В конце лета 2008-го года в подмосковный дачный посёлок Абрамцево въехал большой чёрный внедорожник, за рулём которого сидела миловидная крашеная блондинка примерно 30-летнего возраста. Каким ветром занесло в этот «заповедник бывших советских академиков» гламурную «фифу» можно было только гадать. Но та версия, что авто-леди перепутала поворот, смело отметалась, ибо автомобиль уверенно проследовал к одной из крайних академических дач и, припарковавшись около обветшалой калитки, остановился.

— Здравствуйте, Василий Николаевич! — раздался мелодичный голос блондинки, когда незнакомка грациозно вышла из внедорожника и приветливо помахала рукой пожилому и седовласому мужчине, который в этот момент граблями собирал нападавшие на газон после ветки и пожухлые листья.

— Здравствуйте, — скрипучим голосом ответил хозяин скромной бревенчатой дачи.

— Это я вам звонила из редакции журнала «Мулен Руж», — всё тем же медовым голоском защебетала она. — Моя фамилия — Токарева, а зовут — Маргарита Павловна. Ха-ха-ха. Помните, наверное, такой замечательный фильм «Покровские ворота»? Так вот я тёзка Маргариты Павловны Хоботовой. Ха-ха-ха.

— Фильм помню, — настороженно кивнул головой Василий Николаевич, — и звонок ваш припоминаю. Но я не могу взять в толк: на кой я сдался вашему журналу? В современной моде я не разбираюсь, дорогой «Виски» не пью и кубинскими сигарами тоже, извините, не балуюсь. Я когда-то занимался наукой, но теперь всё это в прошлом. Вас, наверное, по моему поводу кто-то ввёл в заблуждение?

— Скорее всего, — мило заулыбалась незнакомка. — Признаюсь честно, я вас представляла несколько иначе. Но раз я столько времени ехала из Москвы, то, может быть, попьём чаю? У меня и торт с собой. Или вы ждёте сегодня каких-то важных гостей?

— Я уже давно не жду никаких гостей, — заворчал хозяин дачи. — Ладно, добро пожаловать, — тяжело вздохнул он. — Проходите, я сейчас поставлю самовар.

— Сто лет не пила чай из самовара! — весело захихикала миловидная гламурная «фифа», войдя в калитку.

Услышав про сто лет, Василий Николаевич язвительно хмыкнул, но от того, чтобы сказать вслух, что вы, барышня, для ста лет очень хорошо сохранились, воздержался. И вообще, бывший сотрудник секретного НИИ сразу же решил, как можно быстрее выпроводить симпатичную незнакомку за порог. С юных лет он не доверял красивым женщинам, припоминая старую поговорку советских сотрудников госбезопасности, что настоящий разведчик красивую женщину должен уметь игнорировать.

Однако когда по кружкам был разлит чай и разрезан дорогой кремовый торт, Василий Николаевич внезапно почувствовал такой прилив сил, что ему захотелось петь, читать стихи и осыпать гостью легкомысленными комплементами. А затем в голову полезла такая чертовщина, что бывший академик невольно вздрогнул. Он даже в какой-то момент представил, что сейчас подхватит эту очаровательную Маргариту на руки и унесёт прямо в спальню, на своё одинокое, но очень просторное ложе. И вдруг Василий Николаевич поймал себя на мысли, что ему что-то такое подсыпали в чай, когда он ходил маленькими серебряными ложечками. И теперь в ушах зашумело, а окружающий мир перед его глазами стал преображаться в картину, написанную акварельными красками.

— Василий Николаевич, вам нехорошо? — сделала большие и удивлённые глаза московская заезжая «фифа».

— Мне кажется, вам уже пора, — еле-еле выдавил из себя Василий Николаевич.

— Конечно пора, — улыбнулась незнакомка и, пощёлкав перед остекленевшими глазами академика пальцами, выложила на стол миниатюрный цифровой диктофон. — Расскажите о проекте «Посланник»? — спросила она совершенно другим, властным голосом. — Какое вы в нём принимали участие и почему испытания были свёрнуты?

— Пос, — закашлялся пенсионер, — пос анник. Не имею. Сек рет. — Василий Николаевич беспомощно помотал головой и информация, которую он не имел права разглашать, полилась сама собой. — В начале 80-х годов я защитил докторскую диссертацию по теме «Математический анализ развития разных экономических систем». И меня практически сразу пригласили работать в один из секретных отделов КГБ. Там был предложен хороший оклад и решение жилищных и прочих бытовых проблем. Я должен был, используя обширную архивную информацию, высчитать год, когда наш Советский союз мог бы совершить самый большой рывок в своём экономическом развитии.

— Дальше, — раздражённо зашипела на него приезжая блондинка. — Меня это не интересует. Отвечайте коротко и по существу: в чём заключалась суть эксперимента? Что вы делали в лаборатории?

— Идея была проста и вместе с тем оригинальна, — усмехнулся бывший академик. — Нами были отобраны пять кандидатов на перемещение в прошлое страны. А именно в 1964 год, когда был снят Никита Сергеевич Хрущёв.

— Теперь поподробнее, как вы собирались их послать в прошлое? — задавая этот вопрос, неизвестная гостья буквально зашипела.

— Методом регрессивного гипноза, — еле-еле, по словам произнёс Василий Николаевич, и по его вспотевшему лбу покатились маленькие капельки пота. — Кандидаты подвергались ежедневному гипнозу. И от них требовалось там, в прошлом, перехватить управление собственным телом сначала на минуту, затем на час и, наконец, на день. И за этот день они должны были сделать посылку в будущее.

— Что за посылка, конкретнее! — блондинка неожиданно стукнула кулачком по столу.

— От них требовалось написать название определённой книги, запаковать записку в бутылку и закопать её около старого дерева, в той местности, где в 1964 году они проживали. И на третий год работы лаборатории каждый из пяти испытуемых сделал такую посылку. Это был большой успех. Мне подарили «Волгу» последней модели, — на этих словах из глаз академика потекли слезинки.

— Как ваши «подопытные кролики» попадали именно в 1964 год?

— Каждый из наших «посланцев» в 1964 году пережил некую серьёзную травму. Кто-то в том году сломал ногу, кто-то руку, кто-то очень сильно отравился, а кто-то чуть-чуть не утонул. Травмирующий эпизод — это точка в биографии человека, которая максимально чётко фиксируется в памяти.

— Боле-менее понятно, — улыбнулась блондинка. — Что вы планировали передать в прошлое?

— Это яснее ясного, — криво усмехнулся академик. — Последние достижения науки и техники. Экономические рекомендации. После снятия Хрущёва новое правительство СССР было готово для больших перемен. Ему только не хватало чётких знаний и нужного вектора развития.

— Бред, кто бы поверил вашим чудикам? — захохотала гостья. — Кто бы их стал там слушать, кроме врачей в дурдоме? Ладно, это лирика. Почему были свёрнуты опыты?

— На пятый год существования нашей научной группы и лаборатории произошло одно крайне странное событие, — произнёс Василий Николаевич и, сильно закашлявшись, начал задыхаться.

— Что случилось⁈ — закричала ему прямо в ухо незнакомка. — Быстрее!

— Старые испытуемые пропали, а вместо них появились но… вы… е… — пробормотал академик и его безжизненное тело рухнуло на пол.

То, что комедия — самый сложный жанр, догадались ещё на заре зарождения кинематографа. Шаг влево — не смешно, шаг вправо — пошло, а за прыжок на месте могут и по шапке врезать. Даже знаменитому Чарли Чаплину за картину «Великий диктатор» так в Соединённых штатах врезали, что тот перелетел через Атлантику и от греха подальше поселился в нейтральной Швейцарии. По этой причине режиссёров-комедиографов во всем мире раз, два, три и обчёлся. И все они, словно канатоходцы, танцуют на проволоке надо рвом, который усеян шипами, кольями и разными ползучими гадами. И поэтому характеры у этих режиссёров-комиков с годами становятся всё хуже и хуже.

И Леонид Гайдай не был таким исключением. В понедельник 31-го августа 1964 года во второй половине дня Леонид Иович с таким лицом ходил по съёмочной площадке кинопавильона №7, что многие его подчинённые старались лишний раз не отсвечивать. Первым после обеда он отчитал художника декоратора. По его мнению обстановка в студенческой аудитории, где профессор «Лопух», в исполнении актёра Владимира Раутбарта принимал экзамены, выглядела недостаточно правдоподобно.

— Где колбы? Где электрические приборы? Где эта самая кристаллическая решётка? — прошипел он.

— Спокойно, Лёня, всё уже в пути, — хитро усмехнулся многоопытный ветеран «Мосфильма» Артур Семёнович Бергер. — В пути, всё в пути.

— Как чего-то не хватает, так это обязательно в пути, — проворчал Леонид Гайдай, посмотрев по сторонам в поисках новой «жертвы».

«Сейчас сцепится с главным оператором, что камера не так стоит, что света в аудитории мало, и прощай съёмочная смена до завтра», — тут же подумалось мне, поэтому, не теряя ни секунды, в дело спасения знаменитой советской кинокомедии «Операция „Ы“» вклинился я.

И вообще, если смотреть глобально, то я вклинился в этот 1964 год из далёкого, но не совсем светлого будущего. Зашёл в кинозал глянуть одним глазом на фантастический «Аватар: Путь воды», а очнулся в общежитии киностудии «Ленфильм». И что характерно очнулся молодым, здоровым, полным сил, с другой фамилией, именем, отчеством и в другом теле. И теперь я не старый занудный душнила-пенсионер. Теперь я — 24-летний перспективный кинорежиссёр Ян Нахамчук, по прозвищу Феллини, которое приклеилось как-то само собой. И кстати, до сих пор не понимаю: как такой фантастический перенос сознания из будущего в прошлое мог произойти?

— Леонид Иович, я что-то не уловил, а наш Шурик по какому предмету сдаёт экзамен? — спросил я у Гайдая, показав ему сценарий.

— Какая разница? — шикнул на меня мэтр легендарного советского кино.

— Вообще-то большая, — пробурчал я. — Колбы и кристаллическая решётка — это химия, электрические приборы и электрофорная машина, где возникает искра — это электротехника. А синхрофазотрон, о котором говорит студент Дуб в общежитие — это физика элементарных частиц.

— Ну и что? — зло вперился в меня Гайдай.

— Как что? — всплеснул я руками. — Если Шурик и Лида читают конспект по Сопромату, где изучается сопротивление материалов на кручение, изгиб, сжатие и растяжение, то зачем нам ещё три разных дисциплины? И кстати, старая студенческая присказка: «сдал сопромат — можно жениться», нам как раз будет в тему.

— Белиберда какая-то, — по-стариковски закряхтел 40-летний режиссёр. — Ну, допустим. Что ты предлагаешь?

— Во-первых, колбы и электрофорную машину отставить, — я начал загибать пальцы. — Здесь требуются гири, зажимы, противовесы. Перекладина, на которой что-нибудь тяжёлое болтается. Плакат с эпюрами моментов. И третье, надо чтобы после экзамена приятель Шурика спросил: «Как сопромат?». А тот ему ответил: «Отлично. Сдал. Могу жениться». И тогда на крыльцо института вполне по логике сюжета выплывет наша красавица студентка и комсомолка Лида.

— Хе-хе, а парень-то дело говорит, — поддакнул мне художник-постановщик Артур Бергер.

— Делайте, что хотите, тащите свои гири, перекладины и эти — купюры моментов, — отмахнулся Гайдай и тут же скомандовал, — товарищи актёры, все на исходную. Репетируем!

И как только голос Гайдая, усиленный мегафоном, разлетелся по студийному павильону, техники, осветители, актёры первых и вторых ролей, ассистенты оператора и режиссёра тут же забегали, словно дело происходило на плацу перед построением. «Лихо, — присвистнул я, — у меня на съёмочной площадке такой дисциплины не было». Однако затем началась репетиция сцены, где студент-картёжник безуспешно сдавал экзамен, и народ, не задействованный в эпизоде, снова расползся по кинопавильону куда попало.

А между тем картёжник в исполнении Валерия Носика и профессор «Лопух», Владимир Раутбарт, с поставленной задачей пока не справлялись. Небольшой текст сценария они отыгрывали без запинок, но то, что происходило в кадре было совсем не смешно. Хуже того — этот актёрский этюд выглядел просто нелепо. Представьте: сидит суровый преподаватель, а перед ним стоит студент и, постукивая себя то по одному плечу, то по другому, затем три раза хлопает в ладоши и вытаскивает якобы счастливый билет. Лично я, такой цыганочки с выходом ни на одном экзамене никогда не видел.

— Нет правды жизни, — тихо проворчал Леонид Гайдай, когда актёры отыграли эпизод в третий раз. — Ты что примолк, Феллини? — покосился на меня главный режиссёр. — То трещал без перерыва, а тут воды в рот набрал.

— Да вроде живенько получается, — высказался главный оператор Константин Бровин.

— Живенько, но не смешно, — прошипел Гайдай. — Смех, товарищи, дело серьезное. Что-то тут не то, я печёнкой чувствую.

— Леонид Иович, у нас на «Ленфильме» поговаривают, что вы за каждую удачную шутку или идею платите бутылку шампанского? — спросил я, припомнив одну актёрскую байку, рассказанную большим шутником Юрием Никулиным.

— И кто тебе ляпнул такую ересь? — прошипел Гайдай, у которого от возмущения тут же запотели очки.

— Пёс Барбос на хвосте принёс, — крякнул я. — Хорошо, поработаю без шампанского.

После этой реплики вокруг раздались тихие и робкие смешки. Затем я встал со своего стульчика и прошёл к экзаменационному столу, где находились актёры Носик и Раутбарт. В принципе, как срежиссировать данную сцену мне было известно давным-давно, с того самого момента, как «Операцию Ы» принялись ежегодно крутить сразу по нескольким телеканалам в праздничные дни. Но для приличия и хоть какой-то конспирации момент творческого озарения я чуть-чуть попридержал.

— Принести, кто-нибудь, чай! — обратился я одновременно к нескольким ассистентам режиссёра.

— Слушай, Феллини, давай без чая, — заворчал Леонид Иович. — Есть, что сказать по существу? Говори. Нет — нет, да — да.

— Нет-нет и да-да будут исключительно по существу, — хохотнул я и уселся на место преподавателя. — Значит так. Сначала профессор вписывает фамилию студента Носика в ведомость и произносит: «Берите билет». А после, взяв в руки стакан с чаем, он встаёт из-за стола и, чтобы размять ноги, уходит за спину студента. И именно в этот момент студент-картёжник стучит себя по плечам и прихлопывает в ладоши. «Профессор», — шепчет он, вытащив билет. Профессор «Лопух» в этот момент подходит к студенту и тот от волнения отпивает чай из его чайной ложечки. «Можно еще?» — робко спрашивает он. «Пожалуйста», — не возражает преподаватель. «Ещё», — уже требует наш картёжник, посмотрев на билеты, как на игральные карты. «Бери», — азартно отвечает «Лопух». «Себе, вскрываемся», — предлагает Носик. «Что значит себе? Что значит — вскрываемся?» — удивляется профессор, тем не менее, схватив один билет себе. Ну и дальше всё по тексту.

— Перебор, — хохотнул актёр Валерий Носик.

— Логика есть, — кивнул головой актёр с колоритной профессорской внешностью Владимир Раутбарт.

— С чаем — это хорошо придумано, — закряхтел Леонид Гайдай. — Перерыв пять минут, и будем снимать.

— Есть ещё такое предложение! — брякнул я, пока народ не разбежался по курилкам. — Входит в аудиторию наш длинный студент, который сидел в коридоре, вытянув ноги вперёд. Профессор его спрашивает: «Признайтесь, вы к экзамену готовились или как всегда?». «Учил всю ночь», — бурчит наш верзила. «А это у вас что?» — профессор вытягивает из нагрудного кармана длинную метровую, сложенную гармошкой шпаргалку. «Пиджак не мой», — тут же отнекивается студент. «А тут у нас что?» — «Лопух» вытаскивает из галстука точно такую же «шпору».

— Хе-хе-хе, — захихикали все вокруг меня, а я продолжил:

— «Галстук одолжил в общежитии», — врёт студент. «А где вы одолжили это?» — профессор вытягивает третью шпаргалку из рукава. «Подсунули за подкладку враги», — отнекивается он. «Ну, хорошо, тяните билет», — пожимает плечами профессор «Лопух». «Профессор, а можно я приду в следующий раз, когда получше подготовлюсь?» — жалобно просит верзила. «Можно», — тяжело вздыхает профессор, а на переднем плане лежит целая гора разных разнообразных шпаргалок.

— Ха-ха-ха! — опять громче всех загоготали техники и осветители.

— Хе-хе, –­ крякнул Гайдай. — Чествую печёнкой, сработаемся. Перерыв!

Первый съёмочный день на «Мосфильме» для меня закончился в буфете с говорящим названием «Софит», куда я зашёл с главным оператором Константином Бовиным. Мне требовалось перевести дух, пораскинуть мозгами и выпить чашечку горячего и ароматного кофе. За эту первую рабочую смену наша съёмочная группа проделала поистине титаническую работу. Были отсняты все планы в коридоре института, и три эпизода в самой экзаменационной аудитории: первый — со студентом-картёжником, второй — со студентом, у которого в ухе наушник и дополнительный третий эпизод, где на экзамен пришёл студент с кучей шпаргалок. Кстати, мой экспромт получился ничуть не хуже первых двух. И Леонид Гайдай пометил в своём сценарии, что сначала из аудитории выходит Раднэр Муратов, который возмущается, что профессор — зверь. Потом идёт эпизод со шпаргалками. И затем уже появляются картёжник Носик и радиолюбитель Дуб, которому преподаватель говорит, что профессор конечно Лопух, но аппаратура при нём, при нём, как слышно?

­– Мы с такой скоростью ещё никогда не работали, — признался мне Константин Бровин, которого я по случаю своего дебюта угостил коньячком. — Теперь молись, чтоб плёнка оказалась без брака. А то завтра всё будем переснимать по новой.

— Безобразие, — проворчал я, — и куда только смотрит наше Госкино? На те сверхдоходы от кинопроката уже давно можно было закупить всю технологическую цепочку фирмы «Кодак» и переоборудовать наши заводы, а «Свему» запретить навсегда, как самую дефективную в мире плёнку.

— Да нашим чиновникам начхать, — прошептал Бровин, покосившись по сторонам. — Кино ведь как-то снимается, деньги в кассу капают. А то, что мы по три раза переснимаем одно и то же, так повторение — мать учения. Ладно, если в студии пересъёмки, а если на натуре? А если у тебя в кадре танки или самолёты? Одним словом — жуть.

— Не то слово, — кивнул я и тут же подумал, что придёт время, и эту проблему решу, чего бы мне этого не стоило.

— Здорова, Феллини, ха-ха! — хлопнул меня по плечу кинорежиссёр Владимир Басов, который зашёл в кафе вместе с Валентиной Титовой. — А мне тут натрещали на ухо, что Феллини на «Мосфильм» приехал. Ха-ха. Я спрашиваю: «итальянский?». «Нет, — говорят, — ленинградский». Ха-ха.

— Между прочим, Ленинград — это тоже в чём-то Венеция, только чуть севернее и на Неве, — усмехнулся я и, пожав руку режиссёру, кивнул его супруге Валентине.

— Отойдём, надо бы поговорить, — шепнул Басов.

— Пошли, — пожал я плечами, тем более кофе был уже давно выпит.

Коридоры самой большой киностудии СССР, лично для меня, не подготовленного человека, представляли самый настоящий лабиринт, состоящий из лестниц, подземных ходов и неожиданных поворотов. Благо Владимир Павлович, прежде чем начать секретный диалог, вывел меня на знакомую уже площадь перед главным корпусом «Мосфильма». А еще сюда, словно по заказу подъехало два автобуса: один с киношной аппаратурой, а второй с целой толпой шумных киноактёров. И поэтому вокруг стоял такой гам, что любые тайные беседы можно было вести не таясь.

— Я слышал, что твой детектив в Госкино приняли без просмотра? — спросил Басов, прежде чем перейти к сути секретного разговора.

— В какой-то мере — да, — пробурчал я.

— Это отчего же такие преференции? Тебе — новичку?

— Да какие преференции? — отмахнулся я. — Если фильм уже крутят для всех сотрудников КГБ, так за что его запрещать?

— Мало ли где и что крутят? — не поверил мне Владимир Павлович. — Я ведь — «воробей стреляный». Если у тебя там, на самом верху, появился заступник, то помоги и мне. Мою «Метель» Госкино который месяц мурыжит. А это деньги, премии мне и актёрам. Новая работа, в конце концов.

— Метель-метель, экранизация Пушкина, — проворчал я. — Ладно. Порешаю этот вопрос. Но раньше ноября результата не будет. Есть ещё какие-то просьбы и пожелания?

— Пока нет, — ошарашенно крякнул кинорежиссёр.

— Только никому не слова, что у меня наверху кто-то сидит, — шепнул я и улыбнулся, так как пушкинскую «Метель» и без моего заступничества должны были запустить в прокат, после снятия Никиты Хрущёва.

Затем, прощаясь с Басовым, я пожал его руку, и вдруг меня что-то больно кольнуло прямо в затылок. Словно невидимая иголка вошла в мой мозг и обожгла всё внутри. Естественно никакой иголки не было и в помине, просто кто-то неведомый в данный момент сверлил меня взглядом полным ненависти и злости. Из-за чего я резко оглянулся, но кроме толпы разодетых по моде 19-го века киноактёров никого не увидел. Однако ощущение присутствия странного незнакомца никуда не делось. И тут же появилось огромного желание этого незнакомца вычислить и взять.

Поэтому я двинулся прямиком на шумную и пёструю актёрскую братию. «Сейчас ты занервничаешь, дёрнешься, побежишь, а я тебя поймаю, и уши так оттяну, что мама родная не узнает», — подумал я, вклиниваясь между киноактёрами, которые после трудного съёмочного дня потянулись либо в столовую, либо в буфет. Но смешавшись с толпой, что вползла внутрь главного корпуса, мгновенно появилась мысль, что мне пора бы подлечить нервишки. Какие-то невидимые иголки в мозг, какие-то кривые взгляды — всё это может закончиться манией преследования и паранойей. Между тем у меня ещё полно самых разных грандиозных планов и важнейших дел, и эта глупая параной мне ни к чему.

«Ерунда какая-то, ради чего я гонюсь за каким-то человеком? Бред», — проворчал я про себя, уже намереваясь повернуть обратно, на улицу. Как вдруг мои глаза случайно наткнулись на странного парня в рабочей спецовке техника. Он стоял примерно в двадцати метрах от меня, повернувшись спиной, и усиленно делал вид, что читает газету. И я готов был поклясться, что незнакомец вздрогнул, как только мой пристальный взгляд зацепился за его ничем не примечательный затылок. К сожалению нас разделяли десятки человек, которые сновали туда и обратно. И при всём желании, я не мог, как на футбольном поле свободно разогнаться, и поймать его за руку или плечо. Из-за чего мне пришлось, сталкиваясь с другими сотрудниками киностудии, медленно продвигаться в нужном направлении. И тут незнакомец буквально рванул в один из бесконечных коридоров «Мосфильма». Я, конечно же, побежал следом, но через четыре метра врезался в какого-то мужчину в старомодном пиджаке и еле-еле устоял на ногах.

— Ты что, Феллини, ошалел? — прорычал на меня Василий Шукшин. — Я тебя зову, кричу, а ты — ноль внимания, фунт презрения. Зазнался?

— Извини, Василь Макарыч, задумался, — буркнул я.

— Пошли, надо бы поговорить, — подхватил меня под руку Шукшин и потащил на то самое место, где мы несколько минут назад секретничали с Владимиром Басовым. — В общем, зарубили мою сценарную заявку в редакции киностудии, — сказал он, когда мы снова оказались на площади перед главным корпусом.

— Это про «Варраву»? — спросил я для уточнения. — Про разбойника, которого отпустил Понтий Пилат?

— Про него, про кого же ещё? — проворчал Василий Макарович. — Тут слух прошёл, что у тебя появился какой-то высокопоставленный заступник, — прошептал он. — Так ты давай, как соавтор сценария, подсоби.

— Я думал, что это у нас на «Ленфильме» слухи распространяются чересчур быстро, со скоростью звука, — криво усмехнулся я. — А оказывается на «Мосфильме» скорость слухов ещё выше и равна скорости света, 300 тысяч километров в секунду.

— Ну, так ты поможешь или как? — насупился Шукшин.

— Чтобы мне легко решать такие и прочие подобные вопросы, — пробурчал я, — требуется в ближайшее время отработать по самой настоящей системе «игрек».

— Какой системе?

— Игрек, — усмехнулся я. — Представь: идёт поезд, на пути — река, а моста нет. Однако поезд не встаёт на запасный путь, он плавненько на воздушной подушке поднимается в воздух, перелетает реку и снова опускается на рельсы. И этот поезд — я. Вот такие печки-лавочки, Василь Макарыч.

— Ерунда какая-то, — занервничал Шукшин. — Ты мне лучше ответь без вечных своих выкрутасов, без этих своих пижонских аллегорий: поможешь?

— Помогу, но не раньше ноября, — тяжело вздохнул я. — Если мой «игрек» сработает, то я ещё и не таких дел наворочу. Только это между нами. Планы, Василь Макарыч, любят тишину.

Приблизительно к 9 часам вечера в легендарном московском ресторане ВТО, где любил ужинать Михаил Булгаков и где Владимир Высоцкий ещё только познакомится с Мариной Влади, веселие, как говориться, дошло до точки. Сегодня в это заведение, словно пчёлы на мёд, слетелись представители почти всех театров Москвы. Поэтому между столиками постоянно шло что-то наподобие броуновского движения. Это когда все всех приблизительно знают, и каждый с каждым норовит чокнуться, выпить и перекинуться парой незначительных фраз. И громче всех праздновали завтрашнее открытие театрального сезона художественный руководитель и актёры «Современника».

В отличие от самого передового театра страны за моим столиком все держались в рамках приличия. Никто пьяных песен не горланил, пытаясь перекричать играющий на маленькой эстраде джаз-бэнд, и лицом в салат пока никто не нырял. Хотя компания у меня подобралась не маленькая и не такая уж и безобидная. Олег Видов неожиданно пришёл в обществе Татьяны Иваненко и Виктории Лепко. Я привёл в ресторан свою любимую Нонну Новосядлову, её однокурсницу Наталью Селезнёву и Анастасию Вертинскую. А тройка товарищей: Савелий Крамаров, Владимир Высоцкий и Лев Прыгунов пришла сама по себе.

— Бездарно отработали, бездарно, — жаловался Высоцкий на съёмки фильма, которые на днях закончились в прибалтийской Юрмале.

— Лично я, сделал всё что мог, и к себе претензий не имею, — не соглашался с ним Крамаров. — Кстати, Феллини, а ты чего молчишь? Мы все ждём, а ты как воды в рот набрал.

— Да, как там наш детектив? — поддакнул Прыгунов.

— С детективом всё хорошо, — тяжело вздохнул я. — «Тайнам следствия» выдали первую прокатную категорию. Но, — сделал я многозначительную паузу, — окончательное решение, когда фильм выйдет на экраны, будет принято в ноябре. И в ноябре я обещаю всем вам много большой и интересной работы.

— А что нам делать сейчас? — заинтересовалась Вертинская.

— А сейчас у нашего Феллини всё замечательно, — затараторила болтушка Селезнёва. — Он с сегодняшнего дня с Гайдаем работает. Да-да, сегодня уже был первый съёмочный день.

— Вот это поворот, — присвистнул Видов, с которым мы рано утром в общежитие пили чай с бутербродами и ни о каком Гайдае тогда речи не шло.

— Спокойно, — буркнул я, — на съёмочную площадку к Леониду Иовичу я попал совершенно случайно. Пришёл посмотреть, как работает мэтр советской кинокомедии.

— Пришёл, посмотрел и всё по его предложениям переделали, — похвасталась моими достижениями Наталья Селезнёва. — И завтра, между прочим, будем снимать постельную сцену.

— Не поняла? — пихнула меня в бок Нонна.

— Спокойно, — занервничал я. — Шурик и Лида по сценарию читают вдвоём один конспект. И они так увлечены этим процессом, что оказываются на одной кровати. Так что постельная сцена есть, а интимных отношений нет.

— И на что только впустую тратится плёнка? — загоготал Владимир Высоцкий. — Давайте уже выпьем за то, что детектив принят худсоветом Госкино. Вам, вина или шампанского? — поинтересовался он у Татьяны Иваненко, на которую уже давно положил глаз, не смотря на двух жён и двух детей.

— Шампанского, — скромно ответила Татьяна.

— И ещё у меня для всех есть небольшое объявление, — сказал я, встав с фужером, наполненным минералкой. — На этой неделе запланированы творческие встречи со зрителями в городе герое Ленинграде. В пятницу и в субботу пройдёт по одной встрече. А на воскресенье намечено сразу три подобных выступления, поэтому всем у кого есть желание подзаработать — добро пожаловать.

— Отличная новость, — обрадовалась Анастасия Вертинская.

— Да, деньги лишними не бывают, — кивнул Лев Прыгунов, прежде чем вместе со всеми чокнуться.

А далее празднование открытия завтрашнего театрального сезона пошло в автоматическом режиме. Кто был голоден, тот поел, кто хотел немного выпить — выпил, а кому не терпелось потанцевать, пошёл на танцпол. Лично я с большим удовольствием кружился под медленный фокстрот, прижимая к себе красавицу Нонну. Высоцкий ожидаемо принялся обихаживать Татьяну Иваненко. Олег Видов старался как можно больше ухаживать за актрисой Викторий Лепко. А Лев Прыгунов приглашал на танец то Анастасию Вертинскую, то Наталью Селезнёву.

Но больше всех меня удивил Сава Крамаров, который каким-то образом уговорил потанцевать с ним актрису Нину Шацкую. И выглядели они вместе очень комично — высокая и статная красавица Шацкая и низенький и смешливый Крамаров. Кстати, Нина, насколько это было известно мне, уже была замужем за Валерием Золотухиным. Но сегодня она в обществе режиссёра Элема Климова и других членов съёмочной группы праздновала сдачу детской кинокомедии «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», и поэтому пришла в ресторан без супруга. Впрочем, никаких вольностей она Саве Крамарову не позволяла.

— Привет, старик, — вдруг присел за мой столик, сильно подвыпивший Олег Ефремов, когда я и Нонна пили кофе с пирожными. — Тут слух прошёл, что ты уже освоился в Москве. Уже снимаешь на «Мосфильме»?

— «Всё течет, всё меняется», — как сказал Гераклит, если конечно Платон нам не врёт, — пробурчал я, не имея никакого желания ссориться в этот приятный театральный вечер.

— Ясно, — язвительно усмехнулся Ефремов. — Значит, ты и здесь будешь снимать свою звенящую пошлость? А ведь как режиссёр ты — никто.

— Николаич, пошли, пошли-пошли, — вырос за спиной худрука Евгений Евстигнеев, который мгновенно почувствовал, что сейчас можно запросто «отхватить по щам».

И в тот же момент в мою руку с другой стороны вцепилась Нонна. Моя подруга тоже не хотела скандала и напрасного кровопролития.

— Подожди, Женя, я дело говорю, — упёрся Олег Ефремов.

— Вы мелите чепуху, Олег Николаевич, — пророкотал я. — И потом вы не знаете последних новостей.

— Каких ещё новостей? — спросил, насторожившись, Евстигнеев.

— Есть мнение среди руководителей нашей родной партии, что управление «Современником» требуется передать в более трезвые руки, а именно в мои, — соврал я. — Я даже название новое придумал для театра: «Физкультурник». Хватит с вас ночных пьянок до утра, хватит совращать молоденьких актрис и вообще среди советского народа имеется большой запрос на спортивно-театральные постановки.

— Враньё, — пробурчал Ефремов, помотав головой.

— Увидим, — прошипел я. — А тех, кто будет возмущаться, пошлю в гастрольный тур по «Золотому кольцу Сибири»: Норильск, Иркутск, Якутск и Магадан. Так что недолго вам, товарищ Ефремов, осталось гулять по московским барам и ресторанам.

— У меня отобрать мой «Современник»? — пролепетал Олег Николаевич. — Во тебе, Феллини! — заорал он, показав мне свою маленькую дулю. — Воооо!

— Пошли-пошли, — актёр Евстигнеев, наконец-то, сдёрнул со стула своего буйного худрука и от греха утащил в другой конец зала.

— Я надеюсь, что ты пошутил? — прошептала Нонна.

— Пока пошутил, а дальше поглядим, — проворчал я.

И тут же на конфиденциальный разговор меня позвал Владимир Высоцкий, ради чего мы вышли на улицу, где уже зажглись вечерние фонари. И я впервые стал свидетелем того, как в полусотне метров от меня, около памятника Пушкину, собирается народ, чтобы послушать стихи современных поэтов.

— Это ещё ничего, — усмехнулся Высоцкий. — Ты бы видел, какое здесь было столпотворение в дни Всемирного фестиваля молодёжи и студентов.

— Дааа, — задумчиво протянул я, — глоток свободы, дети фестиваля, джинсы, джаз и рок-н-ролл. Слушаю тебя, Владимир Семёнович? Нужно кому-то позвонить? Кого-то попросить?

— Да нет, — засмущался будущий кумир миллионов. — Завтра еду в театр на Таганке буду показываться Юрию Любимову. Поехали со мной?

— Не понял? Ты же говорил, что уже на Таганке чуть ли не ведущий актёр?

— Я такое дело, чуть-чуть насвистел, — повинился Высоцкий. — Предварительный разговор с Любимовым конечно уже был, но прослушивания пока ещё нет. Поехали за компанию. Мне поддержка теперь во как нужна, — прохрипел Владимир Семёнович, постучав себя ладонью по горлу.

— Во сколько будет твоё прослушивание? — обречённо пробурчал я.

— В 10 утра.

— А у меня завтра съёмочная смена на «Мосфильме» в 10 утра, — пробурчал я, но видя в каком смятении находится будущий «Гамлет с гитарой», добавил, — хорошо, съездим, посмотрим на твоего Юрия Любимова. А Гайдаю что-нибудь совру про «пробки» на улицах.

— Это дугой разговор! — выдохнул Высоцкий. — Пошли, выпьем твоей минералки. Может, полегчает.

— Может и полегчает, если не потяжелеет, — хмыкнул я.

Этой ночью, в первый день осени, мне совершенно не спалось. Возможно, бессонница была связана с тем, что в съёмной комнатушке моей любимой Нонны, как и на любом новом месте плохо спиться по определению. А возможно на мою нервную систему подействовал тот странный незнакомец, встреченный на «Мосфильме». И хоть разглядеть его не удалось, но злость, исходившая от этого странного типа, ощущалась буквально на физическом уровне, чего со мной не было никогда в жизни.

