— Позвольте, ваше величество… Вот так… Закрепим здесь и проденем вот тут… Готово. Прошу, полюбуйтесь.

Мастер Уоллес дал знак, и угрюмый помощник Людвиг поставил зеркало перед королём. В тусклом свете пыточной камеры на Эдвальда глядело его собственное отражение. Всё в нём оставалось прежним, кроме одной, но такой важной детали. На том месте, где прежде была гладкая культя, которую король когда-то стыдливо прятал в длинный рукав, теперь красовался сжатый кулак из блестящего железа.

Что скажете, ваше величество? — с надеждой спросил пыточных дел мастер.

Король взглянул на полированный металл, и воспоминания сделались яркими, точно это случилось вчера…

После битвы, где руку Эдвальда в латной перчатке растоптал собственный конь, минуло несколько дней. Всё это время он стойко терпел жуткие боли, дурно спал, потерял аппетит и, наконец, когда очередным вечером совсем не смог сомкнуть глаз, по совету своего телохранителя обратился за обезболивающим снадобьем. Тогда-то мастер Уоллес, полевой хирург, и спросил дозволения взглянуть на рану. Размотав почерневшую повязку, он увидел настолько жуткое зрелище, что настоял на немедленной ампутации. «Иначе ваша светлость не переживёт следующей ночи», — заявил он, и Эдвальд был вынужден согласиться.

Одурманенный обезболивающим снадобьем, он плохо помнил подробности операции, а когда она закончилась, провалился в глубокий сон без видений. Проснувшись поутру, Эдвальд собрался почесаться и впервые не ощутил собственных пальцев. Только увидев на месте кисти окровавленные бинты он действительно осознал, что произошло. И тогда-то он впервые задумался о протезе. Потом эти мысли отошли на второй план, а став королём Эдвальд и вовсе стал считать увечье платой за победу.

И вот, не так давно, после казни шута, он наконец, понял. Его правой рукой не должен быть ни Тилль, ни кто-либо ещё. Это должен быть символ. Нечто надёжное. То, что всегда будет при нём. Решение пришло само собой: раз Эдвальд теперь возглавляет церковь Железной длани, кто как не он достоин носить её главный символ?

С идеей сделать руку из железа король пришёл к мастеру Уоллесу. Тот вдохновился, как никогда, и стал предлагать самые разные варианты. Полезную в теории руку-крюк Эдвальд отверг сразу: ему был нужен символ, а управляться с повседневными делами он прекрасно научился и левой. Покровительственно раскрытая ладонь показалась королю чрезмерно мирной, а на предложенный вариант крепкой железной хватки, в которую можно было бы вставить рукоять меча, король снисходительно улыбнулся. «Нет такого оружия, что разило бы страшнее власти», — сказал он и задумчиво подпёр подбородок кулаком.

И тут Эдвальда осенило. Вот тот символ, что подойдёт ему. Лишь в железном кулаке можно удержать брады правления Энгатой в столь нелёгкое время. Объединить все усилия, сжать все пальцы ради единой цели — беспощадно сокрушить любого врага.

Мастер Уоллес был в восторге от такой идеи и немедленно приступил к делу. Сначала, используя глину и гипс, он сделал слепок левой руки короля, потом аккуратно перерисовал его при помощи зеркала, а после превратил рисунок в весьма точный чертёж. Этот чертёж передали лучшим кузнецам, а они изготовили то, чем по праву могли гордиться. У них получилась практически точная копия правой руки Эдвальда с той лишь разницей, что никакая сила не разожмёт этот кулак.

Надеваться на культю полая внутри железная рука должна была на манер латной рукавицы, но мастер Уоллес взял на себя смелость внести некоторые дополнения в готовую конструкцию. Он решил приладить кожаные ремни с застёжками у локтей, чтобы протез не свалился в самый неподходящий момент, и для этого пыточная на пару дней превратилась в мастерскую.

Результат действительно стоил того. Глядя в восторженные глаза короля, пыточных дел мастер испытывал ни с чем несравнимую гордость.

— Когда-то вы отняли у меня руку, мастер Уоллес… — проговорил король, заворожённо глядя в зеркало.

— Исключительно чтобы спасти вам жизнь, — поспешил заметить тот.

— … теперь же вы вернули мне нечто большее. Я наделю вас землёй в Хартланде. С правом наследования. Пусть потомки будут вам благодарны.

Мастер Уоллес низко поклонился, однако выглядел растерянным.

— Покорнейше благодарю, ваше величество, — негромко сказал он. — Да только нет у меня потомков, да и вряд ли предвидятся в мои-то годы. Мой скромный труд мне в радость, а если кого и стоит наградить, так это Людвига.

Помощник пыточника впервые сменил угрюмое выражение лица на удивлённое.

— Он парень работящий, — продолжал Уоллес. — Лишнего не болтает, а дело знает едва ли хуже меня. Достойная будет смена. Разрешите передать земельный надел ему?

Король смерил Людвига взглядом, от которого тот смутился.

— Делай, что хочешь, — наконец, сказал он. — Земля твоя.

Эдвальд шёл по коридору, ощущая приятную тяжесть новой руки при каждом шаге. Внутри металл был отделан мягким мехом, поэтому король собирался носить этот протез постоянно. Даже во сне. По пути в кабинет ему неожиданно встретился Бреон Ашербах.

— Они прибыли, ваше величество, — кастелян учтиво поклонился, едва завидев короля. — И принесли, помимо прочего, важную весть. Я счёл необходимым сообщить об этом лично.

— Так скоро? — король удивлённо вскинул брови. — Я ожидал, что гонец опередил их сильнее. О какой вести идёт речь?

— Император Густав Эркенвальд отбыл в мир иной. Трон Ригена занял его сын, Гюнтер.

— Действительно, весть важная… — задумчиво проговорил король. — Это может серьёзно изменить наши отношения с Ригеном.

— Велите разместить посланников в гостевых покоях? — перебил его мысли кастелян.

— Да. Пусть их накормят ужином, а завтра я желаю провести совет… — Эдвальд задумался и поправил сам себя: — Нет. Встречусь с ними один.

— Полагаю, мне всё же следует известить её святейшество?

— Вы правы, — улыбнулся король.

В Бреоне Ашербахе, невозмутимом уроженце северных предгорий, ему всегда нравилась столь редкое для людей качество: внимательность. С тех пор, как Эдвальд поставил Агну во главе церкви, она не пропускала почти ни одного собрания или встречи. Эдвальд на мгновение задумался и добавил:

— С другой стороны… Нет, будет достаточно только её святейшества. Нет нужды собирать тронный круг. Можете идти, Бреон.

— Даже если бы вы этого пожелали, собрать круг сейчас было бы непросто, — учтиво заметил кастелян и, откланявшись, зашагал прочь.

Прав он был и в этом. Даже если бы король захотел, он смог бы собрать на совет только двоих: матриарха и верховную советницу Агну да верховного книжника Илберна, обитателя замковой библиотеки. Хранитель клинка Джеррод Раурлинг ещё на пути к столице, а верховный маг Игнат пропал без вести после победы над некромантом. Явос Таммарен казнён за предательство, а призванный ему на замену казначей из Одерхолда, которого король знал с юношества, был слишком занят тем, что вникал в хитросплетения доходов и расходов короны. Наконец, бывшего командующего гвардией Дэйна Кавигера, до сих пор не нашли, как не нашли и похищенную им принцессу Мерайю.

Королевская гвардия издревле служила символом незыблемости и неприступности верховной власти в Энгате. Кто-то даже сравнивал короля с драгоценным камнем, а гвардейцев с оправой, прочно удерживающей самоцвет на месте. В свою очередь здоровый наследник или же, в крайнем случае, наследница служили доказательством того, что у династии есть будущее. И если новую дочь взять было неоткуда, то способ найти нового командующего имелся.

Вскоре после похищения Мерайи Эдвальд разослал приглашения на турнир, победитель которого и получит почётное место во главе гвардии. Турнир должен был состояться всего через несколько дней, и король был уверен, что это яркое событие отвлечёт людей от последних событий. Его величество распорядился пустить в народ слух, будто бы в энгатарской резне, как её метко прозвали горожане, повинны мятежники и еретики. Они замыслили покушение на короля и матриарха прямо на городской площади, но были побеждены орденом Железной руки, верными защитниками простого люда. Силой Калантара был побеждён и некромант, и его союзники, вероломные эльфы, ведь боги благоволят народу Энгаты, а длань железного владыки безжалостно сокрушит любого врага, что покусится на людей священного короля Эдвальда Одеринга!

В храме Калантара, как теперь звался бывший храм Троих, каждое утро, как и прежде, служили открытые молебны, однако теперь их содержание изменилось. Священники говорили о власти и превосходстве, о необходимости ожесточить сердца перед лицом общей угрозы и самопожертвовании во славу Железного владыки. Храм даже зазвучал иначе: с восходом солнца над столицей кроме звона утреннего колокола разносился низкий гул его могучего бронзового брата. А чтобы жители не забывали, кому они обязаны защитой от напастей, храму было велено изготовить множество железных кулонов в виде сжатого кулака на верёвочке и раздавать их прихожанам. И то был не только символ веры. Лишь носитель такой безделушки мог рассчитывать на помощь ордена Железной руки, который теперь патрулировал город, практически заменив собой стражу.

За последнее время Эдвальд так привык к голосу в голове, что вовсе перестал различать, какие мысли и желания приходят извне, а какие принадлежат ему самому. Это вселяло в душу короля спокойствие и уверенность: всё идёт, как нужно, и избранный им путь — единственно правильный и для него, и для всего королевства. Победа над некромантом должна была стать лишь началом. Необходимым стимулом для обновления страны на пути к могуществу и величию.

Его величество заканчивал последние на сегодня письма, которые предпочёл составить сам, не доверяя писцам. Последние лучи солнца перестали освещать кабинет ещё с час назад, и королю понадобилась свеча. За годы, прошедшие с потери правой руки, Эдвальд научился пользоваться левой почти с той же ловкостью, однако его почерк стал ещё более размашистым, чем прежде.

Когда-то отец велел учителям выбить из маленького Эдвальда привычку писать буквы крупно, изводя больше бумаги и чернил, чем следовало. Дом Одерингов прежде был не самым богатым семейством Энгаты, к тому же сам старый лорд Эдвин, что добрую часть молодости провёл в походах, во многом был человеком аскетичным и прижимистым, и детей своих воспитывал в том же духе. Одной из его «причуд» была экономия письменных принадлежностей. И его страшно раздражало, когда то, на что у Мерайи с её бисерным почерком уходила страница, у Эдвальда растягивалось на пять. Теперь всё это позади, старый лорд давно в усыпальнице, а Эдвальд мог тратить столько бумаги и чернил, сколько ему вздумается.

Мерайя… Король отложил перо и вздохнул. Как же он любил свою сестру. В порыве прохладного ночного ветра, ворвавшегося через открытое окно, Эдвальд словно учуял запах её волос, так давно позабытый. На мгновение ему даже показалось, что сестра где-то рядом, столь же учтивая и ласковая, какой он её запомнил. Но нет, то были лишь ветер и ночной морок, игра утомлённого разума.

Последнее письмо было окончено. Его надлежало отправить в Одерхолд, племяннику Эдвину Младшему, сыну покойного брата короля. Эдвальд вознамерился передать ему титул лорда Одерхолда, но с тем условием, что тот не покинет своих земель. На первый взгляд этот шаг не имел смысла, ведь в отсутствии Эдвальда племянник и так фактически управлял его вотчиной, поэтому передача казалась лишь формальностью. Но на самом деле это должно было погасить амбиции молодого Эдвина и отвадить его от борьбы за престол в случае, если Мерайю слишком долго не удастся найти.

Такое развитие событий не казалось королю совсем уж невероятным. Ведь Эдвин был старшим братом Эрвина Одеринга, того самого, которого имперцы в годы войны казнили в захваченном Одерхолде. Эдвину было семнадцать, он сражался вместе с будущим королём, его брату же всего двенадцать, и он остался в родовом замке. После победы на Руке лорда Эдвальд отказался повернуть к Одерхолду, предпочтя закончить войну, сразу выступив на столицу. После смерти Альберта Эркенвальда имперцы, державшие Одерхолд, казнили мальчика. Когда Эдвин узнал об этом, он лишь процедил сквозь зубы: «Зато ты выиграл войну, дядя».

Король встал из-за стола и уже направился к двери, но вдруг она, совсем без стука, открылась почти перед самым его носом. На пороге оказался запыхавшийся юноша из числа служащих кастеляна. Он глубоко поклонился и, стараясь, унять дыхание, заговорил:

— Ваше величество, меня послал господин Ашербах… Вы велели доложить… когда вернётся лорд Раурлинг.

— Благодарю. Он прибыл с тем самым гостем, о котором я говорил?

— Да, ваше величество… Он ждёт вас в темнице.

— Замечательно. Передай эти письма сокольничьему, пусть разошлёт в указанные места. А после отправляйся спать. За верную службу полагается хороший отдых.

— Вы бесконечно добры, ваше величество.

Сказав это, слуга быстрым шагом покинул кабинет, а король в сопровождении пары рыцарей гвардии направился в темницу. Путь туда лежал через тёмные, пропахшие сыростью и плесенью коридоры. Поговаривали, будто бы в подземелье существует выстроенный старыми лордами Чёрного замка тайный проход, что ведёт в горы. Эдвальд однажды даже заинтересовался этим сам, но его люди ничего не нашли, кроме каменных стен, холодных и прочных, как скалы, на которых стояла неприступная крепость.

Камера, дверь в которую гвардейцы отворили для его величества мало чем отличалась от любой тюремной камеры в любом большом замке. Такая же тёмная и неуютная, пропитанная отчаяньем и смертью. Вот только пленник, что оказался в её стенах совсем недавно, не был изменником или негодяем, а даже напротив — верным слугой королевства. Повинен он оказался лишь в том, что породил на свет того, кто осмелился сбежать с королевской дочерью.

— Лорд Аран Кавигер, — сказал король, заложив руки за спину. Пленник поднялся с табурета. На лице его не дрогнул ни один мускул, а во взгляде читалось спокойствие обречённого человека. Ответом его был лёгкий кивок головы. — Надеюсь, столь дальнее путешествие не отразилось на вашем здоровье. Думаю, вам известно, почему вы здесь?

— Да, ваше величество, — коротко ответил лорд. — Я готов понести наказание.

— Вас мне наказывать не за что, лорд Кавигер. Но вот сир Дэйн… Бывший сир Дэйн. Он поставил под угрозу будущее моей семьи и всего королевства. Кара постигнет лишь его.

— Зачем же тогда меня привезли в столицу?

— Можете считать себя гостем, не пленником. Я велю обставить эту камеру со всем возможным комфортом. У вас будет кровать, стол и книги. Даже женщины, если станет одиноко. Как отец, я вас понимаю. Горько осознавать, что юный Дэйн предал присягу и изменил короне, но он знал, на что шёл. В этом я уверен. Если же вы согласитесь мне помочь, то я могу сохранить ему жизнь. Судьба сына сейчас в ваших руках. Согласны ли вы облегчить его судьбу?

Аран Кавигер молчал не дольше трёх секунд. Лишь напряжённо пульсирующая на лбу вена выдавала ту бурю, что бушевала в его душе.

— Да, ваше величество, — наконец сказал он. — Я согласен.

— Хорошо, — король зашагал по камере. — Я полагал, что Дэйн поведёт мою дочь в Лейдеран в надежде на вашу защиту, однако моим людям пока не удалось найти их следов. Если он всё же доберётся до замка, его схватят. Но что, если это не так, и они направились в другое место? Я написал много писем, которые получат лорды по всей Энгате. От вас же потребуется только подпись. В них я поведаю о том, что сделал ваш сын и что ждёт того, кто укроет похитителя моей дочери у себя. Те же, кто поможет найти их, будут щедро вознаграждены…

Король говорил ещё некоторое время, лорд же не проронил ни слова. Когда его величество уже собрался уходить, то услышал глухой голос Арана Кавигера из-за спины.

— Вы верите в это? В то, что мой сын похитил и увёз вашу дочь против её воли?

— Понимаю, к чему вы клоните, но это не имеет значения. Принцесса покинула Чёрный замок без моего дозволения, а ваш сын помог ей в этом. Если вы считаете, что это пройдёт для бесследно для неё, то ошибаетесь, — спокойно произнёс король, после чего повернулся к лорду, вздохнул и добавил: — Я помню о твоей помощи во время войны, Аран. Твоей и твоего сына. Если бы я сомневался в вашей с Дэйном верности, то не сделал бы его командующим гвардией. Именно поэтому я готов сохранить ему жизнь, когда всё закончится. Но если в эти неспокойные времена с Мерайей что-то случится, то единственным возможным наказанием для Дэйна Кавигера станет смерть, — сказав это, король переступил порог камеры, и дверь захлопнулась за его спиной.

На следующий день, после полудня, когда Эдвальд готовился к переговорам, ему сообщили новость, которой он давно ожидал. Дунгар Велендгрим вернулся из Могримбара, выполнив данное ему поручение. За окнами шумел разразившийся утром ливень, но король шагал по коридору в приподнятом настроении. С гномами он увидится ближе к вечеру, теперь же следовало встретить иноземных гостей.

В просторный и светлый зал переговоров Эдвальд Одеринг направлялся в приподнятом настроении. Ему было известно, кто предстанет перед ним, и он предполагал, о чём будет идти речь. Гвардейцы распахнули двери зала и, заложив руки за спину, король вошёл. Увидев его, все трое из восседавших за круглым столом встали в знак приветствия. Пока Эдвальд шёл к столу, а их взгляды были направлены на железную корону, покоящуюся на королевской голове, он успел разглядеть каждого в отдельности.

Худощавый и черноволосый с проседью на висках и вытянутым лицом — Юргент Драйберг, совладелец банка «Феннс и Драйберг». С ним король уже был знаком, двух других же видел впервые. Один из них, эльф, со светлыми, почти белыми волосами, собранными в диковинное переплетение тонких кос, глядел с таким спокойствием и надменностью, что Эдвальд ощутил укол самолюбия, а внутренний голос, до того молчавший, вспыхнул негодованием. То, без сомнения, был посол Халантира.

Второй незнакомец был стар и серебряно-сед, а уголки его глаз испещряла паутинка морщин. Одежда его не походила ни на чопорный и тесный с виду наряд банкира, ни на вычурно-элегантное шелковое одеяние эльфа. Старик носил просторный и удобный камзол персикового цвета, навевавший мысли о домашнем уюте и тепле очага. Обо всём том, что из Эдвальда с детства пытались вытравить. Королю было известно имя старика, поэтому разительное сходство с одним знакомым ему человеком, его не удивило.

Эдвальд занял отведённое ему место за столом и расположил новую железную руку перед собой. Все трое бросили на неё мимолётные взгляды, полные удивления, однако правила этикета не позволили им выказать более бурной реакции. Королю же было довольно и этого.

— Приветствую, ваше величество, — сказал Драйберг. Он так много лет провёл в Энгате, что говорил почти без акцента. — Должно быть, вы уже осведомлены о моих спутниках, но правила приличия обязывают меня представить их поимённо. Сареан из Аргелиса, посол королевства Халантир, и Альбрехт Эльдштерн, маг и почётный профессор аркентальского университета, посланник Ригенской империи. Полагаю, теперь мы можем начинать.

— Прошу подождать ещё одного участника переговоров… — начал было король, но дверь в зал распахнулась, и вошла та, кого Эдвальд и ожидал увидеть. — … её святейшество матриарх Пречистая Агна. Теперь, господа, мы действительно, безо всяких оговорок, можем приступить к делам.

Оба человека отреагировали на появление матриарха одинаковым учтивым кивком, и только во взгляде эльфа король увидел самые настоящие изумление и страх. В душе Эдвальд ликовал.

— Ваше величество, — неожиданно заговорил эльф, — я буду краток. Король Майгелет называет случившееся вторжение трагической ошибкой. Эта война оказалась разрушительна для обеих наших стран. Его величество приносит глубочайшие извинения и предлагает подписать мирный договор.

Посланник Халатира замолчал, но в его взгляде читался вызов. Эдвальд понимал, какого ответа ожидает эльф. Немедленное согласие от правителя ослабленного войнами государства, для которого мирный договор столь же желанен, как глоток воды в пустыне. Нет, король Энгаты не настолько глуп, он не доставит эльфу такого удовольствия.

— Сколько лет королю Майгелету? — неожиданно для всех спросил Эдвальд.

— Его величество освещает этот мир вот уже двести пятьдесят лет, — несколько смущённо ответил эльф, — сто тридцать из которых приходятся на его мудрое правление.

— Значит это не первая война с Энгатой на его памяти, — улыбнулся король. — Не много ли ошибок для того, кто живёт больше двух веков? Больше похоже на то, что мудрый Майгелет был полностью уверен в победе. Настолько, что поставил командовать войском своего брата, генерала Аргелета. Да, мне известно и это. Однако он не предусмотрел появление армии некроманта… Или же наоборот? Не потому ли ваши силы так спешно отступили, едва встретившись с мертвецами Вингевельда, что король Майгелет и не собирался с ними сражаться, а вторжение эльфов в Энгату было призвано лишь отвлечь наши силы от некроманта?

Эдвальд выждал паузу, насладившись растерянным выражением лица эльфийского посланника.

— Впрочем, теперь это всё вряд ли имеет значение, — король махнул железной рукой и насладился тем, как присутствующие проводили этот жест взглядами. — Было ли случившееся его ошибкой или нет, но это стоило тысяч жизней воинов королевства. Тысячи семей остались без кормильцев. Я согласен подписать договор на моих условиях. Во-первых, вы выдадите лорда Хостера Форрина, что пропустил войска эльфов через свои земли. Мне известно, что при отступлении ваших сил он бежал в Халантир.

— Лорд Форрин ныне пребывает при дворе короля Майгелета, — ответил эльф. — Он просил передать, что считал себя вправе поступить таким образом. Позволю себе процитировать его слова: «король знает, какой долг я вернул ему». Однако же он отказался хоть что-нибудь мне пояснить.

— В таком случае охотно сделаю это за него, — Эдвальд слегка улыбнулся. — Семь лет назад, в годы войны, Хостер Форрин отказался примкнуть ко мне и встал на сторону Эркенвальдов. После битвы при Лейдеране двое его сыновей сумели отступить, а сам он попал ко мне и оставался моим пленником до самого конца войны. В битве на Руке лорда погиб его старший сын, а при штурме столицы — средний. Младшего, Колина, ещё совсем мальчишку, братья укрыли в Чёрном замке, но, когда всё было кончено, я пощадил его с условием, что лорд Форрин присягнёт мне на верность. Он принял моё предложение, так что я сохранил жизнь и ему, и его младшему сыну.

— В таком случае лорд Форрин мстит за гибель старших сыновей, — проговорил эльф. — Его мотив можно понять.

— Разве? — вскинул брови король. — Они выбрали сторону в войне и были верны ей до конца. Кастор Форрин же присягнул мне на верность вместе с младшим сыном, однако, похоже, только сир Колин помнит об этой клятве. Именно он увёл гарнизон из Форкасла, когда узнал, что отец собирается сдать крепость эльфам. И привёл солдат к Лейдерану на подмогу нашим войскам. Он отплатил за моё милосердие верностью, и теперь получит за это замок отца. Так какой же долг решил вернуть лорд Форрин?

Эльф ответил на это сдержанной улыбкой и лёгким кивком головы.

— Говоря об условиях, — сказал он, — вы произнесли «во-первых». Значит ли это, что есть и «во-вторых»?

— Разумеется. Второе условие будет более материальным. В качестве репарации я желаю получить пограничную крепость Эдельгилат на другом берегу Альбы.

— Вы имеете в виду реку Мегин Майр? — вежливо уточнил эльф, но в его словах слышался нажим.

— Я имею в виду реку, что ныне разделяет наши королевства, которую народ Энгаты испокон веков зовёт Альбой, — холодно ответил король. — Также в требования входит территория на расстоянии пяти десятков миль к востоку от берега реки.

Посол Халантира молчал, неотрывно глядя на короля.

— Третье условие — сотня кораблей с верфей Халантира. Пусть их доставят в любой из портов Энгаты, что будет способен их вместить. Либо же корабельный лес, достаточный для изготовления полутора сотен судов размером не меньше когга. Необходимые расчёты вам предоставят.

— Это всё? — сдержанно спросил эльф.

— Остальные требования, чуть менее значительные, будут изложены в варианте договора, который подготовят позже, — как бы невзначай ответил король. — Его доставят прямо к вам в покои, где вы сможете не спеша ознакомиться со всеми пунктами.

Эльф застыл с оскорблённым видом. После некоторого молчания он поднялся с места.

— Я передам ваши условия королю. Но не могу обещать, что он оставит их без изменений, — сказав это, халантирский посол покинул зал. Проводив его взглядом, заговорил банкир Юргент Драйберг.

— Теперь, ваше величество, я бы хотел обсудить не менее важный вопрос. Как вам, должно быть, известно, корона должна банку «Феннс и Драйберг» никак не менее сотни тысяч золотых маренов. Ещё до моего отъезда господин верховный казначей обещал обсудить с вами предложенный мной вариант выплаты долга, но утверждал, что вы раз за разом откладывали этот разговор, ссылаясь на дурное самочувствие.

— Верно, — не моргнув глазом, ответил Эдвальд, — но, думаю, вам также должно быть известно, что Явос Таммарен казнён мной за измену.

Услышав это, банкир едва заметно побледнел, но тут же взял себя в руки.

— Да, ваше величество, — сдержанно ответил он, — узнал об этом вчера вечером. Если не возражаете, я хотел бы представить вам рассчитанный на десять лет план выплаты означенной суммы с учётом процентов, а также доходов и расходов короны. Мы разработали его совместно с господином Таммареном, и я беру на себя смелость полагать…

— Думаю, уважаемое правление банка понимает, что казна отягощена ввиду чрезвычайных обстоятельств, — перебил его король. — Наша страна совсем недавно пережила вторжение Халантира и восстание архимага Вингевельда. К тому же эти события потребовали определённых реформ, что также повлекло за собой расходы.

— Значит, вы отказываетесь от выплаты долга? — спросил Драйберг. В его голосе появилось напряжение.

— Я хотел бы обсудить отсрочку.

— Это неприемлемо, — ответил банкир, но тут же добавил как можно более учтиво: — Ваше величество, правление банка желает получить причитающиеся ему средства как можно скорее. Корона и без того затянула срок выплаты на без малого год. Ввиду вышесказанного, на последнем заседании правление приняло решение обратиться к его императорскому величеству за помощью в решении этой ситуации.

Эдвальд понимал, что рано или поздно услышит эти слова. Банк «Феннс и Драйберг» имел тесные связи с императорским двором Ригена, но после захвата власти в Энгате ему удалось договориться с правлением и лично с Юргентом Драйбергом, чтобы банк не покидал страну. Корона даже взяла крупный и долгосрочный кредит, который пришёлся очень кстати для восстановления страны после войны. Для этого король не стал снимать с должности талантливого казначея Явоса Таммарена, хорошо знакомого с Драйбергом лично. И вот теперь у него нет ни Явоса, ни сотни тысяч золотых, которых можно сию минуту выплатить банку. К тому же, его амбициозные планы на будущее требовали поистине грандиозных затрат…

— Какого же рода помощь готов оказать вам император? — со вздохом спросил король.

Эдвальд понимал, что покойный император Густав до самого последнего вздоха не простил ему смерть брата и узурпацию власти. Понимал он и то, что новый император Гюнтер Эркенвальд решил начать правление с решительных действий. Истребовать с энгатской короны долг и заручиться поддержкой могущественного банка — отличное начало. На мгновение Эдвальд даже проникся уважением к новому правителю Ригена.

— Для начала его императорское величество грозит закрыть порты для энгатских торговых кораблей, — начал Драйберг. — В случае же, если долг не будет выплачен в течение двух месяцев, то порты для ваших судов согласны закрыть также Эхлаан и Нераль. Если же до весны следующего года соглашение не будет достигнуто, его императорское величество не исключает морскую блокаду южных портов Энгаты.

— Значит ли это, что молодой Гюнтер грозит мне войной? — осторожно спросил король.

— Только в случае, если Энгата и дальше будет игнорировать требования банка «Феннс и Драйберг». К тому же, его императорское величество возмущён разрывом помолвки его сына с вашей дочерью.

— Об этой помолвке моя жена в тайне от меня договаривалась с его отцом. Теперь же в живых нет ни её, ни его, поэтому, полагаю, вопрос можно счесть закрытым.

— Ваше величество, — вдруг заговорил старик Альбрехт Эльдштерн, не проронивший до того ни слова, — позвольте сказать и мне.

Его голос звучал мягко и спокойно. Словно речь шла не о сотнях тысяч золотых, ни о десятках тысяч жизней, которыми обе страны рисковали в случае войны, а о чём-то совершенно несущественном. О чём-то, что можно обсудить у уютно трещащего камина за бокалом вина и непринуждённой беседой.

Король кивнул в ответ, и старик, улыбнувшись, продолжил.

— Незадолго до отъезда я лично встречался с его императорским величеством. Поверьте, Гюнтер хочет войны не больше вашего, — на этих словах что-то внутри Эдвальда усмехнулось, но он не подал вида, — поэтому мы с ним пришли к некоторым… альтернативным способам достичь соглашения в этом, без сомнения, непростом вопросе. Император готов погасить часть или даже весь долг королевства перед банком взамен на определённую услугу.

Старик начал перечислять самые разные варианты помощи ригенской империи. От освобождения ригенских торговцев от налогов до помощи в экономической блокаде эльфов. Объединяло их лишь то, что ничего из этого не укладывалось в планы короля на ближайшее будущее. Он слушал, оперев голову на кулак, тот, что из плоти, и безучастно смотрел на стол. Вдруг разум короля посетила мысль, показавшаяся ему если, не идеальным решением, то уж точно лучшим из возможных.

— Господин Эльдштерн, — перебил он старика, говорившего в этот момент о закупках зерна у Ригена, — позвольте же и мне предложить нечто, что, я уверен, удовлетворит императора и устроит обе наши стороны.

Сказав это, король подошёл к дверям и, приоткрыв их, сказал несколько слов охранявшим их гвардейцам, после чего вернулся на место. Удовлетворённо отметив заинтересованность во взгляде Драйберга, он продолжил:

— Энгата, безусловно, многим обязана Ригенской империи и лично Эдельберту Эркенвальду, который, установив в нашей стране единую власть, положил конец бесконечным распрям, что поколениями терзали нашу землю. После окончания объединения Эдельберт велел создать корону, которая и стала символом этой власти. Долгие годы этот искусно сделанный венец был неразрывно связан с властью над западными землями, как нашу страну называли в Ригене, теперь же времена изменились. Ныне властитель Энгаты, как видите, носит другую корону, красноречивый знак крепости веры и несгибаемой воли её народа. Венец Эдельберта же, хоть и утратил свою важность, ныне остаётся ценнейшей реликвией для дома Эркенвальдов. И теперь, в знак доброй воли, я великодушно предлагаю императору Гюнтеру вновь обрести наследие его предков.

В зале повисло напряжённое молчание. На лице Драйберга впервые отразилось замешательство, а с лица Эльдштерна едва не сползла вежливая улыбка. Тишину нарушил вошедший в зал сир Гильям Фолтрейн с золотой короной в руках. Аккуратно поставив её на стол, он удалился.

Венец Эдельберта действительно впечатлял. За почти три сотни лет, что минуло с создания короны, она нисколько не растеряла своей красоты. Искуснейшие ювелиры изготовили из чистого золота шесть орлиных крыльев, скрепили их меж собой по кругу и получили венец, каких ещё не видывал свет. Впереди же, будто этого было мало, чело носившего корону украшал золотой орёл, символ дома Эркенвальдов, на раскинутых крыльях которого внимательный взгляд мог различить каждое пёрышко. Когда король Энгаты сидел на троне Чёрного замка, голова орла была направлена на восток, в сторону Ригена, как постоянное напоминание о верности империи.

Иные велели бы густо усыпать корону самоцветами, но Эдельберт Эркенвальд был не таков. Каждый из камней, украшавших корону, он взял из регалий прежних правителей Энгаты. Когда-то Эдвальд с интересом изучал историю и значение всех этих камней и теперь помнил наизусть то, чем обычно интересуются лишь придворные ювелиры.

Так грудь золотой птицы украшали пять драгоценных камней, самым крупным из которых был овальный сапфир «Сердце Энгаты», чьи грани переливались всеми оттенками синего: от почти чёрного до небесно-голубого. Некогда он венчал массивную корону лордов Стоунриджей, прежних владык северного Хартланда и хозяев Чёрного замка. После того, как Эдельберт казнил последнего из них, он велел вынуть прекрасный камень, а корону расплавить, чтобы её золото легло в основу нового символа власти в объединённом королевстве. Сапфир поместили на грудь орла, как и подобает сердцу и символу Хартланда — центральных земель.

Выше орлиного сердца покоился фиолетовый аметист, взятый из серебряного венца лордов Скайнов, властителей Атерланда, а глазом золотой птице служил чёрный опал с радужными прожилками, который тогдашний лорд Таммарен добровольно отдал вместе с железным перстнем, служившим ему оправой.

Под сердцем находился прекрасный изумруд, поражавший своей чистотой и аккуратностью граней. Некогда лорды Майвены отбили его у эльфов, теперь же он украшал чело правителя Энгаты в знак его власти над лесами королевства. В самом низу, на орлином хвосте, красовался кроваво-красный рубин в форме перевёрнутой капли. Лорд Вейлен Рейнар, лично вынувший его из собственной короны, утверждал, что это застывшая капля драконьей крови. Едва ли Эдельберт Эркенвальд в это поверил, но очарования камня, таившего в себе причудливые дымчатые узоры, он не признать не мог.

Больше на передней части короны камней не было. Символы остальных регионов королевства поместили на боковые крылья. Их украшали огненные капли янтаря, словно слезы застывшего пламени, символ южных земель Энгаты, и льдинки аквамарина из диадемы владык Золотого берега.

Власть над островами Миррдаэн Эдельберт получил последней, женившись на леди Эйлинн Русворт. В знак этого союза он велел украсить крылья короны белоснежными жемчужинами с её свадебного платья.

Эдвальд вспомнил, как несколько этих жемчужин осыпались, когда корона ударилась об пол, упав с отрубленной головы Альберта Эркенвальда. И только теперь он задумался, что это могло быть предзнаменованием будущего предательства королевы Мередит.

Эдвальд молчал и завороженно глядел на корону, что в народе прозвали кровавой. В памяти всплыло всё то, что он когда-то сделал, чтобы заполучить её. Он вспомнил смрад сотен убитых под Лейдераном. Вспомнил воды Руки лорда, что сделались алыми от крови после битвы. Наконец, бросил взгляд на железный кулак, в котором отражалось его собственное лицо.

Первым нарушил молчание Альбрехт Эльдштерн, коротко кашлянув.

— Уверен, его императорское величество оценит этот весьма неожиданный жест по достоинству. Сейчас я не могу предсказать его реакцию, но, полагаю, мы сумеем прийти к компромиссу. Я сегодня же отправлю в Риген письмо.

На этом переговоры завершились. Когда Альбрехт Эльдштерн поднялся с места и направился к двери, король остановил его.

— Полагаю, я не ошибся, сочтя вас родственником Карла Эльдштерна, — вкрадчиво произнёс Эдвальд.

— Да, ваше величество, это действительно так. Разве вы знаете о нём?

— Более того, — улыбнулся король, — он прямо сейчас находится в замке. Думаю, прежде чем писать письмо императору, вы захотите увидеться с братом и внучкой.

— Как? — вскинул брови старик. — Неужели Рия тоже здесь?

— Можно сказать, они оба здесь живут и работают. Спросите о них в лечебнице замка. Сир Гильям вас проводит.

Угрюмого вида рыцарь гвардии, которого король назвал сиром Гильямом шествовал впереди и каждый его шаг сопровождался металлическим хрустом доспеха. Альбрехт следовал за ним по пятам, стараясь не заблудиться. Чёрный замок показался ему местом мрачным и запутанным. Он уже проводил взглядом с полдюжины лестниц и, наверное, больше десятка поворотов.

Узнать, что Карл и Рия находятся прямо здесь, было для него невероятной неожиданностью. Поначалу Альбрехт даже не поверил собственным ушам, услышав такое от его величества, но теперь изумление переросло в волнение. Он не видел брата уже очень давно, да и расстались они не самым лучшим образом.

Когда в Ригене разразилась чума, он до последнего надеялся, что болезнь обойдёт их стороной. В этом он оказался прав: мор забрал его сына и невестку. Малышка Рия была разбита. Альбрехт предложил им с Карлом поселиться в Аркентале и некоторое время они прожили там. Потом Карлу вздумалось уехать в Энгату, и он позвал брата с собой. Поначалу Альбрехт даже согласился, но позже его одолели сомнения: что ему, имперскому магу, делать в стране, недавно сбросившей владычество Ригена? И что там будет делать Карл? Тот упрямо утверждал, что им будет лучше где угодно, кроме «проклятых зачумлённых городов империи».

Однако заразу удалось сдержать. Моровое поветрие прошло по северу страны, едва зацепив столичные земли. Вот только Карл об этом уже не узнал. Они с Альбрехтом разругались, когда тот попытался отговорить брата уезжать. Алхимик тогда назвал его напыщенной бездарью, получив жестокий ответ. «Разочарование родителей» — вот что Карл услышал от брата. С тех пор не было ни дня, когда Альбрехт бы не сожалел об этих в сердцах брошенных словах, и теперь ему, наконец, предстояло посмотреть брату в глаза.

Сир Гильям остановился в небольшом зале с окнами-витражами.

— Спросите здесь, — кивнул он в сторону двери и зашагал прочь.

Затаив дыхание, Альбрехт Эльдштерн, почётный профессор аркетальского университета, легонько толкнул потрёпанную деревянную дверь, что отделяла его от столь важной встречи. За ней оказались больше дюжины коек в два ряда, а между ними деловито сновали молодые девушки в просторных белых одеждах.

Почти все кровати пустовали, кроме нескольких, и старик пошёл вдоль них, пытаясь высмотреть знакомое лицо среди появлявшихся и исчезавших работниц замковой лечебницы.

— Герр Эльдштерн? — донёсся слабый хриплый голос.

Альбрехт обернулся и увидел лежащего на одной из коек лысого мужчину с безобразным шрамом на лице.

— О, простите, обознался. Но так похож… — бедняга зашёлся в кашле. Он выглядел крепким, но Альбрехт не понаслышке знал, что болезни не щадят даже таких.

— Но частично вы правы, я действительно Эльдштерн. И… вы говорите по-ригенски? — добавил он на родном языке.

— До чего же приятно услышать знакомую речь в таком поганом месте… — лысый улыбнулся уголком губы, что не был перерезан шрамом, и усмехнулся. — Кажется, здесь становится слишком много Эльдштернов. Или у меня снова жар.

— О, вы, должно быть, перепутали меня с моим братом, — от волнения у Альбрехта перехватило дыхание. — Он здесь бывает? Его зовут Карл Эльдштерн.

— У Карла есть брат? Нет, его здесь нет. Трудится над… чем-то. Не знаю, мне не говорят. Да и плевать… — собеседник снова закашлял. — Если вас не затруднит… подать этот кувшин…

Когда Альбрехт помог человеку утолить жажду, тот облегчённо вздохнул.

— Должно быть, это у вас семейное — появляться в нужное время в нужном месте. Хе-хе! А вот ещё одно подтверждение, — лысый взглянул куда-то за плечо Альбрехта.

Маг обернулся и увидел такое родное и такое изумлённое лицо.

— Рия… — выдохнул он.

— Дедушка Альбрехт? Это в самом деле ты? — девушка заговорила на ригенском, подбирая каждое слово.

В ответ старик заключил её в такие крепкие объятия, на какие только был способен. С тех пор, как он потерял жену и сына, рассорился с братом, в целом свете не было для него человека роднее, чем любимая внучка.

— Вайс! — вдруг воскликнула Рия. — Я же велела не пить и дождаться меня! Теперь микстуру придётся принять снова.

Лысый в ответ только тихо ругнулся сквозь зубы, после чего сказал, улыбнувшись:

— Будь по-вашему, госпожа Эльдштерн. Моя жизнь в ваших изящных руках.

— Я поставлю тебя на ноги, Вайс. Несмотря на все твои усилия, — строго сказала Рия и обратилась уже к Альбрехту. — А как ты оказался здесь? Уже встречал дядю Карла?

— Его императорское величество послал меня на встречу с королём Энгаты. В Ригене теперь правит Гюнтер Эркенвальд, старого императора Густава забрала болезнь.

— Наконец-то этого старого козла боги прибрали… — хрипло донеслось с койки.

— А с Карлом я ещё не встречался, — вздохнул маг. — Да и стоит ли?

— Шутишь? — удивлённо вскинула брови девушка. — Он, конечно, всё тот же ворчун, но уж брата точно будет рад видеть.

— Отойди-ка в сторону, Рия, — услышал Альбрехт из-за спины. — Ещё чумой заразишься.

Маг оглянулся и увидел того, кого желал и боялся встретить в этих стенах. Вид у Карла Эльдштерна был усталый, а кожаный передник и края рукавов рубахи вымазаны в чём-то болезненно-жёлтом.

— Что ты здесь делаешь? — процедил алхимик.

— Пришёл повидаться с братом и внучкой, — стараясь выглядеть как можно более невозмутимым ответил Альбрехт.

— Я имею в виду, что ты делаешь в Энгате. Каким моровым ветром тебя сюда принесло?

— Чума пошла на спад, Карл. Вы можете вернуться в Риген и поселиться в Аркентале. Я помогу…

— И прожить остаток жизни бок о бок с тобой? Donnerwetter! Уж лучше хлебнуть кислоты.

— Как славно видеть семью в сборе, — прохрипел Вайс.

— Он мне не семья, — огрызнулся Карл. — Идём, Рия, мне нужна твоя помощь.

— Я должна остаться с больными, — возразила девушка. — До вечера я отсюда никуда уйти не смогу. Пусть дедушка поможет.

— Полагаю, это ниже его достоинства. «Низкое ремесло» — помнится, так он отзывался об алхимии. Зачем же заставлять профессора Эльдштерна пачкать рукава?

— Я не боюсь запачкать рукава, Карл, — вспыхнул маг, — и с удовольствием помогу тебе в… в чём бы то ни было!

Алхимик смерил брата скептическим взглядом и, нехотя, сказал:

— Чёрт с тобой. Сойдёт любая пара рук. Пошли.

Когда оба брата скрылись за дверью, Рия вздохнула.

— Неужели я тот самый важный больной, с которым ты провозишься остаток дня? — прищурился Вайс.

— Ты и сам знаешь, зачем я так сказала, — ответила девушка. — Не хочу видеть, как вражда раздирает то, что осталось от моей семьи. У меня и так почти никого не осталось.

— Даже если человек остаётся один в целом мире, у него всё ещё есть он сам, — прохрипел Вайс. — Кстати, Делвин ещё с гномами?

— Да, кажется, они нашли общий язык. Мальчишка им понравился, в обиду не дадут.

— Это хорошо… Теперь можно и вздремнуть.

— Не вздумай засыпать, Вайс. Я сейчас вернусь с лекарством.

— Тем самым, от которого во рту привкус прокисшего вина?

— Именно. И на этот раз запивать его ты не будешь.

Сказав это, Рия зашагала прочь с кувшином воды в руках.

Путь давался Игнату нелегко: дом Энневен оказался куда дальше от границ леса, чем он думал. Толстые, покрытые мхом стволы многовековых деревьев выглядели для парня совершенно одинаковыми и стояли так плотно, будто никогда не закончатся. Иной раз ему даже казалось, что они уже который раз проходят одно и то же место, но Изра успокоила его, сказав, что последовательница Великой матери в принципе неспособна заблудиться в лесу.

Ведьма развеяла опасения Игната о том, что на них могут напасть древолюды. Энневен ведь говорила, что братья Коряжника помнят, как маг сжигал их у Лейдерана.

— Гнева вокруг я не ощущаю, — сказала Изра. — Будем считать, что лес тебя простил.

— Точно? — спросил маг с сомнением в голосе, вслушиваясь в гулкий древесный скрип, что время от времени раздавался вокруг. Игнат не понимал, то ли жуткий звук издают затаившиеся в чаще древолюды, то ли это ветер гнёт стволы деревьев, то ли просто разгулявшееся воображение играет с ним злую шутку.

В лесу темнело рано. Очередным вечером Игнат осторожно развёл костёр под присмотром Изры, чтобы не разгневать лесных духов. Когда лица путников освещал лишь неровный свет огня, ведьма сказала магу, что это их последний привал.

— Дальше наши пути разойдутся. Ты отправишься на запад, а мы с Аревиадом на север.

— Ему б переодеться, — заметил Игнат. — В таком виде даже обрезанные уши не помогут. Да и волосы…

— Деревенские тоже носят длинные волосы, — возразила Изра.

— Да, но… Как бы тебе объяснить… — маг на мгновение задумался. — У остроухих волос особый, ни на что не похожий. Гладкий, будто шёлк. За него даже цирюльники платят.

— И зачем им волосы эльфов?

— Как зачем? Парики делать. Богатеи, знаешь ли, выкладывают за них куда больше того, сколько отдаёт за волосы скряга-брадобрей. Не удивлюсь, если они на этом целое состояние сколачивают… Короче говоря, у Аревиада твоего локоны будто у принцессы. Сама погляди. Ему их следует либо состричь, либо хорошенько замарать.

Изра молчала несколько секунд, потом обратилась к эльфу на его языке, с трудом подбирая слова. Тот, видно, сначала не совсем понимал, что она имеет в виду, но потом, нахмурив тонкие брови, взглянул на Игната и проговорил что-то недоброе.

— Кажется, он посоветовал тебе не совать нос не в своё дело, — сказала ведьма.

— Ну и чёрт с ним. С этой войной местные вряд ли будут с ним церемониться. Подымут на вилы, и всё, конец эльфийскому воителю. Даже имени не спросят. Передай этому дурню, что он может упрямиться сколько угодно, но от селянского гнева его это не спасёт.

Используя весь свой скудный словарный запас на эльфийском языке, Изра долго пыталась что-то объяснить Аревиаду, и настроение того постепенно сменилось с возмущения на простое недовольство. Он нехотя снял доспехи и оставил их в густых зарослях ежевики, но вот волосы просто спрятал под плащом.

— Почему ты вообще помогаешь им? — спросил Игнат, глядя на эльфа. — Эта Вечная королева, похоже, совсем выжила из ума за столько-то веков.

Изра печально вздохнула и ответила:

— Грядёт нечто такое, с чем не совладать никому. Даже тебе при всей твоей разрушительной силе, огненный маг, не справиться с тем, что мне показала владычица Илорена.

— И что же это? Архимаг вообще служил какой-то иномировой дряни, но я ведь его одолел.

— Я видела это. Видела глазами Древа, глазами Великой матери, — ведьма прикрыла глаза и заговорила странным, будто бы не своим, голосом: — Тело старика унесли через портал. Далеко на запад… Суша, что окружена морем… Там, во тьме заповедного леса свершилось великое осквернение…

— Портал на запад? Суша, море… остров Морант? Тело Вингевельда так и не нашли… Дьявол! Его что, унесли в Вальмору? Что за осквернение? Говори!

Игнат схватил Изру за плечи, но его руку тут же крепко сжал мгновенно оказавшийся рядом Аревиад. Маг отшатнулся от ведьмы, и эльф ослабил хватку.

— Дух архимага всё ещё заперт в тлеющем теле, но теперь он там не один… — продолжала вещать Изра. — Он полон ненависти, злобы ко всему живому. Он жаждет отомстить самим богам.

— Кто это он? — спросил Игнат.

— Тот же вопрос задала я, но владычица не ответила.

— Эта старая карга поди сама не знает, — буркнул маг. — И всё туда же, судьбу мира вершить. Думает, небось, если на месте полей снова леса вырастут, это что-то изменит. По мне так ей просто хочется извести людей, как и всем прочим эльфам, — он покосился на Аревиада. — А я так скажу: пусть даже Вингевельд восстанет из мёртвых, я его снова в могилу загоню. И на этот раз окончательно!

На следующий день, когда лесная чаща, наконец, осталась позади, Игнат холодно попрощался с Изрой и направился туда, где вдали виднелись белёсые пики гор Пояса мира. К вечеру встретилась деревня, где жутко уставший после долгого пути маг, напросился на ночлег к первому, кого встретил. Им оказался местный кузнец, чей дом стоял чуть поодаль от остальных. Этот коренастый мужчина с густой чёрной бородой молча и с недоверием слушал щуплого юношу, утверждавшего, будто тот огненный маг. Когда же Игнат продемонстрировал своё умение, распалив пламя в остывающем горне, кузнец хмыкнул и махнул рукой, сказав: «идём, глядишь, на что и сгодишься».

Игнат жадно проглотил скромный ужин и вскоре забылся крепким сном. Следующим утром хозяин разбудил его с первыми лучами солнца, когда земля ещё не отошла от ночной прохлады.

— Я обычно работаю вечерами, но раз тут ты нарисовался, не будем терять времени понапрасну. Сумеешь добрый жар поддержать, чтоб брусок как следует раскалить?

Маг воспринял этот вопрос, как вызов, и, ни секунды не мешкая, ответил утвердительно. Несколько часов к ряду он по команде нагнетал пламя вокруг металлической заготовки, пока кузнец проделывал одному ему известные действия. Когда поднявшееся в зенит солнце стало печь особенно невыносимо, кузнец утёр пот перчаткой и велел Игнату идти за ним в дом.

— Эх, истосковался я по настоящему делу.

— Разве кузнецу здесь заняться нечем?

— Да разве ж это дело? Гвозди, подковы да кочерги с вилами. Вот, помнится, прежде я при крепости был, клинки чинил для войска, а иной раз и выковать чего приходилось. А как восстание случилось, так нас с места сорвали, и я с обозом то туда, то сюда…

— Что ж за крепость? Уж не Высокий ли дом?

— Не, куда там, — кузнец махнул широкой рукой. — Имперская крепость была, деревянная. Из тех, что строят, чтоб с войском на земле закрепиться. В былые годы у ригенцев таких крепостиц здесь полно было…

— А что потом?

— Вчера родился что ль? Потом короля свергли, имперскую власть прогнали. А я тут осел, в деревне. Всякого нагляделся за войну, хватит с меня. Одно плохо — руки по работе соскучились. Чую, ещё пару лет гвоздей с подковами, так они у меня совсем в дугу изогнутся. Брусок видел? Это я из имперского обоза захватил на память. Это тебе не дрянное местное железо, а настоящая имперская сталь. Может даже из самого Арцена…

— Это где-то в Ригене?

— Ага. Помню, работал со мной имперский бронник по имени Уве. Хоть и ригенец, но по-нашему говорил будь здоров! Вот он-то и рассказал как-то про Арцен. Чудо-город, где ни на миг не гаснут горны и кузней слышен славный звон… Вроде как песня какая-то, да только я так и не знаю, взаправду есть у них там такой город или так, байка.

— Надо будет спросить своих знакомых из Ригена.

— Эх, Уве… Славный был человек, толковый, работящий. Да вот только акцент его подвёл. Как Одеринг имперское войско разбил, так солдатня на радостях за обоз принялась, вот Уве и повесили. Старшим у них был такой мерзкий, со шрамом на щеке и мёртвым взглядом. Как вспомню, так в дрожь…

— А тебя, значит, пощадили?

— Да, я отболтался, мол, сам мечей не ковал, только помощником был. Да и вовсе местный, а имперцы насильно заставили. И не смотри так, мне до сих пор стыдно. Но что мне тогда было делать? С ним за компанию к богам отправиться?

— Тоже верно, — со вздохом согласился Игнат.

— Ну, будет с нас воспоминаний. Вот что предлагаю. Раз уж боги тебя сюда привели, давай-ка я тебе из того бруска что-нибудь выкую? Только жара побольше надо, чтоб как в арценских горнах!

— Так и домишко твой спалить недолго, — усмехнулся Игнат. — Да и в подмастерья я не нанимался. Мне б до Высокого дома добраться поскорей.

— Никак к лорду Таммарену собрался? Эх, вечно у вас, лордов да магов, разные чудные дела. Да только вот помер давеча старый лорд, ему сын на смену пришёл. В самом деле, засиделся на этом свете, пора и честь знать… Ну, за какой надобностью тебе туда надо, выпытывать не стану, скажу только, что до Замка отсюда день пути. Ну, может, пара дней, если уж совсем не спешить. А если поможешь, я тебе, так и быть, отдам, что получится.

— Было бы славно, мне осточертело впроголодь шагать. А что из него выйдет? Разве что ножик? И на что он мне?

— А хотя бы и ножик, в пути уж точно пригодится, — кузнец вздохнул. — Уважь старика, Игнат. Я и так ночами скверно сплю. Кажется, будто не только Уве, но и само своё ремесло предал. Вряд ли мне на веку ещё раз доведётся поработать с настоящим оружейным горном. А от того, что во дворе, такого жара, какой ты выдаёшь, не добыть. Так что, раз уж боги мне огненного мага послали, то ему и следует отдать то, что получится. Конечно, навык я подрастерял за годы нехитрой работы, но уж с ножиком-то управлюсь. Постараюсь на славу, не сомневайся.

Игнат согласился, и работа закипела, едва солнце зашло за горизонт. Горн был им без надобности: маг так старался, что пришлось менять погнувшиеся от жара щипцы. Со лба кузнеца крупными градинами скатывался пот, но он упрямо бил молотом, сжимал щипцами, переворачивал и снова, удар за ударом, выбивал искры из раскалённого добела куска металла.

Лишь когда небо освещала белоснежная луна, работа была окончена. Кузнец завороженно глядел на получившийся клинок. Игнат в этих делах не разбирался, но даже на его взгляд получилось весьма недурно.

— С таким ножом ты уж точно в пути не пропадёшь. Хоть веток нарубить, хоть кролика разделать. Ты, давай, спать ложись, а я пока рукоять прилажу. С чистой совестью и работать легче.

На следующее утро, когда Игнат поблагодарил хозяина за подарок и гостеприимство, тот вдруг крепко обнял его и, похлопав по спине, сказал:

— Славно всё-таки, что боги тебя привели ко мне, а не к кому другому. Несладко нынче магам.

— Это ещё почему?

— Не слыхал? Указ королевский. Всякого, кто колдовать умеет, а в академиях не обучен, велено в столицу отправлять. А если те заартачатся, то и на месте прибить дозволено… Так что ты уж поосторожней в пути. И да хранят тебя боги!

Несмотря на такие неожиданные и настораживающие вести, Игнат покидал дом кузнеца с ощущением теплоты на душе. И только спустя час пути вдруг вспомнил, что даже не спросил имени у гостеприимного хозяина.

Маг шагал, не разбирая дороги, через холмы и многочисленные рощицы, перебрался вброд через полдюжины ручьёв и речушек, прорезавших эти земли то тут, то там. Наконец, идя мимо золотистого поля пшеницы, он смог различить вдалеке уже знакомый замок Высокий дом, чьи белые башни словно нависали над городом Эрбер.

Добравшись до ворот замка, он столкнулся с непробиваемым упрямством стражи, которая наотрез отказывалась признавать в нём того самого мага Игната, что сражался при Пепельном зубе.

— Теперь каждый рыжий оборванец норовит себя за важную птицу выдать, — пробубнил один, постарше, чьи щёки испещряли следы давно перенесённой оспы.

— Его светлость велел глядеть в оба и не пущать всякий сброд, не создавать уважаемому кастеляну Тибальду проблем, — подтвердил второй, молодой.

Услышав знакомое имя, Игнат приободрился.

— Ну так позовите вашего уважаемого кастеляна, уж он-то меня узнает!

— Не велено по пустякам беспокоить. У него и без оборванцев дел хватает. Как почил старый лорд Эйевос, упокой боги его душу, тут всё вверх дном. А в столице, говорят, ещё неспокойнее…

— Был я там! Видел, как погиб лорд Эйевос! — воскликнул Игнат. — Он приказал посадить его в седло и поехал прямо к армии мёртвых.

— Тоже мне, удивил. Эту историю нынче каждая собака знает. Вон одних песен уж пяток точно сочинили.

Маг схватился за голову и сел на камни неподалёку от ворот, пытаясь придумать, как уговорить этих твердолобых впустить его. Небо медленно, но верно заволакивало тучами. О лоб Игната разбилась дождевая капля. «Проклятье! — подумал маг, — ещё не хватало мокнуть тут, как собаке, пока эти болваны стоят под навесом.» Он было подумал уже отправиться в Эрбер и переждать дождь в какой-нибудь таверне, как вдруг заметил, как к воротам быстрым шагом приближается знакомый силуэт. Чёрные курчавые волосы, чуть растерянный взгляд, а в руках корзинка, укрытая тканью.

— Тиберий! — окликнул его маг, когда тот прошёл совсем рядом.

— А? Кто? — аэтиец не сразу понял, кто перед ним, но, когда вгляделся, его круглое лицо вытянулось от удивления. — Храни нас Аминея, Игнат! Это в самом деле ты⁈

— Ладно тебе! Будто приведение увидел. Или ещё не всех мертвецов перебили?

— Всех, кажется… Здесь многие думают, что ты вместе с Маркусом…

— Мне повезло больше, — печально вздохнул Игнат. — Ну? Будем стоять здесь, пока не промокнем до нитки или скажешь этим, чтоб впустили? Ты вроде сам в замок собирался.

— Что? Ах, да…

Когда Тиберий объяснил всё страже, тот, что был постарше, отвесил второму подзатыльник и проворчал:

— Вот послали бы за кастеляном, он бы наверняка узнал, — после чего обратился к Игнату, с улыбкой открывая ворота: — Вы уж нас простите. Кабы знал в лицо, так сразу бы пропустил, а то, понимаете, не велено…

Старлинг Холл ничуть не изменился с того дня, когда Игнат был здесь в последний раз. Прошедшие мимо рыцари, чьи плечи покрывала накидка со звёздами, обменялись еле слышными шепотками. «Это что, он? Не может быть!» — донеслось до слуха Игната.

— Кажется, меня здесь уже мёртвым посчитали?

— Ну, не все, конечно, но многие, — смутился Тиберий. — Сам посуди. Огненное зарево над Пепельным зубом видел даже я, когда у обозов прятался с маркитантами. А когда после этого мертвецы все, как один, повалились на землю, стало ясно, что с архимагом покончено. Но в замке нашли только Маркуса и то, что осталось от Вингевельда. А потом и его тело пропало… Таринор сказал, будто ты куда-то улетел в огненном вихре, но ему поверили не все.

— Таринор? Он жив? — с надеждой спросил Игнат. — А остальные? Драм? Тогмур? Иггмур?

— Этельдиар жив, но вот один из северян погиб. Тот, что великан, да упокоят боги его душу… Его брат с Таринором покинули замок сразу после похорон.

— Маркуса… тоже здесь похоронили? — с грустью спросил маг. В ответ аэтиец печально кивнул и опустил взгляд. — Отведи меня.

Бывший декан огня нашёл последнее пристанище в склепе Высокого дома. Чтобы попасть туда, пришлось спросить дозволения у самого Мейвоса Таммарена, нынешнего владыки Нагорья. Он немало удивился, увидев Игната живым и здоровым, и без промедления повелел, чтобы один из рыцарей Старлингов проводил Игната к месту упокоения его учителя. Тиберий идти с ним отказался, сославшись на срочное дело. Он теперь стал помощником местного книжника и как раз возвращался из города с травами от головной боли, когда его увидел Игнат.

— К тому же, я был на самой церемонии, — сказал аэтиец. — Всегда тяжело переносил похороны, но хоронить друга — тяжелее вдвойне. Прекрасным человеком был твой учитель.

Сказав это, Тиберий похлопал мага по плечу и ушёл прочь. Игнат же направился за рыцарем. Путь к склепу Высокого дома, пролегал через толщу скалы, на которой располагался сам замок. Это был длинный тёмный коридор, освещаемый лишь тусклыми огоньками ламп, но вовсе не душный, как можно было ожидать. Мастера былых времён позаботились, чтобы даже мёртвые лорды не отказывали себе в глотке свежего воздуха, и по всему коридору, что вёл в склеп, гулял поток свежего горного ветра.

Двери в склеп открылись, и внутри оказалось на удивление светло, хотя маг не увидел ни единой лампы на колоннах, поддерживавших высокие светло-серые своды. Поток солнечного света выходил откуда-то сверху и падал аккурат на стоящий в центре зала постамент, на плите которого покоилось тело, прикрытое тончайшей тканью. Перед ним, преклонив колено, едва слышно молился человек в священнических одеждах. Кроме него в зале не было ни души.

Рыцарь велел ждать у входа и подошёл к священнику, а Игнат остался разглядывать внутреннее убранство. Маг, как и всякий житель Энгаты, был наслышан о богатстве дома Таммаренов, но в склепе не было ни следа роскоши или вычурности. Удивительно. Игнат чувствовал здесь удивительное умиротворение и… пустоту.

В помещении было не холодно, но и не жарко, а невидимый проём в потолке давал ровно столько света, сколько нужно. Казалось, будто всё здесь сделано из того же камня, что и светлые башни Высокого дома, всё дышало спокойствием и достоинством. Ни величественных статуй, ни цветных витражей, только светло-серые колонны и многочисленные ниши в стенах, внутри которых покоились массивные каменные ящики. Под каждым из них была гладкая серебряная табличка — единственное, что выбивалось из каменного спокойствия этого места. «Саркофаги. Так это называется, — вспомнилось Игнату. — Тяжеленные, должно быть. Наверное, Маркус где-то в одном из них… Или даже в самом центре зала! На этой плите!»

— Подойди сюда, юноша, — донеслось до слуха мага.

Хоть голос и был по-отечески мягок, но всё же Игнату показалось, что он слишком резко нарушил царившую в склепе тишину. Рыцарь удалился, и они со священником остались одни у каменной плиты. Тот уже успел подняться с колен и представился отцом Маллерном, епископом Высокого дома.

— Помнится, я видел епископа на празднике лорда Таммарена, — удивился Игнат. — Он был толстяком, а вы…

— Увы, невоздержанность рано или поздно делает своё дело. Его преосвященство отец Коймер недавно отправился к богам, а его место на службе Церкви занял я.

— Не слишком ли вы молоды для епископа? — с сомнением в голосе проговорил Игнат. На вид отец Маллерн был даже младше Маркуса, так что этот вопрос вырвался сам собой.

— По дороге жизни нас ведут боги, — мягко ответил священник. — Только им ведомо, когда и кем мы станем. Так и тебе в столь юном возрасте удалось одолеть могучего врага.

— Если бы не мой учитель, я бы не справился.

