В 1576–1600 годах вооруженные силы Речи Посполитой состояли из двух отдельных армий: коронной и литовской. По подчиненности различали государственные, частные и местные войска. Организационно они делились на национальные и иностранные, а также на постоянные, временные и ополченческие. Большая часть вооруженных сил состояла из национальных войск, составлявших 80 % кавалерии и 50 % пехоты. Иностранцы набирались в основном в пехоту и лишь частично в кавалерию. В Литве иностранные войска были очень малочисленны.

Постоянные войска Короны включали роты и хоругви кварцяных, размещенные в Червонной Руси, Подолии и на Украине. В первые годы правления Стефана Батория численность кварцяных составляла от 1400 до 2300 человек конницы и 200–550 человек пехоты. В период Русско-польской войны 1577–1582 годов в пограничных крепостях кварцяные войска составляли в среднем около 1000 всадников и 400–500 пехотинцев. В остальные периоды в среднем насчитывалось около 200 всадников и 500 пехотинцев. В угрожаемый период численность кварцяных увеличивались до 2000–4000 в кавалерии и более 500 в пехоте.

Литва держала на восточных границах постоянные гарнизоны общей численностью до 2000 человек. Польско-литовские гарнизоны в Ливонии обычно не превышали 3000 конницы и пехоты, но с 1583 года их численность была сокращена вдвое – до 1000 пехоты и 500 кавалерии[1].

Войска ополченского типа Короны представляли выбранецкие формирования, реестровые казаки и шляхетское посполитое рушение (дворянское ополчение).

Численность выбранецкой пехоты номинально составляла около 3000 воинов, но при Батории было мобилизовано около 2000, а при Сигизмунде III – 1200–2300 воинов. В Литве выбранецкие войска были введены только в 1595 году.

Прежний отряд низовых казаков численностью 300 человек был распущен, и Баторий в 1578 году набрал новый, насчитывающий 500 человек, под командованием черкасского старосты Михаила Вишневецкого. Эти казаки были освобождены от налогов, в также получали жалованье и сукно на пошив обмундирования. В 1581 году на войну были призваны все низовые казаки в количестве 1500 человек.

Общее дворянское ополчение являлось главной силой в случае прямой угрозы государству. Однако, несмотря на его теоретически большую численность (около 50 000) и обязательный периодический «смотр», боеспособность была низкой. Первоначальные попытки реформировать его в 1576–1577 годах, разрешив королю разделить его на части в зависимости от военной обстановки, не увенчались успехом. Баторий так и не созвал его ни разу. Только в русинских землях продолжалась практика созыва местного дворянского ополчения для борьбы с татарами. В Литве войска ополченского типа включали поселившихся там татар. Пожалованные земельными наделами, они служили за свой счет в качестве легкой конницы, численностью в 500–600 всадников. За счет земельных наделов несли службу и так называемые «городовые» казаки, размещенные в крепостях на восточном пограничье Беларуси. Литовское дворянское ополчение принимало активное участие в походах против Русского государства в 1576–1582 годах, а в 1579 году его численность достигла 11 370 человек (10 550 конницы, 820 пехоты)[2].

По мнению Дариуша Купиша, частый созыв ополчения Литвы во время войн с Русским царством позволил ему сохранить несколько более высокую боеспособность, чем у ополчения Короны. Однако его недостатками были недисциплинированность и не самое лучшее вооружение, особенно в рядах небогатого дворянства[3].

Белорусский исследователь А.Н. Янушкевич дополняет, что в ходе боевых действий 1558–1570 годов: «Шляхетское ополчения являлось малоподвижной структурой, неспособной оперативно реагировать на ситуацию на фронте. Вызывала вопросы боеспособность шляхтичей, которые за длительное время «простоя» попросту разучились воевать. Сборам постоянно сопутствовали уклонение со службы, сокрытие реальных размеров почтов, насилие по отношению к местному населению по пути к месту сбора»[4].

Обязанности, связанные со сбором дворянского ополчения в Великом княжестве Литовском, возлагались на всех землевладельцев (а также татар, казаков и др.) и были точно определены в литовских статутах 1529 и 1566 годов. Размер воинской повинности определялся на основе так называемой службы (поместий и усадьб), поэтому литовское дворянское ополчение часто называли земской службой. Начиная с 1566 года от каждых 10 поместий должен был выставляться один всадник с полным вооружением. Как и в Короне, участники военного похода объединялись в поветовые (уездные) хоругви под руководством местных хорунжих, а затем в более крупные соединения во главе с воеводами. В отличие от Короны, ополчение Великого княжества могло делиться на более мелкие части, подчинялась Великому гетману Литовскому и в особых случаях могла созываться без обращения к сейму. Предполагается, что в каждом из трех русских походов Батория участвовало около 10 тыс. литовских войск[5].

Крупные контингенты наемных войск набирались только в периоды больших войн за счет чрезвычайных налогов, утверждаемых сеймом. Во время русских походов Батория численность наемных войск достигала 20 000 солдат в коронной армии и 5000 солдат в армии Литвы. Контракт обычно заключался на полгода, после чего часть солдат увольнялась по окончании активных боевых действий, чтобы в следующем году, если война продолжится, вновь быть нанятой на службу.

Наемные войска, содержавшиеся за счет сейма и четверти доходов с королевских владений, составляли ядро вооруженных сил. Однако это были не единственные наемные войска в стране. В период междуцарствия их заменили местные и провинциальные войска. Это произошло уже в 1572–1573 годах. В январе 1576 года в Малопольше и Великопольше была набрана наемная армия под командованием Станислава Гурки и Станислава Циковского в составе 2870 солдат (1715 кавалеристов и 1155 пехотинцев). В крупных городах для их защиты имелось ополчение гильдий, дополняемое наемными войсками в случае угрозы. Последние были в значительном количестве, особенно в Гданьске.

Большую роль в вооруженных силах Речи Посполитой играли частные армии, в т. ч. придворные отряды короля. Эти отряды содержались королем за счет доходов королевской казны. В 1576 году Баторий завербовал 1000–2000 польских гусар и несколько сотен венгерских пехотинцев. Также в Литве у короля были свои хоругви, но они были включены в наемные войска. Очень многочисленные и боеспособные частные отряды выставляли магнаты. Во время русских походов Батория магнаты Короны привели до 5000, литовские – до 10 000 воинов. Богатые дворяне формировали личную дружину (почт) из собственных крестьян и слуг[6].

Ежеквартальные расходы на содержание наемного войска из 2200 человек кавалерии (гусары, казаки, конные стрелки) и 500 человек пехоты составляли при Стефане Батории около 30 000 злотых, т. е. 120 тыс. злотых ежегодно. Поступления за квартал составляли 90—100 тыс. злотых, что было недостаточно для полного содержания даже столь немногочисленного войска. Разница в расходах на содержание национальных и иностранных воинов была значительной и составляла около 30 % в кавалерии и 40 % в пехоте.

Неудивительно, что Баторий стремился максимально увеличить численность национальной пехоты. Ведя войну против Гданьска, в мае 1577 года король получил налоговые поступления от шляхты, собравшейся на генеральные сеймики в Коле, Нове Място, Корчине и Варшаве, и «subsidium charitativum» – добровольный сбор от духовенства, собравшегося в Петркуве. В результате в июле Баторию удалось набрать войско численностью около 4000 кавалерии, 2000 пехоты и 20 пушек.

Благодаря интенсивной военной пропаганде Баторий добился от варшавского сейма в 1578 году согласия на сбор чрезвычайных налогов в течение 2 лет в неслыханной ранее сумме в 30 грошей с владения, что должно было составлять около 1 млн злотых ежегодно. Фактически оно получало около 600 000 злотых из Короны и 100 000 злотых из Литвы.

В ходе трех походов, предпринятых последовательно в 1579, 1580 и 1581–1582 годах, удавалось собирать на главном театре военных действий более 40 000 воинов, половину из которых, однако, составляли частные отряды, ополчение и казаки. Процент этих формирований достигал 20 % в Короне и 80 % всех сил в Литве. На каждом из второстепенных направлений насчитывалось в среднем около 10 000 человек. Главные силы имели 70 пушек (из них 40 тяжелых), 30 000 ядер, 5000 центнеров пороха (400 тонн) и техническое оборудование. В огромных обозах было около 40 000 слуг, возниц, крестьян-«мостовиков» из Литвы и других людей, составлявших тыл армии.

Наиболее активные военные действия проходили в течение шести месяцев лета и осени. До 20 000 воинов (с декабря 1581 года у Пскова оставалось 20–24 000 воинов), то есть все государственные силы, были оставлены для локальных операций зимой и весной.

Примерная сумма военных расходов Речи Посполитой в период 1578–1582 годов составила до 4 миллионов злотых. Они были покрыты налоговыми постановлениями сеймов 1578 (двухгодичного), 1580, 1581 (двухгодичного) и 1582 (общего сеймика) годов.

Для войны с Турцией Баторий планировал довести численность армии в 1583–1584 годах в 85 000—95 000 солдат с большим количеством артиллерии, боеприпасов и технического оборудования. Ежегодные расходы на ее содержание должны были составить около 6 миллионов злотых, поэтому предполагались налоговые реформы, включавшие ревизию имущества всех сословий и введение постоянного налога[7].

В последней четверти XVI века при вербовке наемных войск продолжала действовать система «товарищества» – выдача королем ротмистрам жалованных грамот (листов пшиповедных) для набора хоругвей. По сравнению с периодом правления последнего Ягеллона грамоты стали более подробными, содержали информацию о вооружении, жалованье, наборе, походе, провианте, наградах за боевые заслуги и прочее. Как и раньше, ротмистр, принимаемый на службу, выбирал себе товарищей (десятников), которые уже прибывали с готовыми почтовыми (десятками). Иностранные войска обычно нанимали целыми полками, поручая эту задачу на основании письменного договора (капитуляции) полковникам (оберстам). Те, в свою очередь, выбирали капитанов (ротмистров), которые сами или с помощью своих заместителей набирали солдат целыми ротами. На место сбора полковник прибывал со всем полком[8].

Король по-прежнему был Верховным главнокомандующим и администратором всех вооруженных сил Речи Посполитой, а его заместителями были великие гетманы Короны и Литвы, занимавшие теоретически эквивалентную должность. На практике решающий голос доставался тому, кто в данный момент имел в своем распоряжении больше вооруженных сил на одном театре военных действий. Разница между ними заключалась в том, что власть коронного гетмана распространялась только на наемные войска, за исключением ополчения, в то время как литовский гетман командовал как ополчением, так и наемными войсками.

Пожизненное пребывание в должности великого гетмана, применявшееся на практике до этого времени, получило силу закона в Короне в 1581 году. Законы 1590 и 1593 годов привели к значительному росту значения этой должности. Всю власть гетмана можно разделить на три части: 1) военная власть, включающая в себя руководство подготовкой к войне, выдвижение кандидатов в ротмистры, командование во время военных действий, роспуск армий, развертывание их на местах, введение организационных изменений, забота о состоянии и снабжении крепостей и цейхгаузов, 2) административная и фискальная власть, ограничивающаяся контролем за выплатой жалованья и ценами на продовольствие, продаваемое армии; 3) судебная власть с правом издания военных артикулов и проведения судов, причем обжалованию подлежали только его решения, касающиеся споров между гражданским населением и армией.

С 1566 по 1578 год имелся третий гетман – Ливонии, подчинявшийся непосредственно королю. Он был назначен снова около 1583 года, но имел власть только над Ливонской земельной службой.

Полевые гетманы были тесно связаны с постоянным наемным войском. В Литве это были пограничные гарнизоны и постоянные полевые войска. В Короне полевой гетман постоянно командовал и управлял кварцяным войском практически самостоятельно, и только в моменты повышенной опасности на юго-восточной границе в дело вступал великий гетман с более крупными силами. Полевой гетман назначался королем, но по предложению великого гетмана. Последнему подчинялись, равноправные между собой: придворный гетман, командовавший придворным войском, казацкий гетман со своим заместителем (поручиком) и старший над пушками, которому подчинялась артиллерия, но только административно.

В Литве после упразднения Ливонского гетманства в 1579 году была создана должность «исполнителя» великого гетмана Литовского в Инфлянтах (Ливонии), командовавшего местными гарнизонами, но просуществовала она только до 1582 года. Иноземные полки имели своих командиров, которые, подчиняясь великому гетману, сохраняли значительную автономию.

Полевые писари ежеквартально проводили инвентаризацию лошадей и снаряжения кавалерийских хоругвей, ежемесячно – пеших рот и выплачивали им жалованье. Текущие списки личного состава подавались казначею и служили основанием для выплаты причитающихся сумм. Отдельные виды войск имели своих полевых писарей: кварцяные, реестровые казаки и придворные – по одному, наемные войска коронной армии, временно завербованные, во время русских походов Батория имели трех полевых писарей, причем немцев и венгров имели собственных. В Литве был только один полевой писарь, а в Ливонии – отдельный полевой писарь.

К должностям штабного и служебного характера относились окольничие и причетники в Короне и в Литве. В их обязанности, выполняемые только во время военных действий, входили разбивка военных лагерей, поддержание порядка в лагере и заведование обозами.

На время похода гетман также назначал несколько судей, по 1–2 от каждой нации. Роль жандармерии выполнял профос со своими помощниками и палачом.

Также следует упомянуть старшего над пушками кварцяного войска, чиновников, распределявших войска по квартирам, главного хирурга, проповедников и т. д.[9]

В рассматриваемом периоде посты занимали:

великий коронный гетман – Николай Мелецкий (1579) – Ян Замойский (1581–1605);

великий гетман литовский – Николай Радзивилл «Рыжий» (1576–1582) – Кшиштоф Радзивилл «Перун» (1589–1603);

полевой гетман короны – Николай Сенявский (1575–1584) – Станислав Жолкевский (1588–1618);

полевой гетман литовский – Кшиштоф Радзивилл «Перун» (1572–1589);

ливонский гетман – Ян Ходкевич (1566–1578), Георг Фаренсбах (1583–1602);

придворный гетман короны – Ян Зборовский (1576–1582);

казачий гетман – Михаил Вишневецкий (1578–1584)[10].

Как и в предыдущий период, на ротмистре лежала ответственность за своевременный сбор хоругви в соответствии с условиями, изложенными в листе пшиповедном, а также за дисциплину и обучение солдат. Из-за задержек со сбором утвержденных налогов возникли трудности с выплатой аванса за экипировку и своевременной выплатой жалованья. В такой ситуации ротмистр был вынужден выдавать солдатам из собственных средств пособия на оплату их службы, которые впоследствии вычитал из жалованья. По этой причине король обычно назначал ротмистром не просто опытного воина, но того, у кого было много денег.

Помимо ротмистра, командный состав хоругви состоял из его заместителей – лейтенанта («capitaneus») и прапорщика («vexillifer»). Лейтенант либо помогал командиру в выполнении его обязанностей, либо выполнял их полностью сам. Очень часто он фактически командовал ротой, выполняя различные боевые задачи. Однако звание ротмистра нельзя считать номинальным. В важных боевых действиях ротмистры обычно находились рядом со своими хоругвями и непосредственно командовали ими в бою. Лейтенанты замещали их, например, когда хоругвь стояла в охранении или когда находилась на отдыхе. В последних случаях ротмистры в основном разъезжались по домам. Прапорщик отвечал за штандарт хоругви[11].

Численность гусарских хоругвей устанавливалась королем чаще всего в 150 всадников, иногда (обычно в казачьей коннице) в 100, а в исключительных случаях в 200, 300 или 50. Что касается численности почтов товарищеских, то листы пшиповедные устанавливали верхний предел для почтов ротмистров в 24 всадника и вообще рекомендовали иметь как можно меньше почтовых («famulorum») и как можно больше товарищей («commilitonum»). Наиболее типичные хоругви во времена Батория насчитывали: 150 всадников, в т. ч. 30 товарищей и 120 почтовых, 100 всадников – с 20 и 80 соответственно, что давало в среднем 5 всадников в почте (включая товарища). Общее количество хоругвей – 50, в т. ч 30 по 150 всадников и 20 по 100 всадников. Наиболее часто встречались почты по 3–7 всадников в гусарии, 2–5 всадников у казаков, 3–5 в аркебузирах, набиравшихся системе «товарищества». В почт ротмистра всегда входили 2–3 трубача, 1 барабанщик и 1–4 заводных (дополнительных) лошади при слугах. Кроме того, каждый почт обычно имел 1 телегу со снаряжением и продовольствием, а также слуг для обслуживания. Таким образом, в среднем на одну хоругвь приходилось около 20–30 повозок и как минимум вдвое больше слуг[12].

Пехотные роты формировались – как и конные хоругви – на основе листов пшиповедных, содержащих аналогичные общие указания. Основное отличие заключалось в численности почтов, которые назывались десятками и состояли из девяти рядовых пехотинцев (почтовых) и одного десятника (товарища). Как правило, в ротах насчитывалось 200 пехотинцев, хотя на практике иногда наблюдался значительный разброс, особенно среди выбранецкой пехоты.

Командный состав пехотной роты состоял из ротмистра и его заместителя лейтенанта («superintendenta»). Они оба действовали на лошадях. Ротмистр обычно имел при себе 1–2 вооруженных слуг на лошадях. Кроме того, в роте имелись прапорщик («vexllifer»), барабанщик («thimpanista») и иногда пищальщик («szyposz»). В общей сложности в роте численностью 200 человек было 18 десятников («decuriones») и 178–179 пехотинцев. Численность венгерских полков на польской службе варьировалась от 500 до 3000 человек.

Отдельного, изолированного штаба не было. Только в роте, которой командовал полковник, было несколько больше хорунжих и военных музыкантов. В полку же имелась группа специалистов («artifices»), насчитывавшая от восьми до дюжины солдат, включая хирурга, жестянщиков, портных, цирюльника, хранителя и различных слуг.

Венгерские пехотные полки делились на роты по 100 гайдуков в каждой. Роту возглавлял ротмистр, у которого был заместитель – лейтенант («vicecapitaneus»), если он одновременно являлся командиром полка. Как правило, рота состояла из 1–3 прапорщиков, барабанщика, 9 десятников и около 90 рядовых. В десятках, из которых состояла рота, было, как и в польской пехоте, 9 рядовых и десятник.

Казачья пехота была организована в 1578 году по венгерскому образцу. Это был один полк в 530 пехотинцев (с 1583 года – 600). Формально им командовал гетман запорожских казаков с военным писарем при нем. Фактическим командиром был поручик с 30 телохранителями. Остальные 500 пехотинцев были разделены на 5 сотен, которыми командовали сотники, а те, в свою очередь, на десятки (куреня), возглавляемые атаманами (десятниками).

Полки немецкой пехоты насчитывали 1000 (Эрнест Вейхер в 1576 году) или 2000 пехотинцев (Кшиштоф Розражевский и Георг Фаренсбах в 1581 году). Организационно они делились на 5–6 рот по 400–500 солдат в каждой. Вышеупомянутые полки носили характер организационных единиц.

У них было два типа штабов. Высший полковой состоял из полковника, писаря, 8 гвардейцев, вахмистра, слуги вахмистра, провиантмейстера, писаря и помощника провиантмейстера, капеллана, квартирмейстера, профоса, слуга писаря и 2 пеших профосов, палача с помощником, хуренвайба (управляющего женщинами), оружейника, трубача и 2 барабанщиков – всего 29 человек. В штаб рот входили капитан со слугой, лейтенант со слугой, прапорщик со слугой, сержант со слугой, писарь, хирург, фурьер (руководил маршем роты), фурьер (снабжал роту продовольствием), 2 старших солдата, 2 жандарма, 2 писаря, 2 барабанщика и оружейник (21 человек)[13].

В артиллерии руководство канонирами, их помощниками и мастерами в различных арсеналах осуществляли цейхварты. Административная власть осуществлялась старшим над пушками. Во время войны один пушечный мастер обычно отвечал за 2 пушки, но у него был помощник, подававший порох, ядра и выполнявший вспомогательные работы. За военно-инженерное дело отвечали несколько иностранных инженеров в звании капитан. Кроме них, имелись еще 1–2 шанцмейстера с саперным подразделением, численностью 50 шанцкнехтов.

Постоянных тактических подразделений, кроме хоругвей и рот, в то время еще не существовало. Вместо них формировались специальные тактические объединения, которые впоследствии стали называться полками. Они состояли из различных видов кавалерии и пехоты с добавлением артиллерии, численностью от нескольких сотен до нескольких тысяч человек. Их командирами были высшие военные сановники, сенаторы или ротмистры, назначаемые королем или великими гетманами.

В последней четверти XVI века кавалерия продолжала оставаться главным родом войск в армии Речи Посполитой в силу особенностей театра военных действий (большие, открытые пространства) и характера противника, с которым чаще всего приходилось воевать (татары, казаки, молдаване). Лишь при Батории в Гданьской и Русско-польской войнах 1577–1582 годов сведшихся к осадам, роль кавалерии снизилась. Соотношение кавалерии и пехоты в то время составляло 1: 1. Тяжелая кавалерия Короны во времена Батория состояла из польских и венгерских гусар (85 %), казаков (около 10 %), а также рейтаров и аркебузиров (5 %). Литовская армия состояла только из гусар – ок. 70 %, казаков с пехотой – ок. 27 % и конных стрелков – 3 %[14].

Правление Стефана Батория стало периодом значительных изменений в организации и вооружении польской кавалерии. Еще в правление Сигизмунда Августа все кавалерийские подразделения носили смешанный характер, т. е. состояли, например, из легковооруженных казаков и копейщиков, гусар и т. д. Характер той или иной хоругви определялся количественным преобладанием всадников одного из видов кавалерии, в соответствии, с чем она получала название казачьей, гусарской или копейщиков. Только в 1570–1580‐х годах большая часть подразделений кавалерии стали состоять из всадников одного вида. В это время тяжеловооруженные копейщики были полностью заменены гусарами. С этого времени в кавалерии служили гусарские, казачьи и легкие (пятигорские) хоругви[15].

Из хоругвей, участвовавших в Ливонской войне, только ⅓ включала всадников других видов конницы. Только в хоругвях кварцяной армии часто включались до 8 % всадников прочих видов[16].

В соответствии с королевским универсалом 1676 года гусары стали отдельным и самостоятельным видом кавалерии, хотя в течение нескольких лет гусарские хоругви все еще носили неоднородный характер и включали казаков или аркебузиров, но в очень небольшом количестве.

Польские гусары произошли от сербских гусар и попали в Польшу через Венгрию. Первоначально гусары были легкой кавалерией, но во второй половине XVI века они получили защитное вооружение, состоявшее из полудоспеха и шлема типа «ерихонка»[17].

Доминирующая роль гусар в кавалерии была обусловлена их тактическими задачами – разбивать компактные пехотные и кавалерийские соединения противника решительным натиском. Таким образом, ко времени Батория это был уже самый тяжелый вид польско-литовской кавалерии. Чтобы сочетать большую ударную мощь со значительной мобильностью, изменения в защитном вооружении, начатые еще в 1560‐х годах, были продолжены.

В связи с войной с Гданьском в 1576 году король сформировал придворных гусар, ротмистры которых должны были носить «венгерскую одежду (…), железные латы, шлемы, железные перчатки, копье, меч, называемый кончаром, карабины, подвешенные к седлу, и, наконец, для блеска и устрашения врага, перья и другие украшения по вкусу каждого капитана». Эти гусарские правила («regulamin») были повторены в Варшавской генеральной конфедерации 1587 года.

7 мая 1577 года Баторий выдал Стефану Белявскому лист пшиповедный о наборе придворной хоругви в 100 лошадей, в котором требовал, чтобы доспехи были точно выкованы из железа, украшены медью, чтобы у каждого всадника был шлем, наручи, копье, сабля, кончар, полугаковница или пистолет у седла, перья или другие украшения. Таким образом, благодаря придворной хоругви получил широкое распространение тип польских гусарских доспехов. Доспехи, чаще всего листовые и украшенные латунью, состояли из шлема, бувигера, устойчивого к пистолетному или аркебузному выстрелу, толстого (5–7 мм) нагрудника, наплечников, наручей, набедренники.

Венгерский гусарский полудоспех, на который ориентировались при создании польского, обычно представлял собой относительно легкую (15–18 кг) цельную или сегментную кирасу с подкладкой только в нижней части и без набедренников. Сегментов обычно было восемь, и они ковались таким образом, что образовывали четкое ребро посередине. Нагрудник и нагрудная пластина соединялись на плечах и талии при помощи ремешков. Иногда под кирасой гусары носили кольчугу или просто кольчужные нарукавники. Чаще руку защищали открытые наплечники и наручи, то есть полукруглые пластины от локтя до кисти. Голову защищал капалин – созданный по образцу турецко-венгерского полусферический шлем с козырьком, наушами, назатыльником и увеличенным наносником, в некоторых вариантах по величине напоминал маску или полумаску. Делался из двух сваренных пластин, к которым приваривали козырек, крепился сегментный назатыльник, науши держались на кожаных ремнях, а наносник проходил сквозь тулью и был подвижным. Щиты типа «калкан» или «пламя» носили только в качестве дополнительной защиты[18].

Наступательное вооружение гусара состояло, прежде всего, из легкого копья длиной 3–4 метра с длинным наконечником и вымпелом. Поскольку для уменьшения веса копье было полым посередине, оно рассыпалось уже при первом ударе, выполнив, однако, свое предназначение по разрушению строя противника. Обычное копье было дороже и тяжелее (более 10 кг), но обладало высокой прочностью. Чтобы защитить наконечники копий от ржавчины, их покрывали медью.

Разбив копье, гусар доставал кончар, предназначенный только для нанесения колющих ударов и возимый на левой стороне у седла под коленом. Старые типы кончаров были похожи на меч, короткие (1,20—1,30 м) и с более широким лезвием, а новые – длиннее (до 1,40 м) и уже. Последние невозможно было вытащить одним быстрым движением во время напряженного рукопашного боя. По этой причине они чаще становились оружием товарищей и ротмистров и заменяли им копья.

Сабли были венгерско-турецкого типа (производящиеся в стране назывались венгерско-польскими) с небольшой кривизной клинка, отчетливым клинком, прямой и длинной перекладиной, длиной 90—100 см, использовались и в рукопашном бою. Во времена правления Батория широкое распространение получил тип сабли, позже известный как «баторовка». Эти сабли отличались открытой рукоятью с немного наклоненным вперед деревянным череном, колпачкообразным или миндалевидным навершием, длинной прямой крестовиной с перекрестьем; массивным и широким клинком малой кривизны, с четко выраженной обоюдоострой елманью. Поверхность голоменей клинка – иногда плоская, иногда с идущими параллельно тупью доликами. Такая сабля больше всего подходила для сильного, разящего удара, в меньшей степени – для фехтования. Размашистый удар всей рукой использовался гусаром в основном при проезде мимо противника. В то время высокая скорость предотвращала риск быть настигнутым в начале замаха или риска ответного удара после того, как противник парировал удар. Иногда вместо сабель носили короткие мечи или прямые палаши, а также клевцы для пробивания доспехов противника.

Из огнестрельного оружия во времена правления Батория среди гусар были распространены пистолеты, называемые короткими ручницами, которые крепились к седлу с левой стороны. Они имели западные колесцовые или восточные испано-мавританские замки[19].

В конской сбруе было характерно использование более легких седел. Прочная опора для поясницы, необходимая при копейном ударе, была заимствована в них от широких седел с высокой лукой. Облик коня и всадника дополняли перекинутые через плечо шкуры леопарда и тигра (у спутников) и шкуры волка и медведя (у почты). Искусственные крылья с перьями, вставленные в высокие рамы, обычно крепились по одному к задней луке седла.

Лошади использовались турецкие, арабские, валашские, неаполитанские и местные, в том числе благородные мерины. Унифицированная конская сбруя была как у товарищей, так и у почтовых. Различия выражались лишь в дороговизне украшений.

Перевооружение гусар происходило постепенно, быстрее в ополчении и частном войске, медленнее в кварцяном. Доспехи и снаряжение литовских гусар были очень похожи на коронные, с той лишь разницей, что в Литве все же был относительно больший процент всадников, носивших панцири и щиты, а не пластинчатые полудоспехи[20].

Вторым видом конницы Речи Посполитой были казаки. Во времена последних Ягеллонов они считались легкой конницей, но при Батории некоторые из них носили защитные доспехи. Таким образом, можно говорить о двух типах казачьей кавалерии – легко- и средневооруженной. Средневооруженные казаки носили кольчугу или полудоспехи, а голову обычно защищала мисюрка – шлем с железной маковкой или теменем (навершие) и сеткой (кольчуга). Наступательное вооружение состояло из сабель, копий, рогатин, луков, а иногда и огнестрельного оружия (как пистолетов, так и ружей). Та часть казачьих хоругвей, которая не использовала защитных доспехов, по своему характеру была схожа с пятигорцами в литовском войске[21].

Сначала казаки составляли иногда самостоятельные хоругви, но чаще всего встречались в небольшом количестве в составе гусарских хоругвей. Только к концу XVI века казачьи хоругви, как и гусарские, стали единообразными. Во времена Батория казаки были немногочисленны – около 10 % от общей численности кавалерии.

Защитные доспехи казаков состояли из кольчуги, шлемов (иногда бацинеты или мисюрки) и часто легких щитов (баклеров, калканов). Калкан был около 50 см в диаметре и весил 2–2,5 кг. Он оснащался стальным умбом диаметром до 20 см. Если он был сделан из плетеных прутьев диаметром около 10 мм, оплетенных льняным шпагатом толщиной 1,2 мм, то стрела, выпущенная с небольшого расстояния (около 15–20 м), пробивала щит на глубину не более 3 см, и наконечник стрелы не достигал тела воина. Таким образом, калкан, перекинутый через спину, прекрасно защищал казака при отступлении или бегстве. Кроме того, им можно было легко парировать удар копья или рогатины. Для щита был опасен удар саблей по направлению нитей тесьмы. С другой стороны, калкан не защищал от попадания свинцовой пули, выпущенной с расстояния 250 м из мушкета или 160 м из аркебузы. Поэтому казакам приходилось избегать столкновений с пехотой или кавалерией, вооруженной огнестрельным оружием, если у них самих его не было.

Что касается наступательного оружия, то они использовали легкое древковое оружие (копье, рогатину, легкое копье), саблю, 1–2 пистолета у седла и очень часто длинное ружье с колесцовым замком (аркебузу), а при его отсутствии – восточный (составной) лук с колчаном.

Ружья с колесцовым замком в больших количествах завозились из Германии. Об этом свидетельствуют контракты, которые заключались с немецкими поставщиками. В 1579 году Ханс Лампа из Брауншвейга должен был поставить 200 таких ружей, а 324 были закуплены в Вильно и Торуни. Новая форма ложа теперь позволяла стрелять с упором на плечо, вырез в прикладе позволял свободно держать оружие, не загораживая цель, а крышка запального отверстия защищала порох от влаги.

Пистолеты, которыми пользовались казаки, также либо привозились из-за границы, либо изготавливались в Польше. Среди них можно выделить три типа: 1) с прямым прикладом, расширяющимся к концу; 2) «пуффер» (длина 40–50 см, вес 1–2 кг) с изогнутым вниз прикладом, заканчивающимся шариком, что способствовало быстрому извлечению оружия из ольстера; 3) «петриналь» с длинным прикладом (около 100 см), изогнутым вниз, что позволяло прислонять оружие к груди во время стрельбы. Колесцовый замок на этих пистолетах обеспечивал мгновенную готовность оружия к использованию и не задействовал другую руку при стрельбе.

Казачьи сабли обычно были легче гусарских, их конструкция позволяла использовать, помимо размашистых ударов, уколы и мельницы, наносимые запястьем. Лошади, использовавшиеся казаками, уступали гусарским – в основном жеребцы, реже мерины[22].

Третьим по численности видом всадников, составлявшим польскую кавалерию в 1581 году, были аркебузиры, которые в двух предыдущих кампаниях Батория появлялись довольно редко. Аркебузиры, считавшиеся западноевропейским типом кавалерии, получили свое название от используемого оружия – аркебузы. Кроме того, они использовали пистолеты, рапиры, иногда сабли, а также довольно развитые элементы защитного вооружения, состоявшие из шлемов и полудоспехов с набедренниками. Аркебузирные роты, в значительном количестве привлеченные к походу на Псков, состояли, как правило, из немцев и заменили рейтарские роты, использовавшиеся в двух предыдущих походах. Предполагалось, что во время осадных операций они будут полезны как дополнение к пехотным частям[23].

Легкая кавалерия была представлена конными стрелками. Они имелись только в кварцяном войске в небольшом количестве – 100 лошадей. Защитного вооружения у них не было, наступательное было аналогично казачьему. Они делились на «pixidarii», вооруженных длинными или короткими ружьями, и «sagittarii» с луками.

К легкой кавалерии относились пятигорцы, которые уже с 1660‐х годов присутствовали в Литве (рота Халимбека и Гаврилы) и в Короне (хоругвь Темрюка и литовские татары в придворной кавалерии). Они происходили из районов, прилегающих к кавказской горе Бештау, населенных племенем кабардинцев (черкесов). От конных стрелков («sagittarii») они отличались одеждой и частым использованием копий, предназначенных для метания.

Средневооруженная и легкая кавалерия выполняла разнообразные тактические задачи, заключавшиеся в обстреле противника и, благодаря своей мобильности, во фланговых маневрах и маневрах преследования. Кроме того, она выполняла разведывательные, охранные и диверсионные функции.

Вооружение аркебузиров («sclopetarii poloni», набранных по товарищеской системе, и «sclopetarii germanos» с внутренней немецкой организацией) было аналогично вооружению тяжеловооруженной гусарской кавалерии. Эти всадники имели шлемы, доспехи, прикрывавшие всю длину рук, и полудоспехи с набедренниками. Вместо копий у них были длинные ружья (аркебузы с колесцовыми замками) и 2 пистолета. Холодное оружие было представлено мечами (рапирами) или саблями. В состав польской кавалерии входили также легковооруженные рейтары в кирасах без набедренников, но с пистолетами и рапирами[24].

Следует отметить, что пехота во времена Батория претерпела гораздо большие изменения, чем кавалерия. Пехота польского типа состояла из польской наемной пехоты, выбранецкой пехоты и шляхетской пехоты.

Вскоре после вступления на престол Баторий осознал, что малочисленность пехоты – серьезный недостаток армии Речи Посполитой. В открытом поле русская армия уступала польско-литовской, но там решающим фактором успеха была кавалерия. В условиях осадной войны, как это прогнозировалось на предстоящий период, необходимо было значительно увеличить количество пеших воинов и артиллерии.

Многие европейские страны того времени боролись с проблемой создания эффективной пехоты. Баторий решил обратиться к способам, которые гарантировали получение дешевых и многочисленных рекрутов из крестьянства. На сейме 1578 года он представил проект введения выборной системы, известной в Венгрии, Швеции. Однако депутаты не согласились распространить ее на все владения. По конституции, принятой 3 марта 1578 года, крестьян в армию можно было набирать только в королевских владениях и только в короне. От каждых 20 ланов (дворов) королевских владений должен был выставляться один солдат, с ружьем, боеприпасами, саблей и топором. Взамен лан солдата освобождался от всех повинностей и налогов, которые за него платили крестьяне с остальных 19 ланов[25].

Для повышения своей боеспособности выбранецкий пехотинец был обязан в мирное время прибывать на смотры, организуемые ротмистром, а в военное время отправляться в походы, за что получал жалованье. На практике обладатель выбранецкого лана не всегда служил лично, отправляя в военный поход так называемого «пахолка», экипированного и вооруженного по вышеупомянутым правилам[26].

Выбранецкая пехота представляла собой пехотинцев-стрелков, очень похожих по вооружению на польскую и венгерскую пехоту, но принципиально отличавшихся от пехоты Западной Европы. Выбранецкая пехота была организована аналогично польской пехоте, за исключением того, что она набиралась по территориальному принципу. Как правило, рота формировалась из крестьян одного воеводства, хотя в воеводствах с меньшим количеством королевских владений они объединялись. Командирами роты были опытные офицеры наемной пехоты, как правило, из шляхты[27].

Поначалу реализация постановления сейма о наборе выбранецкой пехоты шла медленно, и для Полоцкого похода было собрано всего 614 солдат. Для похода на Великие Луки было набрано 1100 пехотинцев и около 200 всадников, сведенных в 11 рот. Наибольшее число выбранецких солдат было собрано в 1581 году. В походе на Псков участвовало 1878 выбранецких солдат в 12 ротах, к которым присоединили 414 наемных пехотинцев. Последние набирались ротмистрами тех воеводств, в которых еще не были определены ланы, выставляющие выбранецких солдат[28].

Традиционным типом пехоты, набираемым еще во времена Ягеллонов, были так называемые «драбы», которые во времена Батория назывались польской пехотой. В армию набирали в основном жителей городов и местечек, но были и крестьяне из королевских поместий или беглецы из дворянских деревень, где призыв в армию был запрещен. Высшие офицерские должности занимали дворяне, хотя иногда случалось, что даже рядовые пехотинцы были выходцами из дворянства (в основном бедного). В 1581 г. была сформирована рота шляхетской пехоты под командованием Николая Уровецкого, в которую солдаты набирались как в конницу, используя систему почтов товарищеских. Возможно, таким образом, предполагалось преодолеть традиционное нежелание шляхты служить в пехоте, считавшихся в то время плебейскими. Рота польской пехоты обычно состояла примерно из 200 солдат, разделенных на десятки. Ее командование состояло из ротмистра, поручика, хорунжего и 18–20 десятников. В состав роты входили также барабанщик или волынщик, а вооружение солдат состояло из ружья, сабли и топора (у десятников сохранилось короткое древковое оружие – дарда). Всего польская наемная пехота, участвовавшая в Псковском походе 1581–1582 годов, насчитывала 3366 человек, разделенных на 16 рот[29].