А в те короткие промежутки времени, когда моё сознание всё же уносилось в царство Морфея, я видел страшные и непонятные сны. Например, мне снился не то подвал, не то какая-то полутёмная и пустынная больница. Я видел нескольких незнакомых парней, которые сидели, привязанные ремнями, в медицинских креслах, а над ними поочередно нависал человек в белом халате и что-то шептал. Затем мне снилась какая-то больничная палата без единого окна, в которой эти же незнакомые молодые ребята беспомощно отлеживались. Кого-то из них била сильнейшая дрожь, кого-то тошнило, а кто-то плакал и безуспешно колотился в закрытую дверь.

«Либо концлагерь, либо психбольница», — догадался я, когда в пять утра окончательно проснулся и аккуратно, чтобы не разбудить Нонну, вылез из-под одеяла. Затем из чайника на столе я налил полный стакан воды и жадными глотками принялся поглощать эту живительную влагу, словно вода волшебным образом способна растворить кошмары моего тревожного сна. Потом я подошёл к окну и уставился на пустынную улицу, по которой шальной ветер гнал одинокий скомканный кусок рваной газеты.

— Не было печали, — прошептал я.

Как вдруг с кровати встала и моя Нонна. Она тихо подошла ко мне со спины и нежно приобняла мою хорошо прокаченную спортивную фигуру.

— Что случилось? — шепнула она.

— Сам понять не могу, — буркнул я. — Сны какие-то ненормальные. Какая-то больница, какие-то катакомбы. Люди снятся, которых никогда в жизни не видел.

— В народе говорят, что на новом месте — жениху приснись невеста, — захихикала Нонна. — Ну-ка признавайся, кого ты там разглядел?

— Врача в белом халате, — усмехнулся я. — Кстати, я весь день хотел тебе предложить окончательно переехать ко мне в Ленинград.

— А учёба?

— Переводись на заочное отделение, — пожал я плечами. — Будешь сниматься, и получать диплом. Реальная практическая работа полезней, чем ученические актёрские этюды.

— Допустим, — хитро улыбнулась Нонна. — Но ты же сам сегодня сказал, что раньше ноября больших съёмок не предвидится.

— Ляпнул, не подумав, — буркнул я. — Будет работа. На следующей неделе я обязательно что-нибудь придумаю.

— И что же? — захихикал моя подруга.

— А увидишь, — улыбнулся я и, легко подняв Нонну на руки, понёс её на кровать.

В маленький и скромненький театр на Таганке я и Высоцкий приехали к назначенным 10-и часам утра. Почти всю дорогу Владимир Семёнович причитал, что у него трясутся руки и ноги, а ещё голос дрожит, словно у молоденького менестреля, судьбу которого сейчас решит безжалостный и сумасбродный феодал. Я же со своей стороны несколько раз попытался втолковать, что бояться решительного нечего, что это он нужен Любимову, а не наоборот. И что без его диссидентской хрипоты Таганка никогда не выберется из обычного худосочного деревенского балагана.

— Скажешь тоже, — впервые усмехнулся будущий кумир миллионов, когда какая-то девушка попросила подождать режиссёра Юрия Любимова в зрительном зале, где почему-то пахло опилками и человеческим потом, словно на сцене кроме репетиций проходили тренировки римских гладиаторов. — Зря я сюда приехал. Не возьмут.

— Значит так, — зашипел я Высоцкому в ухо, — мысли о неудаче выбросил, волю сжал в кулак, прокашлялся, прохрипелся и вперёд. Выходишь на сцену, здороваешься и с достоинством говоришь, что согласен на роль Гамлета без дополнительных проб и просмотров. Далее выдаешь уже отработанную миниатюру «Гамлета с гитарой». А потом после короткой паузы показываешь Хлопушу и поёшь «Коней привередливых». И этого достаточно. Ну а если Любимов попросит ещё что-то спеть, то исполнишь: «Где мои семнадцать лет» и «На братских могилах не ставят крестов».

— Не могу, колотит меня что-то, — зашептал Владимир Семёнович. — Не хорошо мне, Феллини. Провалюсь. Облажаюсь по полной морде.

На этих словах в зал вошёл, одетый в клетчатую рубаху, человек выше среднего роста с пышной копной светло-русых волос. Он обвёл нас насмешливым взглядом и спросил:

— Ну, молодые люди, кто из вас рвётся работать в мой театр? Вы хоть в курсе, что у нас ставка — 90 рублей в месяц?

— На двоих или каждому? — пробурчал я, чем вызвал снисходительную улыбку на лице Юрия Любимова, который уселся на третьем ряду.

— На троих, — хохотнул он. — Давайте быстрее, молодые люди, у меня всего 5 минут времени.

— Иди первым, я не могу, — зашептал Высоцкий.

— Обалдел? — опешил я. — Я тут как бы за компанию. Хотя… Ладно, учись, студент, — тихо прорычал я и решительно пошёл на сцену.

«Если не знаешь, что говорить, то молоти любую глупость, но делай это уверенно, пусть считают тебя сумасшедшим гением, — подумал я, выходя на сцену пока ещё малоизвестного театра на Таганке. — Пикассо тоже мог малевать в классической манере. Однако он быстро сообразил, чтобы тебя заметили нужно рисовать всем наперекор. Нужно ошарашить народ вывернутым наизнанку миром. И сейчас тебе, товарищ Любимов, я покажу, что такое мир наизнанку». И рассуждая примерно в такой манере, я первым делом вытащил на центр сцены обычный квадратный стол, сделанный из грубых досок.

— Ну, что же вы ждёте, молодой человек? Хотите удивить меня столом? — засмеялся Юрий Петрович. — Это наш предмет реквизита и я его видел тысячу раз.

— Не выходи из комнаты, не совершай ошибку! — рявкнул я и сделал на столе стойку в позе крокодила. — Зачем тебе солнце, если ты куришь Шипку? — после чего я ловко уселся на стол и продолжил выкрикивать в зал знаменитые стихи Иосифа Бродского, которые, правда, тот пока ещё не написал:

Когда я добежал до проходной киностудии «Мосфильм» Владимира Высоцкого и Валерия Золотухина уже упаковали в милицейский УАЗ-450, который в простонародье любовно называли «Буханкой». В данный момент они грустно выглядывали из двух квадратных стёкол задних дверей автомобиля, и, возможно, не совсем осознавали, что происходит. И товарищи из местного отделения милиции давно бы отправили этих будущих звёзд советского кино прямиком в медвытрезвитель, но упрямая Татьяна Иваненко, стоя на пути УАЗика, громко кричала, что она будет жаловаться во ВГИК, и что актёров просто немного укачало, пока они ехали с концерта на съёмки.

— Отойдите, гражданочка, — вежливо требовал от Иваненко один молоденький лейтенант милиции, оттаскивая девушку в сторону.

— Вы не имеете права! — кричала Татьяна. — Актёры приехали на съёмку! Я буду жаловаться в деканат!

— Гражданочка, не мешайте работе органов, — стоял на своём милиционер, когда к делу освобождения загулявших актёров подключился и я:

— Товарищ лейтенант, я — режиссёр, вот моё удостоверение, — развернул я свои ленфильмовские корочки. — Спасибо за бдительность, но давайте на первый раз обойдёмся денежным штрафом. Готов заплатить прямо сейчас и без протокола, — шепнул я лейтенанту. — К чему разводить бюрократию. А этих гавриков я потом лично проработаю на партсобрании.

— Мы будем жаловаться во ВГИК! — крикнула ещё раз Иваненко.

Услышав про денежную компенсацию, лейтенант милиции одобрительно кашлянул, а затем, взяв меня под руку, отвёл на четыре метра от служебной машины и тихо пробурчал:

— Двадцать пять рублей. Только из любви к искусству.

«Вас же трое! По пятёрке на брата и договорились!» — хотел возмутиться я, покосившись на водителя и ещё одного круглолицего, похожего на актёра Вячеслава Невинного, милиционера. Однако торг в данной щекотливой ситуации, чуть подумав, счёл неуместным. Не дай Бог, блюстители закона упрутся, отвезут Высоцкого и Золотухина в вытрезвитель, а потом на Таганку полетит соответствующая бумага. И кто его знает, как отреагирует Юрий Любимов на «художества» ещё не состоявшихся артистов. «Хрен с ними, с деньгами, ещё заработаю», — подумал я и последние двадцать пять рублей сунул в ладонь лейтенанта милиции.

— Будут деньги, обращайтесь ещё, милости просим, — с юморочком заявил он.

— Нет уж, лучше вы к нам, — проворчал я и пропел:

Вечерний Ленинград встретил меня нудным моросящим дождём. И хоть перед посадкой наш ТУ-104 немного поболтало, сели мы образцово показательно. Это ещё раз подтвердило старую лётную истину, что хорошему пилоту и циклон не помеха. И не то, чтобы я боялся летать, но ещё там, в будущем, самолётами Аэрофлота и воздушными судами других авиакомпаний, пользовался только при крайней необходимости и вынужденной целесообразности. Ибо не стоит понапрасну искушать судьбу.

«Маленький мальчик зенитку нашёл, ТУ-104 в Москву не пришёл», — вдруг вспомнилась мне детская страшилка, когда я спустился по трапу и, без всяких перронных автобусов, как и все остальные пассажиры пошагал к зданию аэровокзала. К этому моменту мысль о том, что я столкнулся с ещё одним человеком из будущего, полностью укоренилась в моём сознании. И мне даже стало ясно — почему данная встреча произошла именно на «Мосфильме»? Гость из будущего, который пересмотрел множество советских фильмов, в киноиндустрии имеет достаточно возможностей для самореализации. И самое главное у него есть возможность обрасти хорошими знакомствами.

Однако если этот пришелец из 80-х, то его знания будущего просто смехотворны, так как настоящая «движуха» начнётся позже, после 1991 года. Кстати, именно в 90-е начнут очень серьёзное значение придавать телепатии, ясновидению и гипнозу. Эти вопросы будет курировать самый настоящий генерал КГБ Борис Ратников. Но есть одна нестыковка: мой знакомый бывший кагэбэшник упоминал именно советских учёных. Хотя, с другой стороны, в лихие 90-е у России иных просто не было. Всеми разработками продолжала рулить старая советская школа. А вот если этот гость из второй половины 90-х, да ещё и из бандитской среды, то это крайне опасный человек. Я ведь ему могу смешать все карты, изменив будущее России. И я это обязательно сделаю, если смогу.

— Привет, Феллини! — окрикнул меня около здания аэропорта дядя Йося Шурухт, рядом с которым топтался какой-то смутно знакомый парень. — Добро пожаловать домой!

— Здравствуй, город над вольной Невой! — гаркнул я, перепугав остальных пассажиров. — Город нашей славы трудовой! Рассказывай, дядя Йося, — сказал я уже нормальным голосом, приобняв своего дальнего родственника, — что тут за дела творятся без меня? Кто вывез плёнки и негативы? — шепнул я.

— А сам ты не догадываешься? — зашептал и мой родственничек. — Это ещё что, твой летающий корабль прямо в кинопавильоне распилили бензопилой на несколько частей и тоже увезли в неизвестном направлении.

«Учитывая, что по тревоге были приведены все московские средства ПВО в боевую готовность, то удивляться нечему, — подумал я. — Грубый век, грубые нравы, романтизму нет».

— Ничего, мы лобзиком новый выпилим, — улыбнулся я, — лучше прежнего.

— Кстати, о планах на будущее, — важно крякнул дядя Йося. — Познакомься, это Толя Васильев — музыкант. И ему есть, что тебе предложить.

Я пожал руку носатому черноволосому 30-летнему мужчине, примерно моего роста, отметив про себя, что он в детстве, скорее всего, перенёс оспу и теперь имел на коже заметные и очень неприятные дефекты.

— Здравствуйте, — вежливо кивнул он. — Я со своими парнями вам помогал записывать последние песни, и вот у меня какая появилась идея. В общем…

— Хочешь организовать свою группу, наподобие «Битлз»? — усмехнулся я, так как догадался, кто сейчас стоит передо мной. Это был основатель первого советского ВИА — «Поющие гитары». Когда неделю назад мы записывали в студии мою получасовую кассету, я был в таком напряжённом состоянии, что даже не успел, как следует познакомиться с музыкантами и толком не рассмотрел — с кем работаю.

— Какую группу? — опешил Анатолий Васильев.

— Группу быстрого музыкального реагирования, — хохотнул я. — Если где-то вдруг забрезжил чей-то славный юбилей, мы приедем и сыграем, приготовьте пять рублей.

— Не обращай внимания, — заворчал дядя Йося. — Это у нашего Феллини такой юмор с подвыпертом. В общем, Толик предлагает собрать вокально-инструментальный оркестр, — сказал он мне.

— Ансамбль, — поправил его Васильев.

— Без разницы, — отмахнулся мой родственничек. — А теперь я обрисую перспективы. В пятницу в ДК Пищевиков, что на Правде 10, у нас творческая встреча-концерт. И если все билеты раскупят, то мы получим всего 800 рублей, из которых часть надо отдать дирекции ДК, ещё часть киностудии. А если мы устроим что-то наподобие танцев и вынесем из актового зала стулья, то сможем выручить в три раза большую сумму. Кстати, в субботу концерт в ДК имени 10-летия Октября. А в воскресенье целый день работаем в кинотеатре «Ленинград». Теперь ты понимаешь, сколько за эти дни можно «нарубить капусты»?

— А если ещё поехать и по городам Ленинградской области, — поддакнул будущий создатель «Поющих гитар».

— Да, подожди ты, Толя, с областью, — заворчал дядя Йося. — Дай с Ленинградом разобраться. Что скажешь, Феллини?

— Интересное предложение, — задумчиво пробурчал я. — Но так с кондачка, я ничего решать не намерен. Я хочу приехать домой, принять ванну, выпить чашечку кофе. Всё нужно как следует взвесить.

— Ну, конечно, — презрительно хмыкнул мой родственничек, — тебе предлагают 2 тысячи рублей за три дня, при средней зарплате по стране в 120 ₽, конечно надо всё взвесить. Зла на тебя не хватает, Феллини. Ладно, пошли, там машина ждёт. Отвезём тебя домой, и искупаем в ванне.

— Кстати, я и название нашему ВИА придумал, — затараторил Анатолий Васильев, когда мы двинулись на стоянку автомобилей. — «Садко». Звучит?

— Звучит-звучит, — проворчал дядя Йося. — А ещё лучше звучит, когда в кармане звенит.

— А другие идеи есть? — буркнул я.

— «Аргонавты» или «Архимеды», — пожал плечами Васильев. — Можно «Авангард», можно «Весёлые ребята». Кинокомедия такая была в 30-е годы.

— Ты ещё назови «Добры молодцы», — язвительно заметил мой дальний родственник. — Или «Лейся песня». Нет, наш оркестр должен называться по-современному, то есть по-молодёжному. «Дикие гитары» — во названьице! Дарю.

— Если «Дикие гитары», то главный хит должен быть таким, — захихикал я и, остановившись около автостоянки, запел:

В кинопавильоне №2, где всё ещё болтались подвешенные к потолку искусственные осколки астероидного пояса, после продолжительной беседы с Ильей Киселёвым, я наконец-то встретился с парнями, которые в будущем станут костяком «Поющих гитар». Низкорослого, широкоплечего и круглолицего 20-летнего юношу я узнал сразу — это был Евгений Броневицкий, младший брат знаменитого руководителя ансамбля «Дружба» Александра Броневицкого, мужа польской красавицы с французскими корнями Эдиты Пьехи. С Анатолием Васильевым мы уже были знакомы, а вот ещё двух парней я видел впервые.

— Познакомься: это Женя, бас-гитарист, — представил мне младшего Броневицкого будущий руководитель ансамбля. — Это Лёва Вильдавский, играет на фортепьяно и на электрооргане.

— Где бы ещё достать этот электроорган? — промямлил худенький, кучерявый паренёк среднего роста и тоже примерно 20-летнего возраста.

— Дядя Йося обещал, что нужный инструмент сегодня будет, — буркнул я, пожав его тонкую с длинными музыкальными пальцами ладонь.

— А это Серёжа Лавровский, ударник, — сказал Васильев, представив мне улыбчивого 30-летнего мужчину в щёгольских иностранных очках и в дефицитном кожаном пиджаке. — Межу прочим, родился в Париже.

— Ах, милый Ваня, мы с тобой в Париже, нужны как в бане пассатижи, — пропел я, пожав руку ещё одному основателю ВИА, который был самым модным из парней, но при этом самым миниатюрным.

— Смешно, — смутившись, пробурчал Лавровский.

— Это не смешно, это суровая правда жизни, — улыбнулся я. — Итак, товарищи музыканты, пока наш пронырливый Иосиф Фёдорович тащит гэдээровский электроорган фирмы «Vermona» я вам покажу новый музыкальный материал.

На этих словах я скользнул взглядом по инструментам, с которыми сюда пришли парни, и отметил про себя, что бас и соло гитары были немецкие — марки «Musima», а ударная установка прибыла вообще из Штатов, в подтверждении чего на самом большом барабане имелся логотип фирмы «Ludwig». К сожалению, на этом достоинства имеющейся под рукой аппаратуры исчерпывались, так как усилители и единственный микрофон явно были изготовлены кустарным способом. Благо разных умельцев, способных лудить, паять и стругать, в Ленинграде хватало.

— А вы на чём играете? — неожиданно спросил меня клавишник Лёва Вильдавский, пока я усаживался на раскладной режиссёрский стульчик.

— Главным образом играю на нервах и нервной системе, — ухмыльнулся я, взяв в руки простую акустическую гитару местной фабрики имени Луначарского. — На данный момент мы имеем следующие песенные композиции: «О чём плачут гитары», «Как провожаю пароходы»,«Королева красоты», «Любовь настала», «Девчонка девчоночка», «Смешной весёлый парень» и «Есть только миг».

— Для полноценной программы нужно ещё девять штук, — опять влез с неуместным комментарием клавишник Вильдавский.

— Спокойно, девять штук — это не девять дисков гигантов. Первая пошла, — хохотнул я и, проведя по струнам, заиграл «Песенку велосипедистов»:

Честно говоря, вся эта ситуация, что я здесь в Ленинграде, а моя любимая женщина там, в Москве, откровенно давила на мозг. Однако действовать по принципу Гоши из «Москвы слезам не верит», который утверждал, что всё и всегда будет решать он, ибо он есть здоровый и половозрелый мужик, мне не хотелось. Подобных глупых ошибок я вдоволь наделал ещё в той своей первой юности. После чего пришёл к чёткому убеждению, что основные решения должен принимать мужчина, но втихаря и женщину к абсолютно любому судьбоносному шагу готовить постепенно, этап за этапом. Пусть милая, дорогая и единственная думает, что это именно её осознанный выбор, а не навязанная кем-то со стороны идея. И в данный момент времени настаивать на том, чтобы Нонна бросила всё и перевелась на заочное отделение «Щукинского училища», я не спешил.

«Спешка хороша только при ловле блох», — пробурчал я себе под нос и, когда наручные часы показали двадцать один ноль-ноль, из своего рабочего кабинета позвонил в московскую коммуналку, где моя мила подруга снимала комнату. Не знаю почему, но использование рабочего телефона в личных целях, мне доставляло какое-то дополнительное удовольствие. Причём дело было не в экономии денег. Скорее всего, мгновенное перемещение из будущего в прошлое, сподвигло смотреть на нашу жизнь, как на игру. А в игре нарушение правил и запретов, которые не наносят вред окружающим, это самая интересная часть. Поэтому прежде чем я услышал голос любимой девушки, беззаботная и широкая улыбка расползлась по моей наглой физиономии.

— Алло, — послышался печальный голос Нонны.

— Любить иных — тяжелый крест, а ты прекрасна без извилин, и прелести твоей секрет

разгадке жизни равносилен! Привет, это я! — радостно заголосил я в трубку телефона. — Как учёба? Как дела?

— Хорошо, — так же грустно ответила она.

— Нонночка, родная, в воскресенье тебя и всю нашу «творческую банду» жду утренним поездом в гости. У нас по плану два дневных концерта в кинотеатре «Ленинград», а потом, вечером, танцевальное представление для тех, кому исполнилось 14 лет. Ха-ха! То есть для всех, кого родители уже отпускают на танцы.

— Не поняла? Какой танцевальный вечер? — заинтересовалась моя девушка.

— Самый настоящий, с песнями и плясками, — улыбнулся я, вспомнив сегодняшнюю первую репетицию. — Ибо с этого дня я — фронтмен первого советского вокально-инструментального ансамбля «Поющие гитары». Мы почти как «Битлз» и «Роллинг Стоунз», только значительно лучше.

— Так ты теперь будешь ещё и на танцах петь? И я что-то не поняла, причём здесь фронт?

— Приедешь, покажу, — хохотнул я. — Фронт работы колоссальный. Кстати, стать солисткой первого ВИА — это ещё один повод переехать В Ленинград и перевестись на «заочку». Да и мне попроще, не нужно будет два часа надрывать голосовые связки.

— Хорошо, я подумаю, — неуверенно пролепетала моя девушка. — Тут Сава Крамаров забегал в училище, спрашивал по поводу новых съёмок.

— Буду съёмки, будут. Планов громадьё, в воскресенье обсудим, — буркнул я, прежде чем перейти к получасовому, не несущему никакого информационного наполнения, интимному любовному диалогу.

Уже по привычке я возвращался домой в те минуты, когда солнце закатилось за горизонт, и зажглись тусклые уличные фонари. И хоть путь от проходной «Ленфильма» до квартиры, где деньги лежат, составлял всего каких-то 200 метров, плотный, почти лондонский туман заставил меня вспомнить своего «московского незнакомца» и внутренне напрячься. Во-первых, этот субчик слишком многое знал обо мне: где работаю, где живу. Во-вторых, тот, кто сидит в засаде, всегда имеет преимущество первого хода и возможность использовать пресловутый фактор внезапности. А в-третьих, в данную секунду и прятаться особенно было не надо, ведь с десяти метров различался только силуэт человеческой фигуры.

«Ничего, пусть только сунется, — пробурчал я себе под нос, поворачивая на Кировский проспект. — Поймаю, обломаю рога, и всю душу вытрясу. И если он переместился из будущего, то попытаюсь как-то договориться миром. Всё же мы, гости из будущего, должны друг друга морально поддерживать. А если нет, то сдам в психушку или в КГБ. Пусть соответствующие органы с придурками разбираются, у меня на них нет ни сил, ни драгоценного времени».

И вдруг какая-то высоченная и похожая на медведя фигура расставила по-вратарски руки и шагнула навстречу мне.

— Вот ты-то мне и нужен, — прогудела она.

— Стоять, челюсть сломаю, — прошипел я, моментально приняв боевую стойку.

— Феллини, ты что, совсем озверел? — обиженно пробормотал дядя Лёша Смирнов, знаменитый хулиган Федя из «Операции „Ы“», когда его лицо явственно проступило из вечернего тумана.

— Дядя Лёша, так и до инфаркта недалеко, — отмахнулся я. — Не видно же ни черта.

— Ну да, ну да, — захихикал он. — А мы тут с Лёней кино закончили, вот хотим отметить это дело, — актёр выразительно щёлкнул пальцем по своему горлу и тут к нам так же из туманной темноты вышел актёр и кинорежиссёр Леонид Быков, у которого из кармана выпирала бутылка некой лечебной жидкости на спиртовой основе.

— Привет, — с какой-то грустинкой подмигнул он. — «Зайчика» домонтировал, пошли, посидим.

— Не-не-не, — помотал я головой, — у меня завтра дневная репетиция и вечерний концерт. Да и пить мне нельзя.

— И то верно, — хохотнул дядя Лёша, — представляешь, забыл. Слушай, Феллини, ты нам вот что растолкуй — как ты свой детектив сдал в «Госкино» без правок и просмотра?

— Как-как? — буркнул я и, тяжело вздохнув, прошептал, — дочери товарища Брежнева, Галине, спел несколько песен и подарил копию своей кинокартины. А иначе меня прямо с худсовета посла ли бы туда, куда Макар телят не гонял.

— Так может и мне ей что-нибудь спеть? — грустно улыбнулся Леонид Фёдорович.

— Аха, как-то утром на рассвете заглянул в соседский сад, там смуглянка-молдаванка собирает виноград, — захохотал я, пропев знаменитую «Смуглянку». — Товарищ Брежнев как раз десять лет назад возглавлял Молдавскую ССР. Поэтому и Галине и Леониду Ильичу это должно понравиться. А если серьёзно, то советую «Зайчика» привезти на худсовет «Госкино» в октябре.

— Это ещё почему? — почесал свой большущий затылок дядя Лёша.

— По Москве ходят упорные слухи, что в октябре обещаются разные послабления нам, киношникам, — соврал я. — Разрешат то, что раньше обычно запрещали.

— Например? — хитро прищурился Быков.

— Постельные сцены — раз, политический юмор в пионерском лагере — два, — я загнул один за другим два пальца. — А ещё разрешат врезать по «булкам» хулигану Феде.

— Ну и что? — захохотал дядя Лёша Смирнов.

— А то, что Федя — это Фидель Кастро, первый секретарь кубинской компартии, — щёлкнул я языком. — Так что делайте выводы, товарищи. Все добра, я полетел.

— А может, всё же посидим? — ухватил меня за плечо богатырь дядя Лёша. — Компотик попьёшь.

— Как бы завтра кроме репетиции ещё чего-нибудь не нарисовалось на мою голову, — проворчал я. — Живу как на вулкане. Каждый день всплывают какие-нибудь сюрпризы.

— Чтобы наш ленинградский Феллини да не разобрался с разными мелкими вопросами и проблемами, да быть такого не может, — совершенно серьёзно сказал Леонид Фёдорович. — Пошли-пошли, между прочим «Зайчик» и твой фильм тоже.

— Как-то утром я очнулся где-то в поле чистом, потому что накануне выпил с трактористом! — с молодецким задором пропел я. — Ладно, так и быть, вдарю с вами по компоту, бюрократизму и разгильдяйству в нашей отечественной киноиндустрии.

— Весёлый ты парень, Феллини, — тяжело вздохнул немного усталый, чуть-чуть угрюмый и побитый жизнью «Максим Перепелица». — Учти, допоёшься ты когда-нибудь до чего-нибудь серьёзного.

На следующий день, в пятницу, нехорошие предчувствия меня не обманули. Прямо посреди репетиции с «Поющими гитарами» прибежал посыльный от нашего директора Ильи Киселёва и передал устное распоряжение, что я должен как можно раньше посетить «Ленкинохронику» и закрыть все вопросы по моему документальному фильму. Поэтому вместо обеденного перерыва, вызвав такси и перехватив парочку бутербродов, я в темпе вальса помчался в 4-этажное здание на Крюковском канале 12.

Ленинградскую студию кинохроники, которую через несколько лет должны были переименовать в «Лендок», в данный момент времени возглавлял замечательный человек — Валерий Соловцов. Валерий Михайлович ещё до войны активно снимался в игровых фильмах и многим знатокам кинематографа был известен по фильму «Вратарь», где он сыграл капитана футбольной команды «Гидраэр» инженера Бухвостова. Возможно, поэтому мою идею сделать скучную «документалку» с элементами игрового кино он принял с большим воодушевлением. И вот сейчас Валерий Соловцов обрадовал меня тем, что под «Есть ли жизнь во Вселенной?» дали реальное бюджетное финансирование.

— Подписывай бумаги и принимайся за работу, — весело сообщил он, когда я буквально влетел в его директорский кабинет. — Кстати, как продвигаются дела с моделированием космического пространства?

«Дела идут как всегда — замечательно, — усмехнулся я про себя, пробежав по договору своим намётанным взглядом. — „Сокол тысячелетия“ распилили на запчасти и вывезли в неизвестном направлении, а негативы и смонтированный ролик без объяснения причин изъяли органы госбезопасности. Правда кое-что всё же осталось — осколки метеоритного пояса, подвешенные к потолку, и картины звёздного неба. Поэтому дела идут лучше всех».

— Ну так что, есть уже что посмотреть? — спросил заметно располневший капитан «Гидраэра».

— Можно и посмотреть, — соврал я, пописывая документ, по которому обязался снять «документалку» до начала всенародных ноябрьских праздников. — Но концепция в корне поменялась.

— В смысле поменялась? — опешил Валерий Михайлович, и хотел было документы тут же забрать, однако скорость моей реакции была намного выше, поэтому ладонь директора «Ленкинохроники» опустилась уже на пустое место.

— Когда мои наброски посмотрели там, где надо, — я указал глазами и пальцем вверх, — то прямым текстом намекнули, что не надо волновать наш нервный народ пришельцами с других планет. Наши люди должны спокойно спать и видеть сны о светлом будущем, чтобы у них росла уверенность в партии, в правительстве и в завтрашнем дне.

— Ничего не понимаю! — разнервничался Соловцов. — Ты можешь мне толком объяснить, что тебе сказали и что теперь будет с нашим фильмом⁈

— Разглашать разговор с тем, с кем надо, не имею права. Дал подписку о неразглашении, — прошептал я, комично выпучив глаза. — А с фильмом всё будет лучше некуда. И я сейчас примерно обрисую общую канву сюжетной линии. — На этих словах я встал из-за стола и прошёлся к окну директорского кабинета, которое выходило на прямой как стрела Крюковский канал. — Хорошо у вас здесь, спокойно.

— Не тяни резину, — прошипел Валерий Михайлович.

— Как вы сказали? — задумчиво пробормотал я. — Резина?

«Резина-резина, — мысленно повторил я слово, которое вызывало во мне чёткий ассоциативный ряд, связанный с телепередачами развлекательного и познавательного характера, на вроде „Галилео“, „Улица Сезам“ и „После школы“. — Конечно же! И как я сразу не догадался⁈ Обучение и развлечение в одном флаконе, где легко можно будет рассказать не только о тайнах Вселенной, но и о том, кто и как изобрёл самолёт, пароход, парашют и резину? Гениальная идея, снимай — не хочу».

— Ты чего, Феллини? — спросил Соловцов, превратно истолковав мой остекленевший взгляд. — Тебе плохо что ли? Дать воды?

— Напротив, — улыбнулся я, — мне — хорошо. Концепция поменялась, но в корне не изменилась. В понедельник сделаем в кинопавильоне выгородку, где установим профессорский стол, наставим всякие занимательные приборы и одну парту для студентов заочников, либо учеников вечерней школы. И профессор всевозможных наук, похожий на Эмметта Брауна из «Назад в будущее»…

— На кого? — захлопал глазами Валерий Михайлович.

— На этого, кхе, на Альберта Эйнштейна из прошлого, — усмехнулся я, обругав себя дубиной. — И этот учёный расскажет детям и взрослым в увлекательной и игровой форме обо всём на свете. А чтобы не было скучно добавим студента лоботряса — Борю Линейкина и студентку отличницу — Олю Знайкину. Линейкин будет пороть всякую смешную чепуху, а Знайкина выдавать научные факты.

— А что, это интересно, в этом что-то есть, — заявил Соловцов, уставившись глазами в потолок. — Слушай, а ведь если у тебя всё получится, то полетят же мешки писем? А это значит, что мы получим гарантированное финансирование на несколько выпусков вперёд! Ну, ты, Феллини, и голова. А кто нам изобразит профессора и студентов?

— Сейчас у нашего всеми любимого «Максима Перепелицы» образовался простой, — пробурчал я, вспомнив вчерашние посиделки, где Леонид Быков, случайно проговорившись, пожаловался на отсутствие денег. — И я думаю, из Леонида Фёдоровича получится превосходный научный сотрудник. Борю Линейкина сыграет Сава Крамаров. У него тоже пауза в съёмках.

— А отличницей Знайкиной побудет твоя красавица Нонна Новосядлова? — хитро усмехнулся бывший капитан «Гидраэра». — Что думаешь, если я тут по другому адресу сижу, то ничего не знаю? Ха-ха. В принципе, возражений не имею. Классное трио вырисовывается. Когда приступишь? И когда хоть что-то покажешь?

— В понедельник приступлю, в пятницу покажу, — сказал я и на прощанье пожал руку проницательному директору «Ленкинохроники».

К первому концерту «Поющих гитар», как это принято по печальной русской традиции, многое отрепетировать и довести до ума так и не удалось. Почти всем нашим композициям не хватало своих интересных музыкальных фишечек и оригинальных музыкальных ходов. И абсолютно все песни начинались и заканчивались одинаково — стандартной сбивкой на барабанах. Поэтому за 15 минут до открытия занавеса сцены ДК «Пищевиков» мы договорились играть простенько, без выкрутасов, но аккуратно.

— Главное, мужики, чтоб мы не перепутали очерёдность наших музыкальных композиций, — повторил я в третий раз за короткий промежуток времени. — Где-то гитарочка слажает, где-то не то сыграют басы — это мелочи жизни. Поэтому сейчас все открываем свои шпаргалки и сверяемся.

— Проверяли уже, — проворчал клавишник Лёва Вильдавский.

— Повторенье, мать твою, ученья, — прошипел я. — Значит так, первая композиция — «Неприметная красота». Никто не приглашает на танцах, никто не провожает до дому.

— Нет такой песни, — первым проплетал руководитель ансамбля Анатолий Васильев.

— И у меня тоже нет, — недовольно буркнул барабанщик Сергей Лавровский.

— И у меня, — сказал басист Женя Броневицкий.

— Ах, да, это другой список, — усмехнулся я. — Это то, что мы ещё с вами пока не сочинили. Это наше будущее. Значит, возвращаемся к списку номер один. Первая композиция — «О чём плачут гитары». Вторая — «Как провожаю пароходы». Третья — «Королева красоты». Всё верно?

— Верно, — кивнул за всех Васильев.

— Дальше сразу два медляка, — произнёс я. — Чтобы молодые люди три песни попрыгали, а потом пошли знакомиться с девушками в целях создания крепкой ячейки общества.

— Ради крепкой ячейки общества знакомятся других местах, — буркнул Вильдавский.

— Разговорчики в музыкальном строю, — рыкнул я. — Мои родители на танцах познакомились. Итак, песня номер четыре — «Для меня нет тебя прекрасней». Композиция пять — «Любовь настала». Далее, номер шесть, — «Рыбка золотая», семь — «Девчонка девчоночка», восемь — «Смешной весёлый парень». После «ша-ла-ла-лы» делаем 10-минутный антракт, во время которого покажут мою короткометражку «Так не бывает».