— Возможно, и так. — согласился отец Маллерн. В уголках его глаз Игнат увидел почти такие же мелкие морщинки, что и у Маркуса. Они становились особенно отчётливыми, когда декан огня улыбался.

— А это не?.. — маг неуверенно кивнул на тело под белой тканью.

— На этой плите покоится лорд Эйевос Таммарен, — ответил священник. — Когда я отслужу все положенные молебны, тело славного лорда навеки упокоится в стенах склепа среди мощей его предков, а душа его вознесётся в царства Троих богов. Достойная смерть, достойное посмертие.

Игнат вспомнил, как погиб лорд Эйевос. Страшная смерть. Наверное, славная, но страшная. Последний раз маг видел его, когда нёсся с Маркусом в сторону крепости, объезжая мёртвое войско архимага. Старик, еле держась в седле, на всей скорости врезался прямо в строй мертвецов. В следующее же мгновение Игнат отвернулся. Хотел запомнить лорда Эйевоса живым, а не разрываемым на части. Удивительно, что его тело лежит теперь здесь и выглядит невредимым, во всяком случае, под тканью.

— Да, — с горечью в голосе ответил маг. — Действительно достойная. Но мне сказали, что здесь похоронен мой учитель, Маркус Аронтил. Я… я могу его увидеть?

— Похоронен? — священник вскинул брови, но тут же мягко добавил: — Не совсем верно. Но его тело действительно нашло покой в этих стенах. Сир Таринор просил достойно проводить господина Аронтила в последний путь, поэтому мы не нашли ничего достойнее, кроме как сжечь тело, а прах…

Игната от этих слов передёрнуло. Он ощутил, как внутри пробуждается нечто, что, как ему казалось, он сумел навсегда одолеть.

— Сжечь⁈ Как ведьму или предателя? Да как вы посмели⁈

— Не стоит так горячиться, — неизменным голосом ответил отец Маллерн. — Действительно, во многих краях Энгаты такое прощание считается позором или проявлением дикости, но не здесь, не в землях Нагорья. Усыпальницы Таммаренов удостаиваются лишь члены правящего дома. Тела прославленных своими делами мужей же предаются огню, а прах хранится в урнах на почётных местах. Дом Таммаренов основан выходцами из земель Эхлаана, где и по сей день огненное погребение считается самым почётным и чистым для простолюдина.

Игнат не знал, что сказать. Слишком много боли и смерти он принёс огнём, чтобы считать это чем-то достойным. Он видел гримасы боли и ужаса, чуял вонь палёного мяса и жжёных волос. Его бросало в дрожь от одной мысли, что тело Маркуса вот так… просто…

— Я хочу видеть его. Или его прах. Не важно, — подавив ком в горле проговорил Игнат дрожащим голосом.

Отец Маллерн отвёл его в соседний зал, где похожие ниши занимали маленькие, не больше молочной крынки, глиняные урны. В каждой из них был прах человека. И каждый из этих людей был сожжён после смерти. От этой мысли по телу Игната пробежала дрожь. Священник остановился. Прямо перед ним в стене стояла урна, совершенно неотличимая от остальных. На серебристой табличке были выгравированы слова: «Маркус Аронтил, погиб 22-го дня месяца Середины лета, в 1407-м году.»

— Неужели… Неужели это всё? А как же то, что он сделал? Об этом ни слова! Он спас всех нас, ваши земли, всю Энгату, если не сказать больше…

— В той битве погибли многие славные воины, — мягко, но уверенно сказал епископ. — Пред ликом смерти все они равны. Их подвиг, как и подвиг твоего учителя, не будет забыт, но погребальная урна — не монумент. Хвалебным одам не место на этих табличках.

— А Маркусу Аронтилу не место в этом… Могильнике! — выпалил Игнат, сжав кулаки.

Отец Маллерн впервые нахмурил брови. Голос его стал строгим, утратив всякую мягкость.

— Твой учитель удостоен чести упокоиться вместе с прославленными воинами, его прах обрёл вечный покой бок о бок с представителями величайшего дома Энгаты. По-твоему, следовало свалить его тело в братскую могилу вместе со многими безымянными солдатами из числа крестьян? Я велю вывести тебя прочь и никогда больше не пускать сюда. Никому не пристало осквернять священные стены подобным вздором.

— Тогда… — Игнат вдруг почувствовал, что ему не хватает воздуха. — Тогда я хочу забрать его отсюда! Здесь, в этих… горшках Маркус останется таким же безымянным, как и все, чьи останки пылятся в этих стенах.

Епископ провёл ладонью по лбу, явно силясь сдержать возмущение, прошептал что-то неразборчивое на вдохе, и ответил:

— Решил осквернить прах достойного человека — воля твоя. Забирай и уходи. Избавь меня и всех усопших от своей юношеской глупости.

Игнат не поверил своим ушам. Он осторожно взял увесистую урну, то и дело поглядывая на отца Маллерна. Ему казалось, что священник сейчас одёрнет его руку и не позволит вынести прах Маркуса из склепа, но тот лишь пристально наблюдал за каждым движением мага, не сводя с него строгого взгляда даже когда тот, оглядываясь, зашагал прочь.

— Думаешь, твой учитель одобрил бы это? — печально спросил епископ, когда Игнат был у самого выхода из склепа.

— Он бы сделал для меня то же самое. Маркус Аронтил заслужил покоиться в земле, за которую погиб.

Вернувшись в замок, Игнат понял, что совершенно не знает, что делать дальше. Поэтому он решил разыскать единственного человека, который мог быть хоть сколько-нибудь заинтересован в том, что он собирается сделать.

— Что ты сделал⁈ — глаза Тиберия сделались такими, будто им было тесно в глазницах. — Это что, прах Маркуса⁈ Да если об этом узнают…

— Не волнуйся, я его не украл. Епископ сам разрешил. Наверное, обиделся, что я оказался не в восторге от его обожаемого склепа. Должно быть, отец Маллерн куда лучше уживается с мёртвыми, чем с живыми.

— И что же ты теперь собрался делать с этим? — аэтиец брезгливо ткнул пухлым пальцем в урну. — Осквернение останков в усыпальнице — страшный грех, Игнат. У нас, в империи, за такое…

— К счастью, мы не «у вас в империи», — огрызнулся Игнат. — Я просто не хочу… Да и сам Маркус бы не хотел лежать на полке целую вечность под табличкой, где кроме имени и даты смерти ничего и нет. Несправедливо это, если он останется просто «ещё одним погибшим в битве». Он бы такого вряд ли захотел. Не поверю, что ты, столько времени прошагав с ним бок о бок, не согласишься со мной. Маркус ведь книгу хотел написать, помнишь? Оставить след в истории.

— И я даже взялся развить его наработки, — нехотя согласился Тиберий. — Те записи, что он набросал в пути и здесь, в Высоком доме. Благо бумаги и чернил у меня теперь в избытке, а местный книжник за кружку отвара от мучающих его головных болей готов простить мне какие угодно траты.

— И что же это будет? Вряд ли ты сумеешь написать о жизни Маркуса лучше него самого.

— Книга об истории. Мне довелось стать свидетелем событий, которые я просто не могу не перенести на бумагу. Но Маркусу Аронтилу будет отведено особое место на её страницах, — сказал Тиберий, после чего добавил, улыбнувшись: — И его ученику тоже.

— Пока будет неплохо, если поможешь найти подходящее место, чтобы упокоить прах. И раздобыть лопату не помешало бы, а лучше две. Ты-то здесь, считай, уже свой.

Следующие пару дней они бродили по окрестностям замка и города Эрбера, выискивая нужное место. Игнат хотел, чтобы оно выделялось, не устраивать же могилу у придорожного столба, но и слишком заметным его делать не хотелось: у мага шевелились волосы на голове от одной мысли, что могилу Маркуса кто-нибудь разграбит.

Спал Игнат на полу в комнатушке, выделенной Тиберию как помощнику книжника. Выпрашивать у лорда Таммарена отдельные покои маг не хотел, да и времени на это не было. Как только утреннее солнце освещало его лицо, он тут же будил Тиберия, и они отправлялись на поиски. Когда же очередной день клонился к закату, они, усталые, возвращались в замок.

— Игнат, ты меня прости, но такие долгие прогулки не для меня, — пропыхтел Тиберий, когда они в который раз вечером шли по Старлинг-холлу. — Да и книжник вчера вечером бранился, что целый день не мог меня разыскать. Не хотелось бы вылететь отсюда.

— Нужно найти нужное место. Не хочешь, завтра один пойду. Окрестности мы уже вдоль и поперёк исходили, поди не заблужусь.

Вдруг путь им преградил Кельвин Старлинг. Несмотря на обретённый титул лорда своего дома, он продолжал служить Таммаренам в качестве хранителя клинка и командующего гвардией. Рыцарь сказал, что вот уже который день замечает, как они уходят куда-то чуть свет и возвращаются только затемно. Поэтому и решил поинтересоваться, неужели выпивка в эрберских кабаках лучше, чем летнее вино погребов Старлинг-Холла, которым он готов с удовольствием поделиться со столь прославленным гостем?

Собравшись с духом, Игнат рассказал сиру Кельвину, зачем они целый день рыщут по округе, едва ли надеясь, что тот хотя бы войдёт в его положение. Однако рыцарь вдруг замолчал и задумался, после чего велел Игнату прийти завтра в полдень к воротам в Старлинг-Холл и ждать.

Игнат засыпал тяжело, гадая, что бы могло значить это предложение. На следующий день он вихрем вылетел из комнаты, едва солнце вошло в зенит. В условленном месте его уже ждал сир Кельвин верхом на коне.

— Думаю, я могу тебе помочь, — проговорил он. — И, к тому же, исполнить то, что должно. Взбирайся в седло позади меня.

Он отвёз Игната в неприметную рощицу у подножья скал неподалёку от Высокого дома. Самому магу и в голову не пришло бы отправиться туда. Сир Кельвин заговорил снова только когда конь перешёл на шаг:

— Много лет назад моя матушка была на волосок от смерти. После рождения Альдена, моего брата, её жизнь грозила оборваться со дня на день, а лекари лишь разводили руками. Молитвы Троим, Аминее, Лепану также оказались тщетны, да простят меня боги. Тогда мой отец, лорд Алвин, в отчаянии взмолился к Великой матери, что эльфы зовут Илланией, и которая, как говорят, покровительствует всякой жизни. Он поклялся, что посадит целый лес, если та дарует его жене жизнь и не оставит сыновей без матери.

Рыцарь остановился и слез на землю.

— Эту рощицу высадили по приказу лорда Алвина в тот самый год. А вон то дерево он посадил собственными руками, посвятив двум матерям: своей жене и богине Иллании. Наверное, оттого оно и выросло больше других и вширь, и ввысь.

Маг замер, как вкопанный, уставившись туда, куда указывал рукой рыцарь. Он увидел раскидистый клён, вокруг которого прочие деревья словно расступились. Крона этого исполина была столь широка, что в солнечный день не меньше дюжины человек могли бы насладиться сном в его тени. Ствол же, покрытый гладкой зеленоватой корой, вряд ли сумел бы обхватить руками даже великан Иггмур.

— В тот день, в день битвы за Пепельный зуб, отца не стало, — с горечью продолжил сир Кельвин. — Но если бы не вы с Маркусом, та же участь постигла бы и моего брата, и меня, и всех остальных, кто сегодня может спокойно спать по ночам. Я спросил у матушки, она позволила тебе захоронить здесь прах Маркуса Аронтила. Человека, не пожалевшего собственной жизни за то, чтобы наши могли продолжаться.

— Спасибо… сир Кельвин… — только и сумел вымолвить маг, поражённый видом исполинского дерева.

— Это меньшее, что я могу сделать для Маркуса и тебя, Игнат. Но впредь, на людях, прошу, зови меня лорд Старлинг. После гибели отца титул перешёл ко мне, хоть я и не особенно этому рад. Слишком молод я, лордом называться, — горько усмехнулся он, отвернувшись.

Вместо безмятежно-тихих каменных стен в толще горы урна с прахом Маркуса теперь нашла пристанище у корней величавого клёна, средь ветвей которого гулял ветер, слетавший с горных вершин. Древа двух матерей.

— Вот и всё, папаша, — сказал маг, отложив лопату в сторону.

Он стоял перед аккуратно присыпанной ямой, уверенный, что это место вскоре зарастёт травой, а осенью его засыплет рыжими кленовыми листьями. Никто сюда не заглянет, и лишь сам Игнат будет знать, что его учитель обрёл покой именно здесь. В той земле, которую заслужил.

Перед тем, как уйти, он воткнул в землю у самого ствола простую деревянную дощечку. Вырезанная на ней надпись гласила: «Здесь покоится Маркус Аронтил. Человек, который спас мир.»

— Вот и всё, — повторил Игнат, и горячая слеза покатилась по щеке. — Спасибо тебе.

Ответом ему был шелест листьев, и в шелесте этом Игнату слышалось что-то тёплое и родное.

На следующее утро после того самого королевского приёма, когда его величество сделал Карлу Эльдштерну предложение, отказываться от которого было бы неразумно, в выделенную ему комнату постучался слуга. Он оказался помощником Верховного книжника и сказал, что тот ожидает алхимика в личной читальне.

Верховный книжник Илберн произвёл на Карла впечатление учтивого и неглупого человека. Чем-то напомнил его самого в чуть более молодые годы. Он сразу предложил пожилому алхимику опуститься в мягкое кресло, сам же расположился за столом напротив и нацепил на нос очки в изящной серебряной оправе. В читальне Верховного книжника было уже светло, а воздух наполняла смесь запахов свечного воска и бумаги.

— Дело в том, господин Эльдштерн, — начал Илберн, — что Эдвальд Одеринг с некоторых пор имеет амбициозные планы на будущее Энгаты. Он охотно делился ими со мной, но вам, к сожалению, я об этом рассказать пока не смею. Опасается его величество лишь того, что век человеческий трагически недолог. Иными словами, он ищет средство продления жизни, и помощь талантливого алхимика ему будет как нельзя кстати.

— Эликсир бессмертия? — зевнул Карл, всё ещё борясь с утренней дремотой. — Простите, господин Верховный книжник, но подобные теории представляются мне жуткой бессмыслицей. Люди веками мечтали жить вечно, превращать камни в золото, а речную воду — в отменный унтермарский лагер. И чтобы при этом к ним подбегал жареный молочный поросёнок, сам отрезал от себя кусок пожирнее да отправлял им в рот. И пусть мои многочисленные коллеги пудрят мозги лордам и королям, обещая небывалые чудеса из склянки, да только я отношу себя к тем, кто не желает обманывать ни себя, ни других. Эликсир бессмертия создать невозможно, и подтверждением тому служат загубленные жизни сотен болванов, многие из которых к тому же сами заплатили деньги за свою смерть.

— Ведь это так по-человечески, желать несбыточного, — многозначительно произнёс Илберн.

— Знакомые слова, — проговорил Карл, хмыкнув, — да только не припомню, откуда. Кажется, их цитировал кто-то из теоретиков алхимии. Не то Кранц, не то Оберфельд…

Вместо ответа книжник вежливо улыбнулся, достал из-под стола толстый фолиант и осторожно положил перед алхимиком. Книга выглядела старой, даже ветхой. Некогда покрытый лаком деревянный переплёт был исчерчен сетью тонких царапин, отчего казался серым, а медные буквы на нём изъела сине-зелёная ржавчина, напоминавшая плесень.

— Отто из Альвенгау, — прочитал Карл и удивлённо добавил: — Неужели это изречение принадлежит ему? Насколько я помню, Отто из Альвенгау был историком. Впрочем, это всё, что я помню о нём.

— Верно, — Илберн провёл рукой по обложке, смахнув ржавую пыль, — однако, в отличие от своих коллег, пишущих хроники славных подвигов людских правителей, он пытался разобраться в окутанной тайнами истории народа эльфов. Отто сотрудничал с историками Халантира настолько тесно, что те раскрыли ему свои секреты. Даже, как говорят, видел великое Древо Илорена. Но последнее, должно быть, просто россказни.

— И причём же тут исследователь эльфийской истории? — сощурился Карл и чуть подался вперёд. — Не поверю, что вы приволокли эту явно старую и ценную книгу, чтобы просто дополнить небрежно брошенную фразу.

— И правильно сделаете, господин Эльдштерн, — Верховный книжник откинулся на стуле, держа руку на переплёте фолианта. — Отто из Альвенгау, как я уже сказал, до самой смерти изучал историю эльфов. Главной проблемой был тот факт, что эльфы не вели исторических записей до гибели первых Древ. Поэтому Отто пришлось сопоставлять разрозненные факты, обрывочные сведения, старинные легенды и даже сказки, которые народ Халантира рассказывает своим детям. К концу жизни он, подобно алхимику, смешал всё это, обдумал и предложил любопытную теорию происхождения эльфов. И согласно ей, первые эльфы были людьми, изменёнными магией Древ.

Карл не поверил своим ушам. Алхимик было подумал, что Илберн решил пошутить, и вглядывался в его лицо, надеясь увидеть ехидную усмешку. Но Верховный книжник был совершенно серьёзен и, по-видимому, ожидал от Карла соответствующей реакции.

— Действительно любопытная теория, — осторожно произнёс алхимик, — если не сказать больше.

— Должно быть, вы сейчас думаете, что в жизни не слышали ничего глупее, — сказал Илберн, и Карл мысленно согласился с этим утверждением, — но позвольте объяснить. Заодно вы поймёте, каким образом это связано с первоначальной темой разговора.

Верховный книжник открыл фолиант и принялся перелистывать страницы, исписанные витиеватыми знаками, не похожими ни на один из людских наречий.

— Да, — смущённо улыбнулся Илберн, заметив взгляд Карла, — Отто написал свой труд на эльфийском языке, полагая его прекраснейшим из всех, но давайте простим учёному его каприз. К тому же, благодаря Рейквину из Караниса, бывшему придворному магу, теперь для меня не проблема объяснить вам самое необходимое. Вот!

Книжник ткнул пухлым пальцем в неумелое изображение дерева и окружающих его человечков. «Пусть Отто и великий историк, но художник из него был неважный», — усмехнулся про себя Карл.

— Древа появились на заре так называемой Зелёной эпохи, ещё до эльфов. Во всяком случае, во всех версиях их мифа о сотворении мира совершенно однозначно говорится, что первыми в мир пришли именно Древа, эльфы же появились позже, «пробудившись под сенью их, силой их напоенные».

— И что же это может значить?

— Отто истолковывает это так, что людские племена, жившие на территории современных эльфийских лесов, были привлечены некой силой, исходившей от Древ. Магической или божественной природы.

— Или? — Карл поднял бровь.

— Да, — несколько виновато согласился Илберн. — Отто из Альвенгау не признавал теорию божественного происхождения магии, а жертву Сэзморила считал не более чем мифом.

— Вот что бывает, когда учёный лезет в чужую для себя область науки. Для подобных метафизических выводов необходимо обладать хотя бы… — проворчал алхимик, но тут же осёкся. — Простите, что перебил, господин Илберн. Продолжайте, пожалуйста.

— На чем я остановился… Ах да. «И возвысился сын над отцом, и снова, и так многократно, покуда не услышали они голос леса. Ушами уже не людей, но ещё не эльфов.» Отто полагает, что это означает смену многих поколений, в ходе которой люди изменились настолько, что обрели долголетие и способность слышать так называемый «голос леса». Полагаю, это должно означать особую чувствительность к силе Древ, через которые они, судя по всему, они обретали теснейшую связь со своими богами. И только когда они узнали о существовании других Древ, вокруг которых живут подобные им существа, они осознали себя в качестве brel elven, единого эльфийского народа.

— Занятная гипотеза, — задумчиво проговорил Карл, — и притом грандиозная. Однако основана она в лучшем случае на мифах. Колосс на глиняных ногах.

— К счастью, дальнейшие описанные события более однозначны и признаны многими коллегами Отто по исторической науке. Древа начали угасать и умирать одно за другим. Со смертью первого из них и берёт начало эльфийское летоисчисление Эпохи Перемен. Она длится тысячу лет и сменяется Эпохой Упадка, которая началась с основания Аэтийской империи, и в которой, согласно халантирским хронистам, мы живём и посейчас. Гибель Древ же эльфы склонны связывать с возвышением людских народов, но что из этих двух событий является причиной, а что следствием — доподлинно неизвестно до сих пор.

Карл вжался в кресло, будто придавленный выплеснутыми на него одним махом веками истории, и не знал, что ответить. Он, наконец, вспомнил, откуда помнил имя Отто из Альвенгау.

Когда-то давно Луиза ле Кюри, суровая наставница Карла и хозяйка алхимической лавки в Аймхе, потребовала от него вызубрить каждую книгу, что пылилась в её пусть и небольшой, но ёмкой библиотеке. Книги были посвящены по большей части алхимии и давались Карлу легко, благодаря интересу к этому ремеслу, пока однажды среди них не попался злосчастный исторический трактат за авторством того самого Отто из Альвенгау. Похоже, на момент его составления учёный ещё не проникся очарованием остроухого народа, поэтому то был обычный трактат по истории Ригенской империи. Но написан он был таким невыносимо сухим и скучным языком, что Карл едва сдерживался, чтобы не подрисовать что-нибудь физиономии Отто, красовавшейся на заглавной странице. От порчи книги его удерживал только страх того, что в качестве наказания пожилая наставница, известная не только своим вкладом в алхимическую науку, но и весьма скверным характером, надерёт нерадивому ученику уши. Причём сделает она это так сильно, что они сгодятся только в качестве анатомического экспоната, подобного тем, что были заключены в мутных колбах, покоящихся на одном из стеллажей лавки.

— Простите, господин Верховный книжник, но за этим рассказом я как-то потерял связь с изначальной темой разговора, — виновато произнёс Карл, на мгновение ощутив себя студентом, заснувшим на лекции.

— Понимаю, — покровительственно сказал Илберн, перелистывая страницу. — История не ваша сфера знаний, ваше дело науки прикладные… Вот, нашёл. Итак, на основании своей теории Отто стал выискивать способ хотя бы частично повторить тот самый процесс превращения человека в эльфа доступным ему алхимическим путём.

— И каковы же результаты его изысканий? — усмехнулся Карл.

— Отто из Альвенгау родился в тридцать пятом году одиннадцатого века, но знаете ли вы, как он умер?

— Понятия не имею.

— И никто не знает, — серьёзно сказал книжник. — Он пропал без вести в илоренском лесу, надеясь своими глазами узреть последнее из семи великих Древ, которому эльфы непостижимым образом сумели сохранить жизнь. Это произошло в восемьдесят седьмом году века двенадцатого.

В читальне повисло молчание. Карл, разумеется, не слыл великим счетоводом, но отнять одно число от другого ещё был в состоянии. И результат этого действия никак не вязался со здравым смыслом. Должно быть, эти мысли оказались написаны у него на лице, потому как Верховный книжник тут же ехидно добавил, проговаривая каждое слово, будто для несмышлёного ребёнка:

— И, согласно хроникам, в свои сто пятьдесят два он отнюдь не выглядел дряхлым стариком.

— Невозможно… — пробормотал Карл. — А может, он был полукровкой? В Альвенгау такое сплошь и рядом, как-никак, пограничье.

— Эту версию можно было бы допустить, если бы у него не было дочери и сына, которые благополучно прожили свой недолгий человеческий век.

— Ладно, сдаюсь, — вздохнул Карл. — Выкладывайте, как у него так вышло.

— Итак, — торжественно произнёс Илберн, — после долгих изысканий Отто составил особый эликсир, рецепт которого записан на этих страницах в иносказательном виде. Он должен было стать первым этапом его превращения в эльфа, а именно — продлить жизнь, поэтому Отто испытал его на себе. Как видите, испытание увенчалось успехом.

— А каким же был второй этап?

— Увы, о нём известно только то, что он должен был ещё более приблизить человека к эльфам Зелёной эпохи. Отто работал над ним всю оставшуюся жизнь, собственно, это и толкнуло его на путешествие к Древу Илорена. Однако нам будет достаточно и этапа первого: сомневаюсь, что его величество мечтает об острых ушах. Разве только об ушах короля Халантира, через которые продета пика, но не будем об этом.

— И вы уверены, что рецепт настоящий?

— Этот фолиант Отто написал лично, а потому подлинность рецепта не вызывает сомнений. Полагаю, вы не сильны в эльфийском стихосложении, поэтому я взял на себя смелость изложить его в более понятной форме. Конечно, даже в таком виде он сложный и многоэтапный, но уверен, что для столь талантливого алхимика, как вы, это не станет препятствием на пути к успеху. И не сомневаюсь, что в таком случае его величество не поскупится на награду, не говоря уже о том, что ваше имя, Карл, войдёт в историю.

Старый алхимик хмыкнул и почесал бороду. Верховный книжник тешил самолюбие Карла и, похоже, делал это вполне осознанно.

— Неужели никто прежде не попытался повторить рецепт?

— Разумеется, попытки были. Но, видите ли, список ингредиентов содержит довольно редкие, а порой и вовсе недоступные субстанции. Из-за этого результат приёма зелья почти всегда был нулевым либо вызывал лёгкие проблемы со здоровьем. Единственный более-менее успешный состав удалось получить сыну Отто. Срок его жизни, увы не возрос, но он до самой смерти сохранял ясность ума и крепость тела, что уже невероятно ценно.

— Безусловно, хорошего алхимика отличает умение заменять одни составляющие другими без вреда для конечного продукта, — задумчиво проговорил Карл. — Но почему же вы так уверены, что у меня непременно получится?

— Помимо вашего мастерства? — бросил как бы между делом книжник. — Мне известно, что по крайней мере одна из редких ингредиентов, входящих в рецепт эликсира, у вас имеется прямо сейчас. Я говорю о когте дракона. К тому же, Карл, вам удалось обратить лорда Дериана Рейнара в огнедышащее чудовище. А теперь сложите всё вышесказанное и ответьте: кому, если не вам, можно доверить создание подобного средства?

Следующий час Карл старательно изучал состав эликсира и подробно, с комментариями, переписывал каждый шаг рецепта с точностью до секунды, на которой нужно снять с огня кипящий раствор гадючьей желчи. Покидал читальню алхимик воодушевлённым. После слов книжника успех казался неминуемым, но избавиться от едва заметной тени сомнения старый скептик так и не смог. Ему удалось лишь упрятать её в дальний уголок разума, чтобы рука предательски не дрогнула в самый ответственный момент.

На следующий день Карл с энтузиазмом приступил к работе, начав её со сбора необходимых ингредиентов. Часть из них выдал Илберн, часть удалось найти в местных алхимических лавках. Драгоценный коготь дракона алхимик зачеркнул в списке последним.

Работа шла спокойно и уверенно, пока в одно прекрасное утро в замке не появился Альбрехт. Визит брата был для Карла столь же неожиданным, сколь и нежелательным. А уж когда тот предложил помощь в столь кропотливой и тонкой работе, в душе алхимика и вовсе разразилась буря негодования, подавить которую он смог лишь титаническим усилием воли.

Когда они добрались до выделенной алхимику лаборатории и перед тем, как Карл вернулся к работе, он поставил брату единственное условие: не вмешиваться и не мешать, не давать советов и не делать замечаний, пока не понадобится помощь, что, по его мнению, вряд ли могло произойти. Карл склонился над алхимическим столом, Альбрехт же стоял рядом, взирая на процесс со стороны. Два старика, пусть слишком гордые, чтобы забыть прежние обиды, однако достаточно умные, чтобы не выносить их напоказ.

— Спасибо, что согласился, Карл, — Альбрехт наблюдал, как его брат превращает белые камешки в порошок ритмичными движениями пестика в ступе. — Рия не должна видеть нас такими.

— Угу, — Карл, ссыпал порошок в металлический стакан, подняв облачко пыли. — Девочка и без того натерпелась. Ты и представишь не можешь, что ей довелось здесь пережить.

— Ты ведь сам настоял на поездке в Энгату…

— Не вздумай винить в этом меня, Альбрехт, — резко сказал алхимик. — Я не знал, что нас здесь ждёт, но и оставаться в Ригене не собирался. Да и ты сам… Вспомни её родителей? Её отца, твоего сына. Смог бы ты простить себя, если б её постигла та же участь? Так что не стоит благодарности.

— Если бы они сразу послушали меня и уехали в Аркенталь вместе с Рией, ничего этого бы не было. Но они не захотели оставлять бедного дядюшку Карла одного и остались в Аймхе.

— Возможно, дело было в том, что ты многие годы вообще не интересовался их жизнью? — проворчал алхимик. — Карьера стала для тебя самым важным делом на свете. Сначала ты оставил меня, а после и Мартина, своего сына, едва родилась Рия.

— Аркентальский университет дал мне всё, что у меня есть. Сделал меня тем Альбрехтом Эльдштерном, которого знает весь Риген. Семья Мартина жила на мои деньги. Я сделал всё, чтобы они ни в чём не нуждались, потому что любил их! А что сделал ты?

Услышав этот вопрос, Карл сжал кулаки и повернулся к брату.

— Я был рядом, когда их поразила чума, — с ожесточением сказал алхимик. — Заботился о Рие, когда Марина с женой забрали в лечебницу, слышал её рыдания по ночам, готовил успокоительное, чтобы несчастная девочка могла хоть как-то заснуть. И молил всех богов, чтобы зараза не коснулась её.

— Не моя вина, что лекари в Аймхе не сумели справиться с болезнью, — нахмурившись, произнёс Альбрехт.

— А что же потом? Ты, родной дед Риенны, отказался ехать с нами.

— Но я оплатил всё путешествие…

— Впрочем, когда девочка узнала об этом, она не особенно расстроилась, — продолжал Карл. — В её жизни ты появлялся слишком редко, чтобы она ощущала твою заботу, но, увы, слишком часто, чтобы она могла забыть о тебе.

— Возьми назад эти гадкие слова, брат, — маг стиснул зубы. — Работа в университете отнимала почти всё моё время, но всё же я находил возможность навестить семью. И каждый раз, приезжая, я видел, какую жизнь влачит простой люд в Аймхе, в этой богами забытой дыре. Благодаря мне семья Мартина жила в достатке, у них даже были слуги! Ему не приходилось мешать вонючую жижу и дышать едкими испарениями, склонившись над ретортами, как нам с тобой после смерти родителей! В той проклятой алхимической лавке, когда мы едва сводили концы с концами.

— Ах, значит, алхимия для тебя — это только вонь? — возмутился Карл. — Чего ещё ожидать от чистоплюя. Отойди от стола подальше, ещё рукава запачкаешь.

— Алхимия — ремесло. Наш отец был ремесленником-гончаром, а ты стал ремесленником-алхимиком. Я виноват в том, что хотел большего?

— Нет, только в том, что решил, будто сумеешь откупиться золотом от собственной семьи. Этому тебя научили тамошние маги?

— В каждом твоём слове я слышу зависть, Карл! — негодующе воскликнул Альбрехт. — Ты ведь потом тоже приезжал в Аркенталь и даже впечатлил кафедру алхимии. Почему же не остался?

— Меня тошнило от высокомерия, с которым на меня смотрели. В стенах университета я был обречён остаться лишь братом знаменитого Альбрехта Эльдштерна, вечной его тенью. Не делай вид, будто не знал об этом.

— Ты не воспользовался своим шансом и винишь в этом меня, — покачал головой маг. — Отец вряд ли гордился бы твоим выбором.

Когда Карл услышал это, в его душе будто взорвалась перегретая колба. Ему захотелось нащупать на столе что-нибудь увесистое и запустить этим в брата, смыть с его лица эту горделивую мину… Но нет. Подвести короля недопустимо. Нельзя обратить в прах такое ответственное дело. Спокойствие. Должно быть, это и есть тот самый шанс, который он не должен упускать. А когда Карл достигнет успеха, создаст эликсир продления жизни, и слава об этом разнесётся по миру, вот тогда Альбрехт подавится своими словами. И тогда придёт его черёд завидовать брату-ремесленнику.

— Вон отсюда, — ледяным тоном произнёс Карл, указывая за дверь, после чего добавил. — Рие ни слова.

Альбрехт ничего не ответил, только вздохнул и быстрым шагом покинул лабораторию.

Весть о турнире в Энгатаре быстро облетела всю страну. Конечно, из-за недавней войны и мятежах на западе королевства, желающих поучаствовать было не так много, как в былые годы, но всё же в столицу съехались многие рыцари Тимбермарка и Хартланда, как наиболее близких к ней владений.

Десятки лучших и благороднейших воинов королевства стягивались в столицу. Они доблестно оккупировали лучшие комнаты гостиниц, бесстрашно атаковали красные дома и яростно штурмовали погреба харчевен. Не обходилось и без курьёзов. Порой безземельные рыцари, выходцы из низов или просто промотавшие своё состояние, устраивали тренировки прямо на улицах города. Нередко их жертвами становились простые горожане бедных районов, посмевшие бросить неободрительный взгляд на защитника Энгаты или случайно преградить ему путь.

Впрочем, в таких случаях Железные руки быстро наводили порядок. Понадобилось всего несколько сломанных рёбер и выбитых зубов, чтобы подобное сошло на нет. Среди рыцарей даже прокатился слух, что безобразный магистр ордена самолично побывал в аду, где его лицо обожгло пламя преисподней. И где бы тот не появлялся, даже самый буйный дебошир вдруг становился покорнее овечки.

На следующее утро ссоры с братом Альбрехт, помимо завтрака, получил приглашение на турнир в качестве почётного гостя, чем был немало удивлён, но отказаться не посмел. Слугу, доставившего приглашение, маг спросил, может ли он прийти туда не один.

— Его величество предполагал такой вопрос, — невозмутимо ответил тот, — а потому вам позволено взять сопровождающего.

Когда Альбрехт остался один на один с ароматным густым жарки́м из кролика, он задумался, кто же может пойти с ним на турнир? Приглашать приехавшего с ним Юргента Драйберга смысла не было — банкир терпеть не мог подобных развлечений. О Карле и речи идти не могло, поэтому из всех, кого он знал в этом месте, оставалась только юная Рия.

Альбрехт вздохнул. В словах брата была доля правды. Маг и впрямь принимал слишком мало участия в жизни семьи своего сына. Но это вовсе не значило, что он этого не хотел. Слишком крепко Аркентальский университет держался за талантливого волшебника, слишком редко правление давало ему возможность покинуть город хотя бы на несколько дней, чтобы тот мог добраться до Аймха и обратно. Даже эту поездку в Энгату он практически вырвал зубами, пригрозив, что в противном случае покинет Аркенталь навсегда.

Впрочем, быть может, так и стоит сделать? Профессор Эльдштерн не бедствовал. За время работы в университете он получил не только статус и уважение, но и заработал достаточно, чтобы не знать нужды до конца своих дней. Да и у Риенны осталось приличное наследство в Ригене, нужно только уберечь его от цепких лап Иды Морнераль. Но и на неё найдётся управа, в этом Альбрехт не сомневался.

Рия, как и в прошлый раз, была занята в лечебнице Чёрного замка. Когда туда пришёл Альбрехт, она меняла окровавленную повязку на руке какому-то бедняге. Тот морщился и стонал от каждого движения, но девушка сосредоточенно и аккуратно делала свою работу. Альбрехта она заметила только когда отошла от койки.

— Прости, дедушка, не заметила тебя, — Рия поправила фартук, испачканный чем-то давно засохшим. — Думала, ты с дядей Карлом. Разве ему не нужна помощь?

— Понимаешь, — вздохнул маг, — мой брат… упрямый человек. Думаю, нам просто нужно время, чтобы вновь поладить.

— Понимаю, вы снова поссорились, — теперь девушке пришла очередь вздыхать, и её вздох был куда печальнее. — Мне очень хочется, чтобы моя семья… То, что от неё осталось… Не разваливалась ещё больше.

— Можем поговорить об этом, если у тебя будет время. Его величество пригласил меня на турнир и великодушно позволил взять тебя с собой.

Рия улыбнулась, но тут же вновь нахмурила брови.

— Я, конечно, не особенно люблю такие… Забавы. Да и отпустят ли меня? С тех пор, как уехал господин Гальн, здесь порой творится самый настоящий хаос. Вчера одна из сестёр перепутала снадобья, и один бедняга весь день не покидал нужника. И это со сломанной ногой.

— Действительно, незавидная участь, — усмехнулся Альбрехт. — Что же до тебя, я поговорю с… Кто здесь сейчас всем заправляет?

— Матушка Анета. Но к ней я лучше пойду сама. Она не особенно любит имперцев, а господина Гальна, выдающегося врача, так и вовсе за глаза называла ригенским мясником.

— Стало быть, тебя она послушает? Постой, ты сказала Гальн? Эббен Гальн?

— Верно, — кивнула Рия. — Ты его знаешь?

— Слышал о нём. Он, кажется, хирург из Мерцбурга? В академических кругах подобные люди на слуху. Не знал, что Гальн в Энгате. Пусть Эдвальд Одеринг и прогнал отсюда имперскую власть, но ригенские люди по-прежнему слетаются сюда, как мотыльки на огонь. Энгата, как и прежде, остаётся тем диким краем, где всегда представится случай проявить себя.

— Чего это вы там про его величество говорите, имперцы? — недобро проворчал лежащий на койке рядом мужчина, которому Рия меняла повязку.

Он был молод, об этом говорили редкие чёрные усики над губой и искреннее возмущение, с которым он задал этот вопрос. Альбрехт только сейчас осознал, что при привычке обратился к внучке на ригенском, и всё это время они продолжали говорить на родном языке. Рия не нашлась, что ответить, но, к счастью, маг нашёл выход из положения.

— Его величество пригласил меня на турнир, а я предлагаю внучке пойти со мной, — непринуждённо сказал Альбрехт.

— Ааа, — мрачная усмешка человека была похожа на скрип плохо смазанной двери, — счастливые люди. А мне туда теперь уже путь заказан. Да и какой толк глядеть на то, в чём сам поучаствовать не сможешь? Расстройство одно. Ну его… Сам виноват.

— Сир Брандон сломал руку на тренировке, — пояснила Рия Альбрехту.

— Да какая там тренировка… — он, видимо, по привычке махнул рукой в повязке, и тут же простонал от боли. — Что я за рыцарь буду, если не признаю собственной ошибки? Вчера скучно стало, чёрт дёрнул в кабак пойти, а там эти, с Моирвена, лужёные глотки. Ну, мы и надрались до неприличия, а после состязаться вздумали. Так я и рухнул с коня, как мешок с дерьмом. Глупая история. Буду вам признателен, леди, и вам тоже, иноземный господин, если она не покинет этих стен.

— В таком случае вы легко отделались, — покачала головой Рия. — Пару дней назад сюда принесли беднягу со сломанной шеей. Тоже с лошади упал. Увы, прибыл сюда он уже мёртвым.

— Бесславная кончина! — горько воскликнул рыцарь. — Впрочем, в моей истории тоже чести мало. А ведь с самой Могилы эльфа сюда приехал. Только бы лорд Гвил не прознал…

— Обещаю, кроме нас об этом никто не узнает, — уверил Альбрехт. — Вы надеялись победить или просто решили поучаствовать?

— Победить, разумеется, — обиженно ответил сир Брандон. — А как иначе? Тот, кто одолеет всех противников в серии поединков в конце турнира, станет новым командующим королевской гвардии. О большем простой рыцарь, вроде меня, и мечтать не смеет.

— Но ведь вы, не сочтите за грубость, так молоды, — улыбнулся Альбрехт.

— Дэйну Кавигеру из Лейдерана было всего двадцать три, когда он получил столь престижный титул, — парировал рыцарь. — Да и потом, чего стоит наша жизнь без мечты?

Искренне пожелав молодому парню удачи, Альбрехт условился встретиться с Рией вечером, чтобы узнать, получилось ли у неё отпроситься. После заката девушка радостно сообщила об успехе. Решая, в какой из трёх дней турнира лучше всего использовать этот выходной, они выбрали последний, в котором определится новый командующий гвардии: просить матушку Анету отпустить её больше, чем на один день, Рия не посмела.

На следующий день Альбрехт имел честь лицезреть церемонию открытия. Пусть и отправиться туда предстояло в одиночку, но не воспользоваться королевским приглашением маг счёл невежливым. Всё необходимое для турнира — ристалище, трибуны и шатры — соорудили к западу от Чёрного замка, за пределами его стен, а охраняли всё это люди в серых балахонах, вооружённые шипастыми палицами. Орден Железной руки, как уже успел узнать Альбрехт. Он заранее занял место, не слишком близко и не слишком далеко от ограды бранного поля, после чего, наверное, с час наблюдал, как трибуны медленно заполняются людьми. Последней перестала пустовать королевская ложа, что стояла с торца ристалища.

Место короля в ложе представляло собой деревянный трон под плотным навесом, защищающим от палящего летнего солнца. Альбрехт сидел достаточно близко, чтобы хорошо видеть ложу: голову его величества венчает та же корона, что и на переговорах, венец из серого металла с обращёнными к небу зубьями клинков.

По правую руку от короля чинно восседала женщина в светлом церковном одеянии, матриарх Агна, которую Альбрехт уже видел на переговорах. Слева же ёрзал тучный мужчина с чёрной бородой, густыми курчавыми волосами и беспокойным лицом, облачённый в зелёное. «Должно быть, один из лордов», — подумалось Альбрехту. Всё-таки хорошо, что он не растерял остроты зрения за годы жизни в отличие от брата, привыкшего трудиться при дрянном освещении.

Чуть ниже находились места членов тронного круга. Правда, из пяти мест занято было всего три, и одно из них — верховным книжником Илберном. Он сидел со скучающим видом, то и дело утирая платком лысую голову.

На ристалище вышел полнотелый черноусый герольд со свитком в руке, облачённый в просторную накидку, разделённую на две разноцветные половины. На красной половине одеяния красовался грифон, вышитый золотой нитью, на чёрной же — сжатый кулак, вышитый серебром. Герольд развернул длинный свиток и принялся громогласно зачитывать имя каждого участника турнира.

Десятки рыцарей из разных краёв Энгаты, несущие щиты с собственным гербом, один за другим вышагивали по длинной размеченной площадке под взглядами сотен глаз, в сопровождении торжественной меди труб и чеканного стрёкота барабанов. Подле каждого из них шёл оруженосец, сжимающий знамя дома, которому служил тот или иной рыцарь. Впрочем, некоторые знамёна изображали тот же герб, который нарисован на щите, говоря о том, что их обладатель не имел ни постоянного сюзерена, ни земель, которые тот мог бы ему даровать. Прочие участники турнира глядели на них со смесью жалости и пренебрежения, ведь как гласила старая поговорка: жизнь рыцаря стоит столько, сколько стоит его знамя. А чего она стоит в нынешние неспокойные времена, если на нём нет символа могущественного дома?

Лишь когда длинный список подошёл к концу, герольд перешёл к правилам турнира. В первый день доблестные рыцари состязаются в стрельбе из лука, во второй проведут верховые поединки, а в третий — поединки пешие. Также говорилось о групповом сражении оруженосцев и, что заинтересовало Альбрехта куда больше, битвах магов. Последним, что объявил герольд, было имя управителя турнира. Им, милостью его величества, был назначен Бреон Ашербах, кастелян Чёрного замка. Худой и убелённый сединами, он встал со своего места прямо у ограждения ристалища и склонил голову, выражая почтение зрителям.

Когда с церемониалом было покончено, Эдвальд Одеринг встал со своего места и поднял железную руку, заставив тем самым трибуны погрузиться в благоговейную тишину.

— Люди Энгаты! — провозгласил король. — В этот знаменательный день, пред ликом богов и людей, Троих и многих, и владыки нашего, Калантара, я объявляю начало Железного турнира! Только земля, окроплённая потом и кровью, рождает сильных людей, достойных пережить эти непростые времена. Но лишь сильнейшие из них достойны вести остальных в славное и счастливое будущее. Так увидим же, как из сильных под звон стали куются сильнейшие!

Рокот рукоплесканий прокатился по трибунам. Что и говорить, речь у короля и впрямь получилась впечатляющей. Хотя Альбрехта насторожило имя Калантара. Аркентальский университет, в отличие от Академии Вальморы, где отдавали предпочтение практическому применению магии, изучал саму её суть, а также природу источников, откуда она проистекает в мир смертных. Альбрехту было известно строение миров, их взаимодействие и космологические принципы, главным из которых был: вера — пища богов.

К сожалению, он знал, что за божество Калантар, каковы его сущность и стремления. Но что произойдёт, если последователей у такого бога станет слишком много? От одной мысли об этом магу стало неуютно. Если Эдвальд Одеринг встал на путь служения сущности тирании, то его цель, несомненно, схватить мир за горло железной хваткой.

Тревожные мысли Альбрехта прервал оглушительный звук горна. Герольд возвестил об открывающем турнир состязании лучников и подробнее разъяснил правила. Тем временем на противоположном от королевской ложи конце ристалища размещали соломенные мишени в виде человеческих фигур. За попадание в разные части чучела начислялось разное количество очков, но ценнее всего была стрела, угодившая точно в голову. Десяток разномастных стрелков встали на изготовку у положенной прямо на землю красной ленты, а к каждой из стрел была привязана цветная ленточка поменьше, чтобы не ошибиться, если лучник попадёт в чужую мишень.

— Да будут руки ваши крепче стали, а глаза острее клинков! — провозгласил король. — Разите без промаха!

Трибуны замерли. Герольд скомандовал: «Залп!» и десяток стрел сорвались с тетивы, устремившись в цель. Специальные люди сразу же неслись к мишеням, после чего бежали к управителю. Он подсчитывал результат, после чего герольд объявлял его во всеуслышанье.

Их сменила другая группа стрелков, и так повторилось ещё несколько раз, после чего пришёл черёд стрелять по второму кругу. Зрители начали откровенно скучать. Сидящий слева от Альбрехта разодетый в бархат человек в разноцветном головном уборе, расшитом золотой нитью, зевнул и поинтересовался у мага, не знает ли он, сколько ещё времени будет проходить сегодняшняя часть турнира. Альбрехт ответил, что не знает, человек же на это печально вздохнул, извлёк откуда-то небольшую бутыль и, изрядно отхлебнув, предложил магу.

— Благодарю, но я не пью, — вежливо отказался тот.

— Вы, никак, трезвенник? — сощурился человек и тут же добавил, усмехнувшись. — А-а, имперец. Не знают в Ригене толк в доброй выпивке…

Альбрехт решил ничего не отвечать на это. Он считал себя выше мелочных склок с необразованными людьми. Его сосед же, сделав ещё пару глотков, довольно крякнул.

Маг уже успел погрузиться в собственные мысли, как вдруг почти одновременный вздох ужаса всех зрителей турнира заставил его обратить взгляд на ристалище. Всё произошло быстро. Один из лучников, натянув тетиву для очередного выстрела, после команды герольда внезапно развернулся к королевской ложе и с криком: «Смерть еретику!» отпустил тетиву. Мгновение, и стрела с ярко-жёлтой лентой застряла в спинке деревянного трона, едва не задев корону на голове его величества.

Неудачливого убийцу тут же скрутила стража. Трибуны сковала тишина. Эдвальд Одеринг поднялся с места. Ни единый мускул на его лице не дрогнул, а беспощадный жестокий взгляд был обращён на застывшего лучника, обездвиженного множеством рук.

— Метко стреляешь, — произнёс он достаточно громко, чтобы все могли услышать. — Но, видно, недостаточно метко. Как твоё имя?

Рыцарь глядел на короля с отвращением и молчал.

— В тебе достаточно смелости, чтобы выпустить в короля стрелу, но ты боишься назвать своё имя?

— Сир Беррин, — сказал стрелок и повторил громче. — Беррин из Кроука!

— Из Кроука? — король удивлённо вскинул брови. — Стало быть, ты служишь Фолтрейнам. Скажи, это твой сюзерен надоумил тебя на столь безрассудный поступок?

— Нет, — твёрдо ответил тот, — я спланировал всё сам. Хотите знать, почему?

Один из стражников ударил лучника в живот, отчего того словно переломило надвое.

— Пусть говорит! — скомандовал король.

— Это… это неправильно, — ловя ртом воздух и дрожа от боли говорил стрелок. — Вы изменили церковь… корону… Вы… Втаптываете нашу страну в грязь!

— Довольно! — его величество встал с места. Он выдернул застрявшую в троне стрелу и провёл пальцем по наконечнику. — Покушение на короля — величайшее из преступлений, мальчик. Совершив его, ты навлёк позор не только на свою семью, но и на своего сюзерена. К счастью, здесь присутствует сир Гильям Фолтрейн, сын лорда замка Кроук. Пусть смерть предателя от его руки смоет позорное пятно со славного дома Фолтрейн.

Из числа ожидающих своей очереди рыцарей вышел рослый мужчина с угрюмым лицом и чёрными лоснящимися волосами, зачёсанными набок. Его щёку разрезал уродливый шрам, а взгляд не выражал ничего, кроме предвкушения расправы.

Он встал перед сиром Беррином, положив пальцы на рукоять меча, и скомандовал «на колени!» Стражники поспешили выполнить требование и отошли на несколько шагов, а сир Гильям обернулся на короля, ожидая приказа. Его величество кивнул. Рыцарь-палач вынул клинок из ножен, взял стрелка за волосы и в следующую же секунду, не раздумывая, пронзил его голову насквозь. Раздался отвратительный звук. Гарда меча Гильяма Фолтрейна находилась у самого рта, а окровавленный клинок выходил из затылка.

Исполнив дело, рыцарь отработанным движением вынул меч обратно, уперевшись ногой в плечо сира Беррина. Бездыханное тело стрелка упало на землю, разливая лужу крови, а Альбрехт не мог оторвать взгляда от лица сира Гильяма. В нём читалась грусть. Подобно той, какая возникает у обжоры, когда на столе съедено всё до последней крошки.

Только сейчас маг осознал, что творилось на трибунах. Зрители роптали. Сидевшая неподалёку девушка упала без чувств, кто-то распрощался с завтраком, а сосед в разноцветной шляпе сидел бледный, как мраморная статуя. Самого Альбрехта мутило.

Нарастающее смятение остановил оглушительный рёв труб, он подействовал на зрителей, словно пощёчина, заставив утихнуть и обратить внимание на ристалище. Тело поспешно уволокли, оставив кровавый след на земле, а герольд провозгласил, что, по решению управителя, в определении победителя турнира будут учитываться только результаты первых выстрелов каждой группы участников.

После этой речи было объявлено представление жонглёров. Альбрехт не верил своим глазам: те зрители, что несколько минут назад не находили себе места от увиденного, теперь как ни в чём не бывало смеялись, глядя, как долговязый жонглёр шариками споткнулся о подкравшегося сзади карлика. Маг поглядел на довольное, хоть и бледноватое лицо своего соседа в цветастом костюме, и на мгновение ему показалось, что все просто сошли с ума. Либо же с ума сошёл он сам. В любом случае, подобное зрелище основательно отбило желание посещать оставшиеся два дня турнира.

На ристалище вышли оруженосцы, разбитые на две группы, но дожидаться окончания сражения Альбрехт не стал. Он вернулся в свои покои и не покидал их до самого вечера, а потом долго не мог уснуть. Стоило ему закрыть глаза, как перед ним оказывалось… Нет, не мёртвое тело неудавшегося убийцы короля, а лицо того, кто его казнил. В нём не было ненависти или злобы, не было сомнений. То было лицо мясника, для которого человеческая жизнь — не более, чем очередная туша на разделочной доске.

Таринор глядел на худенькую белокурую девушку, лежащую рядом в повозке. Спала она неспокойно, то и дело вздрагивала от особенно громкого скрипа колёс или храпа прикорнувшего Тогмура. Того вряд ли разбудил бы и раскат грома над самым ухом.

Эта встреча случилась несколько дней назад в придорожном трактире по пути из замка Суровая рука. Бледная девица в лохмотьях, едва стоявшая на ногах от голода и жажды, возникла перед ними словно приведение. Когда же она назвалась именем Мираны Рейнар, дочери того, кто виновен в смерти Бьорна, в душе Таринора снова заныла едва успокоившаяся рана. Мстить несчастной за дела её отца он, конечно, не собирался, но чуял, что нельзя упускать возможность обратить себе на пользу столь неожиданный поворот судьбы.

Первым делом он успокоил хозяйку таверны, сказав ей, что девушка дочь его знакомого, погибшего при Пепельном зубе. Услышав это, женщина сначала подозрительно хмыкнула, но, когда Таринор сказал, что оплатит и еду, и комнату для Мираны, заметно оживилась и даже проявила сочувствие.

— Бедняжка не в себе от голода. Принеси-ка лёгкой похлёбки, — велел наёмник хозяйке.

— Так, быть может, лучше айнтопфа? — удивилась хозяйка. — Густое и наваристое, оно, поди, получше будет?

— Нет. Пока только похлёбки. И хлеба пол… нет, четверть краюшки.

Наёмник не понаслышке знал, как ядовита бывает пища после долгого голода, а девушка, судя по виду, не ела уже давно. Когда трактирщица принесла дымящуюся миску похлёбки, Мирана глядела в неё непонимающим взглядом, будто не верила в реальность происходящего. Даже когда Таринор вложил ей деревянную ложку в дрожащую, лишённую сил руку, лишь спустя несколько секунд она неуверенно зачерпнула суп.

Похлёбка, по виду, была тем же айнтопфом, из которого просто выловили всё мясо и разбавили водой, но как только девушка проглотила первую ложку, оставшееся она доела с большим аппетитом. Только тогда её взгляд сделался осмысленным, а речь перестала напоминать бессвязное бормотание.

— Спасибо… — тихо проговорила девушка и попыталась встать из-за стола, но Таринор взял её за руку.

— Постой. Ты разве меня не помнишь?

— Нет… — растерянно ответила она. — Мне… нужно идти…

— В таком виде? Да тебе не даст проходу первый встречный негодяй. Как ты вообще добралась сюда… оттуда?

— Я… не помню. — девушка поморщилась. — Тяжело… вспоминать.

— Значит так. Переночуешь здесь, а завтра поговорим, — наёмник вложил в эти слова всю решимость. — Не хватало тебе ещё в обморок грохнуться посреди улицы.

На ночь Таринор велел запереть не только дверь в комнату Мираны, но и заколотить окна. Сделано это было не столько для того, чтобы никто не потревожил девушку, сколько чтобы она сама не сбежала. Мало ли что с голодухи в голову взбредёт.

Следующим утром Мирана уже оказалась куда разговорчивее и за завтраком рассказала, что направляется в замок Факельная роща, где правит лорд Ритс, отец её покойной матери, Игнрид. Таринора, по её словам, она видит впервые, но наёмник был уверен, что щуплая бедняжка, жадно и шумно хлебающая похлёбку за столом напротив него, действительно Мирана Рейнар, дочь Дериана Рейнара, наследница Пламенного замка и всей Драконьей долины. Пусть её, остроносую хрупкую девушку с волосами цвета сливочного масла, он видел лишь однажды, на празднике в честь именин её брата, устроенном лордом Майвеном весной, но события того дня он запомнил в деталях. Помнил её большие голубые глаза, полные страха и отчаяния. То был день, когда он пожертвовал собственной жизнью.

За завтраком Таринору и пришло в голову, что девушку можно сопроводить, раз уж они с Тогмуром всё равно направлялись к Факельной роще. Сама она, судя по виду, вряд ли добралась бы туда в целости, а так лорд Ритс может даже вознаградить доблестного рыцаря за столь благородный поступок. Таринор было упрекнул себя за то, что, даже будучи посвящённым в рыцари, не перестал мыслить, как наёмник, но, с другой стороны, ничего недостойного в этом нет. Да и вряд ли иной на его месте не рассчитывал бы на награду, будь он хоть благороднейшим из рыцарей.

Первым делом для девушки раздобыли подходящую одежду. Идти предстояло не больше одного дня, но Тогмур сказал, что ему и без того больно смотреть на столь тощую девушку, а если с неё ветром сдует последние лохмотья, то подобное зрелище ему вытравить из головы уже никогда не удастся.

Таринор рассудил, что на своих двоих Мирана далеко не уйдёт, а потому, недолго подумав, решил добираться до Факельной рощи на повозке. Как-никак, теперь он может себе это позволить. Когда полноватый извозчик увидел рыцарский щит, то позволил себе удивиться вслух, что столь прославленный рыцарь всё ещё не обзавёлся собственным конём. После замечания Таринора, что это не его, извозчика, дело, тот насупился и более не задавал вопросов.

Весь путь до самого вечера Мирана молчала. Наёмник пытался расспросить её о том, что произошло в Дракентале и как она в одиночку добралась оттуда аж в Факельную рощу. Но как он ни старался, девушка отвечала на всё одинаково: не помню, не знаю, больно вспоминать. Долго такого допроса она не выдержала и вскоре провалилась в дремоту.

Колесо налетело на камень и повозку слегка тряхнуло.

­– Нет! — вдруг вскрикнула Мирана. Таринор очнулся от дремоты, а рука мгновенно легла на рукоять меча. Девушка сидела с широко распахнутыми глазами, полными слёз и страха, а её грудь быстро вздымалась от тяжёлого дыхания. Через несколько мгновений она встретилась взглядом с Таринором.

— Всё хорошо, — проговорил тот как можно мягче.

Несколько мгновений Мирана оглядывалась, не веря в эти слова, но потом осторожно кивнула и вновь легла, подложив под голову худенькие ладошки.

— Эх, бедняжка, — тихо вздохнул извозчик, обернувшись, и покачал головой. — Сирота?

— Вроде того, — ответил Таринор.

— Нынче таких много. Сперва эльфы, потом мертвяки на юге. Дрянной год. Одним богам известно, что дальше будет…

Повозка вышла на Восточный тракт и к темноте добралась до постоялого двора. На этот раз хозяин, хоть и встретил путников радушием, но попросил деньги вперёд. Даже когда Таринор продемонстрировал щит и прямо назвал свой титул, трактирщик лишь виновато улыбнулся и сказал, что он безмерно уважает славные свершения гостя, но ему нужно кормить семью, а предоставить бесплатно три комнаты сейчас он никак не может.

— Нынче многие съезжаются в Факельную рощу, сир рыцарь, — пояснил он. — Без вас комнаты будут пустовать недолго.

— И что же эти многие забыли в отдалённом замке?

— Так война закончилась, сир, тракты ожили.

Этим вечером Таринор даже не пытался что-то выпытать у молчаливой спутницы. Завтра они уже будут на месте. Мирана вернётся к родственникам, а наёмник сможет получить награду и продолжить поиски Игната. Трактирщик на вопрос о худощавом рыжеволосом парне лишь пожал плечами, и теперь оставалась последняя надежда на окрестности Факельной рощи. Если его следы не обнаружатся и там, то Таринору придётся с сожалением признать, что Игнат либо погиб, либо угодил ещё дальше на восток — прямиком в илоренский лес. И неизвестно ещё, что из этого хуже.

Остаток пути на следующий день прошёл в молчании. Тогмур даже спросил, не отравился ли Таринор стряпнёй на постоялом дворе, раз сидит мрачнее тучи.

— Мне эта муть овощная сразу не понравилась! — ворчал северянин. — Кто знает, что туда подмешать можно.

— Обычное рагу, — отозвался наёмник, — Разве что соли пожалели. Не в том беда.

— А, ты всё об Игнате. Отыщем парнишку. Такие, как он, даже в альвском лесу не пропадут, — Тогмур похлопал Таринора по плечу, будто прочитав его мысли. — Видел я, что он может. Волноваться стоит тем, кто у него на пути встанет, но уж точно не тебе.

— Хотелось бы верить, — вздохнул Таринор и перевёл взгляд на спящую Мирану. Девушка прижала колени к себе, сжавшись всем телом. — И что же такого случилось в Дракентале…

— Уж простите, что вмешиваюсь, сир, — донёсся голос извозчика, — Но неужто вы и впрямь не знаете?

— А тебе, стало быть, есть, что рассказать? — обернулся наёмник через плечо.

— А то как же! — усмехнулся тот. — Я ж среди людей трусь. Это вы, господа, попались неразговорчивые, а иные обычно как сядут, так всю дорогу и болтают без умолку. Иной раз и я присоединюсь со скуки, а то глядеть по сторонам порой уж больно тоскливо становится. С вами вот всю дорогу в сон клонит. Благо недолго осталось, вон уж и замок, и роща сама вдали виднеется…

Таринор прищурился в сторону движущегося к зениту солнца и действительно увидел вдалеке темнеющую полосу леса.

— Так что же в Дракентале произошло? — спросил наёмник.

— Беда случилась, — извозчик испустил вздох и утёр лоб. — Лорда тамошнего собственный советник извёл, да ещё и всю его семью вдобавок. Дочку-отроковицу да сынишку малолетнего. Даже детей не пощадил, весь род на корню оборвал, изверг проклятый! А вдобавок болтают, будто б в тех краях живого дракона видели. Представляете?

Наёмник вновь бросил взгляд на Мирану и на этот раз в его душе словно что-то сжалось. Он снял с себя накидку и укрыл девушку. Страшно представить, что ей, такой слабой и беспомощной, довелось пережить по пути сюда.

Замок оказался деревянным, а окружало его крохотное поселение. Районы в Энгатаре и те побольше будут, как показалось Таринору. Но это было первое, после пограничного Форкасла, что встречалось тому, кто въезжал в Энгату по Восточному тракту. Наверное, это место изрядно разочаровывало путешественников. Преодолеть сотни миль по Халантиру, насмотреться на шпили эльфийских городов, устремляющиеся к небесам, пересечь каменный мост через полноводную Альбу, пройти через могучий пограничный замок и владения Восточного предела, а после увидеть… это.

Больше всего крепость напомнила наёмнику дом Стейна Кривостопа, тана Грарстенна. Широкая, в два этажа, но целиком выстроенная из дерева. Такое здание едва ли могло всерьёз зваться замком, разве что по привычке. Таринор слыхал, что когда-то встарь лорды строили себе замки из дерева, но потом укрепляли их всё сильнее, пока, наконец, крепость не становилась полностью каменной. У лордов Ритсов, судя по всему, надобности в этом не возникло, и замок Факельная роща так и остался деревянным.

Впрочем, стоило отдать должное, резчики по дереву здесь ели свой хлеб не зря. Во всём поселении не было ни единого здания, чьи ворота, двери и ставни не украшал бы замысловатый орнамент.

— А почему роща зовётся факельной? — спросил Таринор, вглядываясь в густой лес. — Что-то не слыхал, чтобы местные факелы славились на всю Энгату.

— О, эту историю всякий из местных знает, — усмехнулся извозчик. — Когда-то давно, прежде лордов и королей, эта роща простиралась до самых гор, а жили в ней эльфы. Потом пришли люди, подожгли лес, и деревья в нём заполыхали точно факелы. Остроухих, знамо дело, перебили. Половина рощи выгорела дотла, а половине удалось выстоять. На её опушке и заложили замок, что стоит и по сей день.