Начиная с Полоцкого похода 1579 года, венгерские пехотинцы, набранные по приказу Батория в Венгрии, Трансильвании и Словакии, значительно увеличили численность армии. Они были сведены в полки разной численности, разделенные на роты, насчитывающие примерно по 100–200 солдат каждая. Вооружение венгерских пехотинцев не отличалось от польского, схожими были и офицерские должности. В первом Полоцком походе участвовало 19 венгерских пехотных рот общей численностью 2 тыс. человек, а для похода на Великие Луки в 1580 году было набрано уже более 3,3 тыс. человек. Для Псковского похода следующего года было набрано 2886 венгерских пехотинцев, сведенных в 28 рот численностью от 80 до 230 человек[30].

Польская, венгерская и выбранецкая пехота состояла из стрелков, обладавших значительной огневой мощью, но при этом весьма полезных для инженерных и осадных работ. Используя любую возможность увеличить численность пехоты, Баторий также нанимал солдат и в Западной Европе, прежде всего в Германии.

Немецкие пехотные полки периода Батория, как правило, набирались из жителей Бранденбурга, Саксонии и Силезии. Для них был характерен обширный штат, состоящий из нескольких офицеров и унтер-офицеров – от полковников до сержантов. Вооружение пехотинцев состояло из рапиры и аркебузы (аркебузиры) или рапиры и пики длиной 5,5 м (пикинеры). Последние также носили защитное вооружение в виде полудоспеха и шлемов. Таким образом, огневая мощь немецкого пехотного подразделения снижалась на треть, так как в его состав обычно входили пикинеры. Однако в Западной Европе они были полезны как щит от атак вражеской кавалерии. В случае с армией Короны отличная и многочисленная кавалерия гарантировала достаточную защиту на поле боя, поэтому польская и венгерская пехота не использовала пикинеров. Учитывая эту ситуацию, Баторий приказал офицерам, отправленным в Западную Европу, набирать гораздо больше мушкетеров, чем пикинеров. Для похода на Псков набрали 1601 немецкого пехотинца, сведенного в один полк из пяти рот. Командование им принял полковник Георг Фаренсбах[31].

Во время войны с Гданьском Баторий призвал на службу несколько сотен шотландских пехотинцев, известных в то время во всей Европе своей храбростью и стойкостью. Они были вооружены мушкетами или вульжами – шотландскими аналогами русского бердыша, длинными обоюдоострыми мечами и кинжалами. Большинство из них после Гданьской войны осталось в Польше и использовалось в походах на Русское государство. Ранней осенью 1581 года около 100 шотландцев сражались в Ливонии под командованием Мацея Дембиньского, но затем были переведены под Псков. В итоге в осаде этой крепости участвовало 248 шотландцев, разделенных на 3 подразделения.

Отсутствие источников не позволяет определить состав литовской пехоты, численность которой обычно оценивается в 4 тыс. солдат. Несомненно, что часть из них служила в наемных отрядах, сформированных по образцу польской пехоты, а часть была казачьей пехотой из частных магнатских почтов и ополчения. Всей литовской пехотой командовал казначей литовского двора Теодор Скумин Тышкевич[32].

Усилия по увеличению численности национальной пехоты (как выбранецкой, так и дворянской) наталкивались на трудности, связанные с нехваткой опытных солдат и более качественного огнестрельного оружия отечественного производства. В принципе, каждый пехотинец должен был приобретать оружие самостоятельно, но Баторий, заботясь о высоком качестве и единообразии, инициировал централизованные закупки в стране и за рубежом. Стоимость оружия вычиталась из солдатского жалованья.

Польские пехотинцы всех типов носили одинаковую синюю («obłoczystą») форму, были одинаково вооружены, использовали единую тактику и имели схожую организационную систему. В Литве этот же тип был представлен литовской наемной пехотой и польской пехотой на литовском жалованье. Ротмистр, поручик и хорунжий имели при себе саблю и один пистолет. Десятники были вооружены дардами (короткое древковое оружие), топорами, саблями, кортиками, а иногда и одним пистолетом. Они часто носили белые жупаны и красные галуны.

Рядовые пехотинцы различались по типу длинного огнестрельного оружия, которым они владели. Чаще всего это были фитильные ружья с так называемым фитилем («brodate») или с втулкой («hubczaste»). Длина таких ружей обычно составляла около 130 см, а калибр – 16 мм. В 1579 году в Брунсвике было заказано 2000 фитильных ружей, а в следующем году 2879 таких ружей было закуплено в Познани, Вильно и Тыкоцине. Реже встречались фитильные «французские ручницы» или оснащенные восточными «испано-мавританскими» замками. В некоторых ротах значительную часть (до 50 %) составляли аркебузы – колесцовые ружья с повышенной скорострельностью. Такие ружья имели длину около 100–140 см, калибр от 11 до 16 мм, весили 3–4 кг и могли стрелять на расстояние около 160 м. Также можно было встретить тяжелые аркебузы с колесцовым замком длиной около 150 см и весом 5,5 кг. Редкими были мушкеты с дальностью стрельбы 250 м, калибром 19–21 мм, с плоским прикладом, позволявшим упирать его в плечо, что обеспечивало лучшее прицеливание. Стрельба из мушкета велась с опоры, называемой форкетом, и пуля этого оружия обладала большей пробивной силой, чем у ручницы. Неотъемлемой частью снаряжения стрелков были пороховницы, заряды с готовыми мерами пороха, запалы и ключи для завинчивания замков. Темп стрельбы пехоты был увеличен благодаря введению Баторием готовых патронов, которые позволяли делать один выстрел за 10 минут.

Пехотинцы также были вооружены саблями, кортиками, шпагами. Кроме того, они носили топоры, используемые для боевых и саперных работ (прорубание леса, засыпка окопов и т. д.), и очень часто кирки.

Насыщение венгерской пехоты огнестрельным оружием было выше, чем в Польше и других странах, использующих этот тип пехоты. Оружие гайдуков было несколько лучшего качества, и у них было больше боевого опыта. Существенных различий в их вооружении по сравнению с польской пехотой не было. Однако, помимо сабель и топоров, венгры иногда использовали боевые булавы, бердыши (короткие алебарды) и пики. Десятники обычно выступали с коротким древковым оружием (рогатинами).

Немецкая пехота состояла из пикинеров и аркебузиров, которых постепенно заменили мушкетеры. Численное соотношение между пикинерами, вооруженными длинным древковым оружием (пиками, реже алебардами), и стрелками с аркебузами и фитильными мушкетами со временем выровнялось, и Баторий даже пытался обеспечить численное превосходство стрелков. Защитное вооружение немецких пехотинцев было разным. У аркебузиров не было вообще никакой брони, либо только шлемы и круглые щиты, полезные при штурме крепостей. Пикинеры обычно имели полудоспех, состоящий из кирасы и секционных набедренников. Вооружение запорожской пехоты было двух типов, поскольку наряду с обычно носимыми саблями в этом строю использовались пики или длинноствольное огнестрельное оружие (пищали). Соотношение между этими двумя типами не установлено[33].

Вооружение и снаряжение польско-литовской армии, отправившейся на Псков в 1581 году, насчитывало:

48 тысяч единиц длинного древкового оружия,

43 тысячи единиц стрелкового оружия,

41 тысяча длинного белого оружия,

28 тысяч короткого белого оружия,

12 тысяч единиц ударного оружия,

1500 арбалетов и луков,

15 тысяч шлемов,

14 тысяч полудоспехов,

14 тысяч панцирей,

800 щитов.

При ежегодном производстве оружия в Речи Посполитой, равном около 21 тысячи сабель, 1 тысячи луков, 20 тысяч пластинчатых доспехов и около 4 тысяч панцирей, на перевооружение армии в последней четверти XVI века уходило 2–3 года. Стоимость вооружения гусара составляла от 34 до 65 флоринов (самая дорогая лошадь, панцирь и полудоспехи со шлемом), казака – от 21 до 74 флоринов, конного стрелка – от 14 до 40 флоринов, аркебузира – от 29 до 56 флоринов, а пешего пикинера – от 1 до 5 флоринов.

Как видно из приведенных выше расчетов, в период подготовки к войне кузнецы принимали самое активное участие в производстве оружия, выковывая наконечники копий, рогатин, копий и пик, а затем устанавливая их на древки. Последние изготавливались из ясеня или ели плотниками и резчиками по дереву. Поскольку древки гусарских копий были полыми внутри для уменьшения их веса, в их изготовлении также участвовали токари, скреплением деталей занимались шорники, а отделкой – художники. Известно также, что наконечники копий изготавливались мечниками и слесарями[34].

Во время правления Сигизмунда II Августа были проведены значительные реформы в области артиллерии. В дополнение к уже существовавшим арсеналам и оружейным складам в Кракове, Вильно и Львове в Тыкоцине был создан очень богатый арсенал. Во главе арсеналов стояли цейхварты, в подчинении которых находились пушкари и целый ряд ремесленников различных специальностей[35].

Во время походов Батория на Русское царство пушки, ядра и порох приходилось перевозить на гораздо большие расстояния, поэтому в 1579 году было подготовлено 97 пушек, часть из которых была доставлена в Полоцк, а в следующем году в походе использовалось не менее 70 пушек, в том числе 30 тяжелых осадных. Первоначально телеги и упряжки нанимались вместе с возницами, но при Батории были введены так называемые «казенные упряжки», которые содержались за счет государства для артиллерии. В 1581 году в артиллерийском обозе было 400 лошадей и 200 волов[36].

В последней четверти XVI века увеличилось количество пушек, которые имелись практически в каждом замке, крупном городе и в особых арсеналах, при которых находились канониры. Во время Ливонской войны 1579–1582 годов для каждого похода привлекались десятки пушек, в том числе 20–40 одних только тяжелых осадных орудий. В полевых условиях часто использовались легкие пушки, а в сражениях с татарами – гаковницы, установленные на телегах. К концу XVI века оборудование в арсеналах было уже в основном старым и очень разнообразным, что затрудняло создание запасов боеприпасов.

По-прежнему существовало множество типов и названий пушек. Согласно «Описи пушек» Тыкоцинского замка 1579 года, среди осадных орудий были шарфмецы (вес снаряда до 40 кг, вес ствола до 6500 кг), соловьи «Nachtigal» и певцы «Singerin» (50 фунтов и вес ствола до 2500 кг) для разрушения стен и картауны (25–48 фунтовые). Они могли делать до 30 выстрелов в день. Из полевых орудий были полукартауны, мортиры, фальконы, фальконеты, нотшланги, фельдшланги, кватершланги, кулеврины и гаковницы.

Вес снарядов составлял от 1 до 20 кг, а вес стволов – от 100 до 1600 кг. Запряжка полевых орудий составляла от 2 до 6 лошадей. Скорострельность полевых орудий составляла 20–40 выстрелов в день. Боеприпасы состояли из сплошных железных или полых железных ядер (гранат), а также свинцовых ядер (для орудий малого калибра).

Баторию, который проявлял личный интерес к технологическим процессам, связанным с производством пушек и боеприпасов, приписывают изобретение зажигательных ядер для разрушения деревянных укреплений. С другой стороны, каменные снаряды все еще были широко распространены. Порох производился на пороховых мельницах, расположенных в крупных городах.

Походы Батория продемонстрировали высокий уровень инженерной подготовки. Водные пути умело использовались для транспортировки артиллерии и военного снаряжения. Для переправы войск через реки имелись мобильные мосты на основе лодок, наводившиеся иногда в течение трех часов. Во время осад строились орудийные позиции, извилистые подкопы под вражеские укрепления и устанавливались мины. С инженерным делом была связана работа военных картографов. Походы Батория стали первыми в Польше, которые планировались по заранее подготовленным картам[37].

Вооруженные силы Речи Посполитой были разнородными по национальному составу. Иностранцы в Короне составляли 20 % всей кавалерии и 50–60 % пехоты, но в Литве их доля не превышала нескольких процентов.

Около 17 % коронной кавалерии во время правления Стефана Батория составляли венгры, служившие в гусарах. В пехоте их число превышало 3000 человек (26 %). Венгерские полки были наняты для короля его братом, Кристофом Баторием, князем Трансильвании. Они из Трансильвании прибывали в Польшу уже полностью сформированными (Стефан Кароли) или из самой Венгрии (Паннония – Михал Вадаш). Полковники были исключительно венграми. С ротами, набранными по приказу Замойского, дело обстояло иначе. А именно, ротмистры были отправлены в Словакию (в то время Верхняя Венгрия) для проведения набора.

Венгерские командиры имели большой боевой опыт. Пехотными полковниками были Михал Вадаш (1576–1579), Стефан Кароли (1579–1582) и Ян Гал (1580), а кавалерией командовали Каспер Бекеш (1577–1579), Габриэль Бекеш (1580) и единственный новичок, Бальтазар Баторий (1581–1582), племянник короля Стефана. Последний командовал всей трансильванской армией в битве при Бычине 24.01.1588 г., в которой венгры составляли почти 20 % всех сил Замойского. В то время трансильванской хоругвью (100 всадников) командовал Ян Борнемисса, а венгерским пехотным полком (1200 человек) – Альберт Кирали. В последующие годы доля венгров в польской армии значительно сократилась, хотя еще в 1596 году имелась королевская гвардия из 400 венгерских пехотинцев под командованием Лепшени. Процент выходцев из Венгрии в польском командном составе в конце XVI века не превышал 4 %[38].

Немцы, служившие в аркебузирах и рейтарах, составляли лишь 1 % кавалерии короны. В период правления Батория число немецких пехотинцев достигло 2000 человек, что составляло около 17 % от общей численности пехоты. Осенью 1576 года был подписан договор с Эрнестом Вейхером о наборе около 1000 пехотинцев, в начале 1579 года с Кшиштофом Розражевским – около 2000 и в начале 1581 года с Георгом Фаренсбахом – также около 2000 пехотинцев. В основном использовались приграничные районы Германии, то есть Бранденбург, Саксония и имперская Силезия. Времени на набор обычно не хватало, и многие земли в центральной и западной частях Германии (в том числе Любек) возражали против этого, поэтому в армию, как правило, набирали случайных людей с меньшей боевой ценностью, а не ветеранов сражений в Нидерландах. Тем не менее ландскнехты имели более высокую подготовку и лучшее вооружение, чем польские солдаты. В битве при Бычине в 1588 году сражалась рота немецких рейтаров Генриха Рамеля, насчитывавшая 100 всадников. В более поздние годы имелись роты Отто Денхоффа, Готтебера, Кройца, но доля ротмистров немецкого происхождения не превышала 4 %. В 1581 году удалось набрать 4 роты шотландцев (340 солдат), которые ценились как хорошие стрелки.

Западный солдат был дорогим, недисциплинированным и мало интересовался интересами страны, которой служил. Поэтому в 1590‐х годах в иностранных отрядах (особенно в аркебузирах) все чаще служили солдаты, набранные в границах Речи Посполитой.

Кроме того, в рекрутском списке Замойского 1581 года значится чешско-моравская пехота. Также в составе наемной польской пехоты можно было встретить единичных словаков, моравов, силезцев и литовцев.

Воины восточного происхождения коронной и литовской армий были представлены литовскими татарами, черкесами (пятигорцами) и молдаванами. Командирами двух черкеско-татарских хоругвей были Темрюк Шимкович и Солгиен Пятигорец. Кроме того, имелась татарская хоругвь королевской гвардии.

Русский элемент, еще не полонизированный в то время, на уровне ротмистров был представлен, например, Бокеем, Хоцимирским, Даниловичем, Дениско, Ружинским, Уровецким и Вишневецким. Процент коренного русского элемента был гораздо выше среди товарищей, особенно почтовых, служивших в кварцяном войске.

Наибольший удельный вес в польских вооруженных силах имели казаки. Запорожская пехота, насчитывавшая от 500 до 600 пехотинцев, в 1590‐х годах составляла треть или четверть всего войска. Солдаты полка Яна Орышовского, принятого на службу в марте 1581 года, были выходцами из Украины (193), Волыни (59), Литвы (23), Подолии (15), этнической Польши (10), Червонной Руси (9), а среди иностранцев в нем служили 20 русских, 4 молдаванина, 2 татарина, серб и немец. По социальному составу среди них были мещане, дворяне и беглые крестьяне. Кроме отряда Орышовского, на государственной и частной службе в эпоху Батория находилось более 2000 казаков, не включенных в реестр[39].

О происхождении польских ротмистров можно судить по имеющимся сведениям о 80 командирах наемных хоругвей, участвовавших в походах Батория (1576–1586). Согласно ему, отдельные провинции предоставляли:

1) Русские земли – 29 ротмистров (36 %) – 23 гусарских и 6 казачьих хоругвей,

2) Малая Польша – 19 (24 %) – хоругви гусарские,

3) Великая Польша – 17 (21 %) – 13 гусарских, 3 аркебузирских и 1 казачья хоругви,

4) Мазовия – 10 (13 %) – 9 гусарских и 1 казачья хоругви,

5) Подляшье – 2 (3 %) – казачьи хоругви[40].

Таким образом, количество ротмистров пропорционально размерам (и набору) отдельных частей Речи Посполитой. Исключением стала Королевская Пруссия, которая поставляла в основном пехоту иностранного типа и солдат военно-технических специальностей. Обращает на себя внимание, что наибольшее количество ротмистров происходило с русских территорий. Остальные 31 ротмистра служили в кварцяном и придворном войске. Безусловно, большинство из них (а также товарищи и почтовые) также были выходцами из русских земель. Как правило, ротмистры кварцяных войск владели хотя бы частью своих поместий на Руси и в Подолии. Места вербовки польской наемной пехоты находились в основном в Малопольше, затем в Мазовии, Подляшье, Червонной Руси, Великой Польше и изредка в Королевской Пруссии. Во времена Сигизмунда III ок. 40 % наемных ротмистров могли быть выходцами из Руси, Подолии и Украины, 25 % – из Малой Польши, 14 % – из Ливонии и только 7 % – из Великой Польши и Литвы[41].

Самой высокооплачиваемой частью национального войска были придворные хоругви, состоявшие из гусар. В период походов Батория так называемые weterani milites (военные ветераны) получали ежеквартальное жалованье в размере 18 злотых. Другие гусарские хоругви получали 15 злотых, а казачьи – 12 злотых. Кроме того, ротмистрам выдавались так называемые «кухонные деньги» («na kuchnią») – 1 злотый на всадника, что для 150 конной хоругви составляло 150 злотых, для 100 конной – 100 злотых и так далее. На практике ротмистрам, имеющим в хоругви 100 всадников, выдавали всего 75 злотых, а имеющим 200 всадников – 150 злотых. Только ротмистры, выделявшиеся своим боевым опытом или общественным положением, получали 200–400 злотых. В придворных хоругвях «кухонные деньги» составляли 225 злотых. Из этих денег выплачивалось жалованье поручикам.

Жалованье постоянных кварцяных войск было ниже, чем у наемных войск, краткосрочно набранных на одну кампанию, что объяснялось долгосрочностью службы и более низкими ценами на продовольствие в русских землях, чем в других частях страны. В результате междуцарствия, беспорядка и резких скачков цен в 1575–1576 годах были введены более высокие ставки жалованья, но уже в июле 1577 года Баторий перевел кварцяных на более низкое жалованье по сравнению с краткосрочным набором. Гусары отныне должны были получать квартальное жалованье в размере 12 злотых, но если кварцяный использовался на другом театре военных действий, его жалованье автоматически повышалось до 15 злотых. Лишь в 1587 году жалованье кварцяных гусар было повышено до 15 злотых, а временно набранных – до 18 злотых. В том же году жалованье кварцяного казака составляло 12 злотых, а временно набранного – 15 злотых. Жалование венгерских гусар в период правления Батория равнялось 20 злотым, ротмистры получали также «кухонные деньги» в размере 166 злотых. Немецкие аркебузиры получали самое высокое квартальное жалованье – 27 злотых, а их ротмистры – 150 злотых. В 1587 году жалованье аркебузира было приравнено к гусарскому[42].

В наемной пехоте наименее затратным было содержание запорожских казаков, которые получали 15 злотых в год и 4 аршина литовского сукна (лондонского), что равнялось ⅟₁₀ злотой на человека.

Выбранецкие пехотинцы, сражавшиеся за пределами своих провинций, получали 2 злотых в месяц, музыканты, десятники и пятидесятники – 3 злотых в месяц, поручики – 5–6 злотых в месяц, а ротмистры – как в польской наемной пехоте и шляхетской – 20 злотых в месяц.

Польские наемные пехотинцы получали по 3 злотых, музыканты, десятники и пятидесятники – по 4 злотых, а поручики – 10 злотых. В 1587 году жалованье в наемной польской пехоте было значительно увеличено. Отныне кварцяный пехотинец получал 5 злотых, а временно набранный – 10–12 злотых. Шляхетская пехота получала жалованье в размере 4 злотых (почтовые) и 5 злотых (командиры почтов из 5 человек, десятники, музыканты и пятидесятники). Поручики получали по 10 злотых, ротмистры – 20 злотых, а старший командир, называемый капитаном, – 100 злотых. Всем пехотинцам полагалось сукно среднего качества раз в год по цене 9 злотых. Количество ставок жалованья соответствовало в польской и венгерской пехоте фактическому числу пехотинцев.

В иностранной пехоте венгры получали ежемесячное жалованье в размере 4,13 злотого, десятники, музыканты и пятидесятники – по 5,17 злотого, поручики – 8,26 злотого, ротмистры – 22,7 злотого, полковники – 55,17–66,20 злотого. Жалованье немецкой пехоте выплачивалось частями по 4 злотых в зависимости от боевого опыта и защитного вооружения солдата. Диапазон ставок жалованья варьировался от 4 до 24 злотых. Шотландская пехота оплачивалась аналогично – по 4—14 злотых. Пятидесятник и поручик получали по 30 злотых, а капитан – 70 злотых.

В Литве действовали те же ставки, что и в Короне, но платили в копах литовских грошей (1 копа = 2,15 злотых). Польско-литовская пехота получала такое же жалованье, как и польские пехотинцы в Короне. В Литве не было ни венгерских, ни немецких наемных пехотинцев, а также выбранецкой и шляхетской пехоты. Все виды пехоты, за исключением казачьей, получали ежемесячное жалованье.

Исполнений отдельных военных должностей вознаграждалось жалованьем. Великий гетман короны получал ежеквартально 40 злотых (в год 160 злотых – 100 гривен). Это был низкий, почти символический оклад, но реальным вознаграждением были не деньги, а пожалованные королем различные льготы и т. д. Полевой гетман получал ежеквартально 350 злотых (в год 1400 злотых), придворный гетман – 500 (2000), полевой стражник (охрана границ) – 352 (1408), обозный (квартирмейстер) – 285 (1139), полевой писарь – 100 (400) и походный капеллан – 37,2—50 (150–200)[43].

Кадр ротмистров коронной кавалерии в 1576–1586 годах (112 ротмистров) состоял почти исключительно из дворян. Около 30 ротмистров (27 %) происходили из магнатов или очень богатых дворян, например, Сенявский, Потоцкий, Струсь, Гербурт, Язловец, Фирлей, Гостомши, Зебжидовский, Жолкевский, Тарновский, Тенчиньский, Розражевский, Мелецкий, Претвич. К мелкой шляхте можно отнести не более десятка человек, таких как Баваровский, Боболецкий, Годзишевский, Пудловский, Радецкий, Рушковский, Свенцовский, Кробинский, Малиньский, Малиновский и другие.

Социальный состав десятников, пятидесятников, музыкантов и рядовых польской наемной пехоты был более разнообразным. Преобладал городской элемент (около 70 %). Значительную долю составляли также крестьяне из королевских, церковных и шляхетских владений. Набирать пехотинцев из поместий шляхты официально не разрешалось, однако часть из них всегда попадала в армию. В небольшом количестве в пехоте служила мелкая шляхта, особенно из Мазовии и Подляшья.

В рядах выбранецкой пехоты служили крестьяне из королевских владений короны, а в рядах шляхетской пехоты – мелкая шляхта из Хелмских, Мазовецких и Подляшских земель, а также мещане и крестьяне. Анализ реестров 5 пехотных рот 1579 года позволяет выделить среди рядового состава пехоты 5 профессиональных групп: 1. Сапожники, портные, солодовники и меховщики (20–34 упоминания) 2. Кузнецы, плотники, мясники и столяры (12–16 упоминаний) 3. Суконщики, мельники, пивовары, красильщики, волынщики, повара, шахтеры, колесники, жестянщики и ткачи (5–8 упоминаний) 4. Шляпники, бондари, мечники, каменщики, пекари, рыбаки, кожевники, кузнецы, музыканты, слесари, сыновья сельских старост (2–4 упоминания) 5. Пчеловоды, плотники, красильщики, гончары, каменщики, ножеделы, сыновья кузнецов, сыновья парикмахеров, сыновья старост, токари, ювелиры (1 упоминание)[44].

Профессии, представленные пехотинцами, прямо пропорциональны количеству гильдий. Чем многочисленнее гильдия, тем больше представителей она имела в пехоте, например, самые многочисленные гильдии Кракова: сапожники (60), портные (50), мясники (31) и меховщики (20) имели своих представителей, сгруппированных выше в группы I и II. С другой стороны, количество профессий, представленных солдатами, обратно пропорционально богатству, например, многочисленная и богатая гильдия ювелиров (43) имела только одного представителя. Следует, однако, отметить, что профессии кузнеца, плотника, столяра, колесника, ткача, рыбака также встречались в сельской местности, а шахтера – в Олькушском районе[45].

Король Стефан Баторий объявлял в своих прокламациях, что все заслуженные солдаты будут награждены, независимо от страны, которую они представляют. Необходимым условием была выдача соответствующей грамоты гетманом, ротмистром или товарищем (десятником). Солдаты простого происхождения получали дворянское звание, для чего обычно предоставлялась земля, пожизненная пенсия (несколько десятков злотых в год) или разовое вознаграждение деньгами или ценностями. Товарищи получали отдельные дома, поместья, дикие земли, деревни, староства, аренды. Поручики и капитаны получали не только деревни, должности и аренды, но и староства и пожизненную пенсию размером около 1000 злотых в год. Они также получали низшие и средние должности, такие как подчаший, заместитель стольника или подкомория. Высшие командиры (особенно из магнатов) могли рассчитывать на староства (иногда несколько), пожизненное жалованье в несколько тысяч злотых в год и более высокие должности: кастеляна, воеводы и министра. Сам великий гетман Ян Замойский получил три староства в 1579 году, три староства – в 1580‐м и по одному староству в 1581, 1582 и 1585 годах.

Существовало правило, согласно которому после шести лет непрерывной военной службы ротмистры и наиболее отличившиеся товарищи получали приоритет на пожалования и должности. Поэтому 8 из 10 ротмистров придворной конницы, поступивших на службу в 1576 году (кроме Ежи Струса и Николая Гостомского), получили военные награды в 1582 году. Из коронных ротмистров, участвовавших в войне с Русским царством на главном театре военных действий, было награждено 48 (более половины). Некоторые ротмистры долго ждали своей очереди, и только благодаря ходатайствам депутатов сейма при Сигизмунде III им удалось получить военную награду.

В целом, однако, система вознаграждения солдат низших рангов в правление Батория была гораздо более благоприятной для них, чем во времена последних Ягеллонов, и побуждала их к военной профессии. Повышенное жалованье, которое в глазах умеренно обеспеченного дворянина, привыкшего к достаточно высоким доходам, могло показаться низкой платой, было привлекательным для более бедного, не имевшего собственных поместий и искавшего способ заработать на жизнь. Так же мог думать и зажиточный простолюдин, для которого военная профессия была средством легального (путем получения дворянства) или нелегального вхождения в дворянское сословие. Для зажиточной знати военная служба могла быть прелюдией к политической деятельности. В случае 60 ротмистров Батория можно констатировать активное участие в политической жизни страны (особенно на рубеже XVI–XVII веков), а 29 из них достигли сенаторского достоинства[46].

В последней четверти XVI века в Речи Посполитой все еще не хватало военных школ, в которых бы систематически преподавались военная теория, военная история и приемы войны. Прежние постулаты Анджея Бжицкого 1563 года на рубеже XVI и XVII веков повторили Петр Грабовский, Юзеф Верещиньский и Петр Скарга. Они предлагали, в частности, основать военную академию для дворянской молодежи и учредить рыцарские ордена в пограничных районах. Однако эти предложения уже не могли рассчитывать на популярность среди шляхты среднего достатка. Таким образом, модель практического приобретения военных навыков с младых лет оставалась в силе. Она реализовывалась через службу в армии – прежде всего в кварцяном войске. В семьях военных опыт передавался по наследству из поколения в поколение.

В рассматриваемый период можно выделить две поколенческие группы: умерших в 1580–1600 гг. и умерших в 1600–1620 гг. К первой относятся ротмистры, начавшие свою военную карьеру во времена Сигизмунда Августа, участвовавшие в основном в Ливонской войне 1560–1570 гг. и в сражениях с татарами. Вторая, меньшая, группа начала свою карьеру только во время правления Стефана Батория и сыграла важную роль на рубеже XVI и XVII веков (Станислав Жолкевский, Ян Потоцкий, Станислав Гольский). Половина ротмистров кавалерии Батория участвовала в битве при Любешуве и осаде Гданьска в 1577 г., а четверть занимала временные высшие военные должности или выполняли самостоятельные боевые задачи во время Ливонской войны 1579–1582 гг. Наконец, ⅕ служили в кварцяном войске.

Начало службы высших командиров магнатского происхождения существенно отличалось от воспитания и обучения командиров среднего звена. Молодой магнат часто находился рядом со своим родственником – старшим офицером и участником военных совещаний, поэтому он мог лучше узнать секреты высшего командования. Гетманы магнатского происхождения (Ян Замойский, Станислав Жолкевский) собрали значительную коллекцию военных книг. Значительная часть из них была образованными людьми и ездила за границу, чтобы увидеть крепости, военные лагеря и познакомиться с выдающимися полководцами того времени. Кроме того, представители среднего командного состава получали военный опыт на дипломатической службе, особенно в Венгрии, где шли постоянные бои с турками, и в Трансильвании с Габсбургами. Также нередко поляки принимали участие в войнах в Западной Европе того времени, особенно в Германии и Франции[47].

По мнению авторитетного специалиста по армии Речи Посполитой периода правления Стефана Батория Х. Котарского, король Стефан Баторий придал окончательную форму преобразованиям в польско-литовской армии, но не был их инициатором. Это объясняется тем, что начало новым тенденциям было положено еще в правление Сигизмунда II Августа. Стефан Баторий и его великие гетманы Николай Мелецкий, Ян Замойский и Николай Радзивилл «Рыжий» лишь популяризировали и углубляли уже известные в польском военном деле элементы.

Итак, начиная с 1550‐х годов, конница стала претерпевать значительные метаморфозы. Выделились казачьи хоругви (на базе прежних стрельцов) как средневооруженная конница и гусарские хоругви нового типа, которые со второй половины XVI века оснащались средними доспехами (панцири), а чуть позже и тяжелыми доспехами (различными видами доспехов). Тяжеловооруженные конные копейщики стали исчезать. Баторий сохранил это направление изменений, лишь унифицировав, но в массовом порядке (особенно в Короне), вооружение гусар по-венгерски, т. е. путем введения облегченных полудоспехов. Вооружение казаков оставалось неизменным, разве что лук часто заменялся длинным ружьем. Баторий вообще в своей реформаторской деятельности делал большой упор на распространение огнестрельного оружия, введя, например, обязанность всей кавалерии носить пистолеты и привлекая довольно большое количество западноевропейских конных аркебузиров[48].

В пехоте Баторий сделал еще один шаг к унификации, сохранив древковое оружие только для десятников. Остальная пехота была вооружена ружьями, которые постепенно стали стандартизироваться, а их качество улучшалось за счет централизованных закупок оружия. Очень ценным нововведением стало также введение деревянных лядунок, которые значительно ускорили и упростили стрельбу. Большой заслугой Батория останется значительное увеличение численности и роли пехоты. Кроме того, введение выбранецкой пехоты (1578) создавало перспективу получения дешевой и хорошей национальной пехоты, которая, по замыслу короля, должна была со временем заменить иностранных наемников. Однако во время войны 1575–1582 гг. наемники были очень многочисленны, достигая до 50 % от общей численности пехоты, и состояли в основном из венгерских и немецких частей, которые также сохранили свою организацию и тактику в Польше. Это имело тот положительный эффект, что иностранцы стали образцом и одновременно стимулом развития для национальной пехоты, которая, также движимая духом соперничества, начала эффективно совершенствовать свое мастерство.

В области артиллерии и военно-инженерного дела время Батория было простым, но вполне заслуживающим высокой оценки продолжением деятельности Сигизмунда Августа. Баторий расширил королевскую колокололитейную мастерскую в Вильно, работая с этого времени очень эффективно над снабжением Тыкоцинского арсенала и замков Ливонии и восточных пограничных земель Литвы. Хотя король сам ввозил способных специалистов из Италии (а не, как раньше, поступал на службу по собственной инициативе), это не привело к распространению в Польше современной бастионной фортификации.

Способ финансирования войны и государственная система мобилизации оставались неизменными. Среди военных учреждений еще существовали так называемые кварцяная армия и реестровое казачество, теперь основанное на несколько иных организационных структурах и увеличившееся в численности (поднято с 300 до 500, а затем и до 600 казаков). Новым был только институт выбранецкой службы, но, вопреки видимости, не совсем чуждым, так как уже в начале XVI века в Короне предпринимались попытки развития крестьянской военной службы на более общепринятых принципах дворянского ополчения. Еще большее распространение идея службы выбранецких получила в Литве, где она часто применялась на практике во время Ливонской войны.

Дворянское ополчение оставалось, несмотря на некоторые реформаторские попытки Батория, неизменным по своей сути, и малополезным, чьими услугами король в конечном итоге так и не воспользовался. Вместо этого широко использовались некоторые его формы, а именно частные почты магнатов и дворян, участвовавших в войнах в качестве добровольцев. Кроме того, дворянство русинских земель, сохранившее высокий уровень боевого мастерства благодаря постоянным сражениям с татарами, всегда активно поддерживало кварцяное войско.

Несколько иная ситуация была в Литве, военные учреждения которой были уподоблены учреждениям Короны в 1569 году, но на практике процесс подобия занял больше времени. Поэтому так называемый «Земельная служба» (эквивалент ополчения), вновь реформированная в 1566 г., оказалась весьма прочной, ее участие в войне, сначала (до 1578 г.) принудительное, а затем (1578–1582) добровольное, носило массовый характер.

Более значительные изменения произошли в должности великого гетмана, пожизненное пребывание которого на этом посту было законодательно закреплено королем, создавшим образцовый прецедент в лице Яна Замойского. Хотя в прежние времена пожизненное пребывание на этой должности было нередким, оно не выходило за рамки неписаного обычая, зависевшего от доброй воли короля[49].

Наиболее яркой чертой деятельности Батория, диаметрально противоположной деятельности его недавних предшественников, было умение практически использовать уже имеющиеся (без каких-либо принципиальных изменений) возможности государственной военной машины, запуская ее с небывалой энергией для достижения стратегического эффекта. В этом отношении личность Батория производила особенно сильное впечатление, вовлекая в согласованные во времени и пространстве действия весь командный состав, регулярную и добровольческую армию, государственные учреждения и, не в последнюю очередь, все дворянство (посредством военной пропаганды сверху донизу). Что касается самих военачальников, то около ⅔ из них уже приобрели более или менее значительный боевой опыт в войнах Сигизмунда Августа. Военные действия 1577–1582 годов, напротив, качественно углубили этот опыт и послужили отличной подготовкой для 20 молодых командиров, некоторые из которых в дальнейшем заняли видное место в истории польской армии рубежа XVI–XVII веков. Более того, только в 1621 году Речь Посполитая сумела увеличить невиданные мобилизационные усилия государства (ок. 60 000 войск – в том числе 25 000 наемников только Короны: 11 500 кавалеристов и 13 500 пехотинцев без польско-литовских гарнизонов в Ливонии – в 1581 г.) во время войны с Турцией, выставив в общей сложности до 80 000 человек (однако фактическое количество солдат-наемников Короны составляло всего около 20 000), но только на время одной кампании, Баторий же три года подряд достигал верхнего мобилизационного потолка!

Сам король был скорее командиром, чем организатором армии, и вряд ли его можно считать выдающимся реформатором и создателем совершенно новой коронной армии.

В тактическом отношении времена Батория были продолжением старых польских форм, особенно в том, что касается кавалерии.

Польская пехота еще больше усилила свой стрелковый характер (только десятники сохранили свое холодное оружие – дарды) и приобрела больший опыт осадной войны, на что повлиял характер военных действий, а также присутствие многочисленных иностранных пехотных частей: венгерских, немецких, шотландских и других, представлявших (по сравнению с польско-литовскими) более высокий уровень подготовки и в целом лучшее вооружение.