— Перекур дело хорошее, — поддакнул Лавровский и тут же сам продолжил список песен. — Девятая композиция — «Толстый Карлсон», десятая — «Синяя песня», одиннадцатая — «Песенка велосипедистов». Как видишь, Феллини, мы тут тоже не пальцем деланные. Ха-ха.

— Интересно — чем же? — хмыкнул я. — Затем у нас три медленные вещицы подряд: «Есть только миг», «Игла», «Ну зачем это ей, ну зачем». И заканчиваем концерт Есениным «Гой ты, Русь, моя родная» и медлячком «Если бы не было тебя». У всех так?

— У всех, — тяжело вздохнул младший брат Александра Броневицкого. — Саша с Эдитой хотели на концерт прийти, еле отговорил.

— И правильно сделал, пока хвастаться нечем, — кивнул Толя Васильев.

— Кстати, хотел спросить, а что с ансамблем «Дружба»? Почему не выступает? — заинтересовался я, так как некоторые разговоры парней во время репетиционных пауз долетали и до моих ушей.

— Ансамбль состоял из студентов Восточной Европы, которые сейчас закончили консерваторию и разъехались по домам, — ответил Женя Броневицкий.

— Ну и? — пожал я плечами.

— И теперь руководство консерватории не разрешает набирать новых музыкантов из Европы, — пояснил Васильев. — Директор требует от Саши Броневицкого, чтобы пели и играли только парни из союзных республик, которые потом никуда не уедут.

— Логично, и чего он упирается? — так и не понял я.

— Из принципа, — улыбнулся барабанщик Сергей Лавровский.

— Значит, голодовка носит принципиальный характер, уважаю, — буркнул я и, заметив за кулисами хитрое лицо дяди Йоси, объявил трёхминутный перекур.

Со своим очень дальним родственничком мне хотелось поговорить по душам с самого утра. Во-первых, нормальных усилителей в нашем распоряжении так и не появилось. Во-вторых, ансамблю критично не хватало дополнительных дух микрофонов, из-за чего мой сегодняшний вокал оставался без «бэков», то есть без дополнительных голосовых партий. И это уже был серьёзный косяк, который мог сказаться на конечном результате. А в-третьих, вместо вместительного автобуса мы добирались на концерт, воспользовавшись услугами двух машин такси, за которые я заплатил из своего кармана.

— Иосиф Фёдорович, — криво улыбнулся я, — я вижу, вы приехали непосредственно к раздаче «слонов»? Прибыли, чтобы «стричь купоны», «снимать навар» и собирать франки, фунты стерлинги да тугрики?

— Да подожди ты, — обиженно зашептал дядя Йося. — Я сегодня целый день в Главлите проторчал. Пытался «залитовать» тексты наших песен. Взятку совал, уговаривал, стоял на коленях.

— Клялся здоровьем любимой тёщи, — буркнул я.

— Не смешно, — насупился мой родственник. — В общем, всё у нас в песнях боле-менее нормально, но «Девчонку девчоночку» надо убирать.

— Обоснуй?

— Вот, — дядя Йося вытащил из портфеля целую стопку бумаг и зачитал часть припева знаменитой песни Жени Белоусова:

Стандартная дощатая сцена ДК «Пищевиков», на которой мы расставили свои самопальные «усилки», наверное, ещё никогда не видела такого наплыва любителей песни и плясок. Потому что когда раздвижной занавес раскрылся, я увидел такое количество зрителей, что на несколько секунд реально онемел. И первая моя мысль была: «Как они в такой толкучке собираются танцевать?». А вторая: «Вы какого лешего продали больше двух с половиной тысяч билетов? Люди же здесь как сельди в бочке!».

— Привет, народ, — скромно буркнул я в микрофон.

— Неслышно! — кто-то под хохот толпы выкрикнул из зала.

— Привееееет! Нароооод! — заорал я, что было мочи, и адреналин, моментально выбросившись в кровь, тут же сорвал все мои внутренние комплексы и препоны. — Сегодня перед вами выступает вокально-инструментальный ансамбль «Поющие гитары»! И поэтому первая композиция нашей программы так и звучит: «О чём плачут гитары!». И раз, два, три! — заорал я, повернувшись к своим музыкантам, которые стояли на сцене со стеклянными глазами.

Особенно растерянными выглядели молодые и ещё не обстрелянные: басист Женя Броневицкий и его друг на электрооргане Лёва Вильдавский. «Эх, для первого раза нам бы где-нибудь в кафешке полабать, — пронеслось в моей голове. — Чё застыли, черти⁈».

— Раз, два, три, — повторил я в надежде, что хоть кто-нибудь проснётся.

И первым само собой врубился в ситуацию самый опытный Толя Васильев, который видел аудиторию и побольше, и посерьёзней. Он тут же выдал соло на электрогитаре и вся наша музыкальная банда, словно в замедленной киносъёмке, заиграла нужные аккорды и нужный мотив.

«Ритм не тот! Что за сопли, музыканты мать твою?» — мысленно воскликнул я, но, всё же улыбнувшись публике, запел, при этом непривычно растягивая слова задорной и танцевальной композиции:

Признаюсь откровенно, от всех этих административных делений на «Ленфильме» у меня голова шла кругом. «Первое творческое объединение» возглавлял Иосиф Хейфиц, «Второе» — Григорий Козинцев, а ещё было и «Третье», которым руководил Виктор Трегубович. Изначальная идея была такая, чтобы в каждом объединении сложился свой сработанный и сплочённый коллектив единомышленников, и чтобы между ними можно было устроить что-то наподобие соцсоревнования. Но нервная система творческих людей такова, что сегодня они лучшие друзья, а завтра уже непримиримые идейные враги. Поэтому все эти разделения были условны и отдельные творческие единицы перемещались из одной команды в другую. Однако наших щепетильных редакторов это не волновало. И коли меня приписали к «Первому объединения», то будь добр отчитаться перед Фрижетой Гургеновоной.

— Это твоя заявка в ЦДТС? — спросила Фрижета, когда мы вошли в её кабинет, заставленный кипами разных книг и бумажных папок.

«Чья же ещё?» — усмехнулся я про себя, рассматривая бумагу, которую ещё вчера отправил в цех декоративно-технических сооружений, прикрепив к ней простенький чертёж стандартной киношной выгородки и одного большого стола, где планировалось расставить разные колбы и физические приборы.

— Если подпись моя, то моя, — кивнул я.

— То есть у тебя на вторник 8-е сентября уже назначена съёмка, я правильно поняла? — грозно сверкнула глазами уроженка Пятигорска, в которой текла горячая кровь жителей древнего Урарту.

— Директор киностудии, Илья Николаевич, потребовал закрыть вопрос с «тайнами Вселенной», и я его закрываю, у Вселенной тайн больше нет, — снова кивнул я, мысленно добавив более резкое выражение: «а чё сиси-то мять?».

— А ты, Феллини, случайно ничего не забыл?

— Да вроде ничего, — пожал я плечами. — Реквизиторам заявку отдал, с костюмерами и гримёрами пообщался. От оператора Сергея Василича Иванова принципиальное согласие получил. Нужно ещё сегодня с Леонидом Фёдоровичем Быковым переговорить. Что-то он мне в последние дни не нравится. Хандрит что-то наш «Максим Перепелица».

— Я спрашиваю, где сценарий⁈ — рявкнула Фрижета Гургеновна.

— Дома на столе лежит, — соврал я. — В понедельник будет, к обеду. Кхе, лучше к вечеру.

— А ещё лучше во вторник утром, правильно? — прошипела редакторша. — То есть ты ещё ни строчки не написал, а уже заказал съёмку?

— Фрижета Гургеновна, за кого вы меня принимаете? — сделал я крайне возмущённое лицо. — Начало такое: звучит загадочная музыка, а в кадре на крупном плане что-то в колбе кипит и бурлит. Затем камера плавно отъезжает, и мы видим профессора с микроскопом, который двум своим студентам читает стихотворение Пушкина: «О сколько нам открытий чудных / Готовят просвещенья дух / И Опыт, сын ошибок трудных, / И Гений, парадоксов друг…». Как начало, цепляет? — хохотнул я, вспомнив, что передача «Очевидное — невероятное» с этим прологом выходила почти 40 лет, и все были довольны.

— Признайся, это ты сейчас придумал? — подозрительно уставилась на меня редакторша.

— Это Пушкин сочинил в 19-ом веке, — захохотал я. — Всё, не буду больше отнимать ваше драгоценное время! И в понедельник вечером, в крайнем случае, во вторник утром сценарий и коробка конфет будут на этом самом столе, — я ткнул пальцем в столешницу, заваленную бумагой.

И пока Фрижета Гургеновна не прицепилась ещё к чему-нибудь, например, к отсутствию фото и кинопроб, пулей вылетел из кабинета. «Пустяки, — подумал я, — во вторник в студии отсниму все игровые эпизоды, а наполню „документалку“ закадровым текстом и видеорядом, сделанным в нашем ленинградском планетарии. И на поверку всё оказывается проще простого, если подойти к делу с фантазией».

— Кстати, о фантазии, — пробубнил я, покосившись на циферблат наручных часов. — Кажется, товарищ Быков уже должен быть на своём рабочем месте? Пора брать нашего «Перепелицу» за рога и вытаскивать из знаменитой «русской хандры», порождённой скукой, унынием и бездельем. Обломов нашёлся, ёкарный бабай.

— Я же уже сказал, что не буду сниматься в роли твоего профессора, неинтересно. Что тебе ещё нужно? — недовольно проворочал Леонид Фёдорович, увидев мою наглую и довольную физиономию в своём киношном мирке, который впрочем от кабинета Фрижеты Гургеновны мало чем отличался. Здесь была всё та же казённая мебель, те же папки с бумагами, пишущая машинка, стол, лампа и диван, где мне уже доводилось пару раз поспать.

— Разве для друзей нужен повод? — улыбнулся я, развалившись на диване. — Шёл мимо, дай думаю, зайду, поздороваюсь. Слышал, БэДэТэшники предлагают на «Петровском» сыграть в футбол, как всегда на ящик коньяка, — ляпнул я первое, что пришло в голову. — Матч в честь открытия театрального сезона. Правда, Илья Николаевич сомневается, принимать вызов или нет. Играть-то некому. — На этих словах я взял какую-то папку со стола и успел прочитать название — «В бой идут одни старики», однако Леонид Быков тут же её выхватил из моих рук. — Играть некому, — повторил я ещё раз. — Ты, да я, да мы с тобой. Остальные все инвалиды киношного труда — ноги крюком. С трёх метров ни пас отдать, ни по воротам попасть.

— Что значит, вызов не принимать? — процедил каждое слово «Максим Перепелица», который в футбол играть любил и делал это на приличном уровне. — Да я сейчас сам пройдусь по коридорам и соберу команду. Играть, обязательно играть! И дело не в коньяке, дело в принципе. Кто из БэДэТэ звонил?

— Да как всегда, Кирилл Лавров, не живётся ему спокойно в театре, — соврал я. — Ладно, у меня сейчас репетиция, — сказал я и, встав с дивана, сладко потянулся. — Если хочешь, чтобы я тоже побегал по полю, и чтобы три-четыре, а может быть и пять мячей один за другим вколотил в ворота театральной сборной, то знаешь, где меня искать. И знаешь мои условия.

— Какие ещё условия?

— Коньяк я не пью, деньгами не беру, а вот профессор для моего документально-игрового кино нужен, — произнёс я и, протянув ладонь Быкову, спросил, — по рукам? Во вторник всего один съёмочный день, а потом на киностудию полетят мешки писем и телеграмм, где юные зрители буду требовать продолжения познавательного киножурнала. А значит, у Ильи Николаевича можно будет выторговать что-то и для души.

— Например? — недоверчиво пролепетал Леонид Фёдорович.

— Например: «В бой идут одни старики», — кивнул я на заветную папочку. — Кто сказал, что надо бросить песни на войне? После боя сердце просит музыки вдвойне.

— Хитришь ты что-то, Феллини, — пробубнил Быков. — Ладненько, поверю тебе ещё раз, — тяжело вздохнул он и пожал мою крепкую руку.

«Вот и ладушки, вот и молодец, — усмехнулся я про себя, выйдя из кабинета. — Хватит киснуть. Пора с обломовщиной кончать. А что касается несуществующего футбола, то играть всё равно никто не согласиться. Я наших кинодеятелей знаю, как облупленных. Им бы пиво под водочку попить, да за симпатичными старлетками приударить. Старлетка старлеточка — тёмные ночи, я люблю тебя девочка очень».

— Дядя Йося, это что за металлолом? — спросил я своего дальнего родственника, когда вернулся в кинопавильон №2, который временно превратился в нашу репетиционную базу.

— Микрофоны со стойками, — проворчал он, держа в руках какие-то две сомнительные железяки.

— Самопал, — хмыкнул Толя Васильев. — И потом к чему мы их будем цеплять? Под них же ещё и усилитель нужен.

— Запомни: дают — бери, бьют — беги, — рыкнул дядя Йося. — Найду я этот ваш усилитель, к вечеру, может быть. Как дела вообще?

— В смысле музыки? — усмехнулся я. — Или вас, товарищ Шурухт, интересует наша личная жизнь? Так вот официально заявляю, что с любовницами у нас полный голяк. Мы, в отличие от некоторых, блюдём моральный облик строителя коммунизма.

— Хватит Ваньку валять, — буркнул он. — Я тут слышал, что вы что-то новенькое пели?

— Есть такое, — кивнул я с серьёзным видом. — Хотим разнообразить репертуар народным творчеством. Или, проще говоря, частушками на самые актуальные социальные темы.

На этих словах я взял свою акустическую гитару, прокашлялся и, ударив по струнам, заорал нечеловеческим голосом:

«Моя милиция меня бережёт, когда поймает, стережёт», — думал я, пока товарищ старший лейтенант белыми нитками шил статью за мелкое хулиганство в общественном месте.

— Ничего подписывать не буду, никого не видел, никого не знаю, никого ногами по лицу не бил, — проворчал я, сидя за столиком в кафе «Восток», где уже естественно было прекращено всякое обслуживание, тем более неугомонный товарищ милиционер заставил всех покинуть помещение.

И вообще у меня создалось такое впечатление, что этот 25-летний шустрый молодой парень в погонах либо первый день на службе, либо слишком продуманный и, не имея серьёзных раскрытых дел, выполняет план за счёт разной бытовой мелочухи. Это очень удобно: пришёл на танцы, выпил чашечку кофе, съел бутерброд и взял по горячим следам шайку юных хулиганов, которые дерутся, потому что выпили лишнего, потому что гормоны в крови бурлят и потому что красивые и умные девчонки от таких идиотов шарахаются. А сегодня у этого товарища старшего лейтенанта вышел облом, так как народ собрался в ДК послушать хорошую музыку и потанцевать. Но на его удачу не выдержали нервы у меня. Зря я начал махать ногами при всех, нужно было просто уйти со сцены и всё.

— Ничего-ничего, — хмыкнул он, строча протокол задержания, — свидетелей найдём, докажем, раскроем. Я и не таких раскалывал. Ха-ха. Посадить тебя, конечно, не посадят, но пятнадцать суток я тебе гарантирую. Это что такое на сцене было? Ты же пяткой ударил человека по лицу! И где ты так научился бить? — прошептал он, хитро прищурившись.

«В американской разведывательной школе, — усмехнулся я про себя. — Меня специально закинули в Союз, чтобы снять господина Хрущёва с занимаемой должности. Так как Никита Сергеевич на заседании ООН грозил всему миру „Кузькиной матерью“. Дурак ты, лейтенант, и не лечишься».

— Бить пяткой в лоб я учился на срочной службе в Германской Демократической Республике, — пробурчал я. — Вы газеты читаете? Знаете, какая в мире обстановка? Поэтому предлагаю разойтись по домам пока по-хорошему, — прошипел я, посмотрев на часы, которые показали первый час ночи, и теперь до 3-х часов мне требовалось где-то погулять и дождаться того, как на двадцать минут будут сведены Дворцовый и Биржевой мосты, иначе домой раньше 5-и было не попасть. — Я защищал своих ребят и точка.

— Угрожаешь? — проскрежетал старший лейтенант, играя желваками.

— А хоть бы и так, — кивнул я. — Ты думаешь, что беззащитного пацана в подворотне взял? А я, между прочим, режиссёр с «Ленфильма».

— Да мне начхать! — «летёха» от крайнего возмущения ударил кулаком по столу. — Если ты — режиссёр, то тебе закон не писан, так что ли?

На этих словах дверь кафе отварилась и, вбежав в помещение, перепуганный дядя Йося Шурухт громким визгливым голосом прокричал:

— Мы готовы заплатить штраф! Не надо… кхе, ругаться. Давайте жить мирно.

— Никакого штрафа мы платить не будем, — прошипел я, тоже стукнув кулаком по столу. — Мы сейчас позвоним в дежурную часть председателя КГБ товарища Семичастного и узнаем, что это за методы такие, когда ловят не преступника, зачинщика хулиганской драки, а тех, кто никуда не убегал и не прятался от органов правопорядка? Почему хватают тех, кто защищал свою честь и достоинство? Работаем по принципу — кто не спрятался, я не виноват, так что ли?

При упоминании КГБ и лично товарища Семичастного сотрудник милиции резко вспотел. К тому же я вытащил на всеобщее обозрение его визитную карточку. После чего прыть и молодецкий задор, с которыми он «шил дело», тут же куда-то испарились. «Летёха» медленно взял со стола стакан воды и большими глотками принялся его жадно пить. И буквально в тот же момент в кафе вошёл директор ДК Александр Павлович Ландау, на пиджаке которого красовалось несколько боевых наград, за которыми он, скорее всего, и отлучался домой. А следом за ним появилась миловидная 30-летняя черноволосая женщина в строгом деловом костюме, судя по всему, заместитель директора.

— Собственно говоря, что здесь происходит? — отважно бросился на мою защиту Александр Ландау.

— Ничего, — выдавил улыбку на своём лице старший лейтенант, — провели с гражданином профилактическую беседу. И советую в следующий раз думать, прежде чем бить ногами человека по лицу, — сказал он мне, скомкав свой «липовый протокол задержания».

«Да, где он там лица-то разглядел? — пробурчал я про себя, когда „летёха“, коротко козырнув директору ДК, покинул кафе. — Там же были обычные обезьяньи хари. И я даже не сомневаюсь, что этим уродам, которые вымогают деньги, воруют в магазинах, цепляются к девчонкам и избивают одиноких подвыпивших работяг, вытрясая из них заводской аванс, впервые дали достойный отпор. В своё время Майк Науменко очень точно напишет именно о них: „Кто хлещет в жару портвейн, кто не греет пиво зимой, / Кто плюется как верблюд, кто смеется как козодой? / Кто мочится в наших парадных, кто блюёт в вагонах метро, / Кто всегда готов подбить нам глаз и всадить вам в бок перо? / Это — гопники! / Они мешают мне жить“. Кстати, они мешают жить всем нормальным людям, когда орут и матерятся под окнами. И перевоспитывается эта гопота только жёстким и прямым ударом в нос».

— Теперь можно и по домам, — облегчённо выдохнул Ландау.

— Отличная идея, — кивнул я. — Только мне на Петроградскую сторону теперь раньше трёх часов ночи не попасть. Парни где? — спросил я у дяди Йоси, имея в виду музыкантов.

— Автобус их уже по домам развёз, — проворчал мой родственник, тоже посмотрев на наручные часы. — Ну, что в ресторан или ко мне?

— Нет уж, с тётей Симой мне встречаться как-то совсем не хочется, — усмехнулся я, вспомнив, как она прибегала на киностудию и за гулянки своего непутёвого супруга отчитывали почему-то меня.

— Если хотите, то можете посидеть здесь, в кафе, — вдруг предложила черноволосая заместительница директора ДК. — Мне всё равно ещё отчёты писать. Составлю вам компанию.

— Замечательная идея, — обрадовался дядя Йося. — А то мне в ресторан нельзя, ха-ха. Опять утром будет скандал. Кстати, по поводу завтрашнего дня, точнее уже сегодняшнего, — пробурчал он, вынув из внутреннего кармана блокнот. — С 13 до 15 ноль-ноль первое выступление в кинотеатре «Ленинград». С 16 до 18 — второе. Далее с 19 до 21 — там же танцевальный вечер.

— А с 21.30 танцевальный вечер здесь, — добавил Александр Ландау.

— А ещё говорят, что понедельник — день тяжёлый, — хохотнул я. — Да я после такого воскресенья, всю первую половину понедельника буду отсыпаться.

— Почему не весь понедельник? — хитро усмехнулась черноволосая заместительница директора ДК.

— Во вторник у меня съёмка, поэтому в понедельник требуется провести определённую подготовительную работу, — печально улыбнулся я, вспомнив, что кроме строительства декораций нужно написать ещё и сам сценарий.

— Когда я был молодым, то тоже мог всю ночь гулять и кутить, а на следующий день спокойно работать или учиться, — задорно затараторил Ландау, забежав за барную стойку. — Тут есть бутерброды. Есть кофе. Маргарита Владимировна, угощайте нашего гостя. А мы с Иосифом Федоровичем, пожалуй, пойдём. У нас уже возраст не тот.

— Правильно, печень уже не та, — кивнул головой дядя Йося.

Примерно во втором часу ночи, когда мне надоело сидеть в кафе, пить кофе и смотреть на то, как Маргарита Владимировна заполняет какие-то бесконечные ведомости, я решил прогуляться по дворцу культуры. Нужно сразу оговориться, что ДК «Пищевиков» по планировке значительно отличался от подобных заведений. Скорее всего, под данный очаг культуры был отдан дом какого-нибудь купца или домовладельца, поэтому сверху он напоминал букву пэ. И если в левом крыле размещались: кафе «Восток», спортзал и зал для всевозможных лекций, то в правое крыло поместили библиотеку и кабинеты детских секций и кружков. Ну а центр всего сооружения был отдан под актовый зал. Кстати, акустика в зале была превосходная, так как мастера прошлого строили с большим знанием своего дела.

— О! — крикнул я в пустой зал, выйдя на центр сцены. — Ого! Ого, — тихо повторил я, подойдя к самому краю, с которого слетел один из гопников, потому что с такой верхотуры можно и шею было сломать.

«Зря в драку полез, — снова подумалось мне. — А если бы этот „дятел“ головой в пол воткнулся? Тут мне даже товарищ Семичастный не помог. И никто бы не посмотрел, что я перспективный начинающий режиссёр и автор известных в Союзе песен. Посадили бы как миленького, как футболиста Эдуарда Стрельцова, без шума и пыли».

С такими невесёлыми мыслями я вышел из актового зала. И вдруг в фойе, которое подсвечивалось всего одной лампой из коридора, мне послышался какой-то подозрительный скрежет. Словно кто-то пытается с улицы выдавить форточку. И первым делом я хотел было кинуться будить сторожа, однако в мою голову пришла идея поинтереснее. Поэтому я на цыпочках короткими пружинящими шагами прокрался к окну и буквально вжался в стену.

А со стороны улицы кроме скрежета послышалось и тихое перешёптывание. О чем говорили злоумышленники, разобрать было невозможно, но пришли они явно не для того, чтобы подкинуть букет цветов хорошенькой заместительнице директора. Эти «гоблины» лезли сюда, дабы погадить и покуражиться. И возможно это была та самая братва, с которой я сцепился на концерте. Наконец, спустя десять секунд внешняя и внутренняя форточки были аккуратно открыты и я, прижавшись к стене, увидел, как внутрь помещения вползает силуэт чьей-то лысой головы.

«Необычайная тяга к прекрасному, — усмехнулся я про себя, — лезут в очаг культуры ночью, не дожидаясь официального открытия кружка „умелых ручек“ или секции „бальных танцев“. Не терпится поплясать? Тогда держите цыганочку с выходом».

— Давай, клещ, открывай окно, — донёсся чей-то шёпот с улицы и в тот же момент я, сложив руки рупором, утробным голосом негромко, но протяжно завыл:

— Ууууоооо! Аааоооуууу!

— Сука! — заверещала лысая башка. — Вытаскивайте меня назад! Привидение, бл… буду! Тащите быстрее! Привидение! Я его вижу! Тащите!

— Уууээээ! — ещё раз провыл я, вспомнив мультфильм про Карлсона, который живёт на крыше.

Затем башка из форточки резко исчезла, и кто-то громко заорал, грохнувшись на асфальт. Далее я, осторожно выглянув в окно, и увидел несколько человеческих фигур, которые улепётывали мимо памятника Ленину, словно на сдаче норм ГТО.

— Что случилось⁈ — выскочив из кафе, выкрикнула Маргарита Владимировна.

— Да, так, — захохотал я, — уличные хулиганы столкнулись с необъяснимым паранормальным явлением, и чуть-чуть не наделали в штаны. Ха-ха. Вам надо бы решётки повесить на окна первого этажа. Какая ни есть, это всё же защита от мелкой швали.

— Хуу, как я перепугалась, — схватилась за сердце женщина. — Так это вы выли?

— Каюсь, роль озорного приведения сыграл ваш покорный слуга, — кивнул я головой. — Пусть в следующий раз не лезут. Может ещё по кофейку?

— Давайте, — выдохнула она.

«А Маргарита Владимировна так в целом ничего, — подумал я, искоса поглядывая на помощницу директора ДК, когда та разливала по кружкам свежезаваренный ароматный кофейный напиток. — Маленький аккуратный вздёрнутый носик, раскосые глаза и хорошая спортивная фигура. Интересная женщина. И возможно, что умная».

— Вы знаете, а мне в целом понравился ваш концерт, — мило улыбнулась она. — Мне даже показалось, что некоторые люди впали в какой-то танцевальный транс. Конечно, не все песни у вас хороши, но кое-что очень цепляет: «Не стальная игла, а грусть / Мне пробила сегодня грудь».

— Понимаю, — кивнул я, сделав маленький глоток горячего кофе. — У вас ведь, судя по фотографиям из фойе, здесь базируется клуб бардовской песни?

— «Восток», — поддакнула она.

— Пусть будет «Восток», — усмехнулся я, так как Ленинград, если не считать Прибалтику, был самым настоящим западноевропейским городом. — Вы судите наше творчество по меркам бардовской песни, где текст является первоосновой. А мы — эстрада, и у нас музыка первична, которую перегружать серьёзными словами нельзя. Иначе не получится танцевального транса.

— А как же «Игла», или «Есть только миг», или «Для меня нет тебя прекрасней»?

— У медленных лирических композиций свои законы, — пробурчал я, посмотрев на часы, которые показали без двадцати два.

— Вас дома кто-то ждёт? — спросила Маргарита Владимировна. — Подруга? Жена?

— Соседский кот меня ждёт, — хмыкнул я. — Он сейчас спит на кухне, и видит сон, как я ему готовлю рассыпчатую гречневую кашу.

— Бедный котик.

— Ничего он не бедный, — возразил я, — его вся коммуналка кормит и поит. А ещё хотелось бы немного поспать. Мне утром встречать артистов из Москвы: Сава Крамаров приедет, Олег Видов, Высоцкий Владимир.

— Высоцкий? — задумчиво произнесла помощница директора ДК. — Это он во время кинофестиваля показывал «Гамлета с гитарой» и пел «Коней привередливых»?

— И монолог Хлопуши, тоже он, — кивнул я, допив кофе. — Хотите пригласить его на концерт своего клуба самодеятельной песни? Могу завтра с ним познакомить. Приходите к кинотеатру «Ленинград».

— Это было бы здорово, — улыбнулась Маргарита Владимировна. — А хотите, я вам на кофейной гуще погадаю? — игриво спросила она и, не дожидаясь моего согласия, взяла мою кофейную чашку и опрокинула её содержимое на блюдце.

— Что там? — хохотнул я. — Дальняя дорога и казённый дом?

— Зря смеётесь, — важно заявила помощница директора ДК. — Я всем подругам гадаю, и многое сходится, — медленно проплетала она, рассматривая узоры, которые оставил чёрный кофейный жмых. — Казённого дома у вас нет. А вот опасный и скрытый враг у вас имеется. Видите фигуру с ножом? — спросила Маргарита, показав мне какое-то размазанное пятно.

— Это проклятый империализм, — буркнул я.

— А ещё вижу на вашем пути глубокую пропасть, но если вам удастся её перепрыгнуть, то впереди ждёт очень крупный приз.

— Пропасть — это мировой экономический кризис, и если я его преодолею, то стану подпольным советским миллионером, — прокомментировал я предсказания заместительницы директора.

— Зря, между прочим, смеётесь, — захихикала она, посмотрев на меня с нескрываемым интересом.

В воскресенье за полчаса до выхода на сцену кинотеатра «Ленинград», чтобы не уснуть, я выпил уже третью кружку кофе. Четыре часа сна для моего сильного молодого организма оказались совершенно недостаточны. Из-за чего моя ненаглядная красавица Нонна Новосядлова, подозрительно поглядывая в мою сторону, несколько раз поинтересовалась, чем я занимался этой ночью?

— Ничем он не занимался, — ответил за меня дядя Йося, заполняя какие-то бумаги, — милиция его задержала за хулиганку. Поэтому до развода мостов он домой и не приехал. Я свидетель.

— Чтоб Феллини взяли, да за хулиганку, никогда не поверю, — захихикал Владимир Высоцкий.

— Улицу перешёл в неположенном месте, — проворчал я, похлопав себя по щекам, чтобы немного взбодриться.

— Знаем мы эти улицы, ха-ха! — хохотнул Сава Крамаров. — Сам ходил.

— Да ладно, мальчики, с кем не бывает, — заступилась за меня Виктория Лепко, которая приехала с Олегом Видовым, и сейчас перед зеркалом кисточкой накладывала на лицо последние штрихи артистического грима.

И, по всей видимости, отношения между ребятами развивались стремительно. Я когда на вокзале всю эту шумную компанию встретил, то Олег лёгким полунамёком дал понять, дескать дело идёт к свадьбе. В принципе, лично я этот выбор одобрял, так как Лепко была девушка серьёзная, но всё же тем же полушутливым тоном намекнул, что месяцок можно и подождать, чтобы не было мучительно больно за бесцельно потраченные деньги на свадебной церемонии. Из-за чего Олег всё утро и непосредственно перед концертом отмалчивался.

— Так, ребятушки, давайте определимся с сегодняшней концертной программой, — по-деловому предложил дядя Йося.

— Песней начнём, песней и закончим, — ответил я.

— Конкретнее, — проворчал мой родственник, который после трёх выступлений наших «Поющих гитар» к теме «творческих встреч» резко подостыл.

По деньгам выходило значительно меньше, а хлопот значительно больше. Ибо только за пятницу и субботу, фонд заработной платы нашего маленького поющего коллектива составил почти 4 тысячи рублей, из которых 700 улетели прямиком в его карман. Я получил 900 деревянненьких, музыканты — по 400 на брата. И всё потому что танцевальный зал вмещал гораздо больше людей, чем площадка ограниченная стульями и креслами.

А кроме того слухи о нашем заводном ансамбле с такой скоростью разлетелись по Ленинграду, что на сегодняшней афише первым именем значился — режиссёр Ян Нахамчук, лидер ВИА «Поющие гитары». И уже потом шли актёры: Савелий Крамаров, Нонна Новосядлова, Владимир Высоцкий, Олег Видов и Виктория Лепко. И когда я разминался в фойе: отжимался, приседал и прыгал, дядя Йося как бы невзначай прошептал, что историю с «творческими встречами» пора кончать. На что я ответил, что друзей своих не брошу, и что для роли концертного директора смогу найти кого-нибудь ещё. После этих слов дядя Йося резко сдал назад, однако из вредности своим брюзжанием портил мне настроение.

— Если говорить конкретно, то записывайте, товарищ Шурухт, — сказал я своему дальнему родственнику. — Первый номер: я с Олегом и Викторией Лепко спою под минусовку «О чём плачут гитар», предварительно сказав несколько слов о «Тайнах следствия», которые выйдут в прокат в ноябре. Вторым номером на сцену выйдет Нонночка и, так же коротко рассказав о кинокомедии «Зайчик», споёт «Любовь настала».

— Под минусовку? — спросила Нонна, кивнув на мой магнитофон.

— Само собой, — улыбнулся я. — Третьим номером дадим в эфир Саву Крамарова с юмористическим монологом о проклятых бюрократах.

— Без минусовки? — хохотнул Савелий.

— Само собой, — буркнул я. — Наконец, далее на сцену выйдет Владимир Семёнович с монологом Хлопуши и песней «Кони привередливые». И, наверное, зрителям будет интересен рассказ о новом московском «Театре на Таганке».

— Без минусовки и с гитарой? — пророкотал Высоцкий.

— Само собой, — ответила за меня Нонна и захихикала вся гримёрка.

— Да, — кивнул я. — Затем пятый номер нашей программы: Олег Видов расскажет о работе с режиссёром Владимиром Басовым и вместе с Викторией и мной под минусовку споёт песню «Девчонка девчоночка». Это обязательная программа. Далее будем смотреть по ходу пьесы.

— И заканчиваем как всегда песней «Позови меня с собой»? — спросила Нонна Новосядлова.

— Само собой, — под хихоньки и хахоньки ответил я.

«А публика-то не та, — подумал я, выскочи со сцены после первого номера „творческих встреч“. — Слишком много в зале молоденьких девчонок. Словно они прямиком прибежали с танцевальной вечеринки „Поющих гитар“. Но вроде пока принимают хорошо».

Я подмигнул Нонне, которая после меня, Олега Видова и Виктории Лепко вышла на сцену, и кивнул звукорежиссёру, чтобы тот включил кассету с минусовкой на песню «Любовь настала». И тут же зазвучала чарующая лирическая мелодия. Однако насладиться вокалом своей любимой женщины мне не дал Высоцкий.

— Слушай, — зашептал он, оттащив меня подальше от сцены, — что у вас здесь такое происходит? Дядя Йося твой какой-то недовольный? Что случилось?

— Деньги испортили человека, — прошипел я. — «Поющие гитары» у нас Володя случились. Вчера и позавчера дали три концерта и каждый битком. Сегодня вечером буду ещё два выступления. Кресла все из зала вынесут и запустят внутрь не тысячу человек, а три тысячи. А это совсем другой гонорар.

— Ясно, — прорычал он. — То-то я смотрю публика какая-то не такая. А у нас по Москве слух один нехороший пошёл по поводу тебя.

— Никого не трогал, ничего не знаю, — буркнул я.

— Кто-то на «Мосфильме» растрепал, что ты теперь «стукач», работающий на КГБ, — совершенно серьёзно сказал Высоцкий.

— Скажем так, что в КГБ я подписал одну бумагу о неразглашении гостайны, — задумчиво проворчал я, сразу же подумав на своего ненормального «московского незнакомца». — Но чтоб стучать — это дудки. Вы же мне как братья и сёстры, вы — моя семья. Да я себя после доносительства на вас уважать себя перестану. В следующий раз пусть тебе покажут донос, написанный моей рукой. Либо пусть заткнуться.