Таринор в эту историю поверил лишь отчасти: не могло деревянное здание простоять столько времени. Сваи наверняка успели бы сгнить, а стены покоситься. На это замечание наёмника извозчик ответил, будто бы орнаменты, которыми местные украшают свои дома, как раз и придают дереву крепость. Мол, эту хитрость подсмотрели у эльфов ещё в те старинные времена.

Расплатившись и попрощавшись с извозчиком, наёмник со спутниками оказались прямо посреди оживлённой улицы. Трактирщик не соврал: тракт действительно ожил.

— Значит, ты никогда здесь не была? — спросил Таринор Мирану. Девушка стояла совсем близко, словно боялась отойти от наёмника хотя бы на шаг.

— Нет, — ответила она. — Я провела всю жизнь в Дракентале. Если отец и позволял нам с братом покидать замок, то только в сопровождении гвардии.

— Я б так жить точно не смог, — усмехнулся Тогмур. — Как птица в клетке!

— Да, — тихо согласилась Мирана, — как птица…

— Прибереги красивые слова на момент, когда будешь благодарить лорда Ритса за награду, Тогмур, — проговорил Таринор, оглядывая округу. — Идём, не будем терять времени. Если всё пройдёт гладко, нас и накормят, и напоят, да ещё и спать уложат с красоткой под боком. Шутка ли, лордскую дочку доставить в сохранности в такую глушь.

Добравшись до стен замка, высоких, но таких же деревянных, Таринор велел спутникам остаться позади, а сам вышел к облачённой в чёрное и красное страже, держа в руке щит так, чтобы узор на нём было хорошо видно. Наёмник поприветствовал стражников у ворот и объявил о цели визита.

— Не знал, что у лорда Кастона Ритса есть внучка, — задумчиво почесал голову один из стражников с густой чёрной бородой. Его напарник, обладатель пышных рыжих усов, опёрся на копьё и усмехнулся.

— Дурень! У его светлости дети есть? Есть. Стало быть, и внуки быть должны.

— Да ну тебя! — отмахнулся тот. — У меня вон сын есть, а внуков нет.

— Потому что сын твой бездельник и пройдоха редкостный, — фыркнул усатый. — Ещё раз его у окна дочкиного увижу, ноги переломаю, так и знай!

— Так ведь откуда тогда внукам взяться? — хитро прищурился бородатый.

Этим вопросом он поставил напарника в тупик, и тот несколько секунд думал, что ответить, дёргая усами от умственного напряжения. Наконец, он плюнул под ноги, махнул рукой и коротко сказал:

— Всё одно. Испортит девку — ноги переломаю. Помяни моё слово.

Бородатый рассмеялся и, погладив бороду, обратился к Таринору, будто бы только что вспомнил о его существовании.

— И с чего б его светлости тебя принимать? Старый лорд Ритс, знаешь ли, гостей совсем не любит.

— Мне казалось, Нагорье — место гостеприимное. Лорды Таммарен и Харвел не отказывали ни в столе, ни в крове.

— Хех! — усмехнулся усатый стражник. — Если б ты вздумал упрекнуть в этом лорда Ритса там, в большом зале, твою задницу уже насадили бы на копьё. Характер у него скверный. А о Холберте Харвеле тебе в этих стенах лучше вообще не упоминать.

— Это ещё почему? — удивился наёмник.

— Как-то давненько, кажется, лет сорок назад, здесь гуляли свадьбу Кастона Ритса. Он тогда ещё был молод, а лордом Факельной рощи был его отец. Ну, по такому случаю сюда и пригласили Мэйсов, Хоулов и прочих владык Нагорья. Эйевос Таммарен, кстати, не приехал, сославшись на здоровье, мол, осень, сырость…

— Смешно, — перебил бородатый. — Если б не война, он бы ещё всех нас пережил.

— Вот среди гостей и был молодой Холберт Харвел. Отца он лишился рано и уже в те годы сделался лордом Суровой руки. Беда в том, что отец, похоже, не успел научить его следить за языком, а потому Холберт весь вечер отпускал грубые сальные шуточки в адрес гостей. Когда же он позволил себе сравнить невесту Кастона Ритса с необъезженной кобылкой, у того лопнуло терпение. Он бросил Харвелу вызов, а тот, будучи изрядно выпившим, со смехом согласился и поначалу даже не воспринял это всерьёз. И только выйдя с шумного пира во двор, он понял, что дело серьёзнее, чем ему казалось. Едва им выдали оружие, Кастон набросился на Холберта, который уже тогда походил на медведя. Здоровенный, говорят, был…

— И чем же дело кончилось?

— В итоге победителем из этой схватки вышел щуплый молодой Кастон Ритс. Холберт Харвел же лишился глаза и получил знатный шрам через всю рожу. Наутро они пожали друг другу руки, а лорд Харвел долго извинялся. Кастон Ритс извинения принял, но Холберту Харвелу с тех пор в Факельную рощу путь заказан.

— Суровый он, ваш лорд Ритс, — усмехнулся Таринор. — Занятная вышла история, но мне всё равно нужно попасть внутрь.

— Опять ты за своё, — вздохнул бородатый. — Неужто ничего не понял из истории? Мы бы и рады пропустить, да только сами по шапке от него получим за то, что пускаем кого попало.

— Я рыцарь, — уже без ложной скромности произнёс Таринор, ткнув пальцем в чёрные кружки на сером щите. — Таринор Пепельный, слыхали? Посвящён лордом Таммареном после битвы при Пепельном зубе.

— Так ведь лорда Таммарена тогда же и убили? — нахмурился бородатый.

— Тебе голову напекло? — усатый укоризненно посмотрел на напарника. — То был старый лорд Эйевос Таммарен, а в рыцари его посвятил новый, как его там, не помню… Этим Таммаренам конца и края нет. Допустим, слышал я что-то о рыцаре с таким прозвищем. Допустим даже, что ты — это он. Но вот почём знать, что девчонка эта и впрямь внучка лорда Ритса? — он поглядел на Мирану через плечо наёмника и почесал подбородок. — По мне так у них ничего общего.

— Она в отца пошла, Дериана Рейнара.

— Рейнара? — нахмурился усатый, покрутив ус. — Что-то знакомое… Не он ли драконий лорд?

— Верно, лорд Драконьей долины, — обрадовался Таринор.

Стражники переглянулись, а их взгляд сделался беспокойным.

— Слушай, сир Таленор или как там тебя, — вздохнул рыжеусый, — шёл бы ты отсюда подобру-поздорову. А прежде, чем уйдёшь, загляни в таверну, брось монетку рябому Кевину-менестрелю и попроси спеть «Дочь сумрачных южных лесов». Как послушаешь, всё станет ясно, ещё спасибо нам скажешь…

Наёмник никак не хотел упускать столь заманчивый куш, а потому прибег к последнему аргументу, который пришёл ему в голову только сейчас.

— Допустим, я сейчас уйду. Но подумайте, что с вами сделает лорд Ритс, если узнает, что вы не пропустили к нему его собственную внучку, прогнав тех, кто оберегал её в столь дальнем пути ценой своей жизни? Сами ведь говорили, какой у него скверный характер, — добавил Таринор, улыбнувшись.

Оба стражника поёжились. Судя по их лицам, их посетили схожие мысли.

— Ох… Ладно, пепельный рыцарь, проходи, — с неохотой сказал усатый, сделав шаг в сторону. — Только будь осторожнее в словах. Если это и впрямь внучка лорда Ритса… Надеюсь, дело того стоит.

Таринор окликнул Тогмура и махнул рукой. На лице северянина читалось облегчение, Мирана же выглядела испуганной. Когда они подошли ближе к воротам замка, Тогмур остановился.

— Надо же, — задумчиво проговорил он, оглядев деревянное строение снизу вверх, — никогда не был так далеко от дома. И уж точно не думал, что увижу здесь что-то, что напомнит о родных местах. Говоришь, это тоже называют замком, пусть даже из дерева сделано? Строили на совесть, надёжно, красиво. Отцу б понравилось. Да и брату… Эх, Иггмур! Попробовал бы ты местную стряпню…

— Идём, — Таринор положил руку на плечо северянина. Глаза у того едва заметно блестели, и он отвёл взгляд. — Как закончим, с меня выпивка в местной таверне. Если характер лорда Ритса действительно окажется настолько скверным, как мне рассказали, то ночёвки в лордских хоромах нам не видать.

Ворота замка Факельной рощи также украшали резные узоры, похожие на те, что наёмник видел на зданиях вокруг. Однако они неуловимо отличались от них, и, наверное, только мастер-резчик, мог бы сказать, чем именно. Таринор открыл тяжёлую створу, что удивительно, почти без скрипа, и все трое оказались в удивительно светлом и просторном зале.

Теперь сходство с большим домом тана Стейна Кривостопа казалось наёмнику полным. Воздух навевал мысли о недавнем пиршестве: ноздри щекотали дымный аромат жареного мяса и едва заметный запах ячменного пива. Этот душистый напиток отменно варили при дворе лорда Асберна Талота, отца Бьорна, и лучшего средства согреться тамошними промозглыми ночами попросту не было.

Посреди зала потрескивал и мигал крохотными языками пламени продолговатый очаг. Таринор вспомнил, как в доме конунга вокруг точно такого же очага ломились от еды и выпивки столы во время пиршества, и в животе заурчало. Украшенные спиральной резьбой колонны уходили прямо под крышу, а с огороженных перилами парапетов второго этажа глядели удивлённые лица прислуги. Должно быть, гости здесь и впрямь были редкостью.

В дальнем от входа краю у стены, прямо между двух выкрашенных в чёрный и красный цвет полотен с изображением перекрещенных факелов, стоял деревянный трон с высокой спинкой. Он больше походил на простой стул, который украсили чуть богаче обычного. Таринор видел немало тронных залов, и все они были похожи тем, что драгоценное вместилище задницы лорда всегда и везде находилось на некотором возвышении. Были ли это лишь несколько ступеней или же монументальная каменная конструкция, как в Высоком доме, одно оставалось неизменным: правитель должен возвышаться над подданными и всеми теми, кто приходил в тронный зал. Такое наёмник видел везде, кроме этого замка.

Сухой, закутанный в шерстяные одежды белоснежно седой старик, восседавший на троне, находился на том же уровне, что и вошедшие. Во всём зале не было ни единого стражника, кроме тех, что дежурили у входа, но беззащитным старик не выглядел. Он подпирал голову кулаком, поставив локоть на подлокотник трона, и внимательно следил за каждым шагом наёмника. Всё то время, пока Таринор приближался к трону, лорд не сводил с него внимательного взгляда, в котором не было ни привычного наёмнику высокомерия, ни насмешки, ни презрения.

Таринор остановился на почтительном расстоянии от престола, а Тогмур и Мирана остановились за его спиной.

— Приветствую вас, Кастон Ритс, лорд Факельной Рощи. Моё имя сир Таринор Пепельный, я верно и честно служу лорду Мейвосу Таммарену.

Лорд Ритс выслушал приветствие с неизменным выражением лица, но ничего не сказал в ответ. Под его взглядом наёмнику становилось не по себе. Наконец, спустя несколько секунд старик выпрямился и, откинувшись на спинку трона, заговорил.

— Я слышал о том, что произошло при Пепельном зубе, — лорд говорил медленно, выговаривая каждое слово. Его густой, чуть скрипучий голос, напоминал скрип деревьев во время сильного ветра. Гнущихся, но не ломающихся. — О тебе мне известно от сына. Он откликнулся на зов лорда Эйевоса Таммарена, и повёл воинов в бой, хотя я этого не одобрил. Вернувшись, он рассказал о том, что всё ещё жив лишь благодаря тебе и твоим друзьям. Мертвец стащил его с седла и повалил на землю, но развалился на части, едва занеся оружие для смертельного удара. Я не стану рассыпаться в благодарностях, но выслушаю тебя, сир Таринор Пепельный. Пусть это станет твоей наградой.

«Хороша награда, — подумалось наёмнику. — Лорд Ритс тот ещё скупец.»

— Милорд, позвольте спросить, не слышали ли вы о юном огненном маге. Рыжеволосый, высокий, худощавый со взбалмошным характером. Зовут Игнатом. Именно он уничтожил некроманта и именно ему обязан жизнью ваш сын. Он пропал сразу после битвы, и мы ищем его всё это время.

— Нет, — ответил старик. — Эти имя и приметы мне не знакомы.

— В таком случае перейду ко второму делу, за которым пришёл к вам, — Таринор вздохнул и утёр пот со лба. То ли в зале было жарковато из-за очага, то ли он в самом деле так волновался, наслушавшись о дурном характере лорда Ритса. В любом случае, как советовали стражники, следовало быть осторожным со словами. — Я знаю, что вы дорожите семьёй и родственными узами…

— Как и подобает любому в этом мире! — вдруг перебил лорд, вскинув брови. — Тебя это удивляет? Или в краю, откуда ты родом, принято поступать иначе?

— Нет, милорд, — наёмник учтиво склонил голову. Он не думал, что в разговоре с Кастоном Ритсом нужно быть настолько осторожным. — Я лишь хотел сказать, что привёл вашу внучку.

— Если мой сын обрюхатил твою сестру, это ещё не делает тебя моим родственником, — усмехнулся лорд, и Таринор услышал смешки со второго этажа. — Но если она хороша собой, пусть будет служанкой.

— Простите, милорд, но я имел в виду иное, — наёмник осторожно взял Мирану за руку и вывел вперёд. Под пристальным взглядом лорда девушка мелко дрожала. Таринор набрал воздуха в грудь и, наконец, произнёс: — Это Мирана Рейнар, дочь Ингрид, вашей дочери.

Услышав это, лорд Ритс изменился в лице. Он нахмурил брови и медленно поднялся с трона, опираясь на подлокотники. Уголки его тонких губ опустились словно под тяжестью внезапно нахлынувших воспоминаний. В зале воцарилась тишина. Умолкли даже шепотки служанок на втором этаже.

— Что ты сказал? — голос лорда наполнился холодом, отчего Таринора пробрала дрожь.

— Мирана Рейнар, дочь…

— Не смей! — тоном, не терпящим возражений, отрезал лорд Ритс, и наёмник осёкся на полуслове. — Я запрещаю тебе произносить это имя… Оба этих имени. Лорда Драконьей долины и его жены… Моей бывшей дочери.

Услышанное изумило Таринора, но он решил, что пока что благоразумнее будет молчать. Лорд же глубоко вздохнул и развернулся к наёмнику спиной.

— У меня нет внучки, — сказал он, не оборачиваясь. — Эта девушка мне никто. Я выслушал тебя, сир Таринор Пепельный. Теперь убирайся прочь.

— Лорд Ритс, позвольте…

— Не позволю, — старик резко обернулся. — Я уделил тебе достаточно времени. Как выяснилось, даже больше, чем ты того заслуживаешь.

— Я преодолел многие мили, чтобы добраться сюда. Эта девушка назвалась именем вашей внучки, показала вещь, которая могла быть только у неё. Это кольцо…

— Это ничего не доказывает, — отрезал лорд.

— Но ведь лорд Пламенного замка мёртв, — обречённо сказал Таринор, — и его дети тоже считались погибшими, пока я не встретил её. Ей больше некуда идти, и только…

— Довольно, — лорд Ритс поднял руку и молча вернулся на трон.

Некоторое время он глядел словно куда-то вдаль, сквозь стены замка, с выражением глубокой скорби на лице, и всё это время тишину в зале нарушало лишь потрескивание углей в очаге за спиной Таринора. Лишь несколько секунд спустя старик заговорил вновь:

— Ты не здешний, не из Нагорья и даже не с Юга, слышу по говору. Лишь поэтому я не сочту твои слова издёвкой, а только глупостью. За первое ты бы уже корчился на пике, что же до второго… Что ж, если бы глупость была достойна смерти, я бы правил безлюдными землями. Желаешь разъяснений? Хорошо. Знай же, пепельный рыцарь, что моя дочь умерла много лет назад. И случилось ещё до того, как жизнь покинула её тело. Эта девушка, — лорд бросил мимолётный взгляд на Мирану и тут же отвёл его в сторону, — не имеет с моей дочерью ничего общего. Плевать, как или чем она доказывает свои слова. Но даже если бы это было так… Дети Рейнара мне не внуки.

Таринор обернулся к девушке. Та стояла, опустив голову, едва содрогаясь от безмолвного плача.

— Надеюсь, теперь твоё любопытство удовлетворено, и ты больше не станешь бередить душу старика. Сейчас ты покинешь замок, а после и мой край. Такова моя воля, пепельный рыцарь.

Таринор выходил из ворот молча и мрачнее тучи, его спутники шли следом. Никак не ответив на смешки стражников у ворот, он направился прямиком к таверне. Благо найти её в столь маленьком поселении оказалось несложно: после замка она была здесь вторым по величине зданием, к тому же украшенным нарисованными цветами и узорами. Наверное, если б наёмник мог, то и две кружки ячменного пива тоже заказал бы молча. От его вида погрустнела даже улыбчивая веснушчатая девушка, что принесла пенный напиток в деревянных кружках с толстой ручкой. Сделав глоток, Таринор утёр пену с губ, но не сказал ни слова и не взглянул на спутников. В другой раз он бы наверняка похвалил хмелевую горчинку и терпкий зерновой привкус, но сейчас его занимали мысли иного рода.

— И что ж теперь? — не выдержал, наконец, Тогмур, кивая на неподвижно сидевшую рядом Мирану. — Как из замка вышли, ты ни слова не проронил.

— Теперь? — встрепенулся Таринор. — Теперь я буду следить, чтобы меня больше не били по голове, потому что память, похоже, стала меня подводить. А ведь мне показалось, что ты действительно похожа на дочку Рейнара… Сдаётся мне, обманула ты меня, Мирана. Или как там тебя зовут по-настоящему?

Девушка взглянула на наёмника, словно на предателя. В её глазах застыли слёзы, а губы дрожали.

— Всё, что я говорила, — её тихий голос дрожал, — чистая правда. Я Мирана Рейнар, дочь Дериана Рейнара и Ингрид Ритс. Не знаю, почему лорд сказал так. Наверное, дело в том, что он никогда меня не видел.

— В любом случае, мы остались без награды, — задумчиво проговорил Таринор. — И никаких следов Игната, будто сквозь землю провалился… Стоит вернуться в Высокий дом. Быть может, за всё это время кто-нибудь, кроме нас, нашёл этого сорвиголову.

Наёмник отхлебнул пива, тяжело вздохнул и обратился к девушке:

— Вот как же так вышло, что мы ищем одного из самых заметных людей в Энгате, который наверняка поставит на уши любую деревню, которой не повезёт встать у него на пути, а находим тебя?

— Будет тебе, Таринор, — северянин нахмурил рыжие брови. — Девчонка и без того настрадалась. Даже если она и не та, за кого себя выдаёт… Помнишь, как мы с ней встретились? Бедняга с ног валилась. А уж если она и впрямь внучка того лорда, а он, старый дурак, просто воротит свой скрюченный нос? Уж я понимаю, как это, остаться без близких. И, знаешь, отчего-то ей верю. Возьмём её с собой в тот большой каменный замок? А уж там видно будет.

— Привести её в Высокий дом? — удивился наёмник.

— А что? Думаю, там места и сотне таких, как она, хватит. Погляди — кожа да кости… А уж если волнуешься за лишний рот, что девчонка нас в пути объедать будет, так я с ней собственный паёк делить буду.

Таринор вздохнул. Торчать здесь слишком долго было нельзя, кто знает, что взбредёт в голову старику-лорду, если он прознает, что «пепельный рыцарь» ошивается вблизи его драгоценного деревянного замка. Того и гляди корову украдёт или пожар устроит. Неспроста же он «пепельный».

— Чёрт с вами, — наёмник махнул рукой и осушил кружку парой больших глотков. — Всё, что я сейчас хочу — это местной наваристой похлёбки. Хватит с меня на сегодня лордов и их удивительных историй.

Просторная таверна понемногу наполнялась людьми, хоть солнце ещё и не думало клониться к закату. Судя по их цветастым нарядам и причудливым говорам, то были иноземные торговцы, остановившиеся в Факельной роще на ночь. Наверняка пришли пропустить кружку-другую, набить брюхо и отправиться дальше. Всё-таки не зря поселение стояло на Восточном тракте: в посетителях отбоя не было, и, должно быть, лорд Ритс неплохо живёт за счёт проездных пошлин.

Вдруг по таверне разнеслась негромкая музыка. Источником её оказались парень и девушка, одетые в зелёное. Первый ловко перебирал пальцами по струнам узорчатой лютни, вторая же извлекала переливчатые звуки из тоненькой флейты. Таринор вспомнил слова стражника у ворот: тот советовал обратиться к рябому Кевину. Должно быть, это тот щуплый паренёк с пёстрым лицом, опёршийся на стену у окна чуть позади музыкантов и одетый так же, как и они.

Золотой берег славился песнями о храбрых моряках, которых на суше ждут верные, или не очень, жёны, пока те борются с непокорным морем в надежде на славную добычу. В придорожных трактирах Тимбермарка слагали басни о древних временах и о том, как славно смотрится на пике голова лесного эльфа. О чём пели в Драконьей долине было известно даже тем, кто там никогда не был, а в кабаках Энгатара переплетались мотивы самых разных уголков страны. Что же предстояло услышать здесь, Таринор не знал, но решил, что, раз уж скоро ему предстоит покинуть этот край навсегда, то отчего бы не послушать местных песен.

— Кевин, верно? — наёмник подошёл к скучающему менестрелю. Тот смерил его любопытным взглядом.

— Смотря кто спрашивает, — ответил тот, присвистнув.

Веснушки, густо обсыпавшие лицо менестреля, перемешались со следами перенесённой когда-то оспы, образуя своеобразный узор.

— Мне бы песню послушать. Что-то про дочь лесов…

— О! — улыбнулся парень. — Давненько мы «Дочь сумрачных южных лесов» не пели. Местные её уж наизусть знают, а приезжие чаще хотят услышать или про сластолюбца-колдуна или про служанок Янеса Русворта, будь он неладен! Конечно, кто платит, тот и заказывает музыку, но как-то обидно, знаете ли, когда дело твоей жизни сводят до одной лишь похабщины. А ведь я у самого Элтона Семипалого брал уроки! К слову, пальцев у него, как у всех, пять, но, клянусь, с лютней управляется так, будто их на каждой руке не меньше десятка…

— Я тебе, конечно, сочувствую, но расскажешь как-нибудь в другой раз, — Таринор решил, что если не перебить словоохотливого менестреля, то он не замолчит до завтрашнего утра. — Сколько будет стоить?

— Вам, добрый господин… — парень на мгновение призадумался. — Один марен. Грех брать больше с того, кто ценит настоящую музыку. Ступайте за стол, и приготовьтесь ронять слёзы, внимая настоящему искусству.

Наёмник вернулся к спутникам, по пути поймав за рукав веснушчатую девушку, что ранее принесла им пива, и попросил сначала две, а после секундного замешательства, три миски густой похлёбки.

— Славное всё-таки здесь пиво, — улыбнулся Тогмур, глядя на вернувшегося Таринора. — Почти как у нас в Грарстенне, только не столь крепкое. Мне такого, чтоб захмелеть как следует, и бочонка маловато будет. А о чём это ты с тем рябым болтал?

— Песню заказывал. Стражник у ворот сказал, это должно всё нам прояснить. Правда, я ещё не уверен, что именно и каким образом. А может быть, он просто в сговоре с тем менестрелем и забирает часть денег себе…

Тем временем, по таверне разнеслась новая мелодия. В отличие от прежнего мотива, подходившего, скорее, для ярмарочных плясок, эта музыка звучала ностальгически-грустно. Под неё просто напрашивалась печальная песня-история, и она не заставила себя ждать. Кто-то громко стукнул кружкой о стол, и вся таверна затихла. Рябой менестрель Кевин вышел вперёд и, обратив взор множества глаз на импровизированную сцену, начал петь:

(примечание автора: а вы можете послушать песню здесь https://www.youtube.com/watch?v=F5htT3Tntqo)

Утром второго дня турнира Рия как обычно принесла Рихарду Вайсу снадобье. Больные ещё спали, изредка нарушая тишину негромким храпом или сопением, а сёстры милосердия ещё не вернулись с утренней молитвы. Лысый наёмник встретил девушку широкой улыбкой. С того дня, как Вайс, обливаясь потом и захлёбываясь кашлем, рухнул без чувств на пороге замковой лечебницы, он сильно похудел. И даже несмотря на то, что его льняная рубаха теперь висела на наёмнике, будто на вешалке, выглядел он приободрённым.

— С тобой каждое утро доброе, малышка Рия, — ответил на приветствие Вайс, приподнявшись на локтях. — Ты снова принесла мне эту гадость? Я ведь почти здоров. Нынешней ночью даже не просыпался! Сон крепкий, как после ночи в лучшем борделе.

— «Почти здоров — почти мертвец», — так говорил Эббен Гальн. Жаль, что он уехал, даже не попрощавшись. Мне бы хотелось ещё о стольком его расспросить…

— Умный мужик, наверное, этот твой Гальн. Да только после этой дряни у меня весь день чувство, будто в рот нагадили. И ведь не перебьёшь ничем! Может, добудешь бутылочку горячительного? — подмигнул Вайс.

— Когда я закончу лечение, можешь пить что угодно и сколько угодно, — деликатно, но твёрдо ответила Рия.

— Ловлю на слове, — усмехнулся Вайс. — А как там Делвин? Всё ещё мучает гномов вопросами и грезит провести жизнь с молотом в руках?

— Как и прежде. Дунгар говорил, они что-то строят за городом, а мальчишка каждый день возвращается с горящими глазами. Очень ему это дело нравится.

— Наверное, даже хорошо, что так вышло, — вздохнул Вайс. — Он бы мог торчать в Пламенном замке, как свинья на убой, а так глядишь, из парня толк выйдет. Я ведь тоже когда-то хотел ремесленником стать.

— Ты? Ремесленником? — засмеялась Рия. — Не верю.

— Серьёзно! Да ещё и ювелиром! И это с моими то пальцами, толстыми, как анхенские колбаски, — смех Вайса постепенно перерос в кашель. — Ладно… Пока… Не до смеха… Давай сюда склянку.

Наёмник выдохнул, осушил содержимое бутылька, поморщился и судорожно дёрнулся всем телом.

— Какая ж гадость… Никогда не привыкну. Слушай, долго мне ещё здесь валяться?

— Лучше, конечно, ещё не меньше недели, — ответила Рия, но, увидев потухший взгляд Вайса, добавила: — Однако если кашель совсем уйдёт, то могу отпустить через пару-тройку дней.

— Добрая ты душа, малышка Рия, — просиял наёмник. — Побольше б таких. Глядишь, и мир стал бы лучше, и надобность в таких, как я, заодно бы отпала. Спокойно сидел бы себе под Миттеном, дочку воспитывал. Крошка Джейла должно быть, уж выросла там, без меня…

— Не знала, что у тебя есть дочь.

— Я Карлу рассказывал, когда ехали с ним из Дракенталя. С ним и этим, как его, эльфом…

— И ты оставил её одну, чтобы приехать сюда с Идой Морнераль?

— Она вовсе не одна, — хитро прищурился Вайс. — С ней люди, которым я доверяю, наверное, даже больше, чем себе. А если кто вздумает ей угрожать… Иде Морнераль я сломал за это шею. Потому что моя дочурка — лучшее, что я сделал в этой жизни и, видят боги, я готов на всё, чтобы ей не довелось пережить того же, что мне в её годы. Пусть вырастет хорошим человеком. Не таким, каким стал я.

Закончив с Вайсом, Рия оглядела лечебницу и с облегчением вздохнула. После вчерашнего сражения оруженосцев она ожидала наплыва покалеченных мужчин, однако в лечебницу пришло всего пара человек. Одному перебило пальцы, другому угодили по голове так, что глаз заплыл синяком. К счастью, как девушка узнала от них, оруженосцы сражались затупленным турнирным оружием. Однако её опасения развеялись рано: поединки доблестных сиров рыцарей, волею короля, будут проходить на настоящих мечах, «как в прежние времена до имперского владычества». Впрочем, то будет завтра, а сегодня же на турнире конная сшибка. И, судя по положению солнца, проходит состязание как раз в эту самую минуту…

Дверь в лечебницу с грохотом распахнулась, впустив двоих мужчин в кольчугах и гербовых накидках. Один вёл второго, придерживая под руки, а тот хромал и постанывал при каждом шаге.

— Умоляю! — вскрикнул первый, найдя глазами Рию. — Помогите моему господину, сиру Одрику! Спасите ему ногу!

— Чёртов турнир, — процедила сквозь зубы девушка и ринулась к вошедшим.

Подхватив рыцаря под другую руку, она помогла уложить его на ближайшую койку. После они с оруженосцем освободили раненого от доспехов, с трудом сняв наголенник и сапог с правой ноги.

Под восклицания и мольбы оруженосца и стоны рыцаря Рия методично осмотрела опухшую и чуть свороченную в сторону стопу.

— Сможет ли сир Одрик ходить? — чуть не плача спросил оруженосец.

— Сможет, — ответила девушка. — Кажется, вывих, ничего серьёзного, разве что припухшая голень настораживает. Возможно трещина, но сквозь плоть смотреть я не могу. Что с ним случилось?

— Конная сшибка на турнире. Сир Одрик упал с лошади, а нога застряла в стремени. Его протащило по земле никак не меньше…

— Ясно, — перебила Рия. — Хорошо, что вы пришли вместе с ним. Мне понадобится помощь.

— Оставить сира Одрика в беде означало бы предательство! — воскликнул оруженосец с выражением возмущения.

— Сейчас вернусь, — бросила девушка и ушла прочь. К счастью, в лечебнице ещё оставались ассистенты Эббена Гальна, в числе которых был и костоправ, крепкий ригенец средних лет, не знающий ни слова по-энгатски. Белых сестёр не учили вправлять вывихи, да им бы и не хватило на это сил. Когда Рия разбудила костоправа и вкратце объяснила ему случившееся, он даже обрадовался, что для него появилось дело.

Полчаса спустя всё было окончено. Хоть благородный сир Одрик и разбудил всю лечебницу, безумно крича от боли, но теперь его стопу надёжно держала тугая повязка.

— Danke, Herr Krueger, — Рия поблагодарила костоправа и тот, учтиво склонив голову, удалился. После этого девушка обратилась к рыцарю: — Проведёте здесь по крайней мере три дня, а там посмотрим.

— Но завтра ведь последний этап турнира! — полным отчаянья голосом взмолился тот. — Это шанс всей жизни!

— А это, — Рия указала пальцем на повязку, — ваш шанс на всю жизнь остаться хромым. Так что не искушайте судьбу и оставайтесь в кровати. А вы, — девушка взглянула на оруженосца, — проследите, чтобы он не вставал.

— Я сделаю всё, что требуется. Это мой долг перед сиром Одриком!

— Хорошо. Значит сиделка ему не понадобится.

Не прошло и часа, как Рия оставила травмированного рыцаря и отправилась выполнять свои обычные обязанности, как в лечебнице появился ещё один участник турнира. На этот раз без оруженосца. У него оказалась сломана рука, так что Рие пришлось вновь накладывать повязку. К счастью, этот доблестный сир не кричал и даже не сокрушался, что не сможет поучаствовать в битве за звание командующего гвардией. Он был куда старше первого, а его пышные чёрные усы уже наполовину покрыла седина.

— Я ведь развеяться приехал, — говорил он с добродушной улыбкой, казалось, вовсе не замечая, что Рия плотно бинтует его руку, — У нас, знаете, в Ашеркипе развлечений немного. Зимой можно дрожать от холода, а летом… тоже, но чуть меньше. Вот и откликнулся на турнир. Думал, кости размять, кровь разогнать, а вышло так, что самому бока намяли. Прямо как семь лет назад, когда за Эркенвальдов воевал.

— Вы сражались за имперцев?

— Не то, чтобы я был большой любитель ригенских королей, но долг есть долг. Мы тогда на Руке лорда проиграли, я в плен попал, а лорд Одеринг, ныне его величество, мне в глаза посмотрел, улыбнулся, да отправил домой, взяв присягу в верности. Так я и понял, что будет с меня, своё отвоевал. Тогда боги уберегли, ни единой царапины за всю битву, а тут вон как, какой-то безусый сопляк с розочкой на щите с коня сшиб. Впрочем, поделом. Куда уж мне, старому лезть-то… А что? Долго мне здесь ещё? — спросил рыцарь, косясь на лежащего неподалёку беднягу с вывихнутой стопой.

— Вовсе нет, — ответила Рия. — Сейчас закончу и можете идти. Если только не собираетесь вернуться на турнир и сломать вторую руку.

— Только если её тоже будет бинтовать такая красавица, как вы, — усмехнулся рыцарь, пригладив усы. — Не волнуйтесь. На турнир я вернусь разве что поблагодарить того парнишку, что сбил меня на землю. Он, конечно, ещё молодой, стали толком не нюхал, но в седле держится славно, рука крепкая, далеко пойдёт… Ох великие боги! Вот ведь я дурень, — вдруг хлопнул он себя по лбу, — представиться забыл! Ну, лучше поздно, чем никогда. Сир Родж, хоть это имя вам ничего не скажет: славными подвигами я себя, хе-хе, не запятнал.

Следующие час-два прошли спокойно. Сразу после того, как ушёл рыцарь со сломанной рукой, в лечебницу после ежедневного молебна стали возвращаться белые сёстры, служительницы богини Аминеи. Эти девушки в просторных белых одеждах понравились ей ещё во время битвы при Лейдеране. Там они самоотверженно и без устали выхаживали раненых, а с теми, кому уже нельзя было помочь, оставались до самого конца, тихо говоря слова утешения и поднося воду.

«Если бы ещё и врачевать умели да повязки вязать — цены б не было», — думала Рия, но сёстрам, как говорила матушка Анета, что была у них за старшую, запрещалось преумножать страдания. И, к сожалению, под это попадали как хирургические операции, так и простое перевязывание раны, ведь оно причиняет боль. Но главным, за что орден Аминеи многие, включая и Рию и Эббена Гальна, ценили, было то, что каждая сестра наизусть выучивала множество рецептов обезболивающих средств. Унять сверлящую головную боль, ослабить терзающую тело лихорадку или невыносимые рези в животе — на всё это у белой сестры найдётся рецепт. Говорили, будто матушка Анета знала на память больше тысячи таких снадобий. Так ли оно было на самом деле, Рия не знала, но от ароматного отвара, кружку с которым девушка принимала из морщинистых рук монахини после особенно трудного дня, ей всегда легче спалось.

Рия в очередной раз навестила Вайса, проверив, нет ли у того жара, как вдруг из-за дверей лечебницы донёсся топот множества ног. Звук всё приближался, пока, наконец, двери резко не открылись, впустив четверых, что несли одного.

Едва попав внутрь, они ринулись к ближайшей свободной койке, оставляя кровавые следы, и осторожно положили раненого. Тот, в отличие от первого рыцаря, не стонал и не кричал, только шумно хрипел и почти не двигался.

— Что произошло? — ошарашенная Рия в мгновение оказалась рядом с ними.

Половина нагрудника раненого рыцаря была выкрашена в зелёный, а половина в красный цвет. А посередине, где красовался распустившийся бутон золотой розы, прямо между её лепестков зияла дыра, края которой были испачканы кровью. Алая жидкость тонкой струйкой сочилась и из-под доспеха, а бледное лицо молодого рыцаря не выражало почти ничего. Глаза неотрывно смотрели в потолок, а при каждом вздохе слышался клокочущий звук.

— Сира Рональда выбили из седла! Ранили прямо через доспех! — полным отчаянья голосом простонал один из тех, что принёс рыцаря. — Мы его оруженосцы!

— Это было не турнирное копьё! — ожесточённо вскрикивал другой. — Не турнирное! Оно не могло бы пробить нагрудник!

— Плевать! — Рия сжала зубы. Она вспомнила Лейдеран. Вспомнила, как действовал Гальн в подобной ситуации. — Сестра! — Рия окликнула стоявшую неподалёку девушку в белом. — Нужно обрезать ремни!

Не прошло и минуты, как сестра вернулась со специальным ножом для повязок, которым Гальн разрезал одежду, если иначе её было не снять. Девушка выхватила инструмент и скомандовала тем, что принесли рыцаря.

— Вы двое, приподнимите его, только осторожно! Я перережу ремни.

Когда беднягу освободили от измятого нагрудника, поддоспешника, а одежда на нём была разрезана, взору девушки открылась страшная картина. В груди зияла безобразная рана, из которой при каждом хриплом выдохе вырывались брызги крови. В самой её середине что-то торчало.

— Копьё! — указал пальцем один из оруженосцев. — Осколок копья проклятого сира Гильяма Фолтрейна!

— Дело плохо, — Рия нахмурилась: счёт шёл на минуты. — У него сломаны рёбра, в лёгких кровь. Боюсь, здесь я бессильна.

— Но как же так, госпожа? — изумлённо вопрошал оруженосец.

В его глазах застыла отчаянная мольба, но Рия понимала, что для этого рыцаря всё кончено. Даже будь здесь Эббен Гальн, искуснейший хирург, он ничем не сумел бы помочь. Оставалось лишь одно.

— Сестра, принеси «Тихую тень», — сказала она девушке в белом, покорно ждавшей рядом.

— Тихая тень? — спросил оруженосец с надеждой в глазах. — Это ещё что?

— Я не могу спасти его, — жёстко ответила Рия. — Только облегчить страдания.

— Но вот же осколок копья! Он мешает сиру Рональду дышать! Вытащите его!

— Вытащу — умрёт ещё быстрее…

— Да что же за дрянные лекари в этом замке⁈ — вскрикнул оруженосец, утирая слёзы, но другой положил руку на его плечо.

— Она права. Сир Рональд покидает нас, но мы будем с ним до конца.

Сестра вернулась со склянкой голубого стекла, до краёв наполненной густой прозрачной жидкостью. Рия кивнула, и девушка в белом, что-то едва слышно шепча влила жидкость в полуоткрытые губы рыцаря. В этот же самый момент двери лечебницы распахнулись вновь, впустив тех, кого Рия никак не ожидала увидеть.

За идущей быстрым шагом Пречистой Агной следовал Эрниваль. Матриарх приблизилась к койке с раненым рыцарем и поглядела на него ледяным взглядом.

— Ваше святейшество? — изумилась Рия, не зная, что и сказать.

— Удивлены моим визитом? — бросила та, не глядя на девушку. — Перед началом состязания сир Рональд заявил, что посвящает эту победу мне. Хоть он и потерпел поражение, но, думаю, был бы рад увидеть меня здесь.

— Простите, — негромко произнесла Рия, — но сиру Рональду уже не помочь. Он умирает. Ему дали «Тихую тень», чтобы облегчить страдания.

— В таком случае я буду рядом в последние минуты его жизни.

— С таким ранением… Смерть наступит позже. Через час или два.

Услышав это, матриарх взглянула на Рию с лёгким удивлением, но после невозмутимо сказала:

— Тогда не вижу смысла продлевать его агонию. Сестра!

От услышанного все стоявшие вокруг рыцаря вздрогнули, а девушка в белом посмотрела на матриарха с выражением непонимания на лице. Агна протянула руку к Рие, и та неуверенно передала ей то единственное, что держала в руках: нож для резки повязок. После этого матриарх протянула инструмент сестре милосердия.

— Прервите страдания этого несчастного. Это меньшее, что я могу сделать для него.

— Простите, ваше святейшество, — негромко ответила девушка, опустив взгляд в пол, — вы, наверное, неправильно поняли. Сейчас он не чувствует боли и покинет этот мир без страданий…

— Лёжа несколько часов в ожидании неминуемой смерти? Это слишком жестоко. Каковы последние слова клятвы сестры милосердия?

— Liberans ex dolorem, — едва слышно произнесла девушка в белом, не смея пошевелиться.

— Liberans ex dolorem, — повторила Агна. — «Избавляя от страданий». Так исполни же свою клятву.

— Мы не должны… Non soror effundetsanguinem…

— Сёстры не проливают крови, верно, — улыбнулась матриарх, — потому что обычно это сопряжено с болью, но ведь ты сказала, что боли он не почувствует.

— Ваше святейшество, — заговорила Рия, — если вы хотите прервать его страдания прямо сейчас, это могу сделать я.

— Я желаю, чтобы это сделала белая сестра, — отозвалась Агна, не глядя. — Орден Аминеи верен Церкви, так пусть же она докажет свою верность.

Грудь рыцаря еле заметно вздымалась, а бледное лицо всё так же глядело в потолок полуприкрытыми глазами.

— Я… я не могу… — голос девушки в белом дрожал, как и её руки.

Рия заметила, как вокруг них удивлённо останавливаются другие монахини. Из открытой двери в хранилище недовольно глядела матушка Анета. Увы, но даже она не смела сказать слово против.

— Ты ведь не хочешь, чтобы это сделал мой верный Эрниваль? Чтобы он размозжил голову несчастного палицей? Смелее, — матриарх взяла дрожащую руку белой сестры и вложила в неё нож. — Вот так…

Она поднесла руку с инструментом к шее рыцаря. Лезвие прикоснулось к бледной коже, а из глаз молодой монахини потекли слёзы.

— Прошу… Не надо… Ваше святейшество… — шептала девушка, всхлипывая. — Я приносила клятву…

— И ты исполняешь её, моя дорогая, — мягко проговорила Агна. — Иногда ради высокой цели приходится замарать руки. А что может быть выше исполнения клятвы?

От уверенного движения ножа, направленного беспощадной рукой матриарха, горло быстро заливала кровь. Ткань под головой рыцаря окрасилась красным. Агна неотрывно, словно заворожённая, смотрела, как лезвие медленно, но верно делает своё дело.

Рия глядела на происходящее с ужасом, не веря глазам: матриарх действовала уверенно, будто наверняка знала, где резать. Когда же всё было кончено, когда грудь рыцаря перестала вздыматься, а в его глазах потухла последняя искра жизни, матриарх удовлетворённо вздохнула.

— Ты сослужила верную службу, девочка, — сказала она с улыбкой и погладила дрожащую монахиню по голове. — Как твоё имя?

— Агата — прошептала та севшим голосом.

— Ты можешь идти, Агата, — матриарх забрала нож из её рук и положила его подле рыцаря.

Девушка в белом, с запачканными кровью рукавами и заплаканным лицом, медленно развернулась, но, сделав несколько неуверенных шагов, рухнула на колени и зашлась в громких рыданиях. К ней тут же подбежали несколько сестёр, помогли встать и увели бедную девушку, содрогающуюся от плача, прочь.

— Идём, Эрниваль, — Пречистая Агна направилась к двери. — Нам нужно вернуться на турнир.

— Ваше святейшество, — осторожно отозвался тот, заметив на себе пристальный взгляд Рии, — позвольте мне остаться на минуту. Я вскоре вас догоню.

Матриарх обернулась на Эрниваля, после чего смерила девушку внимательным взглядом и, снисходительно улыбнувшись, сказала:

— Хорошо. Но не задерживайся. Его величество не любит ждать.

Едва за Агной закрылась дверь, Рия отвела командующего Железными руками в сторону от ошеломлённых оруженосцев.

— Что это, чёрт побери, сейчас произошло? — прошипела она.

— Воля её святейшества беспрекословна. Ты хорошо поступила, что не стала ей перечить. Я боялся…

— Чего боялся? Что я скажу слово против, и она велит тебе разбить мою голову этой чёртовой штукой? — Рия ткнула пальцем в палицу в виде стального кулака с шипами, что висела на поясе Эрниваля. — Боялся, что не сможешь ослушаться приказа?

В ответ на этот вопрос он промолчал. Девушка толкнула Эрниваля худенькими руками и вспыхнула:

— Да что с тобой такое, чёрт возьми⁈

— Ты не поймёшь, — он отвёл взгляд. — Я верен её святейшеству, верен церкви. Верен железной длани. Мой отец предал церковь, предал его величество, предал свою страну… Искупить это можно только верностью.

— Эрниваль, — изумилась девушка. — Ты не должен отвечать за дела твоего отца. Вы не общались многие годы, совсем не знали друг друга. И его преступления точно не обязывают тебя следовать за матриархом по пятам, как верный пёс!

— Тебе не понять, — улыбнулся он. — Её святейшество… Она необыкновенная. И… прекрасная. Такая хрупкая, но в каждом слове сила и чистота… Если кому и служить, то только ей.

— Ушам своим не верю, — процедила Рия, презрительно глядя собеседнику в глаза. — Ты что, втрескался в эту… В матриарха? Поэтому повсюду за ней таскаешься?

— Её святейшество сделала меня своим телохранителем. Она сказала, что в этом качестве я буду ценнее, чем в роли командующего Судьями.

— Наверное, она увидела, как ты на неё засматриваешься, вот и сделала своей цепной собачонкой.

— Не говори так, — нахмурился Эрниваль. Обожжённая часть его лица приобрела свирепое выражение.

— Но ведь она вертит тобой! Разве ты не видишь?

— Не желаю этого слышать.

— Ты видел, до чего эта Агна довела бедную девушку? Видел тот жуткий взгляд, когда лезвие разрезало горло? Она же просто упивалась процессом!

— Рия, я прошу тебя…

— Эта женщина просто безумна и сводит с ума тебя!

— Заткнись! — вскрикнул Эрниваль. Рия заметила, как он сжал рукоять палицы и отступила на шаг. — Её святейшество доверяет мне. И если я предам её, это будет последнее, что я сделаю в жизни!

— Доверяет? Неудивительно, раз уж ты готов броситься с оружием на меня, — холодно произнесла девушка. — А ведь я тебе жизнь спасла, помнишь?

Эрниваль ничего не ответил и угрюмо отвернулся. Он медленно провёл по стянутой красной обожжённой коже лица рукой и, вздохнул.

— Может быть, меня и не нужно было спасать, — сказав это, он покинул лечебницу.

Грегорион Нокс ступал по влажной от недавнего дождя тропе, что вела на юг. За ним неотступно следовали двое в монашеских одеяниях: принцесса Мерайя решила размять ноги и, к удивлению инквизитора, преодолела на своих двоих уже больше мили. Теперь она стала куда охотнее и больше говорить, хотя всё ещё вздрагивала по ночам: события того дня, когда Грегорион встретил их, всё ещё не давали спать спокойно.

Дэйн тоже постепенно смирялся со своим теперешним положением. С каждой новой тренировкой меч лежал в левой руке рыцаря всё лучше, но даже несмотря на это, в его взгляде читалось сожаление. Вечерами они сидели у костра и делились историями, накопившимися за последние нелёгкие месяцы.

Бывший командующий в числе прочего рассказал, как им с Явосом Таммареном удалось предотвратить заговор против короля. Инквизитор поведал, что произошло с ним в Академии, как он оказался на одном из миррдаэнских островов и чудом возвратился к жизни. Принцесса же только слушала и молчала.

Грегорион взглянул на небо и невольно улыбнулся. Теперь, когда некромант побеждён, они могли идти на юг безо всякой боязни.

— Господин Нокс, не могли бы мы сделать привал? — донёсся голос Мерайи из-за спины инквизитора. Этого вопроса он ожидал рано или поздно, а потому ответил, немедля:

— Я могу стать вашими ногами, принцесса. Понимаю, вы не привыкли к долгим переходам.

— Дело не в этом, — смущённо ответила она. — Мы не ели с самого утра, а сейчас далеко за полдень. Не хочу показаться капризной, но моему животу сейчас хуже, чем ногам.

Грегорион улыбнулся. Эта девушка оказалась куда более стойкой, чем показалась на первый взгляд. Теперь ему даже было стыдно, что раньше считал её избалованной девчонкой, с которой будет много хлопот в пути. Впрочем, можно ли было стать избалованной при таком-то отце? Очевидно, нет, раз уж она решилась на побег и теперь стойко терпит все лишения. Когда Мерайя на очередном привале обмолвилась, что обрезала волосы, сердце Грегориона сжалось. Он вспомнил, как волосы Марты во время долгих служений пропитывались благовониями даже под платком, и, когда он крепко обнимал юную послушницу, причудливая смесь ароматов щекотала ему нос. Инквизитор печально вздохнул. Ничего слаще этого запаха для него не было ни тогда, ни сейчас.

Путники свернули с тропы и, добравшись до крохотной рощицы, остановились на привал. Дэйн научил принцессу вполне сносно орудовать кресалом, так что, когда инквизитор вернулся с хворостом, начало костру в виде едва теплящегося огонька уже было положено.

— Повезло, что дождь был недолгим, — улыбнулся Дэйн, подкладывая к огню клочки мха, — иначе не видать бы нам костра. Да и хвороста тоже. Её высочество быстро учится.

— Я же просила не называть меня так, Дэйн, — нахмурилась Мерайя. — Навевает дурные мысли. Да и посмотри на меня? — девушка встала во весь рост, пригладила запылённый монашеский балахон, чей цвет уже было невозможно определить, и сняла капюшон, обнажив неровно остриженные волосы. Её причёска выглядела так, будто шаловливый мальчишка дорвался до ножниц. — «Ваше высочество» теперь звучит, как издёвка.

— Уверен, скоро это закончится. В Высоком доме нас ждёт тёплая постель и горячая еда, — попытался приободрить её Дэйн.

— Ты так уверен в этом? — спросил Грегорион, кладя охапку хвороста на землю.

— Это родина Явоса Таммарена, моего друга.

— Энгатар был моим домом многие годы, — грустно заметил инквизитор. — Мог ли я предполагать, что, вернувшись туда, увижу… то, что увидел. Нет, я не хочу, чтобы вы предавались унынию, но в такое время нужно быть готовым к любому исходу. Даже к самому печальному.

— Но ведь мы не можем скрываться вечно, — с надеждой в голосе проговорила принцесса, присаживаясь на расстеленный отрез ткани, служивший ей лежанкой на привалах. — Когда-нибудь это должно прекратиться.

— Должно, — согласился Грегорион, разбирая дорожную сумку.

Её содержимое опечалило инквизитора. Воды было ещё достаточно, но вот пища… Сам-то он в ней теперь не нуждался, а потому редко обращал внимание на оставшиеся запасы. Но вот его спутники… Того, что инквизитор выудил из сумки, им едва ли хватит до конца дня.

— Ждите меня здесь. Постарайтесь отдохнуть, — сказал инквизитор и, увидев непонимание на лицах, добавил: — Добуду вам еды. Здесь неподалёку деревня, в этих краях они через каждые несколько миль, да и следы на тропинке свежие видел.

— А почему не поймать кролика, как раньше? — робко спросила принцесса.

— Вы не сможете питаться одним мясом, — ответил Грегорион. — Если не вернусь к утру… Нет, я вернусь, обещаю.

Так, под озадаченные взгляды Дэйна и Мерайи, инквизитор зашагал прочь. Он, конечно, не знал наверняка, в какой стороне стоит начать поиски, но что-то подсказывало ему направление. Быть может, то была интуиция, или дело было в запахе дыма, который прохладный ветер доносил с востока. Приближалась осень и Грегорион, имея теперь плотную связь с природой, хорошо чувствовал это.

Когда инквизитор добирался до Энгатара, ему казалось, что он вовсе не нуждается в отдыхе. Мог идти без остановки день и ночь. Теперь же Грегорион, хоть и нечасто, ощущал желание присесть и перевести дух. «Как бы на зиму не пришлось в спячку впадать», — подумалось ему при взгляде на солнце. Да, летом оно точно светило ярче. Инквизитор не знал, откуда ему это известно, но будто чувствовал кожей.

Вскоре Грегорион действительно заприметил поля и с облегчением вздохнул. Хоть теперь дышать ему было не нужно, но в редком вздохе облегчения он отказать себе не мог. Когда инквизитор добрался до золотого моря ячменных колосьев, шелестящих на ветру, он увидел и дома тех, кто его засеял. Вот только стоило ему пойти в ту сторону, как к нему навстречу выбежали пяток деревенских молодцов. Все они сжимали в руках деревянные вилы, и только у одного была коса с ножом, насаженным не поперёк косовища, как обычно, а вдоль него.

Грегорион остановился. Он счёл это более разумным, чем идти навстречу вооружённым, пусть и столь причудливым образом, людям.

— Стой! — крикнул один из мужиков с вилами, подойдя ближе, будто не видел очевидного. — Кто такой? Зачем пожаловал?

— Просто путник, — спокойно ответил инквизитор. — Паломник. Утомился в долгой дороге. Найду, где бы припасы пополнить, да побреду дальше.

— Не нужны нам дармоеды! Проваливай!

— Помолчи-ка, — негромко, но уверенно перебил его человек с переделанной косой. Он переложил импровизированное оружие в левую руку, опёрся на него, как на посох и обратился к Грегориону: — Неспокойное нынче время, да?

— Что верно, то верно, — ответил инквизитор.

— Дармоеды нам и в самом деле не нужны, но ты мужик крепкий, на бездельника не похож. Помощь твоя пригодится. А как поможешь, так и накормим, и напоим, и спать уложим. Наутро пойдёшь своей дорогой. Но только есть условие одно. Ответишь на вопрос?

— Задавай.

— Кто, по-твоему, в стране важней? Король, церковь или народ?

Грегорион недолго думал над ответом. Разумеется, ещё год назад он, без тени сомнения, ответил бы, что церковь Троих — это путеводный свет, что оберегает род людской от ужасов, таящихся во тьме. Что его величество — мудрый и достойный вождь своей страны, а народ подобен стаду овец, которые без церкви и короля станут лёгкой добычей. Однако теперь, после всего пережитого, он мог не мог сказать ничего иного:

— Только народ Энгаты сохранил голову среди безумия, ведь и король, и церковь от него отвернулись. Он всех кормит, он всех и важней.

Человеку с косой ответ понравился. Он улыбнулся и кивнул.

— Твоя правда, незнакомец. Нынче мы, простой народ сам по себе. Рыба с головы гниёт, а если мы и дальше будем слепо следовать воле короля и столичных церковников, то они утянут нас за собой. Побольше бы таких, как ты, кто это понимает. Идём, покажу, чем полезен будешь.

Мужики опустили вилы, но выражение недоверия на их лице никуда не делось. Грегорион последовал за ними и вскоре добрался до края деревни.

— Ты говорил о безумии, значит, слыхал, что в краю творится, — заметил человек с косой. — Неужто по всей стране так?

— Боюсь, что да, — ответил инквизитор.

— Тем лучше. Больше народу присоединятся к восстанию.

— Восстанию?

— Ну да, — усмехнулся человек с косой, — или ты решил, будто ты важная птица, что мы тебя впятером встречать вышли? Не, брат. Нынче каждый, у кого сердце железное — нам кровный враг. С тех самых пор, как клич прошёл, что ведьм и колдунов велено хватать и отправлять в столицу. Наш священник, отец Хофрин, неладное почуял ещё когда король бабу во главе церкви поставил. А уж когда весть пошла, будто теперь церковь железному богу служит наравне с Троими, старик так и вовсе разрыдался. «Ересь!» — кричал, — «Несусветная ересь!» От церкви, конечно, не отрёкся, но новых обрядов не принял. Справляет всё по-старому, как прежде было заведено, а если кто железного бога упомянет, так и вовсе на землю плюёт.

— Могу его понять, — задумчиво сказал Грегорион. — Сам когда-то церкви служил, да только нет больше той церкви.

— Стало быть, понимаешь его, — улыбнулся человек с косой. — А совсем недавно заявились к нам люди со знаком железного кулака. Говорят, мол, ежели в деревне маги-колдуны есть, то подать их сюда, в столицу увезём. И глядят так недобро, что сразу понимаешь: не молодым вином там колдунов поить собрались. Ушли б они не солоно хлебавши, если б наш дурак местный не проболтался, что у отца Хофрина дочь ведьма.

Грегорион на это лишь задумчиво хмыкнул, но ничего не сказал, предпочитая узнать, чем кончилась история.

— Ну, мы, конечно, дураку сразу в рыло. У нас это никакой не секрет, вся деревня знает, что дочка священника ведьма. Да только не та, что со зверями и птицами дружбу водит, а, верите или нет, может воды из колодца без ведра достать. Сам бы не видел — ни в жизнь бы не поверил.

— Это как же у неё выходит?

— А так. Рукой махнёт, вода прыг из колодца в ведро, будто плеснул кто-то. Она когда впервые такое устроила, девчонкой ещё была. Мы было решили, что в колодце сидит кто-то, знаете, дети-сорванцы балуются. Глядь, а там никого. Тогда одна бабка запричитала, мол, в колодце чёрт засел, а девка с этим чёртом дружбу водит. Ну, мы, конечно, бабку сразу…

— Что, тоже в рыло? — усмехнулся Грегорион.

— А? Да нет, — отмахнулся человек, — на смех мы её подняли. Где ж это видано, чтобы дочка священника да с нечистью зналась? В общем, когда те хмыри потребовали выдать им девчонку, у нас вся деревня горой встала. Попытались они было нас припугнуть, палицы достали, махать принялись, да только мы тоже не робкого десятка. А как они Мике Косоухому в бочину заехали, так тут уж мы всей гурьбой…

— И что с ними теперь?

— Вон в лесочке висят неподалёку. Кто-то предлагал посреди деревни повесить, да только не надо нам дряни этой. Воняют, ворон привлекают, да и столбы ставить ещё под них. Нет уж, много чести такому дерьму, что готовы дочь от отца забрать.

— Думаю, в столице это так не оставят, — задумчиво произнёс Грегорион. — Конечно, о случившемся они узнают нескоро, но пойдёт молва.

— Вот мы теперь и решили частокол строить. Потому-то ты нам и нужен, путник. К слову, как звать-то тебя?

— Грег.

— А меня Форгельт, я брат старосты местного. Ну, вот и пришли. Поработаешь — поешь. А там, глядишь, и дело к вечеру. Заночуешь, утром продолжишь путь.

Частокол, по задумке местных, должен был окружать дом старосты, храм и ещё несколько домов в центре деревни. Форгельт сказал, что они бы рады защитить так всё поселение, да только где взять столько брёвен? И работа растянется слишком уж надолго.

Грегорион узнал, будто бы поддержать восстание согласились не только соседние деревни, но даже кто-то из рыцарей или даже мелких лордов. Последнее, конечно, звучало совсем уж невероятно, но в последнее время инквизитор мало чему удивлялся.

— А ещё, — говорил Форгельт, — ходит по сёлам местным девица при оружии, а при ней отряд верных воинов. Кто конные, кто пешие, кто с баграми, кто с дубинами. Сразу видать, из простых. Мол, людей собирают, чтобы отпор серым дать, да только из наших с ней всего один паренёк пойти решился. Остальные порешили, что частокол строить — оно надёжнее.

Хмурые и полные подозрения взгляды местных мужиков сменились восхищением, когда Грегорион в одиночку поставил бревно, с которым они не могли справиться вчетвером. Ближе к вечеру работники стали расходиться по домам, пока, наконец, у частокола не остались только инквизитор и Форгельт.

— Красота, — протянул брат старосты, окинув взглядом свежевыстроенный участок частокола. — Славный ты мужик, Грег. А уж силищи такой я в жизни не видел. Будет, что внукам рассказать. И ведь смирный такой, хоть и огромный, точно медведь.

— Нет мне резона буянить. Вы мне ничего не сделали.

— Эх, все бы так, — вздохнул Форгельт и опёрся на бревно. — Тут с неделю назад случай приключился. Заприметили двоих, с востока появились. Ну, мы к ним вышли, как к тебе, а там парень с девкой, светленькой такой, волосы точно солома. Причём на вопросы только она и отвечала, а парень тот волком смотрел, аж не по себе становилось. Пустили на ночлег, а один из наших у этого гада уши обрезанные заприметил, представляешь? Начали девку расспрашивать, мол, чего она с эльфом шастает, а тот как на нас набросится, будто зверь загнанный! Троих хорошо порезал, но жить будут. Короче, огрели мы его по голове, а после отправили к тем хмырям в лес, на соседний сук. Вот ведь дурень… Сидел бы смирно, да уши получше прятал, так бы и ушёл с миром. Деваха тоже вступаться начала, шипела проклятья, мать поминала какую-то, чистая ведьма! Да только не стали мы её губить, посадили под замок, пускай остынет, одумается. Наверняка остроухий ей голову заморочил. Слыхал я, бывает такое…

В этот момент в голове Грегориона вспыхнула яркая мысль, и неожиданно даже для самого себя он задал вопрос:

— А как её звали?

— Вспомнить бы… — Форгельт почесал затылок. — Не то Исса, не то Изма. Чудное имя, не нашенское.

— Изра, — произнёс инквизитор, не веря своим ушам.

— Точно. А ты, никак, её знаешь?

— Виделись однажды. Можно с ней поговорить?

— Ну, отец Хофрин, конечно, не велел, — с сомнением сказал Форгельт, — но раз уж вы знакомы… Вдруг ты её вразумишь. Видишь домишко пустой на краю деревни? Мимо него проходили, пока сюда шли. Вот там ведьма и сидит. В нём раньше семья жила, да уж три года как сгинули. Жестокая была зима…

Засов на двери указанного дома был приколочен гвоздями. Грегорион обошёл здание кругом и увидел заколоченное досками окно. Он подошёл к нему ближе и негромко позвал:

— Изра?

Ответа не последовало. Тогда он произнёс имя ведьмы чуть громче:

— Изра!

Но и на этот раз никто не отозвался. Неужели Форгельт всё перепутал и деревенские схватили совсем другую девушку? Могло ли такое случиться? Безусловно, могло, но, собрав последнюю надежду, Грегорион позвал в третий раз.

— Изра!

И только теперь он уловил какой-то шорох внутри дома.

— Чего тебе? — послышался недовольный, но знакомый голос.

— Это действительно ты? Ведьма Изра из Белого ручья?

— Я не… Откуда ты это знаешь? Ты кто?

— Грегорион Нокс.

Из-за заколоченного окна донёсся удивлённый вздох.

— Не может быть, — прошептала девушка.

— Послушай, я вытащу тебя. Когда стемнеет и все уснут, я вернусь за тобой…

— Грег! Ты там скоро? Идём, отужинаешь в доме брата, — донёсся до слуха голос Форгельта.

— Мне нужно идти, но я вернусь, клянусь тебе.

Грегорион отошёл от окна и отправился на ужин. Деревенская снедь была, как и ожидалось нехитрой, но сытной на вид. Инквизитор даже пожалел, что больше не испытывал голода. Пришлось соврать, что священный обет запрещает ему есть после захода солнца, и что он лучше соберёт побольше припасов в дорогу. Радушные хозяева покачали головами, но спорить не решились. Впрочем, душистый травяной отвар с лесными ягодами Грегорион выпил с удовольствием. Форгельт сказал, что это рецепт дочки священника.

Все кровати в доме были заняты, так что место для сна инквизитору предложили на полу. Он сердечно поблагодарил их, хоть и не собирался проводить здесь ночь. Улёгшись на пол, он снял окованные железом сапоги и принялся ждать. Прошло около часа, прежде чем Грегорион, наконец, решил, что хозяева уснули достаточно крепко.