Конница, несмотря на отсутствие крупных, решающих полевых сражений, имела возможность приобрести новый боевой опыт, участвуя во многих стычках, часто используя эффективную огневую поддержку пехотинцев, посаженных на запасных коней, (на марше), спешенных казаков или аркебузиров и полевой артиллерии. Глубина ее боевого порядка сократилась – с шести до пяти, а в некоторых случаях даже до трех шеренг. Конные рейды, приобретавшие все большее значение, увеличивали скорость передвижения и гибкость маневра[50].

В боях все шире использовался принцип экономии сил и взаимодействия различных видов вооружения, при этом сохранялось главенство конницы. Что здесь бросается в глаза, так это стремление создать универсальный тип конницы – гусарский, относительно мобильный и в то же время достаточно тяжелый, чтобы эффективно прорвать линию противника. Удивляет также разнообразное применение конницы, которая, помимо специфических для этого рода войск боевых задач, часто использовалась и для пешего боя. Особенно это касается казаков (перевооружавшихся в то время с луков на длинноствольное огнестрельное оружие) и аркебузиров. При штурмах значительный вклад внесли сами гусары (добровольцы), чьи длинные копья и доспехи оказывались в таких случаях весьма полезными. Этот способ использования конницы не был новым во времена Батория, поскольку он применялся уже во времена правления Сигизмунда Августа[51].

В целом обсуждаемый период, хоть и короткий, но в какой-то степени новаторский, повлиял на развитие польской армии в плане формирования новых форм ведения боя. Впереди у армии Речи Посполитой были крупные победы в полевых сражениях, таких как Кокенхаузен 23 июня 1601 года, Кирхольм 27 сентября 1605 года, Клушино, 4 июля 1610 года и другие, одержанные благодаря блестящим атакам конницы.

Пока же Стефан Баторий не решился на смелый удар через Полоцк и Смоленск по центру Русского государства – по Москве, предпочитая вести планомерные и длительные осады приграничных крепостей. Возможно, в открытом поле он чувствовал себя не так уверенно, как под крепостями.

Со свержением монгольского ига великий князь Иван III перешел к активной внешней политике с целью завершения процесса собирания русских земель вокруг Москвы и возвращения «наследства Ярослава Мудрого», захваченного Литвой. Также велась экспансия и в Поволжье против Казанского и Астраханского царств, борьба с Крымским ханством и ногайскими ордами за Волгой и по берегам морей Азовского и Черного, между Кубанью и Днепром, с целью предотвратить создание аналога Золотой Орды. Как писал отечественный историк О.В. Ключевский: «Новые границы государства поставили его в непосредственное соседство с внешними иноплеменными врагами Руси – шведами, литовцами, поляками, татарами. Это соседство ставило государство в положение, которое делало его похожим на вооруженный лагерь, с трех сторон окруженный врагами. Ему приходилось бороться на два растянутых и изогнутых фронта, северо-западный европейский и юго-восточный, обращенный к Азии. На северо-западе борьба изредка прерывалась кратковременными перемириями; на юго-востоке в те века она не прерывалась ни на минуту. Такое состояние непрерывной борьбы стало уже нормальным для государства в XVI веке»[52].

Правительство Ивана Грозного провело коренные военные реформы с целью усиления и укрепления военной мощи государства. Эти реформы осуществлялись на всем протяжении царствования Ивана Грозного.

В первую очередь Иван Грозный учредил стрелецкое войско – первые постоянные отряды пеших воинов в русском войске. Стрелецкое войско, являвшееся постоянным, по своей организации и боеспособности стояло несравненно выше отрядов временно созываемых пищальников – ополченцев.

Вторыми по времени были реформы поместного ополчения – основы вооруженных сил государства. Поэтому правительство Ивана Грозного проявило особое внимание и заботу к военному устройству дворян и детей боярских.

Также была проведена реформа пограничной службы. В ее ходе была составлена общая роспись сторож и станиц, посылаемых городами, что позволило более целесообразно разместить охрану на всей границе с учетом наиболее опасных и уязвимых мест[53].

Численность русского войска в результате военных реформ середины XVI века значительно возросла. Стала сложнее его организация. Теперь войско состояло из служилых людей по «отечеству» и служилых людей по «прибору».

Первая группа состояла:

служилые люди думные – бояре, окольничие, думные дворяне;

служилые люди московские – стольники, стряпчие, дворяне московские, жильцы;

служилые люди городовые – дворяне и дети боярские выборные («из выбору»), дворовые («по дворовому списку») и городовые (городовой и осадной службы).

Вторая группа состояла из стрельцов, казаков, пушкарей, затинщиков, воротников, казенных кузнецов, плотников и пр. К этой же группе можно отнести сборных и посошных людей[54].

Служилые люди по «отечеству» состояли главным образом из городовых дворян и детей боярских. Согласно «Уложению о службе» 1556 года служба дворян и детей боярских начиналась с 15 лет, до этого времени они считались «недорослями». Бояре и другие думные чины с дьяками, иногда местные воеводы, из местных служилых дворян и детей боярских организовывали выборы особых окладчиков, устанавливавших имущественное положение и служебную годность каждого новика. Затем новик зачислялся на службу, определялся в статью, согласно происхождению и имущественному положению, и ему назначался поместный и денежный оклад в зависимости от происхождения, имущественного положения и службы новика. В процессе службы поместные и денежные оклады новиков увеличивались[55].

Нормы выставления боевых слуг, по данным «Боярской книги» 1556 г.[56]

Правительство тщательно следило за тем, чтобы в среду дворян и детей боярских не проникали люди из низших сословий. На смотрах дворян и детей боярских недворяне отстранялись от службы. Тем не менее необходимость защиты протяженных границ заставляли правительство верстать в состав детей боярских и служилых людей лиц не боярско-дворянского происхождения, например, казаков.

Нередко верстание новиков в службу происходило одновременно с общим смотром всех служилых людей по «отечеству» данного города с уездом. По итогам составлялся по городу с уездом особый список, так называемая «десятня», которая являлась основанием к наделению служилых людей поместьями в соответствии с окладами. Правительство по десятням учитывало дворян и детей боярских, назначало их на службу и увольняло с нее. Дворяне и дети боярские в зависимости от родовитости, имущественной состоятельности и служебной годности делились на выборных, дворовых и городовых. Выборные дети боярские составляли привилегированную часть уездных служилых людей и в мирное время служили поочередно в Москве при царском дворе под наименованием «жильцов». В военное время жильцы входили в состав царского полка или были царскими телохранителями. Из них назначались головы сотен поместного ополчения.

Доплаты и вычеты в рублях по «Уложению о службе»[57]

Дети боярские по «дворовому списку» пополнялись из городовых; из среды дворовых детей боярских назначались выборные. Наиболее многочисленную группу составляли городовые дети боярские, выполнявшие и полковую и городовую службу[58].

Военная служба дворян и детей боярских во второй половине XVI века разделялась на городовую (осадную) и полковую. Осадную службу несли или мелкопоместные лица с окладов в 20 четей или неспособные по состоянию здоровья к полковой (походной) службе. Денежное жалованье находившимся в осадной службе не выплачивалось, более того – у не способных по состоянию здоровья к полковой службе детей боярских отбиралась часть их поместных владений. Осадная служба выполнялась в пешем строю, и ее должны были нести только «с земли», с поместных владений. За исправную службу дворян и детей боярских переводили из осадной в полковую службу с повышением поместного оклада и выдачей денежного жалованья.

Полковая служба была дальней (походной) и ближней (украинной, береговой). Полковая служба в мирное время состояла в постоянной охране границ, преимущественно южных.

На сборных пунктах помещики одного уезда, вызванные на службу, формировались в сотни. Из сверхкомплекта уездных сотен создавались смешанные сотни. Все они распределялись по полкам.

Сотни, как и полки, являлись лишь временными войсковыми единицами поместного ополчения. Сотни, когда дворяне и дети боярские распускались по домам, закончив службу, распадались и при следующем призыве на службу формировались вновь.

Сотни возглавляли головы из местных уездных или московских дворян, назначенные правительством или полковыми воеводами. На военной службе головы находились только во время похода или войны[59].

Все служилые люди по «отечеству» должны были являться на службу «конны, оружны и людны», т. е. на коне, с оружием и с людьми.

Количество боевых слуг по данным десятен[60]

Дети боярские, не имеющие поместий, не могли поступить на полковую службу. Они определялись во дворы землевладельцев, которые могли вооружить их, предоставить боевого коня, запас продовольствия в поход, служнюю пашню. Эти воины известны как послужильцы, люди боярские, боевые холопы. Со своей стороны помещики требовали от послужильца долговую расписку или кабалу на сумму, которой оценивалась стоимость предоставленного имущества. Долговая зависимость породила кабальную службу – служилую кабалу. Послужилец должен был служить «по вся дни во дворе господина» в счет погашения процентов на взятую в долг сумму. Обедневшие дети боярские сопротивлялись всеми силами новым порядкам, но государство отстаивало интересы знати и дворян полковой службы. Указ 1558 года о залоге подтверждал законность всех служилых кабал на сыновей детей боярских старше 15 лет, не находившихся на царской службе[61].

Дворяне и дети боярские на дальнюю полковую службу должны были выступать с двумя конями, что требовало наличия слуги. Принимая во внимание, что все запасы для жизни (своей, слуг и лошадей), необходимые как на сезонной службе в поле с весны до осени, так и в дальнем походе, поместный всадник должен был везти с собой на вьюках, а позднее и на телеге, делало наличие хотя бы одного слуги обязательным условием его боеспособности. Обычно у полноценного поместного всадника, пригодного к дальней полковой службе, имелся «человек с конем» и «человек в кошу» (обозный).

В обязанности «человека в кошу» – кошевого слуги – входило обслуживание своего господина и лошадей, охрана господского имущества, пока тот исполняет свои служебные обязанности. Такие слуги, совмещавшие профессии конюха, повара, прислуги и охранника, должны были быть вооружены, а также иметь навыки обращения с оружием. Второй слуга – «человек с конем» тем более должен обладать оружием и навыком бойца. Даже при отсутствии второго коня, в случае годности поместного всадника только к ближней конной службе, наличие кошевого слуги было обязательно. Кошевые слуги не являлись комбатантами и не принимали участия в сражении, но могли принимать участие в отражении атаки на обоз или лагерь[62].

Наиболее ранние сведения о составе и вооружении дворян и детей боярских сохранились от 1556 г., со смотра в г. Кашире. Анализ 222 дворян и детей боярских, у которых показаны поместные оклады, показывает, что принадлежали они в основном к среднепоместному дворянству – имели поместья в 100–250 четвертей. На смотр явились все без исключения на конях, а многие даже с двумя конями. Из них без всякого оружия – 152 человека. Кроме того, 49 человек имели защитное вооружение (доспехи). Также на смотре присутствовало 224 дворянских людей-холопов (кроме коша – обозных), в том числе 129 человек безоружных. Из 224 человек в защитном снаряжении находилось 45, все имели коней. Следовательно, холопов было не меньше, чем самих помещиков, и они были вооружены не хуже помещиков[63].

В десятне по г. Коломне 1577 года указаны имена 283 дворян и детей боярских, принадлежавших также к среднепоместным владельцам. Почти все они имели одинаковое оружие: саадак и саблю.

Поместная конница сохраняла свой главный недостаток – нерегулярный характер своей службы. Создание постоянной сотенной организации было вызвано военной обстановкой и носило временный характер[64].

Боевые слуги – послужильцы, которых бояре, дворяне и дети боярские приводили с земли по Уложению 1556 года вооруженными и на конях. От высылки на ратную службу боевых слуг не были освобождены и другие группы землевладельцев, в частности духовные феодалы.

Боевых слуг можно разделить на три основные категории: имеющие металлический доспех или тегилях (соответствующие нормам уложения), имеющие тонкий тягиляй и не имеющие защитного снаряжения, кошевые и прочие[65].

Из десятен периода войны 1577–1582 гг. сохранились две почти полные десятни – Коломенская 1577 г. и Ряжская 1579 г. Первая десятня показывает среднюю городовую корпорацию, а вторая – выборную (для дальних походов) часть бедной южной корпорации[66]. По данным Ряжской десятни на 100 детей боярских и 9 послужильцев приходилось 35 кошевых людей, т. е. 24 % всего состава. В Коломенской десятне на 280 детей боярских и 138 послужильцев имелось185 кошевых людей, или 31 %. В Ряжской десятне, в отличие от всех прочих десятен, у тех детей боярских, у которых не было послужильцев и кошевых, отмечалось, что у них был мерин с юком.

В десятнях про кошевых людей отмечали, что они были верхом, но про вооружение писали очень редко; у детей боярских и послужильцев записывали и наступательное (саадак с саблей, копье, рогатина), и защитное вооружение (шлем и доспех).

Защитное снаряжение коломенских и ряжских дворян, детей боярских и их боевых слуг в 1577–1579 гг.[67]

Согласно Коломенской десятне, не менее чем 60 % послужильцев оснащались металлическими доспехами, в т. ч. панцирями. Ряжские поместные всадники были гораздо хуже обеспечены доспехами, но это именно бедная корпорация. В большинстве случаев, когда дворянина сопровождали два и более послужильца, все они были в доспехах. В Коломенской десятне 255 воинов в металлических доспехах, 10 в толстых тегиляях (3 дворянина и 3 послужильца в шапках железных, 4 послужильца без указания шлема), в Ряжской – 284 в металлических доспехах. Шлем был практически неизменным атрибутом при доспехе[68]. В Коломенской десятне отмечено 35 копий. Возможно, что реальное количество копейщиков было большим, но можно сделать вывод, что копье – это оружие элиты. В десятне отмечены только 2 рогатины: одна у послужильца, другая у помещика, который не имел послужильца и запасного коня. Оба воина были в панцире и вооружены саадаком и саблей. В Ряжской десятне копья и рогатины не упоминаются, что, по предположению О.В. Комарова, лишь говорит о пониженном статусе Ряжской сотни[69].

Вооружение служилых людей и их слуг 1556–1579 гг.[70]

Таким образом, практически каждый послужилец был вооружен саадаком с саблей. Об остальном оружии, а также об оружии кошевых людей, упоминания единичны. Так, два послужильца с саадаком, саблей и топорком и кошевой холоп с топором значатся у одного из коломенских дворян. Один из ряжских дворян, кроме саадака и сабли, имел «топор за поясом». Эти сведения дают только приблизительную оценку вооружению кошевых холопов и не могут дать представление о распространении боевых топоров[71]. Также сохранился ряд выписок по Серпейску, Мурому, Владимиру, Нижнему Новгороду. Согласно им, вооружение поместных воинов было аналогично представленному в Коломенской десятне: неизменные сабли при саадаках; копья у обеспеченных дворян; редкость тегиляев; доспехи у послужильца, где их хотя бы двое; неизменность шлемов при доспехе. Уникально упоминание пищали у муромского послужильца. Упоминание о саадаке с саблей у кошевого нижегородского холопа говорит, что такое вооружение у кошевых холопов не было редкостью. Комплекс боевого снаряжения, сложившийся в 1570‐е годы, сохранился до начала XVII века[72]. В конце XVI века правительство делало некоторые попытки усилить боеспособность поместной конницы – велев большинству служить с пищалями. Попытка вооружить всех детей боярских пищалями не получила дальнейшего развития, и в XVII веке вооружение дворянской конницы также оставалось разнообразным[73].

Поместная конница до конца столетия предпочитала луки пищалям. Огнестрельное оружие рассматривалось дворянами и детьми боярскими как оружие более низкого, чем саадак, социального статуса – оружие стрельцов. Поэтому, даже при прямых царских указах о вооружении поместной конницы огнестрельным оружием, дворяне и дети боярские вооружали пищалями своих послужильцев, предпочитая выезжать в саадаке. По мнению историка М.А. Малова, первыми пищалями, которые освоило русское служилое сословие, были охотничьи, опять по причине их высокого социального статуса[74].

Настоящей бедой русского поместного войска стала неявка на службу – «нетство» – дворян и детей боярских, а также бегство их из полков. Владелец поместья, вынужденный бросать хозяйство по первому же приказу властей, поднимался на службу, как правило, без большой охоты, а при первом же удобном случае старался уклониться от выполнения своего долга. Кроме того, что «нетство» сокращало численность армии, оно оказывало отрицательное влияние на воинскую дисциплину. Массовый характер «нетство» приняло только в последние годы Ливонской войны, нося вынужденный характер, будучи связано с разорением хозяйств служилых людей, многие из которых не имели средств «подняться» на службу. Правительство организовало систему розыска, наказания и возвращения «нетчиков» на службу. Позднее было введено обязательное поручительство третьих лиц за исправное несение службы каждым дворянином или сыном боярским[75].

Среди служилых людей по «прибору» первое место по численности и значению занимали стрельцы. Они представляли собой наиболее совершенную часть русских вооруженных сил XVI в. Стрельцы выполняли городовую (оборонную) службу, несли пограничную охрану, участвовали в полевых боях как пехота и являлись осадным войском при штурмах неприятельских городов[76].

Стрельцы, в отличие от поместной конницы, поселенные компактно в особых слободах, сознающие свою «инаковость» и спаянные корпоративным духом, практически мгновенно по получении приказа, без раскачки и долгих сборов могли быть использованы для военных, полицейских и других акций[77].

Стрельцы делились на приказы, по 500 человек в каждом. Стрелецкие головы со своими приказами были вполне самостоятельными и подчинялись непосредственно центральному учреждению – Стрелецкому приказу. Приказы делились на сотни, а сотни – на полусотни и на десятки. Во главе приказов стояли головы, сотнями ведали сотники, полусотнями – пятидесятники и десятками – десятники.

Стрельцы разделялись и московских и городовых. Московские стрельцы несли ежедневно охрану царского дворца, а также караульную службу в городе, сменяясь по неделям. Также московские стрельцы посылались в другие города для усиления их гарнизонов. В военное время стрельцы принимали участие в походах и боевых действиях в составе полевой армии.

Городовые стрельцы, численностью от 20 до 1000 человек, составляли гарнизоны преимущественно пограничных городов. Наибольшее количество стрельцов находилось на северо-западной границе, особенно в Пскове и Новгороде. В южных пограничных городах стрельцов было меньше, так как там имелось много казаков, выполнявших и городовую службу[78].

Городовые стрельцы, согласно сохранившимся источникам XVI века, набирались преимущественно из всякого рода вольницы, «казаков», «младших сыновей», т. е. всевозможных «захребетников» и «подсуседков». Государство стремилось к тому, чтобы в стрельцы не уходили домохозяйства-налогоплательщики, особенно из тяглого населения. На стрелецкую службу принимались только свободные люди, с условием, чтобы они поступали на службу по своему желанию, были здоровы и молоды[79].

Городовые стрельцы обеспечивались денежным и хлебным жалованьем. Единых окладов жалованья для стрельцов не существовало. Вероятно, проблемы с регулярностью выплаты жалованья и его адекватностью уровню цен существовали, поэтому стрельцам было разрешено заниматься торговлей и ремеслами[80].

Как и в большинстве европейских стран, в конце правления Ивана Грозного (в 1578–1582 гг.) практиковалась практика найма стрельцов на год. Историк В.В. Пенской приводит пример найма стрельцов, причем не по одному, а десятками и полусотнями ровно на год. В одном случае срок указан «от Покрова Святей Богородицы лета 7088 на год, до Покрова же лета 7089». В другом – «от Петрова заговейна да до Петрова заговейна на год»[81].

Городовые стрельцы в мирное время несли гарнизонную службу – караулы по стенам, башням и у городских ворот, у правительственных учреждений (в таможне, приказной избе и пр.), их посылали в уезды за нетчиками, на селитренные промыслы, в конвой казны, для сопровождения послов, для исполнения судебных приговоров и т. д. В военное время городовые стрельцы назначались в разные полки войска целыми приказами или сотнями. Большая часть стрельцов несла службу в пешем строю. Конные стрельцы (например, астраханские) получали казенных лошадей или деньги на их покупку.

Вооружение стрельцов состояло из ручной пищали с ударно-фитильным замком, сабли и боевого топора, замененного в XVII веке на бердыш. В последней четверти XVI века в России распространяются ружья, карабины, пистолеты с ударно-кремневыми замками – самопалы[82].

На самостоятельную роль, аналогичную западноевропейскому дуэту пикинеры – аркебузиры, на поле боя стрельцы не претендовали. Неразвитая инфраструктура, редкое и малочисленное население, на юге – степи, на западе и северо-западе леса и болота – характерные особенности восточноевропейского театра военных действий – не позволяли в полной мере использовать тяжелую пехоту, ведущую бой древковым оружием в плотных боевых порядках. Легкая пехота, вооруженная огнестрельным оружием, была более эффективна в условиях «малой» войны – набегов, скоротечных стычек и рейдов[83].

С середины XVI века в составе русского войска находились «вольные» казаки (яицкие, волжские, донские, а затем украинские). После присоединения Казанского и Астраханского ханств ряды служилого казачества пополнились татарской, чувашской и мордовской конницей, сохранявшей свою национальную (десятичную) систему деления и подчинявшуюся мурзам и князьям[84].

В XVI веке в Русское государство продолжился приток служилых людей из-за границы, из татарских орд, из Польши, особенно из Литвы. При Василии III с князем Глинским из Литвы прибыло много людей, «которые целым гнездом были испомещены в Муромском уезде и назывались «Глинского людьми», или просто «литвой». В 1535 году на службу государя московского прибыло 300 семейств «литвы» с женами и детьми. Еще больший поток семейств прибывал с татарской стороны. В середине XV века к Василию Темному приехал служить с отрядом татар казанский царевич Касим, им был отдан Мещерский Городец на Оке с уездом, с тех пор город стал зваться именем царевича. При Иване Грозном точно так же испомещены были многие татарские мурзы около г. Романова на Волге, доходы с которого шли на содержание этих поселенцев. Многие татары, становясь русскими помещиками, принимали крещение и сливались с русскими служилыми людьми[85].

В 70‐х годах XVI века начались постоянные отношения правительства с донскими казаками. Правительство обращалось к казакам за содействием в охране посольств и торговых караванов шедших по р. Дону, а затем по Азовскому и Черному морям, предлагая жалованье, главным образом селитрой и свинцом, в которых казаки очень нуждались.

Вольные казаки приняли активное участие в боевых действиях по завоеванию Казани, а затем в Ливонской войне. В составе русского войска, выступившего на Полоцк в 1563 году, из общего состава войска примерно в 43 тыс. человек вольных казаков с атаманами было около 5550, или почти 13 %[86].

Вольных казаков правительство использовало и в борьбе с крымскими татарами, привлекая их к постоянной береговой службе на юге. 16 февраля 1571 года был принят «Боярский приговор о станичной и сторожевой службе», который впервые четко определил ее цели и задачи, принципы и способы несения, нормы, порядок и правила выделения сил и средств. Всего вводилось 12 сторожевых зон, которые объединяли в себе 73 сторожи и неопределенное число подвижных застав – тех самых «станиц».

Были установлены порядок подчиненности всех должностных лиц, правила подготовки сторожей и станиц к несению службы и контроля за этими процедурами. Документом вводилась строгая дисциплинарная ответственность сторожей и станичников – от денежных штрафов до телесных наказаний. Были среди них и весьма суровые. Так, например, тем из порубежников, кто посмел бы оставить сторожу (читай, пограничную заставу), не дожидаясь прибытия смены, а за это время через оголенный участок границы прошел бы враг, полагалось «быти кажненым смертью». С другой стороны, ответственность несли и сменщики, которые опаздывали на свою службу. Каждая смена несла дозор по полмесяца, и те, кто не поспевал вовремя сменить своих товарищей, должны были выплатить им по полуполтине каждому за каждый день ожидания. Вместе с тем оговаривались выплаты за добросовестную службу. Предусматривалось и возмещение убытков, понесенных порубежниками во время исполнения ими своих обязанностей[87]. Правительство оплачивало службу с казаков денежным жалованьем и земельными наделами, поселяя их преимущественно в пограничных городах. Размещенные по городам казаки получали название того города, где были поселены.

Казаки находились «в приборе» у своего головы, непосредственно подчинявшемуся городовому воеводе или осадному голове. Нормальный состав прибора исчислялся в 500 человек. Приборы делились на сотни, которые находились «в приказе» у сотников. Сотни в свою очередь подразделялись на полусотни (во главе с пятидесятниками) и десятки (во главе с десятниками).

В конце XVI века правительство начало применять при увеличении состава городовых казаков те же способы комплектования, какие практиковались в отношении других служилых людей «по прибору», в частности стрельцов. Казаки, как и стрельцы, набирались из «вольных охочих людей», и требования к тем и другим предъявлялись одинаковые. При поселении казаки получали от правительства одинаковую со стрельцами помощь на постройку дворов[88].

Согласно документам XV – начала XVI века, артиллеристы разделялись на несколько категорий: пушкари (пушечники) – специалисты по стрельбе из больших пушек, пищальники – по стрельбе из колесных орудий и ручных пищалей. К 1540‐м гг. название «пищальник» стало относиться к стрелкам из ручных пищалей. Тогда же появляются затинщики – стрелки из затинных пищалей[89].

Пушкари и затинщики в русском войске составляли особую группу ратных людей и разделялись на московских и городовых: городовые пушкари служили в «поддатнях» (помощниках) у московских. Пушкарская служба была наследственной. Прием на службу производился на определенных условиях и с поручительством уже состоявших на службе пушкарей. При этом с пушкаря бралась поручная запись, в которой он обязывался служить государю, не сбегать со службы в другие государства, не причинять ущерба казне, не играть в азартные игры и т. д.[90].

Для подготовки высококвалифицированного артиллериста требовалось значительное время, поэтому правительство было заинтересовано в укреплении семейной традиции, передачи опыта пушкарского дела из поколения в поколение. Однако недостаток пушкарей вынуждал правительство распространять «государеву пушкарскую службу» на посадское население. При поступлении на службу новоприборные из вольных людей освобождались от налогов, получали единовременное пособие, наделялись денежным и хлебным окладом. В военное время часть из них направлялась в армию, а оставшиеся в городе дежурили у своих орудий и следили за их исправным состоянием. Следует отметить, что в случае дефицита артиллеристов для службы у большого городового наряда привлекались отставные пушкари и пищальники, способные стрельцы[91].

Число пушкарей и затинщиков в отдельных городах во второй половине XVI века колебалось от 2–3 в Можайске и Кореле до 33–34 в Казани и Опочке. Там, где имелись затинные пищали, т. е. главным образом на юге, пищальников было от 5 в Веневе до 48 в Туле[92].

За свою службу пушкари получали денежное и хлебное жалованье и земельные наделы. По данным за 1556 год, московским пушкарям выплачивалось по 2 руб. в год, по 29 кг муки и по 8 кг соли в месяц. Пищальник зарабатывал меньше пушкаря – 1 руб. в год и по 2400 кг ржи и овса в год. Пушкари и пищальники получали из казны служилое платье[93].

Городовые пушкари получали в год по одному рублю, по 32 кг соли и по 2400 кг ржи и овса в год. Хлебное жалованье иногда заменялось деньгами. Указанные сведения относятся к г. Невелю, где пушкари не имели земли. Сведений о денежном жалованье пушкарей, владевших земельными наделами, в источниках до XVI века не встречается. Вероятно, правительство предпочитало заменить денежное жалованье наделением землей.

Размеры земельных владений пушкарей были различными: от ½ до 6 четвертей пашни на человека. Многие пушкари и затинщики занимались ремеслами и торговлей, чтобы как-то пополнить скудное «государево» жалованье.

Служилыми людьми «пушкарского чина» являлись также воротники, кузнецы, плотники и др., которые охраняли и ремонтировали городские укрепления и артиллерию. Все они обычно жили в своих дворах в городе или на посаде, в ряде городов казенные ремесленники селились отдельными слободами.

Воротники, плотники, кузнецы и пр., как и все служилые люди по «прибору», за свою службу наделялись земельными участками под пашню и огороды. Эти категории людей были наименее обеспеченными. Большинство ратных людей занималось земледелием и промыслами (торговля, ремесло). Так, в XVI веке все ратные люди по «прибору», жившие в псковских пригородах, ничем не отличались от тяглых людей[94].

Обратимся к материальной части артиллерийского парка. Если рассматривать деление артиллерийского парка с помощью метода типологии, то по терминологии XV–XVI веков можно выделить три типа орудий – пищали, пушки, пушки верховые, в каждом из них существовала своя классификация[95].

Пищали – длинноствольные орудия, стрелявшие по настильной траектории. По калибру разделялись на большие, средние и мелкие. Наиболее крупными были проломные пищали, имевшие калибр от 8 до 100 фунтов и предназначавшиеся для разрушения стен[96].

Источники XVI века упоминают следующие типы средних и мелких пищалей: сороковые, затинные, скорострельные, вальконейки, полуторные[97].

Полуторные пищали – орудия калибра 6 фунтов с длиной ствола в 15 пядей (285 см или 4 аршина). Кроме того, имелись «малые» и «средние» полуторные пищали, калибром 2–3 и 4–5 фунтов соответственно, и меньшей длины (от 220 см), аналогичные по пропорциям. Полуторные пищали были одним из самых распространенных типов полковых и городовых орудий[98].

«Вольконейки», «семипядные» и «девятипядные» пищали имели калибр от ½ до 4 фунтов, вместе с полуторными пищалями составляли основу «лехкой» артиллерии. Они вместе с полуторными пищалями применялись для отражения набегов на «татарском» рубеже, для защиты городских стен, в тех осадах, где участвовала пехота.

Затинные пищали (гаковницы) тяжелые крепостные ружья, длинные стволы которых, выступавшие за стену, были оснащены гаком для поворота. Стреляли они как мелкокалиберными ядрами до ½ фунта, так и сеченым свинцом. Затинные пищали составляли значительную часть орудий городов[99].

Сороковые пищали – многоствольные орудия, называемые «сороки», «шутихи», «органы», «органки», которые делались либо из обрезков ружейных стволов, либо из соединенных на одном ложе небольших пушечных и пищальных стволов. Распространение в XVI веке таких пищалей связано с тем, что они, при дефиците артиллерийского городового вооружения, являлись важным дополнением арсеналов крепостей[100].

Скорострельный пищали – казнозарядные орудия. Они не получили широкого распространения, но имели свою нишу в артиллерийском парке времен Ивана Грозного[101].

Пушки верховые – короткоствольные мортиры калибром от 1 ¼ до 6 пудов, ведущие навесной огонь. Они стреляли как «ядрами каменными» с целью разрушения зданий, так и пустотелыми ядрами, начиненными «огненными» составами, с целью поджога деревянных строений. Кроме крупных мортир существовали небольшие мортиры, калибром до 10 фунтов – «пушечки верховые». Они могли вести огонь как обычными, так и зажигательными ядрами, а также дробом[102].

Пушки – гигантские бомбарды – фактические мортиры с удлиненными стволами, ведущие огонь ядрами весом от 6 до 20 пудов. В отличие от «верховых пушек» они не имели цапф и станков. Ствол укладывали в специально оборудованное из тяжелых брусьев ложе, имевшее сзади наклоненный вниз хвостовик-рикошетник. В зависимости от приданного угла возвышения пушка могла вести как навесной, так и настильный огонь[103].

В зависимости от своего боевого назначения орудия сводились в «наряды» крепостной, осадный и полковой (полевой). Крепостной «наряд» состоял из мало- и среднекалиберных пищалей, что вполне соответствовало его назначению: защищать города от нападений противника. Осадный (стенобитный) «наряд» был вооружен пушками и проломными пищалями, предназначался для разрушения городских стен и других крепостных сооружений. Полковой «наряд» – общее название всей войсковой артиллерии, находившийся при большом или «государевом» полку (при наличии последнего). Отсюда и названия – полковые пушки, полковой наряд. В состав полкового наряда входили и осадные орудия. Собственно полковую (полевую) артиллерию представляли средние и малые пищали[104].

Тяглое население, привлекавшееся к ратной службе, носило наименование «сборных» и «посошных» людей. В разрядной книге Полоцкого похода 1562–1563 годов указаны «зборные люди» – пешие лыжники. Согласно приказу царя на Русский Север, Северное Поволжье, Галич с волостью, Вятку и Пермь были направлены сборщики: «чтоб выбрали людей на конях в саадацех, которые бы люди были собою добры и молоды и резвы, из луков и из пищалей стреляти горазда, и на ртах [лыжах] ходити умели, и рты у них были у всех, и наряду б у них было саадак или тул с луком и з стрелами, да рогатина или сулица, да топорок»[105].

Таким образом, к профессиональным навыкам лыжных лучников (сборная лыжная рать) были предъявлены очень высокие требования. Подобные воины, вместе с судовой ратью (сборная плавня рать), по мнению историка А.М. Молочникова, составляли отдельную категорию русского войска в эпоху царя Ивана Грозного – даточные ратные люди[106].

От даточных ратных людей требовали вооружаться только тем оружием, которым они умело владели. Умение черносошных крестьян владеть луком и стрелами, ходить на лыжах и управляться с судами связано с развитием пушного и рыболовного промысла на севере и северо-востоке Руси в XVI веке. Здесь было слабо развито поместное и вотчинное землевладение, следовательно, только набор молодых людей с охотничьими навыками воплощал принцип обязательной службы с земли. Организация службы даточных ратных людей была тесно связана с развитым общинным самоуправлением в черносошных землях[107].

Территория набора даточных ратных людей в XVI–XVII столетиях была довольно обширна: весь Русский Север, значительная часть северного Поволжья и три больших земли на востоке: Галич с уездом, Вятская земля и Пермь великая. Тем не менее здесь никогда не пытались набрать значительного по размеру войска. По известным источникам, максимальное количество даточных людей, достигнутое в XVI веке, достигало 4580 человек в 1579 году[108].

Хотя даточные ратные люди принадлежали к определенной части тяглого населения – черносошным крестьянам, их вполне можно отнести к служилым людям по прибору. Их особенности связаны с тем, что они оставались архаичным элементом в составе постоянного русского войска. С появлением в 50‐е годы XVI века первых постоянных отрядов служилых людей по прибору – стрельцов и городовых казаков, старинный принцип общинной организации тяглого населения для военной службы сохранился только в тех уездах, где он был результативен[109].

Что касается оплаты, то, прежде всего, служба ратных даточных была общинной повинностью, а не наемной службой. Социальной разницы между теми, кто платил, и теми, кто выставлял детей и племянников на службу, не было. Отцы и дядья новобранцев тоже участвовали в раскладке найма по дворам. Для оплаты ратного труда, тем не менее, использовали термин «найм». Плата колебалась в зависимости от обстоятельств и различалась по регионам. Обычная плата составляла 2 рубля в месяц на человека, а поход длился 3 месяца, т. е. даточный ратник выслуживал 6 рублей[110].

Население продолжало выполнять «посошную» службу. Так, Псков в 1560 году с каждой сохи выставил по 22 человека. Посошная служба была пешей и «коневой» (с подводами). В мирное время, а также с отдаленных городов и уездов в военное время вместо исполнения посошной службы «натурой» правительство брало деньги.

Во второй половине XVI века посошные люди, прежде всего, обслуживали наряд при его передвижении, доставляли ядра, делали запасы пороха и различного военного снаряжения. Также посошные люди выполняли различные военно-инженерные работы – строили мосты и исправляли дороги, тянули суда по рекам, заготовляли мешки и наполняли их землей при постройке осадных сооружений и выполняли много других вспомогательных работ[111].

Местное тяглое население в военное время усиливало гарнизоны крепостей, укрепленных монастырей, различных оборонительных линий, состоявших из системы засек в лесах, деревоземляных укреплений в лесостепи и местах переправ через водные преграды. Все сельское население, имевшее земельные угодья в уездах, где были возведены оборонительные сооружения, расписывалось по участкам, куда должно было явиться в случае известий об угрозе. То же касалось населения слобод, сел и деревень, чьи угодья прилегали к городам и монастырям. Аналогично и боеспособное тяглое население города, в первую очередь посадское, в случае осады мобилизовалось в помощь гарнизону на защиту родного города. В этих воинских повинностях сохранялась средневековая традиция народных ополчений. Эта система территориальной обороны стала основой формирования ополчений в Смутное время[112].

В условиях протяженного и редконаселенного восточноевропейского ТВД и необходимостью вести войны одновременно на нескольких направлениях Ивану III требовалась многочисленная, но не обременяющая казну армия, способная успешно бороться со своим главным противником, литовцами и татарами. Для победы над ними потребовалось заимствовать тактику и стратегию кочевников, модернизировать ее с учетом последних технических и технологических новинок, особенно в сфере фортификации и огнестрельного оружия, отказавшись от остатков прежней средневековой европейской[113].

С середины XV века в русской армии происходит процесс постепенной «ориентализации», завершившийся в середине XVI века созданием классической московской военной машины, в основе которой стояла легкая иррегулярная поместная конница. Она дополнялась стрельцами и артиллерией, ставшей одним из наиболее развитых родов войск. Русские воеводы сделали упор на ведение «малой» и осадной войн, окончательно отказавшись от стремления решить исход войны в генеральном сражении. Стремление вести дистанционный бой и уклонение от рукопашной схватки стало характерной особенностью русской тактики того времени[114].