— А что за гостайна? — хохотнул Владимир Семёнович. — Если это не секрет?

— Наши танки ходят под водой, — шепнул я. — Только об этом никому. Иначе и тебе придётся подписать соответствующий документ.

— Ха-ха, заливаешь, — развеселился будущий кумир миллионов. — Ладно, пошёл готовиться к выступлению.

«Вот ведь, сволочь, — обозвал я своего „чёрного человека“. — Ударил меня ниже пояса. И завтра всё артистическое сообщество Ленинграда начнёт шушукаться, что я стучу в КГБ. Хотя, все новости, что плохие, что хорошие имеют свойство терять свою значимость с течением времени. Поболтают, потреплются, потом всем эта тема надоест и угомонятся. Да и после октября многое переменится. Значит, права была, гадающая на кофейной гуще, Маргарита Владимировна: враг у меня есть, и этому врагу мирные переговоры без надобности».

«Пум-ба пум па-па-па, пум-ба пум па-па-па», — бурчала бас-гитара около моего уха, когда во время танцевального вечера в кинотеатре «Ленинград» мы принялись исполнять свою вторую композицию — «Страну удач». К этому моменту просторный зал забился под самую завязку. Поэтому я с высоты невысокой сцены кинотеатра видел сплошное море человеческих голов. И если там, чуть ближе к центру, и были небольшие пустоты, то около сцены люди стояли впритык, что им позволяло только прыгать под жёсткий гитарный рифф композиции «Call Me».

Честно говоря, после вчерашнего инцидента в ДК «Пищевиков» внутри нашего ансамбля состоялась небольшая дискуссия на тему «Как играть страну удач?». Руководитель ВИА Анатолий Васильев утверждал, что исполнять её нужно более легко и лирично, подражая «The Beatles», чтобы не заводить толпу. Я же наставил на том, что «Страну удач» нужно продолжать рубить жёстко и мощно, без всякого попсового битловского нытья. «А что касается зрителей, то народ быстро ко всему привыкает и к хорошему, и к плохому, — произнёс я тоном, не терпящим возражений. — Так что привыкнут и к „Стране удач“. И потом у нас и так в репертуаре хватает попсы, то есть легкой популярной музыки».

И сейчас Толя Васильев рубил свое гитарное соло на всю катушку, а народ перед сценой задорно прыгал, словно он оказался на фестивале «Нашествие» в будущем. Наконец, моя Нонна Новосядлова сделала маленький шажок к микрофону и запела текст песни, который был прикреплён к стоящему рядом пюпитру, и чистейшим меццо-сопрано запела:

Дату вторник 8 сентября 1964 года в своём блокноте я обвёл жирной линией. Может быть, когда стану старым и немощным, то на пенсии буду вспоминать и рассказывать газетчикам, как снял первый научно-развлекательный киножурнал в СССР. Примерно так думалось мне, когда перед съёмкой я вносил в оригинальный студийный антураж последние штрихи. И выглядела моя студия следующим образом: на заднем плане разместилось огромное рисованное звёздное небо, именно на его фоне летал «Сокол тысячелетия», и дополняли эти нарисованные звёзды семь здоровенных глыб астероидного пояса, которые были подвешены к потолку.

Кроме того с боков по моему заказу художник-постановщик Юрий Куликов установил высокие книжные полки, с различными по цвету и размеру книгами. А снизу на прочных подставках он установил ещё одну уже длинную книжную полку, которой предстояло стать нашим временным студийным длинным столом. И через объектив кинокамеры это выглядело так: с боков и снизу разнообразные книги, а сзади звёзды и астероиды. В дополнение ко всему я приволок большие часы с кукушкой, и водрузил их в самый центр композиции. Часы, по-моему мнению, должны были символизировать быстротекущее и ускользающее время.

Далее на длинном студийном столе мы расставили: глобусы Земли и Луны, печатную машинку, неработающий телевизор КВН без линзы, макет первого спутника Земли, чёрный телефонный аппарат «БАГТА-50» и маятник Ньютона. После чего главный оператор Сергей Васильевич Иванов весь этот реквизит аккуратно подсветил маленькими точеными светильниками.

— А здорово получилось, — присвистнул мой бывший сосед по коммуналке Юрий Иваныч Куликов, когда студия была полностью готова к съёмочному процессу. — Только часы с кукушкой лишние.

— Да, часы твои, Феллини, полная херня, — хмыкнул оператор Сергей Иванов. — У нас же за стол ещё встанут один профессор и два студента, правильно? Во-первых, они часы твои собой перекроют. А во-вторых, получится какая-то лишняя мельтешня.

— Ну да, — задумчиво крякнул я, — мельтешня. Однако в часах весь смысл. Время — это самый ценный ресурс, который даёт человеку жизнь. Профукаешь свои часики, потом локти кусать будешь. Поэтому пока актёры гримируются, убираем к чёртовой матери нижнюю часть наших «ходиков», а верхнюю, циферблат и домик кукушки, подвешиваем к потолку вместе с астероидами.

— Чёрт-те что и с боку бантик, — заворчал Иванов.

— А мне нравится, — согласился со мной Куликов. — И вообще, хорошо получилось.

В том, что получится хорошо, лично я даже не сомневался, ибо на этих телепередачах в своё время «собаку съел». Дело оставалось за малым — довести до ума сценарий, который всё ещё был в процессе и достойно отсняться. Однако посидеть над фразами профессора и двух его студентов мне не дал режиссёр «Рабочего посёлка» Владимир Венгеров. Как только главный оператор и художник-постановщик ушли в буфет пить кофе, в кинопавильон потянулись любопытные коллеги с других проектов. А учитывая, что главная телепередача страны, программа «Время», снималась на унылой серой картонке, то мой футуристический антураж произвёл на них неизгладимое впечатление.

— Это чего у тебя тут такое? — бесцеремонно отвлёк меня от работы режиссёр Венгеров. — Опять чудишь, Феллини?

— Владимир Яковлевич, а вы советские газеты читает? — проворчал я.

— Ну?

— И что там пишут? — рыкнул я, ещё больше раздражаясь.

— Что?

— Пишут, что мы старые и юные работники культуры должны воспитывать молодое поколение в духе достойных строителей коммунизма, — отчеканил я каждое слово. — А что из этого следует?

— Вот ты мне и ответь, чего ты меня-то спрашиваешь? — стал заводиться и Владимир Венгеров.

— Это значит, что девчонкам и мальчишкам нужно прививать тягу к науке и образованию, — прорычал я. — И лучше всего это делать через игру и развлечение. Развлекая обучай, проще говоря!

— Так бы сразу и сказал, ладно, не буду мешать, — хохотнул он и, кивнув напоследок, пошёл по своим делам, полностью выбив меня из рабочего процесса.

— Товарищи посторонние, просьба покинуть кинопавильон! — заорал я. — Здесь снимается важный правительственный киножурнал! Есть желающие заглянуть в особый отдел⁈

«Вижу, что желающих нет, — усмехнулся я про себя, когда коллеги с других кинопроектов бодро побежали на выход. — Итак, что я имею? Первый сюжет на 2 минуты будет о Вселенной, второй о нашей галактике Млечный Путь и третий сюжет о Солнечной системе. Короткая выжимка самой интересной и познавательной информации, чтобы детские мозги не закипели. И если у меня три сюжета, значит должно быть четыре включения из студии: начало с первой „подводкой“ ко Вселенной, две „подводки“ в середине и „прощалка“, милый друг не скучай, я вернусь ты так и знай. То есть киножурнал разбивается на 7 частей, каждая примерно по 2 минуты. Плюс финальные титры и инфографика, итого общий хронометраж 15 минут, тютелька в тютельку. Сейчас шуточки по тексту раскидаю и готово».

— Феллини, я в этом сниматься не буду! — вывел меня из задумчивости Леонид Фёдорович Быков, которого по моей просьбе костюмеры переодели под Эмметта Брауна. — Зачем мне белая пакля на голове? Зачем мне очки для плавания?

— Да, херня получилась, — согласился я. — Паклю долой, очки для бассейна долой. Клеем усы и бородку как у Эрнеста Хемингуэя и надеваем большие профессорские очки на нос. К белому халату претензии есть?

— Нет, — прошипел Быков. — Зря я согласился в этом сниматься, — тихо буркнул он.

— Я всё слышу, — погрозил я пальцем. — Я, между прочим, сегодня играю в футбол за твою команду. Есть желание опозориться перед десятками тысяч болельщиков? Нет? Тогда пожалуйте на грим, Леонид Фёдорович. И под халат наденьте рубашку поярче. Халат у нас застёгиваться не будет.

— Ну, ты, Феллини, и жук, — проворчал всеми любимый «Максим Перепелица», отправляясь на грим.

Первый кадр научно-развлекательного киножурнала мы сняли около двух часов дня. До этого времени Леонид Быков устроил мне ещё две выволочки, так как ему сначала не нравилась отдельно борода, затем отдельно усы, а потом усы и борода вместе. И лишь вмешательство моей Нонны, которая сказала Леониду Фёдоровичу, что с такой хемингуэевской бородкой он выглядит очень солидно и серьёзно, избавила меня от одной головной боли. Кстати, сама Нонна Новосядлова выглядела как девушка, работающая в офисе серьёзной деловой компании: тёмно-серый приталенный жакет, галстук, белая рубашка и большие круглые очки. Сава Крамаров напротив походил на какого-то хипстера: яркий пиджак, яркий галстук, а ещё белую рубашку дополняла кричащая жёлтая жилетка.

— Стиляга, — проворчал Леонид Быков, увидев Крамарова.

— Не стиляга, а актёр комедийного жанра, — буркнул тот в ответ.

Второй же головной моей болью неожиданно стали часы с кукушкой. Когда актёры разместились за длинным столом с реквизитом, профессор Леонид Фёдорович в центре, студентка Нонна справа от него и студент Сава слева, то часы в кадре упрямо стали «садиться» кому-нибудь на голову. Только с четвёртого раза этот важный предмет студийного интерьера удалось повесить так, чтобы он и в картинке смотрелся и на актёров не налезал. И подвесили мы эту «непослушную кукушку» между профессором и студентом-стилягой.

«Словно телепередача из нулевых, вот так и будем снимать», — пробурчал я про себя, дав команду: «камера, мотор, поехали!».

— О сколько нам открытий чудных / Готовят просвещенья дух / И опыт, сын ошибок трудных, / И Гений, парадоксов друг… — с большим пафосом прочитал Леонид Быков, при этом успев толкнуть один шарик в маятнике Ньютона, а камера тем временем медленно на рельсах откатилась назад и зритель увидел всю сцену целиком.

— Фу, фу, — стал дуть в телефонную трубку Сава Крамаров. — Не работает что-то.

— Не трогайте реквизит, студент Лейкин, — усмехнулся профессор Быков.

— Да я так, домой хотел позвонить, — пробурчал студент-стиляга и положил трубку на рычаг «допотопного» телефонного аппарата.

— Профессор скажите, а о чём пойдёт наша сегодняшняя беседа? — с деловым видом поинтересовалась студентка-отличница Нонна. — Зачем нам печатная машинка, телевизор, телефон и макеты: Луны, Земли и искусственного спутника?

— Да ясно о чём, Знайкина-Зазнайкина, поговорим обо всём помаленьку, — съязвил Крамаров. — Профессор, я правильно сформулировал вашу мысль?

— Почти, — хмыкнул Леонид Быков. — Сегодня мы только прикоснёмся к тайнам Вселенной и проблеме космических путешествий. Кстати, кто мне скажет — что такое космос?

— Я знаю, — безапелляционно рявкнул стиляга Крамаров. — Космос — это там, — актёр комично погрозил пальцем потолку.

— Космос, Лейкин-Бармалейкин, это бесконечное пространство, окружающее нашу Землю, — занудно ответила студентка-отличница. — И он включает в себя все звёздные системы и все существующие галактики.

— Правильно, Оля, — кивнул профессор. — А вам, Борис, нужно побольше читать книг и поменьше смотреть телевизор, — на этой фразе Быков похлопал по корпусу неработающий КаВээН.

— От книг зрение портится, — недовольно пробурчал Лейкин-Крамаров, скосив глаза на переносице.

— Ха-ха-ха-ха! — загоготали все, кто был в студии и актёры в том числе.

— Камера, стоп! — гаркнул я, сам же сотрясаясь от смеха. — Перерыв пять минут. Гримёры, ха-ха-ха, поправьте грим! И дайте воды, ха-ха.

— Пишем второй дубль? — хихикая, спросил главный оператор Сергей Иванов.

— Нет, меняем крупность, — ответил я. — Сначала пропишем первый дубль от и до.

«А вроде ничего получается, весело, — подумал я. — Теперь нужен серьёз».

— И всё же именно книги сеют разумное, доброе и вечное, — возразил профессор в исполнении Леонида Быкова, когда мы вновь, спустя двадцать минут, возобновили съёмку. — В разные времена и эпохи представление о космосе и Вселенной менялось. Философ Аристотель, богослов Фома Аквинский и античный астроном Клавдий Птолемей считали, что Земля является центром всего мироздания. Затем усилиями трудов польского астронома Николая Коперника центром всех небесных сфер стало Солнце. А в 1918 году астроном Харлоу Шепли доказал, что Солнце — это всего-навсего «красный карлик», который находится на периферии галактики Млечный Путь.

— Не прощу, — шмыгнул носом Лейкин-Крамаров.

— Чего ты, Борис, не простишь? — удивился профессор.

— Проклятым инквизиторам никогда не прощу, — прошипел Савка, — за то, что они сожгли нашего Кольку Коперникова. Век буду помнить.

Профессор Леонид Быков схватился за голову, а студентка-отличница Оля Знайкина в исполнении Нонны моментально возразила:

— Чудо ты, Лейкин, гороховое. Сожгли не Коперника, а итальянского астронома Джордано Бруно. Бруно утверждал, что далёкие звезды похожи на Солнце, и вокруг них тоже вращаются планеты, и следовательно на них тоже есть жизнь, подобно нашей.

— Да, Джордано Бруно для своего времени был невероятно прогрессивным человеком, человеком, намного опередившим своё время, — кивнул Леонид Фёдорович. — Но сожгли его не за множество обитаемых миров. Он считал Иисуса Христа магом, который совершал мнимые чудеса. И говорил, что Христос до последнего боролся за свою жизнь и умер не по доброй воле. А ещё нелестно высказывался о церкви в целом. Однако мы немного отвлеклись. Давайте посмотрим небольшой сюжет о нашей бесконечной Вселенной.

— Стоп, снято! — гаркнул я. — Молодцы! Перерыв пять минут, и пишем второй технический дубль.

«Вроде сдвинулось дело с мёртвой точки», — выдохнул я, встав с режиссёрского кресла, чтобы выпить бутылочку минералки. Хотя мне сейчас нестерпимо хотелось опрокинуть чашечку ароматного кофе. Однако ради предстоящего футбольного матча, к которому я уже стал морально готовиться, кофейным напитком, что повышает кровяное давление, пришлось пожертвовать.

— Феллини, чё-то я ничего не понимаю, — подбежал ко мне с новыми правками в сценарии Сава Крамаров. — Это какое такое «восстание машин»? Это чё за чудо-юдо?

«Ясное дело не понимаешь, — улыбнулся я. — Когда в стране в среднем на пять семей приходится один телевизор, и когда доля ручного труда на производстве достигает 80-и процентов, представить бегающих по улицам разгневанных биороботов практически нереально. Но тем интереснее получится и сам киножурнал».

— Значит, не понятен смысл «восстания машин»? — буркнул я, бросив взгляд на печатные буквы сценария. Кстати, в этот момент к нашему разговору присоединились актёры Леонид Быков и Нонна Новосядлова, главный оператор Сергей Иванов и ещё несколько техников и осветителей. — Вот представьте, закончился небольшой рассказ о Вселенной, в котором прозвучало множество скучных цифр. Далее включается наша студия и чтоб юные зрители перед сюжетом о галактике Млечный Путь не заскучали, нам нужно будет рассказать что-то нетривиальное.

— Это и так понятно, — проворчал «Максим Перепелица с бородой», — ты нам лучше объясни, что такое этот твой искусственный интеллект и «восстание машин»?

— Ближайшая к Солнцу звезда — это Проксима Центавра, — тяжело вздохнул я. — И чтобы туда долететь никакой человеческой жизни и здоровья не хватит. Следовательно, в дальний, да и в ближний космос мы, земляне, сначала должны отправить корабль с роботами на борту и управляться он будет при помощи искусственного интеллекта.

— Свят-свят, — буркнул кто-то из техников.

— Хотим покорить космос, значит должны развивать электронику, — я махнул рукой в сторону телефона и телевизора. — Придёт время и у каждого человека в руках появится вот такое тоненькое прямоугольное устройство, — я вынул из кармана брюк «книжку-малышку». — В этой штучке будет спрятан телефон, телевизор, печатная машинка и, конечно же, ЭВМ.

— Кибернетика, едрид мадрид, — брякнул кто-то из осветителей.

— Аха, так выпьем же за кибернетику, — буркнул я, повеселив народ, который заметно напрягся. — Однако чем совершеннее будут наши электронные машины, тем они будут умнее. Наконец появится такая ЭВМ, которая будет делать почти всё без участия человека. И как сказал бы поэт: «Позабыты хлопоты, остановлен бег, / Вкалывают роботы, а не человек».

— Теперь всё ясно, — прошипел Сава Крамаров. — Это же они нам, людям, весь кислород перекроют. С заводов нашего брата попрут, с фабрик попрут. Да они ещё и в кино вместо нас полезут работать! А чё? Мою морду на себя нацепил и вперёд, на съёмку! Чё делать, Феллини, это же не шутки?

— Чё делать, чё делать? — пробурчал я. — Сухари сушить. Запомните, дорогие товарищи киношники, прогресс остановить невозможно. Поэтому пусть об этой проблеме болит голова у наших потомков. А сейчас давайте снимать киножурнал.

— Это, Феллини, будет бомба, бомба, — шепнул мне Леонид Фёдорович Быков, когда наша футбольная команда перед матчем с театральным коллективом БДТ лениво разминалась на поле стадиона имени Кирова.

Кстати говоря, народу на трибунах, которые вмещали 33 тысячи человек, собралось немало. По крайней мере, пустующих секторов было всего несколько штук и все за воротами играющих команд. И по моим примерным подсчётам поглазеть на то, как в этот будничный вечер вторника талантливые артисты бездарно перекатывают мяч, пришло минимум 29 тысяч. И я вполне допускал, что многие здесь появились не ради футбола, а дабы послушать небольшое выступление наших «Поющих гитар». Однако позориться на футбольном поле мне тоже как-то не хотелось.

— Хороший получиться киножурнал, — кивнул я, а когда в мою сторону отлетела кожаная футбольная сфера, подцепил её носком правой ноги и принялся вполне профессионально набивать, попеременно меняя ноги.

— Да подожди ты с футболом, — прорычал Быков и слёту шибанул по мячу, которым я несколько секунд красиво жонглировал, и снова зашептал, — ты наверное не понимаешь. Тебя же после киножурнала по разным инстанциям просто затаскают. Вот смотри, мы во второй «подводке» заикнулись об искусственном интеллекте, о перспективах развития ЭВМ, об этой, как его чёрт, компьютерной сети, о возможном «восстании машин». А это всё касается госбезопасности.

— А в третьей «подводке» мы поведали миру, как можно легко снять в студии и сфальсифицировать полёты к Луне, — криво усмехнулся я. — Да начхать! Даже если наш киножурнал никогда не выпустят в эфир, этот киноматериал кое-кому там, в Кремле, прочистит мозг. Хотите завоевать космос и укрепить оборону страны? Ради Бога, тогда развивайте электронику. Хотите прогресса в создании самых навороченных ЭВМ? Пожалуйста, но тогда нужно повышать культуру производства, которая невозможна без повышения уровня жизни людей. Какая может быть культура на производстве, если человек живёт в бараке, где система коридорная, на тридцать восемь комнаток всего одна уборная?

— Может быть, ты конечно и прав, — пробурчал Леонид Быков. — В общем, я тебя предупредил.

— Закончили разминку! — крикнул главный судья товарищеского матча. — Команды на центр поля! — добавил он, дунув в свисток.

Кстати, судить наш потешный футбол каким-то образом уговорили главного тренера ленинградского «Зенита» Валентина Васильевича Фёдорова. Валентин Васильевич до войны выступал за ленинградский «Пищевкус», в ДК которого мы сейчас устраивали танцевальные вечера, а так же за местное «Динамо». Кроме того он был организатором и участником футбольного матча в блокадном Ленинграде, а в 1948 году сыграл в хоккей с шайбой против пражского ЛТЦ. Лично мне этот 50-летний мужчина среднего роста с волевым лицом, чем-то напомнил актёра Виктора Коршунова, который исполнил роль главного тренера ленинградской «Зари» в фильме «Удар! Ещё удар!». Впрочем, до данной кинокартины у нас на «Ленфильме» руки ещё не дошли.

Настроение у Фёдорова было отличное, так как его «Зенит» 3-го сентября на этом же стадионе обыграл киевское «Динамо» со счётом 1:0, а вчера 7-го сентября была повержена кишинёвская «Молдова» — 3:0. Эти две важнейшие победы на своём поле позволили зенитовцам покинуть опасную зону вылета. Увы, но без денег Газпрома и целого взвода южноамериканских футболистов команда с берегов Невы в чемпионатах СССР не блистала. Исключением станут бронза 1980 года и золото 1984. А пока «Зенит» был прочным обитателем нижней части турнирной таблицы. Более того в 1968 году занявший последнее место ленинградский клуб спасут расширением Высшей лиги до 20 команд.

— Гитары! Гитары! — вдруг раздалось скандирование на трибунах, которое повеселило и нас, и сборную БДТ, и главного судью товарищеского матча Валентина Фёдорова.

За полминуты до стартового свистка, по доброй дворовой футбольной традиции, наша сборная «Ленфильма» наконец-то собралась в круг и принялась разрабатывать тактику и стратегию на предстоящий матч. Профессионалы этому этапу подготовки к игре отводят несколько дней, мы, любители, несколько секунд.

— На ворота встанет дядя Лёша Смирнов, — быстро протараторил я.

— Это ещё почему? — принялся возражать актёр Александр Демьяненко.

— Потому что Смирнов большой, ему видней, — прорычал я. — А ещё дядя Лёша своим богатырским телом закроет большую часть ворот, и нам это на руку.

— Согласен, — кивнул «хулиган Федя» из «Операции „Ы“».

— А чё ты, Феллини, раскомандовался? — снова зазудел «Шурик» из той же кинокомедии, у которого из-за непогоды в Москве образовался простой, вот он его и пережидал дома в Ленинграде. — У нас капитан, между прочим, Леонид Фёдорович Быков.

— А я ему, Саша, полностью доверяю, — поддержал меня всеми любимый «Максим Перепелица». — Давай дальше, Феллини. Время дорого.

— Защита, — буркнул я, покосившись в сторону главного судьи, — центр перекрою сразу три игрока: Павел Петрович Кадочников и Виктор Саныч Садовский, — я кивнул нашему ленинградскому кинорежиссёру, который в будущем снимет целый ряд спортивных кинолент: «Удар! Ещё удар!», «Одиннадцать надежд», «Ход белой королевы», «Всё решает мгновение» и другие. — А так же, — задумался я на пару секунд, — «чистильщика» изобразит Юрка. Он у нас на студии тележку «Долли» катает, поэтому самый здоровый, плечистый и выносливый. Фланги у нас в защите закроют актёры комедийного жанра: слева — Алексей Кожевников, а справа — Александр Демьяненко. Пусть противник немного похохочет.

— Очень смешно, и всё же я не понял, а чего он распоряжается? — опять всплеснул руками всеми любимый «Шурик».

— Время-время, Саша, потом поругаемся, — заступился за меня Павел Кадочников, который после «Подвига разведчика» и «Укротительницы тигров» имел бешеную популярность и солидный авторитет среди коллег. — Давай, Феллини, быстрее, сейчас уже свистнут.

— Полузащита, — протараторил я, — направо пойдёт мой ассистент Генка Петров, налево Женя Броневицкий. Они парни молодые, крепкие вот вдоль бровочки и попашут.

— А чё это я направо? — недовольно буркнул мой армейский дружок и с недавних пор сосед по коммуналке.

— Потому что тебе, как молодожёну, налево ходить пока рановато, — хмыкнул я, чем вызвал улыбки на лицах других футболистов.

— Вы играть там собираетесь⁈ — окликнул нас судья матча и главный тренер «Зенита» Валентин Фёдоров.

— Товарищ судья, ещё буквально пять секунд, — обаятельно улыбнулся всеми обожаемый «Максим Перепелица».

— Центр полузащиты, — тяжело вздохнул я, представив, сколько придётся бегать, — тут всё просто, в центре сыграет капитан команды Леонид Федорович Быков и я. А в атаку запустим вот этого шустрого пацана, — я хлопнул по плечу молоденького 15-летнего паренька, которого привёз на стадион режиссёр Николай Иванович Лебедев.

Николай Иванович являлся старожилом нашего режиссёрского цеха и, появившись на свет в конце прошлого 19-го века, он воевал и в гражданскую и с оружием в руках защищал блокадный Ленинград. Теперь же бывший фронтовик специализировался на детском кино. Главными героями его кинокартин были мальчишки и девчонки, детство которых разбилось о революционные события или Великую Отечественную войну. Так в мае этого 1964 года вышел на экраны его новый фильм «Мандат», где главную роль сыграл вот этот самый шустрый парень. И звали паренька Боря Щербаков.

Когда только съёмки «Мандата» начинались, юному Щербакову исполнилось всего 13, а сейчас он заметно вытянулся и возмужал и внешне почти ничем не отличался от того знаменитого актёра, который отыграет около трёхсот самых различных и запоминающихся ролей. Среди них в частности будут и спортсмены: нападающий Бабочкин в «Одиннадцати надеждах», вратарь Синицын в фильме «Такая она игра», футболист Всеволод Бобров в кинокартине о сыне Иосифа Сталина и послевоенном спорте, а так же он сыграет отца Валерий Харламова в «Легенде №17».

— Николай Иванович сказал, что ты за сборную школы играешь? — спросил я Борю Щербакова.

— Есть немного, — усмехнулся он.

— Тогда будем из глубины пасовать тебе на ход, — кивнул я. — Рви, что есть силы и в атаке решай сам.

И тут к нашей компании подбежал главный тренер сборной «Ленфильма», директор киностудии Илья Киселёв и стал сыпать бессмысленными вопросами:

— Чего стоим? Кого ждём? Кстати, по какой схеме собрались играть?

— Играем по схеме: пять — четыре — один, — прорычал я, словно мы настраиваемся на последний и решительный бой.

Справедливости ради надо сказать, что Илья Николаевич сделал кое-что и полезное. Например: оснастил команду старенькими белыми футболками, белыми трусами и белыми гетрами. А ещё для послематчевого выступления нам, «Поющим гитарам», выделил звуковой пульт, микрофоны и дополнительные усилители.

— Пять нападающих? — удивился он. — А что? Правильно! Нечего отсиживаться в обороне! Покажите этому «погорелому театру» настоящий футбол, такой чтоб Дуньке Распердяевой тошно стало!

— Лишние с поля! — скомандовал главный судья. — Мяч с центра разыгрывает сборная БДТ. Играем корректно, товарищи артисты! Предупреждаю, судить буду строго.

— Разошлись по позициям! Разошлись! — захлопал я в ладоши, разгоняя своих партнёров по заранее оговоренным футбольным позициям. — Слушай, Лёня, а чего это у БДТ команда такая необычная? — спросил я Леонида Быкова, когда БэДэТэшники в синих футболках и в синих трусах подошли к мячу. — Кирю Лаврова, Геру Штиля, Олега Борисова, Всеволода Кузнецова и Сергея Юрского я знаю. А кто эти остальные молодые, поджарые и резвые хлопцы?

— Наверное, работники сцены? — пожал плечами наш капитан и матч, наконец-то, начался.

Эти странные работники сцены смутно напомнили мне парней из ДЮСШа или футболистов какого-то молодёжного состава. Я сам раньше серьёзно занимался футболом и, чего греха таить, играл не только за главную команду города, но и за разные другие организации, как чей-то сын, брат или сват. Ещё сильнее подтвердилась моя догадка, когда мяч отлетел к одному из этих странных игроков, и он очень профессионально вырезал дальнюю диагональ на своего одноклубника.

— Сели к воротам! Сели! — заорал я, предчувствуя неладное, и сам же бросился в защиту.

Надежды на то, что 40-лентий Павел Кадочников и 43-летний режиссёр Виктор Саныч Садовский вместе с молодым техником Юркой отыграют в центре защиты как надо, у меня не было. Тем более соперник повёл на наши «оборонительные редуты» размашистую и стремительную атаку. Сначала один футболист сборной БДТ прошёл по нашему левому краю, затем он же шибанул мяч на противоположный правый фланг, где кроме игрока в синей футболки больше никого и не было.

«Куда же Демьяненко-то подевался? Неужели его болельщики на автографы растащили?» — проворчал я про себя и рванул что есть силы в центр штрафной площадки. И в этот самый момент на нашу 11-метровую отметку пошла нацеленная передача соперника. Справедливости ради в атаке БДТ вышли не подставные «работники сцены», а настоящие актёры — Кирилл Лавров и Георгий Штиль. Поэтому когда мимо мяча махнул ногой Павел Кадочников, я успел опередить Штиля с Лавровым и слёту «вынес» кожаный снаряд далеко на центр поля. И впервые стадион одобрительно загудел.

— Собрались! Собрались! — заголосил я, чтобы встряхнуть свою заторможённую «инвалидную команду».

«Лихо придумали! — усмехнулся я, рассмотрев расстановку сборной БДТ. — Лавров и Штиль в атаке, Олег Борисов, Сергей Юрский и Всеволод Кузнецов, который снялся в роли нападающего Александра Веснушкина в фильме „Запасной игрок“ — в защите. А вратарь и пятёрка полузащитников у них — необычайно резвые „работники сцены“. То есть профессионалы цементируют и ведут игру всей команды, и актёры им совершенно в этом не мешают. Хрен с ним, с подставными, главное в сухую не обмишуриться».

На этих моих невесёлых размышлениях сборная БДТ снова завладела мячом в центре поля, и тремя длинными передачами вернула его на наш пустой правый фланг. «Куда же Демьяненко-то подевался?» — снова прошипел я про себя. И когда пошёл сильный и нацеленный прострел в нашу штрафную, рванул на мяч. Затем подпрыгнул и, заложив набок корпус, красивым каратистским ударом во второй раз выбил его в сторону нашего единственного форварда.

«Давай, Щербаков, цепляйся за мяч», — буркнул я себе под нос. Однако 15-летний худой паренёк, который до мяча хоть и дотянулся, подержал его в ногах не более пары секунд. Один из «работников сцены» команды БДТ легко корпусом оттеснил Борю в сторону и сам же повёл мяч в атаку. «Вот теперь запахло жареным», — догадался я, когда этот хлопец прошёл десять метров, играючи обвёл Леонида Быкова и с тридцати метров сильно пробил по нашим воротам. Благо мяч немного свалился вправо и полетел точно на меня. Поэтому я прищурил глаза, вжал голову в плечи и под этот мощный выстрел подставил свою бедную голову. «Бум», — загудело внутри моей черепной коробки, а мяч, срикошетив чуть-чуть вверх, улетел на угловой.

— Собрались! Собрались! — прокричал я. — Где у нас Александр Демьяненко⁈

— Чё разорался? — прошипел он, оказавшись где-то за моей спиной.

— Александр Сергеевич, я вас просил играть справа в защите, а вы где бегаете? — прошипел я.

— А я подумал, что играю слева, — буркнул он.

— Встаньте на правую штангу, — рыкнул я и снова заголосил, — разобрали соперника! Каждый играет с каждым! — скомандовал я, а сам тем временем посеменил на линию своих ворот.

— Ох, и разнесём мы вас сегодня, — довольно произнёс Гера Штиль.

— Посмотрим, — хмыкнул я и тут же подумал: «хоть бы не проиграть с позорным счётом».

— Угловой подаёт сборная Большого академического театра имени Горького! — грозно пророкотал голосом Левитана диктор по стадиону и после небольшой заминки добавил, — команда играет в синих футболках.

«Наверное, хотел сказать, что угловой удар производит артист такой-то? — усмехнулся я про себя. — А на мяче не артист, а залётный гастролёр из ДЮСШа. Ничего, отобьёмся».

Главный судья мачта резко дунул в свисток и бойкий «работник сцены» навесил точнёхонько во вратарскую площадь, это такая маленькая зона в штрафной площадке, где трогать вратаря нельзя. И вновь спортивная удача оказалась на моей стороне. Ведь я находился на линии ворот, поэтому сделав три стремительных шага и выпрыгнув высоко вверх, первым дотянулся до мяча. К сожалению, играть снова пришлось головой. «Бум», — глухо бухнуло в моей черепушке и мяч отлетел в поле примерно на тридцать метров. И тут его подхватил Боря Щербаков.

— Придержи мяч! — заорал я, даже не надеясь, что меня услышат, потому что стадион опять радостно загудел, и сам же полетел в контратаку.

А когда я выскочил из толчеи, устроенной в нашей штрафной площади, то увидел, как Борис пытается обыграть по атлетически крепкого с мощными ногами актёра Сергея Юрского.

— Не води! Дай на ход! — буквально белугой заревел я, мгновенно сообразив, что подставные «работники сцены» застряли за моей спиной и теперь дорога к чужим воротам открыта. Того что мне могут помешать 35-летний Олег Борисов и 36-летний Всеволод Кузнецов я не считал.

И Щербаков вовремя пихнул мяч в сторону центрального круга. А дальше я так разогнался, что даже ветер зашумел в моих ушах. Поэтому и от Борисова, и от Кузнецова я улетел легко. И когда на трибунах раздалось дружное скандирование: «Гитары! Гитары!», передо мной открылась полностью свободная половина поля нашего соперника. Только вратарь в их штрафной площади пока не решался бежать мне навстречу или нет.

— Бей его по ногам, — донёсся до меня голос актёра Кузнецова.

— Я его не догоняю, Сева, — прохрипел Олег Борисов, который уже разок попытался безуспешно погоняться за двумя зайцами.

А тем временем голкипер сборной БДТ всё же пошёл на перехват. «А вдруг не обведу?» — мелькнула предательская мысль в моей голове. Из-за чего я чуть сбавил скорость и расчётливым обводящим ударом залепил в правый нижний угол. Вратарь немного запоздало прыгнул, а мяч с приятным шуршащим звуком нырнул в сетку ворот.