Он осторожно встал и, забрав сапоги с сумкой, полной снеди, двинулся к выходу. Половицы предательски поскрипывали под тяжёлыми шагами инквизитора, хотя он пытался быть настолько бесшумным, насколько возможно. Наконец, он добрался до двери и оказался на улице.

Облегчённо вздохнув уже второй раз за сутки, он надел сапоги и уже собрался было идти к дому, где в заточении томилась Изра, как вдруг услышал голос за спиной:

— Я так и подумал, что ты решишь её вызволить.

Грегорион обернулся и увидел улыбающегося Форгельта.

— Вы не понимаете, — грустно сказал инквизитор. — Я обязан этой девушке жизнью. Вы не знаете, что она пережила…

— Ну, будет тебе! Всю округу разбудишь, — перебил его брат старосты, — Я тебе и не собираюсь мешать. Куда уж мне, в самом деле, с голыми руками на медведя. И ей зла не желаю. Ступайте с миром.

Грегорион поблагодарил Форгельта и обнял его, приподняв над землёй.

— Чуть рёбра не сломал, в самом деле медвежьи объятья, — вздохнул тот, переводя дыхание. — Хороший ты мужик, Грег, с большим сердцем. Уж не знаю, куда вы отправитесь, да только пусть Трое хранят вас. Только уж потише доски от двери отрывай, а то мужики на шум сбегутся. Ну, а я пойду. Как-никак, по нужде вышел.

Сказав это, Форгельт зевнул и зашагал прочь. Грегорион же вскоре оказался возле нужного дома и так же, как и в прошлый раз, позвал Изру через окно.

— Я сейчас открою дверь, сиди тихо, — шепнул он, когда та откликнулась.

Инквизитор постарался не поднимать шума, хотя и несколько раз затихал, прислушиваясь к ночной тишине. Следовало бы поторопиться, Дэйн и Мерайя наверняка уже беспокоятся. Только бы они со страху не ушли раньше времени и не стали его искать…

Наконец, девушка была свободна. Она выглядела почти так же, как в прошлую их встречу: худая, с растрёпанными соломенными волосами и глазами цвета еловой хвои. Едва увидев Грегориона, она тут же обхватила худенькими руками его широкую грудь. Спустя некоторое время они уже были достаточно далеко от деревни, чтобы говорить в полный голос.

— Ты снова вытащил меня из передряги. Даже не верится…

— И мне. С тобой кто-то был?

— Да, один друг… — смущённо проговорила Изра. — Мы шли в Северную пущу. Сейчас ты спросишь, почему я путешествовала с эльфом, как оказалась здесь и зачем направляюсь туда. Что ж, ты имеешь право знать.

Девушка рассказала инквизитору, что произошло с того вечера, как они расстались в деревне Белый ручей. Как зов привёл её в поселение эльфов Северной пущи и как они перенесли её в Илорен. Рассказала о Вечном короле на витом троне, о Вечной королеве, ослепительной в своём неземном великолепии, и, наконец, о Древе тысячи ликов. Всё это отчего-то казалось Грегориону ужасно знакомым, пока, наконец, он не понял, почему.

— Я видел его, — сказал инквизитор, перебив Изру. — Видел во сне. Поначалу не придал этому значения, но сон повторился вновь. А потом ещё и ещё. Огромное дерево, множество лиц, словно вырезанных из коры. И все они…

— И все они кричат, — продолжила Изра. — Да, мне показали это. Не знаю, сделала ли это Вечная королева или само Древо… В наш мир пришла сила. Безжалостная и несокрушимая. Боги слепы, многие из них не желают замечать то, что хочет и может уничтожить их. Ждать от них помощи бессмысленно. Единственное, с чем эта сила не справится — Древо Илорена. Оно показало мне, как поглотит пагубную силу, пропустит сквозь себя и изгонит прочь из мира. И жизнь, сама жизнь как великая стихия, будет спасена.

— Но почему тогда я тоже вижу этот сон?

— Думаю, наша встреча неслучайна. Великая мать одна из немногих, кто видит, что происходит. Ей одной не наплевать на своих детей. Она свела нас однажды и теперь мы встретились вновь.

— Наверное, дело в этом, — Грегорион расстегнул рубашку и показал покрытую корой грудь. — Твой амулет, Изра. Он до сих пор где-то там, между деревом и плотью. Я чувствую его. Некромант Вингевельд смертельно меня ранил, но благодаря тебе я снова жив. Хоть и не знаю теперь, что я такое.

Изра взглянула на инвизитора с благоговением и провела тонкими пальцами по его груди.

— Тебя спасла не я, а Иллания, Великая мать… Отсюда и сон. Я впервые увидела его, когда покинула илоренский лес. С тех пор это видение приходит каждую ночь. Оглушительный крик тысячи лиц, предсмертная агония Древа. Я слышу это, чувствую его ужас. Это произойдёт, если я не доберусь до Северной пущи и не воплощу задуманное Древом. То, что поведала мне Вечная королева.

— И ты собираешься идти на север одна? Мы со спутниками отправляемся на юг, в замок Высокий дом. Идём с нами. Когда я отведу их, то с радостью сопровожу тебя.

— Времени мало, Грегорион, — печально сказала Изра, остановившись. — Аревиад поклялся защищать меня до самой смерти. Теперь он мёртв, и я должна продолжить путь одна.

— Я хочу помочь тебе, Изра. Я должен тебе помочь! Но сначала мне нужно довести моих спутников. Они… они очень важны. Вот, возьми хотя бы припасов.

— Великая мать щедра к своим верным детям, я обхожусь её дарами, так что вам эта еда будет нужнее. Что же насчёт помощи, — улыбнулась девушка, — ты уже спас меня, Грегорион. Дважды. И уж точно ничего мне не должен. Скорее, это я вновь обязана тебе.

— Тогда… Обещай мне, что не погибнешь напрасно.

— Обещаю, — Изра склонила голову в знак согласия. — Прощай, инквизитор!

Сказав это, девушка взмахнула светлыми волосами и зашагала по тропинке. Грегорион долго глядел ей вслед, пока, наконец, она не исчезла в темноте безлунной ночи. Испустив уже третий вздох, на сей раз исполненный печали, инквизитор отправился к спутникам.

Вернувшись к привалу, Грегорион подбросил в костёр веток, присел рядом и долго смотрел на огонь, напоминавший ему волосы Изры, пока его не окликнул заспанный голос Дэйна Кавигера.

— Слава богам, ты вернулся! — сказал рыцарь, прикрыв глаза от разгоревшегося пламени. — Как всё прошло? Добыл еды?

— Да, — отозвался Грегорион, не отрываясь от огня. — Спи, всё хорошо. Теперь всё хорошо.

На третий день турнира Рия отправлялась с опаской. После увиденного вчера она была вовсе не рада, что согласилась на предложение дедушки Альбрехта, но, когда он пришёл за ней утром в лечебницу, отказать ему девушка не смогла. Ей нужно было поговорить с Альбрехтом о его отношениях с братом, и она сделает это даже если придётся смотреть, как её будущие пациенты зарабатывают себе увечья, которые ей самой потом и придётся врачевать.

По пути на турнир дедушка говорил о какой-то незначительной ерунде, явно чтобы занять время. Конечно, он прекрасно помнил, зачем Рия согласилась на это предложение, и из-за всех сил оттягивал столь же неприятный, сколь и неизбежный для себя разговор.

— Дедушка, — наконец, не выдержала Рия, когда они покинули замок и направлялись к воротам, за которыми находилась турнирная площадка, — спрошу прямо: ты собираешься мириться с дядей Карлом?

Этот вопрос поставил старого мага в тупик. Он остановился и виновато вздохнул.

— Конечно, дорогая. Но, думаю, ему ещё нужно время, чтобы остыть.

— Ему или тебе?

— Хорошо, — нехотя сказал Альбрехт, — нам обоим.

— Всё-таки вы оба ужасные упрямцы…

— Упрямство — один из неизменных спутников старости, Рия. Беда в том, что мы оба пытались действовать на благо семьи и оба потерпели неудачу. И теперь точно так же оба виним в этом друг друга. Карл утверждает, что я слишком надолго пропал из жизни собственной семьи, и иногда мне кажется, что он ненавидит меня за это. Я же убеждён, что ничего этого не случилось бы, если б они послушались меня и уехали в Аркенталь. Но твой отец, Мартин, не желал оставлять любимого дядю одного в зачумлённом городе. Карлу было достаточно поехать с ними или хотя бы поговорить с твоим отцом. Эх…

— Вы оба правы, — вздохнула Рия после секундной задумчивости, — и, в то же время, оба неправы. Да, дядя Карл действительно был сильно к нам привязан, без него моё детство было бы совсем иным. И да, дедушка, я действительно не видела тебя годами, но, вместе с тем, видела, что ты делаешь для нас. Я вспоминала о тебе с благодарностью всякий раз, когда открывала присланные тобой книги. Помнишь, ты оставлял записку с забавным стишком в каждой из них? Каждый раз, когда получала от тебя подарок на день рождения. И даже когда по настоянию мамы надевала эти дорогие платья, которые, правда, терпеть не могла, я вспоминала о тебе с теплотой.

Щёки старого мага покрыл румянец, он улыбнулся в усы.

— Тебе было достаточно сказать, что ты не любишь платья. Я бы наверняка нашёл…

— Дарёному коню в зубы не смотрят, дедушка, — мягко перебила Рия и вдруг спросила: — А помнишь того котёнка?

— Котёнка? — удивился Альбрехт. — Что-то не припоминаю.

— Чёрно-рыжего в полоску. Ты прислал его с дядей Карлом, когда тот вернулся из Аркенталя. На моё десятилетие. А ещё просил передать, что это настоящий тигр из южных стран. И я, глупенькая, тогда поверила… — девушка смущённо улыбнулась. — Это был самый дорогой и тёплый подарок от тебя.

— Прости, дорогая, но я не передавал никаких котят, — виновато произнёс маг, — иначе наверняка запомнил бы это. Мы с Карлом так крепко повздорили накануне его отъезда, что я даже забыл передать подарок. Эх! У него могло быть блестящее будущее там, в Аркентале, если бы он только не был таким гордецом…

Рия задумалась. Быть может, дедушка с годами стал слаб памятью? Но вдруг её осенило: дело оказалось совсем в другом.

— Я поняла, — сказала она. — Ты ведь обещал навестить меня в тот год. Как раз на мой день рождения.

— Увы, в ту пору на меня навалилось слишком много дел.

— Выходит, что дядя Карл где-то добыл этого котёнка по дороге и привёз в качестве твоего подарка. Сказал, дедушка очень извиняется, что не смог приехать, но дарит этого тигра, да, он в самом деле так сказал, чтобы любимая внучка не забывала его.

Альбрехт вдруг изменился в лице, а глаза сделались влажными и заблестели.

— Так значит, — медленно начал он, — Карл выдумал эту историю, чтобы…

— Чтобы я не думала о тебе плохо, дедушка. Твоему брату было не всё равно, понимаешь? Если бы он и впрямь тебя ненавидел, разве было бы ему дело о том, что я о тебе думаю? Наверное, он бы попытался настроить меня против тебя. Благо, это было бы несложно.

— Ты права… Совершенно права, моё сокровище, — улыбнулся маг, утирая глаза. — Сегодня же после турнира я пойду к нему. И клянусь тебе, Рия, мы помиримся. Не для того, чтобы не расстраивать тебя, а ради друг друга. Просто потому, что мы братья.

Вскоре Альбрехт и Рия добрались до турнирной площадки и после того, как они заняли свои места, на середину ристалища вышел герольд. Пронзительный звук горна огласил округу. Когда трибуны затихли, герольд провозгласил начало третьего и заключительного дня Железного турнира. Неожиданностью же для Рии стало то, что, по его словам, сегодняшний день откроет серия сражений магов. Альбрехт был удивлён не меньше.

— Заставлять магов сражаться друг с другом на потеху публике, как каких-то… циркачей! — фыркнул он. — И потом, разве это ристалище не слишком мало для магического поединка?

— Наверное, — согласилась Рия, — Одному моему знакомому, огненному магу, такой площадки наверняка не хватило бы. Но он точно не отказался бы поучаствовать.

— Ты уже успела познакомиться с местным волшебником? — хитро улыбнулся Альбрехт. — Как же его имя? Должно быть, выпускник вальморской Академии?

— Его зовут Игнат, — смущённо проговорила девушка. — Он хоть и молодой, но очень сильный. Учился в Академии, но, кажется, не закончил её. Несмотря на это король сделал его верховным магом, представляешь? Правда, с тех пор как он отправился на юг сражаться с некромантом, я о нём не слышала.

— Недоучку сделали верховным магом? Куда катится эта страна… — изумился Альбрехт, но, заметив, как опечалилась Рия, мягко добавил: — Наверное, он и вправду очень талантлив, раз заслужил такую должность. И, вместе с тем, очень хороший человек, раз ты так о нём беспокоишься.

— Вот, погляди. Он сделал это для меня.

Рия сняла оловянную ромашку с шеи и положила на морщинистую ладонь дедушки. Альбрехт пригляделся и провёл по украшению пальцами.

— Какая тонкая работа, — задумчиво проговорил он и по-доброму усмехнулся: — Видимо, кроме магического таланта, этот юноша имеет ещё и ювелирный. Вижу, сделано с большой заботой.

— Знаешь, дедушка… — Рия вернула украшение на место и вздохнула, будто набиралась смелости. — Он мне дорог. Очень дорог, хоть я стараюсь это утаить, иногда даже от себя самой. А теперь, когда его нет, стало совсем… Но я стараюсь держаться. С головой погружаюсь в работу, отдаю ей все силы, чтобы с наступлением ночи забыться во сне до утра. Но, к сожалению, над своими снами я не властна, и Игнат приходит ко мне. Каждую ночь. А стоит мне проснуться и открыть глаза, как я тут же спешу вновь погрузиться в работу, чтобы не страдать и не думать о нём. Но и в лечебнице в последнее время происходит чёрт те что… Я не жду, что ты поймёшь меня, дедушка, но мне нужно было кому-то это сказать. Дядя Карл день и ночь пропадает в лаборатории, а сама я…

Альбрехт тепло улыбнулся и обнял внучку.

— Спасибо, — тихо прошептала она. — Мне так тяжело держать всё это в себе…

— Мне ты можешь говорить всё, что угодно, Рия. Тем более, что даже здесь мы, можно сказать, наедине, — старик оглядел трибуну. — Едва ли кто-то из окружающих нас говорит по-ригенски.

— К слову о Ригене, — встрепенулась девушка. — Ты ведь не станешь настаивать, чтобы мы с дядей уехали с тобой?

— Я думал об этом, дорогая. И пришёл к выводу, что какое бы вы с Карлом не приняли решение, спорить я не буду. К тому же, судя по твоим словам, о тебе есть, кому позаботиться. Беспокоюсь лишь за наследство твоей матушки. Помнится, когда она погибла, её сестра, Ида, прямо на похоронах заявила, что не успокоится, пока не доберётся до денег, завещанных тебе мамой. Не удивлюсь, если она воспользовалась вашим отсутствием и захватила имение твоих родителей в Аймхе. Право слово, ужасная женщина.

— Не то слово, дедушка.

— А ведь впервые я встретил её на свадьбе твоих родителей. Узнав, что я преподаю в Аркентальском университете, она только разочарованно произнесла: «Ах, так вы учёный, как и ваш брат…» Я был настолько ошеломлён столь пренебрежительным отношением, что просто не нашёл слов. Она же быстро потеряла интерес к нашему разговору и куда-то пропала. Как бы мне хотелось вновь посмотреть в эти алчные злобные глаза…

— Уже не получится, — улыбнулась Рия, — Ида Морнераль мертва. Она приезжала сюда, в Энгату. Хотела добраться до нас с дядей Карлом, но, благодаря тому лысому господину со шрамом, которому ты помог утолить жажду в лечебнице, она нас больше не побеспокоит.

— Вот значит, как, — задумчиво сказал Альбрехт. — Я, конечно, не одобряю подобных мер… Но в этом случае я просто обязан отблагодарить его.

— Подумаем об этом позже, дедушка. Гляди, вон маги выходят!

В центре ристалища и в самом деле оказались двое. Оба молодые, совсем недавные мальчишки. Рия не дала бы им и двадцати лет от роду. Один из них носил одежды красного цвета, второй — синего. Должно быть, для того чтобы зрителям было легче различать. Герольд назвал их имена, ничем не примечательные, какие мог носить любой, и дал сигнал к началу схватки.

Первые несколько секунд оба стояли в нерешительности, но потом, тот, что в красном, похоже, осмелел и запустил в другого огнём. Рия видела, как действует Игнат, и то, что сделал этот паренёк, не шло ни в какое сравнение. Он будто бросил в противника жёлудь и при этом даже не попал. Тот же в ответ несколько раз взмахнул руками, и парень в красном повалился на землю, едва не перекувыркнувшись через себя. По трибунам разнёсся смех.

— Маг воздуха, — вздохнул Альбрехт. — Хоть, право, язык не поворачивается назвать его так. Где взяли этих мальчишек? Их поединок выглядит как шутовское представление. Если его величество хотел устроить настоящее зрелище, ему следовало бы найти по-настоящему искусных магов.

В этот момент парень в красном поднялся на ноги, утёр нос и ринулся к противнику с объятыми огнём кулаками. Тому не хватило реакции, и на него тут же обрушился град ударов. Прозвучал звук горна и мальчишек растащили под хохот зрителей. Одетый в синее стоял, утирая расквашенный в кровь нос, а на его одежде виднелись коричневые пятна ожогов, какие бывают, когда из костра на чьи-нибудь штаны или рубашку вылетает уголёк.

— Как же так, дедушка, — удивилась Рия, — он несколько раз попал в лицо, я сама видела. Почему ожоги только на одежде?

— Думаю, они и сами понятия не имеют, — улыбнулся Альбрехт с ноткой самодовольства. — Мы в Аркентале, изучали этот вопрос, и если бы местные маги относились к магии, как к серьёзной науке, вместо того чтобы бездумно орудовать ей, словно дубиной, то знали бы. Разве этот твой Игнат не рассказывал тебе? Он ведь огненный маг.

Рия отрицательно кивнула.

— Должно быть, сказалось неоконченное образование, если в Вальморе вообще изучают подобные вопросы, — вздохнул старик, но, заметив нахмуренные брови внучки, добавил: — В любом случае, буду рад, если ты узнаешь об этом побольше. Опуская сложные теоретические детали… Представь, что у каждого живого существа есть незримая оболочка, словно кора у дерева. Учёные Аркенталя называют её «магической сопротивляемостью». Эта оболочка тем толще, чем сильнее это существо связано с магическими энергиями. Душа мага является прямым проводником таких энергий, поэтому сопротивляемость тем выше, чем могущественнее маг. Если же принять во внимание интенсивность использования…

— Дедушка, — смеясь, перебила Рия, — я никогда не была на лекции в вашем университете, но почему-то мне кажется, что сейчас нахожусь именно там. Не мог бы ты говорить чуть проще?

Альбрехт стушевался на мгновение, но кивнул и продолжил:

— Если совсем просто, то чем сильнее маг, тем сильнее он может сопротивляться чужой магии. Люди же, не владеющие магией, имеют совсем слабую сопротивляемость или же не имеют её вовсе, как и неодушевлённые предметы. Поэтому тот парнишка оставил ожоги на одежде, но, чтобы обжечь кожу, сил не хватило. Должно быть, он совсем неопытен или же его природный дар слишком слаб. Даже интересно, откуда их понабрали…

Герольд объявил победителем огненного мага, и на смену поединщикам пришли двое других. Они выглядели старше тех вчерашних мальчишек, один из них даже успел отрастить жидкую бородёнку, но были одеты точно так же. Прозвучал горн, и бой начался стремительной атакой мага в красном. В его противника мгновенно полетело с десяток камней, один из которых угодил прямо в лоб. Маг в синем тут же рухнул без чувств, оставив Рию гадать, какой же из стихий он владел.

— Это было даже слишком быстро, — разочарованно пробормотал Альбрехт. — Всё же здесь, в Энгате, в магии видят больше оружие, нежели искусство.

— Разве Риген не использует боевых магов?

— Разумеется, использует. Но ректор Аркентальского университета, великий Мартин Арценфельдт, в честь которого, к слову, я и назвал сына, говорил так: «На боле боя волшебник сравним с камнемётной машиной. Но сможет ли машина раскрыть тайны мироздания?» Иными словами, в лаборатории и библиотеке магически одарённый человек куда более ценен, чем на войне.

— Хотелось бы, чтобы это было так, — вздохнула Рия, — Кстати, дедушка, я никогда не спрашивала, а дядя не особенно любил об этом говорить, но… Какой стихией владеешь ты?

Альбрехт удивился вопросу и несколько секунд задумчиво шевелил усами.

— Ну… если так подумать, то, наверное… Пусть будет земля. Да, пожалуй, так.

— Неожиданно, — усмехнулась Рия. — Конечно, я не каждый день сталкиваюсь с магами земли, но по рассказам Игната мне казалось, что они должны быть… коренастыми, крепкими. Не в обиду тебе, дедушка.

— Магия проистекает изнутри, солнце, — мягко сказал Альбрехт. — А стало быть, совершенно не важно, какой ты снаружи. Важен твой характер, склонности, особенности личности. Увы, как бы ни хотелось утверждать обратное, нашей с братом общей чертой всегда было упрямство. Именно оно помогло мне осознать склонность к магии земли и овладеть ей.

— Значит, ты бы с лёгкостью одолел бы любого из них в поединке? — кивнула Рия в сторону ристалища, с которого уносили оглушённого мага в синем.

— Магия — не забава, Рия, — Альбрехт многозначительно поднял палец, но тут же добавил, подмигнув: — Но, если бы это было необходимо, будь уверен, что одолел бы. Эх… Я вспомнил твою бабушку, мою милую Доротею. Она приехала в Аркенталь из далёкого Кеосса, не знала ни слова по-ригенски, но, как только я увидел её, тут же влюбился без памяти. Эти чёрные волосы, непослушные, как волны Великого моря. Точёный кеотийский носик, едва заметные веснушки… Я долго пытался заставить её обратить на меня внимание, но эта красотка так упорно не замечала меня, что мне начало казаться, будто она делает это специально. Тогда я предложил ей помочь в изучении языка, а она неожиданно согласилась. Мы провели немало занятий, а на одном из них я спросил, какое у неё самое любимое слово. Недолго думая, Доротея ответила: «упрямство». «Почему же именно это?» — спросил я её. «Потому что оно про тебя», — ответила она и одарила меня поцелуем. Клянусь, владей я воздушной стихией, тот же час оторвался бы от земли. Мы прожили с ней немало счастливых лет, но, увы, всему приходит конец. Моя возлюбленная Доротея покинула этот мир, когда твоему отцу не было и семи. То был самый чёрный день в моей жизни.

Волшебник утёр слезу с щеки и продолжил:

— Я обязательно расскажу тебе о ней больше, но не здесь. Слишком уж шумно.

Трибуны действительно загудели сильнее прежнего. В центр ристалища вышли двое магов. На сей раз один из них, полнотелый, с глиняного цвета волосами, собранными в пучок на затылке, был облачён в просторные зелёные одежды, украшенные красными розами. Другой же, коротко стриженный, темноволосый и высокий, носил приталенный красный дублет с вышитым во всю спину золотым грифоном. Несколько слуг выкатили большую бочку, поставили её у края ристалища и сняли крышку.

— Харальд из Майвгарда! Придворный маг лорда Джойберта Майвена! — провозгласил герольд, и маг в зелёном низко поклонился зрителям. — Отис из Одерхолда! Придворный маг лорда Эдвина Одеринга!

Человек в красном лишь сдержанно и с достоинством помахал трибунам рукой.

— Придворные маги, — Альбрехт хмыкнул. — Это должно быть интересно. Уж они-то наверняка умеют побольше тех мальчишек.

Поединщики поклонились королю и сидевшему рядом с ним лорду Майвену, который был мрачнее тучи. Рия вспомнила рыцаря, что вчера умер у неё на глазах, и догадалась, почему. Маги встали напротив друг друга и, едва прозвучал горн, бросились в атаку. Отис из Одерхолда сделал плавный пасс руками, и из бочки вырвалась струя воды. Она образовала вокруг него кольцо, и в следующее мгновение понеслась в сторону его противника. Полноватый, под стать своему господину, Харальд увернулся с неожиданной прытью, и тут же ответил магическим пассом, едва не сбившим Отиса с ног. Это повторилось ещё два раза, и маг в зелёном, начал тяжело дышать.

— Вода и воздух, — проговорил Альбрехт, — но пока ничего особенного. Этому крепышу явно непросто уклоняться, уверен, скоро он пропустит удар и тогда…

Не успел волшебник договорить фразу, как его предположение тут же исполнилось. Правда, не совсем так, как ожидала Рия. Маг в красном взмахнул рукой и почти прозрачная сфера воды, которой хватило бы заполнить ведро, повисла перед его лицом. Несколько секунд он стоял неподвижно, а после направил в запыхавшегося противника тончайшую струю. Харальд из Майвгарда успел уклониться, но в следующий момент его окатил поток воды, промочивший одежду до нитки.

— Неожиданно, — всплеснул руками Альбрехт. — Неужели он решил нарушить его связь с воздушной стихией? Если б он точечно поразил его в локоть, это бы помешало управлению потоком ветра.

Полнотелый маг утирал глаза и оплёвывался от воды, но вдруг от него стали подниматься клубы пара. Харальд закричал и задёргался, пытаясь стянуть с себя одежду, а трибуны затихли. Когда ему удалось освободиться от накидки и сорвать рубашку, на его коже краснели ожоги.

— Он вскипятил воду! — воскликнул Альбрехт, и добавил с ноткой сомнения: — Признаться, не ожидал такой изобретательности. И не думал, что он сумеет проделать это прямо на противнике. Всё-таки, в теории магическая сопротивляемость…

Трибуны разразились хохотом. «Точно порося ошпарили!» — прокричал кто-то сквозь приступы смеха, и Альбрехт, услышав это, презрительно поморщился. Однако маг в зелёном и не думал прекращать схватку. Жестом отогнав слуг, что бежали ему на помощь, он снова встал в стойку и попытался улыбаться сквозь гримасу боли на покрасневшем лице.

— Нападайте, господин Отис из Одерхолда! — громко сказал он с вызовом, и зрители изумлённо затихли в ожидании.

Водный маг вытянул из бочки ещё воды, опустошив её наполовину, но его противник, похоже, только и ждал. Молниеносным порывом ветра он опрокинул бочонок, расплескав оставшуюся воду по земле. Увидев это, Отис разозлился и принялся запускать в Харальда струю за струёй. Тот не стал пытаться уклониться, а лишь простёр вперёд обе пухлые руки, и вся направленная в него воды стала разлетаться брызгами, не добираясь до цели. Но Отис не унимался и в мага воздуха полетели сначала две, а потом и три струи разом.

Было видно, как Харальду трудно поддерживать невидимый воздушный щит. Несколько тонких струек вспороли кожу на его боках, словно острые бритвы. По животу потекла кровь, но лицо мага было исполнено решимости. Наконец, когда оставшейся у Отиса воды едва хватило бы на кружку, он словно бы попытался размахнуться и нанести последний отчаянный удар, чтобы пробить щит. Харальд едва стоял на ногах. Очередная рана означала бы для мага воздуха конец поединка, но случилось то, чего не ожидали ни зрители, ни его противник.

В тот самый момент, когда вода едва не достигла цели, Харальд из Майвгарда резко раскинул руки. Струя разбилась на тысячу брызг, окатив сидящих внизу зрителей, а Отиса из Одерхолда тут же отбросило на десяток шагов. Он покатился кубарем, подняв клубы пыли, и остался лежать на земле.

Маг воздуха с изрезанными боками, покрытый пятнами ожогов, медленно подошёл к неподвижному противнику и протянул тому руку. Водный маг с трудом приподнялся на локте и ухватился за неё. От его былой надменности теперь не осталось и следа. Ярко-красная накидка сделалась грязно-серой от пыли, как и золотой грифон на спине. Его величество глядел на придворного мага Одерхолда с нескрываемым недовольством и презрением.

— Победу в поединке одержал Харальд из Майвгарда! — громогласно объявил герольд, пока маги покидали ристалище. — Наслаждайтесь заслуженным отдыхом, господа волшебники!

Зрители принялись живо обсуждать увиденное, хоть и совсем в этом не разбирались. Альбрехт же провожал поединщиков немигающим взглядом, полным задумчивости.

— Что-то не так, дедушка? — спросила Рия, легонько дёрнув его за рукав. Маг встрепенулся и на его лице тут же появилась улыбка.

— Вовсе нет! Я лишь задумался о том, как же Отис из Одерхолда сумел преодолеть защиту противника настолько искусно, что вскипятил воду прямо на его коже и одежде.

— Разве это невозможно?

— Не то, чтобы невозможно… Но лично для меня удивительно. Ничем не выдающееся владение стихией вкупе с небывалой проникающей силой.

— Думаешь, что-то здесь нечисто?

— Возможно. Но теперь это уже не важно. К тому же, если это преимущество достигнуто нечестным путём, то победа Харальда из Майвгарда ценнее вдвойне. Во всяком случае, мне захотелось разыскать его после турнира и от души поздравить. Возможно даже пропустить кружечку другую в каком-нибудь заведении поприличнее. Ты, внучка, не знаешь таких здесь?

— Я почти не покидаю замка, дедушка, — с улыбкой ответила Рия, и вдруг погрустнела. — Будь здесь Игнат, он бы наверняка составил тебе компанию. Нет, ты не подумай, он вовсе не пьяница. Просто он… разносторонний.

— Ты обязательно с ним встретишься, — мягко сказал Альбрехт и обнял внучку.

Тем временем герольд провозгласил, что слово берёт его величество. Король встал, поднял руку, удовлетворённо оглядел мгновенно стихшие трибуны и заговорил:

— Настало время определить победителя Железного турнира, что удостоится высочайшей чести. Командующий королевской гвардией сочетает в себе крепость тела и духа, искуснейшее мастерство в бою и непоколебимую верность. Так пусть же Железный владыка укрепит их руки и изгонит всякое сомнение из сердец! От великой цели рыцарей отделяет единственный шаг, но лишь одному хватит сил сделать его!

Эдвальд Одеринг вернулся на место под ликование зрителей, а герольд, стремясь перекричать их, начал объявлять участников финальной части турнира.

— Встречайте претендентов на титул командующего гвардией его священного величества! По итогам предыдущих испытаний этой чести удостоились трое смельчаков!

— Бедняга наверняка сорвёт сегодня голос, — усмехнулся Альбрехт.

— Сир Болдвин Гримвуд из Гримхолда! — провозгласил герольд.

На ристалище неспешным шагом вышел рыцарь с подёрнутыми сединой чёрными волосами. Он широко, по-доброму улыбался и приветливо махал трибунам рукой в кольчужной перчатке, пока ветер трепал его жёлтую накидку, на которой и спереди, и сзади был изображён сидящий чёрный пёс, замахивающийся лапами. Рие вспомнился вчерашний рыцарь из Ашеркипа со сломанной рукой, сир Родж. Должно быть, этот тоже приехал развеяться, не стремясь победить, но опыт и мастерство взяли своё, и вот он среди троих претендентов.

— Сир Робин Рикер! Действующий член королевской гвардии!

Этот рыцарь был поистине красив. Молод и светловолос, широкоплеч и статен, он будто вышел прямиком из песен о славных рыцарях, спасающих прекрасных дев от чудищ. На полированной кирасе сира Робина, блестевшей в лучах полуденного солнца, красовался зелёный глаз на белой глазури. Он одарил трибуны лучезарной улыбкой, и Рия услышала восхищённые женские вздохи.

— И, наконец, сир Гильям Фолтрейн! Действующий член королевской гвардии!

Облачённый в гвардейские доспехи, которые покрывала накидка в бело-голубую вертикальную полоску, сир Гильям, был, казалось, совершенно равнодушен к направленным на него восторженным взглядам. Он не махал трибунам рукой, не улыбался им. Дойдя до центра ристалища, он встал подле двух других конкурентов на титул командующего, и, хоть рыцарь выглядел совсем невзрачно на фоне своих соперников, Рие сделалось не по себе.

Она вспомнила, как не так давно случайно встретилась с ним. Был поздний вечер. Девушка выносила мешок с грязными повязками, когда, словно из ниоткуда, перед ней возник латный нагрудник с выгравированной короной. Едва не столкнувшись с ним, она подняла голову и увидела холодные, рыбьи глаза сира Гильяма. И, хоть продолжалось это всего несколько мгновений, этот исполненный отнюдь не праздного интереса взгляд Рия запомнила надолго. Даже когда девушка обошла рыцаря и быстрым шагом отправилась дальше по коридору, она чувствовала, будто этот взгляд прожигает ей не только спину, но и то, что пониже.

Дурные воспоминания прервал раздавшийся вновь голос герольда:

— Должно быть, почтеннейшие зрители задаются вопросом, как же определить победителя в поединке, если участников трое? О! В этом нам вызвался помочь славный сир Эрниваль из Дорема!

Рия поверила в услышанное только тогда, когда Эрниваль сам вышел в центр ристалища. Под серой накидкой виднелась укреплённая пластинами кольчуга с капюшоном, а на поясе висела уже знакомая палица в форме кулака, покрытого шипами.

— Некогда бывший рыцарем ордена Светлой надежды, ныне он посвятил свою жизнь служению церкви и лично её святейшеству матриарху Пречистой Агне! — продолжал герольд. — Сир Эрниваль, вернейший из слуг Железной церкви, сразится с одним из претендентов, но в случае победы не будет участвовать в состязании на титул командующего. Если же он потерпит поражение, то его соперник схлестнётся с победителем схватки между двумя другими участниками, что и определит победителя Железного турнира — нового командующего королевской гвардии его священного величества!

Эрниваль поклонился трибунам и даже те, кто шептался о его обожжённом лице, когда он появился на площадке, теперь восхищённо аплодировали.

— Как благородно со стороны этого юноши участвовать в турнире, не претендуя на победу! — сказал Альбрехт. Он взглянул на Рию и обеспокоенно добавил: — Девочка моя, ты побледнела! Должно быть, из-за шума. Только скажи, и мы уйдём отсюда.

Рия поспешила заверить его, что с ней всё в полном порядке, просто нахлынули неприятные воспоминания. На расспросы Альбрехта пришлось рассказать ему о битве при Лейдеране и о том, как она спасла Эрнивалю жизнь.

— Карл рассказывал, что тебе довелось побывать на войне, но я и подумать не мог, что именно тебе пришлось пережить, — с горечью произнёс маг. — К тому же, в этом замешан и твой Игнат…

— Он просто… Просто оказался не в том месте и не в то время, — грустно проговорила Рия, отведя взгляд. — Мы, все трое, уже не виним друг друга в случившемся.

— Увы, человек часто перенимает черты тех, кому служит. И особенно сильно это проявляется на войне.

Рия ничего не ответила, лишь печально взглянула на Эрниваля, который в поклоне матриарху едва не доставал макушкой до земли. Пречистая Агна сидела по правую руку от короля и всем своим самодовольным видом явно давала знать, что наслаждается происходящим.

Тем временем жребий определил порядок поединков. Первыми сражаться будут Эрниваль и сир Болдвин Гримвуд, за ними же сир Гильям Фолтрейн и сир Робин Рикер, чтобы в случае победы телохранителя её святейшества следующая схватка стала решающей.

Перед началом поединка рыцарь в годах облачился в массивный шлем, опиравшийся на плечи, вместо забрала у которого была сетка из толстых прутьев. Голову Эрниваля же, кроме кольчужного капюшона, не защищало ничего. «Неужели он настолько верит в божественную помощь?» — с опаской подумала Рия.

Сир Гримвуд вооружился желтым треугольным щитом с изображением бегущего чёрного пса, после чего принял из рук оруженосца меч и несколько раз рассёк воздух перед собой, обозначив готовность. Эрниваль сжал рукоять булавы и, взглянул на матриарха. Та покровительственно кивнула, и он встал перед противником в стойку.

Раздался звук горна и Эрниваль бросился вперёд. Удары железного кулака обрушивались на рыцаря один за другим, но ни один из них не смог нанести ему серьёзных повреждений. Многие он принял на щит, от некоторых уклонился, а те, что всё же достигли цели, оставили на доспехе разве что неглубокие вмятины от шипов.

Улучив момент, сир Гримвуд нанёс удар, разрезав накидку на груди противника, под которой оказалась пластина. После клинок молниеносно скользнул лезвием по ноге. На первый взгляд это попадание показалось Рие незначительным, но вскоре она увидела там алое пятно. Ноги Эрниваля не были защищены кольчугой, лишь плотной тканью, и сир Гримвуд, будучи старше и опытнее, не преминул этим воспользоваться.

Эрниваль, казалось, вовсе не заметил раны и продолжал обрушивать на щит удар за ударом. И вот, когда чёрный пёс на нём уже был едва различим из-за изодранной до самого дерева ткани, щит не выдержал и раскололся ровно посередине. Рыцарь отбросил его в сторону и тут же получил булавой по голове, едва не потеряв равновесие. Трибуны затихли, но сир Гримвуд сумел устоять на ногах, а следующий удар уже прошёл мимо.

— Не подумал бы, что этот парень способен на такие удары, — опасливо произнёс Альбрехт. — Ох, если б не шлем…

Рия не стала бы с этим спорить: в том месте, куда пришёлся удар железного кулака, зияла глубокая впадина.

Рыцарский меч угодил Эрнивалю в бок, едва не прорубив кольчугу, но уже от следующего выпада телохранитель матриарха ловко отпрыгнул и снова с размаху угодил булавой в шлем противника. На этот раз сир Гримвуд упал на колено от удара невероятной силы. Устремившихся к нему слуг и оруженосца рыцарь остановил жестом руки, после чего с трудом, но поднялся на ноги. Сразу после этого он попытался атаковать, но вышло у него настолько неуклюже, что Эрниваль буквально вышиб меч из рук рыцаря булавой.

Сир Гримвуд попытался было рвануться к лежащему на земле оружию, но третий удар булавой, на сей раз попавший в шлем ближе к затылку, сшиб его с ног и повалил на землю. На этот раз подбежавших слуг останавливать было некому. Они помогли своему господину сесть и сняли с него шлем. Сир Гримвуд поправил съехавший подшлемник, осоловело поглядел на противника и, улыбнувшись, махнул рукой. Оглушительный звук горна возвестил об окончании поединка.

— Победу одержал Эрниваль из Дорема! — провозгласил герольд, и трибуны взорвались овациями.

Когда ликование стихло, победитель повернулся к ложе и громко произнёс:

— Эту победу я посвящаю её святейшеству матриарху Пречистой Агне! Да одарят её боги своей милостью! Да будет к ней благосклонен Железный владыка!

Матриарх довольно кивнула в ответ, и Эрниваль покинул ристалище под одобрительные голоса зрителей.

— И почему я не удивлена исходом поединка, — мрачно сказала Рия со вздохом.

— Порой сила и молодость одерживает верх над опытом, — отозвался Альбрехт.

— Если бы дело было только в этом…

Герольд объявил финальный поединок за звание победителя Железного турнира и его участников: сира Робина Рикера и сира Гильяма Фолтрейна.

Молодой светловолосый рыцарь выбрал в качестве оружия меч, но отказался от щита, заявив, что защитой ему станет любовь прекрасных зрительниц. После этих слов Рия вновь услышала женские вздохи и восклицания.

— Да уж. Девицы его обожают, — бросила она, — вот только вряд ли это действительно поможет в схватке.

— Юноша, несомненно, знает, как завоевать расположение публики, но, думаю, дело больше в подвижности, — задумчиво произнёс Альбрехт. — Гляди, чем собрался вооружиться его соперник.

Сир Гильям примерялся к длинной рукояти огромного, в его собственный рост, меча. Он лениво перекинул его из одной руки в другую, несколько раз взмахнул и, на мгновение задержав взгляд на гарде, развернулся к центру ристалища. Там его, опустив забрало шлема-бацинета, уже ожидал противник. Когда герольд уже подносил горн к губам, король вдруг поднялся с места, заставив трибуны стихнуть.

— Добрые люди Энгатара! — провозгласил он. — Благородные гости столицы! Жизнь каждого из нас в руках богов, но лишь теперь эта рука надёжна, как никогда. Пусть железная длань беспристрастного владыки Калантара определит достойнейшего! И пусть победит сильнейший!

Едва король опустился на место, раздался трубный глас. Поединщики сошлись в яростной схватке, совсем не похожей на предыдущую.

Молодой сир Робин в блестящих латах двигался ловко и расчётливо, быстро нанося удары со всех сторон. Он метил в ноги и подмышки, но сиру Гильяму раз за разом удавалось избегать серьёзных ударов, так что большая их часть приходилась на защищённые места. Фолтрейн, видимо, собирался держать противника на расстоянии, но тот был слишком подвижен для этого.

После десятка таких атак сир Робин решил сделать передышку и отпрыгнул, держа клинок наготове. Сир Гильям же положил меч на плечо, но, несомненно, был готов к внезапному рывку светловолосого рыцаря. Вдруг сир Робин, сделав обманчивый шаг влево, ринулся вправо, но получил неожиданно быстрый удар в шлем и едва не потерял равновесие. Трибуны ахнули, но рыцарь устоял на ногах и даже успел помахать зрителям, будто бы ничего не произошло. Когда же Гильям Фолтрейн попытался воспользоваться моментом и пошёл в атаку, тот ловко отвёл удар двуручника и едва не угодил остриём меча в забрало противника.

Дальнейшая схватка потонула в звоне стали. Оба рыцаря не подпускали друг друга слишком близко и то сходились, то расходились. Хоть клинок сира Робина и был короче, но мастерством своему противнику он ничуть не уступал.

Внезапно, во время очередной атаки, сир Гильям не стал парировать удар, а с силой пнул противника по ноге. За это он едва не поплатился ранением в незащищённую подмышку, но успел обрушить тяжёлый двуручник прямо на шлем, угодив туда, где под слоем металла было ухо сира Робина.

Воспользовавшись секундным замешательством сир Гильям вдруг перехватил меч за лезвие и, орудуя им, словно крюком, зацепил наплечник сира Робина. Резким движением он подтянул противника к себе и принялся исступлённо молотить кулаком в латной перчатке по забралу шлема.

Рия взглянула на побледневшего дедушку и увидела, как его губы едва заметно вздрагивают при каждом ударе, когда ристалище оглашал глухой металлический звук.

Непонятно, отпустил ли сир Гильям противника сам, или же тому удалось освободиться самостоятельно, но когда сир Робин отпрянул, то тут же поспешил снять шлем с измятым забралом. Трибуны ахнули. Прекрасное прежде лицо рыцаря было залито кровью, что текла из рассечённой брови и расквашенного носа. Рия подумала, что, не будь сир Робин защищён шлемом, его даже не успели бы принести в лечебницу.

Сир Гильям, кажется, только этого и ждал. Пока противник пытался вытереть лицо, он провёл стремительную атаку метя в голову. И, хоть сир Робин чудом уклонился, из-за чего меч, миновав голову, со звоном ударился о наплечник, в следующий момент рыцарь схватился за ухо и огласил ристалище пронзительным криком. Гильям Фолтрейн плотоядно улыбнулся, облизнул губы и двинулся было к противнику, но тот, заметив это, выронил меч и попытался закрыться рукой.

Тот же час раздался протяжный звук горна, но сир Гильям и не думал останавливаться. Только когда его величество лично окликнул рыцаря и окинул неодобрительным взглядом, тот замер и, опустив меч, лишь похлопал сира Робина по плечу.

— Скажи спасибо его величеству, — хрипло проговорил Фолтрейн в воцарившейся тишине. — И мне тоже. Теперь ты куда краше.

— Почтенные гости! — провозгласил герольд. — Вот он, победитель Железного турнира! Тот, кто пред ликом богов и людей доказал свою силу и доблесть! Сир Гильям Фолтрейн из Кроука!

Однако трибуны были далеки от ликования. Рия даже услышала тихие женские всхлипывания, перемежаемые фразами «его лицо!» и «бедный сир Робин!» Альбрехт, чьё лицо было белее мела, предложил уйти уже сейчас, сказав, что он увидел более, чем достаточно, чтобы охладеть к рыцарским турнирам до конца жизни. Рия согласилась, вспомнив, что ей наверняка предстоит вновь увидеть лицо сира Робина, когда тот прибудет в лечебницу. К счастью, сир Гильям, кажется, ранен не был. Рия содрогалась от мысли, что ей пришлось бы подолгу находиться рядом с ним.

Альбрехт проводил внучку до входа в лечебницу, где её встретила обеспокоенная матушка Анета, а после отправился к себе. На расспросы монахини о случившемся на турнире Рия отвечала честно и со всеми подробностями, отчего старшая из белых сестёр становилась всё мрачнее и мрачнее. Когда рассказ был окончен, она тяжело вздохнула:

— Дались им эти мордобои! Калечить друг друга толпе на потеху, будто бы всех этих войн мало. Так там хотя бы зрителей нет! Боги мне свидетели, в прежние турниры столько раненых не было…

— Как себя чувствует Агата? — обеспокоенно спросила Рия. Эта сестра была прекрасной помощницей и исполнительностью своей выделялась даже на фоне остального ордена.

— Ох… — махнула рукой матушка Анета. — Лучше и не спрашивай. Бедняжка второй день ничего не ест и ни с кем не разговаривает. Сидит у себя в келье без движения, точно статуя, и глядит в одну точку.

— Эта матриарх просто… — в сердцах проговорила Рия, но осеклась.

— Ты права, ох как права, — снова вздохнула старшая сестра, будто угадав её мысли. — Эта женщина… Я всю жизнь посвятила служению Церкви, девчонкой ещё в орден подалась! Но такого никогда не видывала.

Матушка Анета огляделась и перешла на шёпот.

— Да простят меня боги за эти слова, но… она настоящий демон! И если это испытание Троих, посланное, чтобы проверить нашу стойкость, то дай нам сил, Аминея, пережить его.

День прошёл примерно так, как Рия себе и представляла, вот только Вайса в койке не оказалось. Матушка Анета сказала, что и не заметила, когда он пропал. Должно быть, не удержался и сбежал промочить горло в местных тавернах, наплевав на рекомендации. Вскоре после того, как Рия с Альбрехтом покинули турнир, в лечебницу попал несчастный сир Робин Рикер. Его бровь и нос опухли, а на месте уха была лишь корка запёкшейся крови. После того, как она умыла и обработала лицо рыцаря, пришло время перевязывать рану.

— Чёртов Фолтрейн… — стиснув зубы, проговорил сир Робин. Стоило отдать ему должное, он стойко переносил все процедуры, и заговорил только сейчас. — Если бы не его величество, мясник наверняка раскроил бы мне череп. И эти его слова…

— Я слышала, — ответила Рия, старательно наматывая бинт слой за слоем. — И, наверное, вся трибуна тоже. Такая тишина стояла.

— Да? А я того даже и не заметил… Хотя о чём я, вас-то до сих пор слышу сквозь гул в голове… Скажите, как там… Как моё ухо?

— Мне жаль, — с сочувствием ответила Рия. — Теперь оно у вас одно.

— Вот ведь сукин сын… Но в чём-то он прав. Шрамы действительно украшают.

— Вы думаете? Отсутствие уха будет посерьёзней шрама.

— Уверен. К тому же я порядком устал от женского внимания, а это поможет его поубавить. Не поверите, однажды я получил письмо от обожательницы, в котором она угрожала наложить на себя руки, если мы не увидимся при луне.

— Вы правы, не поверю, — улыбнулась Рия.

— Вот видите, уже действует, — усмехнулся рыцарь и тут же нахмурился. — Долго голова так будет гудеть?

— Надеюсь, что нет. Вы легко отделались. Я слышала, на что способен сир Гильям, и мне не хотелось бы наблюдать это воочию.

— А ведь этот человек теперь встанет во главе королевской гвардии… — обречённо произнёс сир Робин. — Наверное, он последний, кого я хотел бы видеть в роли командующего.

Вечером в лечебнице неожиданно появился Альбрехт. Вид у него был взволнованный и даже какой-то торжественный.

— Рия! — позвал он, приближаясь быстрым шагом. — Девочка моя! Идём скорее! Карл закончил!

— Потише, дедушка. Не стоит об этом здесь во всеуслышанье. К тому же сир Робину нужно выспаться.

— Ох, прости. Что это я в самом деле, — смутился маг, заговорив почти шёпотом. — Пусть бедняга отдохнёт. Его величество пригласил меня увидеть триумф Карла своими глазами. Впрочем, не удивлюсь, если брат сам предложил позвать меня. Должно быть, хочет утереть мне нос. Толком не знаю, над чем он работал, но, раз его нанял сам король, дело стоящее. Постараюсь за него порадоваться.

— Так вы ещё не поговорили? — укоризненно спросила Рия.

— Я пытался, честно. Но страж у дверей лаборатории заявил, что «господин Эльдштерн на особенно важном этапе работы», и отказался меня впускать. Клянусь, девочка моя, как только всё закончится, я потолкую с ним. Ты ведь не откажешься поприсутствовать? Уверен, для Карла было бы очень важно видеть тебя в такую минуту.

Рие ничего не оставалось, кроме как согласиться. В конце концов, она отпрашивалась у матушки Анеты на весь день, а он ещё не закончился. Солнце едва зашло за горизонт и лечебницу осветил мягкий свет масляных ламп. Таким же образом освещались и коридоры, по которым Рия неотступно следовала за дедушкой.

Наконец, они добрались до лаборатории. У двери стоял Эрниваль, который, увидев Рию и Альбрехта, склонил голову в знак приветствия.

— Думала, увижу тебя в лечебнице, — с прохладцей произнесла девушка. — Как твоя нога?

— Ты была на турнире? — удивился он, а после добавил отстранённо: — Она… в порядке. Рана небольшая, перевязал её сам. Проходите, вас уже ждут.

Эрниваль открыл дверь, и взору Рии предстала поистине причудливая компания людей.

Его священное величество Эдвальд Одеринг в сопровождении Агны и сира Гильяма Фолтрейна стояли у одного края широкого стола. Правая рука короля оканчивалась устрашающим кулаком из железа, который странным образом приковал взгляд Рии, едва она вошла. Матриарх смерила девушку холодным взглядом, новый командующий гвардии же поглядел на неё совсем иначе: краешки его губ приподнялись в отвратительной улыбке. Кроме них в комнате находился дядя Карл и тот, кого Рия вовсе не ожидала здесь увидеть: Рихард Вайс, лёгок на помине! Он-то что здесь делает?

— Приветствую, Альбрехт! — улыбнулся король. — И вас, юная леди Эльдштерн. Вы как раз вовремя, чтобы стать свидетелями величайшего триумфа в истории алхимии. Такие искусные мастера своего дела, как Карл, рождаются не каждый день, вашей семье следует им гордиться.

— Вы вгоняете меня в краску, ваше величество, — смущённо проговорил Карл. — Позвольте же приступить к демонстрации. Вы попросили для начала испытать эликсир на подопытном, так что я взял на себя смелость предложить этому человеку поучаствовать в эксперименте.

— Вижу ваше недоумение, госпожа Эльдштерн, — ухмыльнулся Вайс. — Вы сказали, я скоро смогу отправиться домой, а Карл предложил мне напоследок заработать денег на дальнюю дорогу. Благо его величество человек не из скупых. Ну что ж, давайте, Карл, вашу склянку.

— Как же мы узнаем, что эликсир подействовал? — поинтересовался король. В его голосе слышалось нетерпение.

— Почтенный Отто из Альвенгау писал, что побочным эффектом эликсира является мгновенное исцеление дефектов кожи, поэтому и был выбран этот немолодой человек. Насколько сильно оно выражено — мне неизвестно, но мы, несомненно, заметим это.

— Хотите сказать, что я настолько плохо выгляжу, Карл? — усмехнулся Вайс, но алхимик не обратил внимания на его слова, а лишь нахмурил брови и вручил прозрачную склянку с рубиново-красной жидкостью.

— Я разделил полученную смесь на три части, ваше величество, — пояснил алхимик. — Одну выпьет подопытный, другая предназначена вам, третья же — запасная. На случай, если кто-нибудь окажется слишком неуклюж. Пейте, Вайс, не тяните!

Взгляды всех присутствующих в лаборатории были направлены на лысого наёмника с уродливым шрамом на лице. Король и матриарх застыли в предвкушении, даже Гильям Фолтрейн выглядел заинтересованным и, наконец, перестал бросать сальные, как его собственные волосы, взгляды на Рию. Подопытный пожал плечами и поднёс склянку к губам. Дядя Карл от нетерпения впился зубами в нижнюю губу, и Вайс, заметив это, ухмыльнулся. Вместо того, чтобы выпить содержимое, он сначала принюхался к горлышку и картинно поморщился.

— Вайс, чёрт вас дери! — сквозь зубы процедил Карл по-ригенски.

— Да, прошу прощения, — извинился Вайс, — но пахнет этот ваш эликсир, да простят меня дамы, словно кошка нагадила в ведро с тухлой рыбой! Эх! Была ни была! За здоровье его величества!

Сказав это, он резко выдохнул, одним махом вылил содержимое склянки прямо в глотку и тут же проглотил. И без того обезображенное лицо лысого наёмника исказила гримаса отвращения.

— Вот ведь… Уф… Чтоб меня… — наконец, вздрогнув всем телом, он успокоился и спросил будто у всех собравшихся разом: — Ну как? Стал я красивым? Если нет, то с вас, Карл, две, нет, три бутылки дракентальского тёмного. Иначе этот вкус не смыть…

Вдруг Вайс нахмурился и положил руку на живот. Мгновение спустя лабораторию огласила громкая отрыжка. Наёмник принял виноватый вид и открыл было рот, чтобы извиниться, но вместо этого издал протяжный стон и согнулся пополам.

— Дьявол! — выругался он по-ригенски. — Карл! Так и должно быть⁈

Алхимик не знал, что сказать. Король изумлённо наблюдал за происходящим, и вид у него был недовольный. Вайса пробила мелкая дрожь. Внезапно он обхватил живот обеими руками и изверг содержимое желудка прямо на каменный пол лаборатории. Когда наёмник поднял полный ужаса и боли взгляд, Рия увидела кровь на его посиневших губах. Его стошнило снова, на сей раз кровь едва не достигла ног матриарха, заставив её сделать шаг назад.

Наконец, бледный, словно мертвец, Вайс повалился на бок и остался лежать, часто и тяжело дыша и беззвучно шевеля окровавленными губами.

— Как это понимать, Карл? — прозвучал стальной голос короля. — Вы собирались отравить меня?

Алхимик сделал шаг назад и в ужасе прильнул к стене, дрожа всем телом.

— Ваше величество… — произнёс он осипшим голосом. — Я… Никогда бы…

— Первоначально мы не собирались привлекать подопытного. Я хотел сделать всё как можно тише, без посторонних глаз. Если бы её святейшество не убедила меня сначала испытать ваш эликсир на ком-то другом, на месте этого несчастного мог быть я. Сир Гильям, уведите его. Вы знаете, куда. А после возвращайтесь.

Командующий гвардией брезгливо поднял Вайса и, подхватив под руку, выволок из лаборатории, хотя тот едва передвигал ноги.

— Теперь, что касается вас, Карл… Эрниваль! — громко позвал король, и телохранитель матриарха вошёл в помещение. — Этот человек обвиняется в покушении на жизнь короля. Единственное наказание, достойное этого преступления, смерть.

Рия и Альбрехт стояли не в силах шелохнуться. Девушке казалось, что каменный пол уходит из-под ног, она держалась из последних сил. Больше всего на свете ей сейчас хотелось только одного, чтобы дедушка сейчас применил все свои магические силы и размазал короля и матриарха о стены лаборатории.

— Никого не выпускай из помещения, Эрниваль, — сказал король и вновь обратил полный жестокости взор к побледневшему Карлу. — Полагаю, приговор можно привести в исполнение прямо здесь. Мы дождёмся возвращения сира Гильяма и станем свидетелями торжества справедливости.

— Ваше величество… — алхимик сползал по стенке. — Я… Я могу приготовить новый эликсир! Он будет работать, клянусь! Я всё перепроверю!

— Сколько же времени вы будете добиваться результата? Месяц? Год? Сколько людей вы перетравите своими неудачами? И всё это время я буду кормить и поить своего неудачливого убийцу? Нет, Карл. У вас был шанс, вы воспользовались им… По-своему. Сделали выбор.

— Я в точности следовал рецепту… — голос Карла дрожал, превращаясь в сиплый шёпот. — Клянусь вам!

— Ваше величество! — вдруг воскликнул Альбрехт. — Позвольте мне попытаться спасти жизнь брата.

Король удивлённо взглянул на мага, будто вовсе забыл, что он тоже находится здесь.

— Каким же образом вы собираетесь сделать это?

— Насколько мне известно, обвиняемый в любом преступлении вправе потребовать справедливого суда, но в случае очевидного покушения на жизнь королевской особы судебное разбирательство не требуется.

— Верно, — согласился король. В его взгляде появилось любопытство.

— Так написано в законе Эдельберта Эркенвальда, полагаю, вы не вносили изменений в эту систему.

— Она прекрасно работает. Я не счёл нужным это делать.

— Но этот закон распространяется лишь на суд людей. Людей, склонных ошибаться. Я же взываю к суду поединком. Суду богов. Ведь кто может быть справедливее и беспристрастнее, чем боги?

Эдвальд Одеринг вскинул брови и поглядел на матриарха. Она тоже выглядела удивлённой. После этого он едва заметно улыбнулся и ответил:

— Хорошо, господин Эльдштерн. Вы действительно неплохо знаете наши законы. Но уж не хотите ли вы сказать, что ваш брат станет лично защищать свою невиновность с мечом в руках?

— Я готов выступить в качестве защитника Карла Эльдштерна, — заявил Альбрехт, сделав шаг вперёд. Карл посмотрел на него полным изумления взглядом, а его губы беззвучно проговорили: «нет…»

— Что ж, — произнёс король после недолгих раздумий, — тогда и я вправе выбрать себе представителя…

В этот самый момент в лабораторию вернулся угрюмый командующий гвардией. Его кираса была перепачкана кровью, должно быть, Вайсу вновь сделалось плохо по пути.

— Сир Гильям Фолтрейн, — неожиданно обратился к нему король, — согласитесь ли вы представлять меня на суде богов и доказать виновность Карла Эльдштерна в поединке с его братом?

Командующий окинул взглядом дрожащего у стены алхимика и изо всех сил старавшегося сохранить самообладание Альбрехта. Он облизнул искривившиеся в хищной улыбке губы и, недолго думая, ответил:

— С большим удовольствием, ваше величество. Мой меч — ваш меч.

Перед тем, как покинуть Факельную рощу, Таринор сделал то, чего избегал долгие годы. Всякий раз, когда мысль об этом посещала его разум, он находил множество оправданий, но теперь настало время, наконец, сделать шаг. Наёмник купил лошадь.

Разумеется, на это его уговорила Мирана, которая порядком устала идти пешком. На резонный вопрос, почему бы ей, в таком случае, не обратиться птицей и просто не лететь следом, она сначала возмутилась, но после с грустным вздохом ответила:

— Разум. Он медленно угасает всякий раз, как я оборачиваюсь вороном. Поначалу, как только я открыла в себе это умение, то летала понемногу, изучала свои возможности. Но потом стала увереннее, начала проводить в облике птицы больше времени и… заметила, что сознание мутнеет. В голове будто туман, становится сложнее думать. Конечно, со временем помутнение проходит, но чем дольше я остаюсь птицей, тем дольше оно длится.

— И к чему же это может привести? — спросил Таринор, — Не сможешь превратиться обратно?

— Ты уже видел. Перед тем, как встретить вас, я летела несколько часов к ряду. К тому же голод… Я ведь так и не поблагодарила вас за помощь. Вот, возьми.

Девушка протянула хрупкую руку. С ладони Мираны на наёмника глядел глазами-рубинами уже знакомый дракончик из чистого золота, свернувшийся в кольцо.

— Отец подарил мне его на пятнадцатилетие, во славу дома Рейнар, как он тогда сказал. Теперь же нет ни отца, ни моего дома. Да и раз уж мне суждено прожить остаток жизни в чужом доме и под чужим именем, иметь при себе такие вещи небезопасно.

Таринор осторожно взял кольцо, которое при всём желании не налезло бы ни на один из его пальцев. В общем-то, он даже предполагал, где можно его продать и выручить неплохие деньги. Будет ли это равноценно награде, которую ему некогда обещал покойный лорд Алистер и которую он, скорее всего, никогда уже не получит? Конечно же, нет. Впрочем, пусть пока полежит. С этими мыслями Таринор отправил украшение в сумку.

Факельная роща служила важным перевалочным пунктом на Восточном тракте, так что найти лошадь на продажу оказалось нетрудно. Мирана, как выяснилось, на удивление хорошо в них разбиралась и, когда продавец с довольным видом спрятал в карман увесистую горсть серебра, она уверенно взяла животное под уздцы и повела за собой.

— Анхенская гнедая, — девушка ласково погладила лошадь по блестящему на солнце боку.

— Если ждёшь моей реакции, то напрасно, — ответил наёмник. — Нет ничего скучнее болтовни о лошадях. Когда кто-то на постоялом дворе за соседним столом заводил разговор обо всех этих луарских тяжёлоупряжных и халантирских полукровных, у меня вяли уши. Так что одну кобылу от другой я различу разве что по цвету.

— Анхенская гнедая — лучшее, что можно достать в этих краях. Отец говорил, таких используют королевские посыльные, а эта старушка своё отбегала. Она, конечно, немолода, но мы не станем её загонять. Повезло, что коневод не заломил цену за сбрую и седло.

— Дериан Рейнар научил тебя различать породы? — удивился Таринор.

— И ездить верхом, — сказав это, девушка ловко поставила ногу в стремя и мгновение спустя уже оказалась в седле. — Он считал, дочери Рейнаров не повредит этот навык. А вот мой брат… Кто-то ему рассказал, что отец хромает именно потому, что в детстве упал с лошади, поэтому Марис устраивал истерику всякий раз, когда его пытались усадить в седло. Бедный мой трусишка-братец… А ты почему боишься лошадей, Таринор?

Вопрос оказался для наёмника столь неожиданным, что тот даже остановится.

— С чего это ты взяла, что я их боюсь?

— Я вижу, как ты смотрел, когда я выбирала лошадь. И твой взгляд теперь. Ты не подходишь к ней ближе, чем на пять футов, и вздрагиваешь всякий раз, как она фыркнет. Раз уж я рассказываю тебе о прошлом, то и тебе не мешало бы. Я совсем ничего не знаю ни о тебе, ни о твоём спутнике.

