен расхаживал по двору, беседуя с гостями.

— Мне кажется, — сказал ему Лимбург, — что за сокровищами ордена охотится гестапо, чтобы сделать подарок фюреру.

— Это будет не так уж легко, — усмехнулся барон, — последний герб я так и не смог расшифровать. А вот и барон ван Серооскерен, хозяин герба.

Коадьютор ордена подошел к барону.

— Я вас приветствую. Знакомьтесь, это следователь Лимбург из амстердамской полиции. Скажите, барон, мы сегодня утром беседовали о геральдике и никак не могли прийти к выводу — что все-таки означает дракон на вашем гербе?

— Эго не дракон, — улыбнулся ван Серооскерен. — Вы, наверное, помните, как были изменены гербы некоторых рыцарей нашего ордена. Подобное заменялось подобным, например, лев лежащий — львом стоящим, лисица — этим зверем…

— Энфилдом? — подсказал Лимбург.

— Благодарю, энфилдом, — сказал барон, а по его лицу пробежала тень удивления. — Дракон же в нашем семейном гербе был заменен на симплициссимуса. Эго очень редкий геральдический зверь, похожий на дракона, но с двумя орлиными ногами и хвостом в виде наконечника пики, закрученным петлей.

Зо Слоотен, услышав это, переменился в лице, однако нашел в себе силы поблагодарить барона, после чего дал знак Лимбургу отойти с ним.

— Если это так, то надпись на щите фамилии Серооскерен означает «trois» — три. Если вспомнить, что в то время его предок был ландкоммандером ордена, то ничего удачнее симплициссимуса на свой щит он поместить не мог. Об этом геральдическом звере мне однажды рассказывал ландкоммандер. Симплициссимус означает войну, бедствие, сатану — но также и бдительность.

— Так, значит, нам в Кенигсбергском замке нужно всего лишь найти в подвале донжона третью колонну справа… Точнее вам, господин барон.

— Это так, однако сейчас не так просто добраться до Кенигсбергского замка.

Тут внезапно барона осенила какая-то мысль.

— Пойдемте срочно в замок! — сказал он громко, устремившись по направлению к входу. Лимбург и несколько рыцарей двинулись за ним.

— А что случилось? — спросил следователь.

— Заговорив о симплициссимусе, я вспомнил о бдительности. Сегодня прибыли двое посланцев из немецкого Тевтонского ордена, якобы присутствовать на похоронах барона.

— Вы хотите сказать, что орден в Германии не распущен?

Барон покачал головой.

— Орден распущен, но люди остались. Однако наши германские гости, увидев на гербе одного из рыцарей крест-крампоне, приветствовали его возгласами «Хайль, Гитлер!»

— Вы хотите сказать, что они не разбираются в геральдике?

— Я хочу сказать, что настоящие рыцари не могут присягать австрийскому выскочке, — вполголоса сказал барон.

— Если это те люди, о которых мы с вами думаем, то у одного из них должна быть перевязана рука — я ему ночью здорово наподдал кинжалом.

— Точно.

Барон остановился, остановились и шедшие за ним рыцари.

— Тут рядом оружейная комната, — сказал коадъютор. — Ружей у меня всего два, зато есть отличные арбалеты.

Процессия вооружилась и двинулась дальше.

— Барон, у меня есть пистолет, — шепотом сказал Лимбург. — И вообще — дальше это дело полиции. Вы же сами говорили, что с мечом будете выглядеть глупо.

— А это не меч, а арбалет, — ответил барон, он действительно вооружился арбалетом. — Кроме того, рыцари в двадцатом веке — разве это не одна сплошная глупость?

Неслышно ступая, подошли к кабинету барона — он считал, что гости должны быть именно там. Так оно и оказалось — замок был сломан. Барон резко дернул дверь на себя — и тут же чуть не получил пулю в живот. К счастью, Лимбург успел его отдернуть. Двое немцев, которые вовсю хозяйничали в кабинете, бросились к окну, прикрывая свой отход беспорядочной стрельбой, и выскочили на заднюю часть двора — второй этаж, на котором находился кабинет, был невысокий. Кто-то из шедших позади пустил стрелу из арбалета, но она, не достигнув цели, угодила в высокий дубовый шкаф резной работы.

— Оседлать коней! — крикнул барон и тут же отпрянул от окна — пуля впилась в ставню. Немцы бежали в сторону леса. Лимбург заметил, что правая рука одного из них была перевязана (и это к счастью, потому что стрелять с левой не так удобно). Следователь вытащил из кармана пистолет, но барон сказал:

— Не надо. Это частное дело ордена.

Тем временем внизу оседлали коней, и толпа рыцарей, вооруженная мечами и арбалетами (правда, ружья барон тоже достал) двинулась в сторону леса. Гестаповцев привезли только к вечеру — точнее, принесли, живыми они не сдались. Их, утыканных стрелами, точно дикобраз иглами, привязали к шестам, принеся, как охотничью добычу.

— Ну, как я теперь это опишу в отчете? — сказал Лимбург барону.

— Как хотите, мой дорогой друг. Кстати, у меня для вас есть приятная новость. Вы помогли нам сохранить тайну ордена — и не только сохранить, но и раскрыть. Вы не можете быть рыцарем, для этого вам не хватает благородного происхождения. Но сегодня, возвращаясь с охоты, мы решили посвятить вас в сан оруженосца. Это тоже очень почетно. Сегодня, после похорон, мы проведем церемонию, и вы сможете с полным правом носить серебряные шпоры оруженосца.

— Благодарю вас, господин барон, — ответил Лимбург. — Я обязательно буду надевать их на работу.

Это он сказал с такой серьезной миной, что зо Слоотен так и не понял — смеется следователь или же просто шутит.

Драгоценности Тевтонского ордена так и не удалось найти — вскоре началась война, и во время Кенигсбергской операции замок был полностью уничтожен советской авиацией. Не осталось ни башни, ни подвала, и уже невозможно установить, в каком месте находилась третья колонна справа. Возможно, не надо было на гербе изображать симплициссимуса — зверя, который символизирует войну, бедствие и самого сатану.