Доля конницы составляла от ⅔ до ⅘ от общей численности всего войска. По мнению В.В. Пенского, «численное преобладание конницы над пехотой на восточноевропейском ТВД было жизненно необходимо – пехота, тем более такая, как швейцарцы или ландскнехты, была здесь практически бесполезна. Ни уйти от татар, ни вступить с ними в бой, если они этого не хотят, она была неспособна»[115].

На протяжении практически всего XVI века главным противником русских были татары. Борьба с опасностью со стороны Крымского ханства, начиная с 1521 года, когда крымские татары совершили первый большой набег на русские земли, стала предметом непрекращающейся заботы и головной боли московского правительства. Прикрытые огромной степью, крымские татары чувствовали себя в полной безопасности и могли свободно выбирать время и место очередного набега на русские земли[116].

Для противостояния многочисленным подвижным, ведущим лучный бой татарским наездникам нужна была точно такая же многочисленная легкая и мобильная конница. Чтобы сражаться на равных татарами русские всадники должны были в совершенстве овладеть искусством стрельбы из лука, поскольку навыки прежних войн, когда исход сражения решался в одном или нескольких сражениях в рукопашном бою, здесь уже не годились. Перевооружение конницы на огнестрельное оружие не давали бы русским всадникам необходимого перевеса, так даже в случае использования колесцовых пистолетов татарские лучники всегда имели бы преимущество и в плотности огня, и в его дальности.

Нужда в многочисленной коннице при финансовой невозможности нанимать необходимое количество конных лучников, способствовала начавшемуся в начале XIV века постепенному переходу к поместной системе. Однако на протяжении этого и большей части 1‐й половины XV века основную массу княжеских ратей составляли мелкие и средние вотчинники и их люди, помещиков среди ратных людей было, очевидно, немного. Только при Иване III и происходит формирование основ поместной системы, и при его сыне Василии в 1‐й трети XVI века она приобретает достаточно четкие контуры. Окончательно поместная система сложилась при Иване Грозном в конце 40–50‐х годов XVI века, когда снижение боеспособности поместной конницы потребовало ее реформы. В результате которой увеличилась численность поместной конницы и было отсрочено падение ее боеспособности на несколько десятков лет, что создало возможность ведения более активной завоевательной политики[117].

Следует отметить, что совершенствование поместной системы отнюдь не решало всех проблем. Размеры поместий и доходы с них были невелики. Владелец среднего поместья в 60–70 крестьянских дворов и 700–800 четвертей земли мог рассчитывать в 20–30‐х годах XVI века на получение от 4 до 7,5 руб. чистого ежегодного дохода. При этом обычная повседневная одежда стоила около 1 рубля, примерно столько же стоил обычный лук. Украшенная сабля могла стоить более 4–5 руб., комплект из украшенного панциря, шлема и защиты рук и ног стоил 10 руб., обычный шлем – от 20 алтын до 4–6 руб., кольчуга – 2 или больше руб. Хороший конь оценивался в 4–5 руб., мерин – в 1–2 руб. Таким образом, расходы помещика средней руки в 1‐й половине XVI века на снаряжение в поход составляли 30–40 руб., а небогатого – 15–20 руб., не считая расходов на послужильцев и холопов. Причем поместья в 800 четвертей были большой редкостью, в среднем помещики имели поместье, с которого они могли с большим трудом вступать в поход вдвоем со слугой[118].

Поэтому понятно стремление служилых людей, невзирая на угрозы со стороны начальных людей и самого государя, добыть на войне полон и добро, а также их бережное отношение к своему имуществу. Потеря в неудачной кампании коней, платья, оружия, доспехов и всякого прочего добра, что находилось в обозе, немедленно превращала сына боярского в нищего, и чтобы снарядиться в новый поход, он был вынужден залезать в долги под залог своего имущества[119].

Кроме того, подготовка хорошего конного лучника требовала немалого времени, поэтому потеря даже нескольких сотен, не говоря уже о тысячах, поместных всадников всегда расценивалась в Русском государстве весьма и весьма болезненно!

Таким образом, характер противника, условия ТВД, на котором приходилось действовать русскому войску, экономические соображения, вкупе с «человеческим» фактором, привели к быстрому и радикальному изменению комплекса оборонительного и наступательного вооружения русской конницы, так и к переходу к новой тактике и стратегии[120].

Всадники русской поместной конницы в последующие десятилетия окончательно перешли к использованию татарской тактики – избеганию рукопашного боя и ведению преимущественно дистанционного. Русская конница XVI века в совершенстве освоила татарский тактический прием, названный русскими «хороводом», где конные лучники на большой скорости закручивали кольцо перед неприятелем, непрерывно обстреливая его из луков. После того, как боевые порядки неприятеля были расстроены массированным обстрелом, русские воеводы бросали в бой свои полки – делая ставку, прежде всего, на быстроту и стремительность атаки, пытаясь ошеломить, опрокинуть его силой и скоростью первого напора, шумом и криком[121].

В случае неудачи первой атаки русские всадники так же быстро откатывались назад – приемы притворного отступления и заманивания неприятеля были ими освоены в совершенстве[122].

Таким образом, русская поместная конница была не разношерстной ордой, а хорошо обученным и высокопрофессиональным войском, подчиняющимся командам воевод[123].

В наступательной войне легкое и маневренное русское войско, практически полностью состоящее из конницы, не имеющее, как правило, большого обоза, не испытывало необходимости вести ближний бой. Не было никакой необходимости класть свои головы, так как можно отступить, перестроиться и снова атаковать противника или измотать его «малой» войной.

В походах против Великого княжества Литовского в XVI веке русские воеводы, уклоняясь от генеральных сражений с литовским войском, весьма успешно занимались опустошением вражеской территории, т. е. малой войной. Помимо экономического ущерба, наносимого противнику, успешная «малая» война еще и обогащала помещиков, таким образом, превращаясь в выгодное предприятие, снимая социальную напряженность в обществе[124].

Созданная Иваном III и усовершенствованная с учетом последних новинок в военном деле его сыном и внуком, военная машина на протяжении более чем столетия успешно сражалась как с крымскими, так и казанскими татарами, а также с организованным схожим с русским образом войском Великого княжества Литовского[125].

По оценке В. Пенского, общая численность вооруженных сил Русского государства в конце правления Ивана Грозного достигала 100 000 воинов, в т. ч. около 80 000 всадников, 12 000 стрельцов и 4300 иностранцев[126].

Что касается сил, которые Иван Грозный мог противопоставить Стефану Баторию, то согласно росписи 1579 года, без учета гарнизонов крепостей на «литовской» и «немецкой» «украинах» и самой Ливонии, они насчитывали почти 9,5 тыс. детей боярских, немногим более 6 тыс. татар и инородцев, а также 4,6 тыс. даточных ратных людей с северных, северо-восточных и восточных городов. Кроме этих 23 тыс. воинов, по оценке В. Пенского, в войске было около 5 тыс. послужильцев – боевых холопов[127].

Даже учитывая послужильцев, полевая армия, которую мог собрать Иван Грозный, была малочисленней армии Стефана Батория. Следует учесть, что наемные воины Батория, превосходили по вооружению и тактике дворянскую конницу и стрельцов, не умевших сражаться в европейских боевых порядках. В полевом сражении у русской армии практически не было шансов на успех. Воеводы Ивана Грозного могли рассчитывать только на стойкую оборону поместной концы, стрельцов и казаков в деревоземляных крепостях, которые были обеспеченны достаточным количеством орудий и боеприпасов.

Взятие Полоцка, о чем стало широко известно благодаря умелой пропаганде, облегчило сбор денег для следующей кампании. Сейм, прошедший в Варшаве с 23 ноября 1579 по январь 1580 года, утвердил размер налога, равный принятому в 1578 году, который был дополнен двойным налогом с королевских владений и субсидией духовенства. Кроме того, была признана необходимость привлечения на службу большого количества иностранной пехоты (немецкой и венгерской) при отсутствии достаточного количества собственной. В Трансильвании набор должен был осуществлять брат короля Христофор. В феврале 1580 года Баторий приказал разослать универсалы старостам и арендаторам королевских земель, чтобы они не запрещали призывать крестьян в пехоту[128].

В апреле 1580 года король созвал литовскую шляхту на съезд в Вильно, чтобы получить разрешение для начала всеобщей мобилизации. Шляхта одобрила созыв дворянского ополчения и многочисленных частных отрядов. Местом сбора войск Баторий назвал Чашники, поэтому можно предположить, что он не планировал похода на Ливонию. Однако неясно, определил король уже тогда стратегические цели второго похода на Русское царство. Вероятно, именно в это время среди ближайших королевских советников были согласованы основные положения плана кампании[129].

Желая сохранить тайну до последнего момента и добиться оперативной внезапности, Баторий назначил Чашники местом сбора войск. Близлежащая крепость Суша должна была служить складом боеприпасов, Витебск – операционной базой, а Двина – транспортной артерией. Чашники имели выгодное стратегическое расположение, так как здесь пролегали дороги на Великие Луки и Смоленск. Это до такой степени смутило Ивана Грозного, что он ожидал нападения на Смоленск, Великие Луки и даже на Псков. В меньшей степени царь опасался нападения на Ливонию, Великий Новгород и Новгород-Северский.

В ходе военного совета, собранного в июле 1580 года, были рассмотрены три объекта похода: Новгород, Псков и Смоленск. Ряд военачальников и сенаторов настойчиво советовали наступать на Псков. Этот вариант рассматривался уже в 1579 году. Сторонники похода на Псков считали, что его взятие позволит отрезать русские войска в Ливонии от своей страны. По словам Гейденштейна, что этот вариант поддерживали почти все литовцы, утверждавшие, что надо идти на Псков по кратчайшему пути – по территории Ливонии: «Считали, что этот город, как по поводу своего размера, так и известности, заслуживает того, чтобы добыть его даже с большим трудом и жертвенностью». Сторонники похода на Псков утверждали, что он совершенно не приготовлен к защите, стены обветшали, гарнизон слаб, а для Ивана Грозного столь дальний поход польско-литовской армии будет полной неожиданностью[130].

Поход на Псков был связан со значительным риском. Здесь была сосредоточена одна из русских армий, и город находился слишком далеко от Литвы. Армия Речи Посполитой могла достичь Пскова либо через Ливонию, либо вдоль реки Великая, через территорию Русского государства. Вариант похода через Ливонию был отвергнут, а для марша вдоль реки Великой требовалось сначала захватить несколько крепостей. Баторий утверждал, что поход на Псков замедлит военные действия и сделает беззащитным приграничье Литвы, что приведет к угрозе вторжения других армий Ивана Грозного[131].

Поэтому, как и в предыдущем году, от похода на Псков отказались, хотя, как заметил Гейденштейн, лишь на некоторое время. «Те, кто хотел идти на Смоленск, – писал он, – были привлечены, прежде всего, его населением и размером, славой происходящих там событий, обязанностью возвращения путем военных действий того, что было утрачено, и, наконец, надеждой на то, что после занятия этой крепости вся настолько огромная Северская земля отойдет к Польше». Очевидно, что сторонниками этого варианта были литовцы, особенно заинтересованными в возврате Смоленска. Для них он был гораздо важнее, чем Ливония. Смоленск был ключом как к Москве, так и к Литве[132].

Противники такого варианта утверждали, что:

поход на Смоленск будет требовать большого отклонения от реки Двины и от Ливонии – а целью этой войны является именно восстановление Ливонии;

кроме того, невозможно вообще сравнить северскую землю с Ливонией, ни по количеству городов, ни по удобному расположению на берегу моря, ни, наконец, учитывая уровень образования соседних народов.

Для польских шляхтичей была более важной Ливония, так как здесь они могли рассчитывать, в отличие от Смоленской земли, на получение должностей, земель и королевских наград.

Нунций папы римского Джованни Андреа Калигари в начале августа сообщал в своих письмах в Рим, что разговаривал с Баторием, который в ходе беседы рассуждал о нападении на Смоленск, при возможности проведения генерального сражения с русской армией. Королю сообщали, что Иван IV ожидает удара на Смоленск, поэтому концентрирует здесь значительные силы, что давало шанс провести генеральное сражение. Однако король опасался того, что сведения об укреплении русскими города окажутся верными и вместо полевого сражения русские просто укроются в крепости.

Таким образом, в 1580 году от планов наступления на Смоленск отказались. Главной причиной этого послужила не столько информация об укреплении Смоленска, сколько о наступлении шведов в Ливонии. Цель похода надо было смещать ближе к Ливонии, иначе ее всю могли захватить шведы. Поэтому целью похода были выбраны Великие Луки. Вероятнее всего, Баторий прислушался к мнению польской шляхты, которое было выражено польскими сенаторами в Чашниках. Именно возврат Ливонии провозгласил своей целью Баторий после прихода к власти, поэтому шляхта с полным правом могла требовать ее реализации.

Вследствие того, что военные планы держались в строгой тайне, трудно сказать, когда именно возникла идея похода на Великие Луки. Возможно, что она с самого начала рассматривалась в кругу ближайших королевских советников. Поход на Великие Луки был продолжением наступления на северном направлении, целью которого было создание территориального клина, вторгающегося на земли Русского царства и отрезающего его от Ливонии. Здесь находился узел коммуникаций, дававший царю возможность снабжать русские гарнизоны, находящиеся в центре Ливонии. Из Великих Лук в будущем можно было блокировать царские войска, планирующие нападение из Пскова на Ливонию или из Смоленска на Литву. Считалось также, что марш на Великие Луки давал такой же шанс на генеральное сражение, как и наступление на Смоленск[133].

Подготовка к походу на Великие Луки велась более активно, чем к походу 1579 года на Полоцк. Закупки сукна, железа, лошадей и оружия производились как внутри Речи Посполитой, так и за рубежом. Военное снаряжение было перевезено в Вильно. Тщательно собиралось продовольствие, инструменты, осадное оборудование, количество пушек было увеличено. Крестьян нанимали для строительства переправ и прокладки дорог через леса и болота. Нанимались возничие и погонщики волов. На службу принимались специалисты по артиллерии, инженерному делу и картографии.

Баторий планировал начать военные действия в конце июня – начале июля. Уже в марте – апреле были выданы «листы пшиповедные» на набор рот, а районы сосредоточения были определены в Брест-Литовске и Бельск-Подляске. Однако из-за медленного сбора войск намеченные сроки реализовать не удалось. Смотр большей части войск состоялся только во второй половине июля в Лукомле.

В ожидании прибытия последних рот и хоругвей король распорядился провести 18 июля в Щидутах под Чашниками военное совещание, на котором был окончательно утвержден план действий и намечен маршрут похода. Из двух путей, ведущих к Великим Лукам, – более близкого от Полоцка, но трудного и ведущего мимо сильно укрепленного Невеля, и более дальнего через Витебск – Сураж по рекам Двина и Усвята – был выбран последний. Он давал возможность перевозить припасы по реке и проходил на довольно большом расстоянии по территории Речи Посполитой. Было решено захватить по пути крепости Велиж и Усвяты, чтобы они не угрожали тылу и коммуникациям королевской армии[134].

Общая численность войск, выставленных Речью Посполитой в 1580 году, согласно польскому историку Х. Котарскому, составила 58 956 воинов, из которых 10 557 человек были направлены на вспомогательные театры военных действий и защиту пограничных территорий. На Великие Луки выступила армия численностью около 48 400 человек, из которых коронное войско насчитывало 22 700 человек, а литовское – 25 700. Более половины армии составляли частные войска и дворянское ополчение – около 25 000 воинов. Конница составляла 70 % (34 475 воинов), а пехота – 30 % (13 924 воина). Коронная конница насчитывала 10 338 всадников, 83 % составляли польские гусары, 13 % – венгерские гусары и 3 % – немецкие рейтары. Тяжеловооруженные гусары (8960 всадников) превосходили по численности средневооруженную конницу (1378 всадников). Литовская средне- и легковооруженная кавалерия была значительно многочисленнее коронной. Пехота в польской армии состояла из выбранецких (1407 воинов) и наемных солдат. Среди последних выделялись 3332 венгерских гайдука[135].

Для похода 1580 года в виленском арсенале были изготовлены 31‐фунтовые «соловьи» и 68‐фунтовые осадные мортиры. В Мальборке Баторий заказал 21‐ и 24‐фунтовые орудия, а часть 22‐ и 24‐фунтовых орудий – в Вильно. С гданьским предпринимателем Каспаром Гиблем заключили договор на поставку 1000 ядер 31‐фунтовых, 1000 – 24‐фунтовых, 1000 – 22‐фунтовых и 200 – 68‐фунтовых. Принимая во внимание, что в XVI веке боекомплект на одно орудие составлял 100 ядер, для похода было приготовлены 32 осадных орудия (по 10–22‐, 24‐ и 31‐фунтовых, 2 – 68‐фунтовых). С учетом мелкой и средней артиллерии весь осадный парк насчитывал около 70 орудий. Были наняты 73 пушкаря, для перевозки орудий закуплены 220 волов, 80 венгерских и 211 польских лошадей[136].

После того как великий гетман Короны Николай Мелецкий отказался от участия в походе, Баторий не назначил никого на замену и поэтому взял на себя большую часть его функций. Частично обязанности великого гетмана приняли командующий литовской армией гетман Николай Радзивилл и канцлер Короны Ян Замойский[137].

29 ноября 1579 года Иван Грозный, желая завершить войну, отправил Стефану Баторию грамоту, в которой предлагал прислать послов для ведения мирных переговоров, прекратив до их окончания военные действия. Баторий ответил только в марте 1580 года. Король не возражал против прибытия послов Ивана, но проигнорировал предложение о прекращении военных действий. Стало понятно, что Батория не интересуют какие-либо мирные переговоры и царю следует ожидать нового вторжения. Сохранившиеся документы – записи «Разрядных книг» и грамоты, направлявшиеся Иваном IV одному из воевод – Василию Дмитриевичу Хилкову летом 1580 года, дают возможность составить полное представление о русском плане военных действий. Основную трудность при планировании военных действий представляло определение цели похода Батория[138].

Русское командование определило четыре возможных цели Батория: «Будет король литовской придет под Луки иди поидет ко Пскову и царю и бояром, и воеводам, собрався с людми, итти в Новгород. А будет король литовской пойдет к Смоленску и царю Семиону и бояром итти в Вязьму и Смоленску помогать… А будет учнет король стояти под Куконосом и под ынши немецкими города, а ко Пскову ево не чаят, изо всех мест воеводам сойтитца во Псков».

Таким образом, весной 1580 года возможными целями второго похода Батория на Русское царство считались Кокенгаузен, Смоленск, Псков и Великие Луки. Как видно, эта оценка совпадает с вариантами, рассматриваемыми командованием противника. Что касается ливонской крепости Кокенгаузен, форпоста русской армии в этом районе Ливонии, то вариант с походом на север рассматривался Баторием в предыдущем году. В 1580 году противник уже получил доступ к реке Западная Двина – удобной водной коммуникации для атаки ливонских крепостей[139].

Гарнизоны русских крепостей[140].

* Численность гарнизонов Заволочья и Езирища неизвестна. По мнению Котарского, гарнизон Заволочья был равен невельскому, а Езерища – усвятскому.

Вариант № 1 – псковский. Основу обороны должна была составить объединенная армия из полков И.П. Шуйского и И.С. Годунова из Пскова и С.Д. Пронского из Ржевы. Армия должна была разместиться у Порхова, угрожая с фланга польско-литовским войскам, движущимся к Пскову. Армия Симеона из Волоколамска направлялась в Новгород, формируя второй эшелон. В случае движения войск Батория непосредственно против полевой армии полки Шуйского и Годунова должны были отступать сразу в Псков и оборонять его, полк Пронского оставался вне крепости для действий по коммуникациям противника. Пронский также должен был собирать выдвигающиеся из Юрьева (И.С. Туренин) и Новгорода (С. Лобанов) подкрепления[141].

Артиллерия русских крепостей[142].

Вариант № 2 – смоленский. Главная роль возлагалась на армию царя Симеона, которая должна была выдвинуться из Волоколамска в Вязьму. Здесь было назначено место для сосредоточения почти всех русских сил: псковской армии И.П. Шуйского и И.С. Годунова, ржевской армии С.Д. Пронского и отрядов из Новгорода (С. Лобанов) и Великих Лук (М. Кашин).

Вариант № 3 – великолукский. Здесь сосредотачивались ржевская армия С.Д. Пронского и отряд В. Хилкова. В качестве усиления воеводы могли рассчитывать только на небольшие отряды от других армий. Как и в псковском варианте, армия Симеона из Волоколамска также выдвигалась в Новгород, формируя второй эшелон русской армии. Псковская армия оставалась в Пскове[143].

Вариант № 4 – ливонский. Здесь русское командование опасалось, главным образом, удара по Кокенгаузену из района Полоцка с опорой на Двинский путь. Псковская армия И.П. Шуйского и ржевская армия С.Д. Пронского должны были оказать помощь Кокенгаузену или другим ливонским крепостям. Воеводы могли рассчитывать на прибытие второй псковской армии И.С. Годунова и отдельных полков из Юрьева (И.С. Туренин), Великих Лук (М. Кашин), Новгорода (С. Лобанов) и даже Смоленска (Г. Морозов).

В результате принятии оборонительной стратегии и потери инициативы главные силы русской армии были разбросаны на очень широком фронте по дуге от Ливонии до Смоленска, представляя фактически завесу. Ни один из вариантов вообще не предусматривал сосредоточения сил на главном направлении. Командование вообще не рассматривало вариант с генеральным сражением. Каждый из вариантов сводился к действиям на коммуникациях осаждающей одну из важных крепостей польско-литовской армии, с ограниченной целью – отстоять крепости[144].

Русские войска должны были ограничиться ведением «малой войны» против армии Батория – нападая на «заставы» и «станы», угоняя лошадей. Для этой цели, по мнению Б.Н. Флори, в состав передовых отрядов было включено большое количество служилых татар. Иван IV наставлял воевод: «А как будете под людьми, и вы б в одном месте не стояли, ходили б есте переходя, чтоб вас литовские люди не нашли, а на прямое бы есте дело с литовскими людьми не ставились». Одновременно предпринимались меры для усиления гарнизонов пограничных крепостей и их снабжения[145].

Выбор пассивного плана военных действий был связан с рядом причин. Начиная с Н.М. Карамзина, писавшего о том, как «гибли добрые Россияне, предаваемые в жертву врагам Иоанновою боязливостью», в исторической литературе долгое время сохранялось представление о наличии у Ивана Грозного многочисленной армии, способной противостоять армии Батория, но он, парализованный страхом, не решился приказать ей действовать активно. Однако для выбора осторожного способа ведения войны имелись и другие, более весомые причины. Во-первых, к 1580 году у царя не было возможности собрать большое войско, как, например, для похода на Полоцк в 1563 году[146].

Черновые разрядные росписи русских войск, развернутых на западном направлении в 1580 году, позволяют довольно полно определить состав соединений (перечень служилых городов и татарских отрядов) и частично их численность. В случаях отсутствия точных данных о численности служилых людей ее можно оценить, используя близкую по времени «роспись войск полка Симеона Бекбулатовича 1581 года»[147].

Реконструкция численности русской армии на северо-западе в 1580 году[148]

К сожалению, не имеется полных данных о стрельцах, которых в крепостях Псков, Новгород, Смоленск было достаточно много. Имеются сведения о составе стрелецкого гарнизона Пскова (1000 городовых и 1700 московских). В таблицу «Реконструкция численности русской армии на северо-западе в 1580 г.» не вошел полк Симеона Бекбулатовича, формировавшийся в Волоколамске, однако большую его часть должны были составить соединения из полков, указанных в таблице. Также в состав полка Симеона Бекбулатовича входили всадники 10 служилых городов общей численностью около 1500 человек, не входившие в состав отрядов, указанных в таблице. По семи служилым городам данных по численности на 1580–1581 годы не сохранилось. В указанную таблицу не включены гарнизоны крепостей Ливонии и на литовском рубеже, в состав которых, помимо значительного числа осадных людей, входили и небольшие отряды дворян и детей боярских.

Что касается послужильцев, то к концу XVI века только один из десяти служилых людей по отечеству мог выставить одного боевого холопа. На описываемый период доля послужильцев в составе поместной конницы была незначительной[149].

По подсчетам Н.В. Смирнова, общее число конницы на театре боевых действий составляло 12 000—14 000 человек, даже с учетом боевых слуг. В расчет включены данные таблицы «Реконструкция численности русской армии на северо-западе в 1580 г.», потенциальная численность Симеона Бекбулатовича (ок. 1500 чел.), примерное число дворян и детей боярских семи служилых городов, данных по которым нет (ок. 1000 чел.), и несколько сотен человек, разбросанных по гарнизонам крепостей. К этому нужно прибавить несколько тысяч московских и городовых стрельцов, принимая во внимание, что они были мало приспособлены к полевым сражениям и их следует рассматривать скорее как осадных людей.

Именно нехватка поместной конницы вынуждала командование активно привлекать к боевым действиям татарские отряды. По мнению Н.В. Смирнова, боевая ценность татарской конницы была ниже, чем поместной конницы. Отряды татарской конницы включали в состав воеводских полков в качестве вспомогательных подразделений. Доля татарских всадников в 1580 году превысила 35 % общего состава конницы[150].

Приведенная в таблице «Гарнизоны русских крепостей» информация собрана из дневников польских офицеров и работ польских историков. «Круглые» числа дают основание предполагать оценочный характер численности гарнизонов. Исключением является информация из дневника Петра Зборовского о гарнизоне Усвят: «Всех боярских детей было 53, их слуг 50, они имели очень мало лошадей, так как несколько времени тому назад наши конные казаки отняли у них лошадей на пастбище. Стрельцов было всего 345, а простого народа 624»[151].

В документе «Разряды похода великаго князя Симеона Бекбулатовича Тверского в войне с Польшей» имеются сведения о числе детей боярских и стрельцов, которые должны быть изъяты из гарнизонов не атакованных крепостей и направлены в то место, куда пойдет армия Батория. Так, из Заволочья 50 детей боярских, из Пскова и 50 московских стрельцов, в Озерище – 50 псковских детей боярских и 150 московских стрельцов должны были отправиться в Псков, если Баторий выберет этот вариант. В этом случае находившиеся Себеже 200 московских стрельцов также отправлялись в Псков. Из Невеля 50 нижегородских детей боярских должны были отправиться под Кокенгаузен при условии, что к Великим Лукам противник не пойдет[152].

Остается неясным – указанная для отправки численность включает всех числящихся в гарнизоне детей боярских или стрельцов, или часть гарнизона. В «Разряде…» применительно к 50 нижегородским детям боярским указано: «Да с Невля нижгородцов 50 человек (первоначально: половина)» должны быть направлены в угрожаемый район[153]. В этом контексте интересна переписка Разрядного приказа с воеводой Хилковым о замене бежавших из Невеля нижегородских детях боярских на 50 коломенских и ярославских детей боярских[154].

По мнению автора, 50 детей боярских был обычный костяк профессиональных воинов в гарнизоне небольшой – менее 1 км в окружности стен – крепости. Численность стрельцов, как видно из «Разряда…», варьировалась от 50 до 200. Это опять же кадр, который мог увеличиться за счет вооруженных горожан. Принимая во внимание количество гаковниц и ручниц, доставшихся противнику в захваченных крепостях, можно предположить, что максимальное количество стрельцов не превышало 200 на небольшую крепость. Таким образом, гарнизон небольших крепостей составлял 50 детей боярских, около 50 их слуг, 50—200 стрельцов и около 400 горожан, без огнестрельного оружия. Согласно «Разряду…», у Великих Лук находилось свыше 1100 детей боярских, из них 200 могли входить в состав гарнизона. К сожалению, «Разряд…» не содержит информации о наличии стрельцов в гарнизоне Великих Лук[155].

Продолжительная война, вызвавшая небывалый рост государственных налогов, внутренняя нестабильность (частые перемены владельцев, которые стремились, пользуясь моментом, выжать из крестьян максимум возможного, не думая о последствиях) и страшное моровое поветрие начала 1570‐х годов привели к резкой убыли населения и запустению обрабатываемых земель. Писцовые описания новгородских пятин 1570‐х – начала 1580‐х годов рисуют страшную картину. Уже к 1570 году в Шелонской пятине запустело около двух третей пашни, а в Деревской «в пусте» лежало 90 % земель. К началу 80‐х годов ситуация еще более усугубилась – в двух указанных пятинах население составляло 9—10 % от проживавшего здесь в начале XVI столетия. Следствием этого было резкое уменьшение количества детей боярских, способных нести военную службу, и их послужильцев.

Во-вторых, Иван Грозный не мог использовать все свое войско в войне с Баторием. Требовалось держать войска и в Ливонии против шведов и на южной границе против крымских татар и ногаев. Здесь в 1580 году возобновились крупные нападения на южные русские уезды. Воеводы не пропустили татар за Оку, но Рязанская земля была снова серьезно разорена. В июне 1581 года прибывшие в Стокгольм крымские послы сообщали, что татары увели с собой 40 тысяч пленных. Очевидно, что снять войска с южной границы было невозможно[156]. В-третьих, боевой дух армии, которую удалось бы собрать для ведения войны, вызывали у царя и его советников серьезные сомнения. Так как в ходе продолжительной войны дворян все время отрывали от хозяйства, которое в разоренных поместьях вести было все труднее, их недовольство создавшимся положением нарастало. К концу 1570‐х годов недовольство стало проявляться в массовом уклонении помещиков от несения военной службы – нетстве. В 1578 году после поражения у Вендена, чтобы отправить детей боярских Водской пятины на службу в Ливонию, пришлось послать для их «сбора» целый отряд и устроить настоящий «сыск», арестовывая детей и слуг помещиков, чтобы силой добыть сведения об их местонахождении. Неявка на службу, по господствовавшим нормам права, угрожала потерей поместья, но дезертирство приняло столь массовый характер, что применить эту норму оказывалось невозможно: детей боярских били кнутом и высылали на службу под конвоем. Даже сборщикам, чтобы побудить их к активности, приходилось угрожать смертной казнью[157]. К лету 1580 года положение ухудшилось. Относящаяся к этому времени переписка царя с воеводой Василием Дмитриевичем Хилковым свидетельствует, что дворяне не являлись на службу целыми отрядами. Чтобы найти их и доставить на службу, вслед за «сборщиками» приходилось отправлять и «высылальщиков».

По мнению Б.Н. Флори, «Недовольство находило свое выражение и в нежелании служилых людей жертвовать жизнью ради продолжения ненавистной войны. Пример Полоцка был не единственным. После взятия этого города гарнизон близлежащей крепости Туровля оставил ее, отказавшись подчиняться воеводам. С армией, находящейся в таком состоянии, можно было вести только «малую войну»[158]. Иван Грозный и его окружение, разрабатывая подобный план военных действий, несомненно, основывались на опыте предшествующих войн с Великим княжеством Литовским. Предпринимая походы на русскую территорию, дворянское ополчение Великого княжества ограничивалось обычно опустошением территории, не пытаясь овладеть опорными пунктами. Пехота составляла небольшую часть литовской армии, была не обучена ведению осадных работ, и неудивительно, что попытки осады русских крепостей, предпринимавшиеся в 1563–1570 годах, как правило, заканчивались неудачей. Царь и его советники, очевидно, рассчитывали, что так будет и впредь: передовые отряды будут мешать польско-литовскому войску разорять русские земли, а крепости, надлежащим образом укрепленные, отразят приступы неприятеля, который к тому же не сможет долгое время вести осаду, лишившись из-за действий русских войск подвоза продовольствия[159].

Взятие польско-литовскими войсками такой крупной крепости, как Полоцк, должно было дать понять Ивану Грозному и его военачальникам, что армия Речи Посполитой во главе с Баторием существенно отличается от армии Великого княжества Литовского времен Сигизмунда II. Однако падение Полоцка царь приписал «измене». В «Разрядных книгах» было записано, что король «Полотеск взял изменою, потому что воеводы были в Полоцке глупы и худы; и как голов и сотников побили, и воеводы королю и город здали». Готовясь к отражению нового вторжения, царь принял ряд мер, чтобы не допустить повторения «измены». Население западных районов Русского царства было приведено к новой присяге на верность. Воеводам пограничных крепостей были посланы царские грамоты, в которых Иван Грозный призывал воевод и детей боярских, чтобы они «сидели крепко и надежно в городе и бились до смерти», обещая в случае смерти «пожаловать» и «устроить во всем» их жен, детей и «братью». Также царь направил в важные пункты обороны своих доверенных людей для наблюдения за действиями воевод. В Великие Луки с этой целью был направлен Иван Воейков, брат его любимца, думного дворянина Баима Воейкова, а позднее, когда уже началась война, царь послал туда еще одного из своих «дворовых» приближенных – Ивана Елизарьевича Ельчанинова, который не успел проехать в окруженный войсками Батория город[160]. Наконец, царь постарался вымолить прощение у Бога. Взятие Полоцка армией Батория, явно свидетельствовало о том, что Бог недоволен царем. Поэтому Иван Грозный старался смыть свои прегрешения покаянием. По сообщениям в августе 1580 года русских пленных, Иван «приказал собраться владыкам, митрополиту со всей той земли, просил у них прощения, признаваясь в грехах своих и смиряясь перед Богом». Подозрения в измене были необоснованными. Хотя служилые люди не хотели идти на службу и умирать в ненавистной, бесконечной, разорившей их всех войне, это вовсе не означало, что они готовы были перейти на сторону неприятеля. Рейнгольд Гейденштейн в своих «Записках о московитской войне» с удивлением отмечал, что после сдачи Полоцка, когда король Стефан предоставил детям боярским и стрельцам на выбор, остаться в Речи Посполитой или уйти в Россию, большая их часть выбрала последнее, хотя за сдачу города их могло ожидать суровое наказание[161].

21 июля армия Батория выступила из лагеря. В течение 21–28 июля она совершила марш от Чашников до Витебска. Здесь был выделен передовой отряд под командованием Яна Замойского, который 29 июля отправился на захват Велижа. Он насчитывал почти 6200 солдат (3400 кавалерии и 2800 пехоты). Часть выделенной королевской артиллерии была перевезена вниз по Двине под конвоем венгерской пехоты. Вечером 3 августа отряд Замойского подошел к Велижу. Из-за труднопроходимого леса и грязи отряд двигался медленно. Колонну возглавлял отдельный пехотный отряд и авангард в составе кавалерии под командованием капитана Лукаша Дзялынского[162].

Крепость Велиж находилась на левом берегу Двины, на холме, круто спускавшемся к реке. С северо-запада и севера она омывалась рекой Двина, с востока – ручьем Коневец, впадающим в реку Двину, со стороны суши она была прикрыта очень глубоким рвом.

Подробное описание крепости содержится в дневнике Дзялынского: «Замок Велиж лежит на высокой горе, довольно покатой к стороне Двины; с восточной стороны крепости, где был посад, идет большой ров, устроенный naturaliter, а не arte, похожий на глубокий овраг, обложенный со стороны замка поперек толстыми круглыми бревнами; с этой стороны замка, у подошвы горы, течет речка под названием Сораж, на ней плотина, которая в состоянии задержать воду, когда нужно; за рвом возвышалась стена в три сруба, наполненная землею; стена также обложена землею, а в стене 2 башни. С южной стороны палисад из толстых бревен, а за ним березовый частокол, вышиною в пояс человека, затем уже глубокий ров, обложенный деревянными балками. Потом тянулась стена в три сруба, наполненная землею, сверху прочно обложенная толстым дерном. В этой стене 3 башни, две на углах и одна посредине, и по три пушки, как на башнях, так и на стенах. С запада высокий вал, на который трудно взойти, и стена, также в 3 сруба, наполненная землею, в стене башня, со всех сторон обложенная глиною. На этой башне также 3 пушки. С севера течет у самой стены река Двина; вдоль реки тоже тянется стена в 3 сруба с одною башнею и тремя пушками»[163].

В крепости имелось 14 пушек (в том числе четыре больших) и 80 гаковниц. Гарнизон, по оценке поляков, состоял из 600 воинов (200 детей боярских и 400 стрельцов) и около 1000 ополченцев[164]. Численность гарнизона представляется завышенной в 2–3 раза.

Еще 1 августа Замойский отдал приказ, согласно которому «до самого прибытия к крепости, никто не смел ни стрелять из ружья, ни бить в литавры, ни трубить, ни кричать, ни звать кого-либо под опасением быть посаженным на кол. Завтра на походе от места ночлега до прибытия к крепости и под самою крепостью наблюдать тишину тоже под угрозою смертной казни, ибо необходимо, чтобы мы как можно тише подступили к крепости»[165]. Замойский планировал застать гарнизон врасплох атакой пехоты, осуществленной со стороны Двины и из городского посада, расположенного к северо-востоку от крепости. Он надеялся поджечь городские постройки, полагая, что когда жители начнут бежать к крепости, войска ворвутся в нее вместе с ними.

План не удался, жители Велижа сами сожгли город и заперлись в крепости. Конница пыталась выманить гарнизон в полевой бой, но безуспешно. Защитники крепости вели интенсивный обстрел из пушек и гаковниц, установленных в башнях и на стенах. В этой ситуации Замойский был вынужден приступить к осаде.