— И чего тебе хочется узнать? Я наёмник, недавно посвящённый в рыцари. Тогмур — сын тана из северных краёв, что за Пущей.

— В таком случае, полезай в седло, — Мирана спрыгнула на землю и протянула Таринору поводья.

«И с чего девчонке вздумалось лезть мне в душу» — подумал он, осторожно хватаясь за кожаный ремень.

— Вот так. Рыцарь должен ездить верхом, — улыбалась девушка, пока наёмник карабкался на лошадь. Когда дело было сделано, он проехал несколько шагов и поспешил слезть.

— Ну, довольна? — буркнул он, возвращая поводья.

— Вполне, — коротко произнесла Мирана и выжидающе уставилась на Таринора своими большими светло-голубыми глазами, словно отражающими небесную лазурь.

— Ладно, твоя взяла, — вздохнул наёмник. — Не боюсь я лошадей, просто не люблю их. Битва на Руке лорда. На нас налетела эркенвальдская конница. Породу, уж прости, не запомнил. Тогда-то я и насмотрелся, как они копытами превращают лицо в котлету. Огромная неостановимая туша, ведомая ублюдком, который больше всего на свете мечтает срубить тебе башку… К тому же Эдвальду растоптал руку его собственный конь.

— Извини, — смущённо сказала Мирана. — Не думала, что дело в таких воспоминаниях.

— Да брось, всё в порядке, — отмахнулся Таринор. — Я не из тех, кому дурные воспоминания не дают покоя по ночам. Просто с тех пор лошадей не шибко люблю, разве что запряжённых в плуг или телегу. Да и потом, дороги они в личном пользовании. Сначала купи, потом снаряжай… На постоялых дворах за место у коновязи плату берут. И за сено тоже. Короче говоря, наёмнику-одиночке это не по карману. К слову, насчёт лошади: уже думала, как её назовёшь?

— В Пламенном замке была старая служанка, её звали Грета. Она росла бок о бок с дедушкой, вырастила отца с дядей Алистером и нас с братом. К Марису она относилась особенно хорошо, говорила, из него получится добрый лорд, а Пламенный замок истосковался по добрым лордам. Лошадка попалась смирная, покладистая. Хоть и в годах, но уверена, славно нам послужит. Назову её Гретой.

— Ладно, идём. Надеюсь, Тогмур не натворил дел в наше отсутствие.

Рыжий северянин отказался идти за лошадью. Он предпочёл остаться в таверне, заявив, что ему больше не представится возможности выпить местного ячменного пива, а он хочет как следует запомнить его вкус.

Открывая дверь, Таринор ожидал увидеть что угодно, кроме того, что предстало его взору. Тогмур Рьяный, сын тана Стейна Кривостопа, прославленный на весь Грарстенн своим буйным нравом, восседал на табуретке в окружении опрокинутых столов, сложив руки на груди и нахмурив густые рыжие брови. Ещё две такие же табуретки по разные стороны от него занимали двое парней. Один из них с распухшим красным ухом облизывал разбитую губу. Другой, с порванным воротом рубахи, потирал обширный багровый синяк на скуле.

— И что с того? — недовольно всплеснул руками Тогмур, обратившись к одному из них. — Вы же братья, чёрт вас дери!

— Ну, братья, — буркнул красноухий.

— А братьям должно жить в согласии! Вы ведь матушку оба любите?

— Угу, — прогудел другой.

— Вот и не огорчайте её! А теперь встали и обнялись. И никаких возражений, а то таких подзатыльников дам, у обоих макушки треснут!

Побитые парни поднялись с мест и неуверенно заключили друг друга в объятья. Таринор с любопытством следил за происходящим, изо всех сил сдерживая улыбку.

— Теперь говорите: «Прости меня, братец». Оба и громко, чтоб я слышал!

— Прости меня, братец, — почти одновременно проговорили они.

— Вот и славно, — удовлетворённо произнёс Тогмур и, увидев Таринора, добавил: — Мне идти пора, а вы здесь приберитесь. Пусть трактирщик проследит, — он махнул рукой в сторону испуганно прижавшихся к стенке хозяина таверны и девушек-разносчиц. — И упаси вас боги, если я вернусь и узнаю, что вас мир не берёт. Вам мои кулаки в страшных снах являться будут.

Закончив тираду, северянин с довольной улыбкой направился к выходу.

— Или я вчера слишком много выпил, или ты и впрямь заделался миротворцем, — со смехом проговорил Таринор, когда они оказались на улице.

— Эх… — прокряхтел Тогмур, потягиваясь. — А ведь я просто в уголке сидел…

Они добрались до Мираны и дальше пошли уже втроём.

— Ладно тебе. Рассказывай, как дело было.

— Ну, я сидел, никого не трогал. Мне принесли вторую кружку. Только я пригубил и подумал, что она ещё вкуснее первой, как вдруг двое за соседним столом вскакивают и давай мутузить друг друга. Стол опрокинули да так, что задели мой, и едва не расплескали пиво.

— И тут ты не выдержал?

Тогмур вздохнул и почесал затылок.

— Знаешь, полгода назад я бы в таком и сам с радостью поучаствовал, а тут… Вдруг так противно стало. Посуди сам: солнце светит, пиво холодное, девицы улыбчивые, а тут эти две задницы погром устроили! Ну, я рассвирепел и быстренько их успокоил. Сперва одного, а потом и второго. Усадил рядом и давай выяснять, из-за чего весь сыр-бор. Так эти дурни мало того, что братьями родными оказались, так ещё и поругались из-за сущего пустяка! А дальше ты уже видел.

— Да уж… И куда только делся Тогмур, которого я знал прежде? — усмехнулся Таринор.

— Да никуда я не делся. Просто подумал, что так бы поступил братишка мой, Иггмур. Эх, надеюсь, ему нашлось место на небесном пиршестве. И надеюсь, у богов хватит для него яств, у братца всегда был отменный аппетит… А ведь он и пива-то не пробовал никогда. Отец боялся, если буянить начнёт, никто с ним не справится. Так-то оно верно, да только какой там «буянить»… Добрый он был. И мне всегда говорил, что добрее быть надо. Увы, понимать брата я начал только теперь, когда его не стало.

— Будем надеяться, ты принёс в это место немного согласия, — Таринор похлопал Тогмура по плечу и взглянул на погрустневшую Мирану.

Они уже оставили позади и деревянный замок, и дома, и торговые развалы, теперь по обе стороны от них простирались ячменные поля. Девушка взобралась в седло, а наёмник вёл кобылу под уздцы.

И вот, когда последнее поле оказалось позади, а лошадиные копыта отбивали неспешный ритм по запылённой дороге, Мирана вздохнула и заговорила:

— Я ведь тоже не ценила своего брата. Маленького глупого пухлощёкого Мариса. Ему было суждено стать лордом Драконьей долины, а он не проявлял никакого интереса ни к учению, ни к военным наукам, ни к премудростям управления людьми. Я не видела в нём человека, которого могла бы уважать, как лорда. Мне казалось это несправедливым и в какой-то момент даже породило неприязнь к Марису. И только сейчас я осознала, что, должно быть, то же чувствовал отец к дяде Алистеру. Страшно такое осознать теперь, видя, куда это привело моего отца. Наверное, если бы я любила Мариса больше… Я бы не… Он бы не… — девушка спрятала лицо в ладони и тихо заплакала.

Таринор и Тогмур переглянулись и пожали плечами. Наёмнику прежде не доводилось лечить души молоденьких девушек, а единственное, что помогало ему в подобных случаях — это либо крепко напиться, либо попытаться сбежать от воспоминаний. Да, а ведь всю жизнь он только и делал, что пил да бежал от прошлого.

— Мирана, — Таринор осторожно потянул её за рукав. Девушка, будто опомнившись, вытерла лицо и уставилась на наёмника покрасневшими глазами. — Послушай, я не мастер утешений, но… Тогда, на вершине башни, ты уже ничего не могла поделать. Вы просто погибли бы оба, и эта жертва оказалась бы напрасной. Виноват здесь только Дериан Рейнар с его безумными идеями, и тебе уж точно не стоит перекладывать груз этой вины на свои хрупкие плечи. Знаешь, один старый мудрый гном как-то сказал мне: если держаться за дурные воспоминания, они утянут тебя в колодец.

— Так и сказал? — Мирана утёрла нос рукавом и улыбнулась.

— За точность цитаты не ручаюсь, но мне в своё время от неё стало чуть легче.

Остаток дня прошёл в пути с перерывами на недолгий привал. Девушка оказалась чрезвычайно любопытной и с жадностью слушала рассказы Тогмура о северных землях. Должно быть, имей она перо и чернильницу, исписала бы целую кипу бумаг, чтобы ничего не забыть.

— А самые поганые из тварей наших краёв — тролли, — северянин поднял руки, изображая когтистые лапы. — Живут в горных пещерах или норы себе роют, но более всего любят под мостами селиться. Пойдёшь по такому мосту, а тролль лапой хвать! В логово утащит, там и сожрёт. А иной раз, когда им скучно становится, любят гадости всякие кричать. Иду я, значит, как-то из лесу с охоты, и вдруг слышу голос. Скрипучий такой, противный, будто бы лай собачий. Из дыры в земле доносится, а дыра та в человеческий рост шириной. И брешет тот голос, будто бы матушку мою знавал и так, и эдак…

— Тогмур, — Таринор неодобрительной покачал головой.

— Да, что-то я увлёкся, — смутился северянин. — Ну, в общем как я отрубил троллю лапы вот этим вот топориком, так он больше про мою родню ничего дурного не говорил.

От этих небылиц Мирана смеялась настолько искренне, что Таринору и самому стало теплее на душе. Вечер путники встретили в придорожной таверне: с деньгами, что дала леди Ллейна, можно было не экономить на ночлеге. Как следует отдохнув, они отправились в путь следующим утром.

— Удобно поди на лошадёнке? — с усмешкой спросил Мирану Тогмур, похлопав кобылу по боку. — А то ведь я думал, придётся тебе тракт топтать на своих двоих до самого Высокого дома. Думал было уже на загривке понести. Таринор-то привык пешком, хоть теперь и рыцарь. А все рыцари, что нам встречались, как один, верхом были. К слову, он тебе не рассказывал, отчего так лошадей не любит?

— Чёрт тебя дери… — процедил наёмник. — Язык без костей.

— Да, говорил, — кивнула Мирана, — что в войну насмотрелся, как кони людей давят, да и лошадь обходится дорого.

Услышав это, Тогмур расхохотался.

— Ну дела! А мне, почему-то, другую песню пел. Рассказать ей?

— Рассказывай уже, — отмахнулся наёмник, — иначе потом не отстанет.

— Ну, история-то не длинная, — лицо Тогмура растянулось в ухмылке. — Был у него как-то конь, да только пока Таринор вусмерть пьяный на полу трактира валялся, отвязали его да увели.

— Вот как? — улыбнулась Мирана, взглянув на наёмника. — Хоть это и не так драматично, но больше похоже на правду.

— Я был молодой и глупый, — Таринор почувствовал, как у него горят уши. — С каждым случиться может. Да и не так уж мне лошадь нужна была все эти годы…

— А ещё мы через Северную пущу шли, а его пчёлы искусали! Клянусь, рожи смешнее я в жизни не видел, а уж как он разговаривал… Будто земли полный рот набрал.

— Всё это оттого, что кто-то не сумел отличить гнездо пчёл от осиного, — проворчал Таринор. — Как ты говорил? «Думаешь, я пчелиное гнездо не узнаю? Да я с малых лет их разорял!» А потом нахлебался эльфийской воды и мечтал за зелёную стену попасть, в лесу остаться. Помнишь?

— Как не помнить, — усмехнулся тот. — Такое вовек не забыть. Ух как Иггмур оборванцев тех раскидывал! Будет, что внукам рассказать, и всё благодаря тебе. Что б я делал, если б не ты? Просиживал бы задницу в Грарстенне почём зря. И уж точно никогда бы не подумал, что южанин мне другом станет. Я ведь вас, южан, прежде вообще не жаловал.

— Да уж, припоминаю, — вздохнул Таринор. — А твой топор едва не оказался в моей голове. Но, учитывая, что меня тогда приняли за упыря, тебя можно понять.

— Угу. Только, знаешь, стыдно мне за себя тогдашнего. Дураком я был… Вечно в драку лез, битвами грезил, чтоб как в сагах! А как увидел всю эту резню с мертвецами… Эх! Если б только можно было бы перенестись в минувший день и встретиться с собой прежним…

— И что бы ты сделал? — поинтересовался наёмник.

— По роже б себе дал, — буркнул в ответ северянин. — Хорошо так, от души. Да только вряд ли бы это помогло.

Когда солнце коснулось горизонта и закатные лучи окрасили бок лошади в золотистый цвет, Мирана вдруг предложила не идти в таверну, а заночевать прямо здесь, неподалёку от тракта. Сначала Таринор был против, но девушка напомнила о леди Ллейне, и он сдался.

— Нагорье слывёт самым спокойным местом в Энгате, — многозначительно заявила Мирана, слезая с лошади, когда место для ночёвки было найдено.

— Ага. Только вот за последние полгода здесь успели повоевать и с эльфами, и мертвецами. Эти земли мирные только в каких-нибудь книжках.

— А ещё в книжках написано, что Лейдеран не принадлежит к Нагорью, потому что лорд Кавигер вассал дома Одерингов.

Таринор на это лишь хмыкнул.

— Сложно у вас всё, — выдохнул Тогмур. — Надо обязательно знать, кто кому кланяется, кто с кем знается… Я бы ни в жизнь всех этих лордов и замки не упомнил, даже если б читать умел.

— Отец считал, что я должна знать всё, что знает он сам. Тем более, что мне передалась его любовь к чтению.

— Хорошо, что только она, — усмехнулся Таринор, кладя сумки на землю, но, увидев опечаленное лицо Мираны, добавил: — Прости. Зря это я.

— Нет, понимаю, — с грустью сказала она. — Вот только я всегда видела в нём неплохого человека, которому просто не повезло всю жизнь провести в тени своего брата. Наверное, потому он и стал одержимым чудовищем.

— Знаешь, — вздохнул наёмник, — я разных людей повидал, пока состоял в наёмничьем отряде. Были там как неплохие парни, так и самые отъявленные негодяи. Об этом не пишут в книгах, но именно последним лорды и командующие обязаны многими победами. Я сражался с такими бок о бок и видел, как они делают омерзительные вещи, порой просто чудовищные, но знаешь, что их всех объединяет? Каждый поёт одну и ту же песню про несчастливое детство и тяжкую жизнь.

— Ты был среди них, но не стал таким же?

— Хочется верить, что нет, — угрюмо добавил Таринор. — Речь о том, что если Дериан Рейнар стал чудовищем, готовым пожертвовать близкими ради своих целей, то он сам принял это решение. И никакие жизненные трудности не могут служить оправданием тому, что он сделал.

Мирана сначала ничего не ответила, но спустя несколько мгновений проговорила:

— Я просто хотела запомнить его с хорошей стороны. Тем, кем он был, пока оставался моим отцом, а не тем, кем он решил стать. Знаешь… Впрочем, неважно. Мне нужно побыть одной.

Сказав это, девушка обратилась вороном и упорхнула прочь.

— Жестоко ты с ней, — проговорил Тогмур, провожая её взглядом.

— Думаешь?

— Ты ведь толком этого Дериана и не знал даже.

— Но я уже видел, как человек идёт по головам ради своей цели, — ответил на это Таринор, вспомнив тот злополучный день в королевских покоях Чёрного замка. Альберт Эркенвальд стоит на коленях, а в ушах лишь звенит голос Эдвальда: «Убей!»

— Как бы она совсем не улетела, — поёжился Тогмур. — Помнишь, что та бабка говорила? Тебе не поздоровится.

— Не улетит. Да, ей тяжело, но чем быстрее она отпустит это, тем легче ей станет. Уж поверь, знаю, о чём говорю.

Вскоре Мирана действительно вернулась и даже поблагодарила Таринора за откровенность. Хворост был собран, костёр разожжён, а на дорожном плаще разместилась нехитрая снедь, которая полгода назад показалась бы наёмнику поистине королевской трапезой. Здесь было и мясо в ароматных специях, и свежий сыр с мягким хлебом, и даже пузатая бутылочка ячменного пива из Факельной рощи. «Всё-таки, жизнь налаживается», — подумал Таринор, сделав глоток и перекатывая по языку приятную горчинку. Огонь выпускал в ночное небо редкие искры, одаривая путников уютным теплом, а Мирана рассказывала истории из своего детства.

— В Пламенном замке был сад, где было собрано множество цветов со всех уголков Энгаты. Когда я была маленькой, мы гуляли там с мамой, и она рассказывала мне о каждом из них. Потом её не стало, и мне пришлось гулять одной. Тогда все цветы будто потеряли краски, а я не могла понять, почему они не кажутся мне столь же прекрасными, как раньше. Прежнюю красоту они обрели только когда подрос Марис, и я стала рассказывать о цветах ему. Правда, он всё время норовил убежать играть в солдатиков.

— Наверное, твоему брату это было не слишком интересно? — заметил Таринор.

— Так и было, — вздохнула Мирана. — Но я придумала забаву специально для него. Мы делали кулончики из мальвы.

В ответ на непонимающие взгляды, она принялась объяснять.

— Летом в саду было много шмелей. Стоило одному из них залезть в цветок мальвы, как мы закрывали лепестки и обвязывали их лозой, чтобы он не выбрался. Потом вешали этот кулон на шею, как украшение. Когда щёлкали по нему пальцем, раздавалось недовольное жужжание, и моего брата это невероятно веселило. Потом мы, конечно, давали шмелям улететь, правда, однажды Марис зачем-то сжал кулон пальцами…

— И шмель, конечно же, его ужалил, — проговорил Таринор.

Мирана улыбнулась и продолжила:

— На крик сбежалось пол замка. До сих пор помню, как сад наводняет стража и слуги, а Марис катается по земле, держится за палец и вопит, как резаный. Отец так разозлился. Меня он неделю не пускал в библиотеку, а Марису навсегда запретил ходить в сад. Глупый мой, неуклюжий братишка…

После этих слов Тогмур испустил печальный вздох и подбросил в костёр ветку, подняв в воздух сноп искр.

— Однажды Марис играл на улице, — Мирана хихикнула, — и одного из солдатиков утащила сорока. Он ужасно расстроился, и тогда я решила помочь. В облике ворона мне удалось найти гнездо и вернуть игрушку, правда, проклятая птица уже успела её испортить. Порвала красную накидку с позолоченным драконом, искорёжила блестящие доспехи. Конечно, я не рассказала Марису, как мне удалось найти пропажу, но он даже и не спрашивал. Как только увидел, что случилось с солдатиком, тут же объявил его павшим в битве с чудовищем. Даже похороны устроил и по-настоящему оплакивал эту героическую гибель, — Мирана на мгновение замолчала и добавила. — Нет, он бы не вырос таким, как дядя Алистер. А я бы не стала похожа на своего отца.

Небо над костром освещала почти полная луна, безмятежно взирая на троих путников. Таринор вспомнил о помощи Селименоры и с благодарностью взглянул на ночное светило.

— Скоро мы доберёмся до Высокого дома, и мне предстоит провести остаток жизни за каменными стенами, чтобы бабушка была спокойна, — с грустной улыбкой произнесла Мирана. — Но есть что-то в этих ночёвках у костра. Что-то… Настоящее. Еды у нас вдоволь, ночи пока ещё не столь холодные. Наверное, я снова ненадолго разомну крылья.

— Опять полетать собралась? Уже стемнело. Не потеряешься? — нахмурился Таринор. Щипавшая травку позади лошадь фыркнула и задёргала головой, будто бы тоже была не в восторге от такой идеи.

— Точно не потеряюсь, — улыбнулась Мирана. — В Дракентале я обычно летала по ночам, чтоб никто не заметил моего отсутствия.

— Кроме того раза, когда я подписывал контракт с твоим дядей? — наёмник хитро прищурился.

— Да, — девушка смущённо улыбнулась, — помню тот день. Иногда я могла запереться изнутри и слетать в кабинет дяди Алистера. Он никогда не выказывал особого интереса к нам с Марисом, но стоило мне однажды залететь в окно его кабинета в облике ворона, как дядя тут же проникся ко мне тёплыми чувствами. Подкармливал зёрнышками, даже имя дал, Рейван Рейнар, в честь нашего дальнего предка.

— Кем же он был? — поинтересовался наёмник.

— Я знаю о нём только из книги «Дом дракона». Магистр Колберт описал там историю моей семьи от Рейнара Могучего до Рейвальда Первого, что убил последнего дракона. Там говорилось, что Рейван Рейнар был нелюдимым затворником и слыл колдуном. Ходили даже слухи, будто бы он умел оборачиваться птицей, за что и был прозван Белым вороном.

— Да, припоминаю. Лорд Алистер что-то такое говорил.

— Впрочем, магистр Колберт называл их нелепицей и утверждал, что Рейван просто рано поседел, — пожала плечами Мирана. — С тех пор, как я прочла о нём, то сначала решила, что дар превращения передался мне от него. Но потом подумала: Рейван ведь не оставил наследников. Род Рейнаров продолжил его брат, а после — племянник. Значит эта сила исходит от более давнего предка, возможно даже от самого Рейнара Могучего, чьим гербом был именно ворон. А значит, такую силу может получить каждый в нашем роду. Иногда я думала… Что, если и Марис обладал такой способностью?

— Наверное, он бы сказал тебе, — предположил Таринор.

— Не уверена. Я ведь ему не говорила. С другой стороны, он был так простодушен, что наверняка бы с восторгом рассказал об этом не только мне, но и отцу. Думаю, тот бы не обрадовался. Ведь перед смертью Рейван проклял…

Сказав это, Мирана осеклась и застыла, не донеся кусочек сыра до рта.

— Всё в порядке? — осторожно спросил Таринор. — Ты как-то побледнела. Кого он проклял?

— Проклятье падёт на двенадцать колен… — медленно заговорила девушка, будто старательно выуживая из памяти нечто безумно важное. — Когда ворон вновь победит дракона… Лишь тогда Рейнар вернёт право власти!

— То есть он проклял собственный дом? И своих потомков?

— Когда Эдельберт в годы завоевания Энгаты осадил Пламенный замок, Рейван призывал сражаться до последнего. Его племянник же, лорд Дракенталя, сдался имперцам, чтобы сохранить жизнь своим детям. Чтобы дом Рейнаров продолжал жить. Тогда Рейван проклял собственный род, за что и был замурован где-то в подземельях Пламенного замка.

— Ну у вас и семейка, конечно… — поёжился Таринор.

— Не знаю, сколько поколений сменилось с тех пор, но… Я ворон, а мой отец — дракон. Уж не значит ли это…

— Что ты должна одолеть чудовище, которым он стал?

— Мне страшно даже подумать о таком, — грустно вздохнула Мирана. — Я не помню наше семейное древо наизусть и, пока не доберусь до него, выводы делать рано. В конце концов, в мире кто-то всё время кого-то проклинает. Много ли проклятий сбылось на самом деле?

— Да, действительно, — усмехнулся наёмник, вот только на душе у него сделалось гадко.

Перед тем, как отправиться спать, Миране вдруг захотелось научить Тогмура читать, а тот, к немалому удивлению Таринора, оказался не против. Девушка чертила палочкой закорючки на земле, а северянин старательно пытался запомнить их значение, морща лоб и вздыхая каждый раз, когда приходил черёд новому знаку. «Да когда ж они кончатся!» — воскликнул Тогмур в сердцах, когда они добрались до буквы «и». Наёмник лишь тихо усмехнулся и перевернулся на другой бок, закрывая глаза.

…всё то же безобразное трёхглавое чудище. В последнее время оно столько раз являлось Таринору во сне, что стало почти привычным. Драконья голова глядела куда-то в сторону без какого-либо интереса, а голова-череп выдохнула смрад и ледяной ветер над головой наёмника. Вдруг зверь одним прыжком оказался прямо за спиной Таринора, а львиная морда с серебряными рогами оскалила безобразные клыки, обдав его зловонным дыханием.

Обычно такие сны заканчивались примерно на этом моменте, но на сей раз тварь замерла и уставилась пустым взглядом прямо наёмнику в глаза. К такому он готов не был. Каждое мгновение напряжение росло, а проклятый сон и не думал прекращаться. Львиная голова разинула зубастую пасть и… лизнула изумлённого Таринора в лицо.

Сон тут же как рукой сняло, но на лице чувствовалась влага. Наёмник не успел открыть глаза, а по его лицу снова прошлось нечто горячее влажное и шершавое. Что за чёрт⁈ Он попытался отмахнуться и даже по чему-то попал. Послышалось фырканье. Таринор осторожно открыл глаз и увидел морду Греты прямо перед собой.

— Чтоб тебя! — проворчал наёмник. Он утёр лицо рукавом и перевернулся на другой бок. — Только лошадиных слюней мне не хватало…

— Да и ты, знаешь ли, не мёдом намазан, — неожиданно донеслось сзади.

Таринор изумлённо обернулся через плечо. Всё та же кобыла глядела на него чёрными глазами-бусинами и шевелила ушами.

— Ну, чего уставился? — вдруг проговорили лошадиные губы, и наёмник начал догадываться что происходит. Весной он наверняка решил бы, что свихнулся от одиночества и начал слышать голоса, но теперь происходящему находилось, хоть и одно, но логичное объяснение.

— Асмигар? — осторожно спросил Таринор.

— Если угодно, можешь считать, что Мирана купила говорящую лошадь, которой вздумалось поболтать с тобой в ночной час.

— И почему же в таком виде? — Таринор сел на лежак. — Впервые вижу тебя без шляпы.

— Уверяю, будь у меня иной способ пообщаться с тобой, я бы непременно им воспользовался им, сир шутник, — в голосе кобылы слышался укор. — Лошадиным ртом говорить ох как непросто, некоторые звуки человеческой речи он не способен произнести в принципе. Не говоря уже о том, что мне просто некомфортно находиться в этом теле. Так что поверь, я делаю это не ради своего удовольствия.

— Но почему именно лошадь? — наёмник с трудом сдерживал смех.

— Лучше было вселиться в зяблика или мышь-полёвку? Их голоса ты бы вообще не услышал.

— Хорошо, постараюсь не обращать внимания. По какому же поводу ты решил явиться ко мне теперь? Кажется, проклятье пропало, и мне в кои-то веки начало везти.

Лошадь-Асмигар осторожно лёгла возле наёмника и испустила нечто, напоминающее вздох.

— Наверное, думаешь, всё позади? Вингевельд повержен, эльфы отступили, а королевство вступает в новую эпоху мира и процветания.

— Ни о чём таком я не думал. Не будет никакой эпохи мира, люди всегда найдут, что не поделить. Уверен, в том же Дракентале без Рейнаров нынче ох как несладко.

— В этом можешь не сомневаться, — ответила лошадь и Таринору показалось, имей она возможность ухмыльнуться, непременно бы это сделала.

— Так что с проклятьем? Оно ведь ушло, разве нет? Бог смерти сказал, что мне нужно остановить архимага, и проклятье уйдёт. Я это сделал. Так в чём же дело?

— Скверная у тебя память. Шимарун сказал, что Мироздание может снять проклятье. Однако могу с уверенностью сказать, что этот «подарок» всё ещё с тобой.

Таринор положил руку на лоб и тихо выругался.

— Вот вроде посвящённый рыцарь, — лошадь фыркнула, — а ругаешься как сапожник.

— Поглядел бы я на тебя в моём положении…

— Так погляди. Я вынужден вселяться в животное. К тому же другого пола. Среди всего сонма иномирских сущностей найдутся такие, кто найдёт в этом некое странное удовольствие, но, уверяю, я не из их числа. Так что, чем жаловаться, лучше послушай меня. Очевидно, Мироздание считает, что ты ещё не выполнил необходимого условия.

— Неудивительно, учитывая, что я понятия не имею… Да ни о чём не имею понятия! Одни чёртовы тайны и загадки…

Таринор вскочил на ноги и зашагал из стороны в сторону с раздражённым видом.

— Не нервничай так, — добродушно сказала лошадь. — Ты удивишься, сколько смертей случается от беспокойства. А тебе сейчас умирать… нежелательно.

— В гробу я всё это видал… — прорычал Таринор. — Богов, проклятья, Мироздание… И тебя тоже!

— Разве я тебе чем-то досадил?

— Неужели так сложно сразу сказать, в чём дело? Кого мне нужно спасти, убить или дать пинка под зад, чтобы, наконец, зажить спокойно⁈

— Если бы я мог сказать, наверняка бы сделал это. Думаешь, боги всеведущи? Хотя чего я спрашиваю… Наверняка именно так ты и думаешь, — после этих слов лошадь махнула копытом, как если бы это была рука. — С чего бы Мирозданию скрывать от тебя то, что нужно ему самому? Оно шлёт послания, даёт подсказки, просто их нужно уметь видеть. Это могут быть видения, знамения… сны. Тебя случаем не мучает какой-нибудь повторяющийся сон?

Таринор остановился и уставился на лошадь.

— Мучает, — согласился он. — Впервые я увидел этот сон задолго до того, как ты рассказал мне о проклятье, поэтому не думал, что он связан со всем этим дерьмом.

— Ты удивишься, как много в твоей жизни связано «со всем этим дерьмом», — вздохнула кобыла. — Значит сон, да? Стоило ожидать. С тех пор, как исчез Тласс, отец снов, его миром пользуются все, кому не лень. Что ты видишь в этом сне?

— Трёхголовое чудище. Одна башка вроде как драконья, вторая — львиная с блестящими рогами, вроде серебряных, а третья…

— А третья — череп, — неожиданно продолжила фразу лошадь.

Таринор опешил. Повисло молчание, которое он сам вскоре и нарушил.

— Откуда знаешь? Ты как-то связан с этим сном?

— Нет. Но понимаю, что он может значить. Похоже, Мироздание видит в этом чудище главные опасности Энгаты. А может даже всего мира. Голова дракона — это Дериан Рейнар, лорд-дракон. Уж не знаю, за какие заслуги он попал в их число, но уверен, речь именно о нём. Львиная голова с серебряными рогами — Эдвальд Одеринг. Этот враг уже куда серьёзнее…

— Враг? — удивился Таринор.

— А кто же ещё? Король обезумел. Тебя давно не было в столице, ты не знаешь, что он там устроил. Эдвальд стал фанатиком и, что ещё хуже, фанатиком, наделённым властью. Такой вполне способен погрузить в кровавый кошмар не только Энгату, но и другие страны. Уверен, он хотел бы начать с эльфов, а потому начал собирать магов. Всех, до кого сумеет дотянуться.

— Чёрт бы его побрал, — угрюмо проговорил Таринор. — Неужели он считает, что страна к этому готова?

— Судя по всему, да. Полагаю, для начала он попытается предать огню оставшиеся эльфийские леса, и уж поверь, в Энгате немало тех, кто поддержит его в этом. Тех, кто считает, что Северная пуща и Илорен должны принадлежать людям. Сделать это будет куда труднее, чем он думает, но вряд ли его испугает гибель тысяч людей, если борьба идёт «за правое дело».

— Но как же Халантир? Они разве не вступятся за лесных? Разве это не приведёт к новой войне?

— Благодаря некроманту вторжение эльфов в Энгату захлебнулось, что не прибавило популярности ни королю Майгелету, ни его брату, что командовал войском вторжения. Ни совет, ни халантирские вельможи теперь не поддержат идею вновь пожертвовать жизнями стольких эльфов ради столь сомнительных для них целей. Эльфам нужно куда больше времени, чтобы восстановиться после войны, чем людям. Их спасает лишь то, что людские государства вязнут во внутренних дрязгах, однако если Эдвальд сумеет объединить Энгату…

— Однорукий уже не молод, — усмехнулся Таринор. — Ну объединит страну, состарится, помрёт. Эдвальд в новой династии первый, наследников мужского пола у него нет, начнётся грызня за власть. Может даже Эркенвальды подтянутся…

— Увы, король теперь пользуется услугами твоего знакомого алхимика Карла Эльдштерна, чтобы продлить свой век.

— Дьявол… Неужели ему это удастся?

— Я не провидец, Таринор, — серьёзно произнесла лошадь, и наёмнику от этого сделалось смешно. — Скажу лишь, что способы продления жизни есть. Всё зависит лишь от упорства и мастерства алхимика, а Карлу, как ты знаешь, не занимать и того, и другого.

— Что же мне мешает просто остаться здесь, в Нагорье под боком у Таммаренов?

— В Высоком доме тебя уже дожидается письмо из столицы с требованием немедленно вернуться ко двору.

— Не думал, что я настолько ценен для Эдвальда, — удивлённо пробормотал Таринор.

— Вряд ли речь о ценности, но вот твоё неповиновение его точно взбесит. Уж слишком глубоко Калантар залез к нему в голову. Даже если ты решишь остаться, не думай, что грядущее обойдёт этот цветущий край.

— Но ведь так было всегда, разве нет?

— Мир меняется, Таринор. На троне Энгаты безумец. Он желает раскалить страну добела, чтобы выковать из неё нечто новое, что будет подчинено только ему и будет служить лишь его целям. И не думай, что Нагорье останется прохладным местечком на раскалённой…

Вдруг лошадь взбрыкнула и фыркнула, мотая мордой из стороны в сторону, не дав Асмигару закончить фразу.

— Времени мало, — проговорили лошадиные губы. — Не могу я долго находиться в голове животного, так что перейду к главному. Третья голова чудища из твоего сна, голова-череп, вероятнее всего — это Аальногард.

— Чего-чего? — Таринор с трудом разобрал нечётко произнесённое слово. — Это что ещё за фрукт?

— А-аль-но-гард, — как можно чётче, по слогам, произнесла лошадь. — Помнишь, я говорил, что архимаг черпает откуда-то силу? Вот тебе и имя того, кто даровал её.

Кобыла вскочила на ноги и снова замотала головой, на сей раз громко заржав.

— Старая… история… — слова Асмигара терялись в фырканье и конском ржании. — Спроси… Своих…

Внезапно лошадь успокоилась и, встряхнув гривой, принялась щипать траву, будто ничего не случилось.

— Что с Гретой? — донёсся сонный голос Мираны со стороны. Девушка подняла голову, глядя заспанными глазами.

— Приснилось что-то, наверное, — стараясь не подавать виду ответил Таринор. — Меня тоже разбудила. Спи, завтра долгий путь.

Поутру за нехитрым завтраком наёмник неотрывно глядел на огонь костра, а в голове роились мысли.

— Не заболел? — ткнул его локтём в бок Тогмур. — Ты обычно с утра трескаешь, точно волк, а тут сидишь смурной, даже к еде не притронулся. Может быть, тебе помочь?

— Без помощи обойдусь, сам съем, — буркнул Таринор, медленно отправляя в рот кусок сыра. — Лучше скажи-ка, слышал ты что-то о такой штуке… Как же оно было… Аль-нагар или как-то так?

— Альнагар? — с усмешкой переспросил Тогмур. — Зря мы, похоже, на земле спать решили. У тебя горячка?

— Сейчас припомню… — наёмник изо всех сил напряг память, Асмигар ведь произносил слово по слогам. — А-аль-но-гард, кажется, так.

Тогмур хмыкнул и задумчиво почесал бороду.

— Что-то припоминаю. Когда мальцом был, слыхал. Старая сказка про одного хмыря, который чем-то прогневал богов, за что они его и наказали.

— Сначала боги, а потом и люди, — грустно сказала Мирана и в ответ на удивлённые взгляды добавила: — Старая служанка Грета рассказывала. Она была родом откуда-то из Ригена или земель севернее его, я уж и не помню. Когда зимой морозы били особенно сильно, и весь Пламенный замок трясся от холода, она лишь посмеивалась над прочей прислугой, мол, мы, южане и представить не можем настоящих холодов.

На эти слова Тогмур засмеялся, едва не подавившись хлебом.

— Так значит, ты тоже об этом слышала? — спросил Таринор, развернувшись к девушке.

— И не раз, — Мирана улыбнулась. — Старушка Грета могла похвастаться крепким здоровьем, но вот память её подводила. Она никак не могла запомнить, что уже рассказывала эту историю.

— Сможешь рассказать хотя бы примерно, о чём там говорилось?

— Конечно, я её наизусть выучить успела.

По мере того, как история о целителе, что возгордился дарованной ему силой, подходила к концу, Таринор становился всё мрачнее. Стало быть, Ингерт каким-то образом уцелел в посмертии и стал называть себя Аальногардом. Повод возненавидеть богов у него более, чем весомый, потому-то он и связался с архимагом, или тот сам сумел связаться с ним. Потому он и поделился с ним силой, чтобы архимаг избавил мир от богов и королей. Но откуда такая сила у самого Аальногарда? Впрочем, имеет ли это вообще значение… Если б только чёртов Асмигар задержался подольше. Таринор взглянул на безмятежно стоящую неподалёку лошадь и печально вздохнул.

— Поверх колодца насыпали курган, и теперь эту историю помнит только ледяной ветер, носящийся над ним, — закончила свой рассказ Мирана.

— Точно, — всплеснул руками Тогмур, — теперь вспомнил! Нам ещё говорили, чтоб не ходили к курганам затемно, мол, там умертвия рыщут. Раньше это всё байками казалось, но теперь, когда на них насмотрелся, так уже во что угодно поверить готов. А чего это тебя, Таринор, на северные сказки потянуло?

— Может так статься, — задумчиво произнёс Таринор, — что это больше, чем сказки. К тому же тело архимага пропало. Неужто… Дьявол.

Наёмник поднялся на ноги и принялся тушить костёр.

— Нам пора. К вечеру должны добраться до Высокого дома.

— Это что же, тот колдун выжить мог? — поёжился Тогмур. — И теперь всё по новой? И Иггмур, получается, и всё зря…

Таринору до глубины души хотелось ответить, что нет, но сказанное Асмигаром не давало этого сделать. С того самого дня, как Вингевельд оказался повержен, наёмника не покидали сомнения, действительно ли он искупил свою вину и пропало ли то проклятье. Таринор надеялся, что всё позади, что он может никогда больше не встречаться с богами и зажить, наконец, спокойной жизнью, но бог-странник снова спутал все карты. Чем теперь грозит Аальногард и выжил ли в самом деле архимаг — Асмигар об этом рассказать не успел. Ясно было одно: спокойная жизнь наступит ещё очень нескоро.

За последний месяц, прошедший с прибытия Рейквина, Алессия Винтерсонг встречалась с ним нечасто. Слишком много работы требовало восстановление Академии после деятельности Вингевельда. Порой ей даже приходилось вести занятия у студентов факультета огня, когда оба оставшихся там преподавателей совсем выбивались из сил.

Тогда же она в полной мере прочувствовала на себе всё то, о чём прежде говорил о студентах огня Маркус. Они оказались непоседливыми, вспыльчивыми, а порой просто неуправляемыми. Однажды ей даже довелось предотвратить пожар, который чуть не устроила студентка, запустив огненной струйкой в корчившего ей рожи мальчишку. Пламя угодило в занавеску и в считанные секунды охватило её полностью. К счастью для Алессии, на улице шёл дождь. Она распахнула окно и, взяв столько воды, сколько нужно, обрушила её на горящую ткань.

После случившегося у виновных студентов состоялся разговор с самим архимагом. К удивлению Алессии, Рейквин был с ними достаточно мягок и, взяв с них честное слово не делать так больше, отпустил из кабинета. «Должно быть, он действительно прислушался к моим словам, — подумалось тогда ей, — И всё же с ними порой надо построже».

И вот, она в очередной раз направлялась в кабинет архимага по коридору, стены которого были увешаны многочисленными портретами. Дойдя до самой двери, она остановилась и взглянула направо, где висела точно такая же рамка, что окружала другие портреты. Но вместо запечатлённого художником лица в неё был вделан лишь выкрашенный чёрным холст. «Архимаг Вингевельд, 1383–1407» — гласила подпись под ней. Все эти годы Алессия уважала этого человека и прислушивалась к его словам. Даже отчисление Игната она восприняла как горькую необходимость и пыталась донести это до безутешного Маркуса.

— Какой же я была дурой, — со вздохом проговорила она и открыла дверь.

Архимаг Рейквин, как и всегда в это время, находился за столом, погружённый в чтение какого-то толстого фолианта. Эльф даже не сразу заметил, что к нему пришли, обратив внимание на Алессию только тогда, когда она оказалась совсем близко.

— Приветствую, госпожа Винтерсонг, — он бросил на декана воды краткий взгляд и вернулся к книге.

— Вы рассмотрели кандидатов? Я передавала бумаги с утра.

— Увы, никто из них нам не подходит, — поднял взгляд Рейквин.

— По какой же причине? — удивилась Алессия, опёршись на стол. — Чем же они плохи?

— Недостаточная компетенция, я полагаю. Никто из них даже не имеет опыта участия в битвах. Как же они собираются делать из несносных мальчишек будущих боевых магов?

— Господин Рейквин, это уже третий список, который вы забраковали. Мне казалось, вы осознаёте масштаб этой проблемы. Разве мы можем сейчас вертеть носом? Огненных магов в Энгате осталось всего ничего, мне чудом удалось связаться с этими людьми.

— Если они действительно хотят быть преподавателями Академии, то пусть усиленно набираются опыта. Быть может, через год-другой я вернусь к их кандидатуре…

Алессия нахмурилась.

— Но что мы будем делать этот «год-другой»? Отправлять студентов домой? Выпускать недоучек? Эти люди уже желают работать здесь. Если им недостаёт опыта, то пусть набираются его в процессе, как когда-то делала я!

— Госпожа Винтерсонг, — эльф поднялся с места, сделавшись на полголовы выше декана воды. — Я был бы готов пойти на подобное только в крайнем случае. Речь также идёт о репутации Академии.

— Идёт уже второй месяц, как мы вверили судьбу Академии в ваши руки! При всём уважении, господин Рейквин! У людей, в отличие от эльфов, нет лишнего десятка лет на обучение!

Архимаг не сказал на это ни слова, но полный возмущения взгляд говорил за него. Алессия отступила на шаг и глубоко вздохнула.

— Я просто боюсь тянуть с этим, — печально проговорила она. — Вы говорите о репутации? Уверена, на большой земле хуже к нам не относились со времён Моршада. Мы в жуткой яме, и яма эта с каждым днём бездействия становится всё шире. Я искренне надеюсь, что вы поймёте меня правильно. Если пожелаете, я готова обсудить с вами каждого кандидата отдельно.

Сказав это, Алессия заметила, что Рейквин смотрит ей через плечо. Она обернулась: в дверях застыл пухлощёкий Эберт. Должно быть, он стоял там некоторое время, поскольку вид у него был смущённый.

— Что-то случилось? — спросил Рейквин.

— Господин Фосс отправил меня разыскать госпожу Винтерсонг. Велел передать, что вас желает видеть важный посетитель.

— А не может ли это подождать?

— Господин Фосс просил назвать вам имя нашего гостя, — он замолчал в нерешительности, вздохнул и продолжил. — Русворт. Венианор Русворт, сын лорда островов Миррдаэн. Он ждёт в зале совета…

Алессия и Рейквин переглянулись. Эльф был удивлён не меньше её.

— Значит, и до нас докатилось, — вздохнула она и обратилась к Рейквину: — Похоже, мне действительно придётся вас оставить.

Наскоро попрощавшись, декан воды выбежала из кабинета и направилась в зал совета. Началось. Меньше всего волшебники желали, чтобы единственное место, где они могли вздохнуть спокойно, оказалось втянуто в политику или, чего хуже, в войну…

Венианор Русворт сидел спиной ко входу, заложив руки за голову и вытянув ноги на подоконник. Услышав, как вошла Алессия, он обернулся, а потом ловко спрыгнул со стула и вытянулся перед ней в струну.

— Признаться, я ожидал, что буду вести переговоры с мужчиной, — он пригладил собранные в хвост рыжие волосы и улыбнулся. Морщины на его лице виднелись даже сквозь густую медную щетину.

— Вы не ладите с женщинами?

— Отчего же? С ними я как раз отлично лажу! — подмигнул он. — Вот только разговаривать о серьёзных мужских делах предпочитаю с мужчинами. В их руках власть, армии и деньги, а именно такие вещи я хотел бы сейчас обсудить.

— В Академии вы не найдёте ни первого, ни второго, ни третьего, — Алессия села на стул напротив Русворта. — Мы сторонимся политики и не желаем участвовать в ваших с королём дрязгах. Особенно в такое нелёгкое для нас время.

Русворт нахмурился и вздохнул.

— Дрязгах… Что ж, для начала стоит друг другу представиться. Моё имя, я полагаю, вы уже знаете.

— Алессия Винтерсонг, декан воды. Для вас госпожа Винтерсонг. Можете присесть. Стулья здесь нужны именно для этого.

— Что ж, госпожа Винтерсонг, — он вновь занял своё место, но на этот раз лицом к собеседнице, — эти, как вы сказали, «дрязги» начались из-за того, что человек, которого я и вся моя семья считали другом и надёжным союзником, жестоко и вероломно убил свою жену, которая была моей сестрой. Считаете, мы должны были оставить это без внимания? Войны начинались и из-за меньшего.

— Тем, кто привык всё решать войной, сгодится любой повод.

— Говорите, будто бы это не относится к вам. Насколько я помню, именно ваш архимаг опустошил Южный край и Озёрные земли.

— Архимаг Вингевельд побеждён и мёртв. Он преступил наши законы и поплатился за это. Академия больше не имеет к нему отношения.

Венианор Русворт вскинул брови.

— Да, я слышал, что с этой угрозой справились. Должно быть, поэтому теперь король принялся за вас.

— Что вы хотите сказать?

— Именно то, что вы слышите, госпожа Винтерсонг. Я знаю, что он поставил во главу Академии своего человека. Не совсем человека, но вы меня поняли. Уверен, вскоре его величество попытается надеть на вашу волшебную школу крепкую узду. Если же вы станете брыкаться… Строптивые лошади никому не нужны.

Алессия хотела было возразить, что король не посмеет вмешаться в то, что прекрасно работало многие века, но слова Русворта как будто звучали разумно. Это поселило в её разуме сомнения.

— Почему бы тогда вам не обсудить это с архимагом Рейквином?

— Со ставленником короля? — рассмеялся Русворт. — Бросьте! Он наверняка со дня на день ждёт указаний из столицы. Эдвальд Одеринг всегда любил держать всё под контролем. Теперь же, судя по недавним поступкам, он обезумел, и эта его склонность развилась сверх всякой меры. Действия Вингевельда показали ему, на что способны маги, если они предоставлены сами себе на краю света.

— Допустим, что вы правы. — осторожно сказала Алессия. — Но какой же нам прок от союза с вами?

— Ну, во-первых, мы не собираемся надевать на магов намордники, — рассмеялся Русворт. — А во-вторых, флот Энгаты разрознен и малочисленен. Наши корабли не дадут королевским силам даже приблизиться к острову. И я как хранитель клинка Солёной скалы готов лично гарантировать Академии безопасность. И избавить от ставленника в случае необходимости.

— А что, если вы ошибаетесь? Что, если король всего лишь желает знать о творящемся в Академии чуть больше, чтобы история с Вингевельдом не повторилась?

— Я знаком с Эдвальдом слишком давно и слишком хорошо, чтобы ошибаться.

— Но ведь вы не предугадали, что он убьёт вашу сестру, — заметила Алессия, и на лице Русворта появилось замешательство. Впрочем, вскоре оно уступило место прежней уверенности.

— Что ж, госпожа Винтерсонг, если вас не убедят мои следующие слова, я готов сегодня же покинуть Вальмору и больше не беспокоить вас, — он встал с места и подошёл к окну. Летнее солнце, ещё не вошедшее в зенит, сделало его волосы огненно-рыжими. — Короли и лорды всегда использовали Академию, как арсенал. Держали подальше и обращались лишь когда им было что-то нужно. Ваши друзья, коллеги, студенты, которых вы учите — все они лишь оружие в будущих войнах. Безусловно, они получают почёт и уважение, которые и не снились людям их происхождения. Но разве от позолоченных ножен меч не перестаёт быть просто мечом?

Сердце Алессии ёкнуло. Этот улыбчивый рыжеволосый человек попал в точку. Она готова было уже принять его предложение, но вовремя опомнилась. Нет, в таких делах нельзя рубить с горяча.

— Мне нужно обсудить это с советом деканов, господин Русворт. Думаю, сегодня их собрать уже не удастся. Возможно, завтра вечером. Если ждать не можете — уезжайте. Отправлю вам ответ письмом.

— В этом нет нужды, госпожа Винтерсонг, — беззаботно ответил он. — Я готов подождать вашего ответа и здесь на острове, если вы пообещаете мне честно ответить на один вопрос. Какой кабак в вашем порту самый лучший?

— Ох… Маркус, кажется, ходил в один такой. Как же он назывался… Помню, что дракон. Спящий… Нет! Сытый. Да, точно. Сытый дракон.

— Значит, когда примете решение, найдёте меня прямо там. Даже если соберёте совет раньше — не беда. Я собираюсь отправиться туда прямо сейчас. А ещё, можете называть меня просто Венианор. — сказал он, подмигнув.

— Хорошо, господин Русворт, — ответила Алессия и направилась к выходу. Она отказалась от предложения проводить её и сразу же направилась в кабинет архимага в надежде, что Рейквин по-прежнему там.

Что, если Венианор Русворт прав, и теперь, когда Рейквин освоился на новом месте, король пришлёт сюда новых угодных ему деканов и преподавателей? Что, если эльф прямо сейчас пишет ему письмо о том, как резка и несдержанна на язык декан воды? Необходимо как-то выудить из господина нового архимага сведения о планах короля. Он наверняка что-то знает. Надо бы поговорить с ним по душам в нерабочей обстановке. Интересно, этот эльф пьёт? И если да, то что?

— О, вы так скоро вернулись, — сказал Рейквин, оторвав взгляд от фолианта, как только Алессия вошла в кабинет. — Чего же хотел этот Русворт?

— Ничего важного, как оказалось. Интересовался мнением Академии насчёт нынешней расстановки сил.

— И что же вы ему сказали?

— Что мы, как и прежде, сохраняем нейтралитет.

— Что ж, так оно и есть, — кивнул Рейквин, перевернув страницу. — Меня удивляет только, почему он не стал обсуждать это со мной.

— Не хотел отвлекать архимага от работы. К слову, что вы читаете?

— О, я поставил себе цель — в свободное от важный дел время перечитать все эти книги, — эльф указал рукой в сторону массивного шкафа из морёного дуба, за стеклянными дверцами которого виднелись десятки разноцветных корешков книг. Этот шкаф был шире стола архимага, а высоту имел в полтора человеческих роста. — Должно быть, мне понадобится лестница, чтобы добраться до верхних полок. А прямо сейчас у меня на столе работа о влиянии стихийной магии на характер практикующих её, написанная лично Вингевельдом. Вы с ней знакомы?

— Да, — ответила Алессия, — её читают все деканы, чтобы лучше понимать своих учеников. В этом вопросе я не могу не признать могучий ум бывшего архимага. Он написал её ещё в те годы, когда не ступил на путь тёмных искусств.

— Я как раз открыл главу, посвящённую магии воздуха. Стало любопытно, подойдёт ли мне то, что архимаг писал о воздушных магах.

— Полагаю, что магические потоки одинаково влияют и на эльфов, и на людей. Если хотите, можем обсудить это за бутылкой вина.

Эльф посмотрел на декана воды так, будто она предложила нечто непристойное.

— Позвольте, госпожа Винтерсонг, — смутился Рейквин, — мы ведь на службе, к тому же в стенах Академии… И потом, я уже много лет не притрагиваюсь к выпивке. Предпочитаю сохранять ясность разума.

— Тогда, полагаю, вы не откажитесь прогуляться по нашему заповеднику. Академия ведь не ограничивается тем, что находится внутри её стен, а я взялась всё вам показать.

Когда эльф услышал это, у него загорелись глаза.

— Признаться, я и сам собирался навестить это место, правда, не мог найти достаточно свободного времени.

— Сегодня конец недели. Многие студенты за стенами Академии, так что можно немного перевести дух. Даже архимагу.

— Действительно, — задумчиво проговорил Рейквин, и его глаза вдруг по-мальчишески загорелись: — А правда ли… Правда ли, что в заповеднике Вальморы сохранились единороги?

Алессия решила ухватиться за эту возможность как следует.

— Их не так много, как хотелось бы. Всего с десяток особей. Если мы будем достаточно осторожны, то сможем их увидеть. А по пути сможем поговорить о делах.

Долго уговаривать Рейквина не пришлось. Эльф заметно оживился, это сказалось даже на его речи и походке. Теперь он напоминал Алессии студента, спешащего на долгожданное свидание или к друзьям в портовый кабак.

Они покинули здание Академии и направились к северным воротам, за которыми начинался заповедник. Во дворе посреди маленького огороженного пруда стояла внушительная гранитная статуя, раскинувшая руки в сторону леса, а у её ног лежал белоснежный мраморный единорог. Проходя мимо, эльф поинтересовался, кого она изображает.

— Геллерт, первый архимаг и основатель Академии, — ответила Алессия. — Ему, к слову, заповедник и обязан своим существованием. Раньше чаща охватывала весь остров. Потом, после года Чёрных костей, сюда приплыли маги и, конечно же, в лесу они жить не хотели. Побережье очистили от деревьев и стали углубляться дальше. Но однажды, гуляя по ещё нетронутому вырубкой лесу, Геллерт встретил самку единорога с детёнышем. Они не напали на него и не убегали, только глядели прямо в глаза. Архимаг был столь сильно впечатлён, что объявил оставшийся лес заповедником и установил его границы, которые сохраняются и по сей день.

— Признаться, я догадывался, что это статуя Геллерта, — смущённо сказал Рейквин. — И историю эту знаю. Просто хотелось услышать её ещё раз. Уж очень она меня вдохновляет.

Заповедник начинался неподалёку от северных врат. Перед стеной деревьев не росло ни кустарников, ни высоких трав. Лес не пытался отвоевать свою землю обратно, будто бы из уважения к первому архимагу, пощадившему его первозданную красоту. Несмотря на солнечный день, под кронами было прохладно, и эльф запахнул мантию плотнее обычного.

— Постарайтесь смотреть под ноги, господин Рейквин. Здесь произрастает множество редких трав и цветов, будет обидно, если вы их потопчете. Особенно, заклинаю вас, не трогайте красные цветы с жёлтыми полосками на лепестках.

— Они особенно редкие и ценные?

— Нет, но ядовитый шипоцвет носит своё название не просто так. Иголки легко проколют ваши туфли, нога опухнет, и мне придётся тащить вас обратно на себе. А потом вас ждёт незабываемая ночь: из-за лихорадки вы пропотеете сильнее, чем под жарким солнцем Акканты.

— Это смертельно? — с подозрением спросил эльф.

— Нет, но матрац придётся выкинуть.

Теперь Рейквин внимательно смотрел под ноги и шёл медленнее.

— И всё же, — вдруг нарушил молчание он, — расскажите подробнее, как прошли переговоры с Русвортом? Чего именно он хотел?

Алессия решила, что ничего страшного не случится, если открыть эльфу немного правды.

— Того же, чего желают все лорды и короли на свете, — ответила она, пожав плечами. — Привлечь на свою сторону как можно больше сил. Академия всегда держала нейтралитет, но лорд Русворт считает, что теперь, после войны с Вингевельдом, его величество пожелает, чтобы ни один маг и шага не смел сделать без ведома короны.

— И вы считаете, что за этим он послал меня сюда?

— Я этого не говорила, — по телу Алессии пробежал холодок. Она не подозревала, что этот Рейквин насколько проницателен.

— Я учился в Ригене, государстве людей, и отдал семьдесят лет свой жизни служению Энгате, тоже государству людей. На родине в Халантире меня считают предателем народа, но когда я рассказал королю о том, что Вингевельд опустошает южные земли, он не поверил мне, решив, что я лгу на пользу эльфам, что вторглись в Южный край. Я оставил должность верховного мага, а на моё место взяли мальчишку-недоучку.

Алессия нахмурилась на эти слова, но Рейквин, кажется, совсем не обратил на это внимания.

— Теперь же король сделал меня новым архимагом, — продолжал он. — Сначала я думал, что его величество поступил так потому, что осознал свою ошибку и доверяет мне. Потом, что он полагает, будто бы это я доверяю ему и соглашусь в надежде на награду за верную службу. Теперь же понимаю, что он просто воспользовался ситуацией и отправил меня сюда, чтобы архимагом был тот, кого он хотя бы знает лично.

— Значит, король не собирается менять уклад Академии?

— А вы думаете, сделал бы он архимагом эльфа, если бы ему не было плевать на ваш уклад? — с улыбкой ответил Рейквин.

— Вы говорите так, будто не верны ему, — заметила Алессия.

— Знаете, у дома Таммаренов есть поговорка, что они верны короне, а не королю. На первый взгляд звучит как оправдание для предательства, но… в последнее время я начал по-настоящему понимать её значение. Корона — это идея о единстве, объединении сил под единым началом. И если у этой идеи будет достаточно сторонников, она переживёт любого. Вот, что означает эта поговорка: верность идее, а не человеку. Верен ли я королевской власти? Безусловно. Желаю ли я всей душой помочь Эдвальду Одерингу осуществить задуманное и держать Академию в железном кулаке? Нет.

Алессию такой ответ устроил, но всё же он не помог определиться с предложением Русворта. Венианор говорил о преимуществах союза, но умолчал о последствиях того, что будет, если Академия откажется. Декан воды понимала это и сама. Морской путь к острову перестанет быть безопасным, пострадает торговля, а на оставшихся запасах остров долго не протянет.

Снедаемая тревожными мыслями, Алессия не заметила, как в лицо ударил солнечный свет: они добрались до поросшей мягкой травой поляны, со всех сторон окружённой деревьями. Тропинок в лесу не было, но декан воды помнила в какую сторону нужно идти, чтобы добраться до Академии и не заблудиться.

— Что это за место? — спросил эльф.

— Поляна Геллерта. Согласно преданию, именно здесь первый архимаг встретил единорога. Дальше нам идти нельзя, там бывают только лесничие.

Рейквин присел на траву и окинул взглядом деревья, тихо шелестевшие листвой.

— Интересно, можно ли сейчас встретить здесь этих благородных созданий? — мечтательно произнёс он. — Имею в виду единорогов, а не лесничих.

— Ну, признаться, старший лесничий всегда напоминал мне медведя, — засмеялась Алессия. — В последнее время, говорил он, по лесу будто бы ходит какая-то зараза, и животные мрут больше обычного.

— Должно быть, природа сочла, что их расплодилось слишком много. Хотя кто я такой, чтобы говорить об этом. Мои лесные собратья разбираются в этом куда лучше.

— А почему единороги, господин Рейквин? — Алессия опустилась на траву рядом с эльфом. — В заповеднике обитает немало редких животных. Видели когда-нибудь изумрудную саламандру? Или летучую рыбу? Удивительные создания.

— Когда я впервые прибыл в Энгатар, почти сто лет назад, страной правил Эйермунд Эркенвальд, прозванный Роскошным. Он содержал в Чёрном замке зверинец, где, помимо прочих животных, был и единорог, прекрасное, но несчастное создание. Хоть король и любил гулять по зверинцу, наблюдая за зверями, но он не видел, или не хотел видеть, что бедный единорог страдает взаперти.

— Ужасная жизнь.

— Даже не представляете, насколько, — грустно сказал эльф. — У него была тесная клетка, а ведь эти животные любят волю! Я носил бедняге свежую траву и овощи, пытался донести его величеству, что такому животному нужен вольер или хотя бы клетка побольше… Но кто бы стал слушать меня, тогда ещё простого канцеляриста при верховном маге? В конце концов, бедный единорог умер. И с тех пор я мечтал увидеть это прекрасное существо в естественной среде обитания.

— Что же вам мешало?

— Я не любитель путешествий, хоть мне и приходится совершать их чаще, чем мне бы того хотелось. Однажды я побывал в Академии, но в заповедник меня не пустили. Теперь же, когда представилась такая возможность, я не мог ей пренебречь, потому и согласился на эту прогулку. Жаль только, что…

Эльф замолчал на полуслове, уставившись в одну точку. Взгляд его был направлен в гущу леса, где за деревьями двигалось нечто крупное. Постепенно приближаясь, существо приобретало знакомые очертания, пока, наконец, Рейквин не издал восхищённый вздох, а Алессия не застыла от изумления.

Мерно вышагивая из-за густой листвы осин, на поляну вышел белоснежный единорог. Но вместо присущей этим животным горделивой осанки, голову он держал низко, выставив вперёд рог. С его морды что-то стекало, и с каждым шагом на траву падали тёмные капли.

Эльф медленно поднялся на ноги и сделал пару шагов к животному. Единорог остановился.

— Господин Рейквин, — проговорила Алессия. — Не надо. С ним что-то не так…

— Вы разве не видите? — ответил эльф, не оборачиваясь. — Он болен, ему нужна помощь. И на этот раз я не могу остаться в стороне. Всё хорошо, я не причиню тебе вреда…

Единорог фыркнул и захрипел, но остался на месте. Тогда эльф вытянул вперёд руку, продолжая двигаться вперёд. Животное подняло голову, повернуло шею, и Рейквин вскрикнул, а декан воды содрогнулась от увиденного. На шее единорога оказалась зияющая рана, из которой по белой шерсти сочилась тёмная кровь. Она-то и стекала с другой стороны морды.

— Кто же мог сотворить такое со столь прекрасным созданием… Госпожа Алессия, Академия сможет его вылечить?

— Я… — декана воды начинало мутить от вида крови. — Я не знаю… Можем ли…

— Как архимаг я желаю, чтобы это животное доставили в Академию и оказали всю возможную помощь!

Эльф завороженно простирал руки к раненому существу, а Алессии не хотелось даже смотреть в ту сторону. Что-то казалось ей в нём жутко неправильным. На мгновение она взглянула на тело единорога, и страшная догадка парализовала её.

— Рейквин, — проговорила она. — Рейквин! Отойдите от него…

— Хоть мы с вами и провели интересный разговор, но я настаиваю, чтобы вы обращались ко мне господин Рейквин или хотя бы…

— Нет! Этот единорог… — Алессия не могла говорить громче. Ей не хватало дыхания, но сделать вдох она была не в силах от ужаса. Наконец, декан воды собрала всю смелость и, глубоко вздохнув, прокричала архимагу: — Он не дышит!

Рейквин на мгновение замер и тут же отдёрнул руку. Сделал шаг назад, а животное, в свою очередь, шаг вперёд. Архимаг попятился, а единорог вдруг, рванувшись с места, сшиб его с ног и отбросил к деревьям. Когда животное подобралось ближе к испуганной Алессии, она увидела его жуткие мёртвые глаза и ощутила отвратительное зловоние. Тварь взрыла землю копытами, после чего бросилась на декана воды, выставив вперёд рог. Время будто замедлило свой бег.