— Гооол! — обрадовались трибуны главного стадиона города-героя Ленинграда.

И диктор по стадиону голосом Левитана произнёс:

— На третьей минуте матча мяч в ворота сборной БДТ забил режиссёр «Ленфильма» Ян Нахамчук. Команда «Ленфильма» играет в белых футболках и белых трусах. И я напоминаю, что после игры состоится встреча с любимыми артистами и концерт ансамбля «Поющие гитары».

— Гитары! Гитары! — дружно заголосили наши первые музыкальные фанаты.

— Не плохо, не плохо, — буркнул главный тренер «Зенита» и по совместительству главный судья встречи Валентин Фёдоров, когда я пробегал мимо.

И тут же он что-то нелицеприятное прошептал «работникам сцены» из БДТ. После чего пазл футбольной головоломки в моей голове полностью сложился. Откуда взялись эти шустрые хлопцы в театральной команде, стало окончательно ясно и понятно — это ребята из зенитовской молодёжки или дубля. «Час от часу не легче», — буркнул я про себя, принимая поздравления своих коллег.

— Мужики, нужно постараться зацепиться за мяч и как можно больше его контролировать, — сказал я своим партнёрам по команде. — Мы так долго не протянем.

— Опять двадцать пять, — проворчал Александр Демьяненко. — Забили же один гол, чего тебе ещё надо?

— Не знаю как вы, но я хотел бы покинуть поле с гордо поднятой головой, — произнёс я. — Поэтому играем по принципу: отдал-открылся. Разошлись по позициям! Разошлись! — загомонил я, захлопав в ладоши.

На исходе 29-ой минуты игры стало очевидно, что не работает ни принцип «отдал-открылся», ни стеночки с забеганиями, ни кинжальные контратаки. Молодость и мастерство подставных «работников сцены» сделали своё дело. На табло горел счёт 3:2 в пользу сборной БДТ и сил, чтобы переломить печальный исход матча больше не осталось. Лично я был весь мокрый от пота, грязный от пыли и злой от бессилия.

Кстати, второй гол мы забили примерно так же, как и первый. На наши ворота, которые героически защищал дядя Лёша Смирнов, пошла подача углового. Техник Юрка выиграл верховую борьбу, головой выбив мяч в поле, а там его подхватил Боря Щербаков. А дальше сработала наша наигранная связка. Я сделал мощный рывок, Борис катнул футбольный снаряд мне на ход и, выйдя один на один во второй раз за игру, мне удалось элегантно перекинуть этот мяч через профессионального вратаря команды БДТ.

К сожалению, соперник отыгрался ещё проще. Когда у моих киношных коллег закончились физические силы и эмоциональный запал, то парни из молодёжки «Зенита» раз за разом стали свободно врываться в штрафную площадку и расстреливать ворота дяди Лёши Смирнова с убойных позиций. Пару раз нас выручила штанга, один раз мяч попал в перекладину, ещё в одно моменте под выстрел ретивого «работника сцены» храбро бросился актёр Павел Петрович Кадочников. Поэтому где-то начиная с 20-ой минуты голы в наши ворота посыпались, как горох.

— Ладно, хоть не в сухую слили, — пробурчал Боря Щербаков, с которым мы вошли в центральный круг, чтобы разыграть мяч.

— И то верно, — криво усмехнулся я, так как напротив нас стояли недовольные этой потешной футбольной встречей Кирилл Лавров и Георгий Штиль, потому что ни в одном из трёх голов они так и не поучаствовали.

— Счёт 3:2 в пользу сборной БДТ, — произнёс диктор по стадиону. — Мяч в ворота команды «Ленфильма» забил… — далее прозвучало что-то неразборчивое, — работник сцены театра. До конца игры осталось 30 секунд. Ещё раз напоминаю, по окончании матча состоится концерт и творческая встреча.

Главный тренер «Зенита», который всё это время судил строго, но справедливо, с сочувствием посмотрел на меня и дунул в свисток. Боря катнул примерно на метр вперёд эту потёртую кожаную сферу. И вдруг меня что-то переклинило. «Да какого ляда⁈» — подумал я и со всей дури шибанул по противоположным воротам.

Конечно, вратарь профессионал такие дальние выстрелы должен щёлкать как орешки. Однако кроме профессионалов за команду БДТ играли и любители. И на нашу удачу под мой хорошо поставленный удар сунул свою голову Сергей Юрьевич Юрский, у которого киношная карьера пока складывалась не очень удачно. Фильм «Человек ниоткуда» — зарубили, «Республику ШКИД» — ещё не сняли. К сожалению, неудача подстерегла его и на футбольном поле, потому что от его головы мяч полетел в правый угол, а вратарь в этот момент дёрнулся влево. И не прошло и секунды, как футбольный снаряд забился в сетке.

— Гооол! — взревел заполненный почти под завязку стадион, который в большинстве своём болел за нас, за «Поющих гитар» и советское кино.

— Даааа! — заорали мы, так как ничья в некоторых случаях бывает ценнее победы, и бросились обниматься.

— Молодцы! — заголосил Илья Киселёв, выбежав на поле.

И его примеру неожиданно последовали и некоторые наши персональные болельщики, которые приехали сюда сразу с киностудии. В частности в мои объятья буквально нырнула Нонночка Новосядлова. А Сава Крамаров, выскочив на газон стадиона, принялся всем пожимать руки и выкрикивать: «Брависсимо! Так держать! Даешь всё золото мира в футбольной борьбе! Даёшь Кубок Кубков и Кубок УЕФА!». Главный судья встречи посмотрел на секундомер, на два десятка человек, которые так скоро с поля не уйдут, тяжело вздохнул, махнул рукой и издал трель свистка, возвещающую об окончании товарищеского матча.

И буквально в ту же минуту из подтрибунного помещения вышли настоящие работники сцены. Они вытащили невысокий деревянный помост и установили его ближе к тому сектору трибун, что находился между двух прямоугольных башен с красными флагами. Затем к импровизированной сцене понесли звуковой пульт, микрофоны и стулья для артистов. Однако кое-что организаторы спортивного праздника не подрассчитали. Зрители с противоположного сектора, заплатив по 20 копеек за входной билет, тоже намеревались и на артистов посмотреть и музыку послушать. Поэтому когда через 15 минут я вышел из раздевалки, где переоделся и привёл себя в боле-менее сносный порядок, люди с дальних секторов стояли прямо на поле.

— Товарищ Нахамчук? — вдруг обратился ко мне какой-то странный гражданин в шляпе и сером пиджаке.

— Извините, у меня сейчас концерт, — буркнул я.

Но этот мужчина, показав мне красные корочки сотрудника КГБ, меня чуть грубо притормозил:

— Успеете. Я вас надолго не задержу. Завтра в 7 часов утра за вами придёт наша служебная машина, поэтому будьте готовы к тому, что раньше вечера вы домой не вернётесь.

— А в чём меня подозревают? В чем, собственно говоря, дело? — опешил я.

— Дело в том, что это личная просьба товарища Владимира Ефремовича Семичастного, — незнакомец произнёс фамилию председателя КГБ практически шёпотом.

— Ясно, вопросов больше не имею, — хмыкнул я. — Надо, так надо, — кивнул я и стал пробираться к сцене.

«Ничего не понимаю, — подумалось мне. — Хрущёва буду снимать с должности в середине октября. И это мне известно с точностью до 100%. А сейчас даже ещё не середина сентября? Может что-то в этой истории пошло не так? Может, вмешался тот загадочный тип, которому я по неизвестной причине перешёл дорожку? Странный вызов, очень странный».

— Мощно сыграл, Феллини, молоток, — пожал мне руку Толя Васильев, художественный руководить нашего ансамбля. — Не ожидал.

— Я тоже не ожидал, что против нас выйдут парни из зенитовского дубля, — улыбнулся я, всё ещё переваривая неожиданную весть.

— С чего начнём выступление? — спросил Васильев.

— Начнём как на концерте, стандартно, — буркнул я. — Что-то в последние дни мне разонравились резкие повороты судьбы. Что-то мне вдруг захотелось скучной и унылой стабильности.

— Это старость, ха-ха, — весело сообщил мне Сава Крамаров. — Слушай, а давай я с вами на сцену выйду?

— Делай, что хочешь, — отмахнулся я и подумал, что сегодня может быть последний концерт в моей короткой музыкальной карьере.

Первый раз в своей жизни я пел для 29-тысячной аудитории, которая в этот вечер собралась на главном ленинградском стадионе имени Кирова. И впечатления были самые сногсшибательные. Бешеная энергетика, которую мы дарили благодарной публике, в десятикратном размере возвращалась обратно на сцену, поэтому моя голова немного кружилась от самой настоящей эйфории, полученной без алкоголя и наркотиков.

К сожалению, организаторы праздника предусмотрели далеко не всё. Никто не рассчитывал, что люди с дальних секторов выбегут на футбольное поле, и в танце будут безжалостно топтать это бедное травяное покрытие. А ещё размеры сцены были таковы, что мы с инструментами, ударной установкой, звуковым пультом и несколькими усилителями на ней еле-еле разместились. И даже пританцовывать на сцене было нельзя, так как начинались расшатываться микрофонные стойки и соответственно портился звук. В общем, этот небольшой концерт мы работали с минимум резких движений, стоя на месте как столбы. А народ, не замечая всего этого, беззаботно и задорно прыгал под наши жёсткие гитарные ритмы:

После тайного обеда в санатории «Барвиха» меня, по моей же настоятельной просьбе, повезли не на вертолётную площадку в сторону Твери, а в аэропорт «Шереметьево» в сторону Химок. И компанию мне составил не кто иной, как председатель КГБ Владимир Семичастный. Конечно, понять человека отвечающего за всю госбезопасность страны было можно. Вопрос на обеде решался серьёзнейший, а я, как его протеже, почему-то вызывал какие-то опасения. Поэтому часть пути по Московской кольцевой дороге прошёл в тягостном молчании. И лишь когда служебная «Волга» притормозила у речушки с певучим названием Сходня, товарищ Семичастный предложил подышать незагазованным осенним воздухом. Кстати, движение по МКАДу в этот час пик было такое, что эту дорогу можно было беспрепятственно переползти на коленях в полусознательном состоянии.

«Значит так: автобусом до Сходни доезжаем, / А рам — рысцой, и не стонать! / Небось картошку все мы уважаем, / Когда с сальцой ей намять», — пропел я про себя, выйдя из служебного авто.

— Признайся честно, это было твоё письмо? — неожиданно спросил председатель КГБ.

— Если мы с вами разговариваем честно и серьёзно, то признаюсь серьезно и честно, не моё, — пробурчал я.

— Не паясничай, — осадил меня Семичастный.

— Я все эти дни крутился на работе, как белка в колесе, — прошипел я. — Репетиции, концерты, съёмки киножурнала. И на всё нужно время, силы и творческий запал. Да я спал всего по шесть часов в день. И кстати, где находится дача товарища Брежнева, я не помню.

— Ладно-ладно, тогда кто?

— Вопрос, конечно интересный, — кивнул я. — Я думаю, что это сделал человек, который каким-то образом может предвидеть будущее.

— Бред, — криво усмехнулся Владимир Семичастный. — Этого не знает никто, даже Вольф Мессинг.

— Тем не менее, этот странный незнакомец перечислил имена всех, кто был на сегодняшнем обеде, — пробурчал я. — И даже упомянул мою малоизвестную фамилию. Я считаю, что сейчас нужно принять факт чтения будущего, как данность. Нет смысла гадать, как это делается. Может быть, он смотрит в хрустальный шар, может, гадает на картах. Это детали. Наш мистер «Икс» упомянул 30 сентября, значит, мы должны снять Никиту и усадить на его место товарища Шелепина не позднее 20 числа. Брежнев не так глуп, как кажется. Он поднялся из таких народных низов, что находчивости и решительности ему не занимать. Он может легко скооперироваться с маршалом Малиновским и ввести в Москву войска, где арестует и нас, и товарища Хрущёва до кучи.

— Я и сам уже думал об этом, — закивал головой Семичастный. — Леонида Ильича многие сильно недооценивают. И Никиту он не боится, больше притворяется. Он просто хочет, чтобы мы всю черновую работу сделали за него. Значит так, сегодня 9-е, будь готов к тому, что 16-го мы тебя снова вытащим, — Владимир Ефимович сделал несколько шагов в сторону служебной «Волги» и вдруг снова остановился. — Кстати, в письме упоминается какой-то НЭП, это что по-твоему значит?

— Это значит, что новая экономическая политика, которую в своё время предложил товарищ Ленин, не так уж и плоха, — буркнул я. — А как вы вообще собираетесь решать вечную проблему с товарно-продовольственным дефицитом? Как вы планируете внедрять инновации без частной инициативы? Ведь все прорывные изобретения родились в маленьких частных конторках.

— Для инноваций у нас есть НИИ, — проворчал Семичастный.

«Да-да, НИИ, — усмехнулся я про себя. — Алексей Пажитнов, изобретатель „Тетриса“, тоже в НИИ штаны протирал, получая сущие гроши. Хотя своим изобретением мог для себя и страны заработать сотни миллионов долларов. Между прочим, компании Nintendo эта детская забава принесла до трёх миллиардов зелёных американских рублей».

— НИИ работают по госзаказу, и на инновации у них элементарно нет времени, — возразил я. — И потом мы, творческая интеллигенция, принесём государственной казне гораздо больше денег, если будем давать концерты как частники. Просто нужно внести соответствующие правки в закон.

— По поводу твоих ленинградских концертов, мы ещё поговорим, — хмыкнул Владимир Семичастный. — Или ты думаешь, что мне ничего неизвестно? Ладно, поехали, самолёт ждать не будет.

«Вот это поворот? — подумал я, молча пошагав в машину. — Кстати, а чего я так раздухарился-то? Вмешался в историю, чтобы вместо Лёни Брежнева на кремлёвский трон усадить „Железного Шурика“ Сашу Шелепина, а ради чего? От Брежнева я знаю что ждать. Он благополучно погрузит страну в сонно-алкогольное болото, которое „глубинным народом“ будет восприниматься как рай земной. Ну а чего? Головой же соображать не надо: пришёл в цех — болтов наточил, вышел с проходной — выпил пива с водкой, лёг в кусты и счастлив. За тебя всё решили, всё сделали. Нужна продукция завода кому-то или нет — это дело сотое. Государство большое, богатое, нефти и газа завались, поэтому можно жить на расслабоне. Кстати, тебя и квартирой обеспечат после десятилетней очереди или пятилетней, если предприятие является оборонным. Кроме того летом, коли не все деньги с дружками пропиты, можно и на Чёрное море смотаться, где в пляжный сезон курятники, кладовки и сарайки сдаются как съёмное жильё. Бумажный кулёчек отварных креветок — рубль, стакан вина — 20 копеек. Не жизнь, а лафа. А вот чего ожидать от „Железного Шурика“ я пока не знаю. Как начнёт гайки закручивать, пересажает всех фарцовщиков, перекроет возможность играть „левые концерты“, накроет заведения всех „цеховиков“. Во что тогда люди будут одеваться, когда своя промышленность вся заточена на „военку“? Хуже того он и воевать куда-нибудь в Африку полезет. Ведь если в джунглях реки Лимпопо не построить социализм, то всё, жизнь прожита зря. Влип я, однако, влип».

— Что обиделся из-за концертов? — криво усмехнулся Семичастный, когда служебная «Волга» вырулила к зданию аэровокзала. — Это же противозаконная деятельность?

— Если закон запрещает зарабатывать честным трудом, то с законом что-то не так, — проворчал я.

— Ну и сколько ты выручил за прошедшую неделю? — снова усмехнулся председатель КГБ.

— Полторы тысячи, — буркнул я. — Семь концертов за три дня. И чтобы так пахать здоровье нужно конское.

— И зачем тебе тогда снимать кино? — примирительно хохотнул Семичастный. — Ладно, не обижайся. Давно пора всю вашу артистическую братию как-нибудь грамотно оформить. Есть в этом рациональное зерно, — на этих словах Владимир Ефремович протянул мне ладонь для рукопожатия и добавил, — сейчас подойдёшь к окошку администратора, и тебя посадят на ближайший рейс до Ленинграда. А 16-го будь готов.

— Всегда готов, — сказал я, тяжело вздохнув.

Уже в самолёте под успокаивающий гул двигателя я немного расслабился, прикрыл глаза и мысленно вернулся к загадочному письму. И мучил меня один единственный вопрос: «Как мой странный незнакомец сумел заглянуть в будущее?». Я ведь ни на секунду не сомневался, что это его рук дело, а так же ни капельки не верил, что моего собрата по путешествию в прошлое заботит судьба страны и волнует какой-то там НЭП. Его больше всего заботила возможность половить крупную рыбу в мутной воде лихих 90-х годов. Так как если сейчас в 60-е легализовать частное предпринимательство, то никаких лихих 90-х не будет. В 90-е установится обычная размеренная европейская жизнь: без бандитов, разборок, без стремительного накопления воровского капитала. А если и будут какие-нибудь массовые беспорядки, то они вспыхнут либо вокруг футбола, либо из-за хоккея, чего и в благополучной Европе предостаточно. Даже бастующих шахтёров в 90-е не будет, а совхозы и колхозы постепенно превратятся в большие фермерские хозяйства.

«Как же ты заглянул в новое будущее? — пробурчал я про себя. — Итак, если верить моему знакомому, бывшему сотруднику КГБ, то в секретной лаборатории испытуемых отправляли в прошлое с помощью регрессивного гипноза чуть ли не ежедневно. То есть „путешественники во времени“ просыпались в прошлом множество раз и скорее всего в один и тот же день. Значит мой „странный незнакомец“ прожил этот 1964 год десятки раз! Следовательно, новую дату правительственного переворота он узнал самым элементарным способом: он притаился и спокойно прожил эти дни, затем собрал все сплетни, слухи и вернулся обратно в 90-е годы, где добыл ещё больше дополнительной информации о смещении Хрущёва. И с этим багажом знаний он прыгнул обратно в начало 1964 года. Интересно, как такое вообще возможно, как возможны такие прыжки во времени? Может быть, здесь в прошлом нужно произнести какое-то кодовое слово, чтобы проснуться в 90-х? Однако есть нестыковка. Если я изменю будущее, то никаких опытов с перемещением в прошлое и никакого секретного отдела больше не будет. Хотя и тут есть лазейка, „мой незнакомец“ мог воспользоваться услугами самого обычного постороннего гипнотизёра. С его опытом перемещений, секретный отдел вряд ли нужен. Хлоп, и вот он уже знает дату снятия Хрущёва и знает, что страна пойдёт по пути НЭПа. Ничего-ничего, он у меня когда-нибудь допрыгается».

— Что вы сказали? — спросила меня голубоглазая симпатичная стюардесса, которая из головного отсека самолёта, где я сидел на откидном сиденье, намеревалась вывезти тележку с разными вкусностями в салон.

— Возможно, я что-то пробормотал сквозь сон? — смущённо пробурчал я. — Хотя один вопрос у меня имеется, — я расплылся в широкой улыбке, показав стройный ряд своих белых зубов. — Скажите, если бы ваш самолёт имел возможность периодически летать в будущее, примерно на 30 лет вперёд, что бы вы там сделали?

— В будущем? — захихикала стюардесса. — А на какой срок?

— На день.

— Нууу, одного дня мало, — закапризничала девушка, — давайте хотя бы дня на три?

— Хорошо, — согласился я.

— Сначала бы пробежалась бы по магазинам, чтобы прикупить что-нибудь модное, — стюардесса принялась загибать свои тонкие пальчики. — Затем сходила бы на современное кино, в ресторан, может быть, на день слетала бы на Луну. Всё же интересно узнать, как там в космосе? Ха-ха. А потом встретила бы саму себя и спросила, каких ошибок лучше избежать? А ещё — с кем лучше всего создать семью? — на этих словах девушка немного погрустнела.

— Хорошие желания, — улыбнулся я, — жизненные.

— Скажите, а вы — режиссёр? — стюардесса с интересом посмотрела на меня, особенно заинтересовавшись моими американскими джинсами и кроссовками.

— Кхе, работаю на «Ленфильме».

— И что-то уже сняли? — улыбнулась она и как бы невзначай прикусила свою нижнюю пухленькую губу.

— Нет пока, я ещё начинающий, — соврал я и, мысленно проворчав, что мне только любовных интрижек на стороне не хватало, снова закрыл глаза.

— Я вам через десть минут кофе принесу, а вы мне расскажите что-нибудь про кино, договорились? — спросила миловидная девушка, которую я, наверное, чем-то успел заинтересовать.

— Хорошо, — смущённо кивнул я.

К пятнице 11-го сентября все секретные переговоры в «Барвихе», все мысли о перемещениях во времени и идеи по обустройству светлого советского будущего, которое может быть наступит после снятия Никиты Хрущева, улетучились на второй план. Так как, во-первых, я почти сутки не спал, монтируя киножурнал, а во-вторых, на послеобеденный просмотр этого материала приехали: директор Ленинградской студии кинохроники Валерий Соловцов и начальник КГБ по Ленинградской области Василий Шумилов. В общем, кто-то из «доброжелателей» успел настучать, что в моём киножурнале есть сведения, которые вредят безопасности всей нашей огромной страны.

Кроме весельчака Соловцова и его полной противоположности Шумилова, человека с печальным и неприметным лицом, в просмотровый кинозал были допущены: директор киностудии Илья Киселёв, режиссёр Леонид Быков, актриса Нонна Новосядлова и руководитель Первого творческого объединения «Ленфильма» Иосиф Хейфиц. Кстати, Леонида Фёдоровича и Нонну я пригласил специально, чтобы они хоть чуть-чуть разрядили напряжённую обстановку. А вот Саву Крамарова на показ затащить не удалось, потому что он ещё утром улетел в Москву на озвучание фильма «про завтрашнюю улицу». Что касается Хейфица, то он пришёл сам, и что-то мне подсказывало, что кляузу написали по его заказу.

— Включай, Серёжа! — крикнул Илья Киселёв киномеханику, когда все присутствующие заняли свои места.

Я и Нонна присели с краю, чтобы видеть реакцию товарищей Соловцова, Шумилова, Хейфица и Киселёва. А Леонид Быков, который своей ролью профессора остался немного недоволен, разместился в самом центре просмотрового кинозала.

— Спокойно, всё будет хорошо, — шепнула мне Нонна.

«Посмотрим», — подумал я, взяв свою девушку за руку. Наконец, погас свет и на экране сначала появился логотип Ленинградской студии кинохроники, затем логотип «Ленфильма», а потом зазвучал коротенький музыкальный джингл, который мне сыграл на электрооргане клавишник «Поющих гитар» Лёва Вильдавский. И через пару секунд вместо логотипа нарисовался профиль итальянского физика Галилео Галилея, а поверх профиля проявилась диагональная надпись: «Галилео». Именно так я назвал своё киношное детище.

Честно говоря, с названием, я чуть было не опростоволосился. Во время монтажа журнала, когда зашёл разговор о том, что рисовать на начальной заставке, я ляпнул, дескать давайте назовём сие творение рук человеческих — «Хочу всё знать!». Как меня тут же подняли на смех, потому что этот кинопродукт уже выходил в эфир с 1957 года и снимал его «Моснаучфильм». Пришлось соврать, что пока летел в самолёте трахнулся головой об иллюминатор, вот кое-что и стёрлось из памяти.

Поэтому сейчас наш ленинградский киножурнал стал гордо именоваться «Галилео», коротко и стильно. Ну, а после начальной заставки все увидели как в студии, где на заднем плане висели осколки астероидов и часы с кукушкой Леонид Быков с бородой и в очках читает стихотворение Пушкина: «О сколько нам открытий чудных…».

Затем пошла первая шуточка в исполнении Савы Крамарова, и Валерий Соловцов с Ильёй Киселёвым дружно и громко захохотали. И вообще вся первая подводка перед сюжетом о тайнах Вселенной прошла на ура. Даже очень серьёзный товарищ Василий Шумилов и тот пару раз улыбнулся.

Единственный кто сидел с лицом, выражавшим суровое презрение, был Иосиф Хейфиц. Ему мой киножурнал сразу не понравился. Он ещё вчера, встретив меня в коридоре киностудии, признался, что моё творение — это дешёвая попытка заигрывания с интеллектуальной публикой. На что я возразил: «Заигрывают девочки, а мы в киножурнале простыми словами формулируем сложные вещи. И не всякая простота, хуже воровства».

Кстати сам сюжет о космосе, где главным образом прозвучали общие сведения тоже не вызвал вопросов и нареканий. А вот когда на экране появилась студия киножурнала во второй раз, начальник КГБ по Ленинградской области заметно напрягся.

— Профессор, скажите, а сколько нам лететь до ближайшей звезды? — спросил студент-стиляга Боря Лейкин в исполнении Крамарова. — Год, два или чуть больше?

— Ближайшей к Земле звездой является Проксима Центавра, — ответил профессор Леонид Быков. — Это совсем рядом, всего каких-то 40 триллионов километров. И если лететь со скоростью наших современных ракет, которые преодолевают 17 километров в секунду, то нам понадобится 70 тысяч лет.

— В одну сторону? — брякнул Сава Крамаров скорчив такое лицо, что Соловцов и Киселёв снова захохотали.

— Увы, Борис, в одну, — усмехнулся профессор.

— И что нет никакого другого выхода, чтобы преодолеть 40 триллионов километров каким-нибудь другим способом? — спросила студентка-отличница Оля Знайкина в исполнении Нонны Новосядловой.

— Сложно сказать, — пожал плечами профессор. — Наука не стоит на месте. Так в 1916 году австрийский физик Людвиг Фламм предположил, что в космосе должны существовать некие точки, где происходит искажение пространства и времени. Он их назвал «червоточины» или «кротовые норы». И эти «кротовые норы» могут быть использованы как «космическое метро».

— И с их помощью можно мгновенно путешествовать не только к Проксима Центавра, но и в другие галактики, я правильно поняла вас профессор? — спросила студентка-отличница.

— Правильно, Оля, — согласился Леонид Быков с непривычной бородой и в очках. — Однако я ещё раз хочу повторить, что это всего лишь теория, которая пока не подтверждена на практике.

— Допустим, что «кротовую электричку» мы пока не откопали, — недовольно заворчал студент-стиляга. — Но до Марса, Луны и Венеры мы долететь-то можем?

— Расстояние между Землей и Марсом не постоянно, — учительским тоном произнесла студентка-отличница. — Оно, Борис, колеблется от 55 миллионов километров до 400 миллионов. Следовательно, если лететь по оптимальной траектории, то путешествие может занять до 9 месяцев. Поэтому чисто теоретически можем.

— Верно, — тяжело вздохнул профессор. — Но время не единственное, что препятствует путешествию в дальний космос. Куда большую проблему несёт убийственное для здоровья человека космическое излучение. И от излучения на данный момент времени защиты пока не изобрели. Поэтому первыми полетят к другим планетам не люди…

— А собаки, — хохотнул Крамаров.

— Нет, Боря, — возразил профессор, — первыми полетят роботы. Сейчас самые прогрессивные ЭВМ занимают целую трёхкомнатную квартиру. Но пройдёт совсем немного времени и ЭВМ станет размером вот с этот телевизор и печатную машинку, — Леонид Быков похлопал по корпусу неработающего телевизора КВНа. — На телевизоре или лучше сказать мониторе будут отображаться всевозможные входные данные, которые мы будем вносить при помощи клавиатуры. А ЭВМ в свою очередь будет отвечать нам. Другими словами мы научим машину думать и обрабатывать большие массивы информации.

— То есть тогда машине можно будет задать любой вопрос? — разнервничался Сава Крамаров.

— Если человек внесёт в память ЭВМ соответствующий ответ, то машина, конечно же, сможет ответить, — сказала студентка-отличница. — Я правильно думаю профессор?

— Правильно, — кивнул профессор. — Однако это ещё не предел. Пройдёт ещё сколько-то лет и ЭВМ уменьшится до размеров такой вот книжки-малышки, — Леонид Фёдорович вытащил из кармана маленькую плоскую книжечку. — В этом устройстве будет всё: телевизор, печатная машинка, телефон, магнитофон, проигрыватель дисков, фотоаппарат и кинокамера. А ещё ЭВМ научится сама генерировать ответы и думать. И уже тогда роботы, которыми будет управлять искусственный интеллект, полетят в дальний космос.

— Профессор, так они же нас могут и того, во всём заменить, — дрожащим голосом произнёс студент-стиляга. — Это же ни много ни мало «восстание машин»?

— Писатели фантасты уже задаются этим непростым вопросом, — согласился Леонид Быков. — Но я верю, что мы, люди, справимся и с этой проблемой. А сейчас давайте посмотрим сюжет о нашей галактике «Млечный путь».

После слов профессора на экране появилось звёздное небо, и дикторский голос за кадром произнёс: «В Галактике Млечный путь насчитывается от 100 до 400 миллиардов звёзд…».

«… Ещё многие тайны Вселенной и нашей Галактики Млечный Путь ждут своего открытия, — произнёс мужской закадровый голос, когда на экране демонстрировались кадры, снятые в планетарии. — И огромным подспорьем для их разгадки станет запуск первого космического телескопа. Кстати, благодаря отсутствию атмосферы разрешающая способность такой автоматической обсерватории возрастает в несколько раз. И только тогда мы сможем точно определить: какую форму имеет Млечный Путь, и что находится в самом центре нашей галактики».

На последних словах этого сюжета на экране появилась большая подзорная труба, у которой можно было рассмотреть такие же большие прямоугольные крылышки в виде солнечных батарей, а на заднем фоне летающего телескопа прорисовались звёзды и сферический бок нашей голубой планеты. К сожалению как будет детально выглядеть телескоп «Хаббл» у меня давным-давно вылетело из головы, поэтому художника Юрия Ивановича я попросил написать на этом чудо аппарате четыре заглавные буквы «СССР». И мою слишком вольную трактовку космического будущего Илья Киселёв, Валерий Соловцов и начальник КГБ по Ленинградской области Василий Шумилов встретили более чем благожелательно.

А после сюжета в кадре снова появилась наша футуристическая студия, где студент-стиляга Сава Крамаров неожиданно предстал в аккуратненькой и комичной шапочке из фольги. Этот сюжетный ход я придумал прямо во время съёмки киножурнала.

— Борис, — всплеснула руками студентка-отличница Нонна Новосядлова, — прекрати! К чему опять твои глупые шуточки? Мы здесь разговариваем о важных вещах.

— Да какие шуточки? — обиделся Савка. — Я, может быть, готовлюсь к отражению атаки бунтующих машин! А вдруг они придумают что-нибудь подавляющее нашу человеческую волю и психику? Например: специальный зов роботов? О, началось! — вскрикнул он.

И тут же за кадром зазвучали «Поющие гитары», которые исполняли инструментальную композицию из кинофильма «Отроки во вселенной». Фильм этот ещё не скоро снимет кинорежиссёр Ричард Викторов, однако драйвовый мотив музыкального «зова» я знал превосходно. И именно под него стал дёргаться и изгибаться Сава Крамаров. Я же невольного захихикал, вспомнив, как снимали данный эпизод, и как я показывал всей съёмочной бригаде странный танец инопланетянина Агапита.

— Спокойно, Борис! — рявкнул профессор Леонид Быков. — Это в соседней студии репетирует музыкальный ансамбль.

В этот момент музыка моментально стихла, а шапочка из фольги слетела куда-то на пол.

— Возмутительно, — проворчала студентка-отличница, поправив на носу очки.

— Чуть-чуть не сцапали, — буркнул студент-стиляга. — Профессор, а у меня вот какой появился вопрос. Сейчас ведь техника в кино развивается семимильными шагами, а вдруг кто-нибудь возьмёт, да и снимет вот в таком же кинопавильоне высадку на Луне, а потом выдаст это за чистую монету? Может такое случится или нет?

— Мне кажется, что у кого-то голова под шапочкой из фольги слишком сильно перегрелась? — язвительно заметила отличница. — Это, Линейкин, невозможно! Во-первых, в кинопавильоне используются разнонаправленные источники света, поэтому тени будут смотреть в разные стороны.

— А во-вторых, по рисунку звёздного неба, каждый астроном легко раскроет обман, — поддакнул профессор. — Это мы на Земле из-за наличия воздушной атмосферы, которая рассеивает солнечный свет, в дневные часы не видим звёзд. А на Луне атмосфера практически отсутствует, поэтому там звёзды должны сиять яркими и сочными красками в любое время суток. И потом мы уже упоминали проблему убийственного космического излучения, которая пока не решена. Однако мы немного отклонились от темы киножурнала. А между тем наша Солнечная система таит не меньше загадок, чем галактика Млечный Путь. Смотрим заключительный сюжет…

Когда 15-минутный киножурнал закончился, и когда в просмотровом кинозале зажегся свет, то директор Ленинградской студии кинохроники Валерий Соловцов и наш «ленфильмовский главнокомандующий» Илья Киселёв разразились аплодисментами. Похлопал в ладоши и начальник Ленинградского областного КГБ Василий Шумилов. А вот Леонид Быков и Иосиф Хейфиц сидели с кислыми лицами. Леонид Фёдорович, который исполнил роль профессора, был крайне недоволен своей бородой и усами, поэтому ещё до киносеанса, в кулуарном разговоре заявил, что из-за этой идиотской бороды его никто не узнает. «Так у нас с тобой, Феллини, дело дальше не пойдёт, — проворчал он. — Сам киножурнал получился что надо, тут не поспоришь, и смешно, и увлекательно. Но извини, я там вместо себя вижу какого-то Деда Мороза». Я же сказал, что хорошего актёра никакая борода испортить не может, и что будет дальше не известно никому.

— Отличная работа! — первым высказался Илья Киселёв. — Как вы считаете, Василий Тимофеевич? — он тут же обратился к товарищу из КГБ.

— Лично я никакого криминала в этом киножурнале не нашёл, — ответил Шумилов, покосившись на Иосифа Хейфица. — Бодро, весело, — произнёс он с непроницаемым и скучным лицом.

— А к чему была эта шапочка из фольги? — проскрежетал Хейфиц. — На что это был намёк?

— Иосиф Ефимович, это был просто юмор, — заступился за меня Леонид Быков. — В наших сюжетах звучит много технической информации: парсеки, плоскость эклиптики, первая космическая скорость, вторая. И чтобы интерес к серьёзной информации не пропал, нужно делать паузы или контрапункты.

— Это шапочка что ли контрапункт? — рыкнул Иосиф Хейфиц.

— Да, Иосиф Ефимович, — ответил Быков.