К вечеру 5 августа вокруг крепости со всех сторон были поставлены четыре лагеря, построены укрепления и расставлены пушки. С северо-востока, у сожженного города, у реки Велижка встала венгерская наемная пехота (1500 гайдуков с 2 осадными пушками и картаунами) под командованием Яна Борнемиссы и Стефана Лазаря. С востока на юг располагались позиции роты польской наемной пехоты (200 драбов, 2 картауны и гаковницы) под командованием Яна Трембицкого и, вероятно, наемной и частной конницы Замойского. Частной пехотой канцлера (944 чел.), выбранецкой пехотой (604 чел.) и немецкой пехотой (50 чел.) командовал Миколай Уровецкий, который с 3 осадными пушками занял позиции к юго-западу от крепости. 500 казаков окопались на правом берегу Двины[166].

В этот же день казаки открыли огонь по крепости из кулеврин и мушкетов. Замойский приказал венгерскому гетману Бурне: «400 талеров выдать тому венгерцу, который подожжет стены крепости». Одновременно Замойский объявил ротмистрам польской пехоты, что тому из пехотинцев, который зажжет крепость, он обещает выпросить у короля двенадцать сох земли[167].

6 августа, как только рассвело, начался главный обстрел. Около 3 часов дня венгры начали обстрел калеными ядрами. Стены и башни крепости три раза загорались, но гарнизон их успешно тушил. После дневной канонады вечером канонирам Уровецкого, ведущим огонь с юго-западной батареи, удалось поджечь мост через ров. В этот момент к деревянным стенам крепости бросились приблизительно 50 драбов с зажигательными материалами. Это были солдаты «черной» пехоты канцлера – цвета, принятого в частной армии Замойского в знак траура после гибели жены и дочери. Огонь и дым от горящего моста отвлекли внимание защитников и укрыли атакующих, которые прорвались через ров и миновали зону обстрела. Добравшись до стены, они подожгли вкопанные в землю бревна. Защитникам не удалось потушить пожар, и в ночь с 6 на 7 августа они капитулировали. Гарнизон был отпущен на свободу с условием – оставить целым оружие и все припасы[168].

Гейденштейн сообщает, что пехотинцы смогли поджечь только мост. В это же время стали заметны высокие столбы дыма, поднимающиеся с двух противоположных башен. Заметив это, гарнизон сдался.

Интересно замечание Гейденштейна об эффективности русских противопожарных мер: «Московиты, огорченные завоеванием Полоцка и боясь подобной же участи и для других крепостей, которые все были деревянные в стороне к Литве, распорядились покрыть стены их дерном, и теперь это очень вредило им, потому что, благодаря вышесказанному распоряжению, ядра пробившись через дерн, наложенный не довольно толсто по причине торопливой работы, проникали в стену и тем глубже там заседали, так что уже не представлялось никакой возможности тушить их»[169].

На совещании, проведенном с участием короля в Велиже, было принято решение двигаться на Великие Луки двумя колоннами по параллельным дорогам. Правую колонну должен был составить отряд Замойского, а Баторий должен был двигаться с главными силами от Суража вдоль реки Усвяча к крепости Усвяты. Таким образом, отряд Замойского прикрывал главные силы от неожиданного нападения с правого фланга.

Состояние дорог, трудности с провиантом и скорость марша указывали на правильность такой организации похода. Однако две колонны разделяло обширное пространство, покрытое лесами с многочисленными болотами, озерами и реками. В случае угрозы нельзя было рассчитывать на поддержку соседней колонны, да и связь между ними была очень затруднена. Разделение войск на две колонны было, поэтому, весьма рискованным, но Иван Грозный сосредоточил свои силы далеко на севере и не препятствовал движению войск Речи Посполитой[170].

Отдохнув с 6 по 10 августа в Сураже, главные силы перешли по двум мостам через Двину и направилась к Усвятам. Артиллерия и тяжелые повозки перевозились на судах по реке Усвяча. Марш проходил в очень сложных условиях – по дорогам в густом лесу, часто подтопленным. Люди и повозки увязали в грязи, не хватало фуража, более широкие проезды приходилось с трудом расчищать или устилать землю срубленными деревьями. Таким образом, скорость движения сначала составляла всего около 14 км в сутки.

Во главе огромной колонны, разделенной на несколько частей, шел передовой отряд под командованием полоцкого кастеляна Яна Вольминского. В его состав входили кавалерия, ведущая разведку, и пехота, строящая переправы под руководством военных инженеров. Арьергард, которым командовал полевой гетман Николай Сенявский, насчитывал примерно 1000 кавалеристов (в основном кварцяных) и 2000 польских пехотинцев. 14 августа литовские отряды первыми достигли Усвят, встав на противоположном берегу лагерем[171].

Как пишет Гейденштейн, «Усвят, будучи расположен на небольшом холме между двумя озерами и рекою Усвячею, с запада ограничивается озером Узмень (Usmeniana), с востока другим, называемым тоже Усвят, с юга рекою того же названия, которая протекая по тому и другому озеру вливается в Двину при Сураже»[172].

15 августа главные силы литовского польного гетмана Кристофа Радазвилла переправились и осадили крепость. Воевода виленский Николай Радзивилл отправил гарнизону письмо, в котором предлагал сдаться на его милость. Воевода угрожал защитникам, что если во взятии крепости примет участие сам Баторий, то ни им, ни их детям не будет оказано никакого милосердия.

Защитники крепости ответили, что не могут прочитать письмо, так как не умеют читать ни по-литовски, ни по-русски. Литовцам было понятно, что русские издеваются, тем не менее Кристоф Радзивилл послал к ним казака с увещанием сдаться и прекратить пальбу из пушек. В ход снова пошли угрозы: «Если они не сдадутся и возьмут в плен хотя бы самых последних из королевского войска, то никто из них не будет оставлен в живых».

Ответив, что не могут сдать крепость, не испытав своих сил в бою, защитники открыли огонь. Особенно сильному обстрелу подверглась переправа через брод, находящийся между озерами Узмень и Малое Усвятское. От крепости до переправы было менее 400 метров, так что до нее долетали не только ядра из пушек, но и пули из хорошей гаковницы.

На переправе были убиты из пушки 2 лошади и шляхтич. Вечером король послал к крепости по 700 венгерских и польских пехотинцев, которые насыпали батареи очень близко к стенам. Польские пехотинцы подвели батареи и траншеи гораздо ближе к стенам, чем венгры. Заметив это, венгерские ротмистры послали 20 гайдуков в польские траншеи, чтобы поляки не имели первенства. Только на рассвете 16 августа защитники заметили, что противник почти достиг стен. Ружейный огонь по польским траншеям оказался неэффективным, так как те находились так близко к крепости, что до них можно было достать только камнями. В свою очередь из гаковниц были подстрелены два венгра в окопах.

Заметив, что противник намерен вести правильную осаду, защитники подали знак, что хотят вступить в переговоры. Они потребовали, чтобы король даровал им жизнь и позволил с оружием свободно уйти кто куда пожелает, кто к своему государю, а кто к королю, взяв столько имущества, сколько можно унести на себе. Баторий, чтобы напрасно не терять времени, согласился. Несколько после полудня гарнизон сдался. Воевод Михайло Вельяминова, Ивана Кошкарова и стрелецкого голову Ивана Пушечного, которые отказались сдаться, отправили в Витебск под конвоем. Противнику достались 8 пушек, 50 гаковниц и 143 ручницы, большое количество пороха и ядер[173].

По версии Гейденштейна, быстрая сдача Усвят – заслуга венгров: «…то в одну ночь, благодаря удивительному старанию их, проведен был ров близко к воротам на расстоянии полета стрелы, так что на противуположной башне, вследствие непрерывной ружейной пальбы, уже нельзя было держаться; находившиеся в крепости, устрашенные одним именем и вместе с тем приходом короля, о присутствии которого они догадались по широкому пространству, занимаемому его лагерем, так как с крепости открывался вид на все внизу расположенные поля, в тот же день сдались»[174].

Прибыв в захваченный Усвят, Баторий отправил полоцкого воеводу Николая Дорогостайского осаждать Невель. Король планировал возвращаться в Речь Посполитую после взятия Великих Лук по дороге, проходивший через Невель. Дорогостайский сам просил дать ему это поручение[175].

Город Невель, расположенный у одноименного озера, был сильно укреплен. Невельская твердыня состояла из двух частей, разделенных валом и рвом. В насыпь вала введена конструкция из брусьев. Со стороны города был вырыт ров, наполнявшийся водою озера. По валу стояли деревянные срубы-городни, наполненные землей и покрытые дерном с внешней стороны.

Поэтому неудивительно, что Николай Дорогостайский, который с полоцкими дворянами 16 августа осадил Невель, не мог и мечтать об успехе без более многочисленной артиллерии. Кроме того, Гейденштейн пишет: «В сравнении с численностью гарнизона, число осаждающих было недостаточно». Численность гарнизона, согласно историку Витольду Новодворскому, составляла до 1000 человек. На его вооружении было 10 больших орудий, 100 малых и свыше 500 пищалей[176].

Следует отметить, что до начала осады невельский воевода Меньшой Колычев отписал царю, «что от них с Невля дети боярские нижегородцы и невляне розбежались, а на Невле с ними людей мало». Из Москвы 20 августа воеводе Хилкову была послана грамота Разрядного приказа, полученная воеводой 25 августа, в которой приказывалось немедленно отправить в Невель 50 коломенских и ярославских детей боярских, чтобы они успели прибыть туда до подхода польско-литовских войск. Хилкову обещали вернуть этих детей боярских, после того, как разыщут и отправят в Невель беглецов[177].

Однако к этому времени Невель, а также Усвяты были осаждены. Под Невель, согласно письму Меньшого Колычева, уже 16 августа прибыл наряд. 22 августа Хилков получил приказ из Москвы – направить к Невелю и Усвятам татар вести беспокоящие действия против осаждающих войск. Боя с большими силами наказывалось избегать. Также Хилкова обязывали вести разведку и обо всем происходящем своевременно сообщать в Москву[178].

К счастью, воины Дорогостайского никогда не занимались до этого подобного рода военными действиями. Они начали осаду крепости в неудобном месте с той стороны, где озеро, омывая ее, делало приступ более трудным. Гарнизон храбро защищался, ведя частый огонь и производя вылазки. Дорогостайский ограничился блокадой, вследствие этого осада затянулась[179].

Положение гарнизона Невеля, тем не менее, было трудное. Осадные орудия, установленные Дорогостайским за рекой Еменка между Заволочской и Полоцкой дорогами, вели огонь по крепости зажигательными ядрами. Со стороны суши дорогу на Великие Луки блокировали посты, развернутые у Троицкой церкви[180]. Однако, в случае активных действий Хилкова, посты могли быть легко опрокинуты, а гарнизону доставлены подкрепления и боеприпасы. Главные силы отряда Дорогостайского, находившиеся за рекой Еменка и озером, помешать ему не успели бы.

К сожалению, Хилков оставался пассивным и ранее отданных приказов о помощи гарнизону не выполнил. 27 августа в очередной грамоте Разрядного приказа он получил выговор за неприсылку вестей и неоказание помощи Невелю. Царь приказывал воеводе отправиться со всеми силами к Невелю, выслав впереди до 1000 татар, а также 50 детей боярских, которые должны были прорваться в крепость и усилить гарнизон. Также царь приказывал установить связь с воеводами Великих Лук, чтобы те сообщили о приходе главных сил противника. Одновременно приказывалось активно вести собственную разведку, чтобы не оказаться внезапно перед главными силами Батория. В случае если бы Баторий подошел к Великим Лукам, а Хилков еще не достиг Невеля, то воевода должен был развернуться между Торопцом и Великими Луками, ведя малую войну и избегая сражения[181]. Хилков поставленной задачи выполнить не смог.

После того, как Великие Луки были захвачены, Баторий сначала отправил к Невелю 500 «черных» пехотинцев Замойского. Некоторое время спустя на усиление осадного отряда король направил 1500 гайдуков Ивана Борнемиссы с 4 осадными пушками. С прибытием подкрепления силы осаждающих увеличились примерно до 3200 человек[182].

Борнемисса подошел к крепости во время вылазки гарнизона. Гайдуки немедленно контратаковали и оттеснили защитников внутрь укреплений. Борнемисса продолжал вести обложение города с еще большим рвением. Подойдя к Невелю со стороны Великих Лук, то есть оттуда, где к крепости открывался доступ с твердой земли, Борнемисса приказал провести здесь траншеи, причем как можно ближе к укреплениям. Траншеи, начатые ранее воинами Дорогостайского, были расширены. Подведя траншеи к самому рву, окружавшему крепость со стороны суши, гайдуки наткнулись на крепкий деревянный тын, скрепленный поперек положенными бревнами. Защитники крепости, таким образом, укрепили окраину рва на 3 метра в ширину снизу до самой верхушки, набросав сверху землю[183].

По версии Гейденштейна, гайдуки сломали эту деревянную преграду топорами и подошли так бесшумно к укреплениям, что не были замечены защитниками. Только когда стена была подожжена, защитники подняли тревогу. Их замешательство было настолько велико, что, несмотря на увещевание воевод и голов, они сдались. Таким образом, как только был потушен пожар, Невель достался в руки врага неразрушенным[184].

Дзялынский сообщает, что гарнизон Невеля сдался с условием позволить жителям взять все личное, и тот, кто захочет, сможет возвратиться в Москву. Со своей стороны гарнизон обещал сдать весь порох, ружья и все пушки. Полоцкий воевода, прежде чем отпустить гарнизон и жителей, проверил все пушки. Обнаружив, что не все передано, Дорогостайский приказал гайдукам отобрать у русских все имущество, оставив каждому только по рубахе. Большая часть осталась под властью короля[185].

У автора сложилось впечатление, что Гейденштейн в своей работе желает более выгодно показать действия венгерских воинов – соотечественников Стефана Батория. По мнению автора, версия Дзялынского более соответствует реальности. Трудно предположить, что гарнизон не заметил и не услышал активной работы гайдуков топорами. Крепость могли зажечь каленые ядра осадных пушек, приданных Борнемиссе.

Следует отметить, что исследователь А.И. Филюшкин сообщает, что в Речи Посполитой «…высказывалось мнение, что «Записки» Гейденштейна читал и правил сам король Стефан Баторий». По мнению А.И. Филюшкина, это мнение ошибочное, так как сам Гейденштейн не упоминает об этом обстоятельстве[186].

В любом случае возможности сопротивления защитников были исчерпаны. В захваченной крепости войска Батория нашли не более половины бочки пороха. Дорогостайский, вероятно, ожидал получить большую добычу и, не получив желаемого, так жестоко обошелся с защитниками крепости.

От занятых Усвят до Великих Лук оставалось еще 100 км, из которых более чем на 60 км дорога тянулась через леса и болота. После Усвят река обмелела, поэтому транспортировать орудия и тяжелые повозки на судах было невозможно, теперь их пришлось перевозить по суше. Кроме того, досаждала нехватка фуража, поэтому лошадей стали кормить корой деревьев, ветками и камышом. Уже 18 августа из Усвят вышел передовой отряд под командованием Яна Потоцкого, состоявший из гусар. За ним с интервалом в один день в поход двинулась литовская кавалерия Кшиштофа Радзивилла. Остальная часть литовского войска с Николаем Радзивиллом отправилась в путь 20 августа, за ней последовал Баторий с остальной армией.

Отряд Замойского тоже не мог больше транспортировать на судах орудия и снаряжение, поэтому они были отправлены в Сураж. Отряд вышел из Велижа 11 августа и медленно продвигался вдоль Двины по дороге на Торопец в тяжелых условиях и в полной изоляции от главных сил. Отряд Замойского 21 августа сошел с торопецкой дороги в 56 км восточнее Великих Лук, а затем двигался по бездорожью. 25 августа у Коптева монастыря, находившегося у деревни Купуй, что в 15 км южнее Великих Лук, отряд соединился с главными силами.

Русские были пассивны и, за исключением мелких стычек, не атаковали разделенные труднопроходимой местностью колонны Батория и Замойского. Как сказано ранее, Иван Грозный запретил своим войскам вступать в прямое столкновение с армией Речи Посполитой. Он разрешил лишь вести набеги и захватывать мародерствующих солдат, чтобы выведать у них сведения о намерениях противника.

Двигаясь от Велижа, поляки 15 августа разбили лагерь у урочища Боброедово. 17 августа в 10–12 км севернее Боброедово, у речки, называемой Полонной, передовой дозор отряда Лукаша Дзялынского, шедший впереди отряда Замойского, встретил разведку, высланную гарнизоном Великих Лук. Рота выбранецкой пехоты Вавжинца Выбрановского (200 солдат), занятая ремонтом моста, была атакована 57 татарскими всадниками.

Эта стычка заставила польское командование быть более бдительным, и впредь передовой отряд Дзялынского охраняли патрули из 50 конных казаков, 100 гусар и 100 пехотинцев, высланные на 2 км вперед. Еще один отряд татар, состоявший из 150 всадников, появился 23 августа на пути главных сил. Его командир Улан Иснасков с тремя воинами был взят в плен казаками князя Януша Острожского и допрошен[187].

Прежде чем вся армия подошла к Великим Лукам, Баторий в сопровождении высших командиров 26 августа произвел рекогносцировку укреплений крепости. В дневнике Яна Зборовского королевская рекогносцировка описана следующим образом: «Мы были так близко от крепости, что можно было попасть в нас не только из пушки, но и из хорошего ружья. Литовские паны, главным образом пан воевода виленский, удерживали, просили короля, но напрасно: на все был один ответ: Certe, nihil est, domini mei. В нас стреляли, но по милости Божией безуспешно. Под слугою пана Троцкого, выехавшим далеко вперед, убили коня, который и пал на месте. Осмотрев эту сторону крепости, мы повернули к лагерю, и тут на прощанье ядро ударило как раз перед нами, когда мы ехали вместе с королем»[188].

На следующий день Баторий со свитой, перейдя Ловать вброд, осматривал крепость с другой стороны. Король немедленно решил, откуда вести осаду, где поставить лагерь[189].

Крепость Великие Луки стояла на небольшом холме, окруженном почти со всех сторон водой – озером и рекой Ловать. Между озером и ее берегами имелась только узкая дорога, извивающаяся вдоль крепости и самой реки. Крепость была окружена глубоким рвом и высоким валом, который не давал видеть находившиеся за ним постройки.

Великолукская крепость представляла собой деревянно-земляную крепость. Укрепления состояли из деревянных клетей, заполненных камнями и землей. Снаружи стены клетей были обмазаны глиной и на значительной высоте засыпаны землей и покрыты толстым слоем дерна. В промежутках между клетями были устроены орудийные бойницы. Верхние части этих укреплений, покрытые крышей, служили боевыми позициями для солдат.

По словам Р. Гейденштейна: «К этим укреплениям, благодаря стараниям какого-то немецкого мастера, были приделаны многие башни, со знанием дела расположенные одна от другой на известном расстоянии; самую крепкую и самую обширную он поставил с фронта, простирающегося на восток между озером и рекой»[190].

25 августа, за пять дней до подхода армии Батория к Великим Лукам, гарнизон спалил город, несмотря на то что он был защищен деревянными стенами, башнями и довольно обширными рвами.

Обороной крепости командовал Федор Оболенский-Лыков вместе с воеводами М.Ф. Кашиным и Я.И. Аксаковым. Гарнизон состоял из 100 детей боярских с 300 боевыми холопами, 500 московских стрельцов, 400 городовых стрельцов и 100 конных казаков. Общее численность гарнизона оценивалась противником в 6–7 тыс. человек, оснащенных 36 орудиями, несколькими сотнями гаковниц и несколькими тысячами ручниц[191].

27 августа царь приказал воеводе Хилкову выдвинуться к Невелю, а также установить связь с воеводами Великих Лук, чтобы те сообщили о приходе главных сил противника. Одновременно приказывалось активно вести собственную разведку, чтобы не оказаться внезапно перед главными силами Батория. В случае если бы Баторий подошел к Великим Лукам, а Хилков еще не достиг Невеля, то воевода должен был развернуться между Торопцом и Великими Луками, ведя малую войну и избегая сражения[192].

Хилков приказ выполнил частично, встав «меж Торопца и Лук у Спаса на Чернести». В Москве об этом узнали от гонца из Великих Лук. В грамоте, посланной Разрядным приказом 29 августа, Хилкову было приказано продвинуться к Великим Лукам и атаковать посты осаждающих. Отряды силой до 1000 воинов следовало атаковать всеми силами, а от боя с более многочисленным противником уклоняться.

Также в двух грамотах, отправленных из Москвы 29 августа, Хилкову приказывалось привезти в Великие Луки порох и свинец до прихода войск Батория. Выбор времени суток оставлялся на усмотрение воеводы. Если боеприпасы не удастся провести на телегах, предлагалось отправить на лошадях, в мехах по 1–2 пуда, но в любом случае они должны были быть доставлены. Очевидно, что к моменту прибытия грамот это была невыполнимая задача. Но даже в грамоте, отправленной из Москвы 2 сентября, приказывалось: «…как-нибудь зелье на Луки провести, а будет же не промыслитца, что никако невозможно будет провести, и вы б зелье отослали в Торопец и поставили б то зелье в Торопце до нашего указу»[193].

27 августа Баторий у Великих Лук провел смотр всех войск Речи Посполитой, расставленных как для полевого сражения. Средняя и тяжеловооруженная кавалерия была сгруппирована в несколько отрядов, а легкая кавалерия на их флангах и в тылу в резервных отрядах. Пехота, объединенная в полки численностью около 300–700 человек (польская) или около 1000 (венгерская), стояла в первой линии в шахматном строю, чередуясь с кавалерией. Здесь же размещались полевые орудия. После смотра полки разошлись по своим лагерям[194].

29 августа король приказал канцлеру стать лагерем за Ловатью. Также Карлу Иствану, одному из командиров венгерской пехоты, было приказано, оставив 300 гайдуков при татарах, переправиться через реку. После полудня войска Замойского перешли вброд на левый берег Ловати, чтобы занять наиболее удобные позиции для атаки с севера и северо-востока. Здесь находилась вся польская пехота (около 4 тыс. выбранецких пехотинцев и наемников) и венгерская пехота (около 3 тыс. придворных гайдуков Стефана Кароли и трансильванца Яна Гала). Литовцы были сосредоточены на юге, а венгры – на западе. После переправы солдатам было приказано возводить укрытия и под их прикрытием двигаться к стенам крепости, несмотря на продолжающийся огонь ее защитников. Уже к вечеру венгры построили шанцы довольно близко от крепости[195].

Николай Радзивилл направил конный отряд Дробыша в сторону Торопца, чтобы раздобыть фураж, а также узнать о действиях войск Василия Хилкова. Замысел заключался в том, чтобы предотвратить возможные неожиданные действия полевых русских войск. 29 августа, вероятно, у деревни Медведково-Пустынки (около 30 км от Великих Лук) 214 легковооруженных литовских всадников обнаружили сильный русский отряд, насчитывавший около 2000 воинов. В результате внезапного нападения на русских, готовившихся к отдыху, 300 из них были убиты, а 10 пленных доставлены королю. Однако в этом бою погиб литовский ротмистр Дробыш, командир отряда, а 20 его воинов были ранены. В результате этого боя отряд Хилкова отступил к Торопцу и на всем протяжении осады Великих Лук оставался пассивным. Тем не менее слухи об ожидаемом прибытии деблокирующего отряда продолжали распространяться, и Баторию приходилось отправлять на заготовку продовольствия и фуража крупные отряды[196].

Для отражения неожиданных атак Замойский, получивший от лазутчиков информацию о подходе русских, приказал укрепить лагеря, обнеся их валами, перед которыми вырыть глубокие рвы. Земляными работами польской пехоты руководил Миколай Уровецкий, а венгерской – Ян Борнемисса[197].

30 августа часть солдат из окопов была послана за ветками для плетения туров. Это не укрылось от внимания гарнизона, который перед полуднем сделал вылазку в окопы. Хорунжий Замойского с 200 пехотинцами, охранявший шанцевые работы, при виде русских бежали. Защитниками было захвачено знамя одной из рот Замойского. Знаменщик ожесточенно защищал знамя, но все-таки был повален на землю, и знамя было вырвано из его рук. Овладев знаменем, захватив двух гайдуков в плен и двух ранив, защитники, увидев поход отряда пехоты, укрылись в крепости без потерь. Замойский очень рассердился и едва не казнил знаменосца, но его спасли, взяв на поруки. Командира роты канцлер приказал арестовать и заковать, а его роту вывел из окопов и разместил там другой отряд[198].

В ночь на 31 августа осаждающие устанавливали в шанцах туры. Под крепостью на озере была запруда, и Баторий велел Замойскому ее прорыть, чтобы «войску гораздо удобнее было идти на штурм по сухим рвам». Замойский поручил эту задачу Клочевскому. Тот с рвением занялся выполнением поручения. Слыша его громкие распоряжения, русские открыли частую ружейную пальбу, и Клочевский получил столь тяжелые ранения, что на месте и умер[199].

Тем не менее работы успешно продвигались. С наступлением темноты на позициях были установлены 30 осадных орудий, прибывших за два дня до этого. Орудия по несколько штук были распределены по батареям, размещены в шанцах и прикрыты турами, наполненными землей[200].

1 сентября начался обстрел крепости. Баторий переправился через Ловать, чтобы лично оценить эффект артиллерийского обстрела. Увидев, что ядра не могут проникнуть через толстый и свежий дерн, он посоветовал Замойскому не тратить времени на обстрел стен. Поэтому огонь был перенесен на деревянные башни. Он велся с использованием стенобитных и зажигательных ядер. Раскаленные ядра, направленные в деревянные стены, пробивали дерн или глиняное покрытие и зарывались в толстые слои древесины, в которых через некоторое время возникал малозаметный в начальной фазе пожар. Венгры, увидев пламя, подошли к валу, где оставались довольно долго, пока защитники не совершили вылазку, чтобы их отогнать. После боя гайдуки, видя, что огонь не уничтожил стены, ночью вернулись через озеро в свои шанцы[201].

Прибывшие в лагерь Батория послы Ивана Грозного попросили короля провести переговоры о мире. Послы сообщили, что царь желал учинить вечный мир с королем, предлагая оставить ему те крепости, которые он уже захватил, как и те, что у него были в Ливонии. Баторий на эти условия не соглашался, требуя всю Ливонию и земли, которые принадлежавшие Великому княжеству Литовскому. Видя, что Баторий не удовлетворен предложениями, послы просили его позволения им отправить гонца с королевскими условиями к царю, чтобы получить новые указания. Король согласился, дав 12 дней на возращение гонца. Кроме того, Баторий послал своего гонца, чтобы сообщить Ивану Грозному, что для заключения мира послы должны уступить его требованиям[202].

Литовские сенаторы, считавшие, что все тяжести войны преимущественно падают на их страну, которой угрожает непосредственная опасность, а в случае взятия Великих Лук им придется приложить для их удержания значительные усилия, старались уговорить короля согласиться на предложения царя, так как до сих пор, очевидно, все попытки не приводили ни к чему. Король, готовый на все, чтобы захватить Великие Луки, уступая настоятельным требованиям сенаторов, вызвал Замойского, активно занимавшегося осадными работами, чтобы узнать его мнение. Согласно Гейденштейну, «…Замойский отвечал, что ничего верного в таком вообще неверном деле, каково военное счастие, он обещать не может; но что, полагаясь на ум и счастье короля и на храбрость солдат, он все-таки питает самые лучшие надежды; что согласиться упустить настоящее время для осады – это привело бы не к какому иному результату, как разве к тому, что если есть теперь известная возможность взять крепость, то после не осталось бы никакой, так как при наступлении осени подымутся обычные этим странам бури и проливные дожди»[203].

Осада была продолжена. В том месте, где озеро было наименьшей ширины, был быстро наведен мост и за одну ночь окончены были остальные работы.

2 сентября венгры продолжили обстрел одной из башен калеными ядрами, но огонь только тлел, и гарнизону удалось к полудню его потушить, несмотря на сильный обстрел. В ходе боев 2 сентября погибли два ротмистра, один из которых командовал литовской хоругвью, второй – польской ротой[204].

3 сентября, так как пожар был погашен, Баторий приказал гайдукам попытаться вновь зажечь крепость. В свою очередь Замойский пообещал тому, кто подожжет крепость, в награду поместье, простолюдину – дворянство, а иностранцу – 400 талеров. Еще 1 сентября до 100 гайдуков подбежали к самой насыпи около стен и закрепились. Защитники не могли поразить гайдуков из орудий, так как они вкопались в насыпь. На гайдуков стали лить кипяток и бросать камни, но они удерживались у вала. Еду и воду им могли доставить только ночью. Гайдукам и поручил король подложить порох под стены и башни[205].

Венграм удалось сбить дерн и тем самым обнажить стену больверка. Также укрепления, возведенные защитниками у большого больверка, и почти все туры, за которыми были установлены орудия, были сбиты с вала сильным орудийным огнем. После чего защитники стянули орудия с вала в укрытия.

Часть ротмистров считала, что необходимо провести подкоп к большому больверку, но Замойский счел, что во влажной и болотистой почве его невозможно сделать. Он заметил, что этот больверк находится несколько впереди остальных больверков, так что из них не могли стрелять вдоль его фронта, также ядра орудий, ведущих огонь с флангов, стали бы пролетать наискось. Если бы штурмующие достигли больверка, то пушки уже не могли бы их поразить; кроме того, Замойский считал, что по дерну будет гораздо легче и удобнее при помощи заступов достичь больверка. Вследствие этого Замойский приказал вести апроши к больверку. Пехота, под командой Луки Сирнея, сделав апроши, двинулась в атаку, но вскоре остановилась перед кольями, вбитыми в землю перед валом[206].

В конце концов крепость стала тлеть со стороны венгерских окопов. Пожар активно тушили, но потушить не могли, так как поляки и венгры вели непрерывный огонь из пушек, ружей и гаковниц. Средь бела дня, несмотря на сильную стрельбу защитников крепости, несколько сотен гайдуков переправились через озеро к тлевшей башне. Они начали отдирать дерн, чтобы подложить порох. На них обрушился град пуль и камней. Двенадцать венгров были убиты и несколько ранены. Несмотря на это, остальные продолжали делать подкоп в стене.

Замойский приказал пустить стрелу с письмом в крепость, в котором требовал сдачи, обещая сохранение жизни. Защитники ответили на письмо руганью, не прекращая огонь из ружей и пушек. Был убит один командир роты. Борнемисса послал 200 венгров на помощь тем, которые подкапывались под башню, чтобы ускорить саперные работы. Увидев это, защитники подумали, что гайдуки идут на штурм, и, подняв тревогу, открыли огонь. В свою очередь, войска оставшиеся в лагере, услышав этот крик, подумали, что гарнизон сделал вылазку, и немедленно вскочили на лошадей[207].

После того как с вала уже были сбиты туры и пушки, польские пехотинцы по собственной инициативе пробежали к больверку и, подставив лестницы, стали влезать на вал. Защитники отбросили пехотинцев, атакующих с фронта. Пехотинцы, пытавшиеся ворваться в крепость через задние ворота, выходившие к реке Ловать, были окружены. Часть польских солдат смогла вырваться, оставив тяжелораненых[208].

Судя по большим потерям среди десятников, в штурмах могли участвовать наемные отряды Иеронима Лецкого (12 убитых и погибших десятников), Кшиштофа Бенецкого и Ежи Дружбича. Не исключено, что именно тогда погиб участник похода на Полоцк ротмистр пехоты Себастьян Русинский[209].

Когда Замойский узнал об этой атаке, он приехал в шанцы и пообещал денежное вознаграждение тем, кто принесет раненых в лагерь. Что было с успехом исполнено. После этого Замойский вызвал добровольца, которому поручил пробраться к стене и срыть с нее дерн. Остальным солдатам было приказано быть готовыми выдвинуться к стене.

Для отражения возможной вылазки гарнизона Замойский направил несколько стрелков Выбрановского незаметно пробраться вдоль берега реки у больверка к задним воротам. Артиллерии было приказано вести непрерывный огонь в случае вылазки. Доброволец, взяв инструмент, прошел по апрошу до кольев, откуда быстро побежал под градом пуль к валу и, где, находясь вне зоны поражения, начал срезать дерн. Защитники выбежали из задних ворот с целью его окружить. Тогда им в спину открыли огонь стрелки Выбрановского, а с фронта артиллерия, и защитники под огнем со всех сторон отошли в крепость.

Один из защитников, Сабин Носов, контуженный тремя пулями и потерявший сознание, был взят в плен. Придя в себя, он в ходе допроса заявил о сильных укреплениях крепости, чтобы уменьшить у поляков надежду овладеть ею. По его словам, «один тот больверк сам по себе похож на очень сильную крепость, каждая из его стен скреплена в три ряда бревнами огромной величины, он покрыт очень толстым дерном; нельзя даже подвести под него подкоп, ибо это болотистое место сыро, да и фундамент этого больверка составлен из самых крепких балок и огромных цельных камней»[210].

Слова Носова еще более убедили Замойского в верности принятого решении – не вести подкоп, а зажечь крепость. Он понимал, что пожар на большом больверке распространится на всю крепость. Замойский приказал 4 сентября устроить траншею вдоль реки, где ранее находились стрелки Выбрановского. Здесь был размещен отряд для защиты от вылазок. Через реку Ловать были переправлены орудия и установлены напротив задних ворот. Было собрано огромное количество дров, которые были покрыты паклей, пропитаны серой и смолой[211].

Утром 4 сентября Замойский собрал ротмистров и объявил, чтобы они готовы были или идти на штурм, или пресечь попытку гарнизона вырваться из крепости. Ротмистрам было приказано объявить добровольцам, желающим принять участие в штурме, быть в доспехах с копьем и что король обещает им большие награды. Добровольцы должны быть в полной готовности, чтобы в случае нужды подать помощь штурмующим крепость пехотинцам.

Укрепления, зажженные венгерскими орудиями, продолжали гореть. Венгры, желая усилить пожар, подложили под дерн порох. Взрывом пороха отбросило дерн со стены и вся стена занялась сильным пламенем. Однако защитники, несмотря на значительные потери от стрельбы, не дали огню распространиться. Тем не менее к ночи башня почти вся сгорела. Начать штурм Замойский не решился. Проделанная брешь в стене была довольно широка, но штурмовать было опасно, так как крепость стояла на высоком холме, и вокруг нее тянулся глубокий ров, который нельзя было преодолеть без больших потерь в людях.

Вечером Замойский приказал, чтобы добровольцы, вызвавшиеся поджечь крепость, смогли подкопаться, как венгры, и разжечь огонь под стенами. Всего вызвалось 40 добровольцев, под огнем защитников направившихся с просмоленными факелами и другими горючими материалами к надвратной башне. Часть добровольцев начала подкапывать насыпь, другая часть с факелами полезла на холм, чтобы поджечь стены. Среди добровольцев находился знаменосец, потерявший несколько дней тому назад знамя. Желая восстановить свою репутацию, он забрался на стену, где сражался до тех пор, пока не получил пулевые ранения в руку и ногу. Раны оказались легкими, и бывший знаменосец смог уйти в окопы. Добровольцы, подкапывавшие насыпь, наткнулись на бойницу. Через нее защитники пиками начали препятствовать саперным работам и убили одного из добровольцев. Не обращая внимания на это, поляки продолжали копать и смогли отнять у защитников 5 копий и 20 воловьих шкур, которыми те хотели остановить пожар. Добровольцам все-таки удалось поджечь стену, но пламя едва горело, и дым тремя столбами поднимался вверх до наступления ночи[212].

Вероятно, именно тогда отличились сын городничего из Стенжицы Станислав Бжезницкий, поджегший укрепления, и мазовецкий крестьянин Кацпер Велех (Великолукский), потерявший руку от удара пушечного ядра. Оба были награждены королем дворянским званием[213].

Когда король вечером 4 сентября стоял со свитой недалеко от крепости, то, глядя на нее, сказал: «Вы увидите, что мои пехотинцы вскоре подожгут эту стену». И действительно, спустя десять минут стена вспыхнула. Пламя было такой силы, что его невозможно было погасить[214].

В ночь на 5 сентября солдатам не давали спать, лошадей держали в седле и наготове, так как предполагалось, что осажденные, не имея другого выхода, попытаются вырваться из крепости. С левого берега реки польские войска продвинулись к крепости до самых валов. Сильный ветер, разразившийся в полночь 4–5 сентября, способствовал быстрому распространению огня. Штурмующие бросали в огонь серу и смолу, а защитники уже не могли его потушить. Огонь охватил не только всю северную и западную части укреплений, но и православную церковь внутри крепости. Когда до рассвета оставался только час и огонь захватил половину крепости, русские начали кричать со стены: «Город уже ваш, ради Бога, не стреляйте». Услышав об этом, гетман приказал объявить им, что если они желают сдать крепость, то должны выслать к нему всех воевод, а сами пусть гасят пожар. Осажденные выслали несколько человек, но не воевод. Когда гетман это заметил, он отослал их назад и требовал, чтобы непременно явились воеводы; если же они сейчас не выйдут, то он сделает приступ к городу и всех перебьет. После этого вышли 5 воевод, которых гетман велел привести к себе, а прочим приказал охранять крепость. Пехоте, как венгерской, так и польской, он велел оставаться в строю и запретил кому бы то ни было отлучаться от хоругвей. Вскоре приехал король к тому месту, где находился канцлер[215].