Алессия закрыла лицо руками и приготовилась к худшему, как вдруг единорог с громким хрипом отлетел в сторону. Секундой позже рядом уже стоял Рейквин. Он держался рукой за плечо.

— Скорее! Бежим! — крикнул он. Декан воды словно очнулась от транса и вскочила на ноги.

Они неслись через лес без оглядки и без остановок. Вскоре вдали уже показались стены Академии, такие надёжные и родные. И только добравшись до опушки, когда вокруг не было деревьев, декан и архимаг позволили себе передышку.

Алессия дрожала всем телом, а сердце колотилось так, что удары слились в монотонный гул. Эльф судорожно дышал и, судя по всему, ощущал то же самое. Только сейчас декан воды заметила его неестественно вывернутую руку, за плечо которой он держался.

— Вы ранены! — воскликнула она.

— Вывих, пустяки, — коротко ответил эльф и поморщился. — Что это… Что это была за тварь?

— Единорог. Мёртвый. Но что-то вернуло его к жизни. Если это можно так назвать…

— Как тех людей на юге? Вингевельд мог уцелеть?

— Не знаю… Но его ученица пропала вскоре после победы над ним!

— Значит, это её рук дело… — монотонно проговорил Рейквин, глядя Алессии через спину. Она обернулась и увидела жуткую картину.

Из-за деревьев один за другим выходили искалеченные звери. Олени со сломанными рогами, кабаны с зияющими в боку ранами, медведи с проплешинами на шерсти. Они шатались, хромали, спотыкались, но не останавливались, а медленно брели вперёд. С ветвей спрыгивали белки и бурундуки, а лесные птицы, слетающие с крон дождём, кричали хриплыми, не своими голосами.

— За стены! — вскрикнула Алессия. — Нужно спрятаться за стены! И предупредить остальных!

Стоило им двинуться с места, как животные перешли на бег. Ворота едва успели закрыть на засов, и теперь их фигурную решётку царапали клыки и когтистые лапы, пытающиеся пробиться внутрь.

— А эти? — эльф указал в небо, где кружила настоящая туча из самых разных птиц.

— Стены защищены магией ещё самим Геллертом на случай, если повторится история с Моршадом. Внутрь им не пробиться.

На шум сбежались студенты, что гуляли во дворе. Разновозрастная ребятня показывала на ворота пальцем и испуганно переговаривалась.

— Что, во имя Сэзморила, здесь творится⁈ — раздался низкий и гулкий, как колокольный звон, голос. Студенты расступились и Алессия увидела декана земли. Коренастая Хьялда Гвидбен недовольно хмурила тяжелые брови.

— Лесные звери взбесились! — ответила декан воды. — Должно быть, магия Вингевельда. Они как бы мертвы, но…

— Оживлены некромантией. Вижу. Справимся, — продолжила фразу Хьялда и добавила гулким басом: — Мы трое — остаёмся, остальные — в здание Академии!

— Мы что, собираемся с ними сражаться? — спросил Рейквин.

— Ворота защищены от магии, но не от медведей, — ответила Хьялда. — Глядите!

Звери врезались в стальные прутья и с рёвом отпрыгивали обратно, оставляя клочки шерсти и плоти, будто ворота были раскалены докрасна. Но с каждым чудовищным ударом звериных туш деревянный засов трескался всё сильнее и сильнее.

— Сражаться сможете, господин архимаг? — спросила декан земли, пока комья почвы с камнями отрывались от земли и покрывали её руки плотным слоем. — Ещё не разучились?

— Надеюсь, — стиснув зубы ответил эльф.

Засов разломился пополам с оглушительным треском, ворота распахнулись, и во двор хлынула лохматая лавина клыков, рогов и когтей.

Первыми до защитников Академии добрались птицы, но тут же были отброшены мощнейшим потоком ветра: даже с одной рукой Рейквин был способен на многое. Серый ковёр из крыс, мышей и землероек приближался к магам, но вода из пруда обвилась вокруг рук Алессии стремительной змеёй и в следующую секунду смыла грызунов мощнейшим потоком.

Удар же самых крупных зверей приняла на себя декан земли. Она вышла вперёд, и почва вокруг задрожала. Хьялда расставила руки в сторону и в воздух поднялась туча камней. В следующее мгновение они устремились вперёд, впиваясь в шерсть, ломая рога и клыки.

Но хрипящих и рычащих чудовищ это не остановило. Тогда тело низкорослой и широкой Хьялды покрыл слой земли и каменной крошки, сделав её похожей на статую. Первый же бросившийся на неё кабан был отброшен могучим ударом каменного кулака, то же случилось и со вторым. Окровавленный медведь обхватил её лапами и пытался повалить, но его щетинистый бок опалил поток пламени. Зверь заполыхал, точно факел, издав оглушительный рёв и принялся беспорядочно носиться вокруг, давя попавших под лапы мелких собратьев.

Изумлённый Ирвин Фосс подоспел вовремя. Пламя справлялось с ожившими мертвецами куда лучше другой магии. Декан огня жёг их одного за другим и даже ликовал, что победа близка, как вдруг закричал и схватился за лицо. Алессия успела заметить только, как нечто маленькое и крылатое устремляется в небо, готовясь к новому удару. Декан воды успела сбить её потоком воды, но вскоре к магу огня устремился целый пернатый рой.

— Ирвин, воздух! — только и успела выкрикнуть она, когда птицы облепили светловолосого мага и повалили на землю. В панике он швырял потоки пламени во все стороны, пытался сжечь клевавших его птиц, но безуспешно. В порыве отчаянья Алессия решила смыть их с него, но, когда ей это удалось, израненный маг уже был без сознания.

Рейквину тоже досталось. Лицо эльфа было исцарапано, а мантия порвана. Морщась от боли и стиснув зубы, он отражал одну атаку зверей за другой, создавая здоровой рукой всё новые и новые порывы ветра, не дававшие им подойти.

Вдруг животные остановились и замерли, а птицы улетели. Каменная рука Хьялды сломала оленю с распоротым боком рога, но тот даже не подал вида, продолжив стоять на месте и глядеть потухшим взглядом в никуда.

— Что за дьявол… — прохрипела декан земли. — Эти твари выдохлись?

— Или получили приказ, — тихо сказал Рейквин. — Глядите.

Эльф показал в сторону леса. Из-за деревьев показалась серебряно-белая человеческая фигура, рядом с которой шёл тот самый единорог, что напал на них в лесу. Они двигались неспеша, а за ними вышагивала новая армия зверей. Тем временем из Академии во двор вышло ещё несколько магов-преподавателей, прибывших на подмогу.

— Кто это? — спросил эльф и тут же скорчился от боли. — Чёртово плечо…

— Я не уверена, но похоже… — Алессия пригляделась и в ужасе прикрыла рот. Она готова была молить любых богов, только бы глаза обманывали её. — Это Вингевельд…

— Тот портал, — нахмурилась Хьялда. — Должно быть, обучил Беату, как вернуть его к жизни. Но раз уж его одолели Маркус с Игнатом, то и мы справимся. Маги Академии, готовьтесь к бою!

— Это не обязательно, — разнеслось над двором.

Человек в серебристом одеянии спокойно прошёл через распахнутые ворота вместе с единорогом, после чего они оба остановились в окружении мёртвых зверей. Он действительно выглядел, как Вингевельд, но глаза его светились зелёным, а в груди виднелся прозрачный голубой камень, окружённый плотью, словно оправой. Вместе с мёртвым единорогом они выглядели чудовищной пародией на статую Геллерта.

— Да, узнаю вас, — проговорил человек. — В памяти Вингевельда каждому из вас отведено своё место. Ты, Алессия Винтерсонг, талантливая волшебница из хорошей семьи… Вингевельд считал тебя слишком мягкосердечной, не способной научить по-настоящему могучей магии. Потому и взял юную Беату под своё крыло. Тебя же, — он указал на Хьялду, — архимаг уважал меньше остальных. Он не считал землю полноценной стихией, а тебя — достойным внимания магом.

От этого голоса, громкого, словно колокол, у Алессии сжималось сердце. В нём слышалась ледяная ярость и бесконечная ненависть, безразличная злоба и непоколебимая уверенность в собственных силах. Он напоминал голос Вингевельда лишь отдалённо и звучал словно не из мира смертных. Одна эта мысль вселяла ужас в душу декана воды.

— Кто бы ты ни был, таких слов я не прощу никому! — облачённая в камень Хьялда Гвидбен с диким рёвом ринулась к человеку, занося кулак. Но цели её удар не достиг. Декан земли замерла в шаге от архимага, а он безразлично глядел ей прямо в глаза.

— Нет… — дрожащим голосом произнесла она. — Нет! Только не это! Прошу… Умоляю!

За все годы работы в Академии Алессия никогда не слышала, чтобы хладнокровная Хьялда так говорила. Камни осыпались с её тела, словно песок, а тёмные волосы, собранные в тугой пучок, седели на глазах. Она обернулась и произнесла всего одно слово едва шевелящимися губами:

— Б-бегите…

Рука архимага легла на голову Хьялды, и женщина упала замертво, глядя в небо остекленевшим полным ужаса взглядом.

— А ведь я лишь показал ей свой план передела миров, — безразлично проговорило жуткое существо. — Вингевельд не сумел бы довести его до конца, но свою роль он выполнил, как выполнят и остальные.

Мёртвые звери добрались до ворот и стали окружать магов во дворе рычащим кольцом, ощетинившимся зубами и когтями. Рейквин, тяжело дыша, вышел вперёд, заслонив собой Алессию. Животные остановились.

— А ты кто такой? — на мёртвом лице отразилось нечто, похожее на удивление. — В воспоминаниях Вингевельда о тебе ничего нет.

— Я Рейквин из Караниса, архимаг Академии Вальморы, — со злостью проговорил эльф. — Защищать это место теперь мой долг. Не знаю, кто или что ты такое, но я сделаю всё, чтобы эти люди уцелели.

— Ты примешь бессмысленную смерть, Рейквин из Караниса. В том, кем я являюсь, нет секрета. Я познал тысячи смертей и не обрёл покоя. Я заглянул в самую суть Мироздания и возненавидел его. Я спаситель и погибель, хозяин Костяного леса и ужас Бездны. Имя мне Аальногард.

Звери медленно приближались к эльфу, а глаза их горели потусторонним зелёным светом, как у самого Вингевельда.

— Рейквин! — крикнула Алессия. — Бежим! Вам не одолеть его!

— Не одолеть, — согласился эльф. — Но задержать его я сумею. Уходите!

— Мы не уйдём без тебя, — декан воды выставила перед собой руки и струйка воды закружилась между ними серебристой змейкой.

— Я архимаг! Пусть это будет мой первый и последний приказ: бегите! Увезите с острова всех, кого сможете! Спасите всех, кого сумеете! Жизнь — это идея! Будьте же верны ей до конца!

Кто-то схватил Алессию за плечо, но она медлила.

— Прощайте, Рейквин, — сказала декан воды полным отчаянья голосом. Она побежала за остальными к Академии, а слёзы застилали глаза.

— Прощайте, госпожа Винтерсонг! — донеслось позади.

Свист ветра смешался со звериным рёвом, но декан воды изо всех сил старалась не оглядываться. Рядом с ней тащили израненного Ирвина Фосса, который пришёл в себя и кричал от боли. Студенты собрались в холле, с ними был и престарелый декан воздуха Вилеон. Алессия рассказала ему всё, стараясь не разрыдаться.

— Значит, мы должны оставить Академию, оставить остров, — проговорил старик дрожащими губами.

— И предупредить горожан, — добавила декан воды.

Вскоре вереница студентов и преподавателей ринулась через главные ворота в порт. Кого-то отправили в ратушу к градоначальнику, а кто-то понёсся по городским улицам предупредить горожан. Увидев знакомую вывеску, Алессия попросила подождать её снаружи.

В «Сытом драконе» всё было по-прежнему. Бэйл, эльф-трактирщик протирал кружки со скучающим видом, а за несколькими сдвинутыми столами веселилась компания людей. Среди них декан воды разглядела нужное лицо.

— Господин Русворт!

— О! Какая встреча, госпожа Винтерсонг! — расплылся тот в улыбке. — Вы так скоро вернулись с ответом. Желаете присоединиться?

— Нужно уходить!

— Так скоро? Я ещё не допил…

— На Академию напали мертвецы! Мы едва унесли ноги!

— Ох, а мне казалось, что это у меня проблемы с выпивкой…

— Они скоро будут здесь! — Алессия Винтерсонг стукнула кулаком по столу, глядя Русворту прямо в глаза. — Некромант! Он вернулся!

Венианор Русворт крепко выругался и вскочил из-за стола, едва его не опрокинув.

— Чтоб вас, колдунов, морские черти драли! Слыхали, парни? Бегом! — рявкнул он, и никто не посмел ослушаться. Даже трактирщик засуетился и куда-то пропал.

Вскоре капитан уже вёл студентов к большому кораблю с оранжевыми парусами, на которых был изображён гарпун, продетый в корону. Потом Алессия следила, чтобы никто из них не упал в воду, поднимаясь на борт. Город тем временем оставался прежним, прохожие лишь удивлённо глядели на спешащих куда-то магов.

— Им плевать, госпожа Винтерсонг! — сказал запыхавшийся преподаватель магии воды, поднявшись на палубу. — Градоначальник вусмерть пьян, меня прогнали из ратуши.

— Горожане тоже отказываются слушать, — вторил ему другой.

— Чёрт бы побрал этих болванов… — процедила сквозь зубы Алессия. — Мы должны предупредить лорда Свальдера в Хельмаре. Как скоро мы сможем отплыть?

— Я держал корабль наготове, последние приготовления и мы отходим, — ответил Русворт. — Но плывём мы на острова Миррдаэн.

— Господин Русворт! Речь сейчас идёт не о политике и войнах, а о выживании. О судьбе всего мира, если хотите!

— На островах мы будем в безопасности. Мёртвые плавать не умеют, — усмехнулся он. — А этих предателей с материка не жалко.

Волна гнева вдруг захлестнула Алессию. Она подошла к Русворту вплотную и, глядя ему прямо в глаза, выпалила:

— Это уже не Вингевельд, это нечто большее. С такой тварью не сталкивалась ни я, ни вы. Уверяю, эти мертвецы уж точно найдут способ преодолеть море, и тогда вам не отсидеться на ваших обгаженных чайками скалах, молясь о том, чтобы они не схватили вас за задницы!

Окружающие замерли, ожидая, что произойдёт дальше. Венианор Русворт нахмурился, пригладил волосы и серьёзно сказал:

— Обычно за подобные выходки я выбиваю человеку зубы, но для красивой женщины сделаю исключение. Однако хоть ваши слова чертовски убедительны, госпожа Винтерсонг, взять курс на Хельмар мы сейчас не можем. Нас просто потопят на подходе, не дав причалить. На Когг Мирр, ребята! — рявкнул он и, усмехнувшись, вновь обратился к декану воды: — Если нас убьют, никого предупредить мы не сможем. Как прибудем в Солёную скалу, сразу отправим весть лорду Свальдеру. Клянусь вам.

Вскоре три корабля Русвортов уже отходили от пристани Вальморы. Алессия Винтерсонг глядела на обречённый город и надеялась лишь на то, что, когда его жители осознают произошедшее и в панике бросятся к кораблям и рыбацким лодкам, для них не будет слишком поздно.

Кап! Кап! Кап! С каждым проклятым звуком мозг словно пронзала раскалённая иголка.

Рихард Вайс пришёл в себя. Лицо упиралось в холодную твёрдую поверхность. «Что-то чувствую, значит, живой. Это хорошо.» — такой была первая мысль, посетившая его голову. Он осторожно приподнял голову и увидел толстые железные прутья, уходящие в каменный пол. По ту сторону решётки горела свечная лампа, а под ней красовалось мокрое пятно. В него-то и падали откуда-то сверху капли, виновные в этом ужасном звуке. Кап! Кап!

Вайс грязно выругался по-анмодски. Такие ругательства он слышал в далёком детстве, когда мать брала его с собой на рынок. Она строго настрого запрещала маленькому Ирмосу повторять услышанное, а тот в ответ послушно кивал и запоминал каждое слово, в гневе вырывавшееся из оскаленных ртов или, напротив, перемежавшееся со смехом. От этих воспоминаний на душе стало теплее.

Вайс перевернулся на спину и упёрся глазами в потолок, который от пола отличало лишь то, что он был наверху. Вдруг в голове, словно молния, пронеслась мысль, от которой по телу разлился холод: Делвин! Что же теперь с ним будет? Только бы гномы не дали мальчонку в обиду… А ведь Вайс сам привёл его сюда. В «безопасное место». Из огня да в полымя.

— Чёртова страна… — произнёс он в пустоту.

— Дело, к сожалению, не в стране, — совсем неподалёку отозвался мягкий голос, что показался Вайсу смутно знакомым. Он повернул голову и увидел заросшего неопрятной бородой незнакомца в серой истрёпанной рясе, сидевшего на соломенной подстилке спиной к стене. Встретившись глазами с Вайсом, незнакомец слабо улыбнулся.

— Твой голос, лицо… — в тусклом освещении судить наверняка было нельзя, но Вайс рискнул предположить. — Драконья долина, когда налетело чудище…

— И оглобля сломала тебе рёбра. Да, судя по всему, мы встретились вновь.

— Вот ведь… — Вайс изумлённо ругнулся по-анмодски. — Как же тебя звали… Дорий, Дарий…

— Дормий, — подсказал тот. — А твоего имени я не знаю. Не думал, что мы встретимся вновь.

— Вайс, Рихард Вайс, — он сел и тут же ощутил давящую боль в животе. — Дьявол! Кажись, припоминаю, что за дерьмо со мной приключилось… Чёртов Карл, король… Жижа эта… Погоди, так значит, ты меня снова исцелил?

— Не я, мой господин, Холар. Отец милосердия, которого этот город так незаслуженно забыл.

— А ты, стало быть, пришёл им напомнить?

Дормий пожал плечами.

— Владыка привёл меня в Энгатар. Люди здесь истосковались по надежде, состраданию, доброму слову. Я видел это в их глазах, когда вещал слово Холара на площади у храма. Но нести Его волю долго мне не пришлось, вскоре меня арестовали и повели к матриарху. Я пытался воззвать к её благоразумию, но эта девушка… Её лицо, её сердце — они будто выкованы из стали умелым, но жестоким кузнецом.

— Да уж, видел эту девицу. Смотришь — вроде даже ничего, но этот взгляд… И мордашка будто маска стальная, не встречал ещё таких. Это вот ей ты рассказывал о милосердии? — усмехнулся Вайс.

— Да, — Дормий печально вздохнул. — А после, когда я сказал, что Холар избрал меня проводником своей воли, меня отвели к королю. Его величество потребовал немедленно продемонстрировать мою, как он выразился, силу. Но ведь это не сила, это дар! Привели несчастного, которого лишили языка, и король велел мне исцелить его. Увы, когда я воззвал, Холар не ответил мне.

— Должно быть, его величество, был не в восторге.

— Он разгневался и угрожал мне казнью за ересь, — Дормий усмехнулся. — Не знал, что «Постулаты» теперь считаются ересью, а ведь я лишь успел процитировать их, когда меня арестовали. Потом из темницы привели господина в дорогих одеждах, он страдал болезнью ног.

— Гниль? Не мудрено. Здесь сыро, как… Ладно, не при священнике.

— Да. Король называл несчастного лордом Кавигером, а мне велел исцелить его ноги. К счастью, на сей раз Холар смилостивился. Видел бы ты лицо этого человека.

— Наверное, не хуже, чем моя рожа, когда ты срастил мне рёбра и заштопал грудь одним прикосновением.

— Повторяю, это сделал не я.

— Да, помню, Отец милосердия, добрый и славный. И что же, король не отпустил тебя даже после такого представления?

— Увы. Он был удивлён, даже изумлён, но сказал, что сейчас не время для идей, которые несла моя проповедь. Потому и приказал оставить меня здесь, в темнице. К слову, вёл меня сюда весьма примечательный юноша. Его невозмутимое лицо было обезображено страшным ожогом, но в глазах стояла поистине бездонная скорбь. Удивительно, как взгляд столь юных глаз, может быть исполнен настолько глубокой печалью.

— Я не столь хорош в энгатском, чтобы понять все эти мудрёные метафоры, — поморщился Вайс. — Прошу, Дормий, попроще, мне и без того дерьмово.

— Понимаю, исцеление от яда не прошло бесследно. И всё же я поражён, что отец милосердия спасает тебе жизнь вот уже во второй раз. Должно быть, тебе предстоит совершить нечто важное.

— А может, это всё случайно? Ну, какая такая судьба может быть предназначена мне? Сейчас я поверю лишь в то, что мне суждено сдохнуть от голода в этом каменном мешке, если, конечно, не сойду с ума раньше, чем боги приберут меня к себе. Тебе же, что ещё хуже, придётся на это смотреть, и поверь, зрелище не из приятных. Видал такое…

— Нет, — неожиданно твёрдо сказал Дормий. — Такое не происходит просто так. Холар не случайно избрал меня проводником своего милосердия, я не случайно нашёл тебя на пепелище и уж точно мы не случайно встретились именно здесь и сейчас.

— Если твои слова означают, что мы оба здесь не сдохнем, и я вновь увижу дочку, то я готов поверить во что угодно, — усмехнулся Вайс.

Где-то вдали раздался лязг и скрип металла, за которым последовал звук тяжёлых приближающихся шагов. Наконец, перед решёткой камеры предстал сир Гильям Фолтрейн, тот мерзкий тип с зализанными набок волосами, который и притащил Вайса сюда.

— Гляжу, очнулся, — ухмылка не прибавила ему красоты, а безжизненные рыбьи глаза поблескивали в неровном свете лампы. — На. Его величество велел вас покормить.

С этими словами, рыцарь бросил ломоть хлеба под ноги и пнул его так, что тот оказался по ту сторону прутьев. Судя по звуку, с которым катился хлеб, он был немногим мягче каменного пола темницы.

— Водички бы, — буркнул Вайс, взвесив ломоть на ладони.

— А я думал, ты вдоволь нахлебался, — ухмылка на лице сира Гильяма стала шире, обнажив зубы. — Ваша кормёжка — забота не моя, а тюремщика. Его величество послал меня к тебе, лысый. Пояснить, зачем тебя швырнули в камеру к святоше, а не в помойную яму подыхать.

— Наверное, я очень красивый и приглянулся его величеству. Да и тебе, вижу, небезразличен, — Вайс собрал всё ехидство и кокетливо подмигнул рыцарю. — Этот шрам у тебя на щеке очень подходит под цвет глаз. Наверное, его тебе какая-нибудь красотка оставила?

Гильям Фолтрейн плюнул меж прутьев решётки, метя в Вайса, но промахнулся.

— Не обольщайся, — процедил рыцарь. — Ты нужен королю хлебать ту муть, что варит ригенский алхимик. А ты, — он указал пальцем на Дормия, — делать так, чтоб лысый не сдох раньше времени. Что с вами будет в случае отказа, думаю, говорить не надо. Как ты тогда сказал, священник, его время ещё не пришло? Вот как придёт, так я его и убью. Лично.

— Когда-нибудь я возьму острый нож и срежу ухмылку с твоего лица, — проговорил Вайс на анмодском, глядя сиру Гильяму прямо в глаза.

— Шипи сколько влезет, лысый, — высокомерно ответил тот. — Никогда не поздно и тебе отрезать язык. Когда его величество добьётся своего, так, пожалуй, и сделаю, прежде чем прикончить. Вы, имперские свиньи, мне всегда были противны, а теперь вами замок просто кишит. Ты, вонючий старикашка алхимик со своим мягкотелым братцем. Хотя девка, конечно, неплоха. Ну, имперские девки только для одного и годятся, хе-хе…

Сказав это, он плюнул себе под ноги и ушёл.

— Ишь какой милашка, — усмехнулся Вайс под лязг закрывающейся двери. — Того и гляди, целоваться полезет. И эту морду сделали командиром гвардии.

— Человек с глазами мясника, — печально проговорил Дормий. — От него веет кровью множества жертв и совершенным безразличием к ним. Много горя он принёс в этот мир и немало ещё принесёт.

— Это что же, Отец милосердия тебе нашептал?

— Чтобы это понять, не нужны подсказки свыше. Но вот что я чувствую особенно сильно — город словно в железной клетке, и люди в нём тоже. Сложно объяснить, но я чувствую себя более свободным, чем они.

— Как бы ты первый из нас не расстался с рассудком, — с опаской сказал Вайс, поднимаясь на ноги. — Хотя куда там… Хочешь пари? Я почти уверен, что чёртовы капли сведут меня с ума раньше.

— Нет, столица теперь словно темница. Я видел это в их глазах. Ходят по улице, а взгляд как у узников. Должно быть, это из-за того, что церковь здесь и впрямь сделалась железной, как говорила Матриарх. И если её лицо — стальная маска, то в глазах короля я увидел кузнеца, что выковал её.

— Прошу, Дормий, — взмолился Вайс и потянулся, — говори проще.

— Король одержим Калантаром.

— Я неправильно понял второе слово, или ты и впрямь сказал «одержим»?

— Именно так. Калантар, жестокое божество тирании, отравил разум короля, а тот, в свою очередь, заключил в клетку весь город. И, несомненно, хочет сделать то же самое со всей страной.

— Ох и дерьмовые же времена настанут, если ему удастся задуманное, — проговорил Вайс, опёршись на решётку. — Тут ведь такое дело, Дормий. Король заставляет одного хорошего человека творить гадкую вещь — зелье, что продлит жизнь и позволит его королевской заднице продавливать трон куда дольше, чем положено. Собственно, потому я и здесь: на мне проверили первую попытку. К сожалению или счастью, неудачную. Впрочем, я сейчас подумал, чёрта с два они бы дали мне уйти, даже если б всё получилось. Прирезали бы прям там, и дело с концом. А я, дурень, польстился на заманчивый куш…

— Все мы порой падки на соблазны. Уверен, Калантару тоже было, что предложить королю в обмен на разум.

— Дьявол! — Вайс схватил решётку и попытался было её хотя бы пошевелить, но прутья были слишком крепки для этого. — До сих пор не верится. Снова в темнице, и снова не один! Слишком уж часто это со мной происходит, когда-нибудь судьбе надоест, что я её искушаю… А ты вообще насколько уверен в этом? Ну, что король одержим. Может, он просто умом тронулся? Слышал, с королями такое случается.

Отец Дормий сначала ничего не ответил и опустил голову, но потом, после протяжного вздоха, заговорил:

— Рискну предположить, что я в таких вещах разбираюсь лучше многих. В молодости я, да простят меня Трое, посвящал время тёмному искусству демонологии. За это меня и прогнали из вальморской Академии.

— Академия? — Вайс наморщил лоб. — Это где маги что ли? Ты, выходит, волшебником был? Вот уж воистину чуден мир!

— Он станет ещё чуднее, если я скажу, что на Вальмору меня забрал никто иной, как Вингевельд, нынешний архимаг. В те годы, правда, он был простым преподавателем. После занял пост декана воды, а несколько лет спустя сделался архимагом. Меня, правда, тогда в Академии уже давно не было.

— А чего ж ты тогда не наколдуешь чего-нибудь, чтобы у того хмыря Фолтрейна рожа с задницей местами поменялись?

— Видно, ты не знаешь, — мягко и с улыбкой ответил Дормий. — Всех, кого исключают из вальморской Академии, лишают магии. Впрочем, это не помешало мне продолжать изыскания даже после возвращения домой в Дракенталь. Нужно было только достать нужные книги…

— Дракенталь? — удивился Вайс и задумчиво добавил: — Красивый город, я там сидел. В Пламенном замке, сразу после того, как ты мне жизнь спас. Впрочем, не буду об этом, все темницы одинаковы. Так что ты делал потом в Дракентале?

— Просто жил, — пожал плечами Дормий. — Родителям я не говорил об истинной причине изгнания из Академии. Сказал лишь, что обучение оказалось слишком сложным. Мать печально вздохнула, а отец только махнул рукой, заявив, что изначально не верил в эту затею.

— Хороши родители, — усмехнулся Вайс.

— Мне не за что их винить. Наша семья держала сапожную мастерскую, а единственным ребёнком, кроме меня, была моя сестра. Пока меня не было, отец пытался научить её премудростям сапожного дела, но ничего толком не вышло. Так что он был даже по-своему рад моему возвращению.

Капли не переставали отбивать ритм, действуя Вайсу на нервы, но вдруг к ним добавился новый звук: чей-то истошный вопль. Хоть он глухо доносился откуда-то из-за стен, по коже забегали мурашки.

— Это что ещё такое? — нервно прошептал Вайс.

— Должно быть, пытают очередного беднягу, — печально ответил Дормий. — В последнее время крики слышно всё чаще, и каждый раз они звучат по-разному. Иногда мужские, иногда женские. Порой крик низкий, раскатистый, а иной раз почти визг, словно кричит ребёнок. Такие слышать страшнее всего. Одним богам известно, что происходит за этими толстыми стенами. И, увы, одни боги способны покарать тех, кто стал причиной этим крикам.

— Кровь в жилах стынет. А если начать задумываться… — проговорил Вайс.

— Я молюсь за каждого из этих несчастных. Да дарует Холар им избавление.

— Ага, надеюсь, это помогает. Давай-ка лучше дальше свою историю, хоть немного отвлечёт.

— Хорошо. Я вернулся в Дракенталь и продолжал изыскания в часы, свободные от раскройки кожи и починки подмёток. Не подумай, что я искал встреч с жителями иных миров ради богатства или власти. Мною двигала лишь жажда знаний, любопытство. Оно-то в конечном счёте и привело меня к черте, переступив которую, было уже невозможно остаться прежним.

— Неужто демона призвать решил? Я как-то песню слыхал, как один чудак призвал демона и попросил у того тринадцать пышногрудых… — с усмешкой произнёс Вайс, но наткнувшись на укоризненный взгляд священника, смутился и замолчал.

— Меня интересовала возможность слияния человеческой души и сущности элементаля. То, чем я занимался, можно назвать, скорее, элементалистикой, чем демонологией. И вот, однажды, у меня появилась возможность проверить свои знания на практике.

— Повезло же тебе.

— Я до сих пор проклинаю тот день. О моём увлечении узнала сестра, которая, к сожалению, не сумела удержать язык за зубами. Вылилось это в то, что помощи попросила её подруга, которая никак не могла зачать дитя. От бедняги грозился уйти муж, она была в отчаянии.

— И твоё сердце растаяло.

— Увы, я согласился помочь.

Вайс хотел было пошутить про небывалую мужскую силу, которой, судя по всему, обладает Дормий, но вовремя сообразил, что эта шутка будет ещё неуместнее прежней. Священник тяжело вздохнул. Судя по всему, эти воспоминания действительно лежали на душе тяжким грузом. Он пригладил бороду и продолжил.

— Не стану вдаваться в подробности ритуала, который мне пришлось провести. Скажу лишь, что обратился к созданиям стихийного хаоса.

— Понимаю. Вы исчертили пол какими-то знаками, а потом с этой девушкой…

— Я не прикасался к ней! — неожиданно горячо возразил Дормий. — В этом не было необходимости. Я вознамерился повторить ритуал, который обнаружил в одном полуистлевшем фолианте, купленном у смуглокожего торговца с жутким незнакомым акцентом. Суть процесса заключалась в том, чтобы, так сказать, воспользоваться частью элементальной сущности и подселить её в тело девушки. И мне это удалось. Нет, не случилось светопреставления, небеса не разверзлись, а небесный огонь не обрушился на нас, проломив крышу. Только свечи в комнате на мгновение вспыхнули необычайно ярко, да и то мне могло показаться.

— Как же вы тогда узнали, что всё получилось? Или же что ничего не вышло, и вы только напрасно сожгли свечи?

— В тот вечер — никак. Лишь несколько недель спустя, когда я уже успел позабыть о случившемся, сестра рассказала мне, что её подруга ждёт ребёнка. Как же я радовался тогда. Самонадеянный дурак. Если б я только знал, чем это обернётся…

— Твоя история становится всё страннее и страннее, — заметил Вайс. — Впрочем, если подумать, я сын анмади и ригенца, которого деревенский священник исцелил прикосновением руки после нападения дракона. Мне впору вообще ничему не удивляться в этой жизни.

— Каждый раз, когда человек так думает, боги находят, чем его удивить, — сказал Дормий и кашлянул в кулак.

— Как бы и ты здоровье не подорвал с этой сыростью. Давно здесь?

— Сложно сказать. Я бы мог считать время по этим каплям, но, наверное, уже сошёл бы с ума.

— Это точно, — усмехнулся Вайс и, придвинувшись ближе, добавил: — Так чем дело кончилось-то?

— Тем, что мне пришлось покинуть Дракенталь навсегда и стереть из памяти те знания, к которым так жадно стремился. Случившееся напоминало кошмарный сон, который я хотел бы забыть навсегда.

— Если не хочешь, не говори, — опасливо сказал Вайс. — Ты и без того достаточно рассказал, а кошмаров мне и наяву хватает.

Дормий утёр сделавшиеся влажными глаза.

— Мне пришлось бежать из города. Я поселился в неприметной деревушке на Золотом тракте и посвятил жизнь служению Отцу милосердия. Больше не видел ни свою семью, ни сестру, ни ту девушку… Не знаю, почему Холар решил одарить своей милостью именно меня, но если всё произошедшее со мной — это возможность если не искупить, то хотя бы на малую толику облегчить груз вины, что довлеет надо мной многие годы, я готов следовать его воле без тени сомнения.

— Ну, ты уже сидишь в сырой темнице. Осталось только принять мученическую смерть. Костёр, дыба, старая добрая виселица — вариантов море.

— Будь уверен, если Отец милосердия заведёт меня на этот путь, я пройду его с радостью.

— Не сомневаюсь. Вот только случится это не раньше, чем Карл Эльдштерн сварит королю зелье долгожительства, и оно успешно подействует на меня. До тех же пор, друг мой, боюсь, что планам твоего бога придётся подождать. А может, и ещё дольше. Я тогда, конечно, уже буду не нужен, а вот тебе король наверняка найдёт применение.

— Вся наша жизнь — божественный план, — снисходительно ответил Дормий, будто бы Вайс был ребёнком, сказавшим какую-то несусветную, но простительную несмышлёнышу, чушь.

— В таком случае, план моей жизни написан уж очень жестоким и злобным богом. Таким, который, прогуливаясь по своим владениям, неизменно наступает на больную мозоль и, всякий раз делая это, вспоминает обо мне. Учитывая ушат дерьма, что вылился на нас с тобой, мы должны будем стать по меньшей мере святыми.

— Богиня Аминея когда-то тоже была смертной, но совершила множество подвигов веры. Проявила чудеса кротости и милосердия, за что её и одарили целительским даром, а после смерти сделали богиней.

— Хех, в Анмоде её почитают за великую святую. Матушка всякий вечер молилась ей за меня перед сном. Как видишь, не помогло, — Вайс задумался, глядя на капли, что одна за другой разбивались об пол по ту сторону решётки. — Кап! Кап! И мы вот так же, как эти капли. Летим, не зная куда, и разбиваемся вдребезги. Эх… Знаешь, Дормий, о чём я подумал?

Священник с интересом взглянул на Вайса, не сказав ни слова.

— Сдаётся мне, за наши с тобой жизни в ответе один и тот же бог. Не знаю, какой именно, но сволочь он редкостная, это точно.

Грегорион Нокс хорошо знал местность, по которой проходил их с Дэйном и Мерайей путь. Регион Хартланда, владения лорда Одеринга подходили к концу. Где-то впереди должна быть переправа через великую реку Эрберин, а за ней наливные луга, тёплые речные долины и обширные равнины сменятся каменистыми землями Нагорья. Инквизитор надеялся, что путь после переправы окажется не таким опасным: всё-таки владения Таммаренов издавна оставались местом спокойным. Там вряд ли будут сжигать ведьм и охотиться на магов.

Но то будет впереди. Пока что тяжёлые сапоги Грегориона ступали по земле Хартланда, а на его руках мирно дремала та, кому эта самая земля до недавних пор была домом. Несмотря ни на что, лицо Мерайи оставалось таким же миловидным, только брови слегка хмурились. «Должно быть, снится что-то дурное, — подумалось инквизитору, — ну, оно и не мудрено. Столько пришлось перенести…»

Грегорион вспомнил Марту, и на глаза навернулись слёзы. Поначалу он собирался их смахнуть, но передумал. Его уже покинули чувства усталости и голода, пропала необходимость во сне. Быть может, со временем, он вовсе потеряет способность плакать, и эти слёзы по утраченной любви станут последними в его жизни.

Дэйн Кавигер, что брёл рядом, предложил устроить привал, и инквизитор, не раздумывая, согласился. С утра они успели пройти приличное расстояние, но сам он в отдыхе не нуждался, а потому всецело полагался на Дэйна в этом вопросе.

Грегорион осторожно положил Мерайю на мягкую траву и отправился за хворостом в ближайшую рощицу. Когда же он вернулся, то увидел Дэйна, несущегося к нему со всех ног.

— Принцесса… Ей плохо… Она…

Дэйн говорил сбивчиво, а его голос дрожал. Рыцарь ещё ни разу не выглядел настолько испуганным. Он схватил Грегориона за рукав и потащил к Мерайе. Девушка лежала на боку, согнувшись пополам, и тихо стонала, обхватив руками живот.

— Наверное, зараза в еде или воде! Я такое в войну видел, — обречённо сказал Дэйн. — Боль в животе, кровавый понос, а потом… О боги, только не это!

Грегорион сохранил хладнокровие и решил проверить самую очевидную версию. Он провёл ладонью по монашескому одеянию, на котором лежала принцесса, и посмотрел на пальцы. Всё стало ясно.

— Быть может, поблизости есть поселение? — не унимался рыцарь. — Случалось, солдаты выздоравливали, только нужен покой и побольше питья… Или же принцесса просто отравилась?

— Ни то и ни другое, Дэйн, — с лёгкой улыбкой проговорил инквизитор. — Просто принцесса — девушка. А с девушками такое случается.

— Что ты имеешь в виду?

— У неё лунная кровь. Та, что идёт каждый месяц, если боги не дали женщине дитя.

Рыцарь смущённо потупил взгляд.

— Ты что, никогда не слышал об этом? — спросил Грегорион.

— Слышал… Но в среде гвардейцев о таком говорить было не принято. И сам никогда не видел…

— Не мудрено. Принцессе нужно приложить к животу что-нибудь тёплое и несколько дней лежать. Придётся прервать путь, пока ей не станет лучше.

— Откуда ты столько знаешь?

— Марта рассказывала. Послушницы и сёстры дают обет воздержания, а потому регулярно сталкиваются с этим явлением.

— И Марта давала такой обет?

— Да, — ответил Грегорион и смущённо добавил: — Вот только соблюдать его нам было непросто…

Он поглядел на небо и увидел собирающиеся вдалеке тучи.

— На постоялом дворе нам лучше не показываться. Сплетни оттуда разлетаются, как мухи. Помнится, к востоку от переправы через Эрберин был женский монастырь, правда, не помню его названия. Обитель живёт уединённо, там у нас куда меньше шансов попасть на глаза случайному путнику. Попросим приюта у них.

— Это далеко отсюда? — спросил Дэйн, опасливо глядя на принцессу.

— Если отправимся на юг, а потом пойдём вдоль реки, никак не пропустим, но идти лучше сейчас, — ответил инквизитор. — Мерайя, ты слышишь меня? Я отнесу тебя в безопасное место. Там будет легче, но придётся потерпеть.

— Угу… — послышался слабый голос принцессы.

Грегорион осторожно взял девушку на руки, и путь продолжился под её тихие стоны. Дэйн не знал, куда себя деть. Он то нервно поглядывал то на небо, то бросал полный сочувствия взгляд на принцессу, то внимательно вглядывался в горизонт. Когда добрались до берега, рыцарь вздохнул с облегчением. Он беспокоился, верной ли они идут верной дорогой.

Мерное журчание великой реки Эрберин вселяло спокойствие. Её водам предстояло обогнуть Нагорье по Эльфовой низине, восточному краю этих земель. Там великая река почти встречалась с великим лесом, потом огибала Факельную рощу, сливалась с речушкой Звёздной, а после и с речкой Среброокой, чтобы, наконец, выплеснуться в Залив трёх сестёр, где встречались три великие водные артерии Севера: энгатская Эрберин, эльфийская Фаладрин и пограничная Альба, которую остроухие звали Мегин Майр.

Всё это Грегорион помнил из подробнейшего атласа за авторством мастера Бейглина из Мерцбурга. Когда-то, в годы обучения, его заставляли выучивать её наизусть, потому как «будущему инквизитору следует знать устройство земель», и юный Грегор ещё удивлялся, что ригенский автор так подробно описал его родной край. Теперь же, хоть он уже давно успел позабыть содержание тех книг, перед глазами стояла глава «О реках Энгаты» с красивой украшенной буквицей в начале строки.

И всё же на душе инквизитора было неспокойно. С этим монастырём его связывало что-то недоброе, что-то мрачное. Буквы, книги… Кажется, сёстры в том монастыре занимались переписыванием книг? Нет, дело не в том… Быть может, он знал кого-то отсюда? Вот только кого?.. После перерождения с помощью Великой матери память инквизитора работала куда хуже, чем раньше. Должно быть, что-то в тот день всё-таки умерло в нём безвозвратно.

Наконец, вдалеке показалась то, что Дэйн счёл небольшой крепостью. Грегорион сказал, что они на верном пути, и по мере приближения всё сильнее в этом убеждался. Монастырь оказался даже не крепостью, а, скорее, большим домом, к которому вплотную стояли здания поменьше. Через стены из побеленного кирпича проглядывали узкие, едва заметные окошки, а на коньке покатой крыши красовался знак Троих, водружённый на шпиль.

Монастырь окружали плодовые деревья и множество грядок, где усердно трудились женщины всех возрастов в одеяниях из белой, серой и бурой шерсти. Кто-то собирал в подол спелые красные яблоки, упавшие на траву, кто-то дёргал за ботву корнеплоды, а кто-то орудовал острым серпом за деревянной оградой. Когда путники подошли совсем близко, к ним вышла одна из сестёр, облачённая в серое.

— Мир вам, путники. Вы пришли за благословением Холара и Аминеи?

— Мы паломники, — ответил Грегорион, — следуем в монастырь Белого крыла, что близ Эрбера. Нашему другу стало плохо, нужно пару дней отлежаться. Я слышал, монахини не отказывают путникам в помощи.

Девушка внимательно оглядела всех троих, и на её лице появилась тень сомнения.

— Вижу, путь ваш был непростым. Мы готовы дать вам пищу и воду, но, чтобы остаться на несколько дней — такие решения принимает настоятельница. Я её позову.

Сестра отправилась в самое большое из зданий монастыря, а Грегорион услышал голос Дэйна:

— Ты будто бы обеспокоен.

— Я пытаюсь вспомнить, чем мне знакомо это место.

— Ты здесь был?

— Нет. Но от этого монастыря в памяти будто тянется нить… Вот только никак не найду, куда она ведёт.

Во двор вышла женщина. Её одеяние отличалось от одежды белых сестёр только серебряным поясом и серебряным же знаком Троих, вышитом на клобуке. Хоть лицо настоятельницы и успели тронуть морщины, но годы ещё не согнули её спину, а когда она проходила мимо, ступая неторопливо и с достоинством, каждая монахиня почтительно кланялась.

— Да благословят вас Холар и Аминея, путники, — произнесла она мягким красивым голосом. — Я матушка Ферлисса. Мне сказали, вы ищете крова. Кто вы и откуда?

— Я Грег, — ответил инквизитор. — Это Дерил, друг старинный, а на руках у меня Мерибальд, племянник. Солонина в корчме оказалась с душком. Мы с Дерилом оклемались, а вот мальцу совсем сплохело, живот, говорит, точно ножом режет. Мы паломники, держим путь в Белое крыло, но, боюсь, как бы парнишку по пути не потерять. Многого не просим, нам бы ночлег на пару деньков, да Мерибальда отпоить. Слыхал, белые сёстры много снадобий знают, вдруг не откажут…

Настоятельница сочувственно посмотрела на скрючившуюся на руках инквизитора Мерайю и вздохнула.

— Вы можете ночевать в больнице, там сейчас как раз пусто, — она указала на маленькую одиночную постройку в стороне от основного здания. — Но за ночлег придётся заплатить трудом. Рабочие руки нам пригодятся.

— Простите, но у моего друга увечье, — виновато проговорил Грегорион. — Я буду работать за двоих.

— Тогда решено. Добро пожаловать в обитель Владык милосердия. Сестра Абнетта отведёт вас…

— Постойте, — вырвалось у инквизитора. — Вы сказали «Владык милосердия»?

— Верно. Наш монастырь посвящён Холару и Аминее, Отцу милосердия и Матери сострадания.

— Нет ли среди выходцев из вашей обители кого-то известного? Быть может, в ваших стенах жила какая-нибудь святая?

Настоятельница смутилась и потупила взгляд.

— Хоть гордость монахине и непозволительна, но всё же я горжусь, что в этих стенах росла и проходила послушничество Агна. Та, что ныне зовётся Пречистой. Бывшая матриарх Церкви Троих, а ныне Железной церкви. А ведь я одобрила её перевод в столичный монастырь всего какой-то год назад…

От этих слов Грегориона будто поразило громом. Он вспомнил, как впервые увидел Агну год назад кроткой девушкой, и её беспощадный, исполненный жестокости взгляд во время казни на храмовой площади.

— Вижу, мои слова вас впечатлили, — покровительственно проговорила матушка Ферлисса. — Но представьте, какого было узнать об этом мне… Ну да ладно, сейчас не время болтать. Сестра Кейтлин, проводи наших гостей в больницу!

Послушница, что в этот момент отряхивала корень брюквы от земли, встала и учтиво склонила голову.

— А этот человек, — настоятельница указала на Грегориона, — пусть поможет выкорчевать засохшую яблоню у окон трапезной.

Больница оказалась совсем небольшим зданием с плоской крышей. Всё, что там было — это деревянное ведро для справления нужды и с десяток деревянных коек, покрытых соломой. На одну из них инквизитор осторожно уложил Мерайю.

— Вот так, — тихо сказал он и обратился к Дэйну. — Будь здесь с ней. Если принесут питьё от отравления, вылей украдкой. Сейчас его действие будет только во вред. В припасах осталось немного воды и еды.

Оставив Дэйна и Мерайю одних, Грегорион отправился помогать монахиням. Яблоня оказалась совсем маленьким деревцем толщиной едва ли в обхват двух ладоней. Её собирались сначала спилить, а после подкопать оставшийся пенёк, но инквизитор велел всем отойти. Под изумлёнными взглядами Грегорион присел и крепко обхватил ствол дерева, после чего изо всех сил потянул вверх и выдернул его с корнями.

— Вас к нам сами боги послали, — прошептала одна из монахинь. — Иначе откуда бы такой силе взяться…

Выкорчевать яблоню оказалось просто. Куда труднее инквизитору было чувствовать агонию умирающего дерева, которую он ощутил, едва прикоснувшись к коре. Хоть оно и смирилось со своей судьбой, снедаемое болезнью, но эта печальная необходимость наполнила душу Грегориона печалью.

— О, вы уже справились, — послышался голос настоятельницы из-за спины. — Грустно зрелище, верно? Мало что так удручает, как вид мёртвого дерева. Раз вы так быстро справились, отдаю вас в распоряжение сестры-келариссы. Она следит, чтобы грядки были прополоты, а запасы полны. Уверен, вам ещё найдётся работа. Это место истосковалось по мужским рукам…

Весь день инквизитор восстанавливал покосившиеся ограды, носил воду и рубил дрова, словом, делал всё то, на что у монахинь ушло бы куда больше времени и сил. У берега реки Грегорион спрятал за пазуху нагревшийся на солнце округлый камень и украдкой принёс его в больницу, где предложил Мерайе в качестве этакой грелки.

— Послушницы делают так, чтобы унять боль в лунные дни, — сказал он. — Только спрячь, пусть никто не видит.

Вечером инквизитору выдали немного еды на троих. Монашеский паёк оказался весьма скромен: ломоть хлеба, кусок сыра величиной едва ли больше кулачка принцессы, и маленький кувшинчик разбавленного вина. В прежние годы Грегориону едва ли хватило этого, чтобы наесться одному, теперь же он и не думал просить большего: Дэйну и Мерайе этого вполне хватит. Открыв дверь в больницу, он первым делом почуял терпкий запах крови.

— К вам никто не заходил? — обеспокоенно спросил инквизитор.

— Кроме тебя — только одна монахиня, — ответил Дэйн. — Она принесла пару овчинных одеял. Сказала, ночи сейчас прохладные.

— Тогда будем надеяться, что у неё не такой острый нос, как у меня. Как себя чувствует Мерайя?

— Я… В порядке, — отозвалась принцесса. — Готова даже… Немного поесть…

Когда Дэйн помог девушке сесть, инквизитор увидел красные пятна на соломе.

— Нужно перебрать подстилку, — выдохнул он. — И выстирать накидку, чтобы не пачкала кровью.

— Я схожу, — предложил рыцарь. — Устал сидеть здесь целый день, да и…

— Стирать одной рукой? — укоризненно спросил Грегорион, и Дэйну ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Вернулся инквизитор уже когда совсем стемнело, а его спутники крепко спали. Развесив мокрые монашеские одёжки на спинки кроватей, он сел на пол и стал размышлять под звуки начавшегося дождя.

Так значит здесь росла Агна? Эти камни, эта земля и деревья помнят её ещё совсем девочкой. Наверняка такой помнит её и настоятельница Ферлисса. Быть может, стоит с ней поговорить? Узнать, почему Агна стала… такой.

Грегорион усмехнулся про себя. Если что и умерло в нём безвозвратно после встречи с архимагом, то точно не любопытство.

Ночь для спутников Грегориона прошла неспокойно, но иного он и не ожидал. То была особенность жизни в монастыре — подчинение его обитателей строгому распорядку. Удар колокола — сёстры пробуждались посреди ночи для первой службы. Через пару часов два удара — ложились спать. Удар — утренняя молитва, совсем короткая. Два — снова пора спать. Колокол звонит вновь — рассвет, пора вставать…

Инквизитору было жаль всю ночь видеть, как Дэйн и Мерайя просыпаются и ворочаются при каждом колокольном сигнале, но они, в отличие от монахинь, хотя бы могли снова погрузиться в сон. За пару часов до полудня в больницу заглянула сестра-келарисса, облачённая в то же серое одеяние. Она поинтересовалась, как себя чувствует отравившийся бедняга.

— Ему уже лучше, благодарю, — улыбнулся Дэйн. — Ваше снадобье — настоящее чудо.

— Мы лишь исполняем волю Владык милосердия, — склонила голову сестра. — Сегодня работы будет не так много. Вы так быстро со всем справляетесь, что рискуете ввергнуть обитель в грех праздности. Если угодно, можете в свободное время посетить молитву.

Грегорион охотно воспользовался предложением, после того как перенёс из подвала бочонки с вином. Он давно не был на богослужениях и не слышал хорового пения, прославляющего богов. В столичном Храме Троих по большим праздникам в мессах участвовали больше сотни послушников и послушниц. Правда, Марта рассказывала, что пели они не все, поскольку не каждого боги одарили красивым голосом и способностью гармонично влиться в хор. Такие либо участвовали в служении молча, либо просто открывали рот, словно рыбы, создавая видимость огромного хора. Такая традиция возникла при Эйермунде Святом, который при виде поющих юношей и девушек мог по-настоящему пустить слезу от восторга.

Конечно, монастырская церквушка ни в какое сравнение не шла с огромным сводчатым залом Храма Троих, а на певческой площадке за алтарём едва ли поместилось бы и три десятка певчих… Но было в этом для Грегориона нечто уютное. Наверное, осуществи инквизитор свою мечту взять Марту в жёны и уехать подальше от столицы, он бы поселился в уединённой деревеньке, подальше от городской суеты. А раз в неделю они бы ездили в такой вот небольшой монастырь, где слушали бы скромные службы, призванные не развлечь сильных мира сего, а по-настоящему прославлять богов.

Прозвенел колокол, и через некоторое время церковь стали наполнять сёстры. Грегорион встал в стороне от входа и наблюдал, как девушки в белых, серых и бурых одеждах, склонив голову, молча занимали свои места на площадке. На алтаре зажгли ароматные свечи, принесли широкую книгу. Когда сестёр собралось ровно двадцать, в церковь вошла настоятельница. Она встала у алтаря, бросила взгляд на инквизитора и запела.

Певческий голос матушки Ферлиссы оказался ниже, чем можно было от неё ожидать. Грегориону этот гимн был не знаком, но то и неудивительно: в столичном храме прославляли Троих, здесь же, по видимости, песнопения должны быть о Холаре и Аминее. Вступили монахини. Сначала низкие голоса, потом всё выше, пока не дошёл черёд до самых звонкоголосых сестёр.

Хор пел ровно и гармонично, вот только сама гимн отчего-то вызывал недоумение. Слов инквизитор не различал, но мелодия, начавшаяся торжественно, со временем становилась всё более тревожной и оставляла на душе гнетущее чувство тяжести. Она напирала и отступала, точно кузнечный молот, стремящийся придать бесформенному куску металла идеально ровный устойчивый вид. Пение сестёр вовсе не походило на то, что приходит на ум при словах «Владыки милосердия». В нём не ощущалось ни великодушной доброты Холара, ни тем более избавляющего от страданий прикосновения Аминеи.

Не в силах более выносить этого пусть и мелодичного, но всё же гнёта, Грегорион вышел за дверь. Он мог запросто пройти десятки миль без сна и остановок, однако сейчас ощущал давно позабытое чувство усталости. Оно пронизывало ни ноги и ни руки, а саму душу. Инквизитор не нуждался в дыхании, однако почувствовал острую потребность шумно втянуть влажный воздух пасмурного дня. Стало заметно легче. Что за чертовщина сейчас произошла?

Пение затихло, а вскоре окончилась и служба. Сёстры покидали церковь и разбредались по своим местам, кто к деревьям, кто к грядкам. Настоятельница вышла так же, как и вошла — последней. Увидев Грегориона, она изобразила губами лёгкую улыбку.

— Служба пришлась вам не по нраву?

— Решил подышать воздухом, — как можно непринуждённее ответил инквизитор. — От благовоний заболела голова.

— Вашему другу лучше?

— Да, спасибо, досточтимая матушка Ферлисса. Благодарю вас и вашу обитель.

— Благодарите богов, — кивнула настоятельница. — После ужина приглашаю вас на беседу. Найдёте сестру Кейтлин, она моя приоресса и знает, куда вас отвести.

— Но ведь святой Беренгар учил, что любая работа познаётся в отдыхе. Не лучше ли будет вам отдохнуть после праведных трудов?

— Я не отказала вам в приюте, так не откажите и вы мне, — сказав это, матушка Ферлисса ушла прочь.

Весь оставшийся день Грегорион пробыл на воздухе, отзываясь на нечастые просьбы монахинь о помощи. Несколько раз он навещал больницу, где оставались Дэйн и Мерайя. Принцессе стало легче, и она даже смогла немного поесть, да и рука рыцаря понемногу заживала. Вечером, когда солнце вот-вот должно было коснуться горизонта, Грегорион, как и прежде, украдкой отнёс испачканную кровью солому в заросли камыша у берега. «Подстилка на кровати становится всё тоньше, — думалось ему. — Надеюсь, принцессе достаточно мягко спать.»

Впрочем, это было уже не важно: уже завтра им предстоит покинуть монастырь. Настоятельница просила о встрече, значит следовало найти приорессу, сестру Кейтлин. Однако, когда инквизитор возвращался к больнице, девушка уже ждала его у дверей.

— Вашим друзьям уже принесли ужин, — девушка склонила голову. — Следуйте за мной.

Грегорион приоткрыл дверь и увидел Дэйна и Мерайю, с аппетитом уплетающих скромную монастырскую снедь.

— Скоро вернусь, — коротко сказал им инквизитор и отправился за монахиней.

Вскоре он, к своему удивлению, оказался в жилых помещениях монастыря, куда не принято пускать посторонних. Приоресса вела Грегориона мимо трапезной, по лестнице на второй этаж, потом мимо спален для серых и белых сестёр и, наконец, остановилась у закрытой двери самого скромного вида.

— Матушка Ферлисса ждёт вас, — сказала она и ушла прочь быстрым шагом.

Келья настоятельницы была хоть и скромна, но всё же Грегорион ни за что не спутал бы её убранство со спальнями сестёр. Первым, что бросилось в глаза, оказался пол, который украшал широкий ковёр с причудливым узором. На небольшом круглом столике стоял серебряный канделябр в виде знака Троих: круга, со вписанным в него треугольником, на каждой вершине которого горело по свече. Рядом находился глиняный кувшин и две винные чарки с тем же знаком на блестящих полированных боках.

Самой настоятельницы здесь почему-то не было, однако стоило инквизитору сделать шаг по скрипучей половице, как матушка Ферлисса тут же появилась из-за неприметной узкой дверцы с противоположной стороны комнаты.

— Вы уже явились, — с лёгкой улыбкой произнесла она. — Я только что закончила вечернюю молитву.

— Вы молитесь в опочивальне?

— Прежде всего молитва исходит из сердца. К тому же, настоятельница может молиться где угодно. Прошу, садитесь.

— Простите, я не знаком с вашими порядками… — проговорил Грегорион, занимая место у стола в надежде, что табуретка устоит под его весом. Дерево скрипнуло, но выдержало.

— Это простительно. Святой Беренгар, первый монах, записал их в своём «Regula Berengari». Там он в тридцати трёх главах изложил все правила, необходимые к соблюдению, будь то монашеское братство или сестринство.

Сказав это, настоятельница наполнила чарки из кувшина.

— Это вино? — нахмурился инквизитор.

— Пейте, — ответила матушка Ферлисса. — Устав предписывает разделить с путником кров и пищу. В этом святой Беренгар не слишком расходится с энгатскими обычаями гостеприимства.

— Но ведь вино…

— Пищей зовётся всё, что мы вкушаем во благо тел наших, — проговорила настоятельница. — И вино исключением не является. Мы ведь не собираемся напиваться вдрызг. К тому же вы так нам помогли, грех не отблагодарить вас.

Грегорион не боялся, что вино помутит его разум, поэтому смело осушил чарку в несколько глотков. Настоятельница тут же наполнила её снова.

— Интересный вкус, — соврал инквизитор: в винах он совсем не разбирался.

— Этот напиток из монастыря Пречистой Ариманты, что в Драконьей долине. По преданию, святая дева Ариманта была столь чиста душой и крепка верой, что драконы перед ней становились кроткими, как агнцы. За то она и заслужила титул Пречистой, — монахиня прикоснулась губами к чарке и добавила: — Совсем как Агна.

— Вы говорили, она выросла здесь?

— Верно, в этих самых стенах. Это было… наверное, семь или восемь лет назад, после первого восстания Одеринга. Когда армию будущего короля разбили, он был вынужден бежать и скрываться на островах. Хартланд наводнили лихие люди. Они устроили на этих землях настоящий ад, грабили, жгли и убивали, а тогдашний король и не думал им мешать… Тогда-то в одно утро я увидела щуплую фигурку, шагающую к монастырю. То была девочка, не старше одиннадцати, совсем ещё дитя, вся в ссадинах и синяках. «Что за чудовище могло сотворить такое с ребёнком⁈» — подумала я тогда и до сих пор порой задаюсь этим вопросом.

— Война беспощадна, — задумчиво проговорил Грегорион и отпил из чарки.

— Одним богам известно, что довелось ей пережить… Едва добравшись до стен монастыря, бедняжка упала без сознания. Белые сёстры осмотрели её, но не нашли серьёзных ран или увечий. Вот только… — настоятельница тяжело вздохнула и продолжила: — Вот только девицей она уже не была. Очнувшись, она ела не больше цыплёнка и не могла вымолвить ни слова, лишь на третий день девочка произнесла своё имя: Агна.

На душе Грегориона сделалось горько. Он тягостных мыслей пересохло во рту, и он осушил ещё одну чарку вина.

— Наверняка её обидчик давно мёртв. Когда Эдвальд Одеринг стал королём, он повесил немало разбойников и мародёров.

— Слава богам, если так оно и есть. Однако все те беды, что перенесла Агна, несомненно, закалили её дух и позволили ей стать той, кто она сейчас. Видите? — настоятельница протянула руку. На среднем пальце красовалось серебристое кольцо-печатка с выпуклым изображением кулака. — Она прислала это с письмом, где благодарила меня и всех сестёр за то, что вырастили её в кротости и смирении. Так я и узнала, как высоко вознеслась наша маленькая Агна. Мы помогли ей стать терпеливой и стойкой, воспитать величайшую силу духа и веры, достаточную, чтобы теперь служить Железному владыке.

— Я думал, стезя сестёр — путь милосердия.

— Но разве милосердие противоречит учению Калантара?

Грегорион опешил, не зная, что на это ответить.

— Позвольте объяснить, — покровительственно сказала настоятельница, наполняя металлическую чарку инквизитора. — Мягкосердечность и милосердие — ни одно и то же. Если первое слабость, то второе, несомненно, сила. И, как всякая сила, оно требует жёсткости разума и крепости воли. Порой необходимо ожесточить сердце, чтобы проявить милосердие, понимаете?

— Честно признаться, нет.

— Милосердно ли оставить человека умирать или стоит заставить его выпить горькое лекарство, даже если он вырывается? Для этого нужна жёсткость, порой даже жестокость. Порой, чтобы спасти человека, приходится быть жестокосердным.

— Вы пытаетесь подружить лёд и пламя, увязать идеи, невзирая на их коренные противоречия, — покачал головой Грегорион. — Калантар призывает к жестокости не во спасение. Прежде всего его путь — единоличная, неограниченная власть и стремление удержать её любой ценой. Обладание силой не во благо других, но ради самой силы.

— А вы неплохо знаете богов. Очень неплохо для паломника.

— У меня был друг. Инквизитор, — нехотя проговорил Грегорион. — Он всю жизнь был предан Троим, и мы порой беседовали. О богах.

— Стало быть, Калантар вам не по нраву?

— Не по нраву.

— Потому вам и не пришёлся по душе гимн, что звучал на вечерней службе. Я сочинила его недавно. Назвала «E pluribus unum».

— Боюсь, мне неведомо, что это значит.

— «Из многих единое», — пояснила настоятельница. — Калантар призывает собраться под единым началом, собрать пальцы в железный кулак и сокрушить врагов.

— Вы говорите о войне? Что это, если не самое противное милосердию явление?