— Лично мне очень понравилось, — высказался Валерий Соловцов. — Завтра же копию отправим в Госкино. Пусть там решают, как будет размещаться наш киножурнал. Я думаю, его лучше всего показывать перед детскими киносеансами, как «Хочу всё знать».

— Правильно, но я бы и более взрослую публику не сбрасывал со счетов, — кивнул Илья Киселёв, пожав руку своему коллеге из ленинградской кинохроники. — У Савы Крамарова сейчас просто всенародная любовь какая-то. Вы бы видели мешки писем в моём кабинете, — похвастался он товарищу из КГБ. — Есть ещё замечания? — спросил он у Хейфица.

— Нет, — недовольно пробурчал кинорежиссёр, который после фильмов «Дело Румянцева» и «Дорогой мой человек» в историю советского кинематографа вписал свой имя навсегда, но по какой-то причине этот мастер советской мелодрамы испытывал ко мне стойкую неприязнь.

«Ничего не поделаешь, — подумал я, выходя из кинозала, — всем угодить нельзя. Какого-то будет раздражать твой уникальный киношный подчерк, а кого-то будут бесить твои взгляды на жизнь и твоя философия. Невозможно быть хорошим сразу для всех».

— В кафе? Отметим? — спросила Нонна, которую я как взял за руку во время просмотра, так и держал до сих пор.

— От кофе и пирожного я бы не отказался, — кивнул я.

— Феллини, на два слова, — отозвал меня в сторону Илья Киселёв, распрощавшись со своими гостями.

Я шепнул Нонне, чтобы она шла в кафе, а сам прошёлся за Ильей Николаевичем и присел на край какого-то деревянного ящика. К сожалению, в коридорах нашего «Ленфильма» царил не меньший бедлам, чем на «Мосфильме». Здесь тоже каждый божий день что-то перетаскивали и что-то складировали. И пока такой рабочий беспорядок не мешал снимать хорошее кино ни в Ленинграде, ни в Москве.

— В курсе, что на тебя Хейфиц и Козинцев зуб точат? — прошептал он.

— Это крайне вредное занятие, — улыбнулся я. — Точение зубов вредит зубной эмали и ведёт к потере самого зуба, а они у нас, у людей, не отрастаю заново как у акул.

— Хватит умничать, — прошипел Илья Киселёв. — Делай, что хочешь, но с Козинцевым и Хейфицем помирись. Если на простой детский киножурнал приехал сам начальник ленинградского КГБ, то что будет дальше?

— А дальше приедет сам генеральный секретарь ЦК КПСС, — хохотнул я. — Нет у меня времени, ни на Козинцева, ни на Хейфица. У меня сегодня два вечерних концерта, завтра — два концерта, а послезавтра, в воскресенье я еду на целый день с музыкантами и актёрами в Гатчину. Пашу аки конь.

— Кстати, что касается твоих музыкантов, — ткнул в меня пальцем директор киностудии, — второй съёмочный павильон на следующей неделе нужно освободить.

— Как освободить? — опешил я. — Вы же сами дали добро на фильм-ревю? И потом где нам репетировать? Мы же деньги в казну киностудии приносим?

— Не хотел тебя раньше времени огорчать, — замялся Илья Николаевич. — Всё же у тебя сегодня праздник, торжественная сдача киножурнала. А со следующей недели я тебя официально отправляю в отпуск по состоянию здоровья.

— Я же здоров как бык?

— Знаю, — скривился он. — Однако мне вчера позвонили из Кремля и настоятельно порекомендовали режиссёра Нахамчука уволить. Я ответил, что пока не могу, так как он, то есть ты проходишь курс лечения. Поэтому прошу тебя, помирись с Козинцевым и Хейфицем. Затем две недели на студии не показывайся, а со своими музыкантами репетируй где-нибудь в ДК. В конце концов, у тебя же есть свой концертный директор, товарищ Шурухт. Вот пусть он и почешется.

— А кто звонил, если не секрет? — пролепетал я, путаясь во множестве самых странных и диких предположений.

— Звонил секретарь ЦК КПСС Михаил Андреевич Суслов, — чуть слышно прошептал Илья Николаевич, затем быстро пожал мне руку и пошагал в свой рабочий кабинет.

А я как сидел на краю большого деревянного ящика, так и остался сидеть.

«Мать твою! — выругался я про себя, вспомнив письмо, которое какой-то неизвестный отправил товарищу Брежневу. — Если это послание перехватили люди Семичастного, то где гарантия, что подобная бумажка не попала в руки товарища Суслова? И сейчас Суслов может повести свою подковёрную игру. Кстати, перед ним стоит непростой выбор: либо быстро присоединиться к группировке Шелепина, либо к группе товарища Брежнева. Тогда вопрос — зачем он первым делом шарахнул по мне? А вдруг мой загадочный незнакомец встретился с Сусловым тет-а-тет и привёл какие-то веские доказательства, что выбив меня, малозаметную пешку из игры, можно переиграть всю партию и вернуть историю в прежнее русло, когда после Хрущёва главным человеком в стране станет Брежнев? Значит, Суслов сделал свой выбор, он с группой товарища Брежнева. Теперь команда Брежнева и команда Шелепина начнут вести активные переговоры по делёжке будущей власти, где „комсомолята“ потребуют твёрдых гарантий. И на стороне Брежнева маршал Малиновский и советская армия, а у „комсомолят“ — КГБ, милиция, комсомол и рабочие коллективы. Силы серьёзные и я в этих переговорах совершенно лишний. Следовательно, до поры до времени мне лучше вообще залечь на дно. Значится так: сегодня и завтра я, как ни в чём не бывало, отрабатываю ленинградскую концертную программу, а в воскресенье, после гастролей в Гатчине, хватаю Нонну в охапку и своим ходом двигаю в Москву. Нонну одну оставлять нельзя, так как будут искать меня, а возьмут её. В Москве сниму комнатушку, у какой-нибудь старушки, и дальнейшие ходы буду делать по ситуации».

— Хосподи, а наивный Илья Николаевич решил, что корень моих бед — это ссора с Козинцевым и Хейфицем, — усмехнулся я, буркнув себе под нос. — Тут такая серьёзная шахматная партия завертелась, что этих ленинградских кинорежиссёров даже на доске нет. Впрочем, на этой доске нет и меня. Я в данный момент — это пешка-невидимка, которая только чудом теперь сможет стать ферзём.

Смешной весёлый парень, ха-фа-на-на,

Играет на гитаре, ша-ла-ла-ла,

И сядет скоро солнце, ха-фа-на-на,

Зато взойдёт на небе большая луна! — задорно горланил я на сцене кинотеатра «Ленинград», отчаянно барабаня пальцами по гитарным струнам.

«Скоро от гостей из будущего здесь в прошлом станет тесно, как в бане», — усмехнулся я, слушая историю этого низкорослого, но душевного паренька, который назвался неким Иннокентием, но попросил называть его — Кеша.

— Проект советских учёных именовался «Посланник», — сказал он. — Сначала отобрали два десятка добровольцев с таким условием, чтоб каждому на момент этого 1964 года исполнилось больше 20, но не менее 30 лет. А ещё требовалось, чтобы испытуемые имели в этом году некий травмирующий эпизод: переломы рук, ног, сильные отравления. Я, к примеру, месяц назад руку сломал, — захихикал мой странный гость. — Грохнулся с перекладины. И теперь каждый раз, оказываясь в здесь прошлом, лечу с турника на землю. Ха-ха-ха, — снова загоготал он и, погладив кота Чарли Васильевича, положил ему на тарелочку ещё один кусочек свежайшего торта. — Ничего, правильно падать я уже научился.

Незнакомец сдвинул рукав серой простенькой рубашки и показал мне ободранный локоть.

— А что прямо добровольцев-добровольцев набирали? — спросил я. — Без обещания всяких земных благ?

— Как же без этого? — важно заметил мой гость. — Квартира, машина, зарплата, хорошая пенсия в старости. Испытания, скажем прямо, были не из приятных. В первый же год от двух десятков «посланцев» осталось всего половина. А через три года стало окончательно ясно, что нормально в прошлое могут перемещаться лишь пятеро.

— Что значит нормально?

— На год, на два, и на более число лет, — произнёс с горечью в голосе Иннокентий. — Вот я, сколько не работал, сколько не пыжился, но на 40-й день вылетаю обратно в будущее.

— В каком смысле — вылетаю? — пробурчал я, вспомнив, как переместился в прошлое прямо из кинотеатра. — Как вообще происходит это путешествие во времени?

— Проще пареной репы, — хмыкнул мой гость. — Там засыпаешь, здесь просыпаешься. Здесь засыпаешь, там просыпаешься. Как любил говорить доктор Чернов: «Наш мир — это сон разума». Кстати, если прошлое долго не отпускает или нужно срочно вернуться назад, то помогает кодовое слово, которое требуется сказать, встав напротив зеркала. В общем, нас «бракованных путешественников во времени» оказалось пять человек. И доктор Чернов, как руководитель всего проекта, земля ему пухом, перевёл нас в обслуживающий персонал. Всё-таки мы уже к делу прикипели. Скажу по секрету, путешествия затягивают, — прошептал Иннокентий. — Но в 1989 году всю группу распустили, а испытания свернули. Произошёл странный случай. После одного сеанса из пятёрки настоящих «посланцев» вернулось только двое. Двое настоящих и тройка каких-то совершенно других мужчин. И тогда все кто работал вокруг проекта стали жаловаться на головные боли и головокружения, потому что в голове возникло сразу две ветки воспоминаний. Мы все помнили тех «старых посланцев» и одновременно вспомнили этих «новых». Ху, разрыв головы.

— Интересно, — пролепетал я. — И кто были те двое выживших?

— Одним из них, — усмехнулся мой гость, посмотрев мне в глаза, — одним из них были вы, Ян Игоревич. А второй — любимый ученик доктора Чернова, Тёмка Егоров. Мы все его звали Егор и он был просто уникум. Он первым проходил все тесты, и первым провёл в прошлом больше года.

— Мне это имя ни о чём не говорит, — проворчал я, покосившись на часы.

— Нонна Николаевна придёт ровно через 35 минут, — захихикал мой гость. — У нас ещё есть время.

— То есть мы уже не в первый раз общаемся? — буквально опешил я.

— Третий, ха-ха. Первый раз, когда я пришёл к вам в гости, вы сказали, что по субботам не подаёте. И если я позвоню повторно, то вы натравите на меня дикого лесного кота. Ха-ха, — Иннокентий громко захохотал, погладив нашего безобидного пройдоху и обжору Чарлика. — Во второй раз вы сказали, что сюда уже выехал наряд милиции, поэтому если есть желание стать свидетелем убийства пожилой женщины, то добро пожаловать. А на третий раз я принёс торт.

— Ну да, — хмыкнул я, — с пустыми руками в гости не ходят. Значит Артём Егоров, — пробормотал я, догадавшись, что это и есть тот самый мой «чёрный незнакомец». — Получается, что этот ваш Егор убил здесь в прошлом троих своих коллег. А до меня он не дотянулся, руки у него оказались коротки.

— Семафор так и сказал, — кивнул головой мой гость. — Семафор — это мой хороший друг и ещё один «бракованный путешественник во времени». Фамилия у него смешная — Семафоров. А теперь, Ян Игоревич, давайте перейдём к сути дела, — прошептал он. — В 1996 году случился один странный эпизод, который мы с Семафором связали с возобновлением опытов по путешествию в прошлое. На целый день в Москве поменялось абсолютно всё. Улицы чистые, высокие дома, везде красивый ремонт, по дорогам ползают электрические автомобили, а по прохожей части ездят люди на электрических самокатах. С ума сойти. Правда? Магазины огромные. И весь народ такой довольный, ленивый и расслабленный. И это был не сон. Семафор мне потом этот факт подтвердил.

— А что случилось далее?

— А далее тот же самый день проигрался совершенно по иному, — прошипел Иннокентий. — Везде грязь, вонь, клетчатые сумки, которые перетаскивают «челноки». Бандиты на «девятках», вороватые менты, и вместо больших и просторных магазинов грязные и вонючие ларьки с палёной водкой. И самое главное народ вокруг злой, наглый и хамоватый.

— То есть всё вернулось на круги своя? — буркнул я.

— Почти, — кивнул мой гость. — Только добавился новый московский олигарх Артём Егоров. Его реклама висела на каждом углу: банк «Егор», торговый дом «Егор», игровое казино «Егор» и так далее.

— Неужели люди ничего не заметили, прожив целый день в другой реальности? — удивился я.

— Мы с вами два раза уже разговаривали, вы что-то заметили? — криво усмехнулся он. — Способность видеть и запоминать реальность — это побочный эффект многократных путешествий во времени. И если у некоторых людей случается такое чувство как дежавю, то день наверняка прокручивается по второму разу. Однако мы отвлеклись. За сутки до своей странной смерти ко мне пришёл доктор Чернов. Тем вечером он был взволнован и напуган, и сказал, что Егора нужно обязательно остановить, что он сошёл с ума и способен натворить множество бед. И он даже может развязать ядерную войну. А ещё он показал мне способ, как прыгнуть в прошлое без всякого специального оборудования и специальных препаратов.

— Нужно произнести кодовое слово, стоя перед зеркалом, — догадался я.

— Да, примерно так, — крякнул мой гость. — После чего я и Семафор целый год штудировали подшивки газет, журналов, чтобы проанализировать прошлое. Ведь легко сказать, остановите Егора. А как это сделать, когда он всесильный олигарх и уникум? И в один прекрасный день Семафор придумал гениальный план. Егора остановить можете вы, Ян Игоревич. Здесь в 1964 году.

— Гениально, — всплеснул я руками. — Я за всю жизнь не убил ни одного человека. Бить бил, зубы выбивал, челюсти крушил, случалось, ломал и рёбра. Но удавить насмерть даже самую отъявленную «редиску» — у меня кишка тонка.

Услышав слово «редиска» и представив себе нечто съедобное, кот Чарли Васильевич мигом запрыгнул на мои колени и, потеревшись головой об мой живот, требовательно заурчал.

— А вам и не надо его давить, — прошептал Иннокентий. — Вы не дайте сесть в кресло генсека Леониду Брежневу. Брежнев, конечно, сам по себе мужик неплохой. Только нельзя управлять огромной страной в перерывах между охотой и рыбалкой. Нельзя управлять, когда язык еле-еле ворочается и голова плохо соображает. Ведь разгул бандитизма 90-х вышел прямиком из болота 70-х. Именно при Щёлокове, будущем министре МВД, органы правопорядка покорешаться с организованной преступностью. И коррупция разъест все сферы жизни до такой степени, что уже никакая перестройка не поможет.

— А если я этого не сделаю? — пробурчал я, ибо не исключал того, что моя афёра может потерпеть полную неудачу. — Что известно в вашем будущем обо мне?

— Семафор просил этого не говорить, — проворчал мой гость. — Однако… будь, что будет.

Иннокентий встал из-за кухонного стола, подошёл к окну и уставился на тот кусок двора, который виднелся с нашего третьего этажа.

— Вы, Ян Игоревич, в моём будущем режиссёр одного культового боевика, одной культовой короткометражки и самой лучшей детской передачи «Галилео». Её потом, чуть ли не до середины 90-х годов будут снимать без вашего участия.

— И всё? — разочарованно буркнул я.

— Не совсем, — повернувшись ко мне, хитро улыбнулся мой странный гость. — В 1966 году в Голливуде ярко вспыхнет новая киношная звезда — американский режиссёр польского происхождения Юджин Фэлл. Этот самый Фэлл станет автором трёх культовых мировых франшиз: «Челюсти», «Звёздные войны» и «Назад в будущее». Он за следующие 14 лет снимет по четыре эпизода каждой франшизы.

«Юджин Фэлл? — подумал я. — Это Ян Игоревич Нахамчук по прозвищу Феллини что ли? Обалдеть. Стоп! А почему мне отводится всего 14 лет?».

— Не понял, а что случится в 1980 году? — возмутился я. — Почему я, то есть он перестанет снимать?

— Частный самолёт, на котором Юджин Фэлл и Владимир Высоцкий полетят из Калифорнии на открытие Олимипиады-80, потерпит крушение и рухнет в воды Атлантического океана, — развёл руки в стороны Иннокентий. — Увы, такова судьба. Теперь понимаете, почему Семафор просил не говорить этого? Вы умрёте в зените славы счастливым и состоявшимся человеком. И теперь у вас нет мотива, чтобы остановить нашего ненормального Егора.

— А что будет с Нонной?

— Нонна Николаевна умрёт от рака в 1996 году, — ответил он, тяжело вздохнув. — И даже американские врачи ничего не смогут поделать.

— А вдруг Юджен Фэлл — это не я? — эти слова я почему-то прорычал.

— Официально, это не вы, — кивнул Иннокентий. — Вы даже поставите памятник на могиле своего троюродного брата Яна Нахамчука. Официально он умрёт от пневмонии в маленьком польском городке в 1965 году. Однако во всех фильмах Юджена Фэлла наравне с голливудскими звёздами будут сниматься и многие наши советские звёзды экрана: Крамаров, Видов, Высоцкий, Нонна Николаевна, сёстры Вертинские, Пороховщиков, Прыгунов. Как вы думаете, настоящий американец привлёк бы их к съёмкам, учитывая, что каждого нашего актёра придётся в итоге дублировать? Это же дополнительные расходы. Кроме того Фэлл снимет «Гамлета с гитарой». Этот киношедевр с большим успехом пройдёт по всему Миру и получит несколько Оскаров.

— Гул затих. Я вышел на подмостки. / Прислонясь к дверному косяку, / Я ловлю в далеком отголоске, / Что случится на моем веку, — пробормотал я. — Да уж, мне есть о чём подумать.

— Подумайте, пожалуйста, — с грустью посмотрел на меня этот низкорослый молодой паренёк с глазами взрослого пожившего человека. — В Америке и так всё боле-менее благополучно, и вы там легко построите свою карьеру. Но здесь ведь тоже живут люди, и они тоже хотят нормальной человеческой жизни.

— Сделаю всё что смогу, — тихо шепнул я. — К сожалению, пока получается слишком сложная комбинация.

— Верю, — буркнул мой гость и, посмотрев на часы, быстро накинул на себя пиджак, погладил кота Чарлика и поспешил в прихожую. — А знаете, что я сотворю перед смертью? — сказал он, натянув на себя старомодные башмаки. — Я снова прыгну в этот самый счастливый 1964 год. Схожу на фабрику-кухню, выпью молочный коктейль с пончиками, а потом поведу свою подругу на концерт ваших «Поющих гитар». Ваши «Поющие гитары» в моём будущем — это легенда, признанная во всём мире. А вы, пожалуйста, спойте ещё раз: «Не было печали — просто уходило лето». Вы её почему-то не всегда исполняете. И это очень странно. Все остальные люди каждый раз повторяют слово в слово, а вы нет. Поэтому Семафор считает, что вы не из нашего времени. Вы какой-то другой человек из другого будущего.

Иннокентий вперился в мои глаза, пытаясь разгадать секрет, который был не под силу и мне. Так как даже я не ведал, что за сила перетащила моё сознание из 21-го первого века в тело совершенно незнакомого человека. Как будто кто-то разыгрывал ещё одну шахматную партию, но на уровень повыше нашей суетной земной жизни.

— В чём-то ваш Семафор прав, — кивнул я. — Я, извиняюсь, а сколько раз ты был на моём вчерашнем концерте?

— Шесть, ха-ха-ха, мне нужно было нашу встречу как-то спланировать, — загоготал паренёк, пожимая мою руку. — Вот и всё, через десять секунд придёт Нонна Николаевна.

— Ещё один вопрос, — я схватил своего гостя за плечо, — почему ты мою Нонну зовёшь по имени и отчеству?

— Потому что в моём будущем она всем известна, как звезда мирового кино, актриса Нонна Фэлл, — хмыкнул он и выскочил в коридор.

А примерно через пять секунд громко и тревожно застрекотал дверной звонок. Обдумывая этот необычный разговор, я так и остался стоять в прихожей. Поэтому когда будущая звезда «Нонна Фэлл» переступила порог нашей коммуналки, она тут же весело выпалила:

— Не ожидала, что ты такой метеор! Я думала, ты всё ещё спишь.

— А я и так спал, — улыбнулся я, чмокнув свою подругу в щеку. — Но тут пришёл один ненормальный и стал впаривать подписку на журнал «Техника — молодёжи». Говорит, там такая фантастика публикуется, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Знаю я всю нашу фантастику. Еле этого проходимца выставил на улицу.

— Это был такой невысокий парень, да? — захихикала Нонна. — Он меня как в подъезде увидел, так от удивления на ступеньки и присел. Хи-хи-хи.

«Я бы тоже присел, если бы встретил мировую кинозвезду нос к носу, — подумал я, закрыв входную дверь. — Вот это сюжетец: „бракованные путешественники во времени“ — Кеша и Семафор спасают мир, ха-ха. Где-то я такое уже видел».

«Слежка, какой детективный сюжет обходится без неё? Один следит, другой прячется», — примерно так думал я, когда в воскресенье 13-го сентября за нашим концертным автобусом, который направлялся в Гатчину, в любимое поместье императора Александра Третьего, подозрительно медленно ползла чёрная «Волга». И дело было не только в моей мании преследования. Вчера вечером в почтовом ящике я обнаружил письмо без обратного адреса, где чёрными печатными буквами на белой бумаге говорилось: «Сиди в Ленинграде и не высовывайся». А вместо подписи стояли инициалы «В. С.». Следовательно, автор послания был не кто иной, как Владимир Семичастный. И это значило, что группа Брежнева и группа Шелепина начали переговорный процесс.

— Так по сколько у нас выйдет на брата? — спросил Валерий Золотухин дядю Йосю Шурухта, который сделал такое лицо, словно его заставили проглотить кислейшую дольку лимона.

— Будет зависеть от проданных билетов, — проворчал он, покосившись в мою сторону.

— Ну, а всё-таки? — продолжил допытываться будущий «Бумбараш». — Хотя бы приблизительно?

— Не знаю, — крякнул дядя Йося. — После первого концерта наступит некоторая ясность.

Кстати, кроме Золотухина и его супруги Нины Шацкой сегодня с нами на творческую встречу поехали: Сава Крамаров, Владимир Высоцкий, Татьяна Иваненко, Леонид Фёдорович Быков, моя красавица Нонна Новосядлова и я, которого на афишах представляли как лидера ансамбля «Поющие гитары». Как сказал дядя Йося: «Слух о наших развесёлых концертах докатился и до Гатчины. Поэтому я своего рода палочка-зазывалочка». «Спасибо, что хоть не палка-зазывалка», — пробурчал я тогда.

Что касается остальных музыкантов ансамбля, то они должны были приехать своим ходом к вечернему концерту в Гатчинский парк, где находилась местная танцевальная «Турецкая площадка». Когда-то давно на этом месте стояла самая настоящая «Турецкая палатка» и члены царской семьи перед ней на поляне играли в крокет. Теперь же на месте палатки стояла деревянная сцена с «козырьком» и местная заводская молодёжь на поляне перед сценой отплясывала зажигательные современные танцы.

— Что у нас с охраной? — спросил я дядю Йосю. — Предупреждаю сразу, я драться больше не буду.

— А что уже были прецеденты? — удивилась Нина Шацкая.

— На стадионе имени Кирова чуть сцену не опрокинули, — хохотнул Крамаров. — Да и так случалось по мелочи, ха-ха.

— Спокойно! — проревел дядя Йося. — С местной милицией все вопросы решены.

— А с местными хулиганами? — усмехнулся Высоцкий и, взяв гитару, тут же затянул один из куплетов песни «Тот, кто раньше с нею был»:

Первый концерт в местном ДК города Гатчины прошёл прямо скажем на три с плюсом. Так как к часу дня подтянулись главным образом пенсионеры, ветераны труда и публика возрастной категории от сорока лет и более. Они очень тепло приняли песню «Есть только миг», от души посмеялись над монологом Савы Крамарова, не жалея ладоней аплодировали Леониду Быкову и моей Нонне Новосядловой, когда они исполнили композицию «Любовь настала», а дальше наступил затык.

Мой короткий рассказ о новом детективе «Тайны следствия» народ принял более прохладно. А как только я затянул песню «О чём плачут гитары», то понял, что это совсем не мой зритель. Особенно морщили нос ветераны труда, сидящие на первом ряду. Поэтому, не допев второй куплет, я попросил, чтобы за кулисами выключили «минусовку», и взял в руки простую акустическую гитару. А далее я совершил крайне не обдуманный поступок. Кстати, такое иногда случается второпях. Я жахнул по струнам и запел:

«Турецкая площадка» располагалась с левой стороны от Гатчинского дворца в ста метрах от так называемого «Кухонного каре». Лично мне это «каре» напоминало квадратный средневековый замок с башнями на углах, и оно было точной копией противоположного «Арсенального каре». И вообще этот дворец так и подмывало обозвать замком, из-за его узких окон, что больше походили на бойницы. Что касается сцены, то она находилась в южном секторе круглой и огороженной невысоким забором деревянной танцплощадки. И поэтому солнце всегда светило либо в спину выступающих артистов, либо, когда оно заходило за горизонт, то подсвечивало левую сторону. И сейчас был тот самый момент. Оранжевые лучи нашего земного светила пробивались сквозь высокие деревья парка, и окрашивали всех танцующих горожан яркими и сочными красками. В кино такой свет называется режимным. Он быстро уходит, зато картинка, сделанная в этот волшебный час, отличается особой красочностью.

Всю эту специфику освещения данной локации мой мозг отмечал чисто автоматически. И больше всего меня волновало то, что чёрная «Волга» сотрудников КГБ перекрыла выезд с танцплощадки. Потому что плечистые парни с военной выправкой, пользуясь преимуществами своих служебных удостоверений, поставили машину около здания Гатчинского дворца, точно поперёк дороги. И теперь даже наш артистический автобус мог проехать лишь с их персонального разрешения. Зато такое правило не распространялось на мотоцикл. Он, промчавшись по аллеям, легко выскакивал на дорогу с любой другой стороны.

Тем временем Нонна со сцены пела «Страну удач», нашу забойную композицию номер два. И драйвовый ритм «Call Me» американской группы «Blondie», чего греха таить, был встречен местной советской молодёжью с большим воодушевлением, поэтому она прямо сейчас полностью отдавалась танцу. Татьяна Иваненко и Нина Шацкая с большим интересом смотрели на это шоу из-за боковой кулисы, роль которой исполняла метровая деревянная перегородка. Я в этот момент подпевал на бэке и играл на акустической гитаре, стараясь не испортить общую музыкальную гармонию, что создавали на своих профессиональных инструментах Толя Васильев, Сергей Лавровский, Лев Вильдавский и Женя Броневицкий, то есть весь будущий костяк «Поющих гитар». Кроме того Сава Крамаров задорно отплясывал на самом краю сцены, заводя своими комичными движениями местную публику ещё больше.

А вот Леонид Быков, Валерий Золотухин и Владимир Высоцкий в эти минуты, сидя в артистической палатке, мирно распивали бутылочку красного вина. Они на сегодня свою работу сделали, поэтому имели полное право на отдых. Только дядя Йося пока не отдыхал. Наш шустрый концертный директор, расплатившись с актёрами за творческие встречи, сейчас бегал за сценой с дикими и выпученными глазами. Это значило, что билетов на танцевальный вечер было продано намного больше, чем ожидалось, и эти деньги теперь требовалось довезти до Ленинграда в целости и сохранности.

— Феллини, Феллини, — услышал я его тревожный шёпот, пока Нонна исполняла зажигательный припев.

— Не хныыычь, не плааачь! — пропел я в микрофон и посмотрел на встревоженное лицо дядя Йоси. — В стране удааач! — спел я ещё раз и уже тогда, сделав несколько танцевальных движений, и далее продолжая пританцовывать, вышел за кулисы. — Ну? — прошипел я. — Я как бы тут пытаюсь петь.

— Выручай, — взмолился дядя Йося. — Тут местная шантрапа денег хочет. Говорит, что делиться надо, дядя. В том смысле, что дядя — это я. В гробу я видел таких племянников.

— Тфу, — сплюнул я и, отдав акустическую гитару стоявшей рядом Нине Шацкой, пошагал на разборки. — Я же тебя предупреждал, найми охрану.

— Сволочи, суки, — пискнул он и спрятался за мою широкую спину, когда мы вышли к артистической палатке.

И около неё я застал следующую картину: пять пареньков разной комплекции о чём-то мирно беседовали с Леонидом Быковым и Владимиром Высоцким. Причём двое местных хулиганов выделялись на общем фоне широкими и коренастыми фигурами, и возможно имели разряд не то по боксу, не то по борьбе. Однако этой криминальной группой лиц заправлял невысокий и коренастый мужик, который имел множество наколок на пальцах и руках. Что это были за наколки, мне разглядеть не удалось.

— Леонид Фёдорович, — просипел он, обращаясь к нашему «Максиму Перепелице», — мы вас уважаем и никаких претензий к вам не имеем. Но вот этот дядя нам должен денег, — он кивнул на дядю Йосю.

— За это, как его, за работу на нашей территории, — поддакнул какой-то высокий и худой шнырь.

— Чтобы оплатить аренду танцевальной площадки нам требуется соответствующая документация, — прорычал я, начиная заводиться. Ведь Нона уже заканчивала «Страну чудес» и далее «О чём плачут гитары» должен был петь я.

— И какая тебе, борзый, нужна малява? — криво усмехнулся невысокий и коренастый главарь.

— Бумага, что подтверждает ваши права на владение этой «Турецкой площадкой», — снова рыкнул я. — И чтоб всё было чин по чину, мы пригласим вон тех товарищей из КГБ, — я указал в сторону чёрной «Волги», из которой вышло трое плечистых ребят. Они тоже заинтересовались возникшей конфликтной ситуацией. Оставался где-то в стороне ещё один их коллега. И скорее всего, он тусовался около сцены.

— Да, мужики, такие дела, мы здесь выступаем под патронажем комитета госбезопасности, — хитро усмехнулся Высоцкий. — Они за нами целый день катаются.

— Это наша охрана, — поддакнул Быков.

— Значит так, — наехал я, почувствовав, что местные хулиганы немного поднаделали в штаны, — нет бумаги, тогда идёте и решаете все вопросы с ними. Могу дать персональный телефон товарища Семичастного.

— Так бы сразу и сказали, — пискнул высокий и худой шнырь. — Мы не в претензиях.

— Заткнись, Сявка, — прошипел на своего шныря главарь шайки хулиганов и резким точным ударом пробил ему в печень.

Тот рухнул на землю и тут же тихо захныкал. А главарь смачно сплюнул и, развернувшись, побрёл в противоположную от сотрудников КГБ сторону. И его бандитская кодла тоже потянулась следом. Последним посеменил за своим вожаком высокий и худой шнырь.

— Хоть какая-то от них польза, — облегчённо выдохнул дядя Йося, покосившись на кагэбэшников. — Замучили просто.

— Просто мокрые штанишки оказались у мальчишки, — хмыкнул я и, услышав, как музыканты заиграли новую композицию «О чём плачут гитары», рванул на сцену.

Честно говоря, эти бандитские хари долго не шли из моей головы. И отрабатывая дальнейшую концертную программу, я немного опасался, что они снова вылезут, и по закону подлости сделают это в самый неподходящий момент. Между тем первая часть концерта подходила к концу, и я волновался всё больше и больше, потому что одно дело задумать побег, другое дело его реально осуществить.

— А теперь коронный номер нашей программы! — выкрикнул я в микрофон. — Самая известная в Ленинграде и его окрестностях композиция, которая называется «Смешной весёлый парень». Песня о том, что никогда не следует унывать. Музыка и слова будут сопровождаться зажигательным акробатическим танцем. Слабонервных прошу удалиться! — закончил я небольшую вводную, покосившись на сотрудника КГБ, который, уже не скрываясь, стоял впритык к сцене.

Затем я ударил по струнам, барабанщик Лавровский выдал короткую сбивку, а за ним грянули и все остальные музыканты: Броневицкий, Вильдавский и наш художественный руководитель Толя Васильев на электрогитаре. И я, дождавшись вступления, весело и задорно запел:

Тучного и широкоплечего 34-летнего Левона Кочаряна я знал всего по нескольким работам в кино. Он должен был спустя какое-то время снять боевик «Один шанс из тысячи», про наш отряд разведчиков в тылу немецких оккупантов. А ещё в качестве второго режиссёра должен был ассистировать Эдмонду Кеосаяну на кинокартине «Неуловимые мстители».

Пока же Левон Суренович состоял в штате киностудии «Мосфильм» в качестве сценариста, ассистента и помощника режиссёра, где был занят на таких фильмах как «Увольнение на береге» и «Живые и мёртвые». А ещё, в декабре прошлого 1963 года, он поучаствовал в создании Новогоднего голубого огонька. Кроме того Кочарян окончил юридический факультет МГУ и пару лет отработал в Московском уголовном розыске. Поэтому в песне Владимира Высоцкого про Большой Каретный переулок и появились такие строчки: «Где твой чёрный пистолет? На Большом Каретном».

— А почему ты решил, что я тебе помогу? — спросил с заметным кавказским акцентом Левон Суренович, посмотрев на меня исподлобья, когда в понедельник 14-го сентября во второй половине дня я, Нонна и Высоцкий приехали по адресу Большой Каретный переулок 15, квартира 11.

Кстати, Нонну, которая буквально измучилась после нескольких авиаперелётов, супруга Кочаряна Инна Крижевская уложила спать, а мы втроём ради серьёзного мужского разговора засели на кухне.

— А я ещё ничего не решил, — буркнул я. — Мне просто кажется, что человек, мечтающий снимать боевики, с драками, погонями и перестрелками, не останется равнодушным к небольшому постановочному трюку. Кстати, деньги на трюк имеются.

— Лёва, я за Феллини ручаюсь, — пророкотал Владимир Высоцкий. — Ты бы видел, какой мы сняли детектив. Закачаешься.

— А я его и так уже посмотрел, — криво усмехнулся Кочарян, продолжая внимательно изучать моё лицо. — Мужики знакомые из МУРа показали два дня назад. Боевые сцены сняты здорово. Ты мне, Феллини, главное объясни — ты ради чего всё это задумал? Ты в политику-то зачем полез? Ты в этом хоть чуть-чуть соображаешь?

— Кое-что понимаю, — ответил я, так и не притронувшись ни к чаю, ни к бутербродам. — Как решить проблему вечного товарного дефицита и какие подводные камни следует ожидать, мне прекрасно известно. А ещё я в политику полез, чтобы наш советский кинематограф вывести на мировую арену. У нас много талантливых сценаристов, операторов, режиссёров и много первоклассных актёров, но мы делаем местечковое кино, которое кроме нас почти нигде не смотрят.