Несмотря на недовольство солдат, король выдвинул обычные условия капитуляции. Из крепости вышло около 500 человек, и каждый со своею иконою; у них отобрали оружие и лошадей. Вслед за этим в крепость вошли 50 гайдуков, для сбора пушек и пороха. Обозная челядь, полагая, что гайдуки направились в крепость за добычей, немедленно бросилась через стены. За ними, несмотря на увещевания командиров, ринулась пехота. Началась резня.

По свидетельству Дзялынского: «Наши учинили позорное и великое убийство, желая отомстить за своих павших товарищей. Они не обращали ни на кого внимания и убивали как старых, так и молодых, женщин и детей. Начальники, не будучи в состоянии удерживать их, отъезжали прочь, а имевшие сострадательное сердце не допускали убивать тех, которых наша кавалерия захватила в плен, в особенности женщин и детей. Все заняты были убийствами и грабежом, так что никто не тушил пожар. Огонь охватил всю крепость, и спасать более было нечего. Когда огонь дошел до пороха, то наших погибло разом 200 человек; 36 пушек сгорело и несколько сот гаковниц, несколько тысяч ружей и других ценных вещей; денег, серебра и шуб весьма много, так что нашим мало досталось, кроме разве платья и денег, взятых с убитых»[216].

В ходе обороны Великих Лук погибли воеводы Иван Васильевич Воейков, Федор Иванович Лыков, Михаил Федорович Кашин, Юрий Аксаков, стрелецкий голова Иван Истленьев. Согласно документу «Синодик по убиенных во брани», были убиты или пленены воеводы Василий Иванович Бобрищев-Пушкин и Василий Петрович Измайлов, а также 142 бояр и детей боярских[217].

6 сентября Баторий и Замойский обсудили целесообразность восстановления крепости, а также – зимовать здесь или вернуться в Польшу. Сначала решили строить крепость на новом месте и не уходить, пока она не будет готова. Проведя рекогносцировку места для постройки крепости, Баторий не нашел лучшего, чем старое, и решил восстановить крепость на прежнем месте[218].

Главным архитектором был назначен итальянец Доминик Ридольфини. Новые укрепления должны были представлять собой высокую земляную насыпь, основанную на более старой деревянной конструкции, окруженную снаружи рвом. Артиллерийские позиции размещались поверху вала за турами, наполненными землей. Для обороны новой крепости король выделил 1300 кавалеристов и 1860 пехотинцев под командованием смоленского воеводы Филона Кмиты.

Строительные работы, недостаток снабжения и новые планы командования, которое намеревалось продолжать операции, вызвали протест солдат. Они требовали выплаты жалованья, отказывались подчиняться, а некоторые магнаты стали отправлять свои личные отряды домой. Хотя эти явления удалось взять под контроль, ослаблением дисциплины в королевском лагере воспользовались русские, которые совершали набеги в ближайшие окрестности и нападали на фуражирские отряды.

Хотя при взятии Великих Лук была захвачена не крепость, а ее руины, Баторий получил полную свободу действий в будущем. Взятие Великих Лук перерезало главную артерию, связывающую Ливонию с Русским царством. Баторий получал возможность наступать на Ливонском и Смоленском направлениях, в то же время отобрал у русских оперативную базу для наступления на Полоцк и Вильно. Также у Батория появилась новая возможность наступать на московском направлении. Однако для того, чтобы выйти на царскую дорогу из Ливонии и Пскова вглубь Русского царства, армии Речи Посполитой было необходимо захватить весь район Великих Лук. Таким образом, перед Баторием встала задача захватить не только Невель, препятствующий прямому сообщению с Полоцком, но и Заволочье и Опочку, расположенные на царской дороге[219].

На совете, состоявшемся 6 сентября, также было решено направить отряд на восток по дороге от Великих Луки к Торопцу, чтобы прикрыть фортификационные работы. Одновременно была усилена разведка, чтобы получить представление о численности войск Хилкова.

До осады Баторием Великих Лук отряд Хилкова, который должен был затруднить свободу действий королевской армии и лишить ее подвоза продовольствия («на литовских людей, на заставы и на загонщиков и на станы приходити частыми посылками»), практически не вел активных действий. Иван Грозный был недоволен пассивностью Хилкова и в резкой форме выражал ему свое недовольство («а от вас деи, никоторые помочи… нет, а промыслу от вас никоторого нет»)[220]. С началом осады Великих Лук царь вместе с большим отрядом послал к Хилкову одного из своих думных дворян Дементия Черемисинова, который должен был побудить воеводу действовать решительнее.

Нападения на отряды армии Батория, которые удалялись от Великих Лук «ради отыскания хлеба либо сена», участились. Отряду Хилкова удалось захватить около 50 фуражиров[221].

Посланная в разведку хоругвь пятигорцев под командованием Темрюка (100 всадников) встретила в районе Медведкова-Пустынки значительные русские силы. Пятигорцы были опрокинуты и едва ушли от погони, остановившейся в 2–3 км от лагеря армии Батория. Татары Хилкова становились все активнее и 14 сентября перебили 120 королевских всадников.

Баторий был вынужден послать войска, чтобы положить этому конец. Поэтому на 15 сентября король выслал отряд из 500 венгерских и польских кавалеристов и 100 венгерских гайдуков на лошадях. Отряд возглавил венгр Ежи Барбели, которому помогал королевский кравчий Иероним Филиповский. Разведка доложила, что помимо гарнизона Торопца в окрестностях крепости расположились два русских отряда численностью 4 тыс. и 5 тыс. человек соответственно[222].

Разведка завысила численность русских войск у Торопца не менее чем в два-три раза. Трехполковая рать Хилкова, по имеющимся архивным документам, насчитывала около 3200 воинов (1065 детей боярских и 2064 татар). Часть из них действовали на коммуникациях армии Батория. 5 сентября Хилкову из Москвы было направлено письмо, полученное 9 сентября, что из Ржевской рати воеводы С.Д. Пронского ему будет прислано «детей боярских двести человек лутчих з головами»[223]. Подобное количество, даже если и прибыло своевременно, могло только компенсировать потери детей боярских в Великих Луках.

Баторий, получив от своей разведки завышенные данные о силах русских, счел лучшим направить более крупные силы, с отборнейшими польскими, венгерскими и немецкими всадниками. Отряд возглавил Ян Збаражский, воевода Брацлавский. Збаражскому было приказано, присоединив к себе отряд Георгия Барбели и всадников, вышедших раньше, подойти к Торопцу и завязать битву, если русские предоставят такую возможность.

Отправившись из лагеря вечером 18 сентября и двигаясь непрерывно всю ночь, отряд Збаражского на следующий день догнал отряд Барбели. Обозным лошадям был дан отдых. Тем временем Збаражский, посоветовавшись с Барбели и Фаренсбахом, возглавлявшими отборную молодежь из войск Замойского, приказал Альберту Кирали с надлежащим числом польских и венгерских всадников вечером выступить вперед, а Барбели идти за ним с отрядом всадников на расстоянии 5 км. Следом с остальными войсками должен был выступить сам Збаражский[224].

Отряд Яна Збаражского насчитывал (по соединению с Барбели) 2600 солдат, которыми командовали, однако, самые опытные ротмистры: Николай Язловецкий, Станислав Жолковский, Самуил Зборовский, Анджей и Николай Зебжидовские.

После дневного отдыха под Межуевом, в ночь с 19 на 20 сентября отряд отправился походным порядком, с хорошо обеспеченным охранением, на Торопец. Передовым охранением (120 всадников) командовал Альберт Кирали, а передовым отрядом (200 всадников) – Ежи Барбели. Продвижение происходило по совершенно незнакомой местности, через лес по узкой и раскисшей дороге. Поляки опасались, что в любой момент могут попасть в засаду или будут атакованы русскими войсками.

В районе Плотице голова охранения под командованием Самуила Зборовского (24 конных аркебузира и 4 венгерских пехотинца на лошадях), двигаясь впереди, опрокинула в лесу группу конных стрельцов и преследовала их по дамбе, проходящей по болотным топям, до деревни Зуевы. Здесь русские подготовили засаду, подпилив мост и расположив на берегу стрельцов[225].

Как писал Л. Дзялынский, «русские, зная, что сзади за ними находится мост, по которому им нужно было бежать, незаметно подрубили его и, поместив на другой стороне моста стрельцов с длинными ружьями, сами стали переезжать этот мост. Как только наши всадники начали их настигать, они разом бросились врассыпную, а наши, преследуя их, въехали на мост, который и подломился под ними; стрельцы из засады начали стрелять и убили нескольких наших»[226].

Между спешенными аркебузирами и венгерскими пехотинцами и стрельцами завязалась получасовая перестрелка. Затем венгерские гусары из передового охранения Альберта Кирали (более 90 всадников) переправились через реку севернее моста и смелой атакой обратили стрельцов в бегство. Опасаясь новых засад, Кирали отказался от преследования и стал ждать прибытия передового отряда Барбели (200 всадников) и главных сил Збаражского[227].

Однако они прибыли поздно – только утром 20 сентября. Дзялынский сообщает: «Когда у пленного спрашивали о числе войска, он ответил, что их теперь до 40 тысяч, так как прибыла подмога из Смоленска и из Холма. Тогда воевода брацлавский советовался с ротмистрами, что делать; одни настаивали на том, чтобы вернуться, другие предлагали здесь окопаться и между тем послать к королю за советом и помощью; третьи советовали все-таки идти вперед во имя Господне, стараться добыть языка и разведать, будут ли силы неприятеля соответствовать нашим, дать сражение, а если их и обратят в бегство, то, не имея тяжестей и других impedimenta, легко могут уйти. Затем на следующий день, во вторник, воевода брацлавский разослал во все стороны добывать языка, а сам медленно подвигался с войском, выслав вперед несколько сот конных панов, дворян и товарищей с аркебузами, Самуила Зборовского, Фаренсбаха и Собоцкого. Идя скорым маршем, они встретились с нашими, высланными для языков; у них уже было 9 достаточно хороших пленных, от которых и узнали, что русских всего 10 000, что они уже знают о нашем отряде и выслали всех своих вперед, так что их набралось около 2000, почти самых отборных людей великого князя московского»[228]. Хотя в итоге было решено продолжить поход, вся акция, задуманная как внезапная, провалилась.

Русские с самого начала заподозрили, что крупные силы армии Речи Посполитой перешли в наступление. Хилков был даже убежден, что поляки намерены захватить Торопец. Считая, что он не в силах противостоять польско-литовским войскам и имея приказ Ивана Грозного, запрещающий вступать в бой, он поспешно отвел свои войска от Торопца вглубь Русского царства. Против поляков он оставил отряд, насчитывающий, по оценкам поляков, около 4 тыс. конницы, под командованием Дементия Черемисинова и Григория Афанасьевича Нащокина. Воеводы получили приказ остановить противника, если силы окажутся равными. Гарнизон Торопца сжег город и укрылся в крепости. Попытка Кирали обойти русских кружными дорогами и отрезать им путь отступления в районе деревни Селенье не удалась, хотя его отряд был усилен 25 конными казаками и таким же количеством пехотинцев, посаженных на коней. Русское охранение отступило раньше, чем ожидало польское командование, и оповестило гарнизон Торопца, а также Черемисинова и Нащокина, немедленно отступивших. Польские войска немедленно начали преследование, двигаясь по Торопецкой дороге. Командиры русского арьергарда вскоре поняли слабость польского передового отряда Барбели. Поэтому они решили дать бой в благоприятных условиях местности.

20 сентября около 16 часов отряд Кирали (170 всадников), ведя бой среди болот и лесов с русским охранением, вышел на равнину у Торопца. У деревни Ольховка его ждали 1000 русских всадников, готовых к бою: на правом фланге стоял татарский отряд, на левом – русский. Основная часть русских войск отошла за реку Торопу и там приготовилась к бою. Воеводы Черемисинов и Нащокин правильно предположили, что атака противника будет вестись по «царской дороге» через дамбу на реке ниже Речанской мельницы и далее на север к Торопцу. Кирали (к которому присоединились 200 венгерских кавалеристов Ежи Зибжика) не хотел подвергать себя фланговому удару, отказался от атаки и выдвинул вперед только разведчиков. В первую очередь он заботился о получении «языка» для выяснения ситуации. Ведь пленный мог дать информацию о том, подготовили ли русские засаду или планируют затяжной бой, чтобы выиграть время и дать своим основным силам возможность беспрепятственно отойти[229].

Однако русские всадники «якобы начали отходить», желая подставить польских всадников под удар. Именно тогда гусар из хоругви Николая Язловецкого Карват Глух решил захватить пленного. По словам Л. Дзялынского, «он вынесся вперед с копьем, но горячий конь занес его в самую середину русских. Видя, что спасения нет, он соскочил с коня и, переломив об одного копье, затем выхватил саблю и убил нескольких из них; но потом русские, окружив его, изрубили в мелкие куски»[230].

Заметив, что Кирали ожидает подхода подкреплений, русская конница стала отступать через топкий лес восточнее Ольховки в сторону реки Торопы навстречу своим главным силам. Передовое охранения отрядов Кирали и Зибжика последовало за ней, не желая терять контакт. Русские воеводы расположили свои войска в две линии. В первой линии были стрельцы, выстроившиеся длинными рядами от Речанской мельницы и на левом берегу Торопы до домов деревни Лосочи. Во второй линии на правом крыле стояла московская конница Черемисинова, на левом – татарская конница Нащокина. Ранее отступивший русский арьергард теперь начал переправляться через реку за мельницей, чему безуспешно пытались помешать 30 польских всадников.

Отряды Кирали и Зибжика дважды пытались преследовать, но каждый раз были отброшены. Тем временем подоспел передовой отряд Барбели (600 кавалеристов) и, сразу же развернувшись с марша, справа от отряда Кирали, атаковал русский арьергард, оттеснив его к реке. В этот решающий момент сражения силы, развернутые русскими у моста и мельницы, были несколько больше (по подсчетам поляков – 1000 конницы и около 200 стрельцов), но менее хорошо вооруженные поместные и татары были обстреляны из 200 карабинов и 400 пистолетов аркебузиров Станислава Собоцкого и Георгия Фаренсбаха и атакованы гусарскими хоругвями Анджея Зборовского, Александра Конецпольского и придворной хоругвью Станислава Жолковского. Стрельцы на мельнице растерялись, сделав не более одного выстрела из своих пищалей, и бросились к реке под натиском венгерских гусар Кирали, частных гусар Самуила Збаражского и придворных гусар Иеронима Филиповского. Таким образом, атака оказалась успешной, несмотря на потери от огнестрельного оружия.

Обогнав главные силы, Збаражский лично прибыл на поле боя. Он направил гусарские хоругви, к которым присоединился отряд Кирали, на левый фланг. Они появились со стороны холма на краю левого фланга и таким образом, перейдя по дамбе, могли отрезать русским путь отступления к Торопцу. Поэтому Збаражский поддержал атаку на левом фланге новой массой гусар из своих главных сил, которые как раз в этот момент прибыли на поле боя. По словам Б. Папроцкого, гусары «переехали реку, и почти как птицы налетели на них, не потерпев никакого вреда, только ранили Язловецкого Николая и то без вреда, ранили лошадь Поруденского, задели Подлодовского, тоже немного, пригвоздили стрелой Собеского Марека к седлу, но не повредили его телу, ранили лошадь у Белжецкого Яна, и ранили лошадь у Самуила Збаражского». Таким образом, потери были невелики и главным образом были нанесены стрелами из луков.

Хотя исход сражения был решен на левом фланге поляков, именно на правом фланге стрельцы, расположившиеся за Торопой, также практически не могли стрелять из-за того, что их русская конница сгрудилась в реке под натиском хоругвей Барбели. Русские, не в силах остановить два польских крыла, уже форсировавших Торопу, стали отступать. Их командиры, в распоряжении которых оставалось еще 2–3 тыс. свежих войск, не попытались предпринять контратаку в обход противника через Торопу с юга, а решили как можно быстрее отступить к Торопцу[231].

В результате, как писал Л. Дзялынский, «пока наши переправлялись, неприятель успел уйти на четверть мили, так как бежал по дороге, а татары в другую сторону в болота…»[232]. Польские хоругви, переправившиеся через реку, преследовали разрозненные группы русских по грязной и болотистой местности почти 10 километров, пока не наступила полная темнота.

Только в ходе преследования русские войска потеряли, по словам Гейденштейна, 500 воинов убитыми и 200 пленными, причем «…из своих потеряно было или ранено немного»[233]. Дзялынский сообщает о 300 убитых русских и татарах и 24 пленных, среди которых Дементий Черемсинов и Иван Нащокин[234].

Как это часто случается, польские авторы завышают потери противника. По сохранившимся русским документам, потери русских в разы меньше. Так, «Синодик по убиенных во брани» упоминает гибель воеводы Ивана Елизаровича Енчанинова и 36 князей, бояр и детей боярских[235].

Победа Збаражского в сражении на реке Торопа не только обеспечила безопасность со стороны Торопца, но и позволила Баторию вести дальнейшие наступательные действия против других русских крепостей. На этом Збаражский счел свою задачу выполненной и, не пытаясь осадить Торопец, вернулся в королевский лагерь.

22 сентября король получил извещение о победе под Торопой и в тот же день приказал готовиться к походу на Невель. Как сказано выше, Баторий намеревался возвращаться в Речь Посполитую через Невель. Чтобы ускорить взятие Невеля, король приказал Замойскому отправиться туда с имевшимися у него войсками. Последний, пройдя уже несколько десятков километров, получил известие о взятии крепости[236].

Поэтому следующие удары Батория обрушились на крепости на Езерище и Заволочье. Крепость Езерище имела большое значение в системе крепостей, окружавших Великие Луки, находясь на важном пути, ведущем из Витебска через Невель. К крепости подошли литовские отряды Николая Радзивилла. Гарнизон Езерище, отрезанный после взятия Невеля и Великих Лук, видя бесполезность дальнейшего сопротивления, капитулировал 12 октября[237].

Баторий понимал, что при враждебном отношении населения к оккупантам, обширности пустынных пространств со стороны Литвы, он не может игнорировать крепости Торопец и Заволочье, так гарнизон Великих Лук может быть охвачен русскими со всех сторон и отрезан от помощи. Король уже строил планы на 1581 год, поэтому захват Заволочья был необходим. Крепость Заволочье была, таким образом, расположена на таком месте, от которого идет главная дорога к Пскову, могла стать значительным препятствием для предполагаемого похода на Псков.

В случае похода армии Речи Посполитой через сплошные леса от Полоцка прямо к Пскову русские войска, опираясь на крепость Заволочье, могли ее остановить. Если же захватить Заволочье в течение кампании 1580 года, то, по мнению Батория, ничего, кроме крепости Остров, не могло бы задержать его армию.

Крепость Заволочье, как уже сказано ранее, находившаяся на острове, была труднодоступна для штурма. Кроме того, с октября месяца в этой местности начинались дожди и холода. Несмотря на это, король отправил к крепости Замойского, уполномочив его действовать по обстоятельствам. Войска Замойского были усилены артиллерией, 500 венгерскими пехотинцами и отрядом всадников[238].

Силы Замойского насчитывали около 10 000 воинов и восемь осадных орудий. Отряд двигался по открытым и широким плодородным полям с многочисленными деревнями, что доставило «немалое удовольствие всем», так как войска имели избыток в продовольствии и фураже.

Высланный Замойским к Заволочью отряд Христофора Разражевского 4 октября блокировал дорогу на Псков, а отряд Луки Дзялынского и Николая Уровецкого перехватил дорогу на Невель, на случай, если часть защитников, отпущенных из Невеля, захотела бы присоединиться к гарнизону Заволочья. Еще до подхода отрядов Замойского к Заволочью гарнизон крепости сжег город и разрушил мост, ведущий из крепости в город.

5 октября Замойский провел рекогносцировку. Объехав крепость со всех сторон, он обнаружил юго-западнее ее на том же озере остров. Кроме озера остров прикрывался затиненой рекой и природным рвом. Понимая, что войско здесь не только будет расположено на наиболее защищенном месте против нападения даже крупных сил, но и будет иметь полную возможность действовать против крепости, Замойский перевел его сюда на следующий день и разбил лагерь. В этот же день канцлер отправил гарнизону грамоту, в которой призывал его сдать крепость.

Протяженность стен крепости, на которых было 9 башен, две из которых были надвратными, составляла 900 метров. Гейденштейн описывая крепость, упоминает о больверках. Вероятно, с башен были демонтированы крыши с целью уменьшить опасность возгорания. На юго-западной стене крепости находились огромной величины три больверка. Два крайних были срублены из огромных и очень крепких бревен, средний был несколько меньшего размера. Эти больверки, как остальные, имели удобные для стрельбы из пушек амбразуры. Стены не были покрыты дерном, а обмазаны глиной. Кроме того, Сабуров, командир гарнизона, сделал усовершенствования, чтобы уменьшить эффективность каленых ядер. Наученный исходом других осад, он приказал сломать стену, где она была слишком толста, и, оставив только один ряд бревен, которым она держалась, внутреннюю часть прикрыть довольно широкой насыпью, которая была скреплена плетнем, вследствие того ядра, легко пробив тонкую стену, оставались в насыпи и там гасли. У стен крепости был покатый восход к ним, который защитники прикрыли одним палисадом из высоких бревен и двумя рядами огромных и весьма острых кольев, оставив между каждым рядом значительный промежуток[239].

Замойский заметил, что стены покрыты глиной, а не дерном, поэтому рассчитывал на то, что, когда глина будет сбита орудийным огнем, они, построенные из старых и сухих бревен, легко воспламенятся и пожар распространится на очень обширное пространство. Кроме того, поведение Сабурова, пользовавшегося авторитетом у царя и русских, который укрылся в крепости, не желая или тратить попусту порох, или утомлять воинов, было расценено как признак сильнейшего страха[240].

Канцлер 6 октября поручил Николаю Уровецкому сколотить мост для того, чтобы шестами подвести его к крепости и создать переправу для воинов, шедших на штурм. Одновременно Замойский приказал провести окопы и рвы от лагеря против крепости. Немедленно после окончания трудоемких работ, 8 октября установили пушки. За это же время был построен мост Уровецким из материала, заимствованного от единственного уцелевшего высокого здания, так как все остальное было сожжено гарнизоном. Замойский велел затем расставить на острове много орудий, чтобы поражать огнем прямой наводки вышеуказанные три больверка. Еще одна батарея была устроена на юго-западном берегу озера, для того, чтобы гарнизон не мог вырваться через противоположные ворота и окружить штурмовые подразделения, которые будут переправляться по мосту и будут штурмовать крепость с фронта. Эти орудия также должны были вести огонь вдоль стен, чтобы отбросить тех защитников, которые занимали оборону на больверках, находящихся севернее указанных раннее трех больших больверков.

После того как батареи были установлены, а мост построен, Замойский решил начать штурм. Находившийся у подошвы крепости палисад Замойский обратил себе на пользу. Он приказал сделать большое количество мешков из чепраков и попоны лошадей. Замойский объяснил солдатам, что орудия крепости имеют мертвую зону, а для защиты от ружейного огня при высадке на берег он приказал им эти мешки прикрепить к кольям и, под их прикрытием, немедленно рыть траншеи и апроши к стенам. Впоследствии из этих апрошей и траншей было можно отразить вылазку гарнизона и зажечь больверк. Тому, кто подожжет крепость, Замойский пообещал 400 злотых[241].

10 октября мост, находившийся на расстоянии от лагеря, подтянули в место напротив крепости и начали наводить. Эта работа стоила значительных жертв – число убитых достигло 80 человек. Гейденштейн пишет: «Но плот оказался слишком малым, чтобы на нем возможно было пристать туда (к противоположному берегу), и потому на этот раз они и другая сторона прекратили свои действия и удалились»[242]. Очевидно, речь идет о том, что мост оказался коротким.

Когда стало ясно, что мост слишком короткий, его начали вытаскивать на берег, чтобы прикрепить дополнительные секции-плоты. Гарнизон продолжал вести орудийный и ружейный огонь, и солдаты, державшие канат, выпустили его, будучи поражены выстрелами.

Три пехотинца, Дзялынский пишет в дневнике о двух гайдуках, пытаясь удержать мост, который был подхвачен сильным ветром и отнесен к ближайшим больверкам, вскочили на него. Часть гарнизона, сев в лодки, попыталась захватить мост. Польские солдаты, разрядив в защитников ружья, отбивались шестами и смогли столкнуть в воду нескольких русских. В конце концов, когда их стали окружать, они вскочили в ближайшие лодки, с которых сбросили защитников, и, оставив мост, спаслись. Тем временем мост ветром был прибит к противоположному берегу, и, хотя защитники крепости попытались его захватить, несколько польских всадников, посланных Замойским, отбили его.

В этот же день мост был отремонтирован. Однако солдаты, удрученные неудачей, теперь уже не так охотно принимались за столь опасное предприятие. 11 октября Замойский приказал своему родственнику Николаю Уровецкому притянуть мост к сваям и привязать к кольям. Чтобы людям не препятствовала стрельба из крепости, гетман приказал набить большие мешки коврами и повесить их по сторонам моста. Уровецкий ревностно взялся за исполнение приказа и вместе с несколькими воинами, невзирая на многочисленные пули, навел мост. На него немедленно взошли солдаты, главным образом венгры. Передовые посты гарнизона, стоявшие на берегу, в это же время укрылись в крепости[243].

Сойдя на берег, как и было приказано, гайдуки начали рубить топорами частокол. Но вскоре, предпочтя опасность гибели, чем терпеть неудобства от холода и желая поскорее закончить дело, они, не набросив мешков на колья, не построив никаких траншей, т. е. не выполнив приказа и даже не дождавшись, пока артиллерия собьет со стен глину, бросились вперед, с целью зажечь больверки.

Гейденштейн сообщает: «Неприятель уже обнаруживал довольно явные признаки страха и смущения, но пока наши довольно долго занимались палисадом, так как было два ряда кольев, и ширина каждого ряда была немного менее 10 футов, пока они посылали за озеро Георгия Суффи (Georgius Suffius) принести факелы и горючие материалы и пока приготовляли все другое нужное, неприятели собрались снова с духом и, выбежав из задних ворот, окружили Венгерцев. Враги находились сами в гораздо лучшем физическом состоянии, нежели наши, которые были почти неспособны от холода и мороза к сражению; они были вооружены длинными копьями и острым загнутым мечем, который у них называется бердышем, и сражались против людей, снабженных коротким оружием и копьями. И так они обратили Венгров в бегство; одни из наших были перебиты, другие, толкая в толпе друг друга, бросившись в озеро, потонули»[244].

Дзялынский в дневнике указывает, что венгры были Замойским направлены на штурм согласно указанию короля, чтобы, когда крепость будет взята, передать ее под команду венгра Зибжика. Поэтому венгры хотели взять Заволочье своими силами и не соглашались на помощь поляков. Когда около 300 гайдуков были на ближайшей к крепости стороне моста, внезапно из двух крепостных ворот вышло несколько десятков русских воинов. Увидев их, гайдуки бросились бежать. Замойский немедленно приказал польской пехоте идти им на помощь. На мосту возникло замешательство. Гайдуки не хотели идти на русских, поляки же не могли пройти мимо них, от давки мост разломался пополам. Потери штурмующих были значительны. Погибло 50 венгерских дворян, которые спешились, чтобы идти на приступ, 150 гайдуков, раненых же было весьма много. Потери гарнизона составили около 30 воинов. Как только мост разломался, бой закончился. Гетман приказал притянуть остатки моста к берегу, и в этот день больше ничего не предпринимали и не стреляли[245].

Замойский считал, что осаду Заволочья следует продолжить, но так как в лагере ходили разговоры об упадке боевого духа, в этот же день собрал совет, чтобы узнать настроение каждого командира. Только один из командиров считал, что надо прекратить неудачную осаду, так как время года неблагоприятно. Остальные командиры были за продолжение осады. Фаренсбах высказался, что нужно достигнуть успеха любой ценой. Остальные командиры с этим согласились.

Замойский немедленно отправил письмо королю, в котором просил его не беспокоиться о неудаче, произошедшей только от чрезмерной поспешности солдат. Замойский просил Батория продолжить осаду, добавив, что лагерь находится в самом удобном месте, как для ведения осады, так и обороны, по соседству находились плодородные и изобилующие всем земли. Подводя итог, Замойский сообщил, что войско в состоянии выдержать нападение значительных сил русских и вообще не имеет ни в чем недостатка, так как земля эта богата и фуражом, провиантом и водою.

Баторий поддержал решимость Замойского овладеть крепостью, направив ему 13 октября 900 польских всадников и около 1000 венгерских пехотинцев во главе со Стефаном Карлом. Сам Замойский не терял времени даром и энергично готовил все необходимое для штурма. Он приказал построить два моста для того, чтобы солдатам было можно легче приступить к крепости. По всем деревням и по берегам озер разыскивались и собирались лодки и суда, для того чтобы вести штурм большими силами и с нескольких сторон, рассеяв внимание и силы гарнизона. Все суда были русскими уведены заранее, за исключением одного, принадлежавшего монахам и использовавшимся для вытягивания больших неводов. Хотя судно могло вместить почти 80 человек, но от ветхости и множества щелей оно было сочтено негодным и оставлено русскими. Поляки его отремонтировали, заделав щели свежими воловьими шкурами и мхом[246].

После 10 дней подготовки Замойский провел с командирами тщательную рекогносцировку на отремонтированном большом судне, оценивая, с каких сторон удобнее всего повести штурм. Проведя осмотр крепости, Замойский приказал артиллерии вести огонь по трем больверкам, находившихся напротив лагеря, чтобы, сбив со стен глину, сделать их более доступными пожару и одновременно, расщепав бревна, сделать их более восприимчивыми к поджогу. Было понятно, что пехота перенесла много лишений и не имеет достаточно мужества и сил, поэтому шляхта спешилась и стала требовать, чтобы ее вели на штурм. К ней присоединились и некоторые знатные немцы, служившие всадниками в отряде Фаренсбаха. Поставив посредине людей с факелами и просмоленными бревнами, которые должны были поджечь стены, Замойский выстроил штурмующих следующим образом: на правом фланге, против верхнего больверка, находились поляки и немцы, на левом у второго больверка – венгры. Подразделения, находящиеся на флангах, должны были прикрывать идущих посередине с зажигательными средствами от возможной вылазки гарнизона. Мост был со сторон прикрыт вышеуказанными мешками от косоприцельного огня из орудий малого калибра.

Прежде чем начать штурм, Замойский 22 октября обратился к гарнизону с воззванием от имени короля следующего содержания: «Король приказал Замойскому приложить все старание в деле осады города, но если они добровольно покорятся, то из милости своей решил их пощадить и не желает, чтобы им были причинены какие-либо обиды; а для того, чтобы могли больше быть уверенными в том, он посылает им своего спальника». Сначала защитники крепости не желали принимать грамоту. Узнав ее содержание, они ответили, что пусть Баторий пишет в свои крепости, а Заволочье не принадлежит к той области, которая обязана принимать королевские грамоты.

23 октября, согласно Гейденштейну, события развивались следующим образом: «Проведя его [плот] среди многочисленных выстрелов неприятелей, наши пристали к противуположному берегу; так как погода в то же время переменилась и после продолжительных дождей наступило ясное время, то вместе с тем у всех проявилась тем большая бодрость и желание сразиться. Вот передние перешли с плота на берег; в то же время быстро подплывали отовсюду другие суда с солдатами, пушками и факелами, с обеих сторон производилась пальба и наши частые выстрелы наносили большой урон неприятелям. Вдруг неприятели стали кричать о королевской грамоте»[247].

Дзялынский в своем дневнике сообщает, что защитники стали просить королевскую грамоту еще до того, как штурмующие стали подходить к плоту для погрузки[248].

Грамота была выдана защитникам и дана гарантия о том, что их жизнь будет сохранена. Замойский отправил Ивана Фому Догоевского, старосту премышльского, принять крепость под свою власть и привести к нему воевод. Догоевский сначала увидел, что не только воеводы, но и даже большая часть воинов еще колебались. Однако вскоре воины решили сдаться, а воеводы, несмотря на сопротивление, были приведены к Замойскому[249].

Потери войск Речи Посполитой при штурмах Заволочья были выше, чем при взятии Великих Лук. Среди убитых были ротмистр Кшиштоф Розражевский и один из советников Замойского Марцин Вейхер.

Параллельно с действиями на основном театре военных действий Баторий активно действовал на других оперативных направлениях. В Ливонии Мацей Дембиньский в начале августа атаковал замок Кройцбург на Двине, но контратакой гарнизона Кокенхаузена был принужден отступить. На Украине в конце июня – начале июля был организован поход черкасского старосты Михаила Вишневецкого в союзе с татарами. Он вторгся в Северскую землю между Десной и Сеймом, дойдя до Рыльска. Не встретив сопротивления, он захватил около 3 тыс. пленных и много скота. Этот рейд, на 200 км в глубь Русского государства, увеличил его материальные потери и имел большое психологическое значение[250].

Филон Кмита, назначенный титулярным воеводой Смоленска, во время похода Батория на Великие Луки активно действовал на восточном направлении. Находясь в Орше, он охранял границу от возможного нападения со стороны Смоленщины. В августе он отправил 600 казаков разорять смоленские земли.

7 сентября Кмита отправился в очередной поход, имея в своем распоряжении, по данным русских источников, 9 тыс. конницы и 60 небольших пушек. Фактически в экспедиции участвовало 1700 воинов, в том числе 800 конных и 900 пехотинцев с 2 пушками и 12 гаковницами на телегах. Основу этого отряда составляли две собственных хоругви Кмиты (200 гусар и 100 казаков), переведенные впоследствии из Орши в Великие Луки.

Хотя у воеводы не было шансов захватить Смоленск, он смог разрушить близлежащие небольшие крепости. Он подошел к самой Смоленской крепости, вынудил русские отряды укрыться в ней и, спалив предместья, расположился лагерем в нескольких километрах. Гарнизон Смоленска предпринял вылазку численностью 7 тыс. воинов. После многочасового боя Кмите удалось оттеснить русских в крепость.

Затем он двинулся вглубь русской территории, обойдя Смоленск, и достичь Дорогобужа на верхнем Днепре. У деревни Настасьино (70 км от Смоленска) отряд численностью 10 тыс. человек под командованием воеводы Ивана Бутурлина атаковал отряд Кмиты на ночном привале в лесу. Завязалось сражение, в ходе которого литовские войска были окружены и разбиты. Около 700 королевских солдат было убито и 380 взято в плен. От полного погрома бегущих солдат спасли две пехотных роты Яна Вилковского и Страши, которые случайно оказались на опушке леса и огнем из ручниц остановили преследовавших русских.

Баторий, несмотря на поражение под Настасьино, высоко оценил полководческие качества Кмиты. Он назначил его комендантом отстроенной крепости Великие Луки, придав ему крупный гарнизон численностью более 2300 человек (1300 конницы и 1058 пехоты).

Также в ноябре Ян Оришовский во главе низовых казаков напал на Северскую землю, разорил местность на реке Десне и сжег город Стародуб[251].

Последние месяцы 1580 года Стефан Баторий посвятил разведке русских сил в районе Пскова. Захваченные территории расширялись, изучались дороги и местные препятствия перед походом на Псков. Только что захваченные крепости стали форпостами. В их гарнизонах состояло 4300 воинов, в т. ч. 2600 пехотинцев. Девять тысяч воинов были размещены на зимних квартирах в Самогитии и вдоль Днепра. Всего «под ружьем» в армии Речи Посполитой зимой 1580/81 года было 18 тыс. воинов, в том числе около 11 тыс. всадников[252].

Узнав в ходе осады Заволочья, что воевода псковский Иван Петрович Шуйский находится у Порхова, Замойский отправил туда отряд легкой конницы под командованием полковника Мартина Вольского для рекогносцировки. Шуйский, зная об отъезде Батория в Речи Посполитую и не ожидая подхода противника, распустил свое ополчение и возвращался в Псков. Как пишет Гейденштейн: «Поэтому случилось то, что естественно должно было произойти; в то время, как не ожидая никакой опасности, неприятель оставил всякую осторожность и передвигался спокойно с места на место. Вольский напал, захватил весьма многих; отпустив поселян, пощадить которых приказано было ему Замойским, увел с собою в лагерь несколько взятых в плен дворян»[253].

После взятия Заволочья Замойский в октябре отправил отряд из 1 тыс. всадников под командованием Георгия Фаренсбаха с задачей продвинуться как можно дальше на север. Он должен был исследовать верхнее течение реки Великой, на которой лежит Псков, выявить ее притоки и возможность сплавить по ней снаряжение, артиллерию, провиант, а также расположение укреплений. Фаренсбах произвел рекогносцировку местности вдоль реки Великая до крепости Опочка, затем ушел в Полоцк мимо озера Нещердо[254].

Полные данные о потерях армии Речи Посполитой в походе 1580 года отсутствуют. Польский историк Котарский сообщает, что наиболее точная и полная информация имеется по венгерской пехоте, большей части наемной польской пехоты и только части выбранецкой пехоты.

В конце июня – начале июля венгерская пехота насчитывала 3336 пехотинцев, в конце октября – 2703. Таким образом, численность венгерской пехоты сократилась на 633 убитых, умерших от ран и болезней, а также дезертиров. Безвозвратные потери составили 18 %.

Что касается польской наемной пехоты, то точные данные о численности имеются по 7 ротам из 14. В июле эти 7 рот насчитывали 1321 бойцов, в конце сентября – 788. За указанный период численность рот сократилась на 533 бойца, или 38 %. По мнению Котарского, такой процент потерь (в два раза больше, чем у венгров) объясняется большим количеством дезертиров и значительным числом зараженных инфекционными заболеваниями[255].