— Но что, если эта война положит конец всем войнам? Век без распрей и вражды — это ли не милосердие для нашего измученного мира?

Инквизитор молчал.

— Вижу, вы не верите в такую возможность, — улыбнулась настоятельница. — Для мирянина это неудивительно. Но я собственными глазами видела, что бывает, когда страну раздирают на части изнутри и снаружи, Грегор. Это видела и Агна, и его величество король. Они понимают, что привести королевство к процветанию можно, лишь покарав всех, кто стоит на пути к нему. Без жалости. Даже если это присягнувший на верность рыцарь… Или же родная дочь.

Грегорион нахмурился.

— Да, не прикидывайтесь. Вы, разумеется, знаете, кто ваши спутники на самом деле. Опальный рыцарь, сир Дэйн Кавигер и её высочество принцесса Мерайя.

— Но откуда вы… Как вы узнали?

— К сожалению для вас, недостаточно состричь девушке волосы и обрядить в мужское. Неужели вы думали, что белые сёстры не сумеют распознать лунные дни? Кровь на соломенной подстилке, кровь на одежде… Если бы вы признались сразу, я бы распорядилась приготовить болеутоляющий эликсир для бедняжки. Теперь же её мучения на вашей совести. Впрочем, поначалу я не придала этому значение…

— Послушайте, — Грегорион попытался говорить как можно спокойнее, — завтра нас здесь уже не будет. Позвольте нам переждать ночь, а утром…

— Это уже не важно, — перебила настоятельница. — На ваш след уже давно напали. Сегодня, перед службой, они добрались до монастыря и связались со мной. Тогда-то я и узнала, что приютила под своей крышей предателя и беглянку. И пообещала сделать так, чтобы справедливость восторжествовала.

— Так вот какова служительница владык милосердия! — воскликнул инквизитор, вскочив на ноги.

— Церковь и корона теперь едины, и я верна им как никогда! — вскрикнула матушка Ферлисса и надменно улыбнулась. — Я не знаю, зачем вы им помогаете, но наказаны будете первым.

— Ты угрожаешь мне, настоятельница? — холодно проговорил Грегорион, забыв о всяких приличиях. — У тебя припрятан нож? Или думаешь, меня удержат эти двери?

— У белых сестёр есть более изящные способы защитить себя. В вино, которое ты пил, я добавила достаточно снотворного, чтобы свалить с ног даже такого здоровяка. То же средство выпили и твои спутники. Их, должно быть, уже вяжут, а ты погрузишься в крепкий сон примерно… сейчас.

У Грегориона потемнело в глазах, но то было не действие снотворного отвара. Он поклялся защищать принцессу, привёл их с Дэйном в монастырь, а теперь они оба в опасности. По его вине.

Инквизитор рванулся с места, едва не сорвав дверь с петель. Он пролетел коридор, спустился с лестницы, перепрыгивая через несколько ступеней разом, и вот уже оказался на улице, где ему открылась неожиданная картина. Вход в больницу окружили трое конников в узкополых шляпах с перьями и один пеший оборванец, а оскалившийся Дэйн Кавигер стоял на пороге, выставив вперёд меч. Из-за его спины выглядывала испуганная принцесса.

Услышав Грегориона, всадники обернулись, а тот, что был безлошадным, указал на инквизитора пальцем.

— Вот он, это про него я говорил! Огромный, как медведь!

— Толпой и медведя валят, — отозвался один из всадников. У него было изрезанное шрамами лицо, а на шляпе красовалось сразу три пера. — Вы же говорили, что позаботитесь о здоровяке.

— Я сделала всё, что от меня зависит! — послышался голос настоятельницы. Она стояла на пороге монастыря с лампой в руке, а позади столпились монахини.

— Снотворное на меня не действует, — прорычал Грегорион. — И никакая отрава не подействует тоже. Тронете моих спутников хоть пальцем, останетесь без рук.

— Правду говорит, господин! — заверещал пеший. — Я сам видел! Собственными глазами! Одному моему кузену руку оторвал, а второго…

— А ну заткнись! — рявкнул всадник в пернатой шляпе. — Вижу, дело несколько осложнилось. Мы пришли сюда по следу принцессы Мерайи. Настоятельница, пообещала, что принцесса и её спутники будут спать мёртвым сном, и проблем не возникнет. Однако, что же мы видим? Или все трое ходят во сне, или же ты, настоятельница, нас подвела. А может и вовсе обманула, заманив в ловушку.

— Пред ликом богов и людей, Троих и многих, и владыки нашего Калантара, клянусь, что действовала лишь на благо его величества! — воскликнула матушка Ферлисса. — Я… Я не знаю, почему на них отвар не подействовал! Добавила его в вино и…

— От вашей кислятины у меня изжога! — вскрикнул Дэйн. — Сегодня я пил только воду. А принцесса вовсе вина не пьёт!

— Благодари свой нежный желудок, рыцарь, — усмехнулся всадник. — Чёрт… Ладно! Раз такое дело, лучше мне представиться. Айден, капитан вольной роты «Терновые клинки».

— Псы войны, наёмники, — процедил Дэйн. — Я сир Дэйн Кавигер, командующий королевской гвардии…

— Бывший, надо полагать? Слышал, его величество устроил турнир, чтобы выбрать нового командующего гвардии.

— Пусть и бывший, но я поклялся защищать эту девушку ценой собственной жизни!

— И это ваше неотъемлемое право, — кивнул капитан наёмников. — Как и сражаться левой рукой за неимением правой. А кто ваш рослый приятель? Тоже какой-нибудь рыцарь?

Инквизитор стиснул зубы, но всё же решил ответить:

— Нет, я Грегорион Нокс, бывший инквизитор Церкви Троих, карающая длань богов.

— Не думал, что инквизиторы бывают бывшими. Говорят, вы убили троих и притом голыми руками.

— У меня не было выбора… — горько проговорил Грегорион.

— Итак, что мы имеем? — вздохнул капитан Айден. — Вы, сир Дэйн, при всём уважении, нам не соперник, но, чтобы повязать вас силой, придётся сначала одолеть крепыша. Эх, как знал, что надо было ещё ребят брать. Ну, что ж…

Наёмник с лязгом обнажил меч, и монахини ахнули.

— Во имя всех богов, вы собрались устроить резню в монастыре⁈ — вскрикнула настоятельница.

— Сама виновата, — бросил капитан. — Мы потратили слишком много времени, чтобы остаться без награды. Король ищет двоих беглецов, но, думаю, принцесса ему всё-таки ценнее. Не покалечьте её высочество, парни!

Грегорион стиснул зубы и сжал кулаки. Лучше всего будет стащить ближайшего всадника с лошади и размозжить ему голову тяжёлым сапогом. Потом рвануться к больнице, пока Дэйн будет отбиваться… Но что делает Дэйн⁈

— Стойте! — воскликнул рыцарь и опустил меч. — Выслушайте моё предложение.

Капитан Айден поднял руку, и наёмники остановились.

— Я видел, на что способен Грегорион, — продолжал Дэйн, — и не уверен, что его вообще можно убить оружием. С вами человек, который видел то же, что и я. Он может подтвердить мои слова. К слову, он не говорил, что за обстоятельства свели наши пути?

— Этот ваш здоровяк напал на него и его друзей, а ему удалось сбежать. Так он нам рассказал.

— Они с дружками отняли у меня меч, покалечили мне руку моим собственным оружием… А ещё, что хуже, пытались лишить её высочество девичьей чести.

Капитан наёмников нахмурился и покосился на оборванного человека, который сделался бледнее монастырской стены, в которую вжался. Инквизитор заметил, как лицо настоятельницы исказило отвращение. Всё-таки в этой женщине ещё осталась монашеская добродетель.

— Если бы не Грегорион… — продолжал Дэйн. — Я даже не хочу думать, что могло произойти.

— Допустим, засранца мы вздёрнем, — легкомысленно проговорил капитан Айден. — Но что же дальше? Пожмём друг другу руки и разойдёмся? Не думай, что твои слова меня напугали. Так уж вышло, что я эльф, и за свою долгую жизнь повидал немало ублюдков, которые похвалялись, будто бы их невозможно убить. Знаешь, что у них общего? Они все мертвы. Теперь я тоже предпочту рискнуть.

— Думаете, король будет к вам щедр? По его воле фрейлинам вырывают зубы, служанкам выдирают ногти, а музыкантам вливают в горло кипяток. Едва ли королевский двор в одночасье превратился в свору грешников и негодяев, достойных подобных наказаний. Нет. Эдвальд Одеринг превратился в жестокого безумца. Насколько ужасного, что принцесса предпочла такой жизни бегство, полное опасностей. Сменила платье на лохмотья, а пирожные на сухари.

— И теперь живёт так, как почти всё остальное королевство, — усмехнулся наёмник и двое других всадников расхохотались.

— Я не пытаюсь воззвать к состраданию, — невозмутимо сказал Дэйн. — Но мой друг, Явос Таммарен, служил верховным казначеем и говорил, что корона погрязла в долгах. Стоит королю найти предлог, и вы не получите ни единой монеты, не говоря уже о том, что вместо благодарности он может жестоко покарать, если просто будет не в духе. Увидит синяк на бедре принцессы и отрубит ногу кому-то из вас. Заметит ссадину на её локте — лишит руки…

— А если у неё будет царапина на лбу, отрубит голову, — проговорил капитан Айден. — Что же ты предлагаешь?

— Помогите нам. Отведите нас в Высокий дом, где правят Таммарены, родня моего друга Явоса. Самый богатый род Энгаты.

Наёмник хмыкнул и почесал подбородок.

— До Высокого дома не так далеко… А они точно заплатят?

— Я… упрошу их, — принцесса вышла из-за спины рыцаря, держась за живот. — Клянусь, что без награды вы не останетесь.

Капитан наёмников посмотрел на принцессу, потом на Дэйна. Перевёл задумчивый взгляд на сжавшего кулаки инквизитора и обескураженную настоятельницу с толпой монахинь за спиной. Наконец, он вздохнул и заговорил:

— «Терновые клинки» сражались при Лейдеране, сир Дэйн. Защищали замок твоего отца от моих нерадивых собратьев. Лорд Аран Кавигер пообещал моим ребятам по пять оггенов за день службы, и выплатил всё до последней монетки. Такое бывает нечасто. Уж поверь, я немало нанимателей повидал, каждый норовит вычесть десяток-другой монет за «непредвиденные расходы», но твой отец оказался честным человеком. Мы пробыли в замке ещё некоторое время, пока его величество не велел увезти этого честного человека в столицу, дескать, тот воспитал предателя. И знаешь, сир Дэйн, — сказал он, пряча меч в ножны, –я не верю, что сын Арана Кавигера оказался предателем. Мы поможем вам добраться до Высокого дома. А ты, настоятельница, в следующий раз старайся лучше, прежде чем просить долю от награды.

Множество глаз обратилось на матушку Ферлису, которая тут же сделалась пунцовой и поспешила скрыться за дверью монастыря.

— Вы ведь не думали, что она старалась только из высоких побуждений? — капитан Айден хохотнул. — У всего есть цена. Даже у веры и верности. Ну, проведёте ночь здесь или отправимся к переправе? Там мои ребята заняли постоялый двор. Думаю, там и уютнее и кормёжка получше, чем здесь.

— У меня есть одна просьба… — тихо проговорила принцесса. — Просьба к вам, капитан. Тот человек, что пришёл с вами. Где он?

— А, этот… К слову, где он, парни?

В опустившихся сумерках никто не заметил, как тот оборванец, что прибыл со всадниками, куда-то исчез. К счастью, острый глаз капитана Айдена разглядел его, улепётывающим вдоль берега со всех ног. Тягаться со всадниками ему было явно не по силам, и вскоре один из наёмников уже доставил его обратно, протащив по земле добрые полмили.

— Вот и верёвка пригодилась, — усмехнулся наёмник, вернувшись. — Стоило только петелькой попасть…

— Славно сработано, Орвин, с меня выпивка, — усмехнулся капитан. — Он ваш, принцесса. Делайте, что хотите.

Этот рослый широкоплечий мужчина с густой щетиной плакал навзрыд, когда его волокли к берегу. Он пытался вырваться, молил богов и своих пленителей, пока, наконец, его не поставили на колени, связав руки за спиной. Принцесса встала перед ним, глядя прямо в глаза. Грегорион и Дэйн остались позади.

— Вы пытались обесчестить меня, — холодно проговорила она. — Ты смотрел, как я кричу, не помня себя от ужаса. Держал мои руки, пока твои дружки рвали на мне платье и наслаждались моей беспомощностью… И вот теперь ты здесь. Беспомощный. Связанный. Один.

Человек снова принялся умолять. Принцесса дождалась, пока его слова не слились в бессвязное бормотание, утонув в плаче, и продолжила:

— Мой отец наверняка придумал бы тысячу способов убить тебя как можно более мучительно. Он велел бы посадить тебя на кол, медленно содрать кожу или же отрезать от тебя кусочек за кусочком… Он мог бы сделать это как публично, в назидание и устрашение, так и в самой глубокой из темниц, просто для собственного развлечения… Но я не мой отец. Мне не доставят удовольствия твои мучения. Даже напротив — мне отвратительна каждая секунда, что я смотрю на тебя. Поэтому, — принцесса обернулась, — сир Дэйн, сделайте это быстро.

Сказав это, Мерайя не спеша побрела обратно к монастырю.

Кобыла Грета брела под лучами клонившегося к закату солнца, опустив голову. Предместья города Эрбер, спокойные и сытые, встретили путников шелестом придорожных деревьев и тихим звоном колоколов. С полей возвращались крестьяне: кто пешком, а кто — свесив ноги со скрипучих телег. Мужчины в пропитанных потом рубахах и женщины с выгоревшими на солнце волосами и красными шеями. На их усталых лицах Таринор видел гордость за проделанную работу: золотившиеся прежде поля теперь были наполовину убраны. И всё же, хоть морозное дыхание приближающейся зимы ещё нескоро коснётся этого края, местным стоило поторопиться. Осень в Энгате — время мимолётное.

— А если тебе всё же не удастся найти этого Игната? Что тогда? — спросила Мирана, гладя лошадиную гриву.

Таринор ответил не сразу. С тех пор, как рыжеволосый маг пропал, он не раз задавал этот вопрос сам себе. Но ни разу не смог внятно на него ответить, надеясь, что Игнат вот-вот найдётся в следующей деревеньке или трактире. Теперь же, похоже, настало время поставить в этом деле точку хотя бы для себя.

— Я не могу искать его вечно, — с печальным вздохом ответил наёмник. — К тому же, зная свою жизнь, мне наверняка будет, чем заняться и без этого.

— Но ведь он твой друг.

— Друг. Но мы обшарили весь восток Нагорья. Зная Игната, мы бы рано или поздно наткнулись или на него, или хотя бы на слухи о нём. Ну, а если он угодил дальше, в лес, издревле принадлежащий эльфам… — Таринор снова вздохнул. — Надеюсь, он не долго мучился.

— Да ну. Видел я, на что этот парень способен, — задумчиво проговорил Тогмур, шедший чуть позади. — А ты и побольше моего видел. Думаешь, он вот так просто эльфам дастся? Да нынче уж пол-леса бы полыхало, а дым отсюда бы почуяли!

— Тоже верно, — Таринор почесал заросший бородой подбородок. — Думаю, мы не в последний раз посещаем те края. Окажемся там снова, спросим об Игнате каждого землепашца и кузнеца, каждую собаку… — кобыла Грета недовольно фыркнула и пошевелила ушами. Таринор улыбнулся, похлопал её по боку и добавил: — Да, и каждую лошадь тоже.

Путники подошли к Эрберу настолько близко, что наёмник смог увидеть отдельные листья плюща, что покрывал городскую стену зелёным ковром. Не касался он лишь знамени Таммаренов — тонкая белая башня на голубом поле, увенчанная звездой, проглядывала среди зелени, словно кусочек неба сквозь переплетения древесных крон. Мирана заявила, что брусчатка городских улиц дурно влияет на лошадиные копыта, так что было решено обойти город и направиться сразу в замок.

Таринор, конечно, был бы совсем не против перекусить и пропустить кружечку-другую в одной из местных таверн, которые так нахваливали торговцы и путешественники, но с девушкой согласился. В конце концов, в Высоком доме его, рыцаря лорда Таммарена, всегда ждал и стол, и кров. Не об этом ли он всегда мечтал?

— Опять лестницы, — буркнул Тогмур, взглянув на стремящиеся ввысь башни замка.

— Лестницы? — переспросила Мирана.

— Ага. Целая куча лестниц, — ответил он со вздохом. — Если только со времени, как мы были здесь последний раз, они не стали выделять каждому гостю по носильщику. У тех, кто выстроил этот замок, наверняка были очень крепкие ноги. Чёрт, как вспомню… А уж как бедняга Иггмур потом обливался. И этот вид из окна… Дорога, как шнурок, а лес, как зелёная полянка…

— Наверное, мне там понравится, — улыбнулась Мирана. — Хоть я и не взлетала до уровня тех белоснежных башен, но высоты не боюсь.

— Я тоже не боюсь. Просто… Неуютно как-то. Непривычно. Здесь, на земле, оно как-то надёжнее будет. Мы с братом в детстве любили по деревьям лазить. Ну, то есть лазил я, а он внизу стоял. Тяжеловат был Иггмур для такого. Однажды подо мной сломалась ветка, и я тут же полетел вниз, даже испугаться не успел… Хорошо хоть братец меня поймать успел, иначе точно б шею сломал. Он меня потом на землю поставил, так я сразу и повалился: ноги не держали, настолько перепугался. Я потом ему велел об этом случае молчать, а теперь вот сам вам рассказываю. А ведь, Иггмур и в самом деле никому не проболтался.

— Хороший у тебя был брат, — Мирана положила руку на плечо Тогмура.

— Не то слово, — отозвался тот. — Знаешь, Таринор, я теперь понимаю вашу традицию предавать тело земле. Нет, Иггмур, конечно, пал смертью настоящего воина и, видят боги, заслужил свой погребальный костёр, но… Не осталось ведь ничего, что бы о нём напоминало. У нас не принято тревожить усопших, но всё же…

— Тогмур, — мягко сказал Таринор, — я тебе так скажу, только не обижайся. Все эти могилы, костры, ритуалы — всё это нужно живым, не мёртвым. Самое главное, что оставил тебе брат — добрую память. И чтобы вспомнить, каким он был славным человеком, тебе совсем не нужно куда-то идти. Иггмур всегда с тобой, если можно так сказать.

Северянин сначала было нахмурился, но потом, поразмыслив немного, ответил с улыбкой:

— И то верно, дружище. Говорят, вас, южан, родичи слышат, когда вы на могилу приходите. Тогда, в самом деле, незачем лишний раз Иггмура от пиршества отвлекать. Надеюсь однажды присоединиться к нему за божественным столом.

— Не торопись на тот свет, Тогмур. — вдруг сказала Мирана. — Дольше проживёшь, больше интересного брату расскажешь.

На эти слова северянин добродушно рассмеялся.

Грету пришлось оставить в замковой конюшне неподалёку от самой крепости. Мирана напоследок погладила её гриву и, заглянув в грустные лошадиные глаза, пообещала, что они ещё увидятся. Таринор велел конюху проверить подковы и присматривать за кобылой как следует, на что тот учтиво поклонился и ответил: «Для сира Пепельного — всё, что угодно. Вы уберегли от гибели моего сына.»

— Ты в самом деле спас сына конюха? — спросила Мирана, как только они направились к замку.

— Может и спас, — задумчиво ответил Таринор. — В день битвы при Пепельном зубе спаслось немало сыновей, вот только в том не только моя заслуга. Далеко не только моя. Просто людям куда проще видеть героя в посвящённом рыцаре или короле, даже если за его подвигом стоит труд сотен людей. Этот конюх не меньший герой, ведь некоторые из рыцарей, что сражались при Пепельном зубе, были верхом на лошадях из его конюшни. Но если уж говорить о личностях, то без Игната и Маркуса победа была бы невозможна. Это они обезглавили чудище, пока я лишь царапал ему лапы. Хотел бы я сам поблагодарить их за всё, но одного уже точно не получится, а другого… мы когда-нибудь обязательно найдём.

Высокие, в два человеческих роста, врата Высокого дома терялись на фоне замка, уходящего ввысь по скале, а стражники у ворот так и вовсе выглядели муравьями. Таринор надеялся, что на сей раз их пропустят без вопросов. По крайней мере, сейчас навстречу не выдвинулась до зубов вооружённая делегация во главе с Кельвином Старлингом.

Стража, к счастью, ожидания оправдала. Если по мере приближения они и бросали подозрительные взгляды, то стоило наёмнику показать щит и представиться, как оба стражника, переглянувшись, поспешили открыть ворота.

— Даже удивительно, — пробормотал Таринор, как только тяжёлые створы захлопнулись за спиной. — Нас будто бы ждали, и притом с нетерпением. Ни вопросов, ни проверок, будто, если они сию секунду не откроют ворота, то непременно получат по шее.

— А если так оно и есть? — предположил Тогмур. — Нас давненько не было. А ну как дело важное возникло?

— Вот только ещё одного важного дела мне не хватало, — проворчал Таринор.

Они шагали по Старлинг-Холлу под внимательным взглядом любопытных глаз с верхнего этажа. Мимо них пронёсся какой-то юнец, который, добежав до другого конца зала, исчез за дверью. Добравшись до неё, наёмник остановился.

— А теперь, господа, — Таринор многозначительно открыл дверь, — знаменитые лестницы Высокого дома.

Начался уже известный ему и Тогмуру путь наверх. Для незнакомого с Высоким домом человека Мирана справлялась со ступенями удивительно легко. Впрочем, и поклажи на ней было не в пример меньше. Одна лишь одежда — всё остальное несли Таринор и Тогмур.

Вдруг ухо наёмника уловило звук приближающихся сверху шагов, а на очередном пролёте они практически столкнулись с уже знакомым стариком в голубом камзоле с вышитой на груди белой башней, увенчанной звездой. Тибальд Харвелл, кастелян Высокого дома вежливо улыбнулся.

— Добро пожаловать, сир Таринор Пепельный. И вам, Тогмур Рьяный. А вас, юная леди, я вижу впервые.

— О ней я расскажу только лорду Таммарену, — ответил на это Таринор. — Мне велено передать ему письмо. Прочитав его, он узнает всё, что нужно знать об этой девушке.

— Понимаю, — учтиво склонил голову кастелян. — Он просил оповестить, когда вы вернётесь. Однако. прежде чем попасть к его светлости, вы должны проследовать за мной. Уверяю, это не займёт много времени. Вас ожидают.

— Кто же? — удивился Таринор. Он не имел ни малейшего понятия, кто мог ждать его в Высоком доме, кроме самого лорда, и втайне опасался, что встреча эта не сулит ничего хорошего.

— Он просил не называть его имени, пока вы сами с ним не встретитесь, сир. Прошу.

Сказав это, кастелян развернулся и зашагал наверх по ступеням. Таринору со спутниками не оставалось ничего иного, кроме как следовать за ним. На вопрос Тогмура, о ком мог говорить старик, наёмник лишь тихо шепнул: «А чёрт его знает…»

Здания, деревья и люди за окнами, как и в прошлый раз становились всё меньше, пока сумерки и вовсе не сделали их неразличимыми. Наконец, к удовольствию утомлённых путников, лестницу сменил коридор. Кастелян остановился у двери, жестом предложив Таринору открыть её. Тот с опаской потянул за ручку, шагнул в комнату и тут же застыл в изумлении.

Непослушные, словно лесной пожар, огненно-рыжие волосы было хорошо видно даже в свете настенных ламп. Наёмник потёр глаза рукой, опасаясь, что зрение его обманывает, но нет, сомнений не было. Спиной к нему на стуле сидел Игнат, шумно допивающий остатки похлёбки прямо из тарелки.

— Да чтоб тебя… — выдохнул Таринор, опёршись на дверной косяк. — Если б я не валился с ног после этих чёртовых лестниц, точно дал бы тебе пинка.

Игнат замер, поставил тарелку на стол и, утирая рот рукавом, оглянулся. Его удивлённое лицо тут же озарила широкая улыбка. Маг вскочил со стула, перевернув его и, хохоча, набросился на Таринора, заключив в объятия.

— Да, теперь я уверен, что мне не почудилось, — усмехнулся наёмник. — Только лицо на радостях мне вылизывать не начни.

— Всё тот же старый наёмник-ворчун! — смеялся Игнат. — Как же я по тебе скучал! А ждал сколько! Уже думал, зимовать тут придётся!

— Не такой уж я и старый, да и вообще… — начал было Таринор, но осознав, что собирается именно что ворчать, улыбнулся и сказал: — Я тоже чертовски рад тебя видеть. Только нужно сначала заглянуть к лорду Таммарену.

— Подождёт лорд Таммарен, — отрезал Игнат. — Мы с тобой будто сто лет не виделись, столько хочу рассказать!

— Да брось, всего-то пару месяцев…

— Целых пару месяцев! — многозначительно поднял палец Игнат и обратился к стоящему в дверях кастеляну: — Спасибо вам, господин Харвелл, я сам отведу наших гостей к его светлости.

— Я доведу до сведения лорда Таммарена вести о вашем возвращении. Он сейчас работает в приёмном зале, — старик учтиво склонил голову со всё той же неизменно вежливой улыбкой и вышел за дверь, осторожно прикрыв её за собой.

Игнат кругами заходил по комнате, запустив руку в волосы. На его лице горело нетерпение.

— Ух! Я, наверное, всему замку уши про тебя прожужжал, чтобы, как ты вернёшься, мне сразу же сказали. Ну, с чего б начать… А представь-ка для начала эту милую девушку.

— Это… — Таринор обернулся и вопросительно посмотрел на Мирану. Та одобрительно кивнула, и он продолжил, — … Мирана Рейнар, дочь Дериана Рейнара.

— Как? — Игнат остановился, а его глаза расширились от удивления. — Та самая… Того самого… Ого.

Маг сел на стул, не сводя взгляда с девушки. На её щеках выступил румянец.

— Мы вели её в замок Факельной рощи, к родственникам, бабке и деду, да вот только старик, оказывается, имеет немаленький такой зуб на Дериана Рейнара. Настолько его ненавидит, что погнал прочь собственную внучку. Ладно хоть бабуля, леди Ллейна, оказалась разумнее. Она-то мне и велела отвести её сюда и передать лорду Таммарену письмо. А ещё никто не должен знать, что это Мирана, так что язык держи за зубами. Понял?

— Как же не понять, — усмехнулся Игнат. — Могу понять её деда. Без обид, леди, но папаша у вас — тот ещё фрукт. Никому не пожелаешь… Ну, думаю, тогда и впрямь неплохо бы поторопиться, раз такое дело.

— Я, пожалуй, здесь останусь, — проговорил Тогмур, опёршись на стену. — Меня этот ваш лорд вряд ли ждёт, а вот лестницы, что к нему ведут, наверняка превратят мои ноги в отбивную. К тому же, эти окна, будь они неладны…

— Оставайся, конечно, — ответил на это Игнат. — Отдохни с дороги. А вы, — он обратился к Таринору с Мираной, — идите за мной. Пока вас не было, я изучил этот замок, как свои пять пальцев. Поначалу здешние переходы кажутся лабиринтом, но на деле Высокий дом устроен вполне логично.

Тогмур с блаженной улыбкой сполз по стене и уселся прямо на пол. Игнат вышел из комнаты и повёл Таринора и Мирану по переплетению коридоров и лестниц, некоторые из которых закручивались и казались бесконечными.

— Повезло северянину отдохнуть после долгого пути, — заметил Игнат. — Когда я добрался сюда, мне этого сделать не удалось. Твоими стараниями, кстати, Таринор.

— Чего? — удивился наёмник. — Мы обшарили каждый уголок этих земель к востоку от замка, я до последнего не хотел смиряться с тем, что не нашёл тебя. И ты теперь смеешь в чём-то меня обвинять, неблагодарный засранец?

Игнат вдруг остановился и развернулся.

— Из-за тебя они сожгли Маркуса. Сожгли, понимаешь? А прах упрятали в какой-то каменный мешок в самом дальнем углу замка.

— Я попросил для него достойных похорон. У меня не было времени на большее, мы тут же отправились тебя искать.

— Да я тебя не то чтобы виню… — вздохнул Игнат. — Просто… Как-то неправильно это. К счастью, я сумел найти Маркусу достойное место погребения. Недалеко от замка. Могу отвести, как уладишь всё с лордом Таммареном. Если, конечно, хочешь.

— Почту за честь, — улыбнулся Таринор и обнял мага за плечи. — Понимаю, как тебе его не хватает. Но чтоб мне провалиться на этом самом месте, если он погиб зря!

— Если б ты здесь провалился, тебе пришлось бы очень долго лететь до земли, — улыбнулся Игнат и утёр глаза. — Всё было не зря. Но… Мне ещё есть, что тебе рассказать, но позже, без чужих ушей. Не сочтите за грубость, леди.

— Просто Мирана, — отозвалась девушка. — Я не возражаю.

— А где Драм? — вдруг спросил Игнат, когда они продолжили путь. — Куда ты дел остроухого?

— Мы встретили его сестру, они о чём-то долго говорили, а потом наш бледнокожий друг заявил, что ему срочно нужно вернуться к себе под землю по семейным делам. И дела эти, как он дал понять, плохи.

— Надеюсь, мы с ним ещё увидимся, — грустно вздохнул Игнат. — Так всё изменилось за эти полгода… Чёрт, да я даже сам себя порой не узнаю.

— Это жизнь, мой юный друг, — многозначительно ответил Таринор, разведя руками. — Всё течёт, всё меняется.

— Уж избавь меня от мудростей бывалого наёмника, — с улыбкой отмахнулся Игнат, заворачивая за угол. — Хотя, наверное, к словам сира Таринора Пепельного мне прислушаться стоит.

— Вот только издёвок не надо. К тому же, быть рыцарем не так уж и плохо.

— Ни капли не издеваюсь, — непринуждённо ответил Игнат. — В этом мне тебя не переплюнуть. Просто забавно. Помнится, ты поносил благородных сиров, а теперь и сам стал одним из них.

— Было за что, — парировал Таринор. — Знаешь, как в годы войны простая пехота говорила о рыцарях? У рыцарского коня две задницы: одна под хвостом, вторая сидит верхом. И мне не раз довелось убедиться в справедливости этой поговорки. К счастью, даже среди них порой попадаются неплохие ребята. Хочется верить, что и обо мне можно будет сказать так же.

— Кто знает, быть может, ты и станешь тем самым непорочным рыцарем из сказок и легенд, что послужит примером для будущих поколений.

— Надеюсь, эта участь меня минует. Пороки мне вовсе не чужды, а к некоторым из них я и вовсе испытываю исключительно тёплые чувства. Я ведь всё тот же наёмник Таринор, пусть даже с несуразным титулом и дурацким щитом.

— Титул, конечно, забавный, а вот щит — штука удобная. Во время привала можно его на пенёк поставить — вот и стол готов.

— Главное, чтоб лорд Таммарен не услышал наших разговоров, — рассмеялся Таринор, — а то, глядишь, не будет у меня ни щита, ни титула. И если по первому я скучать не буду, то второго мне будет не хватать. Приятно, что трактирщики теперь смотрят на меня не как на подозрительного проходимца, а к хорошему привыкаешь быстро.

Игнат привёл Таринора и Мирану к скромно выглядящей деревянной двери, которая была совсем не похожа на ту, что вела в большой зал, где покойный лорд Эйевос Таммарен с сыновьями принимал посланцев от короля в прошлый раз. Охранял её всего один простой стражник, даже не гвардеец из Старлингов.

— Уверен, лорд уже знает о вас, — Игнат слегка толкнул дверь. — Здешний кастелян — шустрый, как кот, даром что старше нас троих вместе взятых…

— Вы не совсем правы, юноша, — донёсся уже знакомый голос с другой стороны, — но я, безусловно, польщён. Входите, его светлость ожидает вас.

Покрасневший до кончиков ушей Игнат открыл дверь, за которой оказался господин Харвелл. Учтиво склонив голову, кастелян покинул помещение, а маг и наёмник вошли внутрь. Мирану же Таринор попросил подождать снаружи.

Посреди небольшой, но хорошо освещённой комнаты стоял стол, занимавший добрую её часть, из-за чего она показалась Таринору совсем уж тесной. Лорд Мейвос Таммарен, так похожий на своего старшего брата Явоса, сидел у окна, в противоположной от входа стороне. На столе находились лишь кипа бумаг и белая, вырезанная из кости, чернильница, подле которой лежало гусиное перо. Лорд жестом предложил гостям занять места напротив него и, прокашлявшись, заговорил:

— Рад видеть, что вы вернулись, сир Таринор Пепельный, — после этих слов лорда Таринор покосился на Игната и увидел, как края его губ изогнулись в едва заметную улыбку.

— Как и я, милорд. Не ожидал, что мы встретимся здесь. Эта комната…

— Приёмный зал, — поправил его старик. — Да, вы не первый, кто так говорит. Приёмы в большом зале были неудобны всем, кроме моего отца, да упокоят боги его душу. Да и ему, честно сказать, там вряд ли нравилось. То была лишь дань традиции. К тому же, здесь можно обсуждать дела без лишних глаз и ушей, а в наше время такая возможность дорогого стоит. Прошу.

Лорд взял конверт, что покоился сверху бумажной кипы, и протянул его Таринору.

— Так уж вышло, — наёмник запустил руку за пазуху, — что меня сюда тоже привело письмо. Леди Ллейна Ритс просила передать его вам сразу же по возвращении сюда.

Услышав это имя, лорд Мейвос вскинул подёрнутые сединой брови и поспешно, но всё же сохраняя достоинство, распечатал конверт. Он читал послание внимательно, чуть нахмурившись, пока, наконец, не добрался до середины и на его лице не застыло изумлённое выражение. Лорд бросил взгляд на Таринора и вернулся к чтению. «Что ж бабка там такого понаписала…» — поёжился наёмник и посмотрел в окно, за которым ночь уже рассыпала сотни звёзд на безоблачном небе.

Вдруг небесную черноту рассекла тонкая белая полоса, исчезнув столь же мгновенно, как и появилась. Таринор слыхал о падающих звёздах разное. Кто-то называл их слезами богов, которые те проливают, когда дела в мире смертных совсем плохи. Другие говорили, что это, напротив, счастливое знамение, и каждый, кто стал его свидетелем, должен непременно загадать желание, которое обязательно сбудется. Сейчас Таринор отчаянно желал верить вторым, хоть и понимал, что первые не так уж неправы, учитывая всё случившееся за этот год.

Решив воспользоваться столь неожиданной возможностью, он загадал единственное, чего жаждал последние несколько лет: спокойную жизнь. Ту самую, которой у него никогда не было, но которой никогда прежде так сильно не желал. Конечно, на суеверия в исполнении своих желаний он не рассчитывал, но крохотный огонёк надежды в душе всё же теплился.

Лорд Мейвос отложил бумагу в сторону и спросил, где та девушка, о которой говорилось в письме. Когда же Таринор пригласил Мирану в комнату, лорд несколько мгновений пристально смотрел на неё, после чего произнёс:

— Леди Мирана, мне… очень жаль. Из сочувствия вашей утрате и уважения к леди Ллейне, я сделаю всё возможное, чтобы помочь вам.

Лорд вызвал служанку и велел ей отвести девушку в отдельные покои, а после привести в порядок и хорошенько накормить. Когда Мирана покинула кабинет, он вновь перевёл взгляд на Таринора.

— Теперь же вернёмся к посланию, адресованному вам… Но, похоже, вы до сих пор его не прочли?

Наёмник виновато улыбнулся и разорвал конверт так, что случайно задел само письмо. Чертыхнувшись, он сложил половинки на столе и принялся читать.

Послание с самого начала навело на мрачные мысли. Оно начиналось со слов «Его Священное Величество король Эдвальд Одеринг, пред ликом богов и людей, именем владыки Калантара…» Таринор бросил мимолётный взгляд на усыпанное звёздами небо в окне. Видимо, если его желание и сбудется, то точно нескоро.

— Король требует от меня немедленно вернуться ко двору, — усмехнулся наёмник, дочитав письмо. — Также «его священное величество» соболезнует пропаже Игната, но, если тот объявится живым, также требует его возвращения.

— Разве вы связаны какими-то обязательствами? — спросил лорд Мейвос. — Договор или клятва?

— Игнат носит титул королевского верховного мага. Меня же его величество отправлял сюда в качестве своего «доверенного человека». Видимо, потому и считает, что вправе отозвать меня обратно. Правда, он так и не вернул мне деньги, обещанные лордом Рейнаром…

— Вы, сир Таринор, посвящены мной в рыцари для служения дому Таммарен, — нахмурился лорд Мейвос застучав пальцем по столу. — Всё-таки именно дома Нагорья, включая мой, не побоюсь этого слова, спасли королевство от неминуемой гибели, пока он отказывался верить в армию мёртвых, сидя в столице.

Сказав это, он обратился к Игнату:

— Вне всякого сомнения, я не желаю умалять ваш с господином Аронтилом подвиг, он оказался тем самым решающим ударом, что отсёк голову чудовищу, но если его величество считает, что победу принёс лишь его верховный маг, то он, увы, глубоко заблуждается. Вряд ли он в праве присваивать себе ваши заслуги. Особенно после того удара, что он нанёс нашему дому в столь непростое время, самолично и без суда казнив моего брата Явоса.

— Явоса Таммарена? — удивился Таринор. — Казначея?

— Да, — поморщился лорд. — Король обвинил его в измене и заговоре… К слову, об этом. Я вызвал вас не только для того, чтобы передать письмо. Насколько мне известно, вы были телохранителем тогда ещё лорда Эдвальда Одеринга в годы Войны короны?

— Верно, — осторожно ответил Таринор.

— Стало быть, должны знать сира Дэйна Кавигера, сына Арана Кавигера, лорда Лейдерана?

— Не сказать, что мы были друзьями или даже знакомыми…

— Вы узнаете его в лицо? — вдруг прямо спросил лорд Мейвос. Его пальцы нервно забарабанили по столу.

Таринор несколько опешил от такого вопроса, не сразу нашёл, что ответить. Он попытался вспомнить лицо командующего королевской гвардии. В годы войны они встречались куда чаще, но даже когда много позже наёмник увидел Кавигера в Чёрном замке, тот не сильно изменился. Всё то же по-мальчишески наивное лицо, которое по-мальчишески же и пытается казаться серьёзным. Должно быть, Эдвальд в своё время сделал его командующим в благодарность его отцу, укрывшему войско мятежника-Одеринга в огромном Лейдеране. Или же в надежде, что юный, ведомый идеалами рыцарь, наделённый столь значительным титулом, будет служить верно, как никто другой.

— Не думаю, что он сильно изменился с нашей последней встречи на заседании Тронного круга, — ответил, наконец, Таринор. — Думаю, окажись он передо мной, я бы его узнал.

— Хорошо, — выдохнул лорд Мейвос. — Одной сложностью меньше.

Сказав это, он поднялся с места и направился к выходу. Открыв дверь, он не вышел из комнаты, а лишь что-то тихо шепнул стражнику, после чего вернулся на место.

— Видите ли, сир Таринор… — произнёс лорд, будто сам не до конца был уверен в том, что собирается сказать. — За последнее время Высокий дом удивительным образом стал прибежищем для самых разных удивительных людей. Сначала вернулся ваш друг Игнат, которого многие сочли мёртвым, — на этих словах маг сварливо хмыкнул, — а не далее, как вчера, в замок прибыли трое путников в сопровождении наёмничьего отряда. Один из них и назвался Дэйном Кавигером, сыном Арана Кавигера, лорда Лейдерана.

— Выходит, вы хотите, чтобы я его, так сказать, опознал в лицо?

— Именно так, сир Таринор.

— А кто же те двое других?

— Имена, названные ими, не будут иметь никакого значения, если личность сира Дэйна не подтвердится. Поэтому прошу отнестись к делу серьёзно. Я отправил за ним, и скоро его приведут. Если у вас возникнут хоть малейшие сомнения, что человек, который сейчас появится в этой комнате, действительно Дэйн Кавигер, не говорите окончательного вердикта.

Таринор вздохнул и согласился. Уж узнать командующего он сумеет. Звук, похожий на стон, донёсся из живота наёмника.

— Когда закончим, отправляйтесь на кухню, — по-отечески улыбнулся лорд Мейвос.

Спустя некоторое время, когда у наёмника уже начало нестерпимо сосать под ложечкой, дверь отворилась, впустив коротко стриженного и заросшего густой щетиной человека в накидке с капюшоном, какую обычно носят монахи. Впрочем, монахи даже и помыслить не могли бы, чтобы появиться на людях в такой грязной, жёлто-серой от дорожной пыли, и кое-где порванной одежде. Таринор заметил, что правая рука незнакомца была замотана тряпкой. Его измождённое лицо не выражало ничего, кроме жуткой усталости.

— Ну? — в голосе лорда Мейвоса слышалось плохо скрываемое нетерпение. — Что скажете, сир Таринор?

— Его бы, конечно, умыть и побрить… — проговорил тот, внимательно изучая лицо незнакомца и пытаясь сравнить с тем, что осталось в его памяти.

Если это действительно Дэйн Кавигер, то изменился он до неузнаваемости. Особенно отличался взгляд. Он не был погасшим, как можно было ожидать от человека в таком виде, но и не походил на тот, что был у командующего гвардии, когда он сидел в золочёных доспехах на заседании Тронного круга.

— Я бы сказал… Чёрт его знает, — выдохнул Таринор. — Слишком уж он стал непохож на того, кого я видел в последний раз, лорд Мейвос. Если б он чем-то мог доказать свою личность.

— Доказать? — вдруг проговорил незнакомец слабым голосом. Края его губ изогнулись в подобие улыбки. — Что ж… К счастью, вы, Таринор, почти не изменились с нашей последней встречи. Помните? Когда его величество отправил вас сюда сообщить лорду Таммарену о помолвке принцессы Мерайи. Король говорил о реформе церкви, об эпохе величия и славных побед. Уже тогда в мою голову закрались сомнения насчёт этих слов. Эти сомнения укрепил ваш брат, лорд Мейвос. Явос Таммарен был моим другом, умнейшим человеком из всех, кого я знал…

— Довольно, — прервал лорд, поморщившись. — Сир Таринор, каково ваше мнение?

— Ну, хоть он и мало походит на командующего Кавигера, но говорит вещи, которые никто, кроме него знать не мог. Я ему верю.

Несколько секунд лорд задумчиво подпирал рот кулаком, но, наконец, вздохнул и сказал:

— Хорошо. Пусть будет так. Пусть вы действительно сир Дэйн Кавигер и знали моего брата. Присядьте за стол. Вам известно, почему король казнил своего казначея, что верно служил ему все эти годы?

— Я не знал о его смерти, милорд, — печально ответил Кавигер, опустив взгляд. — Пусть боги смилуются над его душой. Явос Таммарен помог нам бежать из Энгатара. Мне и… принцессе Мерайе.

Таринор схватился за голову.

— Так это она среди тех двоих, что пришли с вами? Дьявол…

— Мы покинули замок, а после тайно бежали из города под личиной монахов. Её высочество даже остригла свои прекрасные волосы, чтобы нас было труднее узнать. В какой-то момент нам стал помогать бывший инквизитор, служивший ещё патриарху Хельдерику, Грегорион Нокс. Мы следовали в Лейдеран, пока не наткнулись на королевское войско, ту его часть, что возвращалась оттуда в Энгатар. То самое, с которым вы, Игнат, отправлялись на битву с эльфами. Это войско везло в столицу моего отца. Везло в качестве пленника. Остальные королевские силы остались в Лейдеране, чтобы удержать его под властью короны. Идти туда мы теперь не могли, и я принял решение направиться сюда, в надежде обрести поддержку в доме моего друга, Явоса Таммарена.

— Стало быть, мой брат погиб из-за вас? — лорд Мейвос нахмурил брови сильнее прежнего.

— Он знал, на что идёт, милорд. Поверьте, я отговаривал его, но он не желал и слушать. Не хотел больше служить безумцу. Фанатизм короля перешёл всякие границы. Он попрал многовековые устои церкви, а его орден Серых судей учинил резню в городе! Явос знал о планах короля больше многих и, уверен, если он решился на подобный шаг, причины у него были более чем весомые. К тому же, у меня есть подозрения, что король к чему-то готовится.

— Что вы имеете в виду? — спросил лорд Мейвос. Его пальцы не переставали отбивать ритм по деревянной поверхности стола.

— По пути мы узнали о королевском указе. По деревням пошёл клич: отправлять магов, ведьм и колдунов, словом, всех, наделённых магическим даром, в столицу. Тех же, кто будет сопротивляться, велено казнить на месте…

— Чтоб его черти драли! — выпалил Игнат, мгновенно обратив на себя внимание всех присутствовавших. — Неужто король и впрямь обезумел? Таринор, ты как хочешь, а мне что-то совсем не хочется в столицу возвращаться. А ну как он и меня вздумает в колодки заковать? На кой ему вообще сдалось столько магов из селян? Такие будут опасны, скорее, для себя и окружающих, чем сумеют кому-то навредить.

— Не знаю, — ответил Кавигер. — У меня два предположения: или он очищает Энгату от волшебников, или собирает из них армию.

— Или и то, и другое, — мрачно проговорил Таринор. — Академии он больше не верит. После того, что случилось, это неудивительно. Не удивлюсь, если он даже отправит туда своего человека, чтобы держать магов в кулаке. Я тоже заметил, что король изменился, но то было вполне в духе старого Эдвальда, которого я знал прежде. А уж если он собирает армию, то точно не для того, чтобы она штаны просиживала.

— Согласен, — кивнул Кавигер. — Он готовится к войне. Но с кем?

— Лучше спросить, «на что?» — заметил Таринор. — Армии имеют пренеприятное свойство есть, пить и снашивать сапоги на марше. Причём так, что порой отжирают добротный кусок казны.

— Вы говорите почти так же, как Явос, — слабо улыбнулся Кавигер. — Он не раз говорил о непомерных долгах короны. Считал, что королева намерена уладить их женитьбой принцессы на ком-то из императорской семьи Ригена.

— А король, выходит, решил разобраться с долгами за счёт сокровищницы дома Таммаренов, — задумчиво проговорил лорд Мейвос. — Затем и была нужна эта помолвка.

Он поднялся с места и развернулся к окну, будто стремясь найти ответы в непроглядной ночной темноте.

— Как бы то ни было, когда король узнает, что мы укрываем у себя его дочь и вас, а это рано или поздно произойдёт, он потребует выдать вас обоих. Вас, сир Дэйн, его величество заточит в темницу или казнит. Принцессу выдадут замуж за кого-нибудь из моих родственников, а корона высосет нашу казну, как паук пойманную муху. В противном же случае, под Эрбером встанет королевское войско…

— Ваша светлость, — негромко сказал Кавигер, — вы не видели того, что видел я. Возможно, принцессу будет ждать не менее суровая кара. Если вы поможете нам покинуть Энгату…

— Полагаете, король не узнает об этом? — перебил лорд. — К сожалению, сир Дэйн, как глава дома я должен оперировать категориями более значительными, нежели благополучие отдельных людей.

Лорд Мейвос замолчал, после чего вздохнул и обернулся к столу:

— Будь отец до сих пор во главе дома Таммаренов, он наверняка до последнего верил бы в то, что его величество не посмеет напасть на Нагорье. Я же, в свете последних новостей, склонен смотреть на происходящее более трезво. Наши земли не знали войн уже очень давно, а в недавней битве с некромантом мы потеряли немало сыновей, братьев, отцов… Как я могу помочь вам и объявить лордам Нагорья, что нас ждёт новая война? Как посмотрю им в глаза?

В зале переговоров воцарилось молчание. Наверняка у каждого из присутствующих в голове был собственный ответ на этот вопрос, но ни один не решился его озвучить. Таринор склонялся к тому, что лорды-вассалы, ещё не оправившиеся от недавних событий, скорее, пошлют лорда Таммарена куда подальше. И что-то ему подсказывало, что тот это тоже понимал.

— Час поздний, — неожиданно нарушил тишину лорд Мейвос. — Мне нужно время, чтобы принять решение. До тех пор, будьте гостями Высокого дома. Все вы. Я распоряжусь, чтобы её высочество поселили в лучшие покои, привели в порядок и хорошенько накормили. Вы тоже отправляйтесь на кухню. Уверен, Игнат знает туда короткую дорогу.

Покинув зал, все трое пустились в путь по бесконечным лестницам и коридорам. Некоторые из них без солнца, обычно освещающего их через тут и там проделанные окна, стали совсем непроглядно-тёмными

— Мы точно не заблудимся? — опасливо спросил Таринор в почти полную темноту. — Если раньше не полетим кубарем с лестницы…

— Будь уверен, — отозвался невидимый Игнат. — Просто следуйте за моими шагами… Чёрт! Чего это я в самом деле?

После этих слов темноту развеял яркий огонёк, пляшущий на ладони мага.

— Вот так гораздо лучше, идёмте, — проговорил он. — Интересно, что решит лорд Мейвос?

— Он вынужден выбирать из двух зол, — раздался из-за спины голос Кавигера. — Чем он рискнёт: нами с принцессой или родным краем, что вверил ему свою судьбу? Боюсь, я знаю, каким будет его решение. Потому что сам бы поступил так же. К слову, спасибо, что поддержали меня, Таринор. Или мне лучше сказать, сир Таринор?

— Как угодно, — отозвался наёмник. — Разве рыцарям обязательно каждый раз обращаться друг к другу через «сир»?

— Боюсь, я теперь лишён и звания командующего, и рыцарского титула. Не говоря уже о том, что боец из меня уже не тот.

— Да, я заметил вашу руку. Что случилось?

— Неприятная встреча на дороге.

— Разбойники?

— Можно и так сказать, — вздохнул Кавигер. — Отсекли мне четыре пальца. Теперь и ложку не удержать.

— Соболезную, — с искренним сочувствием ответил Таринор. — Уж не знаю, что бы делал, случись со мной такое.

— Будь я там, спалил бы ублюдков заживо, — буркнул Игнат. — Меня, наверное, король тоже из верховных магов выпнул, раз уж мёртвым счёл. Даже если ещё нет, то выпнет, когда узнает, что я жив и отказался возвращаться в Чёрный замок. А я непременно откажусь. Как послушал обо всём этом… Ну его к чёрту, это величество. Эх, только б Рию с Карлом как-то оттуда вызволить…

— Стало быть, я теперь один остался при титуле, — усмехнулся Таринор. — Вот уж действительно всё течёт, всё меняется.

Драм затаил дыхание и прислушался к тишине, стремясь уловить малейший звук, но услышал только биение собственного сердца и обычные для Сияющей рощи звуки: тихий стрёкот крохотных насекомых, когда они перелетали с одной светящейся колонны на другую. Он был облачён в плащ, а капюшон и повязка полностью скрывали лицо. Так же выглядели его спутники — пятеро этельдиар, подле которых стояли носилки, накрытые плотной тканью.

Эльфы ждали, молча и неподвижно. Любое слово, любое движение могло их выдать. Даже запах мог сыграть против них, поэтому каждый нанёс на тело особый состав, чтобы даже самый чуткий нос не отличил их от окружающих грибов и ковра из лишайника, мягко сияющего под ногами. Тем же составом были пропитаны их одежда и обувь.

Грибной аромат щекотал Драму ноздри. Сияющая роща навевала воспоминания о детстве, когда мир был куда больше и удивительнее, а они с сестрой бегали между исполинских грибных стволов…

Но вот он ощутил, как Элона прикоснулась к его руке. Драм осторожно поднял взгляд на сестру, она подмигнула левым глазом. Это был знак. Они приближаются. И действительно, не прошло и минуты, как из-за стволов показались несколько гоблинов, во главе которых шагал особенно рослый и крепкий, однако и он едва ли доставал эльфу до подбородка. Его плечи украшала мантия из сшитых между собой шкур сквойлов, к тому же он, в отличие от остальных, носил не набедренную повязку, а самые настоящие штаны. Гоблины шли, ссутулившись и озираясь по сторонам, но их вождь, Грмнук Величайший, шагал с гордо поднятой головой. Вот только теперь её не венчала причудливая корона из панцирей и камешков.

Вождь остановился в десятке шагов от эльфов. Окинул надменным взглядом сначала их, а потом тележку.

— Кажется, в этот раз оружия меньше, чем обычно, — недовольно проговорил он. — Не так я представлял наше сотрудничество с Верессаром. Дайте хоть взглянуть, на что он расщедрился.

Драм кивнул. Его спутники выдвинули носилки вперёд и поставили перед гоблином. Тот небрежно сдёрнул ткань и обомлел, увидев совсем не то, что ожидал: копья с наконечниками из клешней, кинжалы из кусков панциря, дубинки из высушенной грибной древесины.

— Это что, шутка? — возмущённо воскликнул он. — Где оружие этельдиар? Где клинки? Где ножи из закалённого обсидиана? Вы привезли мусор! Всё это мои недоумки могут сделать собственными кривыми руками!

Эльфы по-прежнему хранили молчание.

— Ну уж нет, так дела не делаются… — гоблин бросил тряпку на груду оружия. — Ничего из этого мне не нужно! Скажите Верессару, что если так пойдёт и дальше…

— А может, скажешь ему сам? — проговорил Драм, выйдя вперёд, и открыл лицо.

Вождь гоблинов побледнел в один миг. Его губы затряслись, а кончик носа нервно задёргался. В глазах Грмнука Величайшего, умнейшего из гоблинов, отразился неподдельный животный страх.

— Д-драм? — спросил он дрожащим голосом, пытаясь изобразить улыбку. — Ты здесь, значит Верессар…

— Да, твой хозяин мёртв. И если хочешь ему что-то передать, я могу предоставить такую возможность.

— П-погоди… П-пожалуйста. Он мне никакой не хозяин и никогда им не был! Верессар лишь предложил мне сделку: я помогаю вам пробраться в город, а он снабжает моё племя своим оружием…

— Это было не его оружие, гоблин, — процедил Драм. — Он продавал вам клинки, сделанные мастерскими моего дома, которыми бесчестно завладел. Теперь же я хочу вернуть украденное.

— Не уверен, что это удастся… Многие клинки уже разошлись по Подземью, по другим племенам…

— Значит ты найдёшь и вернёшь их. Все до одного. Не забывай, я знаю, где стоит лагерь твоего племени. И наши следопыты знают. Нам ничего не стоит убить тебя прямо здесь и сейчас, а после наведаться туда и вырезать каждого паршивого гоблина.

— Нет! Я не могу умолять на коленях, — прошипел Грмнук и кивнул на стоящих позади гоблинов, — они перестанут меня уважать. Но если бы мог, то непременно так бы и сделал. Пощади меня! Не рушь всё то, что я так долго строил. Я оступился, признаю. Связался не с тем этельдиаром, совсем не с тем! Мне было плевать на его планы, я лишь хотел помочь народу гоблинов стать чем-то большим. Чтобы когда-нибудь в будущем этельдиар и гоблин могли встретиться на равных и создать нечто прекрасное.

За спиной Драма раздались сдавленные смешки.

— Понимаю, вам сейчас непросто в это поверить, но я делаю всё возможное. Учу их возделывать грибные поля, чтобы не приходилось красть у вас скот. Обучаю языку… Шлыг! Помнишь Шлыга? Недавно он попытался писать стихи на языке этельдиар!

— Должно быть, занятно вышло, — усмехнулся Драм. — Хорошо. Я не убью тебя. По крайней мере, сейчас. Но ты виноват передо мной, моей сестрой и всем нашим домом.

— И готов искупить эту вину!

— Не сомневаюсь. Для начала, как я уже говорил, ты вернёшь всё оружие, что Верессар передал тебе. А после мы подумаем, как ты можешь нам пригодиться. Хочешь приблизить гоблинов к этельдиар? Сотрудничай с теми, кто не ведёт свой народ к гибели.

— Спасибо тебе, Драм! — Грмнук расплылся в широкой улыбке. — Уверяю, ты не пожалеешь…

— Надеюсь на это, — сказал эльф, после чего резко приблизился к уху гоблина и прошептал: — А задумаешь разочаровать меня… Помни, я знаю, где ты живёшь.

Грмнук нервно усмехнулся и судорожно сглотнул.

— Можно хоть оружие забрать? — тихо спросил он. — Вон то, что вы принесли?

Драм кивнул, и вождь тут же приобрёл то надменное выражение лица, с которым пришёл сюда. Горделиво вскинув нос, он обернулся к гоблинам, щёлкнул пальцами и указал на носилки. Спустя минуту они уже скрылись из виду.

— Думаешь, это правильно, — спросила Элона на обратном пути. — Этот мелкий засранец работал на Верессара.

— Ему не повезло, что Верессар оказался единственным, кто пошёл ему навстречу.

— И теперь это решил сделать ты. По-твоему, Грмнук действительно сумеет вернуть оружие?

— Понятия не имею, — пожал плечами Драм. — Но в обоих случаях мы останемся в выигрыше. Если он попытается отнять клинки силой и потерпит неудачу, то настроит гоблинов против себя. Племена перегрызутся, Грмнука убьют, и всё станет по-старому. Однако если ему удастся решить дело миром, он докажет, что способен вести их за собой. И, быть может, когда-нибудь презренный народ и в самом деле перестанет быть презренным.

— А если он соберёт коротышек под своим началом? Объединит племена против нас?

— Век гоблинов короток. Грмнук проживёт ровно столько, чтобы заложить в головы соплеменников те идеи, которые пойдут нам на пользу. И если направить их в нужное русло, быть может, в будущем Подземье станет не настолько опасным и гиблым местом. К тому же у меня есть мысли, чем ещё этот изворотливый червь может быть нам полезен…

Элона на мгновение задумалась, и её губы сложились в лёгкую улыбку.

— Надо же, — усмехнулась она. — Мой бестолковый брат становится мудрым.

Весть о предстоящем поединке, божьем суде, взбудоражила умы обитателей Чёрного замка и высокородных господ из числа горожан. Состоятельные торговцы, главы ремесленных гильдий и владельцы красных домов с изумлением обсуждали небывалое прежде событие и лишь немногие, самые начитанные из них, могли припомнить, что такое уже случалось прежде. При короле Эйермунде Эркенвальде, который ещё будучи живым получил полуироничное прозвище «Святой».

Помимо сжигания книг и самосожжения на огромном костре в конце жизни, он прославился любовью к судебным поединкам. Король устраивал их столь часто, что к последним годам его правления традиционные суды проводились только по мелким делам, где всё можно было уладить штрафом или денежной компенсацией.

Турнирное ристалище, на котором ещё недавно сражались благородные рыцари, ещё не успели разобрать, и теперь оно сделалось ристалищем судебным. Разве что разноцветные знамёна участников на столбах и оградах сменились алыми полотнами с изображением железного кулака и железной короны над ним. Подобное знамя красовалось и на королевской ложе, только с вышитым серебряной нитью узором из корон по краю.

Колёса кареты стучали по брусчатой дороге, ведущей к западным воротам Чёрного замка. В ней ехало двое: его священное величество Эдвальд Одеринг и сир Гильям Фолтрейн, новый командующий королевской гвардии. Рыцарь со скучающим видом глядел в окно, подперев голову кулаком.

— Волнуетесь, сир Гильям?

Услышав вопрос короля, тот словно очнулся ото сна, потянулся и зевнул.

— Ничуть, ваше величество. Разве должен?

— Хладнокровие — благодетель для рыцаря, но всё-таки ваш противник владеет магией.

Сир Гильям вздохнул и вновь взглянул в окно.

— Дело не в хладнокровии, ваше величество, — ответил он. — За свою жизнь я успел сразиться со столькими противниками, что они все словно слились в одного безликого ублюдка, которому снова и снова выпускаю кишки. Надеюсь, на этот раз хотя бы будет интересно. С магами я дела ещё не имел. К тому же использовать щит мне непривычно.

— Вчера вы недурно обращались с ним, во время испытаний, — заметил король. — Да и сегодня утром тоже.

— Он оказался удобнее тех, что я держал раньше. И куда легче, даром что обит металлом.

— Спасибо господину Велендгриму. Гномы большие мастера делать доспехи и щиты, а он уверял, что обратился к лучшим из них. И всё же, — добавил Эдвальд, — осознаёте ли вы ответственность, что легла на ваши плечи, когда вы согласились за меня сражаться?

— Я не ощущаю её тяжести, ваше величество, — как бы между делом ответил Фолтрейн. — Сейчас она не больше, чем когда вы сделали меня командующим или когда приняли в гвардию семь лет назад. И уж точно не больше той, что я взвалил на себя, когда согласился за вас воевать, вопреки воле отца.

— Тогда вам было нечего терять, теперь же вы рискуете если и не жизнью, то хотя бы рыцарской честью.

Гильям Фолтрейн вскинул брови, взглянул королю прямо в глаза и спросил, прищурившись:

— А что такое «честь», ваше величество?

Теперь удивлённым выглядел уже Эдвальд.

— Странно слышать такой вопрос от рыцаря, — усмехнулся он.

— Хотите узнать, что я думаю о чести? — сир Гильям чуть наклонился к королю, но всё же сохранил почтительное для разговора расстояние.

— Поведайте. Раз вы теперь командующий гвардии и полноправный член Тронного круга, мне важно ваше мнение на этот счёт. Кучер не спешит, так что, полагаю, с десяток минут у нас ещё есть.

— Хорошо, ваше величество, — сир Гильям пригладил волосы. — Я никогда не был хорошим рассказчиком, но, если уж вам угодно… Задолго до того, как меня посвятили в рыцари, я служил оруженосцем у одного ригенского мешка с дерьмом, сира Сигизмунда. Они с моим отцом были давними друзьями, так что он с радостью отдал меня учиться премудростям рыцарской жизни. Мальчишкой я мечтал, что меня научат сражаться на мечах, лихо же скакать верхом и разить врагов без устали. Грезил о чести. Мне тогда даже казалось, будто б я знаю, что это такое. Но в жизни всё оказалось иначе. Сир Сигизмунд разрушил мои детские представления одно за другим. И осушая очередную кружку кислого пойла, вытирая пролитое со своей засаленной бороды, этот жирный боров каждый раз говорил мне: «Вот она, жизнь рыцаря, сынок! Подрастёшь, поймёшь!» И я действительно понял, что для сира Сигизмунда быть рыцарем означало пьянствовать, щупать баб и засыпать на полу постоялых дворов в им же самим созданной луже. Сколько раз я тащил его тушу в комнату, пока он бормотал что-то о рыцарской чести… Но самое гадкое было, когда я узнал, что эта свинья ничем не заслужила ни свой титул, ни свой образ жизни. Отец посвятил его в рыцари за какую-то давнюю услугу, да ещё и постоянно давал в долг, прекрасно понимая, что обратно денег не получит.