— А Герасимов с «Тихим Доном»⁈ А Бондарчук с «Войной и миром»⁈ — зарычал Левон Кочарян.

— «Тихий Дон» в 1960 году был отмечен почётным дипломом Гильдии режиссёров США, — кивнул я. — Награда не рядовая. Согласен. И «Война и мир» получит свой приз. Только ответь мне, Левон Суренович, сколько человек посмотрело «Тихий Дон» в кинотеатрах США, Канады и Западной Европы? Ноль. При том, что в 1960 году мировой кинопрокат просто взорвал Голливудский исторический фильм «Бен-Гур». И если я не ошибаюсь, то кроме сверхдоходов в валюте, этот «Бен-Гур» принёс своим создателям сразу 11 «Оскаров» и 3 «Золотых глобуса». А затем так же мощно выстрелил и «Спартак» с Кирком Дугласом в главной роли. Неужели мы хуже их?

— Они нас никогда смотреть не будут, — проворчал Кочарян.

— Будут, — упрямо произнёс я. — Будут смотреть, причмокивать, и просить добавки. И ради этого, мне нужна небольшая помощь.

— Эх, я бы не отказался пройтись по Голливудской красной дорожке и позагорать на пляжах Калифорнии, — хитро подмигнул мне Высоцкий.

— На Чёрное море съезди, позагорай, — хмыкнул Левон Кочарян и, встав из-за стола, стал нервно расхаживать взад и вперёд.

«Засомневался, это хорошо», — подумал я и принялся подкидывать «новые дровишки в топку раскрывающихся перспектив», так как все большие дела начинаются именно с мечты:

— Я всех наших вытащу на мировую арену: Саву Крамарова, Кирю Лаврова, Васю Лановова, Олега Видова, Лёву Прыгунова, Лёню Быкова, дядю Лёшу Смирнова, Женю Леонова.

— А меня? — удивился Высоцкий.

— И тебя, куда же без тебя? — улыбнулся я. — Мы снимем своего «Гамлета с гитарой». А какие у нас красавицы актрисы? Вот чем они хуже голливудских? Да и тут в Союзе я многим режиссёрам помогу. Вот тебе, Левон Суренович, не дают снимать свой фильм? А я этот вопрос решу. Если вы мне протяните руку помощи, то я стану своим человеком там, в Кремле, своим среди чужих.

— Хватит, много говоришь, — не выдержал Кочарян. — Давай к сути дела.

— Завтра и послезавтра нам понадобится полуторка, кузов которой будет набит старыми матрасами и тряпками, — сказал я, вытащив записную книжку. — Нужно ещё раздобыть накладную, что это старьё везут из туберкулёзной больницы на утилизацию.

— Забавно, а это-то зачем? — заинтересовался Владимир Высоцкий.

— Чтобы в случае чего, в эти тряпки никто не вздумал совать свой любопытный нос, — ответил я, ткнув пальцем в записную книжку, где был примерный план комбинации номер один. — В этих матрасах спрячусь я.

Левон Кочарян встал у меня за спиной и с интересом стал рассматривать мои закорючки с несколькими эскизами, которые были похожи на киношные раскадровки. Я их нарисовал, когда мы летели сначала из Ленинграда в Минск, затем из Минска в Киев, а потом из Киева в Москву. В общем, времени на разработку плана у меня было предостаточно.

Я прекрасно понимал, что после моего первого звонка товарищу Семичастному, ко мне на встречу приедут его бравые и лихие парни. И от них мне требовалось красиво ускользнуть, дабы задеть самолюбие председателя КГБ. И уже тогда, когда я позвоню во второй раз, на разговор прибудет сам товарищ Семичастный. А дальше я ему расскажу такое о нашем «светлом будущем», что группа Шелепина с группой Брежнева ни на какие переговоры больше не пойдёт.

— Ты хочешь пробежать по крышам сараев и гаражей и спрыгнуть в кузов проезжающей машины? — удивился Левон Суренович. — Кстати, как ты впопыхах заберёшься на эти крыши?

— Во-первых, на крышу гаража или сарая я залезу за три часа до назначенной встречи, — усмехнулся я. — Во-вторых, машина будет стоять с заведённым двигателем. В проезжающий грузовик я могу с первого раза не попасть. А ноги и руки у меня пока не казённые.

— Тогда твои преследователи сразу же догадаются, что ты в кузове, — возразил Высоцкий.

— Мои преследователи в этот момент будут по другую сторону гаражей и кладовок, на каком-нибудь захолустном пустыре, — я ткнул пальцев во второй рисунок-схему. — Главное найти подходящее место.

— Значит, тебе нужна полуторка, старые матрасы, накладная на их утилизацию и надёжный водитель? — впервые за вечер улыбнулся Кочарян. — И желательно кто-нибудь из нашей киношной публики, я правильно понял?

— Верно, — с облегчением вздохнул я.

— И подходящий пустырь, — хохотнул Владимир Высоцкий.

— Да, — кинул я. — И завтра на том месте мы должны провести генеральную репетицию.

На поиски подходящего пустыря или, если выражаться киноязыком, подходящей локации ушла вся первая половина следующего дня. Кое-что похожее на мою фантазию удалось подсмотреть в старых деревянных двориках недалеко от Киевского вокзала. Кое-что мне понравилось около метро «Сокол», где за сталинскими девятиэтажками были такие деревянный лабиринты, что любо-дорого посмотреть. Но больше всего мне приглянулся дворик за гостиницей «Украина». Там несколько, почерневших от времени, двухэтажных бараков окружали живописные сараи, какой-то одноэтажный склад с высокой покатой крышей и несколько деревянных гаражей. А самое главное по этим гаражам можно было легко пробежать до самой набережной имени Тараса Шевченко.

— Что опять что-то не так? — заворчал Левон Кочарян.

— Работать будем здесь, — кивнул я, прогуливаясь по дворику, который давным-давно сам просился под ковш бульдозера.

— Вы чего тут удумали? — разволновалась любопытная старушка, которая сидела на лавочке и наблюдала за маленьким ребёнком, ковырявшимся лопаткой в местной грязи.

— Спокойно, мать, мы здесь завтра будем снимать кино, — хмыкнул я, показав синие корочки режиссёра «Ленфильма». — Поэтому большая просьба завтра утром из домов не выходить, и дверь незнакомым людям не открывать.

— Да, лучше никому не открывать, — поддакнул Кочарян. — А то актёры всякие встречаются. Наврут, что являются сотрудниками госбезопасности, а сами зайдут, наследят и всю картошку в качестве вещественных доказательств подчистую вынесут.

— Свят-свят, — запричитала бабуля. — Катенька, пошли быстренько домой! — окрикнула она свою внучку и сама же бросилась за девочкой.

— Скажешь тоже, картошку вынесут, — шепнул я Левону Кочаряну.

— Я тебе как бывший сотрудник МУРа гарантирую, что завтра после твоего спектакля здесь будет устроен поквартирный обход, — прошептал он. — И эта бабуля, во-первых, никого в дом не впустит, а во-вторых, ничего не скажет.

— Мы репетировать будем или как? — высунулся с водительского сиденья актёр Руслан Ахметов, которого многие любители кино запомнят по роли шофёра Эдика из «Кавказской пленницы».

Откровенно признаться, я всегда думал, что Ахметов был штатным сотрудником не то «Таджикфильма», не то «Узбекфильма», не то «Казахфильма». А оказалось, что Руслан был уроженцем Московской области и являлся актёром Московского театра-студии киноактёра. И на роль водителя нашей полуторки я выбрал его сам, потому что кроме гонорара ему можно было пообещать протекцию к самому Леониду Гайдаю.

— Будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса! — загоготал я. — Давайте репетировать. Вы с Левоном едите на набережную, а я доберусь до неё своим ходом.

— А что это будет за кино? Вы мне так и не сказали, — смущённо пробормотал Руслан Ахметов.

— Фильм будет называться «Полуторка уходит от погони», — соврал я.

— Да-да, — закивал Кочарян, посеменив в кабину автомобиля. — Кино про разведку. Поехали.

И когда наша мосфильмовская полуторка затарахтела и стала разворачиваться, я разбежался, одной ногой опёрся на какой-то ящик, оттолкнулся и с помощью рук взобрался на ближайшую ко мне деревянную кладовку. К моему изумлению на крыше оказалась чья-то голубятня. Её сконструировали из разнокалиберных досок и сетки-рабицы. Самих голубей в этой самопальной конструкции уже не было.

«Голубятня — это хорошо, — подумал я, проходя мимо. — Есть возможность, где притаиться. Вдруг одного сотрудника пошлют сюда? Я бы, к примеру, именно так и поступил. И двор отсюда хорошо просматривается, и если клиенту, то есть мне, захочется побегать и попрыгать, то тут меня можно было бы и принять».

Я ещё раз окинул взглядом двор этих захудалых двухэтажных бараков и побежал трусцой в сторону Москвы реки. В одном месте зиял метровый просвет между крыш, и я его относительно легко перепрыгнул. А вот когда я подобрался к набережной и помахал своим коллегам рукой, чтобы те подъехали как можно ближе, то заметно оробел. Так как высота кладовки была примерно два с половиной метра, ширина тротуара два метра, а борт автомашины находился на высоте метр пятьдесят. Если чуть-чуть быстрее разбегусь и как можно сильнее оттолкнусь, то вылечу на проезжую часть с другой стороны. А если буду действовать вполсилы, то воткнусь в борт полуторки и рухну на тротуар, получив множество самых неприятных травм и повреждений.

«Ничего-ничего, — подбодрил я сам себя, сделав пять шагов назад, — Бог не выдаст, свинья не проглотит». А затем я мысленно перекрестился и, разбежавшись, прыгнул по невысокой дуге. И хоть на кучу старого тряпья и десяток таких же древних матрасов я попал точно, всё рано больно ударился плечом об деревянный борт машины.

— Чёрт, — просипел я и подумал, что в следующий раз, нужно этот дальний борт весь обложить чем-нибудь мягким.

— Живой? — высунулся из кабины Лёва Кочарян.

— Кости целы, остальное нарастёт, — простонал я, растирая плечо. — Поехали, пока на нас не обратили внимания товарищи из ГАИ.

— Да-да, поехали, — скомандовал он актёру из «Кавказской пленницы». — Завтра весь этот эпизод будем снимать скрытой камерой. И я скажу, что у нас получится замечательное кино, ха-ха.

Примерно в четыре часа дня из телефон-автомата недалеко от панорамного кинотеатра «Мир», который находился на Цветном бульваре рядом с Московским цирком, я позвонил председателю КГБ СССР. Людской шум и суета, царящая вокруг, нисколечко меня не смущали. Наоборот, чем я сильнее растворялся в толпе, тем сложнее меня можно было найти.

— Приёмная председателя КГБ СССР слушает, — ответил мне бойкий женский голосок.

— Добрый день, я хотел бы услышать товарища Владимира Ефимовича Семичастного, — так же бодро протараторил я.

— Он сейчас занят, — в женском голосе появились нотки презрения и недовольства. — Вы по какому вопросу звоните?

«По вопросу светлого будущего всего нашего многострадального союза», — хмыкнул я про себя и, кашлянув одни раз, с большим пафосом произнёс:

— Я — эмиссар американской разведки Генри Киссинджер. Готов сдать явки, пороли, двойных агентов и всю нашу агентурную сеть. Ради чего требую политического убежища и хочу прямо сейчас услышать товарища Семичастного.

После моих слов на том конце провода сначала что-то брякнуло, затем что-то звякнуло, и секретарша, буркнув что-то неразборчивое, куда-то немедленно понеслась, зацокав каблуками по паркету. И через десять секунд трубку взял сам председатель КГБ.

— Владимир Семичастный у аппарата, — пророкотал он. — Слушаю вас внимательно, Генри Киссинджер.

— Здравствуйте, Владимир Ефимович! — весело выкрикнул я. — Вот, пишу новый сценарий политического детектива, который называется «Ошибка резидента». Дай думаю, позвоню, проконсультируюсь. Как поживаете?

— Ну, здравствуй беглец, — произнёс Семичастный, чеканя каждое слово в отдельности. — Ты почему сбежал из Ленинграда? Я ведь тебе русскими буквами написал, чтоб ты сидел на попе ровно?

— Между прочим, ради вас стараюсь, — я тоже сменил дружеский тон на более деловой. — Потому что Леонид Брежнев не так прост, поверьте, он и вас, и товарища Шелепина переиграет как детей. Давайте завтра встретимся, и я вам такие «явки с паролями» расскажу, что вы на какое-то время потеряете дар русской речи.

— Хорошо, — тяжело вздохнул Владимир Семичастный. — Во сколько и где?

— Завтра в 9 часов вечера у подъезда двухэтажного деревянного барка, который стоит аккурат за гостиницей «Украиной», — протараторил я. — Адрес назвать затрудняюсь, это строение под снос. Надеюсь, поговорим спокойно и без свидетелей. И всех вам благ, Владимир Ефимович, — добавил я, положив трубку на рычаг телефон-автомата.

— Ну, как? — нетерпеливо спросил меня Левон Кочарян, когда я вышел из телефонной будки.

— Встречу товарищу Семичастному я назначил, — кивнул я. — Далее работаем по заранее утверждённому плану. Только мне потребуется пистолет с одним холостым патроном.

— Какой такой пистолет? — зашептал Кочарян. — Совсем сбрендил? А если они в ответ начнут палить из табельного и совсем не холостыми?

— Не начнут, — усмехнулся я, — есть у меня одна весёлая идея. И потом я дам один выстрел в воздух, чтобы водитель знал, когда подогнать машину.

— Идеи твои, вот у меня где? — прошипел Левон Кочарян, постучав себя по горлу. — Ладно, я возьму с собой ручную кинокамеру, если всё пойдёт не по плану, попробуем как-нибудь отбрехаться.

— Правильно, — согласился я. — А ещё мне нужна плечевая кобура и одежда попроще. А то в джинсах и свитере много не побегаешь.

— Кабура-шмабура, — заворчал Левон Суренович. — Будет тебе и кобура.

В среду 16-го сентября к назначенному месту встречи я приехал примерно за три часа. В темноте забрался на вчерашнюю кладовку, затем согнувшись пополам, пробежался к старой голубятне, где и благополучно спрятался. Вероятность того, что группа захвата от товарища Семичастного прибудет раньше срока, была стопроцентной. Вопрос заключался только в одном — насколько раньше здесь появятся бравые парни из КГБ. Я предполагал, что они примчатся сюда где-то за час до «долгожданной встречи» и первым делом полностью исследуют двухэтажный барак, что находился от этих кладовок и гаражей в тридцати метрах. Поэтому Левон Кочарян и актёр Руслан Ахметов на полуторке должны были появиться на набережной к восьми часам утра.

«Лишь бы эти бравые парни сюда не попёрлись», — подумал я, зябко поёжившись. А затем вытащил из наплечной кобуры настоящий чёрный пистолет ТТ. Это оружие являлось главным отечественным пистолетом в годы Второй мировой войны, и теперь подобными тульскими самозарядными «шпалерами» конструктора Фёдора Токарева были обеспечены все киностудии Советского союза. Я потёр рукавом пиджака стальной бок пистолета и тяжело вздохнул. Нервное напряжение последних дней сильно сказывалось на моём общем физическом состоянии. И этой ночью, ворочаясь с боку на бок, и забываясь короткими отрезками сна, я думал только об одном: «Быстрее бы всё это закончилось. Надоело бегать, прятаться и скрываться». Потом я вложил пистолет обратно в кобуру и, оперевшись головой в тонкую дощатую стенку голубятни, неожиданно для себя заснул.

Пробуждение моё вышло резким и внезапным. Я почувствовал, что кто-то тихо шагает по этой крыше. И посмотрев в маленькую щелочку между досок, увидел бравого парня из комитета госбезопасности. Двигался он вполне профессионально, пригнувшись и озираясь по сторонам. Я быстро глянул на часы, отметил про себя, что проспал почти два с половиной часа, и что сейчас уже 8 часов и 25 минут. После чего медленно из наплечной кобуры вытащил пистолет ТТ. А вот бравый парень, который стоял в пяти метрах от меня, заметно оплошал. Вместо того чтобы осмотреть старую заброшенную голубятню, он проследовал на край крыши и стал всматриваться в двухэтажный барак. Затем он кому-то махнул рукой и, сев на корточки, вытащил сигарету и закурил.

«За курение на рабочем месте, в засаде или в укрытии, я бы руки отрывал, — проворчал я про себя. — Значит сейчас 8.25? Следовательно, полуторка уже ожидает на набережной Траса Шевченко? Значит можно смело начинать работу? Ну что ж, с Богом».

Я чуть-чуть наклонил корпус, чтобы выскочить из бывшего домика для голубей, но тут же замер как памятник. Потому что до бравого парня из КГБ дошло, что голубятня осталась вне зоны его внимания. Он затушил сигарету и медленно двинулся прямо ко мне. А моё сердце в эти самые секунды заколотилось так сильно, что готово было выскочить из груди. Наконец, бравый парень открыл дверь голубятни.

— Тихо, двинешься, вскрикнешь, дёрнешься, мозги вышибу, — прошипел я, направив на горе-разведчика дуло пистолета ТТ.

— Что тебе надо? С ума сошёл? — прошептал он. — Откуда у тебя оружие?

— Эхо войны, — усмехнулся я. — Сделай пять шагов назад и веди себя спокойно. Мне жертвы не нужны, я приехал сюда просто поговорить. Но видать: товарищ Семичастный передумал?

— Так занят он, — попытался улыбнуться мой нежданный и негаданный противник, сделав пять шагов.

Я же в этот момент медленно вылез из домика для голубей и, не отводя дула пистолета в сторону, прошипел:

— Если Владимир Ефимович занят, то передай ему, что завтра я его буду ждать в два часа дня на Устьинской пристани, недалеко от парка Зарядье.

— Чего? — опешил он.

— Я говорю недалеко от гостиницы «Россия», — буркнул я, обозвав себя старым склеротиком. — И пусть Владимир Ефимович приезжает без целой роты автоматчиков. А то поползут по Москве нехорошие слухи о личной трусости и нерадивости подчинённых председателя КГБ.

— Так у нас и нет автоматов, — снова попытался пошутить бравый парень из госбезопасности.

— Шагай на край крыши, — рыкнул я.

— Ты чего задумал, парень?

— Шагай, не дёргайся и мозги твои не вылетят на воздух, — прошипел я, кивнув головой в сторону двухэтажного барака. — И предупреждаю, что у меня чёрный пояс по японскому каратэ. Поэтому без глупостей.

— Знаю. Я, кстати, смотрел твоё кино, классный фильм, — пробухтел парень и уже не пригибаясь, пошёл на то место, где он полминуты назад курил сигарету.

И вдруг он резко ранул вперёд и, спрыгнув с крыши на землю, заорал:

— Он здесь! Здесь наш режиссёр! Все сюда!

— Спокойно, товарищи из КГБ, — сказал я, выйдя на самый край этой деревянной кладовки. — Сегодня прямо здесь будет совершён акт международной политической провокации, — объявил я ещё пятерым бравым парням, которые выскочили из старого барака. — Обратите внимание на верхние этажи советской гостиницы «Украина», которые нависают над нами. Сейчас эмиссар американской разведки, Генри Киссинджер, вывесит оттуда многометровый портрет президента США Линдона Джонсона. Вон он, сволочь! — рявкнул я и выстрели холостым патроном по гостинице.

И пока бравые парни, растерянно хлопая глазами, пялились на 34-этажное здание, я резко развернулся и рванул по крышам старых кладовок и гаражей. Сердце бешено колотилось, смех от той нелепости, что я наплёл парням, разрывал меня на части. «Политическая провокация, — гоготал я про себя, — Генри Киссинджер, метровый портрет Линдона Джонсона! Бред! И ведь сейчас побегут в гостиницу разбираться. Вот что значит, когда в стране шпиономания гипертрофированных размеров». На этих мысля, я легко перескочил метровый просвет между двух соседних крыш. И когда мне оставался совершить последний прыжок в кузов автомобиля, я резко притормозил и выглянул на проезжую часть. Полуторка стояла чуть впереди на целый метр.

«Твою ж дивизию! Не долечу!» — выругался я про себя и, сделав пять шагов назад, разбежался и прыгнул что было силы. Однако при приземлении я больно ударился голенью ноги об борт машины.

— Твою ж дивизию! — выкрикнул я, прячась в старых матрас, тюках и тряпках.

И наш грузовой автомобиль тут же дал по газам. А следом за машиной, которой управлял актёр из «Кавказской пленницы» поехал на такси Левон Кочарян. Он высунулся в окно и снимал, держа в руках кинокамеру канвас-автомат, что была изначально придумана для подобной оперативной работы.

Вечером на квартире гостеприимного Левона Суреновича собралось шумное праздничное застолье. Приехали Владимир Высоцкий с Татьяной Иваненко, Валерий Золотухин с Ниной Шацкой, Сава Крамаров привёз какую-то симпатичную подругу, Олег Видов прибыл с Викторией Лепко. А Нонна, которая весь день спокойно разгуливала по московским магазинам, пригласила на ужин Наталью Селезнёву и сестёр Вертинских. Однако Анастасия не вечеринку не пришла. Марианна сказала, что у неё сейчас бурный роман с Никитой Михалковым и тот её буквально ко всему ревнует, тем более ко мне. Кроме того в гости заглянул Лев Прыгунов, которого пригласил не то Видов, не то Высоцкий, не то Крамаров.

— Друзья мои, давайте наполним бокалы этим прекрасным армянским гранатовым вином и выпьем за будущее нашего советского кино! — произнёс хозяин квартиры Левон Кочарян. — Кстати, сегодня мы с Феллини сняли замечательную фильму. После проявки покажу. Ха-ха-ха!

— Сделал дело, выпей смело! — захохотал Золотухин.

— А не сделала, просто пей, — проворчал я, предпочитая гранатовому вину, обычный гранатовый сок.

И честно говоря, мне сейчас было не до веселья. Гематома на правой голени распухла до размеров детского кулачка, а ещё для завтрашнего многое решающего разговора с товарищем Семичастным не хватало данных. И пока гости радостно чокались бокалами, я думал о том, что смогу поведать председателю КГБ? Что в 90-е победит организованная преступность и страна погрузиться в дикий капитализм бандитского типа? И что эта оргпреступность расцветёт буйным цветом в 80-е, а зародится под тёплым крылышком Николая Щёлокова в 70-е? Что кроме слов я смогу реально предъявить?

— Как сегодня всё прошло? — шепнул Высоцкий.

— Красиво сыграли, артистично, — улыбнулся я. — Только нога правая побаливает. Но она, я надеюсь, до свадьбы с Нонной заживёт.

— Кстати, Феллини, а что тебе понадобится завтра? — так же тихо спросил Лёва Кочарян.

— Нужен будет катер, а ещё лучше прогулочный трамвайчик, — хохотнул я. — Негоже на встречу с председателем КГБ идти на катере. Не солидно.

— Трамвайчик? — затрясся от смеха Левон Суренович. — С тобой, Феллини, не соскучишься. Будет тебе речной трамвайчик. А Семичастный-то сам придёт?

— Теперь сто процентов, иначе его подчинённые уважать перестанут, — кивнул я, отхлебнув ещё гранатового сока.

А тем временем Владимир Высоцкий объявил премьеру песни. Он покосился в мою сторону и хриплым голосом пророкотал, что с подачи одного хорошего человека родилась замечательная песня, которая называется «Моя цыганская».

Удивительное дело, но когда вечерника из квартиры Левона Кочаряна медленно переместилась в сад «Эрмитаж», который находился в шаговой доступности от Большого каретного переулка, то там шёл самый настоящий танцевальный вечер. На открытой летней эстраде играл целый джазовый ансамбль: контрабас, электрогитара, фортепьяно, секция духовых инструментов и, конечно же, ударная установка. И исполняли эти ребята ту музыку, из-за которой ещё десять лет назад можно было схлопотать реальный срок. Так как рупор официальной пропаганды гласил, что сегодня он играешь джаз, а завтра Родину продаст.

Кстати, к этому бездарному стишку можно было придумать и продолжение. Например, сегодня есть он бутерброд, а завтра Родину спасёт. Или, сегодня он играет твист, а завтра будет тракторист. Или так, сегодня он порвал штаны, чтоб завтра не было войны. И наконец, сегодня он играл в футбол, а завтра будет в литрабол. А если говорить серьёзно, то джаз, твист, шейк и рок-н-ролл, от которых шарахались большие начальники до 1953, теперь звучали из каждой советской кинокартины и огромной очереди на продажу Родины что-то было не видать. Ибо музыка, как выражение человеческих эмоций и чувств, по определению аполитична, словно ветер, дождь, снег или град.

— Слушай, Феллини, а что это был за человек там, в подъезде? — спросил меня Левон Кочарян, когда некоторые наши друзья побежали на танцпол.

— Один очень странный малый, — пробурчал я. — Я его вижу второй раз в жизни, и каждый раз мне не по себе. И завтра на разговор с Семичастным он поедет вместе с нами.

— Не понял, поясни? — заметно напрягся Кочарян.

— Представь, что в будущем нашим советским учёным удалось забросить человека сюда, в прошлое, — усмехнулся я. — Мы же первыми запустили человека в космос, вот и в прошлое тоже полетим первыми.

— То есть в настоящее? — ещё сильнее набычился он.

— Это, смотря с какой временной точки смотреть, — улыбнулся я. — Для него мы — прошлое. Конечно, полетит сюда не сам человек, как в машине времени, а всего-навсего одно сознание. Там мой знакомый заснул, а здесь в своём юном теле на несколько дней проснулся. Поверить в такое невозможно, я и сам в это не верю, но есть реальные факты, и этот странный товарищ их завтра предоставит.

— И зачем его сюда закинули? — спросил Кочарян, всё ещё не понимая, шучу я или нет.

— Чтоб мы не сбились с тернистого пути построения развитого социализма и коммунизма, — прорычал я. — Расслабься, Левон Суренович, и не забивай себе голову пустыми вопросами. Если верить мировой истории, то пророки — это не такая уж редкость в нашем мире.

Кочарян, удивлённо приоткрыл рот, намереваясь ещё что-то спросить, но тут закончился озорной твист и музыканты заиграли приятную медленную мелодию. И я поспешил на танцевальную площадку, чтобы какая-нибудь «горилла» не пригласила на медлячок мою красотку Нонну. Однако первым до моей ненаглядной красавицы добрался Высоцкий и, когда я подошёл ближе, с большим желанием устроить скандал, то меня пригласила на танец Татьяна Иваненко. «Многоженец», — прошипел я про себя, приобняв Татьяну.

— Ревнуешь? — захихикала Иваненко.

— Есть немного, — согласился я. — Кстати, забыл поблагодарить, вы тогда Савкой Крамаровым нас здорово выручили.

— Пустяки, мы просто покатались на мотоцикле, — грустно улыбнулась она. — А я что-то совсем потеряла веру в свои силы. Съездила с вами на гастроли, посмотрела, как вы работаете с публикой, как легко держите зал, и у меня появилось столько комплексов и сомнений, а смогу ли я так же?

— Не Боги горшки обжигают, — хмыкнул я. — У нас у всех полно этих комплексов. Главное найти в себе силы и сказать им волшебное слово — «ша», и идти вперёд. Когда в следующий раз поедем на встречу со зрителями, обязательно напишу тебе какую-нибудь миниатюрку. Ведь я теперь твой должник.

— Когда теперь этот раз будет? — с грустью спросила Татьяна Иваненко.

— Скоро, очень скоро, — кивнул я.

И вдруг к нам в танце подплыли Наталья Селезнёва и Лев Прыгунов, и Наталья бойко объявила смену партнёра. После чего Лёва забрал себе Татьяну, а мне оставил высоченную Наташу. Кстати, в «Операции „Ы“» в сцене, где Шурик и Лида в самой концовки целуются, актёра Александра Демьяненко пришлось ставить на специальную подставку, чтобы уровнять их рост.

— Ха-ха-ха, — неожиданно игриво захихикала Селезнёва. — Слушай, Феллини, у Гайдая благодаря тебе я снялась. Мы даже черновой монтаж уже закончили. А что дальше, что потом?

— Суп с кротом, — проворчал я, и Наталья снова прыснула от смеха.

— Нет, ну правда?

— Я думаю, что скоро на телевиденье объявят о съёмках новой передачи, и тебе стоит сходить на фотопробы, — недовольно пробурчал я, так как мне совсем не хотелось прослыть этаким предсказателем. Потому что из-за стремительных слухов в артистической среде я рисковал получить целую очередь из актёров и актрис, жаждущих успеха и славы.

— А что за передача? — затараторила Селезнёва.

— Кордебалет в срамных платьях, — прошипел я. — Поэтому пойдешь к фотографу, снова надень купальник. Шучу, — буркнул я, заметив, что с лица девушки слетела благожелательная улыбка. — Не знаю, что за передача. Будет что-то с песнями, плясками и юмористическими польскими миниатюрками.

— Смена партнёра! — объявила Нонна, чуть ли не силой подтащив к нам Высоцкого.

Однако в этот самый момент музыка смолкла, и вместо мелодичного фокстрота зазвучал заводной рок-н-ролл. Я же приобнял Нонну и, предложив ей пойти погулять, повёл с танцпола, в подсвеченную фонарями, аллею парка «Эрмитаж». И здесь нам компанию составили Лёва Кочарян с супругой Инной Крижевской и Сава Крамаров со своей новой подружкой.

— Феллини, — окликнул меня Крамаров, — мне Танька уже шепнула, что ты ей пообещал написать какую-то миниатюрку. А мне когда что-то новенькое настрочишь?

— Когда всем, — проворчала вместо меня Нонна. — Ты, Сава, сам подумай, мы тут живём как подпольщики. Вот когда выберемся, тогда и миниатюрками займёмся.

— И кино начнём снимать про разведчиков, — поддакнул Кочарян. — А ты, Феллини, мне все боевые сцены поставишь, договорились?

— Все не смогу, — хмыкнул я. — Для трюков с машинами, мотоциклами и лошадьми нужны совершенно другие специалисты.

Последнее слово я произнёс нараспев, потому что почувствовал на себе болезненный как игла и ненавидящий всё живое взгляд. Мысль о моём странном противнике, которого я никогда не видел лицо, тут же посетила мой мозг. К этому дню я лишь знал одно, что зовут его — Артём Егоров или просто Егор. А ещё он будущий московский олигарх. Кстати, ничего не имел и не имею против олигархов, если их капитал сделан относительно честным трудом и помогает экономическому развитию своей родной страны. Как говорил Остап Бендер: «Раз в стране бродят денежные знаки, значит, должны быть люди, у которых их очень много».

И в эту самую секунду я резко обернулся в сторону самого укромного уголка сада «Эрмитаж», и на какое-то мгновенье мой намётанный «телевизионный» глаз, который способен различать как кривые склейки, так и микропланы, выхватил чьё-то безобразное и уродливое мурло. Неизвестное науке существо тут же скрылось за деревьями, а я, напугав своих спутников, бросился вдогонку. И первую же попавшуюся на пути скамейку перемахнул одним высоким прыжком. А дальше, оказавшись в потёмках, я встал как вкопанный. Во-первых, бежать куда-то сломя голову по темноте — было себе дороже. А во-вторых, в нос ударила какая-то жуткая вонь.

Лишь через пять секунд, когда рядом со мной появился Лёва Кочарян, у которого был фонарик, я понял, чем это так истошно воняло. Под ногами в свете карманного фонарика мы вместе увидели разорванное на части тело какого-то бедного бродячего пса. Честно говоря, рвотные позывы мне удалось сдержать с большим трудом.

— Мать твою, — прошептал Кочарян. — Девочки, не ходите сюда! — крикнул он в сторону аллеи.

— Это что такое? — пролепетал Сава Крамаров, который также присоединился к погоне. — Какая же собака это сделала?

И вдруг в темноте где-то за деревьями мелькнула большая чёрная тень. Этот сгусток тьмы с такой скоростью пронёсся в направлении садовой ограды, что я немного опешил.

— Лёва, посвети туда! — с жаром прошептал я.

Однако когда луч фонарика наткнулся на садовую ограду, за которой текла мирная городская жизнь, этого существа уже не было.

— Увидел что-то? — шепнул Левон Кочарян.

— Показалось, — соврал я.

— А помнишь, ты рассказывал про оборотня? — пихнул меня в плечо Крамаров. — А вдруг у нас в Москве завёлся свой оборотень?

— Сава, это была деревенская байка, — прошипел я. — Страшилка для детей. Нет на свете никаких оборотней, пошли. Нужно сказать администрации, вдруг тут бешеные собаки завелись.

— Бедная псина, — сказал, тяжело вздохнув Кочарян.

На следующий день в четверг 17-го сентября прогулочный речной теплоход марки «Москвич» медленно полз навстречу с председателем КГБ СССР товарищем Владимиром Семичастным. И пассажиров на этой двухпалубной 27-метровой посудине было трое: начинающий мосфильмовский режиссёр Левон Кочарян, необычный «гость из будущего» по имени Иннокентий, и я, тоже в каком-то роде режиссёр. Левон заметно волновался и подозрительно косился на нашего необычного спутника. А Кеша в свою очередь сидел за отдельным столиком и что-то не переставая строчил химическим карандашом на листке бумаги для печатной машинки. И вид у него был такой, словно он каждый день ездит на встречу к товарищу Семичастному. Лично мне не давало покоя вчерашнее дикое происшествие в саду «Эрмитаж». Я даже ночью дважды просыпался, потому что видел во сне эту перекошенную злобой человеческую образину.

«Чёрт, — выругался я про себя, — тут судьба Советского союза решается, а я всё думаю о вчерашнем оборотне. Тьфу! Нет оборотней! Нет! Нет! И нет! Это деревенские сказки моего дедушки. Просто какой-то москвич сошёл с ума и стал охотиться на бродячих собак. Всё, тема закрыта».

— Феллини, ты ему доверяешь? — в седьмой раз спросил меня Кочарян, кивнув на совершенно спокойного Иннокентия. — Ты вообще давно с ним знаком? Давай пока не поздно, ссадим его с корабля?

— Лёва, не суетись, — улыбнулся я. — За то, что этот Кеша участник секретного эксперимента, я ручаюсь. Он — наше неоспоримое доказательство. Да и не ссадим мы его.

— Это ещё почему? — зашипел он.

«Потому что есть у меня такое предчувствие, что на эту встречу мы уже едем не в первый раз, — хмыкнул я про себя. — И наверняка в какой-то из „дней сурка“ мы товарища Иннокентия уже ссаживали с теплоходика». В подтверждение моих крамольных мыслей Кеша оторвался от своей рукописи и весело подмигнул нам.