Котарский приводит информацию об изменении численности десятников в 4 пехотных ротах с 21 августа по 9 сентября 1580 года. За указанный период количество десятников сократилось с 67 до 39, уменьшившись на 28 человек, или 42 %. Таким образом, относительное количество потерь десятников и рядовых довольно близко. Учитывая, что эпидемия тифа разразилась в октябре, можно предположить, что версия Котарского о больших потерях от болезней неверна, и потери, равные 533 бойцам в 7 ротах, являются боевыми.

О величине потерь выбранецкой пехоты можно судить только по роте Порадовского. Имея в начале похода 131 бойца, на 9 сентября рота насчитывала 114. Убыль составила 17 пехотинцев, или 13 %. Потери выбранецкой пехоты в сентябре и октябре увеличились, так как она участвовала в осаде Заволочья[256].

О потерях литовской пехоты данных не имеется. Она участвовала в осадах Усвят, Невеля, Великих Лук и, очевидно, понесла некоторые потери.

Потери кавалерии в ходе кампании 1580 года были незначительными. Гарнизоны крепостей Великие Луки и Заволочье сдались до решительных штурмов, в которых должны были участвовать добровольцы из кавалерии. Потери отряда Зборовского в сражении на Торопе были незначительными. Несколько большие потери понесли казацкие литовские хоругви, а также некоторые польские, в ходе разведок и фуражировок. Так, 14 сентября из 80 казаков Острожского погибло или попало в плен около половины, из 40 венгерских всадников пало 30.

Опустошение в рядах армии Речи Посполитой вызвала эпидемия сыпного тифа, достигшая наибольшей силы в начале октября, когда главные силы армии Батория возвращались из Великих Лук. Всего осенью от болезней умерло около 10 000 человек, в т. ч. обозной челяди[257].

Потери русских гарнизонов, по оценке Котарского, составили 2000 воинов, в т. ч. Великих Лук – 1400, Невеля, Велижа, Заволочья – 500. Часть сдавшихся воинов перешла на строну Батория, а около 2500 были отпущены. Кроме того, потери были понесены в ходе разведывательных действий и рейдов. Указывая потери русских войск в сражении у Торопы, Котарский приводит числа Гейденштейна – 500 убитых и 200 пленных[258]. Согласно Дзялынскому, как указано ранее, только при преследовании было убито около 300 русских и татар и 24 взято в плен. Эти числа представляются завышенными. Можно предположить, что в полевых боях и стычках, а также в сражении на Торопе, потери русских за весь поход 1580 года будут близки к 500 убитым и 200 пленным.

По мнению Дариуша Купиша: «…выбор Великих Лук в качестве цели кампании, в которой было задействовано почти 40 000 воинов, являлся слишком скромным… Был выбран самый безопасный вариант, который предполагал завоевание территории в непосредственной близости от уже занятой год тому назад Полоцкой земли. Одна из царских армий была побеждена в сражении при Торопце, но это все же не было желанное «генеральное сражение». … в планах военных действий на 1580 г. тактические цели доминировали над стратегией. Конечно, стратегические цели нельзя полностью отрицать. Великолукский поход стал одним из шагов, приблизивших возвращение Ливонии»[259].

Однако поход принес желаемый результат – расширение клина, отрезавшего Ливонию от Русского государства. Помимо значительных территориальных приобретений (Великие Луки и еще 5 крепостей), сместивших временную границу Речи Посполитой на север, это создало новую удобную базу для дальнейших операций. Успехи были достигнуты благодаря распространению новых тактических решений, проявившихся, например, в переброске пехоты на лошадях или организации маршей двумя колоннами, двигавшимися по параллельным дорогам. При захвате крепостей были распространены эффективные осадные приемы: стрельба зажигательными ядрами, подкопы и мины, а также ведение апрошей и строительство у самых деревоземляных стен крепостей осадных укреплений. Однако русские войска не приняли бой в открытом поле. Понеся незначительные потери, ядро русской армии не было ни уничтожено, ни ослаблено.

Неудачи русских войск объяснялись тем, что они столкнулись с противником гораздо более сильным, чем ранее. Хотя основу польско-литовской армии по-прежнему составляла дворянская конница, Баторий постарался усилить армию пехотными частями путем вербовки отрядов венгерских и немецких наемников и набора крестьян государственных имений. Также были приняты меры для расширения артиллерийского парка. Для многочисленной, подготовленной и обильно снабженной армии осада и взятие деревянных крепостей не были проблемой. Русский план военных действий не принимал во внимание эти изменения в армии Речи Посполитой и поэтому был обречен на неудачу.

Несмотря на большие успехи польско-литовской армии с начала кампании 1580 года, основная цель войны – возвращение Ливонии – все еще не была достигнута. Иван Грозный, хотя и начал склоняться к более конкретным уступкам, не проявлял желания отдать большие территории за рекой Западная Двина и хотел сохранить за собой центральную и северную Ливонию. Поэтому Баторий не видел иного выхода, кроме как немедленно предпринять совместно с дворянством усилия по изысканию для продолжения войны новых средств. Еще во второй половине сентября из лагеря под Великими Луками были направлены письма к сенаторам о времени и месте созыва сейма. Было решено, что сейм состоится 22 января 1581 года в Варшаве. Подробных и полных источников по предсеймовой кампании не сохранилось. Имеется только тщательно подготовленная аргументация короля в пользу необходимости новых налоговых постановлений. О настроениях дворянства в последние месяцы 1580 года косвенно намекает предсеймовый универсал короля, в котором сообщается о результатах обширной шпионской деятельности Ивана Грозного в Речи Посполитой. Шпионы якобы подчеркивали в своих донесениях, что в Речи Посполитой широко распространены пацифистские настроения, преобладавшие среди дворянства. Однако все указывает на то, что это было не совсем так, поскольку уже через несколько месяцев (в январе 1581 года) общее собрание с самого начала признало необходимость дальнейшей войны и лишь отказалось утвердить чрезвычайный налог на два года, посчитав, что достаточно утверждать налог на один год, согласно прежней практике[260].

В ходе предсеймовой кампании прослеживается очень серьезное, если не сказать решающее, влияние канцлера Замойского, который делал все возможное, чтобы интересы короля на сейме были доверены самым надежным людям, а местные сенаторы оказывали соответствующее давление на дворянство. Кстати, он не забывал и о собственных интересах и, уже договорившись с королем о том, что займет вакантное краковское воеводство и генерал-староство, начал готовить почву. Предсессионные инструкции предписывали депутатам торжественно поблагодарить Замойского на генеральном сейме за заслуги, оказанные им во время Великолукского похода. Однако против этого выступили депутаты из Малой Польши (предположительно из-за великого гетмана Короны Мелецкого, который еще слишком хорошо помнил свои труды во время Полоцкого похода 1579 года и ту роль, которую сыграл тогда Замойский), и уже на сейме канцлер решил, что тщательно продуманный план может принести ему больше вреда, чем пользы в ходе его реализации, и отказался от всего[261].

Генеральный сейм заседал в Варшаве с 22.1 по 8.3.1581 г. Хотя посольская палата (депутаты) согласилась на годовой чрезвычайный сбор в размере 1 злотого с лана еще 3 февраля, однако король хотел продлить сбор на 3 года вперед (позже он ограничил свое пожелание 2 годами)[262].

Выступая от имени короля, канцлер Ян Замойский ознакомил депутатов со сложившейся к этому времени обстановкой, сообщив им о скудных уступках, сделанных к этому времени русской стороной в ходе переговоров. Затем он обратился к сейму с просьбой о выплате налогов на три года вперед. Источником столь необычной просьбы было понимание того, что следующий сейм больше не согласится на сбор каких-либо налогов. Кроме того, существующая система ежегодного сбора денег вынуждала Батория прерывать военные действия и распускать часть армии на зиму. Сбор дополнительных ресурсов позволил бы непрерывно продолжать военные действия и положил бы конец надеждам Ивана Грозного остановить воинственные амбиции Батория путем истощения финансовых ресурсов[263].

Сенат поддержал его в этом требовании, но позиция посольской палаты не была единодушной. Принципиальная оппозиция исходила от трех воеводств: Краковского, Сандомирского и Люблинского. В конце концов, они тоже были готовы согласиться с мнением большинства, но взамен потребовали утвердить представленные привилегии, причем в полном объеме. С другой стороны, король и слышать об этом не хотел и отложил решение любых внутренних вопросов до окончания войны. Взаимный торг стал затягиваться. Королевская сторона использовала различные средства, из которых значительное влияние на исход обсуждений в сейме оказало выступление московского посланника (13.2.1581), еще раз подчеркнув ничтожность шансов получить всю Ливонию путем одних переговоров[264].

Наконец, в самом конце заседания была принята единогласная резолюция о чрезвычайном налоговом сборе на два года. Однако на тайном заседании спикер посольской палаты Станислав Пшиемский от ее имени просил короля закончить войну в 1581 году из-за сильного финансового истощения крестьян.

В военных вопросах конституция 1581 года по-прежнему повторяла постановления сейма 1567 и 1578 годов о приостановлении судебной юрисдикции над участниками вооруженных экспедиций на время их службы.

Пока сейм еще обсуждал чрезвычайный налог, доверенными советниками короля было определено необходимое количество наемных войск. Согласно списку «Milites in servitio manentes ad annum videlicet 1581» в коронную армию для похода на Псков должно было нанято 22 417 солдат (из них 10 967 всадников и 11 450 пехотинцев) без учета русинских, подольских и украинских гарнизонов и низовых казаков. Из этого числа более половины (12 050 человек, т. е. 4800 всадников и 7250 пехотинцев) должны были быть набраны в этом году впервые в дополнение к уже имеющимся наборам[265].

В конце февраля – начале марта 1581 года были изданы листы пшиповедные на набор новых хоругвей и рот, устанавливающие срок их сосредоточения в Великих Луках и Заволочье до 30 июня. Уже находящиеся в строю войска должны были в первой половине июня сняться с зимних квартир в районе Щидут, Лукомля и Полоцка. Таким образом, на подготовку к войне у вновь набранных войск было 4 месяца, из которых 2 месяца (8 недель) на дорогу до пункта сбора[266].

Если бы эти сроки были соблюдены, то в первых числах июля армия находилась бы на расстоянии около 120 км от русской границы (этим летом она проходила между Вороничем и Островом) и около 180 км от Пскова, главной цели кампании (оба расстояния по прямой). Это было бы очень выгодно с пространственной и временной точки зрения, а само теоретическое предположение – осуществимо. На практике осуществление вышеупомянутых намерений должно было быть облегчено очень коротким сроком сбора чрезвычайного налога (примерно 20 июня 1581 года).

Задача набора войск была разделена (из-за отсутствия великого гетмана Короны) между королем (кавалерия и венгерская пехота из Трансильвании), Замойским (польская армия и венгерская пехота; последняя в основном из Словакии) и Фаренсбахом (шотландская пехота и немецкая кавалерия). Как и в предыдущие годы, король приказал дополнительно набрать венгерскую пехоту и кавалерию (в Трансильвании, через своего брата Кристофера).

В то же время уже в конце 1580 года король начал частные усилия по сбору средств на первоначальные военные расходы, заняв 150 000 злотых у саксонского принца Августа, курфюрста Бранденбургского Иоанна Георга и прусского принца Георга Фридриха Анспахского (выплаченные ему весной 1581 и в самом начале 1582 года). От Георга Фредерика он добился пожертвования 30 000 злотых на псковский поход и обязал город Ригу ежегодно выплачивать ⅔ таможенного дохода. К Готарду Кетлеру, герцогу Курляндскому, он обратился с особым призывом оказать более значительную поддержку, чем прежде[267].

Отдельную страницу занимают военные приготовления к экспедиции в плане артиллерии, технического оснащения, продовольствия и т. д. Общий надзор здесь также осуществлял король при непосредственной помощи придворных казначеев короны Яцека Млодзеевского и Литвы Теодора Скурнина Тышкевича, который впоследствии сопровождал короля в экспедиции в Псков. К сожалению, точный подсчет размера этих приготовлений для данного года невозможен. В любом случае, они не имели такого размаха, как в предыдущие годы, либо из-за имеющихся запасов, либо в результате конкретных политических событий. Количество артиллерийских орудий было меньше, чем в Полоцком и Великолукском походах. Большую роль здесь, видимо, сыграло расстояние (Псков находился примерно в 300 км от Полоцка, а Вильно – в 550 км, по дороге через Полоцк). Как бы то ни было, было взято 20 тяжелых осадных орудий. Судя по калибру закупленных ядер, среди них были пушки в 20, 24 и 31 фунт. Кроме того, было взято несколько более легких орудий, в том числе полевые пушки. Некоторые из них уже находились в Заволочье, другие, вероятно, в Полоцке и Вильно, где их только что отлили[268].

Вопрос с порохом и пушечными ядрами в этом году, по-видимому, был решен за счет имеющихся запасов (вероятно, в основном захваченных в 1579–1580 гг.), лишь частично дополненных дополнительными закупками в стране. Значительное их количество находилось в Витебске, Заволочье и, прежде всего, в крепости Суша. Однако, поскольку склад боеприпасов в Суше к началу лета (июнь) 1581 года взорвался, пришлось довольствоваться внутренними закупками, осуществляемыми централизованно, и запасами небольших складов из северо-восточных пограничных районов республики. Это дало в общей сложности 600 центнеров[269]. Саперных инструментов в том году было закуплено также неизвестное количество топоров, лопат, колесниц, мотыг, цепей, мешков и т. д.

Относительно хорошо была проведена подготовка к транспортировке, где, помимо предварительного ознакомления с судоходными водными путями и течением рек (рекогносцировка Фаренсбаха осенью 1580 года) и ремонта сухопутных путей (деятельность Зибжика, коменданта Заволочья), королевский обоз был увеличен до 400 лошадей и 220 волов. Водный транспорт обеспечивался наемными судами с персоналом, а сухопутный – многочисленными командами кучеров и погонщиков волов. В королевском обозе имелось 96 возничих, во главе которых стоял некий Миколай («провизор»), а его заместителем («вицепрефектом») был Гурский. Кроме того, нанимались возчики с собственными лошадьми и снаряжением (в основном, судя по всему, за счет литовской казны). Для обеспечения переправ через реки для армии было решено использовать понтонный мост, построенный еще в 1580 году[270].

Что касается казначейства, заранее готовившего продовольствие для армии, то, хотя в «Порядке экспедиции на московскую войну при короле Стефане» указано наличие провиантмейстера, трудно определить сферу его деятельности. Из источников известно лишь, что собиралось продовольствие для немецкой пехоты. А именно, на королевские деньги закупались в основном мука и волы.

В случае с польскими войсками о пропитании заботились сами подразделения, которые делали закупки самостоятельно. Самые впечатляющие заготовки в этом отношении были сделаны Замойским (только для личного пользования), который собирал их в Гданьске и Риге. Среди них были не только основные продукты, но и самые изысканные, в том числе прекрасные вина. Ян Зборовский при посредничестве Нарвита, своего доверенного лица, собирал аналогичные, но менее изысканные запасы в Вольпе. Итальянец Доминик Рудольфини, военный инженер, потратил более 200 талеров на покупку еды для себя. Это были сухари, венгерская рыба, сыры, свиное сало, сушеные овощи, бобовые, масло, венгерская брынза, итальянское масло и многое другое.

Всеми подготовительными мероприятиями король руководил из Гродно, куда он прибыл из Варшавы в середине апреля 1581 года, и Вильно, где он находился с 29 апреля по 20 июня 1581 года[271].

Иван Грозный, который, видимо, очень рассчитывал на срыв варшавского сейма в начале 1581 года и, соответственно, отмену похода, получил от своего посланника и многочисленных шпионов в Польше известия об обратном, а именно, что сейм все же одобрил чрезвычайный налог, и притом на 2 года вперед, и король уже начал энергичную подготовку.

По этой причине большая делегация из Москвы во главе с Пушкиным прибыла в Вильно, где на рубеже мая и июня вела переговоры с королем. После долгих переговоров представители царя были готовы отдать почти всю Ливонию, за исключением Нарвы и еще 3 замков. Взамен они потребовали вернуть им Великие Луки, Велиж, Невель, Воронич и прилегающие к ним территории. Таким образом, это были первые значительные уступки со стороны Русского царства, однако остается неясным, не были ли они сделаны с целью еще больше замедлить военные приготовления Батория[272].

Пока, однако, перспектива получения всей Ливонии мирным путем казалась полякам несомненной. Это мнение еще более укрепилось благодаря скорому прибытию специального папского легата Поссевино. Целью его миссии, ставшей результатом усилий Ивана Грозного в Ватикане, было посредничество в мирных переговорах. Папа надеялся, что, положив конец польско-русской борьбе, он убедит царя и короля присоединиться к антитурецкой коалиции.

Следствием этих настроений стало то, что дальнейшая активная подготовка к войне была признана бессмысленной. Это привело к тому, что темпы найма и оснащения солдат, сбора снаряжения казначеями и т. д. значительно замедлились[273].

Однако какими бы искренними ни были намерения царя в тот момент, не все им доверяли. Баторий требовал денежной компенсации за расходы на войну и возвращения всей Ливонии, не желая оставлять в руках Русского царства порт Нарвы. В случае подписания мирного договора он готов был отказаться от претензий на Смоленск, лишь бы завладеть провинциями, отрезавшими Русское царство от Балтики. В то же время Баторий твердо придерживался пословицы «Si vis pacem, para bellum» и, несмотря на многочисленные препятствия, старался продолжать подготовку к походу на Псков. Не обращая внимания на то, что русским гонцам было дано четыре недели на то, чтобы привезти ответ Ивана Грозного на его требования, Баторий 20 июня отправился в Дисну. За ним последовало русское посольство, но уже через несколько дней стало ясно, насколько верны были предсказания короля[274].

В конце июня царь внезапно решил отказаться от политики умиротворения и продолжить войну, вызвав удивление в Речи Посполитой и получив идеальные условия для того, чтобы взять инициативу в войне в свои руки. Он начал активную кампанию саботажа и дезорганизации в Литве, засылая туда множество своих шпионов и диверсантов, пользуясь растущим дезертирством из пограничных гарнизонов (особенно из венгров) и большим притоком гражданских лиц из Речи Посполитой[275].

Еще во второй половине апреля 1581 г. Иван Грозный начал концентрировать значительные силы в Можайске. Он явился туда лично, в сопровождении старшего сына, и разделил полевое войско на полки. Командование большим полком, а значит, и всем войском, принял князь Михаил Катырев-Ростовский, которому помогал Дмитрий Хвостинин. Остальными четырьмя полками командовали Иван Бутурлин, Роман Бутурлин, Иван Туренин и Михаил Салтыков.

Царь приказал ратям князя Михаила Катырева-Ростовского, стоявшим в районе Можайска, продвинуться до Дорогобужа и Смоленска, а затем вторгнуться в пределы Литвы со стороны Могилева.

Польские историки удивляются неожиданной перемене в поведении царя, считая маловероятным, что это было результатом заранее продуманной дипломатической игры. В конце 1580 года царь был еще слишком ошеломлен успехами Батория, а налоговые постановления сейма, в свою очередь, устранили всякую надежду на отказ Речи Посполитой от нового похода. Поэтому резонно предположить, что уступки Ивана Грозного, сделанные вскоре после этого, были искренними. Только в дальнейшем его успокоили, во-первых, известия о медленности военных приготовлений Речи Посполитой, затем о смерти Кристофора Батория, князя Трансильвании (царь знал, какое значение польский король придавал венграм) и, наконец, о прибытии папского легата Поссевино, который пообещал договориться о лучших условиях мира[276].

На позицию царя повлияло ужесточение требований Батория, связанное, вероятно, с бегством в Речь Посполитую в начале мая 1581 года царского стольника Давыда Вельского, племянника Малюты Скуратова. Изменник предложил Баторию возобновить войну и предпринять поход на Псков: «Людей во Пскове нет и наряд вывезен и здадут тебе Псков тотчас». Для колебавшегося Батория сообщения знатного перебежчика, вероятно, послужили окончательным толчком к принятию решения о продолжении войны. Поэтому в ответ на новые уступки последовали новые требования: Баторий требовал теперь не только всю Ливонию, но и ряд русских крепостей, занятых им в 1580 году, а также выплаты возмещения за военные издержки в размере 400 тысяч венгерских золотых. Требование контрибуции ясно показывало, что руководство Речи Посполитой не заинтересовано в заключении мира. Возобновление войны стало неизбежным, и Иван Грозный приказал воеводам начать военные действия. 23 июня 1581 года царь отправил Баторию письмо, в котором сообщалось, что предложенные условия мира он принять не может и, пока король не изменит своей позиции, прерывает с ним мирные переговоры[277]. Как сказано выше, 20 июня Баторий выступил в поход, отправив техническое оборудование по известному водному пути Вилии до Михалишкеса, затем по суше до Поставы и далее к рекам Дисна и Двина. В распоряжении короля было около 2500 пехотинцев и около 800 венгерских всадников. Кроме того, было несколько почтов добровольцев из Литвы и Короны. На пути к Вильно также уже находилась польские хоругви набора 1581 года. Среди польской пехоты, возможно, уже было 8 выбранецких рот общей численностью около 1400 человек и 100 наемников. Последние, вероятно, также составляли вооруженный эскорт речного транспорта[278].

Походный строй короля из Вильно в Дисну описан Нарвитом: «Венгерская пехота идет… (с королем) с двух сторон, он в середине, а венгерская кавалерия спереди». Замойский, который должен был принять командование всей польской конницей и новыми наборами польской и частично венгерской пехоты, не смог собрать вокруг себя никаких сил и следовал за королем один и с двухдневным отставанием[279].

В Дисне, сразу по прибытии (1 июля), король получил известие о вторжении русских войск. Около 25 июня эти силы (вероятно, преувеличенно оцененные в 30 тыс. человек), состоявшие в основном из русской, татарской и казачьей конницы, вторглись в пределы Великого княжества Литовского. Их задачей было выявить дислокацию польских войск и демонстративно опустошить приграничную территорию.

Вторжение затронуло земли в верховьях Днепра на участке от Дубровны через Оршу, Шклов, Копысь, Могилев до Мстиславля. Повсеместно сжигались деревни, грабилось имущество, а население уводилось в плен. Крепости успешно оборонялись. Польская и литовская конница была разбросана вдоль Днепра, ротмистры некоторых хоругвей отсутствовали, поэтому она начала действовать только 27 июня, т. е. на третий день вторжения у Могилева. Первой вступила в бой хоругвь Казановского (под командованием поручика Марковского), затем хоругвь Темрюка и литовские войска Кшиштофа Радзивилла, численность последних достигала 500 человек[280]. Хоругви, сосредоточенные в Шклове, направились навстречу русским. Самая крупная стычка произошла 27 июня между Шкловом и Могилевом, где были убиты воевода Роман Бутурлин и князь Никита Черкасский. Русским полкам удалось сжечь предместья Могилева, но в этот же день они были вынуждены отступить за Днепр. После короткого привала под Смоленском часть полков по приказу царя была направлена в Ржев, а часть – в Великий Новгород[281].

Положение короля становилось сложным. Назначенный срок сбора всех войск только что прошел, и ничто не указывало на то, что они соберутся в ближайшее время; кроме того, деньги от чрезвычайного налога еще не поступили, и поэтому не было надежды привлечь около 7000 солдат с зимних квартир. По сведениям придворного казначея Яцека Вилодзейовского, в мае 1581 года только задолженность перед ними за прежнюю службу составляла более 350 000 злотых. Король уже решил пока приостановить выплату этой суммы, а выплатить только аванс за первый квартал, что было частично произведено в июне 1581 года. Это, очевидно, вызвало протесты солдат, утверждавших, что им необходимо делать дорогостоящие дополнения к экипировке. Пытаясь погасить их недовольство, Замойский сам начал выдавать некоторым наиболее нуждающимся ротам и хоругвям денежные пособия в счет последующей выплаты жалованья.

В поступлениях короны до конца июня 1581 года значилось: всего 94 000 злотых с четвертой части доходов, которые в итоге были использованы на поход, а не на оборону Подолии, как того хотели депутаты сейма; 100 000 злотых из займов (от принцев Георга Фридриха Анспахского и курфюрста Бранденбургского); 30 000 злотых пожертвований от принца Пруссии Георга Фридриха; и до 13 000 злотых из личной казны короля. В общей сложности около 230 000 злотых. На эти деньги нужно было снарядить более 22 000 солдат и закупить необходимое техническое оборудование. Для справки стоит отметить, что на первый квартал 1581 года на запланированное количество 4650 всадников нового набора должно было быть выделено 76 150 злотых, на остальные около 8000 всадников из набора 1580 года – около 14 000 злотых, на всю пехоту (венгерскую, немецкую и польскую) – около 50 000 злотых. Всего около 260 000 злотых. Пехота, особенно иностранная, должна была регулярно получать жалованье, причем высокое[282].

В такой ситуации в Дисне 10 июля состоялся военный совет, целью которого было обезопасить пограничные литовские земли и обеспечить королю свободу действий на главном направлении. В заключение было решено отправить Кшиштофа Радзивилла, литовского полевого гетмана, во главе отряда численностью около 3000 человек в район Орши. Состав отряда известен только частично. По имеющимся данным, он включал 6 польских хоругвей, расквартированных в этом районе, часть литовской конницы Кшиштофа Радзивилла, хоругвь Николая Радзивилла и литовской пехоты из числа гарнизонов пограничных крепостей, оснащенной полевыми орудиями. В тот же день литовский полевой гетман отправился в направлении Орши[283].

Через пять дней из Москвы вернулся гонец с письмом от Ивана Грозного. В нем царь официально порывал с миротворческой политикой, отказываясь уступить ту часть Ливонии, которая находилась в его владении. Договоренности были разорваны, и только Поссевино, не теряя надежды на посредничество, поспешил в Москву.

Июньский русский набег не был акцией, рассчитанной на нанесение сколько-нибудь серьезного ущерба Речи Посполитой. Все указывает на то, что действия царя здесь были результатом обычной политической игры, в которую он часто играл. Акция привела к прекращению прямых переговоров, но это ничего не значило, так как обе стороны ждали посредничества Поссевино. В этом контексте русский набег можно рассматривать как попытку выторговать более выгодные условия мира. Ведь такие действия, т. е. демонстрация силы и готовности к переговорам, были излюбленной тактикой царя. Вскоре после этого (в начале июля) русские войска предприняли набеги к Велижу, закончившиеся неудачно. Однако по масштабам она была гораздо меньше, чем верхнеднепровский рейд[284].

Ситуация конца июня – начала июля не оставляла сомнений в том, что судьбу Ливонии решит оружие. Баторию, чтобы не растратить достигнутые до сих пор успехи, необходимо было предпринять поход к какому-либо важному объекту Русского государства, расположенному либо в непосредственной близости от Ливонии, либо далеко в его глуби. Такой поход имел шансы на успех при соблюдении двух основных условий:

1) начало в первых числах июня, ввиду большой площади театра военных действий, неудобного в то же время по разным причинам для ведения боевых действий осенью, зимой и весной;

2) наличие финансовых средств, которые позволили бы набрать большее количество войск, чем до сих пор (необходимость оставлять гарнизоны в занятых городах), и обеспечить эффективную транспортировку на большие расстояния технического оборудования и обильных запасов боеприпасов[285].

Протяженность и длительность похода значительно превышали все предыдущие, и, следовательно, требовалось, чтобы чрезвычайный налог за двухлетний период в короткое время дал средства, по крайней мере, вдвое превышающие прежние.

Подобные мобилизационные усилия на четвертом году тяжелой войны требовали чрезвычайных стимулов в тогдашних политических условиях Речи Посполитой, например непосредственная угроза ее существованию. А раз такой угрозы не было, значительных усилий предпринято не было. Поэтому средства, одобренные на сейме 1581 года, следует рассматривать в условиях того времени как очень серьезные, но все же весьма далекие от необходимых и, кроме того, полученные со значительной задержкой, что должно было поставить под сомнение возможность организации большого похода.

В результате король с 1 по 15 июля находился в Дисне, не имея возможности ни призвать с зимних квартир около 7000 всадников наборов прежних лет, ни полностью собрать набор этого года. Из последних прибыло лишь несколько польских хоругвей и большая часть выбранецкой пехоты. К ним добавилось несколько сот добровольцев из Литвы и еще более скромное количество от Короны. Таким образом, король вынужден был бездействовать в самое благоприятное для военных действий время и, будучи по натуре вспыльчивым, сыпал угрозами в адрес медлительных и нерасторопных ротмистров.

В то же время непрерывно обсуждались цель и способ проведения похода. Хотя псковское направление, как естественное следствие окончательно принятой концепции войны, было определено еще осенью 1580 года, теперь, в сильно изменившейся обстановке, король стал искать другие, более выгодные решения. Пока вопрос не был решен окончательно, но было решено внести изменения в псковский вариант. А именно, на основе рекогносцировки Фаренсбаха был первоначально разработан маршрут похода на Псков (один из самых коротких), ведущий через юго-восточные пограничные земли Ливонии и проходящий через русские крепости Себеж, Опочка и Остров, которые должны были быть покорены по пути. То же самое касалось нескольких крепостей между реками Великая и Утроя (Красный, Велье и др.). Со стороны сильных русских крепостей Режица и Люцин маршрут был прикрыт лесами, проход через которые дополнительно затрудняли многочисленные озера и реки[286].

Водный путь, который вел от Дриссы до Себежа, а оттуда, после небольшого перерыва, по реке Великой до самого Пскова, был особенно удобным для перевозки тяжелой артиллерии и обозов.

Однако внезапно возросшая активность русских войск вызвала серьезные опасения по поводу обеспечения безопасности восточных пограничных территорий Литвы. В результате маршрут был значительно смещен на юго-восток, пройдя через Полоцк – Невель – Заволочье и, вероятно, район Ржевы Пустой. Это позволило отказаться от осады Опочки и тем самым выиграть время, а также обеспечить лучшую поддержку Радзивиллу. Большие трудности возникли только с речным транспортом, так как от верховьев реки Уши до реки Великой в районе Воронича приходилось двигаться сухопутным путем.

15 июля Баторий прибыл с имевшимся у него немногочисленным войском в Полоцк. Здесь он принял дальнейшие решения по устранению угрозы литовским границам со стороны Смоленска. Он послал на помощь Кшиштофу Радзивиллу около 600 литовских татар во главе с Михаилом Харбурдой. Он также выдал универсалы литовским шляхтичам из 8 районов литовско-московского пограничья, чтобы они присоединились к отряду Радзивилла. Кроме того, он поднял все восточные и юго-восточные пограничные земли Речи Посполитой, а именно подольские войска, низовых казаков и частные отряды Острожских, призвав их ударить по русским землям и тем самым заставить их силы рассредоточиться по всей границе[287].

В Полоцк стало прибывать все больше и больше войск, особенно польской пехоты, венгерской пехоты из набора Замойского и польской конницы. Возросло также количество почтов магнатов и хоругвей литовского ополчения. Армия, хотя и собралась неполностью, по словам Ридольфини и сведениям, которыми располагал нунций Калигари, была хорошо оснащена и многочисленна.

21 июля армия вышла из Полоцка в Заволочье двумя колоннами: главная (король впереди, за ним канцлер с главными силами) по трудной дороге через леса, тянувшиеся вдоль рек Полоты и Дрисса, а правое крыло (литовцы) – через Невель. В то же время доселе благоприятная, солнечная и теплая погода испортилась, и в течение нескольких дней шел не по сезону дождь, что невероятно осложняло поход, несмотря на то что Зибжик значительно улучшил состояние дорог. Особенно это сказалось на транспортировке артиллерии, которую под вооруженным конвоем вели из Дисны по рекам Двина, Дрисса и Усвеча до озера Усвеча, откуда ее затем пришлось везти около 30 км по суше. Наконец, 26 июля армия достигла Заволочья, пополненная по дороге и на месте за счет прибытия опоздавших хоругвей[288].

В Заволочье 29 июля состоялся военный совет для окончательного определения цели похода. Большинство высказалось в пользу Пскова. Однако Баторий, зная о скудости своих сил и, с другой стороны, о тщательной подготовке Пскова к обороне (Ивану Грозному на этот раз не составило бы труда угадать цель следующего удара противника), хотел бы видеть другое направление, а именно на Новгород Великий. Этот город, хотя и один из крупнейших в Русском государстве, оказался не готов к обороне, а население, как докладывали королю, жаждало поднять вооруженное восстание против царя. Неожиданное появление там войск Речи Посполитой могло вызвать панику и побудить царя скорее покинуть Ливонию. Не исключено, что поход на Новгород действительно вызвал обоснованные надежды, ведь новгородцы наверняка еще хорошо помнили резню, учиненную над ними в 1570 году по приказу Ивана Грозного. Однако, поскольку риск такого похода был слишком велик из-за сильной угрозы с тыла и из Пскова, Баторий не стал настаивать. Из других предложений, отмеченных в источниках, был проект (Мартина Вейхера) нанести удар в самой Ливонии, а именно по Дерпту[289].

Также было принято новое решение относительно дальнейшей деятельности отряда Кшиштофа Радзивилла. А именно, получив подкрепление в виде литовских татар (они выступили в начале августа) и литовской конницы Филона Кмиты (2000 всадников), он должен был идти из Витебска через Сураж и Велиж на Белый и оттуда на Ржев, чтобы сковать русские рати и не допускать каких-либо их шагов против армии Батория.

В конечном итоге состав и численность этого отряда были примерно такими: 900 польских всадников (в основном гусар), примерно 500 литовских всадников Кшиштофа Радзивилла, хоругвь Николая Радзивилла, воеводы Виленского (200 всадников) около 1300 литовских ополченцев, 600 литовских татар под командованием Михаила Харабурды (легкая конница), 2000 литовских всадников под командованием Филона Кмиты (в том числе 1300 всадников из гарнизона Великих Лук, по состоянию на осень 1580 г.; вероятно, из кавалерии Кшиштофа Радзивилла позже было выделено 700 человек) и, возможно, немного литовской пехоты, посаженной на лошадей, всего около 5600 человек. Отряд двигался без обоза, перевозка продовольствия и снаряжения производилась непосредственно на лошадях[290].

Окончательным пунктом сбора войск Баторий назначил Воронич. Здесь должен был пройти смотр и роспись войск, а также частичная выплата жалованья. Поход, проходящий под сильным ливнем, продолжался с 3 по 6 августа. Артиллерию транспортировали по суше с огромным трудом, скорость движения составляла 5—10 км в день. Вероятно, войска двигались не мимо Опочки, а через Ржеву Пустую. Так, Пиотровский сообщает, что видел только холмистые пустоши, а о реке Великой упоминает в дневнике только 17 августа. Участник похода ротмистр Гостомский упоминает, что марш до Воронича шел неорганизованно, что невозможно было бы позволить, если он проходил мимо стен Опочки, где находился русский гарнизон, в то время как в декабре 1581 года при отходе от Пскова дороги до Вильно старательно охранялись в районах крепостей, занятых русскими[291].

Воронич был захвачен в январе 1581 года в результате дерзкого набега коменданта Заволочья Ежи Зибжика. В захваченной крепости был оставлен небольшой гарнизон. К удивлению поляков, крепость, расположенная так далеко во владениях Ивана Грозного, оставалась в их руках до прихода армии Речи Посполитой[292].

Остановка в Ворониче продолжалась до 16 августа, проводилась окончательная организационная подготовка. Первоочередной задачей было замещение должности великого гетмана. Это касалось коронного войска, так как должность Великого гетмана литовского король оставил за Николаем Радзивиллом «Рыжим», а полевого гетмана – за Кшиштофом Радзивиллом. 11 августа король передал должность великого гетмана короны Яну Замойскому. Великий канцлер короны давно добивался этой должности и даже упросил Батория выдать ему секретную привилегию на пожизненное занятие должности гетмана, что до поры до времени оставалась тайной. Сочетание двух столь высоких должностей в руках влиятельного Замойского вызвало удивление, а в некоторых кругах и нескрываемое недовольство. Негодование было бы, вероятно, еще большим, если бы стало известно, что назначение будет пожизненным, а круг полномочий гетмана будет как никогда широк. Вероятно, именно поэтому, чтобы избежать протестов и дискуссий, о назначении было объявлено только сейчас, да еще на захваченной территории, в ходе военной кампании. Многие считали, что великим гетманом Короны должен был стать Ян Зборовский с его военным опытом, знаниями и умениями, но именно его не было в окружении Батория[293].

Тридцатидевятилетний Замойский не имел большого военного опыта. Он был опытным парламентарием и дипломатом, а свои первые шаги на военном поприще сделал только во время правления Батория в ходе Полоцкого похода 1579 года. Он помог организовать поход, сам выставил 600 пехотинцев, а во время осады Полоцка сопровождал короля, участвуя в военных советах, что вызвало явную враждебность великого гетмана Короны Николая Мелецкого. В следующем году канцлер совместно с королем организовал поход на Великие Луки, для которого за свой счет выставил около 2000 солдат. Только тогда Замойский получил возможность показать себя на поле боя, командуя правой колонной коронной армии, захватившей Велиж. Затем во главе одного из отрядов он участвовал в захвате Великих Лук. После капитуляции крепости и отъезда короля в Польшу он захватил Заволочье – исходный пункт для похода на Псков. Безусловно, ему помогали советы опытных подчиненных (Георга Фаренсбаха, Станислава Жолкевского или Николая Уровецкого), но он продемонстрировал значительные организаторские способности, упорство и огромную требовательность к собственным солдатам[294].