— Как я помню, ваш отец в те годы был верен Эркенвальдам? — между делом спросил Эдвальд.

— Да, был. Просиживал задницу в Кроуке и вечерами поднимал тосты за здравие его величества. А всякий раз, когда в замок приезжал сир Сигизмунд, они напивались до беспамятства и вспоминали былое. Как приезжали в деревни и брали всё, что хотели «по праву силы». Но что эти два увальня знали о силе? — сир Гильям с остервенением плюнул в окно. — День посвящения в рыцари стал одним из самых дерьмовых в моей жизни — мне пришлось приклонить колено перед сиром Сигизмундом. Когда дело было сделано, он сказал, что истинный рыцарь должен быть чист телом и душой. Я едва не сдержал смех, ведь не раз видел, как он не соответствовал ни тому, ни другому. А потом грянуло ваше восстание.

— И вы решили, по сути, предать своего отца и короля? — вкрадчиво спросил Эдвальд.

— Когда мы приезжали в Чёрный замок, я видел, как мой отец и его верный подхалим целуют королю руки и соревнуются в том, кто лучше вылижет ему задницу. Они не служили королю, они прислуживались. Поэтому от одной мысли, что я буду воевать на одной стороне с ними, делалось тошно. Будь я поэтом, сказал бы, что сир Сигизмунд приложил все усилия, чтобы идеалы его оруженосца потонули в моче и прокисшем пиве.

— Помню, как удивился, когда доложили о твоём прибытии. Кто-то даже пошутил, что лорд Фолтрейн отправил в твоём лице все войска, что у него были.

— А потом случилась битва у переправы через Эрберин, — улыбнулся рыцарь. — И я вспоминаю этот день, как один из светлых в моей жизни.

— Мы проиграли её, — нахмурился король.

— Да, ваше величество, проиграли. Но когда во время боя я увидел накидку со знакомым символом, то ринулся к ней. Навсегда запомню лицо этого жирного ублюдка, сира Сигизмунда, когда я пронзил его брюхо мечом. Этот растерянный взгляд, который не может поверить в случившееся… То была моя первая битва, ваше величество, и первый убитый в бою противник. Ощутил ли я, что это придало мне чести? Наверное, нет. Но я испытал удовольствие, которое с тех пор ищу в каждой битве и в каждом поединке. Помните, я сказал, что все, с кем я сражался, будто слились в одного безликого ублюдка? Наверное, это всё же неправда. У них всех лицо сира Сигизмунда. Во всяком случае, мне так думать приятнее.

— Но всё же, сир Гильям, что же, по-вашему, такое честь?

— Не знаю, ваше величество, — пожал плечами рыцарь. — Наверное, это пустая болтовня, которой такие ленивые сволочи пудрят мозги глупым мальчишкам, чтобы оправдать свою гнусность. Да, я сам совершал многое, что можно счесть гнусным, но, в отличие от них, я оправдываю это правом силы. Сир Сигизмунд говорил мне, что недостойные поступки пятнают честь рыцаря, однако ему самому это ни разу не мешало. Так почему же это должно мешать мне? Я брал от войны, да и от жизни в целом, то, что мне причитается, потому что заслужил это. Потом и кровью. И вы даёте возможность подтверждать такое право снова и снова. Поэтому если для этого нужно будет вновь стать остриём вашего меча, прикончить очередного ублюдка по вашему приказу, не важно, кого именно, то так тому и быть.

На лице короля появилась одобрительная улыбка. Карета добралась до ристалища, и лошади остановились по команде кучера. Дверь открыли, и его величество в сопровождении нескольких стражников проследовал к ложе, где его уже ждала матриарх в белоснежных одеждах. Увидев короля, она улыбнулась и почтительно склонила голову.

К другой же стороне ристалища в этот самый момент подошли трое. Гном Дунгар Велендгрим, Альбрехт Эльдштерн и его внучка Рия в тёплой накидке. Она ни на шаг не отходила от старика, пока не добрались до ограды.

— Дедушка, наверное, ещё не поздно отказаться, — взволнованно проговорила девушка. — Мы что-нибудь придумаем, вызволим дядю Карла. Рано или поздно, но вызволим…

— Малышка дело говорит, Альбрехт, — с угрюмым видом произнёс гном. — Поберегли б вы себя, всё-таки, уже не мальчишка.

— Тем и лучше, — отмахнулся старик. — Пусть он меня недооценивает. В моём распоряжении мощь магических сил, на стороне моего противника — всего лишь железо…

— Ты смотрел в зеркало? — не унималась Рия. — На тебе лица нет! Сколько ты спал за эти два дня?

— Ну… Я спал. Это помню точно, — Альбрехт оглядел трибуны рассеянным взглядом и слабо улыбнулся. — К тому же, погляди, сколько глаз будут смотреть на меня.

— Он же убьёт тебя! — девушка прижала ладони ко рту, словно испугавшись произнесённых слов.

— Даже подойти не успеет. Поверь, Рия, я знаю, на что иду.

Тем временем двое стражников подвели к подножью королевской ложи алхимика Карла. Его руки были скованы кандалами, а голова опущена. Порыв холодного ветра всколыхнул алые знамёна, и девушка плотнее запахнула накидку.

— Брат… — тихо произнёс Альбрехт, и на глаза навернулись слёзы. — Я вытащу тебя. Во что бы то ни стало!

Небо заволакивало тучами, а трибуны наполнялись знатными зрителями. Среди них наверняка были и те, кто ещё пару дней назад с удовольствием смотрел турнир. Рия глядела на собравшихся с отвращением. Им плевать, кого здесь будут убивать. Плевать, справедливо ли это. Исход поединка им тоже наверняка не важен, они лишь пришли поглазеть на зрелище. Девушка бросила взгляд на Альбрехта. Глубокие мешки под глазами на сером лице делали его похожим на мертвеца… Нет, прочь, дурные мысли! Но хоть дедушка и пытался показать, что всё под контролем, Рия понимала: он боится, причём не меньше, чем она сама. Слишком свежи воспоминания о том, что творил сир Гильям на ристалище пару дней назад.

И всё же Альбрехт, несмотря ни на что, хочет помочь брату. Рия поймала себя на мысли, что поступила бы на его месте так же. Наверное, это у них семейное. Дедушка, будто услышав её мысли, вдруг повернулся к ней, добродушно улыбнулся и сказал с хитрым прищуром:

— Девочка моя, что бы здесь сегодня не произошло, обещай, что ты никогда не позволишь своей гордыне разделить тебя с теми, кто тебе дорог. Жизнь слишком коротка для пустых ссор и глупых обид, но, к сожалению, я вижу это только теперь, под самый её закат. Не повторяй наших с Карлом ошибок, будь счастлива здесь и сейчас.

Сказав это, Альбрехт поцеловал Рию в лоб и крепко обнял. Его величество на другой стороне ристалища встал и поднял вверх железную руку. Набиравший силу гомон трибун исчез, будто его и не было.

— Сегодня, — провозгласил король, — мы станем свидетелями суда богов! Алхимик Карл Эльдштерн обвиняется в том, что, пользуясь моим личным доверием, совершил покушение на мою жизнь.

На этих словах зрители недовольно зароптали. От их ненавидящих взглядов сжалось сердце даже у Рии, чего уж говорить о дяде Карле, который сидел всё так же неподвижно, будто его могли казнить за любое движение.

— Сам же он, — продолжал король, — отказывается признавать свою вину, утверждая, что в его действиях не было злого умысла. Чтобы выяснить, виновен ли алхимик Карл Эльдштерн в покушении на королевскую жизнь, был выбран суд богов. Ибо нет на свете справедливости выше, чем божественная. Дело разрешится поединком представителей обеих сторон. Со стороны короны выступает сир Гильям Фолтрейн, командующий королевской гвардией. Со стороны алхимика Карла Эльдштерна — Альбрехт Эльдштерн, профессор Аркентальского университета.

Трибуны зашептались. Они явно не ожидали услышать одну и ту же фамилию дважды.

— Встаньте, Карл Эльдштерн! — сказал король, протянув руку. — Вам предоставляется слово.

— Ваше величество, — произнёс Карл полным отчаяния голосом, настолько громким, насколько он мог быть в такой ситуации, — не думаю, что мои доводы сейчас будут восприняты иначе, чем пустые оправдания. Я скажу лишь одно: алхимия — не точная наука. Особенно в случае, если дело иметь приходится с полузабытыми рецептами…

— Достаточно! — прервал его король. — Вам предоставлена возможность сказать слово не для того, чтобы оправдаться. Виновны вы или нет — решат боги. Ваш брат вызвался сразиться за вас, лучше скажите что-нибудь ему или племяннице.

Последние слова прозвучали нарочито укоризненно. Карл поднял взгляд и посмотрел на Альбрехта.

— Брат, — произнёс он дрожащим голосом. — прости меня. Тебе не стоило вмешиваться.

— Не сомневаюсь, ты бы поступил так же, — негромко сказал Альбрехт, утирая глаза. Взглянув на стоящего вдалеке Фолтрейна, он добавил: — Я одержу верх, что бы ни выкинул мой противник. Ради Карла.

— Поединщики! — раздался громкий голос короля. — На середину!

Альбрехт вновь обнял Рию и крепко пожал руку Дунгару. Оказавшись по ту сторону ограды, он решительно зашагал к середине ристалища. Сир Гильям Фолтрейн сделал то же самое. Рыцарь был облачён в панцирь поверх кольчуги с длинными рукавами, латные рукавицы и наголенники, а голову защищал шлем с решетчатым забралом, через которое было хорошо видно лицо.

На серой накидке красовалось изображение железного кулака, точно как на полотнах, украшавших королевскую ложу. Меч покоился в ножнах, а в левой руке сир Гильям сжимал щит в сине-белую полоску, как на гербе дома Фолтрейнов. Вот только здесь за белый цвет отвечали серебристые полосы металла, которыми щит был оббит и по краям.

— Где-то я такое уже видел, — проговорил Дунгар, прищурившись. — Разглядеть бы поближе…

Дедушка Альбрехт и сир Гильям Фолтрейн остановились в десятке шагов друг от друга. Рыцарь взял меч поудобнее и отбросил ножны в сторону, маг же несколько раз взмахнул руками и хрустнул пальцами.

— Бой продолжится, пока один из вас не признает поражение или не погибнет. Да рассудят вас боги! — скомандовал король и махнул железной рукой. — Начинайте!

Раздался краткий звук горна, и сир Гильям бросился вперёд. Он наверняка бы в несколько прыжков добрался до противника, если бы вдруг не споткнулся в нескольких шагах от него, растянувшись на земле. По трибунам прокатилось изумление. Нога рыцаря оказалась зажата меж двух камней, буквально выросших из ровной земли ристалища.

— Послушайте, — произнёс Альбрехт, — у вас нет ни единого шанса. Если вы признаете своё поражение сейчас, вы останетесь невредимы. В противном же случае…

Фолтрейн ругнулся и вытащил ногу из западни, маг в это время уже успел отойти на достаточное расстояние. Рыцарь встал, попытался сделать шаг и едва не споткнулся об очередной торчащий из земли камень. С каждым шагом у его ног появлялось новое препятствие, но он упорно продолжал идти вперёд.

— Рано или поздно вы оступитесь и вывихните себе лодыжку.

— Много болтаешь, старик, — прорычал Гильям Фолтрейн в ответ. На его обычно апатичном лице появилось недовольство, а брови над рыбьими глазами нахмурились.

Альбрехт сделал несколько резких движений рукой, и несколько увесистых камней с металлическим звоном ударились о кирасу рыцаря, оставив на ней заметные вмятины. Вдруг сир Гильям рванулся к противнику и, необычайно быстро для человека в доспехах, оказался совсем близко к нему, едва не поразив того мечом. Зрители ахнули. Маг успех сделать несколько шагов назад и выставить прямо перед собой своеобразную стену из вздыбленной земли.

В следующий момент рыцарь оказался отброшен этой же стеной с такой силой, что, пролетев с десяток футов, оказался на спине. Когда он с трудом поднялся, обе его ноги плотно завязли меж камней, так что он не мог сдвинуться с места.

— Имперский ублюдок! — вскричал рыцарь и отчего-то усмехнулся. — Расправлюсь с тобой, и твой братец сгниёт в темнице!

— Я предупреждал, — нахмурившись, произнёс маг, — но вы меня вынуждаете.

Он сжал кулаки, вскинул руки и бросил их в сторону рыцаря. В следующее мгновение со всех сторон в сира Гильяма полетели камни. Они разбивались о доспех, шлем и щит множеством мелких осколков, высекали из металла искры и оставляли вмятины.

Альбрехт сделал несколько изящных пассов руками и сформировал ком из земли и песка. Запущенный точно в забрало, он рассыпался облаком пыли, и в следующее же мгновение сир Гильям поспешил стащить шлем с головы. Протерев глаза от песка и отплевавшись, рыцарь сделал два шага вперёд, но камешки вновь устремились прямо в лицо. Вдруг он вскрикнул, бросил щит рядом и выплюнул что-то на латную перчатку.

— Зуб! Ты сломал мне зуб! — прорычал рыцарь. — Я тебе брюхо вспорю!

Однако маг сохранял хладнокровие и не сдвинулся с места. Метко запущенные камни попали сиру Гильяму в нос и полоснули по уху, заставив его взреветь, как дикий зверь. Он подобрал щит и ударил им по держащим его ноги каменным тискам. Камни почему-то раскрошились в щебень, а рыцарь ринулся в сторону мага.

Альбрехт удивился, но не растерялся, и в то же мгновение перед ним вновь вырос земляной вал. Он был ещё выше прежнего и нависал над рыцарем, будто крепостная стена.

— Я пытался не калечить вас, сир Гильям! — воскликнул маг. — Но теперь вижу, выбора нет. Я похороню вас. Прощайте.

Огромная масса земли и камня с грохотом обрушилась на рыцаря, и трибуны ахнули в ужасе. Подобная тяжесть должна наверняка погребла под собой любого, но, к всеобщему удивлению, сир Гильям лишь опустился на одно колено, держа над головой серебристый щит, с которого чёрными комьями осыпалась земля и осколки камня.

— Великий Дугматор… — изумлённо прошептал Дунгар. До того гном переминался с ноги на ногу, внимательно следя за ходом поединка. Теперь же он застыл на одном месте, как вкопанный.

Сир Гильям опустил щит, протёр его рукавом, и окровавленные губы скривились в отвратительную ухмылку. Он сделал шаг вперёд, и маг удивленно попятился.

Альбрехт взмахнул рукой, вновь поймал ногу рыцаря в каменную ловушку, но тот сразу же разбил её краем щита. Полетевший прямо в лицо сира Гильяма камень ударился о серебристую полосу металла и тоже рассыпался крошевом.

Глядя на это, Дунгар побледнел и сделал шаг от ограды.

— Нет… — в голосе гнома Рия впервые услышала неподдельный ужас. Он схватился за голову и попятился назад. — Не может быть… Только не это…

— Что случилось? Дядя Дунгар?

— Эти полосы на щите! О, боги… Что я наделал!

— Что с щитом? — Рия подскочила к гному и взяла его за плечи. — Объясни же наконец!

— Ох… — глаза Дунгара бегали, он пытался собраться с мыслями. — Мы же привезли их из Могримбара. По заказу короля… Дьявол! Кто же знал, что он использует их вот так…

— Что такого в этом чёртовом щите⁈ — вкрикнула Рия. — Соберитесь же!

— Серебряная сталь… Её не берёт магия! Они оббили ею щит! Дьявол! Я чёртов старый болван!

Рия перевела взгляд с полных ужаса и горя глаз гнома на происходящее за оградой ристалища. Поединок переместился из середины ближе к краю, и теперь Альбрехт пятился спиной в сторону Рии и Дунгара.

— Но как вы… — изумлённо проговорил маг. — Это же…

— Занятная штука, — произнёс сир Гильям, сплюнув кровь на песок. — Мне было интересно, сумею ли я победить мага без этого… — он принял летящий булыжник на щит. — Наверное, просто потратил бы меньше времени. Пора заканчивать…

Произнеся это, он ринулся вперёд и ударил Альбрехта ребром щита в живот. Старик согнулся пополам, издав сдавленный стон, но в то же мгновение в лицо Фолтрейна устремился очередной камень. Рыцарь едва успел увернуться: на щеке осталась глубокая ссадина.

— Ненавижу вас, чёртовых колдунов, — проговорил он, оскалив зубы. — Заносчивые ублюдки… Вы наделены силой с рождения. Вольны делать что угодно, и никто из простых людей вам не указ. Вы не заслуживаете этого. И ты не заслуживаешь!

Удар рукоятью меча пришёлся прямо в лоб Альбрехта. Рия рванулась к ограде, но Дунгар остановил её. Она кричала проклятья на родном языке, а из глаз текли слёзы. Происходящее казалось чем-то нереальным, безумием, кошмарным сном.

— Рано ты со мной попрощался, старик, — ухмыльнулся рыцарь перехватив меч поудобнее.

Кровь из рассечённого лба Альбрехта заливала глаза. Маг сжал кулаки, и из толщи земли вырвалось множество камешков. В мгновение ока они плотно облепили его руку наподобие латной рукавицы.

Фолтрейн ударил наотмашь. Маг успел поймать меч за лезвие, и на землю брызнули искры. Однако отступать уже было некуда. Альбрехт упёрся спиной в ограду, за которой Дунгар крепко держал за руку рыдающую Рию.

— Я заслужил это, — прохрипел Гильям Фолтрейн, взяв мага за плечо. — И это тоже, — добавил он, кивнув в сторону девушки. Трибуны замерли. Рия слышала только собственное безумно колотящееся сердце, а от пульса, казалось, вот-вот разорвётся голова.

— Наверное, ты мог похоронить меня, — рыцарь ударил щитом, и каменная рукавица на руке мага рассыпался в пыль. — Но вот тебя, имперскую дрянь, я хоронить не буду.

— Нет! — прокричала Рия, но было уже поздно.

Меч Фолтрейна молниеносно пронзил грудь старика, а блестящее острие показалось из спины всего на секунду. Рыцарь сделал шаг назад, стряхнув кровь с лезвия, и маг с тихим стоном рухнул на землю рядом с оградой.

Рия вырвалась из хватки гнома и рванулась вперёд. Она всего на мгновение встретилась глазами с Гильямом Фолтрейном и впервые увидела в них иную эмоцию, кроме скуки. В них читалось удовлетворение. Когда он развернулся и зашагал прочь, девушка одним прыжком перемахнула через ограду, настигла рыцаря и бросилась ему на спину, осыпая голову градом отчаянных ударов и выкрикивая проклятья.

Сир Гильям тут же с лёгкостью сбросил её с себя. Рия оказалась на песке, подняв облако пыли, а рыцарь скривил губы в самодовольной ухмылке и проговорил:

— Погоди, имперская девка. Ещё успеешь на меня запрыгнуть.

Хрипло расхохотавшись, он пошёл дальше, а Рия подползла к умирающему Альбрехту. Старик лежал, опёршись на столб ограды с заляпанной кровью бородой, судорожно и шумно дышал, но был ещё жив.

— Дедушка! — вскрикнула она по-ригенски. — Не умирай! Прошу тебя, не умирай! Мы отнесём тебя в лечебницу! Я спасу тебя! Только держись, не уходи!

Её лицо заливали слёзы, а платье перепачкалось в песке, но всё это было не важно в тот момент. Рия попыталась подхватить Альбрехта под руку, помочь ему подняться, но он издал сдавленный стон.

— Нет, моя дорогая… — проговорили губы старика. — Не нужно… Послушай… Я всегда… Любил тебя… И Карла… Всю нашу семью… Всё… Ради них…

— Я знаю, дедушка! Тебе нужно беречь силы! Сейчас… Нужно только… Дядя Дунгар! Кто-нибудь! Помогите же! Помогите!

— Нет… — Альбрехт сжал руку Рии похолодевшими пальцами. — Я прожил хорошую жизнь… Мой брат всегда… Я рад, что… Что есть вы… Ты только… Будь… Счастлива… Обещай…

— Обещаю! — девушка едва не задыхалась от рыданий. — Только не умирай! Пожалуйста!

Побледневшие губы старика сложились в едва заметную улыбку. Морщинистые веки прикрыли глаза, так похожие на глаза его брата. Он испустил последний вздох, и рука безжизненно опустилась на обагрённую кровью землю ристалища.

— Победу одержал сир Гильям Фолтрейн! — голос короля доносился будто из другого мира. — Боги сделали свой выбор! Карл Эльдштерн виновен!

На мокрое от слёз девичье лицо упали первые холодные капли дождя. Трибуны одобрительно загудели, но для Рии мир потонул в тишине. В ушах нестерпимо зазвенело. Последнее, что она помнила — это лицо дяди Дунгара, почему-то склонившееся над ней сверху. Он что-то говорил, но слов слышно не было. Всё вокруг погружалось в темноту.

На следующий день Таринор проснулся от громоподобного храпа Тогмура. Игната в комнате не было, а Миране ещё вчера выделили отдельные покои. Наёмник прищурился от утреннего солнца и сладко потянулся. Похоже, с заданием, данным леди Ллейной, он справился, а значит, теперь может с чистой совестью оставить серебро себе. Мирана теперь бедствовать точно не будет, а ему деньги всегда пригодятся.

Таринор поднялся на ноги и подошёл к окну, ступая босыми ногами по холодному полу. С высоты открывался умопомрачительный вид на округу. У подножья горы раскинулся огороженный стенами Эрбер, очертаниями напоминавший погнутое кольцо, окружённое золотистыми прямоугольниками полей. Наёмник посмотрел направо и увидел извивающуюся серебристой змейкой реку, которая, истончаясь, пропадала где-то вдали на юге. Она напоминала серебряную вышивку на зелёном бархатном одеянии, но её названия Таринор не знал.

Вдруг на фоне голубого неба мелькнула белоснежное пятнышко. По мере приближения его очертания становились чётче, пока, наконец, на окно не опустился белый ворон. Он взглянул на Таринора бусинками аквамариновых глаз, и тот сразу понял, кто решил навестить его этим утром.

— Надеюсь, ты закрыла дверь в покои? — негромко спросил наёмник.

Птица кивнула в ответ. Таринор улыбнулся и поглядел вдаль, с удовольствием подставляя лицо утреннему солнцу.

— Осторожнее, не попадись почтовым соколам. Да и летать на такой высоте тебе, должно быть, непривычно.

— Вздорр! Вздорр! — неожиданно каркнул ворон.

— Говорить учишься? — удивился наёмник. — Интересно, сможешь ли ты когда-нибудь полноценно разговаривать в обличье птицы?

Вместо ответа ворон нацарапал клювом слово «да» на каменном подоконнике.

— Какая самоуверенность, — усмехнулся Таринор. — Тише, кто-то идёт. Наверное, Игнат вернулся. Ну, лети! Чем меньше людей знают об этом твоём… даре, тем лучше.

Ворон-Мирана бросила будто бы слегка обиженный взгляд на наёмника и спорхнула вниз, чтобы в следующее мгновение взмыть и раствориться в небесной синеве, где глаз Таринора уже не мог её различить.

Дверь с тихим скрипом приоткрылась, и в образовавшийся проём просунулось веснушчатое лицо Игната. Увидев, что наёмник не спит, маг тут же расплылся широкой улыбкой.

— Доброе утро, сир Таринор, — ехидно проговорил он. — Не ожидал, что ваше… пепельничество уже воспряло ото сна.

— Никогда так ко мне не обращайся. Звучит ужасно, чуть кровь из ушей не пошла.

Игнат засмеялся и вошёл в комнату, держа увесистый тканевый свёрток.

— А как же мне, безродному, иначе обращаться к титулованной особе? Которая, к тому же, изволит столь долго давить подушку, что изволит пропускать завтрак.

— Если говорить через слово «изволит», речь вежливее не становится, — флегматично проговорил наёмник. — Ты с кухни?

— Ага. Так и знал, что вы дрыхнуть будете допоздна. Вот, притащил. Завтракали тем, что с ужина осталось.

Игнат развернул мешок на столе, и оказалось, что с ужина осталось немало всего: увесистый кусок пирога с голубями, сыр с голубыми прожилками и связка из нескольких колбасок, копчёных на ригенский манер. Заедать всё это предлагалось добротным ломтём ячменного хлеба.

— Знатный улов, — улыбнулся Таринор, оторвав от связки колбаску. — Вот только этот сыр с плесенью… Драму бы точно пришлось по вкусу. А ты, вижу, любишь там бывать. Кажется, даже успел наесть себе брюшко.

— Кухня в Высоком доме — единственное место, где не пахнет стариками, да и перехватить чего-то всегда можно. К тому же, я в любое время могу поесть горячее, — Игнат щёлкнул пальцами, и на ладони появился огонёк. — Хорошо быть магом.

— Да, я вчера видел. Тамошняя прислуга тепло к тебе относится.

— Ну… Я рассказал им, чем харчевался в детстве, будучи беспризорником в Дракентале. Видел бы ты их лица.

— Уж представляю, чего ты им наплёл.

— Почему же наплёл? Чистая правда. Мне тогда и впрямь не до разносолов было, пока Маркус не забрал… Слушай, я ведь обещал тебя отвести к нему на могилу. Идём сейчас.

— А Тогмур?

— А Тогмур хорошенько выспится. А когда проснётся, будет несказанно рад увидеть на столе такое изобилие. Хватит сиру рыцарю просиживать доблестную задницу в башне!

Таринор всё же отвоевал право подкрепиться и, оставив спящему северянину изрядную долю съестного, отправился за Игнатом. Ему самому было неуютно в стенах замка со всеми этими маленькими комнатами, узкими коридорами и чёртовыми бесконечными лестницами. Он даже с некой теплотой вспоминал огромный по меркам Высокого дома зал, где их впервые принимал лорд Эйевос. Да, должно быть, то было самое просторное помещение этого словно повисшего на скале замка.

Когда они покинули пределы Старлинг Холла и отошли от замка на достаточное расстояние, Таринор обернулся и окинул взглядом Высокий дом.

— Интересно, как же умудрились такое выстроить? — пробормотал он, стараясь не отстать от широко шагающего Игната.

— Я не специалист, но, кажется, для этого используют молотки и пилы, — ответил маг через плечо.

— Да ну тебя! Подумай только — целый замок на почти отвесной стене…

— Наверное, гномы помогли или, может, маги земли. Или и те, и другие. А вообще, лучше спроси об этом Тиберия. Он не вылезает из библиотеки с тех пор, как я вернулся. Должно быть, задался целью прочитать каждую книгу, что там есть. К тому же, он вроде как пишет хронику прошедших войн, там и про тебя будет, и про меня, и про Маркуса…

Игнат печально вздохнул и замолчал. Он зажёг на ладони огонь и некоторое время неотрывно глядел на языки пламени, вздрагивающие с каждым шагом.

— Вон там, — кивнул он в сторону рощицы у подножья гор. — Почти пришли.

Игнат привёл Таринора к исполинскому клёну со столь широкой кроной, что издалека дерево походило на гриб. Этот клён стоял особняком, прочие деревья будто его сторонились, образовав вокруг усыпанную листьями поляну. У самого ствола в землю была воткнута маленькая деревянная дощечка. Маг остановился в десятке шагов от неё.

— Вот и пришли. Здесь я и закопал урну с прахом.

— Да уж, место что надо. Как ты его нашёл?

— Сир Кельвин… То есть теперь уже лорд Кельвин Старлинг. Он показал мне его. Сказал, это в благодарность за всё, что мы сделали.

Пожелтевший резной лист сорвался с ветви и, описав в воздухе причудливый пируэт, опустился на землю прямо перед дощечкой.

— Там что-то выцарапано? — спросил Таринор, приглядевшись. — Не разобрать.

— Здесь покоится Маркус Аронтил, — ответил Игнат и после небольшой паузы добавил: — Человек, который спас мир.

— Хм, достойно.

— Я горд, что был ему учеником и… чем-то большим. Если б у меня был отец, я бы хотел, чтобы им был Маркус.

Таринор похлопал Игната по плечу.

— Уверен, он бы желал того же. И наверняка гордился бы тобой. В конце концов, благодаря вам обоим мы до сих пор живы.

— Да, наверное, ты прав, — улыбнулся Игнат, украдкой утерев глаза. — Маркус ведь тоже сирота. Его когда-то привезли на Морант, как и меня. Интересно, останься я в Академии, получилось бы у меня тоже стать деканом Огня?

— Оно тебе надо? Целыми днями сидеть в башне, что-то писать и учить оболтусов, как не поджарить собственный зад?

— У тебя на удивление точное представление о работе преподавателя в Академии, — усмехнулся Игнат. — Но знаешь, наверное, оно того стоит. Из каждого такого оболтуса может выйти толк. Из Маркуса же вышел. Да и я вроде как не напрасно небо копчу.

— Тоже верно. А ты можешь как-то туда вернуться? Старого архимага, что выгнал тебя, больше нет.

— Вряд ли меня там ждут с распростёртыми объятьями… Но попытка не пытка. Почему бы и нет? Эх… — Игнат вздохнул и присел на траву. — Люблю иногда приходить сюда, живописное место, спокойное.

— Помнится, раньше ты лес не любил, — заметил Таринор, садясь рядом. — Но место и впрямь красивое.

— Да разве ж это лес… Меня ведь тогда как раз в лес занесло. В тот, что на востоке.

— Погоди, ты об илоренском лесе?

— О нём самом.

— Точно не путаешь? Может, то была просто рощица где-то на востоке?

— Нет, друг мой, — улыбнулся Игнат. — Я оказался в том самом лесе, о котором ходит столько слухов, который обходят десятой дорогой, которому нет конца и края, где сидят эльфы и молятся своему дереву…

Маг рассказал обо всём, что с ним произошло после победы над Вингевельдом. Как он попал к матушке Энневен, встретил Изру и эльфа, имя которого уже успел забыть.

— Зелёная эпоха, вечный король, зелёное дитя… — вздохнул Таринор. — Только в такие моменты понимаешь, насколько эльфы привязаны к прошлому. Ты прямо освежил мне память, а то я уже начал забывать всю эту белиберду с младыми древами и зелёными королевами.

— А ты это откуда слышал? — изумился Игнат.

— Помнишь, рассказывал, как мы с северянами к эльфам попали? Вот там мне один остроухий и поведал. Честно сказать, тогда я решил, что он бредит, но выбор был невелик. Я был готов засунуть свои мысли куда подальше, чтобы сбежать из того лагеря водохлёбов.

После Игнат рассказал, как старая эльфийка помогла ему обуздать огненную ярость, что особенно сильно клокотала внутри, когда он осознал, что Маркуса больше нет. Когда маг закончил, Таринор облегчённо вздохнул:

— Так значит теперь ты полностью владеешь собой? И той… штукой, что в тебе сидит? Не подпалишь мне задницу, если будешь не в духе?

— Да ну тебя… И это не «штука», а, скорее, часть меня. Как… Лезвие меча. И раньше у этого меча не было рукоятки, понимаешь? Будто острый металл по всей длине. Вот и «сражался» я, хватаясь за лезвие голой рукой. Каждый раз, испуская огонь, я чувствовал это. Ощущал, как внутри поднимается волна, и каждый раз боялся, что она захлестнёт меня с головой. Иногда так и случалось. Помнишь, я рассказывал, что случилось во внутреннем дворе Чёрного замка? Вот примерно то же самое произошло и в Пепельном зубе. Я буквально сжёг Вингевельда дотла своей яростью, после того что он сделал с Маркусом. — Таринор только сейчас заметил, что сжатые кулаки мага дрожали от напряжения. В этот момент Игнат улыбнулся и расслабил руки. — Но теперь всё позади.

— Да уж, видел я, во что превратился архимаг. То ещё зрелище. Кстати об этом… — Таринор старательно подбирал слова. — Наверное, если кому такое и говорить, то только тебе. Боюсь, ещё не всё кончено. Эта победа не окончательная.

Маг опустил взгляд и вздохнул.

— Да, я слышал об этом. Та девушка, Изра, говорила, будто эльфы уверены, что сумеют справиться с тем, кому служил Вингевельд. Ну, тот план с древом и зелёным дитём.

— Аальногард… — произнёс наёмник и пояснил: — Так зовут то существо или демона, или… чёрт его знает, что, которое давало архимагу силы.

— А это тебе откуда известно? Дай угадаю, снова боги?

— Да… — нехотя ответил Таринор, — на этот раз Вечный странник разговаривал со мной, вселившись в лошадь.

— Расскажи ты мне об этом с полгода назад, я бы наверняка решил, что ты свихнулся. Но после того, что я видел… Стало быть, эта тварь, Ааль-как-его-там, дёргала Вингевельда за ниточки. Нам-то что теперь делать?

— Понятия не имею. Я даже не знаю, чем он нам грозит. Пока что он никак себя не проявил, да и проявит ли? Впрочем, иначе Асмигар не стал бы о нём рассказывать…

— Я так думаю. Одолел его однажды, одолею снова. Кем бы он там ни был.

— Даже если он окажется бесплотным неосязаемым духом?

— Тогда ему придётся опять действовать через кого-то, вроде Вингевельда.

— Думаю, пока нам остаётся только ждать. В любом случае, сейчас меня больше волнуют насущные вопросы. Например, как лорд Мейвос поступит с нами, Кавигером и принцессой.

— Ты вправду считаешь, что он выдаст нас всех королю? Мне кажется, он и сам не в восторге от творящегося в столице.

— Настолько, что готов нарушить многолетний нейтралитет?

— А к чему это приведёт? — Игнат вскочил на ноги. — Судя по всему, король стал не меньшей напастью, чем архимаг, только напастью другого толка.

— Ну, король хотя бы…

— Что? Хочешь сказать, он хотя бы «свой», да? Вместо чуждой и непонятной магии использует старые добрые костёр и четвертование? — маг усмехнулся и сделал несколько шагов. — Знаешь, когда я был уличным мальчишкой в Дракентале, знал я и таких, кто жил в семье. С родителями, братьями и сёстрами. И если на улице некоторые из нас, воспитанников приюта Кройна, порой могли получить пинка или затрещину от совершенно незнакомого типа, то кое-кого из тех, что имели свою крышу над головой, лупил пьяный отец. Как думаешь, от кого было больнее получить по хребту?

Таринор даже не успел задуматься, как Игнат уже ответил за него:

— А ни от кого! Совершенно неважно, кто врежет по башке, болеть она будет одинаково. От родного отца, наверное, это даже обиднее… Как по мне, нет никакой разницы, архимаг ли зверствует или король. Смерть от меча живого рыцаря или поднятого из мёртвых всё равно остаётся смертью. Чем выбирать, от чьей руки умереть, уж лучше я выберу жизнь.

— Думаешь, мне самому хочется возвращаться? Но и здесь мы тоже не будем в безопасности. Наверное, нигде теперь не будем.

— И всё же вернуться мне придётся, — грустно проговорил Игнат. — В Энгатаре осталась Рия и Карл. Не хочу я их там оставлять. А что, если согласиться, а потом сбежать вместе с ними?

— Авантюра.

— Но ведь Кавигеру с принцессой удалось.

— Им помогал казначей. Да и титул командующего гвардии открывает куда больше дверей, чем мой. Даже если нам удастся…

— Ты как хочешь, а я Рию там не оставлю, — решительно сказал Игнат. — И тебя бы не оставил, случись такое.

Вдруг среди шелеста листвы послышались шаги. Таринор обернулся на звук и увидел незнакомого молодого человека, недавнего мальчишку, в цветах Старлингов. Он выглядел взволнованным и шёл так быстро, что едва не запнулся о корень дерева.

— Не думал, что об этом месте кто-то знает, — удивился Игнат.

— Сир Таринор, господин Игнат, — сказал незнакомец, остановившись в нескольких шагах от них, — лорд Старлинг просит немедленно вернуться в замок.

— Что-то случилось? — Таринор нахмурился.

— Он лишь велел передать вам свои слова. Сказал, остальное узнаете лично от него.

— Вот и посидели — вздохнул наёмник и поднялся на ноги. — Недолго же нам пришлось отдыхать от лестниц…

Идя обратно, навстречу каменной громаде Высокого дома, Таринор невольно позавидовал Миране. Он бы тоже не отказался сейчас полетать, а девушка могла делать это в любое время, просто заперев дверь в покои и сославшись на дневной сон. Только бы с ней ничего не случилось. Таринор поёжился от мысли, что этот внезапный вызов может быть связан с ней.

В Холле их уже ждал сам Кельвин Старлинг. Он говорил с кастеляном, окружённым несколькими слугами. Вид у них всех был обеспокоенный, а на лбу молодого лорда Старлинга, несмотря на возраст, уже виднелись морщины. Вместо доспехов на нём были просторные одежды лазурного цвета с вышитыми белоснежными звёздами, но воинская выправка никуда не делась, так что он по-прежнему возвышался над остальными на полголовы. Отпустив кастеляна и прочих, он развернулся к Таринору и Игнату.

— Рад, что моя догадка оказалась верной и вы действительно отправились к большому клёну, — несколько усталая улыбка сделала выражение лица Кельвина Старлинга мягче.

— Что стряслось? — Таринор заметил, что обитатели замка снуют вокруг, словно муравьи в разворошенном муравейнике. — Что-то с моими спутниками?

— О нет. С девушкой и северянином всё в порядке. Лорд Таммарен вновь желает тебя видеть, но не сейчас, а вечером, когда всё подготовят.

— Что подготовят-то? К чему?

Лорд Старлинг огляделся, отвёл Таринора и Игната в сторону к колонне и, понизив голос, заговорил вновь.

— Сегодняшним утром в замок прибыл посланник. Он сообщил об армии, что встала лагерем неподалёку от Пепельного зуба.

— Что за новая напасть… — обречённо сказал Таринор со вздохом. — Неужто король отправил войска заранее? Нет, это невозможно…

— Но армия эта пришла не к нам. Она не служит ни одному из лордов Энгаты. Это войско наёмников-иноземцев из Акканты, и ведёт его бывший патриарх Хельдерик.

— И чего же они хотят?

— Они направляются в Энгатар и просят права прохода армии по Горному краю. Это лишь одна из просьб, остальные они желают обсудить на совете, который состоится сегодня вечером.

— На котором меня и ждёт лорд Мейвос, — задумчиво проговорил Таринор.

— И тебя, и Игната, — поправил Кельвин Старлинг. Маг удивился, но промолчал.

— Хельдерик решил повторить путь Эдельберта Завоевателя? Или Эдвальда Однорукого? Впрочем, итог один. Уж не знаю, зачем я понадобился на этом совете, но я… мы оба там будем. А сколько солдат в наёмничьем войске? Посланник не сказал?

— К сожалению, нет.

— Что ж, неудивительно. Не хотят, чтобы эта информация утекла к королю раньше времени. На их стороне неожиданность, но зима не за горами… Хорошо, мы будем ждать в комнате Игната.

— За вами пришлют, — кивнул лорд Старлинг и быстрым шагом отправился прочь.

Игнат проводил его взглядом до того момента, как тот скрылся за дверью.

— Это что же, — пробормотал маг, — снова война?

— Если только ты не думаешь, что армию наёмников привели, чтобы помочь крестьянам собрать урожай, — усмехнулся Таринор.

— Да ну тебя! Конечно, нет, но… Когда же это закончится-то? Когда можно будет просто пожить?

— Хотел бы и я знать ответ на этот вопрос, друг мой.

Таринор был рад вновь оказаться в Большом зале Высокого дома. Во всяком случае, после целого дня в комнатушке вместе с Тогмуром и Игнатом, а после — тесных коридоров, что вели сюда, зал казался просторным, как никогда.

На этот раз, правда, выглядел он несколько иначе. Конечно, полотна домов-вассалов по-прежнему украшали стены, да и огромное каменное полукольцо с семью тронами никуда не делось. Различие было лишь в том, что теперь они пустовали. Вместо того, чтобы, согласно традиции, занять свои места по старшинству, Таммарены, во главе с самим лордом Мейвосом, сидели за внушительным круглым столом, установленным прямо перед каменной конструкцией.

Таринор мог лишь гадать, как эту штуку удалось поставить здесь: пронести такое по коридорам вряд ли было вообще возможно. Разве что его собрали прямо на месте. В таком случае, можно лишь позавидовать расторопности таммареновских мастеров.

Наёмник сидел рядом с Игнатом. За ним свои места занимали Дэйн Кавигер и принцесса Мерайя. Если бы Таринор случайно встретил её где-нибудь, то ни за что бы не узнал. Хоть её высочество и нарядили в шёлковое платье нежно-голубого оттенка, излюбленного цвета Таммаренов, а на её голове покоилась серебряная диадема, принцесса всё же напоминала тощего коротко стриженного мальчишку с замученным взглядом, которому явно неуютно здесь находиться.

Рядом с ней восседал огромный человек в накидке с откинутым назад капюшоном, имевший почему-то кожу, землистого, даже зеленоватого цвета. Тяжёлый лоб, седые виски и массивная челюсть, заросшая густой тёмной бородой, — его лицо будто бы грубо, наскоро вытесали из дерева. Сходство с деревянным истуканом добавляло ещё и то, что великан совсем не двигался. Таринору даже показалось, будто бы тот даже не дышит, но он списал это на разыгравшееся воображение.

«Тот самый Грегорион Нокс, о котором говорил Кавигер, — догадался Таринор. — Интересно, для чего он здесь? Разве он как-то связан с тем, что собираются здесь обсуждать? Или же он теперь кто-то вроде телохранителя принцессы? Кавигер-то теперь совсем не боец…» Таринор покосился на перебинтованную руку бывшего командующего гвардией и поёжился.

Можно было бы притащить сюда Тогмура, да вот только северянин, как только узнал о грядущем совете, сразу же отказался наотрез, заявив, что уснёт от скуки в первые же пять минут. А его громкий храп всем только помешает. Наверное, Тогмур изменил бы своё решение, только если бы этот стол ломился от сочного жареного мяса и холодного ячменного пива.

Но, к сожалению, стол был пуст, а потому, кроме Таринора, Игната, Дэйна Кавигера, принцессы и их внушительного молчаливого спутника, за ним сидели лишь четверо оставшихся детей Эйевоса Таммарена — лорд Мейвос, его сестра и двое почти одинаковых стариков-близнецов, то и дело перешёптывавшихся между собой.

— Когда уже всё начнётся? — Игнат ёрзал на стуле от нетерпения.

— Тебе так не терпится перейти к важным государственным делам? — ехидно заметил Таринор.

— Нет, но мне достался жутко неудобный стул. Он перекошен и кренится набок, будто на горке усидеть пытаюсь. Может, ещё не поздно попросить заменить его?

— Что ж, попробуй, — усмехнулся Таринор. — Только не вздумай пытаться докричаться до лорда Мейвоса отсюда. Мы всё-таки на официальном приёме.

Стоило Игнату подняться с места, как дверь в зал распахнулась, и вошедший кастелян провозгласил прибытие бывшего патриарха Хельдерика.

— Просто прекрасно, — проворчал маг, усаживаясь обратно. — Может, если его развернуть, хотя бы не так устанет спина? Когда всё закончится, сгоню Тогмура с койки и улягусь сам…

В зал вошёл стройный, осанистый, хорошо выбритый мужчина. Несмотря на седые волосы, собранные в хвост на затылке, назвать его стариком у Таринора не повернулся бы язык: он выглядел моложе даже самых младших из сидевших за столом Таммаренов. Наверное, дело было даже не в лице, а в одежде.

Лорды Высокого дома были облачены в просторные бело-голубые одеяния, отделанные жемчугом и серебром, тогда как Хельдерик щеголял в пунцовом камзоле свободного иноземного покроя с пышными рукавами, расшитом белоснежными узорами в виде диковинных цветов. На ногах бывшего патриарха красовались совсем неподходящие к энгатской погоде чёрные туфли с позолоченными пряжками, а голову покрывал сдвинутый набок шаперон. Синий, как весеннее небо. Такой наряд показался Таринору смутно знакомым, но он никак не мог вспомнить, где он мог видеть подобное.

Когда Хельдерик занял предложенное ему место под внимательными взглядами десятка глаз, лорд Мейвос коротко прокашлялся и заговорил:

— Приветствую вас, Хельдерик из Энгатара! Полагаю, многих из сидящих за столом вы видеть не ожидали, но так как, в силу обстоятельств, я счёл их присутствие необходимым, потружусь представить каждого.

Лорд Мейвос начал с Игната, не забыв упомянуть об их с Маркусом великом свершении в битве при Пепельном зубе. Дальше пришёл черёд Таринора, которого лорд представил как участника Войны короны и некогда телохранителя самого Эдвальда Одеринга, героя битвы при Пепельном зубе, а ныне рыцаря на службе дома Таммарен. Когда он упомянул об участии наёмника во взятии столицы в конце войны, Хельдерик посмотрел на Таринора с необычайной заинтересованностью.

На Дэйна Кавигера бывший патриарх глядел со смесью удивления и жалости, но, когда лорд Мейвос представил принцессу, на лице Хельдерика отразилось изумление.

— Ваше высочество… — проговорил он, — мне было известно, что вы покинули столицу, но никак не ожидал встретить вас здесь. Вам… многое довелось пережить, но, уверяю, вас, всё позади.

Мерайя на это лишь почтительно кивнула, ничего не ответив.

Наконец, лорд Мейвос назвал имя Грегориона Нокса и тогда Хельдерик повёл себя совсем неожиданно. Он побледнел, медленно поднялся с места и подошёл к неподвижно сидящему великану.

— Грегорион? — проговорили его губы. — Не может быть… Это… На самом деле ты?

— Да, ваше святейшество, — ответил тот гулким басом. — Простите. Я подвёл вас, мне…

В этот момент Хельдерик крепко обнял инквизитора, не дав ему договорить.

— Ты ни в чём не виноват. Ни в чём. Это я должен просить у тебя прощения… Если бы я знал, что отправляю тебя на смерть… — бывший патриарх разжал объятия и посмотрел прямо в лицо Грегориона. — Что же с тобой стало там?

— Расскажу позже. Обязательно. Думаю, вам лучше занять своё место за столом. Я хочу услышать вас, ваше святейшество, потому и попросил место на совете. Но знайте, что бы вы ни предложили, я присоединюсь к вам.

Хельдерик вернулся обратно и некоторое время не мог собраться с мыслями, глядя в никуда, пока лорд Мейвос представлял своих братьев и сестру, а после назвал и собственный титул.

— Теперь же прошу изложить ваше предложение, Хельдерик, — провозгласил он и сел на место.

— Благодарю, лорд Мейвос Таммарен… Признаться, присутствие некоторых из участников совета немного… застало меня врасплох. И всё же, лишних среди них нет. Итак, — Хельдерик глубоко вздохнул, — король лишил меня титула главы церкви Троих под влиянием епископа Велерена, занявшего моё место. Я предвидел подобный исход событий, а потому, оставив город, в тайне отправился в Хельмар, где меня уже ждало судно. За это я должен поблагодарить тебя, Грегорион. Ты передал моё послание капитану Корваллану, дав ему понять, что мне вскоре понадобится его помощь. На его корабле я добрался до города Каледоро, что в Акканте…

Таринора вдруг осенило. Он вспомнил, где видел одежду, подобную которой носил Хельдерик. В памяти возник усатый надсмотрщик на аккантийском корабле и хлыст, оглушительно щёлкнувший, кажется, у самого уха. Воспоминание оказалось настолько ярким, что наёмник даже вздрогнул. Бывший патриарх тем временем продолжал свой рассказ.

— Мы встали лагерем неподалёку от разрушенной крепости Пепельный зуб и объяснили гарнизону наши намерения. Хочу отдать должное юным Таммаренам, что несут там службу. Смелости им не занимать, — услышав это, лорд Мейвос едва заметно улыбнулся. — Итак, насколько я знаю, король обезумел. И, полагаю, все здесь присутствующие согласны, что такой человек на престоле неминуемо ввергнет страну в кровавый хаос. Я встречался с лордами Южного края и Озёрных земель, Валиусом Глайдом и Ореном Мейтоном, они поддержали наше войско, снабдили припасами и лошадьми. Я также отправил верных людей к Эттингару Русворту, лорду островов Миррдаэн, который уже восстал против власти короля и, уверен, присоединится к нам. То же самое я сейчас предлагаю вам.

— Вы просите дом Таммаренов присоединиться к восстанию? — спросил лорд Мейвос, сложив пальцы вместе.

— Я хотел бы подобрать более нейтральное слово, но, увы, теперь это можно назвать лишь так. Короля необходимо остановить, пока боги не покарали Энгату, не разбирая правых и виноватых. То, что он делает, все его реформы — настоящее безумие…

Хельдерик принялся перечислять примерно то же, что Таринор слышал от Кавигера прошлым вечером. Строго говоря, самому наёмнику было плевать на то, чьи алтари установят в энгатарском храме, но в том, что ради своих целей Эдвальд прольёт реки крови, он не сомневался.

— Я согласен, что король безумен, — заговорил лорд Мейвос, — Однако южные земли королевства, как и острова Миррдаэн, менее уязвимы для его гнева. Нагорье находится куда ближе, и в случае неудачи, если мы поддержим вас, в первую очередь кара обрушится на земли наших отцов. И в том, что кара будет жестокой, сомневаться не приходится: в конце концов, вы просите нас о предательстве.

— Насколько мне известно, — ответил на это Хельдерик, — Таммарены служат короне, а не королю. Корона Энгаты же, по моему разумению, должна перейти более подходящему преемнику.

— Уж не говорите ли вы об Эркенвальдах?

— Нет, я имею в виду её высочество принцессу Мерайю.

Услышав своё имя, девушка вздрогнула, озираясь под взглядами десятков глаз. Она растерянно посмотрела на Хельдерика, а её губы беззвучно шептали: «нет».

— Можно ли доверить королевство в руки юной девушки? — нахмурившись спросил лорд Мейвос. — К тому же, в столь непростое время.

— Я знаю её высочество с тех пор, как её отец стал королём, — ответил Хельдерик. — Она неглупа, спокойна и рассудительна. К тому же, нужно обладать немалой отвагой, чтобы осмелиться на побег, и небывалой самоотверженностью, чтобы пожертвовать столь прекрасными волосами. Прошу, ваше высочество, пообещайте, что отрастите их вновь, — добавил он, на что принцесса смутилась и ответила слабой улыбкой.

— Допустим, мы согласимся помочь вам. Но какова численность вашей армии, Хельдерик?

— Пять тысяч наёмников. И пять сотен добровольцев из Южного края. Они желают отомстить королю за то, что тот оставил их на растерзание некроманту.

Пальцы лорда Мейвоса отстукивали ритм по полированному дереву стола. Он свёл брови вместе, прикрыл губы пальцами и несколько секунд сидел почти неподвижно, пока, наконец, не поднял взгляд на Хельдерика.

— И вы надеетесь захватить столицу с пятью тысячами воинов?

— Я надеюсь на вашу поддержку, лорд Мейвос. Вашу, и всех тех, кто желает положить конец правлению Эдвальда Одеринга.

— Господин Хельдерик, — неожиданно раздался тихий голос принцессы, — вы собираетесь убить моего отца?

Бывший патриарх на мгновение замешкался, но тут же ответил:

— Так или иначе, его нужно остановить. Ради будущего страны, ваше высочество. Ради вас, ваших потомков и всех тех, кто будет ходить по этой земле после нас. Я давно знаю Эдвальда. Впервые я встретился с ним в тот день, когда возложил серебряный венец на голову его сестры Мерайи. В день, когда они сочетались браком с Альбертом Эркенвальдом в Храме Троих. Эдвальд тогда спросил меня, не слишком ли тяжёл будет венец королевы для его сестры, на что я ответил ему: не тяжелее короны Энгаты. Ваш отец, принцесса, был решительным и твёрдым человеком, всегда готовым идти до конца. К сожалению, с тех пор, как он помутился рассудком, эти его качества лишь ввергают страну во мрак. Уверен, вы и сами это понимаете, ваше высочество, раз решились сбежать. И ваш брат, лорд Мейвос тоже понимал это. И ваш отец несомненно бы понял.

Лорд Высокого дома молчал. От его решения слишком многое зависело. Обстоятельства заставляли взвешивать каждое слово.

— Дом Таммаренов, — осторожно произнёс он, — всегда ставил свои интересы превыше прочего. Пока другие присягали и предавали, клялись в верности, а после плевали на неё, мы знали, что лишь нейтралитет позволяет избежать сделок с совестью. Мой отец никогда не позволял втянуть свой дом в войну или склонить себя на чью-то сторону в очередной междоусобице. Таммарены всегда были третейским судьёй в бесконечной грызне внутри Энгаты. Безусловно, лорд Эйевос принял бы вас, как и я. Он бы внимательно и терпеливо выслушал вас, а возможно даже позволил бы вашему войску беспрепятственно пройти в Хартланд, сославшись на истощённые в битве с некромантом силы. Но он ни за что не стал бы помогать вам в восстании.

Хельдерик помрачнел. Он явно видел, к какому выводу идёт эта речь.

— Я не желаю нарушать вековые устои моего дома, а ещё меньше хочу расплачиваться за это жизнями моих людей, — провозгласил лорд Мейвос и обратился к Дэйну Кавигеру: — Возвращаясь к вчерашнему разговору, я готов помочь вам с принцессой, но настолько, насколько это не очернит мой дом в глазах короля. Вы переберётесь за море, пока слухи, что дом Таммарен укрывает беглянку, не дошли до столицы. Что же до вас, Хельдерик, я дам армии наёмников пройти через Нагорье, но на большую помощь от меня не рассчитывайте. Таково моё слово.

Таринор увидел, что Кавигер и принцесса тоже опустили взгляд.

— Это ваше окончательное решение, милорд? — осторожно спросил бывший патриарх.

— Ваше предприятие слишком ненадёжно. Говорите, другие земли тоже присоединились к восстанию? Южные лорды дали лишь пять сотен человек. С Русвортами вы даже ещё не договорились. Сколько дадут они? Сотню? Две? Три? И как скоро они переправят войска? Зима не за горами, и боюсь, ваши наёмники-южане не выдержат её ледяного дыхания. Безусловно, я осознаю угрозу, исходящую от политики его величества, но уверен, для нас это катастрофой не станет. Однако же, если мы поможем вас, в случае вашей неудачи гнев Эдвальда Одеринга обрушится на нас всех. Вы правы, мы верны короне, а не королю. Многие века дом Таммаренов уживался с завоевателями, тиранами, даже фанатиками, а потому разучились их бояться. Мы крепки как скалы, на которых стоит Высокий дом, и на которых ни одному из королей ещё не удалось оставить следа…

— Хватит!

Отчаянный женский голос прокатился по сводам Большого зала раскатистым эхом. Сестра лорда Мейвоса, высокая и стройная, несмотря на годы, стояла во весь рост, словно белая башня с герба Таммаренов, и глядела на брата полным презрения взглядом.

— Эйра? — лорд обескураженно глядел на сестру сверху вниз. — Прошу тебя, сядь. Я не давал тебе…

— Я слишком долго молчала, Мейвос, — громко проговорила женщина, и её взгляд был направлен словно куда-то вдаль. — Молчала, когда отец отдал меня замуж за Эйермунда Эркенвальда и когда меня, совсем девочку, увозили на север в холодный Чёрный замок. Молчала я и тогда, когда мой муж с годами становился всё более и более набожным, постепенно превращаясь в безумца. Когда заставлял меня часами стоять вместе с ним на коленях перед алтарём в Храме Троих. Он думал, что я молюсь, но я шептала проклятья от боли. Он отправлял моих служанок на конюшню, где их секли до мяса, если считал, что они смущают мой разум сплетнями. По его приказу отрубали руки музыкантам и отрезали языки певцам, если они пели что-то, кроме священных гимнов. Он стал допускать ко мне лишь белых сестёр, не позволяя им произносить ни единого слова, но я молчала и тогда. Он убрал из наших покоев все зеркала, запретил мне пользоваться румянами и душистыми маслами. Я была королевой Энгаты, но одевалась в мешковину, как одна из тех попрошаек, что стояли у Храма, протянув обезображенные болезнями руки.

Никто в целом зале не смел проронить ни слова, пока голос леди Эйры Таммарен, чуть скрипучий от возраста, громогласно разносился по залу.

— После рождения сына, — продолжала она, — Эйермунд поначалу не проявлял интереса к супружескому ложу, но в последние годы изменилось и это. Когда он возвращался после часов, проведённых в Храме за молитвой, или когда ветер доносил смрад палёного мяса с десятков костров, на которых горели обличённые им лично грешники, моим мужем овладевала страшная животная страсть. И тогда я терпела боль, терпела страх. Терпела и молчала, не проронив ни единой слезинки. Меня спасло то, что, решив предать всю нашу семью очистительному огню, Эйермунд начал с себя. Глядя на него, блаженно улыбающегося, охваченного пламенем на огромном костре, я радовалась. Радовалась, что закончился самый страшный кошмар в моей жизни, но всё же молчала, чтобы не навести тень на семью. А потом я вернулась в Высокий дом, проживать скучную, но такую желанную жизнь вдовы. Отец, встретив меня, лишь грустно вздохнул: «Во всяком случае, тебе довелось побыть королевой». И даже тогда я лишь безмолвно согласилась.

Лорд открыл было рот, но не успел произнести и слова, как был тут же перебит сестрой.

— Больше полувека я молчала, Мейвос. Боясь огорчить отца, расстроить брата, разгневать мужа… То немногое, что я рассказывала Явосу, — лишь капля в море пережитого ужаса. Но сейчас, впервые в жизни, я молчать не намерена. Ты говоришь, что дом Таммаренов уживался с фанатиками, вот только уживаться приходилось мне одной. Я терпела и молчала за весь наш дом, когда ты был ещё мальчишкой, а первая седая прядь появилась, когда мне не было и сорока. До сих пор порой вижу во сне этот кошмар: тяжёлое дыхание Эйермунда Эркенвальда и вопли сгорающих на кострах людей, от которых он только больше распалялся. Ты не знаешь, каково это, жить бок о бок с чудовищем. Безумцем, подчинившим свою жизнь «высшей цели». А она знает! — Эйра указала тонким пальцем на испуганную принцессу. — В своё время я мечтала сбежать из Чёрного замка, но ни разу не осмелилась хотя бы попытаться претворить мечту в жизнь. Однако её высочеству хватило на это мужества и сил. В этой девочке стали больше, чем в любом из вас, братья. И если она взойдёт на престол, я первая присягну на верность королеве Мерайе.

— Но лорд Высокого дома я, а не ты, Эйра, — Мейвос Таммарен встал со своего места, и Таринор только сейчас заметил, что он немного, совсем чуть-чуть, но всё-таки ниже своей сестры ростом, — и я уже принял решение.

— В таком случае, поступи как мудрый правитель и прислушайся к словам своей советницы, — взмолилась женщина. — Эйермунд Эркенвальд не был воином, и не провёл ни одной войны за свою жизнь. Он говорил, что на войне гибнут праведники, и больше всего на свете боялся прогневать богов. Однако Эдвальд Одеринг не таков. Он будет готов предать всю Энгату огню и мечу, если потребуется. И непременно сделает это, если его не остановить. Наш отец свято чтил обычаи, Мейвос, но лично встал на защиту всего королевства, когда пришёл некромант. У него был выбор, и выбрал он жизнь. Не для себя, но для всех нас. Что же теперь выберешь ты? Прошу тебя, брат, не стань лордом Таммареном, при котором закончится история нашего дома.

Сказав это, леди Эйра села на место, оставив своего брата под прицелом множества взглядов.

Лорд Мейвос покраснел и медленно опустился на свой стул с высокой спинкой. С минуту он хранил молчание, и от наступившей тишины у Таринора зазвенело в ушах. Кавигер переводил полный надежды взгляд с лорда на бывшего патриарха, принцесса же глядела в собственное отражение на полированном дереве стола, будто не зная, как реагировать на происходящее. Грегорион был по-прежнему неподвижен, и даже Игнат замер на месте в ожидании, несмотря на неудобное сидение.

— Хельдерик, — вдруг заговорил лорд, — дом Таммарен — это не только богатство и репутация, но ещё и семья, в которой ценен каждый голос. Благодаря моей сестре, я взглянул на всё иначе. И понял, что она права. Отец показал собственным примером, что иногда бездействие равносильно смерти, а Эдвальд Одеринг теперь действительно ничем не отличается от Вингевельда. Я меняю решение. Дом Таммарен присоединится к вашему восстанию. С нашей помощью королевским силам не устоять. Мы дадим припасы и людей, а что до лордов Нагорья — если уж понял я, то они поймут и подавно. И всё же у меня есть условие. В знак нашего союза, после окончания восстания принцесса Мерайя выйдет замуж за одного из сыновей дома Таммарен.

Бывший патриарх бросил мимолётный взгляд на принцессу, та неуверенно кивнула, и Хельдерик ответил тем же.

— Я обращаюсь ко всем приглашённым сюда, — сказал лорд Мейвос, — готовы ли вы присоединиться к войску в походе на столицу?

— Я готов! — неожиданно вскочил со своего места Игнат. — Там моя… Там девушка, которая мне очень дорога. Я не могу оставить её посреди этого кошмара.

— Я тоже, — встал, опёршись на стол, Дэйн Кавигер. — Король ответит за убийство моего друга. Вашего достойного брата.

— И я, — грузно поднялся великан Грегорион. — Для меня нет иного патриарха, кроме его святейшества Хельдерика.

Таринор понимал, чего от него ждут. Он и сам от себя давно этого ждал, да только никак не мог решиться. Но теперь пришло время. Довольно бежать от прошлого, пора встретиться с ним лицом к лицу.

— Не отпускать же мне Игната одного, — сказал он, усмехнувшись. — К тому же, пора вернуть старый должок. Я присоединяюсь к восстанию.

— Теперь я хочу обратиться к вам, принцесса Мерайя, — сказал лорд Мейвос. — Мы сделаем для победы всё, что в наших силах, но, когда она будет достигнута, согласитесь ли вы взойти на престол Энгаты как законная наследница? Стать королевой в знак союза двух великих домов?

В воздухе повисло почти осязаемое напряжение. Взгляды, обращённые на хрупкую девушку, казалось, вот-вот раздавят её. Но неожиданно для всех Мерайя встала и оглядела сидящих за столом.

— Пред ликом богов и людей… — запинаясь, начала она, но Дэйн Кавигер взял её за руку и улыбнулся, — … Троих и многих… — произнесла она уже увереннее, и, взглянув на бывшего командующего, продолжила: — Я согласна на ваши условия… Я стану вашей королевой, лорд Мейвос. И как королева поведу армию к победе.

— Слава королеве Мерайе! — Кавигер вынул из ножен меч и поднял вверх, сжимая его левой рукой.

— Слава королеве Мерайе! — разнеслось многоголосым эхом под сводами Большого зала.

Эпилог

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Пепел перемен, Том 6: Тень железной руки