— Почему-почему? — пробурчал я. — Потому что гладиолус. Ты вино взял? Фрукты достал? Вот чем мы будет угощать дорогого товарища Семичастного? Ты каждые день встречаешься с председателем КГБ? Ты кино хочешь снять про разведку или как?

— Вино? Фрукты? — опешил Кочарян. — Что ж ты мне раньше-то молчал? Я бы такие достал гранаты, ты просто не представляешь!

— Да шучу я, — сказал я совершенно серьезным тоном, когда по левую сторону от нас стали проплывать башни московского Кремля. — Не буде он пить наше вино и есть наши гранаты. А вот кофе нам бы не помешал.

— Вот кофе я достану, за кофе я ручаюсь! — обрадовался Левон и побежал к капитану нашего теплохода.

А через десять минут все кроме меня спустились с открытой второй палубы вниз кораблика, так как впереди замаячил Устьинский причал. Я же притаился рядом с рубкой теплохода, в том самом месте, от которому перекидывают деревянный трап. Затем бросил короткий взгляд на циферблат часов и удовлетворённо кивнул, потому что до назначенной встречи оставалось ровно двадцать секунд. Кстати, к этому моменту на причале находился один единственный человек, который тоже периодически посматривал на часы. И звали этого гражданина в сером неприметном плаще — Владимир Ефимович Семичастный. Кроме того, увидев, что к пристани приближается речной теплоход, по тротуару забегали и засуетились какие-то люди.

— Здравствуйте, Владимир Ефимович! — крикнул я, выглянув из-за небольшой железной перегородки. — Очень рад, что на сей раз мы поговорим с вами в спокойной и непринуждённой обстановке.

Семичастный сурово кивнул. И хоть чувствовалось, что всесильный председатель КГБ крайне удивлён, пока шла швартовка теплохода, он до последнего сохранял невозмутимое выражение лица.

— Надо понимать, что в следующий раз ты прилетишь на вертолёте? — пророкотал Владимир Ефимович, поднявшись на борт. — У меня на разговор ровно пять минут. После чего ты едешь в аэропорт и первым же рейсом уматываешь в родной город Ленинград. Ясно?

— Было бы не ясно, я бы переспросил, — хмыкнул я. — Пожалуйте на первую палубу, тут немного свежо.

— Ты хоть представляешь, что натворил? — прошипел он, спускаясь по ступенькам следом за мной. — Во-первых, вчера наш сотрудник сломал ногу. Во-вторых, работа гостиницы «Украина» была остановлена на три часа, так как там искали твоего проклятого американского шпиона. В-третьих, в прошедшее воскресенье какой-то мужик, переодетый в бабу, избил четверых граждан, которые культурно отдыхали в Гатчинском парке. В-четвёртых, в тот же самый день чуть ли не всю милицию Ленинградской области подняли по тревоге. И сам знаешь по какому поводу. Ты мне, Феллини, надоел хуже горькой редьки.

— Кофе, пожалуйста, — предложил Лева Кочарян, когда мы прошли в носовую часть корабля, выставив на столик и кофе, и бутерброды с колбасой.

— Я сыт, — рыкнул Семичастный, усевшись на одну из скамеек.

— Если вы думаете, что я устроил маленький переполох только из-за вредности своего непростого характера, то сильно ошибаетесь, — сказал я, присев напротив. — В эти дни решается судьба страны. И сейчас я это докажу. Разрешите вам представить участника секретного государственного эксперимента.

На этих словах из хвостовой части теплохода вышел Иннокентий, а Кочарян наоборот очень быстро и незаметно испарился. Низкорослый в длинном плаще чуть ли не до щиколоток наш «гость из будущего» выглядел более чем комично. Но Владимир Семичастный от удивления громко прокашлялся и медленно произнёс:

— Какого ещё эксперимента?

— Этот эксперимент разработает и проведёт доктор Черенов в 1985 году, — невозмутимо отчеканил наш «гость» и выложил на стол сложенный вчетверо листок бумаги, который он на протяжении всего пути исписывал своим мелким почерком.

— Бред, — пророкотал председатель КГБ.

— Не совсем, — по-детски улыбнулся Кеша. — Эксперимент получит кодовое название — «Посланник», потому что нас буду готовить для перемещения в прошлое в этот 1964 год.

— Ты, Феллини, совсем охренел! — выпалил Семичастный. — Сбрендил! Какое прошлое⁈ Ты где нашёл этого мудака⁈

— А если я скажу, что 26 декабря 1991 года Советский союз прекратит своё существование, — чётким и уверенным голосом произнёс я. — А в 1980 году вместо обещанного коммунизма в Москве проведут летнюю Олимпиаду. Так как Олимпиада дешевле, чем коммунизм. И вообще в 90-е криминалитет получит такую власть, что абсолютно все вопросы в регионах будут решаться на воровских сходках. Бандиты полностью срастутся с властью. А 31-го августа 1994 года президент Российской федерации в пьяном виде будет дирижировать оркестром при выводе группы советских войск из Берлина. А начнётся всё с того, что вместо Никиты Хрущёва генеральным секретарём станет Леонид Брежнев, который приведёт всех своих друзей в органы власти. Так министром МВД СССР станет Николай Щёлоков. Именно при Щёлокове организованная преступность вырастит до гигантских размеров, потому что подгребёт под себя всех теневых цеховиков. Между прочим, сейчас без денег теневого бизнеса криминал — это жалкая кучка маргиналов.

— Бред! — выкрикнул, встав со скамейки Владимир Семичастный. — Щёлоков никогда не станет министром МВД! Потому что им практически уже назначен Вадим Степанович Тикунов.

— Как назначат, так и переназначат, — спокойно сказал Иннокентий. — Вадима Тикунова в 1969 году отправят в Румынию. Вас, Владимир Ефимович, в 1967 году сделают заместителем Председателя Совета министров Украинской ССР, а главой КГБ назначат Юрия Андропова. Кстати, Андропов — это следующий после Брежнева генеральный секретарь ЦК КПСС. Товарища Шелепина в том же 1967 году понизят до председателя ВЦСПС. Главу Москвы Николая Егорычева в 1970 году отправят чрезвычайным послом в Данию.

— Где доказательства? — криво усмехнулся Семичастный.

— Вот бумага, — улыбнулся «гость из будущего», — в ней всё дословное содержание сегодняшнего разговора и в конце факты из вашей биографии, которые никто кроме вас и самых ваших близких людей знать не может. Эти сведения я получил там, в 1985 году. Нас готовили для этого несколько лет. У нас не стояла задача вмешиваться в ход политической борьбы, — продолжил говорить Кеша, когда Владимир Семичастный развернул заветную бумагу, — мы должны были передать последние научные достижения будущего. И чтобы нам здесь поверили, мы заучивали самые интересные и скрытые факты биографии всех членов правительства.

— Так вас несколько что ли? — уже не так категорично произнёс Владимир Семичастный, вчитываясь в текст наших законспектированных диалогов.

— Остался один и самый опасный, — ответил Иннокентий. — Именно ему выгодно, чтобы история не изменилась. Потому что тогда он в 90-е годы станет очень богатым и влиятельным человеком.

— Это какой-то фокус? — буркнул Семичастный. — Вы специально разыграли эту сценку, чтобы сбить меня и товарища Шелепина с намеченного курса? Я в эту муру не верю! Никаких перемещений во времени и никаких машин времени не было, и быть не может. А факты из жизни? Да мало ли кто мог их растрепать? Разговор окончен. Ты отправляйся к врачам, в дурдом, а ты в Ленинград, — сказал председатель КГБ, ткнув пальцем сначала в Кешу, а затем в меня.

— Подождите, — пробурчал я. — Переверните бумагу. Вы сейчас произнесли слово в слово всё, что написано с другой стороны.

Владимир Семичастный осторожно перевернул страницу и, схватившись за сердце, медленно присел обратно на скамейку.

— Как такое вообще может быть? — пробубнил он, тяжело дыша.

— Может всё-таки кофе? — хохотнул Лево Кочарян, заглянув в эту носовую часть теплохода.

— Лучше воды! — крикнул я.

— Перенос в прошлое происходит в один и тот же день, я там засыпаю, а тут просыпаюсь, — невозмутимо пояснил Иннокентий. — Такова технология, которую разработал доктор Чернов. Поэтому мы с вами общаемся уже в десятый раз. Я запомнил каждое слово, которое вы говорили в те, прошлые разы. Всё чисто и никаких фокусов. К большому сожалению, сегодняшний день для меня здесь, в прошлом, последний. И больше я вам ничем не смогу помочь.

— Я и сам в шоке, — буркнул я. — Владимир Ефимович, нужно срочно остановить те переговоры, которые вы начали с группой товарища Брежнева. И начинать действовать своими силами, по новому плану. Иначе вместо развитого социализма, мы получим развитой бандитизм.

Через три часа на московской конспиративной квартире примерно такой же разговор состоялся и с Александром Николаевичем Шелепиным. Почти тридцать минут Владимир Семичастный убеждал его, что меня и нашего «гостя из будущего» Иннокентия нужно внимательно выслушать и всю информацию самым серьёзным образом проанализировать. Однако Шелепин стоял на своём до тех пор, пока Кеша не предоставил ему бумагу, где было прописано каждое слово уже этой второй беседы. И лишь тогда от эмоций мы перешли к конструктивному диалогу.

— Хорошо, что вы предлагаете? — устало произнёс Александр Николаевич.

— Сегодня у нас 17-е сентября, — задумчиво буркнул я, — значит, завтра 18-го нужно собрать весь комсомольский и студенческий актив города Москвы и Московской области и разработать единый план действий на воскресенье 20-е сентября.

— Чего? — опешил Шелепин.

— Правильно, тянуть нельзя, — поддакнул Иннокентий, — если 20-го не вывести народ на Красную площадь, тогда 21-е или 22-го маршал Малиновский введёт в город танки и всё будет решено. История уже не поменяется.

— Какие такие танки? — пролепетал Семичастный, налив себе минералки.

— Такие, у которых броня крепка, — кивнул я. — Не забывайте, что на стороне группы Брежнева играет вот такой же чудик из будущего, — я ткнул пальцем в Кешу. — Если мы выведем 20-го числа народ на улицы Москвы, то они просто не успеют сюда подтянуть войска.

— Вы соображает, о чём говорите⁈ — вскрикнул Александр Шелепин, грохнув кулаком по столу. — Вы предлагаете революцию с последующей гражданской войной?

— Если всё сделаем быстро и грамотно, то никакой войны не будет, — упрямо произнёс я. — Студенты и комсомольцы заполонять Красную площадь, бравые парни из КГБ перекроют все входы и выходы из Кремля, а московская милиция в полном составе проконтролирует общественный порядок. Кстати, чтоб народ не буянил и не скучал, я организую митинг-концерт с песнями и зажигательными речами. Далее, чтобы успокоить народные массы, в Кремль должно прибыть всё советское правительство. И вот там, нужно снять Хрущёва и выбрать новым главой Советского союза вас, Александр Николаевич. Потом вы выйдете к людям, поблагодарите всех собравшихся за победу демократии и объявите мероприятие закрытым.

— А ты — точно кинорежиссёр? — подозрительно посмотрел на меня Шелепин.

— Да, массовик-затейник, — усмехнулся я. — Как видите всё просто. Главное решительность, стремительность и напор.

— А если Хрущёв и Брежнев не поедут в Кремль? — пророкотал Семичастный.

— Леонид Ильич в это воскресенье может поехать хоть на охоту, хоть на рыбалку, хоть за грибами, — улыбнулся я, представив, как Брежнев собирает подосиновики. — Кто из правительства не приедет в Кремль, тот на следующий день пойдёт работать бригадиром на фабрику или завод. Главное чтобы прибыл сам Хрущёв. И сделать это поможет товарищ Микоян. Пообещайте ему должность Председателя Совета Министров. Пусть занимается экономикой. Что-то, а торговать он умеет.

— Кстати, я и сам думал встретиться с Микояном, — согласился Александр Шелепин. — Анастас Иванович полезнейший в нашем деле человек. Всё-таки как-то это всё быстро. Нужен ещё один день на раздумья.

— Нет этого дня, — упёрся я. — Завтра я встречаюсь со студентами и комсомольцами, вы, Александр Николаевич, разговариваете с Микояном. А вы, Владимир Ефимович, решаете вопрос с личной охраной товарища Хрущёва, чтоб в воскресенье они не дёргались и не палии во все стороны. А субботний день оставим на резерв.

— Я смотрю ты, Феллини, совсем берега попутал? — пророкотал Семичастный. — Раскомандовался как фельдмаршал Кутузов.

— Виноват, исправлюсь, — кашлянул я.

— Ладно-ладно, — засмеялся Шелепин, — парень дело говорит. А вот что будет, если меня не выберут первым секретарём?

— Тогда с наиболее крепкими и бойкими комсомольцами на ваше заседание придётся прийти мне, — ответил я.

— А я подготовлю бригаду санитаров из своих самых крепких парней, — захохотал Владимир Семичастный.

В тот же самый поворотный четверг, ближе к 9-и часам вечера, я и Владимир Семичастный с тремя «своими орлами» проводили нашего «гостя из будущего» в аэропорт «Шереметьево». Иннокентия нужно было срочно переправить в Ленинград, потому что, по его утверждениям, в первый день после того как сознание возвращается обратно в 1997 год, здесь в этом теле наступает состояние заторможенности и раскоординации, к которым добавляются сильные головные боли. И лучше, по словам Кеши, весь этот день провести дома в собственной кровати.

— И ты значит, ничего назавтра уже не вспомнишь? — пророкотал Семичастный за пять минут до посадки в самолёт, оставив своих ребят в машине.

— Останутся рассказы родных о том, что я целый месяц ежедневно чудил и поражал их воображение разными фантастическими рассказами, — горько усмехнулся Кеша. — Ко мне даже прицепится обидное прозвище — «больной». Зато когда в 1990 году отец спасёт все свои сбережения, купив на них доллары, то на меня разве только молиться не будут. Хи-хи-хи.

— А что произойдёт в 90-ом году? — насторожился председатель КГБ.

Иннокентий снова усмехнулся, подозрительно покосился в мою сторону и, пожав плечами, произнёс:

— Так с января 1991 года заморозят вклады, и начнётся галопирующая инфляция.

— Это что за зверь такой? — криво усмехнулся Семичастный.

— Это когда 5 тысяч рублей, на которые раньше можно было купить одну квартиру, обесценятся до одной бутылки водки, — пробурчал я.

— Мать твою, — выругался председатель КГБ. — Так кто у вас там к власти-то придёт? Троцкисты что ли недобитые?

— Аха, каменевцы и зиновьевцы, — хмыкнул я. — Если я не ошибаюсь, то в середине 80-х при Политбюро ЦК КПСС создадут комиссию по экономическим реформам. Вот из неё эти младореформаторы и появятся. Золотые медалисты, детишки писателей и профессоров. Одним словом — золотая молодёжь. Правда, если их поскрести пальчиком, то наружу полезут тупость, жадность и бездарность.

— И поэтому развалится СССР? — резко посмурнел Семичастный.

— Ещё ни одна страна в мире не развалилась из-за экономических проблем, — снова ответил я. — Союз канет в лету, потому что управляющие элиты каждой республики захотят своей собственной ничем не ограниченной власти. Но самая большая беда, которая, так или иначе, коснётся каждого человека — это всеобъемлющий бандитизм и коррупция. И как следствие повсеместно установится власть воров с их тюремными порядками. Те ребята, у кого голова хорошо соображает, побегут из страны, и многие отрасли промышленности просто развалятся в прах. Потому что воровская психология до безобразия примитивна: нахапать, награбить, поставить себе золотой унитаз и усесться на этом унитазе жрать в три глотки. На большее интеллекта элементарно не хватает.

— Объявили мой самолёт, — прервал мою тираду Иннокентий. — Удачи вам. Что-то мне подсказывает, что она вам очень понадобится.

— И тебе, удачи, — пророкотал Владимир Семичастный, пожав руку нашему «гостю из будущего».

И когда Кеша бодро посеменил на посадку, председатель КГБ с подозрением посмотрел на меня и вдруг спросил:

— А ты сам откуда так много знаешь о будущем?

— Владимир Ефимович, так он мне всё и рассказал, — кивнул я в сторону Иннокентия, изобразив на лице немного придурковатую улыбку.

В пятницу 18-го сентября на квартире Левона Кочаряна, точнее говоря на кухне, заработал самый настоящий координационный центр. С самого утра сюда кто-то приезжал и так же быстро после непродолжительной беседы уезжал. А самым первым появился Сергей Павлов, первый секретарь ЦК ВЛКСМ. Глаза розовощёкого главы советского комсомола горели, а руки чуть-чуть подрагивали. По всему чувствовалось, что Сергей Павлович очень сильно трусит, однако жажда новых карьерных перспектив заставляла включаться в работу по полной программе.

— Что я должен объявить своим подчинённым? — спросил он первым делом. — Как мы выведем студентов и комсомольцев на Красную площадь?

— Партия сказала — надо, комсомол ответил — есть, — криво усмехнулся я. — Объявим студенческий день знаний. Дети у нас идут в школу 1-го сентября, а студенты после 20-го, после сбора советской картошки и капусты. Логично?

— Логично, — тяжело вздохнул он, выдавив из себя несмелую улыбку.

— И вот ещё что, сегодня нужно всех комсомольских вожаков собрать в одно время и в одном месте, чтобы переговорить и узнать общий настрой, — уверенно произнёс я, подумав, как бы товарищ Павлов из-за стресса с этой самой минуты не ушёл бы в запой. — Может быть, кого-то придётся и переубеждать.

— Где? — выдохнул он. — Здесь?

— Не-не-не, — отмахнулся я. — Здесь так-то люди живут. Лучше всего на 6 часов вечера где-то назначить какое-нибудь весёлое мероприятие. Допустим соревнование по волейболу среди комсомольских лидеров всех московских ВУЗов и крупных производств.

— Отличная идея, — обрадовался Павлов. — Вот за это я ручаюсь. Соберёмся в спортзале института физкультуры. Я там учился, я там всех знаю. А ты приедешь?

«Вот ведь жук, ничего сам делать не желает», — усмехнулся я про себя и, кивнув головой, сказал вслух:

— Всенепременно.

После Сергея Павлова приехал какой-то посыльный от Владимира Семичастного и передал небольшой почтовый конверт. На мой вопрос, что внутри, он перед выходом коротко козырнул и ответил, что не имеет ни малейшего представления. Оказалось, что товарищ Семичастный сделал мне самый настоящий подарок. Потому что в конверте я обнаружил красные корочки сотрудника КГБ на моё имя и фамилию. А короткая записка от Владимира Ефимовича гласила: «В воскресенье они тебе могут понадобиться. Вечером того же дня сдашь под расписку».

— Феллини, я связался с Робертом Рождественским и с Женей Евтушенко, кому ещё позвонить? — спросил Кочарян, заглянув на кухню в тот самый момент, когда я разглядывал красные корочки и думал: «потерять их после воскресной смены власти в Кремле или не потерять».

— Левон Суренович, ты словно вчера родился, — улыбнулся я. — Звони Вознесенскому, Белле Ахмадулиной, Булату Окуджаве и, — задумался я на несколько секунд, — и Юрию Визбору: «Уже и рассветы проснулись, / Что к жизни тебя возвратят, / Уже изготовлены пули, / Что мимо тебя просвистят».

— И что мне им сказать? — хитро прищурившись, пробурчал Левон Кочарян.

— Скажи им, что 20 сентября сего года на Красной площади состоится грандиозный концерт в честь дня студенческих знаний, — хохотнул я. — Нужно будет прочитать стих, спеть песню и толкнуть короткую, но пламенную речугу. Оплата будет произведена по договору в соответствии с общепринятыми расценками.

— Может им ещё и про кино приврать? — захихикал Кочарян.

— Про кино, это в первую очередь, — сказал я и, встав из-за стола, расправил затекшие плечи. — Кстати, сегодня вечером идём играть в волейбол с комсомольцами и с комсомолками.

— С кем, с кем? — заворчала, появившись на кухне Нонна.

— С комсомольским активом города Москвы, — буркнул я. — Дело предстоит ответственное и серьёзное.

— Вместе пойдём, — прорычала моя подруга, сунув мне под нос свой маленький кулачок.

А где-то около часу дня в наш координационный центр приехали Владимир Высоцкий, Валерий Золотухин и Нина Шацкая. Я к этому времени как раз смог дозвониться до художественного руководителя «Поющих гитар» Анатолия Васильева и в общих чертах объяснить ему, что от нашего ансамбля требуется. А требовалось от Толи Васильева и компании прилететь в субботу вечером в Москву, заселиться в гостиницу «Юность», отрепетировать одну героическую песню и в воскресенье дать большой концерт на Красной площади, который войдёт в мировую историю и сделает наш коллектив культовым и легендарным на все времена. На вопрос, что это будет за песня, и какие последствия светят всему коллективу, если в воскресенье всё пойдёт наперекосяк, я уверенно ответил, что всё будет лучше некуда и, изобразив голосом помехи на линии, бросил трубку.

— Значит в воскресенье? — пророкотал Высоцкий.

— Иначе в город могут войти танки, — кивнул я.

— Как танки? — дружно пролепетали Золотухин и Шацкая.

— Когда идёт борьба за власть, в ход могут пойти не только танки, но и много другое, — совершенно серьёзно сказал я. — Поэтому действовать нужно быстро и решительно. Кстати, и в воскресенье вполне возможны разные нежелательные провокации. Не думаю, что случится что-то серьёзное, но всё предусмотреть нельзя.

— Провокации? — удивился Валерий Золотухин. — Не хотелось бы.

«С Валерием Сергеевичем всё ясно, — подумал я. — Утром в воскресенье у него заболит живот, поднимется температура и так далее по списку. На Красной площади товарища Золотухина можно не ждать. А ты, Владимир Семёнович, что скажешь?». Я выразительно посмотрел на Владимира Высоцкого.

— Да уж, — крякнул Высоцкий, — жизнь она такая, всё предусмотреть нельзя. Но лучше погибнуть так, чем от водки или простуды.

— Хосподи, — проворчала Нонна, вбежав на кухню, — что вы его слушаете? Придёт много народу, мы выступим, никто и не посмеет стрелять по безоружным людям. Я просто уверена, что всё будет замечательно. Мы с Инной ушли по магазинам, — прощебетала моя подруга, чмокнув меня в щёку. — Революционер, — добавила она, хлопнув меня по плечу и помахав напоследок рукой.

— Но пасаран! — ответил я Нонне, а сам подумал, что в Новочеркасске по безоружным людям стреляли только так. Справедливости ради, тех людей не поддерживала местная милиция и комитет госбезопасности.

— Мы вот чего зашли, — замялся Владимир Высоцкий, — хотели посоветоваться, с чем лучше всего выйти к людям?

— Может, прочитать что-нибудь из Маяковского? — робко предложил Валерий Золотухин.

— Можно и из Маяковского, и из Пушкина, главное чтоб от души, — кивнул я.

— Да-да, Пушкин, Маяковский, — пробурчал будущий кумир миллионов. — Слушай, Феллини, подскажи мне какую-нибудь стихотворную строчку? Очень хочется выступить перед сотнями тысяч человек с новой песней.

— Левон Суренович, у тебя есть строчка какая-нибудь⁈ — крикнул я в коридор, обратившись к хозяину квартиры.

— Есть! — хохотнул он, появившись с телефоном в руках, который благодаря длинному проводу можно было перемещать почти по всей жилплощади. — По улицам ходила Большая крокодила, она, она зелёная была. Ха-ха-ха! Через полчаса Окуджава приедет, — сказал он мне. — Какие-то у него появились вопросы и пожелания.

— Ясно, — обиделся Высоцкий, — для Окуджавы у тебя строка есть, а для меня нет. Хорош друг, нечего сказать.

— Ладно, — кашлянул я, взяв в руки гитару. — Пройдут годы, Левон Суренович, снимет документальный фильм об этом историческом событии. Не с «Конями же привередливыми» тебе входить в мировую историю. Требуется какая-то мощная и духоподъёмная песня, верно?

— Да-да, нужно что-то поднимающее дух, — обрадовался Владимир Семёнович.

Я медленно провёл по струнам, перебирая в уме самые известны песни Высоцкого, которые касались военной тематики. Но тут вдруг мне подумалось, что мы на Красную площадь идём не воевать, и не требовать новых казней, посадок или расстрелов. Народ по большому счёту выскажет все, что у него наболело, о вечном дефиците и бытовом неустройстве. А потом Никита Хрущёв спокойно отправится на пенсию, Леонид Брежнев так же спокойно поедет послом куда-нибудь в Европу или в Северную Америку. Пройдёт время, товарищ Брежнев ещё и спасибо скажет, что ему не пришлось тащить на себе бремя лидера огромной страны. И дочь Брежнева не сопьётся от безнаказанности и вседозволенности и не закончит свою жизнь в лечебнице для душевнобольных. Наоборот, в воскресенье произойдёт поворот в сторону нормальной человеческой жизни, к социализму с человеческим лицом. А значит и песня нужна о дружбе и взаимовыручке.

— Не получается? — буркнул Левон Кочарян. — Нет, так нет, Володя, не судьба, — сказал он Высоцкому.

— Есть кое-что, — улыбнулся я и запел:

В далёком 1936 году во время парада физкультурников на Красной площади прямо перед мавзолеем был расстелен огромный войлочный ковёр и, чтоб порадовать вождя, был сыгран показательный футбольный матч. Основная команда московского «Спартака» встречалась со своим дублирующим составом. От футболистов-болванчиков требовалось, чтобы матч прошёл с обилием голов, и желательно разных: головой, в прыжке, ударом через себя и с пенальти. Тогда команда в красных футболках выиграла у команды «белых» со счётом 4:3. Однако дело не в счёте, как показывает мировая история, чем сильнее деформируется психика императора, царя или вождя, тем больше ему нужно подобных развлечений.

Так римский император Нейрон устраивал массовые гладиаторские бои, императрица Анна Иоанновна как-то раз сыграла свадьбу шутов в Ледяном доме, на которую деньги было приказано не жалеть. А товарищ Сталин развлекал себя парадами физкультурников. И такие представления, где разом участвовало до 35-и тысяч человек, изображая винтиков в огромной машине, тоже влетали не в маленькую копеечку. Между тем, в эти 30-е годы в стране был голод и разруха.

Другое дело первомайские демонстрации. Рано утром в назначенном месте бесплатный сбор всех трудовых и учебных коллективов, затем бесплатная раздача портретов, флагов и транспарантов, и наконец, такой же бесплатный проход под музыку оркестра и с криками «ура» по главным улицам всех советских городов. Весело, пьяно, дружно, вожди довольны и самое главное всё максимально бюджетно.

И совсем другое дело, когда на улицу выходит народ, чтобы потребовать нормальной человеческой жизни. Это то, чего больше всего боится власть. И сегодня 20 сентября 1964 года был именно тот самый случай. В этот день на Красной площади творилась новая история нашей огромной страны. Перед мавзолеем на трёх, поставленных бок к боку полуторках, мы соорудили импровизированную сцену. Далее по приказу первого секретаря Московского горкома Николая Егорычева нам привезли генератор переменного тока, микрофоны, звуковые колонки и микшерский пульт. И уже в 10 часов утра ВИА «Поющие гитары» в прямом смысле слова запели.

Я решил, что пока народные массы стягиваются на главную площадь Советского союза, лучше всего попеть и поиграть что-нибудь весёлое и нейтральное. Поэтому я со своим ансамблем затянул песню о Золотой рыбке, где слова «Я дворец не попрошу, мне дворца совсем не надо» в данной ситуации звучали более чем комично. А между тем народ всё прибывал и прибывал. И когда после «Золотой рыбки» мы исполнили «Синюю песню», самое настоящее людское море широко раскинулось от здания Государственного исторического музея до храма Василия Блаженного.

— Здравствуйте москвичи и гости столицы! — заорал я, чувствуя, как сильно колотится моё сердце. — Сегодня знаменательный день, день дружбы и единения всех людей доброй воли! И первым на эту сцену я приглашаю… — я сделал паузу, чтобы посмотреть на тех, кто готов выступить.

Однако глава советского комсомола Сергей Павлов тут же отрицательно замахал руками, а первый секретарь Московского горкома к этому моменту уже отбыл в Кремль, куда в спешном порядке съезжались все члены советской руководящей элиты. «Всё с вами ясно, Сергей Павлович, сдрейфили», — подумал я и пригласил на сцену прекрасного барда и неплохого актёра, Юрия Визбора.

— Я что-то не совсем уловил, — пробурчал он мне на ухо, поднявшись на сцену, — мы чего сегодня празднуем — день студенческих знаний или день дружбы и единства?

— День дружбы и единства студентов и заводской молодёжи, — пробурчал я. — Вы, Юрий Иосифович, главное спойте и скажите пару слов о том, как здорово, что все мы здесь сегодня собрались.

— Ладно, не в первой, — усмехнулся Визбор.

Я же с музыкантами из «Поющих гитар» освободил сцену и тут же в огороженной так называемой артистической зоне насел на Сергея Павлова.

— Что за дела? — прошипел я.

— Подожди-подожди, — забубнил розовощёкий лидер всех советских комсомольцев, — пока там ещё ничего не решили, — показал он пальцем на Кремлевскую стену. — Вот когда станет ясно, что всё «дело на мази», тогда я и выступлю.

— Ладно, — буркнул я. — Где твои активисты?

— Ещё не подошли, — замялся Павлов.

— Я здесь, — вдруг откуда не возьмись, появился некий Андрей Григорьев, высокий и очкастый младший преподаватель из УПИ, которого я запомнил после волейбольного турнира

— Вот тебе активист из Кемерово, — проворчал Сергей Павлов, похлопав его по плечу.

— Из Свердловска, — захихикал Григорьев. — Я всё скажу: про магазины, про медицину, про зарплаты и стипендии, про всё.

— Добро, — пророкотал я и подумал, что, скорее всего, выступать придётся мне, потому что «дал заднюю» весь местный комсомольский актив.

«Ничего-ничего, — усмехнулся я про себя, — сейчас я так раскачаю народ, что тот потребует немедленного присутствия Никиты Хрущёва. Ничего-ничего, толи ещё будет ой-ой-ой».

— Толя! — окрикнул я Анатолия Васильева, — После Визбора поём «Страну удач», а потом исполняем свою новую забойную вещь.

— Плохо вчера отрепетировали, — заворчал Васильев. — Я даже соло не успел написать.

— Плевать, — рыкнул я, — значит, играть будем как во дворе, на простых аккордах и без сольной инструментальной партии. Кстати, где Нонна?

— Только что тут была, — замотал он головой. — Наверное, пошла кого-то встречать?

Я тоже помотал головой, но моей красавицы подруги нигде не было. Дело в том, что наша артистическая зона была огорожена железными барьерами, а вход сюда охраняли парни из КГБ. Но почему-то всякого лишнего народа здесь оказалось видимо-невидимо. Тут ошивались некоторые подчинённые Александра Шелепина, Вадима Тикунова, Сергея Павлова и Николая Егорычева, которым просто хотелось потусоваться и пообщаться с артистами. Кроме того наши советские поэты и барды провели сюда множество своих поклонниц. И эти барышни тоже сновали то тут, то сям.

— Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались! — гаркнул в микрофон Юрий Визбор. — Спасибо за внимание! — добавил он под одобрительные аплодисменты горожан и гостей Москвы.

«Очень содержательная речуга, — улыбнулся я про себя. — Ладно, хоть не сдрейфил».

— Пошли, — кивнул я своим музыкантам и первым выскочил на сцену.

И тут же за мной вылез младший преподаватель из далёкого Свердловска. Я даже глазом не успел моргнуть, как этот высокий очкарик оказался у микрофона и закричал:

— Здравствуйте, москвичи! Я приехал с Урала, из края тяжело машиностроения, где добывается уголь, минеральные удобрения, руда, газ и нефть, где в доменных печах плавится металл! И вот что я хочу сказать, работаем мы на Урале в две, а порой и в три смены. Однако на качестве нашей жизни, это никак не сказывается. В магазинах хоть шаром покати. Один очень умный человек придумал в наших суровых краях выращивать кукурузу, и теперь в магазинах нет ни кукурузы, ни хлеба!

— Правильно говоришь, парень! Правильно! — дружно закричала толпа. — Давай дальше!

— Хотите ещё⁈ — заулыбался очкарик. — Будет ещё! А помните, как когда-то нашим родителям вместо зарплаты в принудительном порядке пихали в руки облигации? И что теперь? Теперь тот же самый умный человек вон из-за того забора, — гость с Урала кивнул в сторону кремлёвской стены, — предложил выплаты по облигациям заморозить. Это как называется, если не грабёж⁈

— Грабёж! — загудела около сцены.

— Молодец! — заревели люди с других стороны.

«Вот тебе и очкарик, — подумал я. — Да у тебя парень яйца из стали. И откуда ты такой взялся? Неужели с Урала? А если не с Урала? Я ведь даже документы его не проверил, балда».

— Мы все с вами хотим построить социализм и коммунизм, но если при этом людей будут грабить и обирать, то ничего не получится! — выкрикнул он. — Что посеешь, то и пожнёшь, и по-другому никогда не будет. Может быть, пора этого умного человека проводить на пенсию и дать возможность проявить себя более молодым и толковым руководителям?

— Правильно, долой Никиту! — вдруг закричала чуть ли не вся площадь. — Долой!

Я подбежал к микрофону и, оттеснив неизвестного мне оратора корпусом, шепнул:

— Хватит, а то они сейчас Кремль штурмом брать пойдут.

— Я хотел как лучше, — усмехнулся гость с Урала.

— Не надо как лучше, надо в меру, — буркнул я и выкрикнул в микрофон, — давайте поаплодируем товарищу с Урала! Спасибо тебе, брат, за правду! — добавил я и, пожав этому очкарику руку, подтолкнул его в сторону лестницы, которая вела со сцены в артистическую зону. — А теперь премьера песни! — рявкнул я, так как Нонна всё ещё где-то задерживалась. — Поехали, — кивнул я своим парням.

И те после небольшой паузы заиграли песню, которую любил исполнять мой старинный друг. Он был большим поклонником творчества Эдмунда Шклярского из группы «Пикник» и утверждал, что эта композиция одна из лучших, и не понимал, почему Шклярский не включает её ни в один из альбомов. Однако загадочная история этого музыкально произведения меня интересовала меньше всего, в данный момент текст и музыка песни «Ничего, ничего не бойся» подходили просто идеально:

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Гость из будущего. Том 4