Анджей Зборовский, коронный маршалок надворный, командовал придворными отрядами. Он был братом Яна Зборовского, опытного полководца, много лет занимавшего пост придворного гетмана, но сам не имел большого боевого опыта. В походах Батория 1579 и 1580 годов он командовал довольно многочисленными частными отрядами. В первые недели похода на Псков Анджей Зборовский отказался выполнять приказы Замойского, считая, что должен занимать независимую позицию. Венгерскими войсками командовал племянник короля, едва достигший двадцатилетнего возраста, Бальтазар Баторий. Он, однако, только недавно прибыл из Венгрии и безропотно подчинялся приказам Замойского.

Командиры отдельных полков назначались самим Замойским. Ими стали брацлавский воевода Януш Збаражский, гусарский ротмистр Кшиштоф Нищицкий, радомский кастелян Станислав Тарновский, конинский староста Станислав Пшиемский, Доминик Ридольфини и Николай Уровецкий[295].

Все кандидаты отличались соответствующей квалификацией и боевым опытом, многие из них поддерживали Замойского во время предыдущей кампании. Збаражский и Тарновский принадлежали к ведущим магнатским семьям Польши. Первый служил под командованием Батория еще во время боевых действий в Трансильвании и Венгрии. Отличился он и во время Полоцкого похода, когда способствовал разгрому армии Шереметева и взятию Сокола. Тарновский, ровесник канцлера, учился вместе с ним в Падуанском университете и был одним из его коллег на протяжении многих лет. О его военной службе известно немного: он участвовал в Гданьской войне, а затем возглавил несколько хоругвей, набранных в 1581 году[296].

Кшиштоф Нищицкий с военной службой, вероятно, познакомился уже во времена Сигизмунда Августа. С 1577 года он постоянно находился в военных походах. Он участвовал в боях под Гданьском, воевал во главе гусарской роты в Полоцком походе, а зимой 1579/80 г. находился на границе в качестве командира одного из коронных кавалерийских полков. После Великолукского похода он вновь остался на пограничной территории, охраняя Днепровскую линию между Оршей и Могилевом. В июле 1581 года он участвовал в отражении русского набега в Приднепровье.

Станислав Пшиемский начал свою военную карьеру еще во времена короля Сигизмунда Августа, а во время первого междуцарствия командовал одной из рот, набранных сеймом Великой Польши. Во время войны с Гданьском он оказался во главе добровольцев, а позже был в числе награжденных за участие в битве при Любешуве. Известно, что в 1580 году во главе гусарской хоругви он участвовал в походах на Велиж, Усвяты и Великие Луки. Он выполнял ответственные функции маршалка на сейме 1581 года, где способствовал принятию предложений Батория, касающихся продолжения войны с Русским царством[297].

Николай Уровецкий, сосед и родственник Замойского, получил образование в Западной Европе, где познакомился с военной службой. Хотя под Полоцком он командовал хоругвью, его опыт командования пехотой и выполнения разного рода инженерных работ был особенно ценен. Особенно это проявилось во время осады Заволочья, когда он отвечал за строительство моста, обеспечивающего штурм крепости.

Конечно, отдельное место занимали Радзивиллы, командовавшие литовским войском. Сан великого гетмана литовского находился в руках Николая Радзивилла «Рыжего», которому на момент Псковского похода было уже за семьдесят. С юных лет он воевал в составе литовской армии, особенно активно участвуя в обороне Ливонии. Наибольшим тактическим успехом в то время была победа над сильным русским войском под Улой в январе 1564 года. Он участвовал в Полоцком и Великолукском походах. Также он участвовал в дипломатических переговорах с представителями Ивана Грозного.

Полевой гетман Литвы Кшиштоф Радзивилл был младшим сыном Николая «Рыжего». Он начал военную службу под присмотром отца уже в 1564 году, приняв участие в битве под Улой, после чего почти непрерывно сражался с русской армией до конца второго периода Ливонской войны. По сути, он заменил в армии своего отца, командуя литовским войском в поле. Он хорошо знал театр военных действий и использовал свой опыт во время походов на Полоцк и Великие Луки[298].

Более чем двухнедельное пребывание в Ворониче было использовано также для составления проектов военных законов под наблюдением короля. После обсуждения старшими командирами и сенаторами они представлялись на рассмотрение ротмистрам. В них определялся порядок набора, разбивки лагерей, сбора продовольствия, оговаривались принципы дисциплины и судебной ответственности солдат. В них предписывалось соблюдать гигиену и порядок в лагере, запрещалось любое насилие над местным гражданским населением. Таким образом, Баторий хотел завоевать расположение местного населения, что могло облегчить ведение военных действий на территориях, находившихся под властью Ивана Грозного.

Король не упускал ни одной возможности для проведения пропагандистских мероприятий, показывающих огромную разницу между тиранией царя и справедливой войной, которую вела Речь Посполитая. Из Воронича Баторий направил обращение к новгородцам, призывая их перейти под защиту Речи Посполитой, поскольку только она гарантирует восстановление их прежних прав и свобод. Баторий считал, что обращение к новгородцам, которые в 1569–1570 годах подверглись кровавым репрессиям по приказу Ивана Грозного, поможет ему[299].

Свое обращение Баторий подкрепил угрозами, что, разобравшись с Псковом, отправится в Новгород, но будет лучше, если новгородцы заранее перейдут на его сторону, в этом случае они смогут рассчитывать на его немедленную военную помощь. Письмо заканчивалось заверениями, гарантирующими безопасность новгородским послам[300].

12 августа Баторий провел смотр армии. Воины имели хороший внешний вид и удовлетворительное состояние вооружения и снаряжения. В целом смотр оказался не столь успешным, как ожидалось ранее, из-за неполного состава, особенно кавалерии. Кроме того, вероятно, рассчитывали на добровольцев из Короны и Литвы. Прибывшие немногочисленные почты магнатов Короны оказались совершенно неутешительными. Литовские почты выглядели лучше, хотя и в этом году численность не соответствовала прежней[301].

Ожидалось, что коронная конница будет насчитывать около 11 000 всадников, а пока собралось около 8000, т. е. 70 % (из них 100 всадников было у Кшиштофа Радзивилла). Напротив, пехота, польская и венгерская, прибыла почти в полном составе, а немцы и шотландцы Фаренсбаха ожидались в ближайшее время. Это усугубляло долгое время наблюдавшееся явное численное превосходство пехоты над собранной кавалерией. Коронная пехота (не считая западноевропейской), вероятно, достигала 10 000 человек (около 90 % от достигнутого позднее числа), а вместе с литовской – около 14 000, так что Пиотровский мог оптимистично сказать о ней, что она «хороша и обильна».

Для поднятия боевого духа армии перед выступлением на Псков коннице и частично пехоте было выплачено причитающееся жалованье, хотя и не в полном объеме, на общую сумму 138 632,25 злотого.

Разделение собранной армии на полки (hufce) было произведено Замойским по согласованию с королем сразу после смотра. Оно предусматривалось только на время марша от Воронича до стен Пскова.

Первым 12 августа двинулся конный полк Кшиштофа Нишицкого в качестве правой колонны прикрытия. В нем было 1430 всадников, в основном из придворных хоругвей. В его составе также находилась вся литовская конница (ок. 15 000 всадников). В левой главной колонне авангард составляли кавалерийские полки Януша Збаражского (1037 всадников) и Бальтазара Батория (830 венгерских всадников), а арьергард – полк Георга Фаренсбаха (1731 немецкий и шотландский пехотинец и 428 всадников). В состав главных сил входили полк радомского кастеляна Станислава Тарновского (699 всадников), польская пехота Николая Уровецкого (5573 пехотинца), венгерская пехота Стефана Кароли (2435 гайдуков) и часть артиллерии. 15 августа отправился в путь Ян Замойский (1762 всадника и 900 пехотинцев), а на следующий день сам Баторий с королевским полком (796 венгерских пехотинцев и 800 всадников). Литовская пехота под командованием Теодора Скумина Тышкевича (ок. 4000 всадников) сопровождала артиллерию. Полк Георга Фаренсбаха вышел из Воронича последним – 16 августа[302].

Всего коронная конница насчитывала 7108 всадников. При включении 900 всадников, приданных Радзивиллу, численность конницы возрастала до 8008 воинов. Численность пехоты составляла 9704 воина.

Численность частных войск Короны установить сложно. Здесь можно сказать, что в полк Януша Збаражского наверняка входил его частный почт, а полк Яна Замойского включал частные почты, численностью более 100 всадников, Стефана Грудзиньского, кастеляна накейского.

Литовские войска насчитывали до 20 000 воинов, но это лишь ориентировочная цифра из-за отсутствия подробных источников об их численности и составе[303].

В течение всего времени пребывания в Ворониче продолжалась разведывательная деятельность, направленная на сбор максимально точных сведений об укреплениях и гарнизоне Пскова, маршруте похода, а также местонахождении русских войск. Первые сведения о подготовке к обороне Пскова были получены уже в конце июля и подтвердились под Вороничем, когда поступили сообщения о том, что русские сожгли несколько мелких крепостей на дальних подступах к Пскову. Среди них были, в частности, Велье и Красный Городок на реке Синяя. Последний был вскоре отстроен литовскими казаками, и король направил туда воинов и несколько пушек, что дало польской армии ценный форпост против Опочки и Себежа. Эти крепости лежали к югу от Воронича, к востоку от маршрута похода армии, поэтому их не стали захватывать. Стефан Баторий не хотел терять время на их захват, но понимал, что они могут помешать снабжению армии под Псковом. Поэтому король с радостью воспринял известие о взятии Красного Городка и приказал тщательно отстроить новые укрепления. В результате Опочка и Себеж оказались блокированы кордоном из крепостей Красный Городок, Воронич и Заволочье, в которых были размещены гарнизоны[304].

Захваченные под Псковом военнопленные (они были допрошены в присутствии короля уже под Островом 20 августа) подтвердили и лишь немного дополнили полученные ранее сведения. Были установлены следующие факты: очень длинные стены, окружающие крепости и город, сложены из известняка и имели толщину около 2 саженей. Вооружение крепости состояло из 40 больших пушек, большого количества более легких пушек, гаковниц и ручниц, имевших очень большие запасы пороха и ядер. По показаниям пленных, гарнизон состоял примерно из 7000 пехоты (стрельцов) и 2000 конницы, не считая «бояр иных», мещан и окрестного населения. Пригороды были сожжены, продовольствие уничтожено в радиусе 8 км. Также было установлено, что напротив королевский армии находится полевой отряд, состоящий примерно из 5000 поместной и казачьей конницы. Это информация позволяла Баторию достаточно точно оценить военную ситуацию и собственные возможности[305].

В заключение всех рассуждений о многогранной деятельности Батория в Ворониче стоит рассмотреть, как он сам оценивал военную ситуацию того года и какие видел пути действий. Прежде всего, цель войны, которую он вел, – завоевание Ливонии (отказ от «покорения всего Севера») – больше не менялась. Лучшим способом ее достижения была осада Пскова, что позволило бы прервать связь Ливонии с Русским государством и оказать сильное давление на Ивана Грозного, склонив его к заключению мира. Предпринятые до сих пор шаги должны были обеспечить безопасный поход армии к Пскову, предотвратить помощь его гарнизону и возможность атаки тыла осаждающей армии (такова была цель похода передового отряда двумя колоннами, рейда Радзивилла, захвата Красного Городка и взятия Острова).

У короля были очень серьезные опасения, удастся ли ему взять Псков, а также удастся ли упорной осадой окончательно склонить Ивана Грозного к уступкам. Основными причинами этих опасений были скудость средств и, как следствие, недостаточная количественная и техническая подготовка к походу, слишком поздняя мобилизация из-за медлительности сейма, запоздалое поступление чрезвычайного налога, большая удаленность театра военных действий, вынуждавшая совершать многонедельные походы в очень плохих дорожных и климатических[306].

Единственным решением в таком случае, по мнению короля, было оставить армию на зимние квартиры в русских землях, после чего летом можно было бы возобновить наступательные операции. Главную трудность в реализации этого варианта Баторий видел в недостатке финансовых ресурсов (требовались новые налоговые постановления).

Таким образом, мы видим, что в принципе оценка Баторием ситуации и собственных возможностей была верной. Контрмеры также соответствовали характеру и потребностям выдвинутых оперативных предположений. Полемика, однако, может быть вызвана последними. Ведь если бы король решил перенести войну с Ливонии на земли Русского государства, то наибольший эффект могли бы дать не планомерные и длительные осады приграничных крепостей, а смелый удар через Полоцк и Смоленск по центру государства, по Москве. Скорость и эффективность действий обеспечила бы многочисленная и отличного качества конница.

Правда, стоит отметить, что Баторий всерьез рассматривал подобную концепцию войны, но в итоге не решился рискнуть. Возможно, в открытом поле он чувствовал себя не так уверенно, как под крепостями[307].

Окончательный сбор всех сил для похода на Псков состоялся лишь в начале сентября 1581 года. К этому времени войска Батория уже овладели Островом (14–20 августа) и разбили лагерь под стенами Пскова, начав со 2 сентября подготовку к первому, генеральному штурму.

Наемное войско Короны насчитывало 10 251 всадника и 11 574 пехотинцев. Как уже ранее сказано, сбор конницы проходил медленно. Напротив, пехота Короны собралась быстрее. Например, венгерская пехота была в распоряжении короля уже в июне 1581 года, выбранецкая пехота почти вся была развернута в июне в назначенных пунктах (Бельск Подляский и Брест-Литовск – 10 рот, еще 2 роты прибыли в июле в Дриссу и Полоцк). Из польской наемной пехоты 6 рот в период 11–20 июля отправились в Полоцк и Великие Луки, а еще 7 – в период 1—15 августа в Воронич, Заволочье и Динабург. Основная часть наемной пехоты Замойского уже в середине августа находилась в Ворониче. Западноевропейские наемники Фаренсбаха присоединились к армии только во второй половине августа. Наряду с наемниками, как и в предыдущие годы, были добровольцы, хотя и в меньшем количестве. Их количество достигало почти 2000 человек. Среди добровольцев были подданные герцогства Пруссия, монархии Габсбургов и даже 4 англичанина[308].

Конница Короны, воинов[309]

По подсчетам Котарского, численность наемной конницы Великого княжества Литовского, участвующей в походе на Псков составляла 4000 воинов. Примерно столько же воинов насчитывала пехота, в т. ч. 2000 магнатских и шляхетских, 1000 казаков и 1000 наемных.

Частные войска и ополчение насчитывали не менее 1500 воинов. Литовских казаков, как пеших, так и конных, насчитывалось около 3000[310].

Пехота Короны, воинов[311]

Инженерный и артиллерийский персонал

Список войск был бы неполным без упоминания вспомогательных служб, среди которых выделялись военные инженеры, в основном итальянцы. Они играли особенно важную роль во время осады, поэтому Баторий и Замойский старались привлечь наиболее выдающихся специалистов и платили им высокое жалованье.

Сразу после них (по значимости) идут пушкари, насчитывающие 20 мастеров и 10 их помощников. 12 из них носили немецкие фамилии. Только четверо носили польские фамилии. Административно их возглавлял Бартоломей Остромецкий, а тактическое командование находилось в руках Эрнеста Вейхера.

Кроме того, Ян Замойский привел с собой несколько канониров (со своей личной артиллерией?), причем за свой счет. Из венгров, присутствовавших в псковской экспедиции, источники упоминают пушкаря Якуба «de Fratrie» и Иеронима «magistri bombardarum», но их было гораздо больше[312].

Инженерный персонал возглавляли 2 шанцмейстера (жалованье 12 злотых в месяц), одним из которых был (еще со времен Гданьской войны) Людвик Ведель с титулом «munitionum et fossarum magister». Им помогали 50 рабочих для строительства окопов (оплата 4 злотых в месяц). Для рытья подкопов под крепостными стенами был нанят по меньшей мере 41 горняк, мастера получали 8, а их помощники – 5 злотых в месяц. Среди других ремесленников были также:

– 4 кузнеца (1 мастер и 3 помощника)

– 2 колесника (1 мастер и 1 помощник)

– 2 резчика по углю (1 мастер и 1 помощник)

– 21 плотник (2 мастера и 19 помощников, объединенных в 2 десятка).

Все они получали в среднем по 8, 12 (мастера) и 5 злотых (помощники) в месяц.

У венгров были свои ремесленники, в количестве 12 человек, с месячным жалованьем 4—16 злотых. Литовцы также держали несколько ремесленников и плотников, например, для наведения понтонного моста.

Полицейскую службу в армии нес профос, получавший жалованье на 2 коня по 15 злотых в квартал. В помощь ему назначалось несколько делегатов от разных национальностей. Из поляков это были: Станислав Пшиемский – конница и Мацей Бех – пехота; из венгров Петр Кенди, после его смерти Стефан Кароли, – пехота и один из поручиков Бальтазара Батория – конница; имена делегатов из литовцев и немцев неизвестны. Исполнение приговоров принадлежало профосу. Для этого ему были выделены палач и 25 пахолков[313]. Поход 1581 года пытались использовать и в картографическом плане. Достоверно известно, что составлялись планы осаждаемых крепостей, а также карты Ливонии. Замойский очень хотел их заполучить, и последние (ливонские карты) были использованы польским посланником во время мирных переговоров в Яме-Запольской. Той же цели служили карты-эскизы всей Ливонии и «Civitatis Plescoviensis delineatio» (копии которых были переданы Поссевино). Трудно сказать, был ли упомянутый Сарницким «itinerarium exercitus Polonici redeuntis ex Moschovia» чем-то большим, чем уже упомянутая карта Ливонии. Имена составителей вышеупомянутых картографических материалов, к сожалению, неизвестны. К. Бучек, выдающийся специалист по истории польской картографии, считает, что они в любом случае были поляками[314].

Что касается практического использования уже существующих карт, причем в оперативном масштабе, то, как король обсуждал маршрут и задачи, например, экспедиции Кшиштофа Радзивилла, указывает на использование карты Струбича «Ливония», постоянно дополняемой новыми деталями, полученными в ходе походов.

Медицинская служба

Во главе наемных хирургов стоял Вильгельм Люценбергер. Их количество было довольно значительным, но, как видно из слов Пиотровского, в критические моменты их не хватало. Отдельных хирургов временно прикрепляли к ротам польской кавалерии и пехоты, выплачивая им за лечение по 4 злотых за каждого раненого или больного.

Больных лечили в «цирюльничных палатках». Процент смертности от ран был очень высок. Трудно сказать, чем это было обусловлено – суровыми зимними условиями или недостаточным профессиональным уровнем хирургов. Лекарства для армии поставлял аптекарь Анджело Каборти (Angelo Caborti), получая оплату за них из королевской казны[315].

Помимо хирургов, в экспедиции участвовали терапевты, возглавляемые придворным врачом короля Николя Бучелла.

В частных почтах были свои хирурги, которых нанимали магнаты. У венгров был свой медицинский персонал, так же как и у западноевропейских рот (в штате каждой роты был хирург). Последним Замойский гарантировал защиту и поручил уход за ранеными и больными, оставшимися (после увольнения немецких солдат) у Печорского монастыря.

За обеспечением продовольствием и фуражом должен был следить провиантмейстер. Однако его имя нам неизвестно. Известно, что какую-либо организованную сверху донизу деятельность в этом направлении вели только в отношении западноевропейской пехоты. В остальных случаях нормой считались фуражировки, которые, однако, осуществлялись отдельными отрядами самостоятельно, а также постоянное снабжение продовольствием лагеря Стефана Белявского у Снетогорского монастыря. К концу осады король назначил своих представителей на разовой основе с указанием производить закупки продовольствия[316].

Окончательная численность польско-литовских войск, использованных на главном театре военных действий, выглядит следующим образом:

Корона

Наемная кавалерия 10 251 человек

Наемная пехота 11 575 человек

Итого 21 826 человек.

Добавив около 2000 добровольцев, мы получим около 24 000 человек.

Литва

Литовская наемная кавалерия около 4000 человек

Наемная пехота около 1000 человек

Итого около 5000 человек.

К этому добавляются частные почты магнатов и панов и дворянское ополчение общей численностью около 15 000 человек и до 3000 литовских казаков. Итого около 23 000 человек.

Таким образом, общая численность армии Батория составляла ок. 47 000 солдат, почти столько же, сколько и в предыдущем году. Из них только около 16 500 составляла пехота: Литва – 2000 (частная) – 1000 (наемная) – 1500 (казаков), Корона – 11 575 (наемная) – 500 (частная)[317].

Многочисленная конница могла поддержать действия пехоты и обеспечить осаду, что означало сильную угрозу мощной крепости и в итоге могло ослабить боевой дух гарнизона, и, прежде всего, оказать сильное давление на Ивана Грозного.

Следует добавить, что армию Батория сопровождал огромный обоз с челядью, численность которой примерно равнялась численности самого войска. Челядь очень часто использовалась при фуражировках, а иногда для поддержки боевых действий. В частности, при штурме Печерского монастыря и в подготовке декабрьской засады на дороге из Печор под Псковом[318].

На вспомогательных театрах военных действий у Короны и Литвы всего было около 8750 пехоты и кавалерии. При добавлении этих сил к армии, действовавшей на главном театре военных действий, получается примерно 55 000 солдат, что на 3000 меньше, чем в 1580 году.

Более глубокий анализ полученных результатов в отношении численного, видового и национального состава главной армии применительно к походу 1581 года возможен только в случае наемных войск Короны (в остальных случаях численные данные слишком неопределенны, складываются из отрывочных сведений), которые, составляя почти 50 % всей армии, в остальном были, несомненно, лучшей ее частью с точки зрения качества. Соотношение кавалерии и пехоты изменилось с 58: 42 % в 1580 году до 47: 53 % в 1581 году, то есть налицо численное преимущество пехоты над кавалерией. В самой пехоте доля национальных контингентов оставалась довольно высокой (49 % в 1581 г., 53 % в 1580 г.), и это объяснялось в основном увеличением притока выбранецкой пехоты и началом набора шляхетской пехоты. Среди иностранной пехоты вновь увеличилась доля немцев (с менее чем 1 % в 1580 году до 14 % в 1581 году), в то время как доля венгров, несмотря на увеличение примерно на 500 человек, в целом снизилась до 21 % (с 46 % в 1580 году).

Сама кавалерия (численно равная той, что была в 1580 году) по-прежнему сохраняла почти однородный национальный характер, поскольку отечественные контингенты составляли 82 % от общего числа, а венгерские – снизились с 13,5 до 8,5 % (в 1579 году венгры составляли 21 % кавалерии). В то же время было отмечено увеличение количества и процента немецкой кавалерии (3 % в 1580 году до 8 % в 1581 году).

Соотношение тяжелой (польские гусары, венгерские гусары и немецкие аркебузиры) и средней (казаки) кавалерии осталось неизменным (90 к 10 %) по сравнению с предыдущим годом[319].

Псковская крепость состояла из пяти колец крепостных стен. Первая стена, называемая Кром или Детинец, защищала Троицкий собор и вечевую площадь Пскова. Вторая крепостная стена – Довмонтова (по имени князя Довмонта). Третья крепостная стена была поставлена псковичами в 1309 году и носила имя посадника Бориса. Эту стену постепенно начинают разбирать сами горожане уже в 1375 году, когда строят четвертую стену Окольного города. Последняя, пятая, стена защищала так называемое Поле (Полонище) и часть реки Псковы.

Площадь Пскова в пределах укреплений составляла 214 га. Длина всех стен Пскова, включая внутренние, – более 9 км. Протяженность внешней – стены Окольного города равнялась 6,8 км. Башен и ворот было 40. При этом толщина внешних стен достигала 4–6 метров, а высота 6,5 метра.

После Москвы и Новгорода в XVI веке Псков был третьим городом России. В нем и в округе насчитывалось 40 приходских церквей и 40 монастырей. За пределами крепости находился посад. В городе и на посаде проживало свыше 20 000 человек.

Стены и башни строились из известняка с использованием известкового раствора. Известь гасили по многу лет в специальных ямах, а в готовый раствор добавляли небольшое количество песка.

Несмотря на свою толщину, стены из известняка оказались нестойкими к огню осадных 22‐ и 24‐фунтовых картаун. Пиотровский отметил в своем дневнике «Стены клубились, как дым; мы не думали, что они будут так непрочны»[320].

Еще до того, как Стефан Баторий осадил Великие Луки, Иван Грозный направил в Псков воеводу князя Василия Федоровича Шуйского-Скопина, воеводу князя Ивана Петровича Шуйского и других воевод, приказав «за все православное христианство против врагов стоять и вместе с подчиненными им воинами биться от всей души и сердца и со всем мужеством не на жизнь, а на смерть; и как разными укреплениями превратить в твердыню стены града Пскова, и приготовить все к бою, как подобает, чтобы выдержать долгую осаду»[321].

Прибыв в Псков, царские воеводы активно приступили к усилению крепости каменными, деревянными и разными другими сооружениями, готовясь к продолжительной осаде[322].

О том, какие мероприятия были проведены русскими по усилению крепости, сообщает Гейденштейн: «Северный бок, самый длинный, простирается в длину до 8000 шагов и окружен каменною стеною. К этой стене, по взятии Великих Лук и Полоцка Московский царь прибавил другую с внутренней стороны, наложив в промежутке между двумя рядами бревен, которыми она держалась, громадное количество земли. Со всех сторон имеются очень крепкие башни, сделанные из того же камня; и так как башни прежней постройки недостаточно были равны между собою и вследствие того не прикрывали себя взаимно от пушечных выстрелов, направленных от одной к другой, то, поставив с углов тех новые стены и покрыв их весьма толстым дерном и разместив по ним окна, он устроил так, что оне находились на равном друг от друга расстоянии; у тех же башен, которые казались частью слишком тесными, частью слишком непрочными для того, чтобы могли выдержать выстрелы от более тяжелых орудий, с внутренней части на удобных местах расставил в промежутках другие башни, также деревянные, сделанные с великим тщанием из самых крепких бревен, и снабдил их достаточным количеством больших пушек»[323].

Перевод с латинского оригинала корректен – действительно указана сверенная сторона[324]. Гейденштейн, очевидно, пользовался схемой укреплений Пскова, но перевернув ее, – Покровская башня в его описании располагается на востоке, а стена Окольного города на Полонище на севере. Длина стены – 8000 шагов, указанная Гейденштейном, завышена более чем в два раза.

Протяженность Окольного города от Никольской Грановитой башни у реки Пскова до Покровской башни у реки Великая составляла около 2300 метров. На этой стене имелось 8 башен, т. е. среднее расстояние между башнями достигало 300 метров. Наименьшее расстояние – около 150 метров было между Свинузской и Покровской башнями, наибольшее – около 450 метров между Петровской и Трупеховской башнями. В этой стене имелось 5 ворот: в Петровской, Трупеховской, Сокольей, Великой и Свинузской башнях. Следует отметить, что участок стены между Трупеховской и Великой башнями был построен в 1477–1478 годах, остальные участки были построены на 30 лет позднее. Вероятно, на участке между Михайловской и Свинузской башнями, длинной около 1800 метров, были проведены основные работы по усилению.

По имеющейся информации, расстояние между башнями в деревянных крепостях, таких как Великие Луки и Заволочье, составляло 90—100 метров. Великие Луки имели 11 башен, при длине стен 1100 метров, Заволочье – 9 башен на 900-метровой стене. Можно предположить, что к имеющимся Михайловской, Петровской, Трупеховской, Сокольей, Великой и Свинузской башням были добавлены до 12 деревянных башен и раскатов – возвышенных платформ (террас) для размещения артиллерии, в виде пристройки к крепостной башне или отдельного башнеподобного строения.

Слова Гейденштейна – «у тех же башен, которые казались частию слишком тесными, частью слишком непрочными для того, чтобы могли выдержать выстрелы от более тяжелых орудий, с внутренней части на удобных местах расставил в промежутках другие башни, также деревянные, сделанные с великим тщанием из самых крепких бревен и снабдил их достаточным количеством больших пушек» – относятся, по всей видимости, к Петровской, Трупеховской, Сокольей, которые были относительно небольшими и трехъярусными.

Кроме того, согласно Гейденштейну, с внешней стороны, так как потребовалась обкладка дерном, каменных стен на равном расстоянии были поставлены новые деревянные стены, имеющие бойницы. Можно предположить, что это были аналоги бастионов, позволявшие вести фланкирующий огонь.

Деревянные укрепления только на первый взгляд кажутся уступающим каменным. Широкое применение дерева не свидетельствовало о снижении прочности обороны и не означало возврата к приемам фортификации допорохового периода.

В XVI веке заполненные деревом рубленые тарасы (от французского слова «terrasses» – «земляная насыпь») нередко лучше противостояли огню осадных батарей, чем каменные. В связи с распространением бастионных или «земляных городов», менее трудоемкие, чем отдельные срубы-городни, тарасы нашли разнообразное применение в фортификации. Оценив стойкость тарасов против ядер, русские строители массово использовали их при усилении старых и строительстве новых крепостей.

Итальянский дипломат и ученный Джованни Ботеро в своей книге «Всемирные реляции», изданной в 1592 году, сообщал о строительстве в Русском царстве деревянных стен и башен, построенных из бревен, заполненных землей. Эти укрепления «…в состоянии выдержать орудия всякой величины. Против огня они, конечно, не могут устоять, однако, обстрелу они уступают не так скоро»[325].

Джованни Ботеро приводит аргументы, какие укрепления надежнее, каменные или деревянные: «В пользу последних приводят следующие доводы: что они строятся скорее и с меньшими издержками, что они служат лучше против всяких орудий, что если легко разрушаются, то и скоро исправляются, и, наконец, земляная насыпь легче приспосабливается к разным потребностям защиты, смотря по способу нападения, чем каменная стена. Тем не менее, следует предпочесть каменные стены, так как при взятии крепостей употребляются четыре приема: обстреливание из орудий, подкоп, огонь и траншеи. Против орудий, может быть, стены служат, менее сопротивляясь ядрам, чем пропускающая их земля, а против подкопа, огня и траншей они гораздо лучше. Но чтобы совокупить выгоды от [каменных] стен с удобствами от деревянных укреплений, возможно устроить за ними насыпные брустверы»[326].

Известный исследователь А.Н. Кирпичников считает слова Гейденштейна «со всех сторон имеются очень крепкие башни, сделанные из того же камня» подтверждением постройки псковичами в ходе Ливонской войны каменных укреплений. По версии А.Н. Кирпичникова: «Речь идет о своеобразных низких приземистых башнях захабах высотой два-три яруса, которые, следовательно, лишь немного возвышались над прилегающими стенами». Эти оборонительные сооружения одновременно выполняли функцию башни, ворот, предмостных укреплений. Кирпичников сравнивает захабы с подковообразными, выдвинутыми в предполье околобашенными ронделями. Согласно чертежам, выполненным примерно в 1740 году, захабы действительно помещались впритык к Сокольской, Свинузской, Великой башням, воротам и вообще проходам в стенах – Варламовский, Загряжский захабы[327].

В документе «Извлечение из росписного списка» от 31 марта 1644 года участок стены, где происходили главные события осады 1581–1582 годов, описывается следующим образом: «Башня Соколская, а въ ней 7 боевъ. Да Соколскіе ворота, а въ нихъ 2 бои, а противъ вороть захабъ каменной, а на немъ роскать деревяной, а въ немъ 32 бои. Оть Соколскихъ вороть мерою стены до Великихъ воротъ 170 сажень, межъ зубцовъ 30 боевъ, подошевныхъ 11 боевъ. Ворота Великіе, надъ воротъ башня, а въ ней 12 боевъ, а противъ вороть захабъ, а въ немъ 21 бои. Отъ Великихъ воротъ до Свинурской башни мерою стены 147 саженъ, межъ зубцовь 29 боевъ, подошевныхъ 17 боевъ. Башня Свинурская, а въ ней 11 боевъ. У Свинурской башни противъ вороть захабъ, межъ зубцовъ 6 боевь, а на зубцахъ роскатъ, а въ немъ 35 боевъ. Оть Свинурской башни къ Покровской науголной башни мерою стены 93 сажни съ четью, межъ зубцовъ 23 бои, подошевныхъ 2 бои. Башня наугольная Покровская круглая на берегу Великой реки, межъ зубцовъ 10 боевъ, верхнихъ, и середнихъ, и подошевныхъ 36 боевъ. Отъ Покровской башни до Покровскихъ вороть мърою стъны 24 сажени, межъ зубцовъ 9 боевъ»[328].

Можно предположить, что состояние каменных укреплений на 1581 год, а именно количество боев на башнях и стенах, значительно не отличалось. В документе «Извлечение..» обращает на себя внимание наличие двух раскатов – на захабах Сокольских и Свинурских ворот. Благодаря раскатам значительно увеличивалось количество боев – огневых точек. Если на стенах зубцы-бои находились на расстоянии 4–6 саженей (8—12 метров) друг от друга, то 25—30-метровый деревянный раскат добавлял еще 32–35 позиций для стрелков.

Исследователь Ю.Б. Бирюков считает, что раскаты были пристроены к указанным башням, а также ряду других, в период 1620–1630 годов[329]. Вероятно, был использован опыт осады 1581–1582 годов, когда к небольшим башням были пристроены деревянные башни – фактически раскаты.

Появление относительно низких приземистых башен А.Н. Кирпичников объясняет не маломощностью укреплений или возвратом к образцам XIV века, а поиском новых укреплений, соответствующим возросшей мощи осадных орудий. Речь идет об узлах пушечной обороны, ставших новинками русского оборонного зодчества. В них воплотились достоинства полукруглых башен с веерообразной защитой и квадратных с вместительным внутренним пространством, достаточным для обслуживания крупных орудий. Эти башни-захабы напоминали полукруглые и подковообразные в плане западноевропейские бастеи. Кроме того, в боевой обстановке с них снималась кровля. Поэтому становится понятным, по мнению А.Н. Кирпичникова, почему иностранцы называли их бастеями[330].

Авторитетный исследователь считает, что сама обстановка, сложившаяся в 1563–1580 годах, говорит в пользу версии о строительстве в это время псковских бастей. Кроме того, дата 1563 года подтверждается данными о деятельности псковских каменщиков. В 1556–1562 годах псковские строители участвовали в постройке укреплений Казани. Кирпичников считает, что в 1563 году работы в Казанском кремле были остановлены в связи с отъездом псковских строителей на возведение в Пскове новой стены вместо сгоревшей в 1562 году деревянной, а также верхних решеток[331].

Действительно, как раз после 1562 года псковские летописи фиксируют фортификационную деятельность. В 1563 году поставлена деревянная стена в Рыбниках на месте сгоревшей и начато строительство каменной стены от Никольской грановитой башни до Михайловской башни, а также каменных верхних решеток на реке Пскова.

В 1564 году летопись сообщает о завершении строительства надвратной церкви Николы Чудотоворца в Псково-Печерском монастыре. Исследователи обобщенно датируют строительство стен монастыря 1558–1564 годами. Вл. В. Седов. считает, что сооружение церкви Николы – только начало возведения укреплений монастыря. Церковь могла быть возведена после завершения участка каменной стены Окольного города, т. е. в 1563–1564 годах. Остальные башни и прясла стен могли быть построены позже надвратной церкви. Есть сведения о продолжении строительства укреплений монастыря в конце XVI века. Кроме того, несколько башен, одна из которых конструктивно близка к башням Псково-Печерского монастыря, были построены в Юрьеве (Тарту)[332].

По мнению Ю.Б. Бирюкова, «…есть основания передатировать упомянутые бастеи временем подготовки к Смоленской войне уже при Михаиле Федоровиче». В своей статье «Модернизация псковской крепости в 1620‐е – 1630‐е гг.» автор приводит хронологию постройки захабов-бастей с опорой как на документы, так и результаты археологических исследований[333].

Псковский исследователь Александр Окунев в своих рассуждениях отмечает: «Если возведение бастей в Пскове как совершенно нового вида фортификаций начинается сразу после 1563 года, то кажется странным, что данный вид сооружений не строится в Печерском монастыре – эти работы одновременны»[334].

Иван Грозный следил за выполнением оборонительных работ. В начале 1581 года Иван Шуйский был вызван в Москву, где отвечал на вопросы царя – в каком состоянии находятся городские стены и хватает ли для обороны людей.

Объем работ был значительным. Фактически были построены две крепости, размером с Великолукскую. Можно предположить, что вид обновленных стен, уставленных башнями, бастионами и раскатами, повлиял на решение Батория, какой участок атаковать. Вероятно, юго-восточный угол стены с Полонища, т. е. у Михайловской и Петровской башен, ему показался поначалу предпочтительным. Однако лагерь, который начали разбивать здесь, был расстрелян городской артиллерией, и Баторий выбрал для штурма участок Свинузской и Покровской башен.

По сообщению посла Данцига в Польше Германа, перед подходом армии Батория защитники города, опасаясь каленых ядер, убрали все то, «что было деревянным на стенах»[335]. Герман писал о Пскове по различным военным известиям, сам он города не видел. В других источниках о разборке в противопожарных целях кровель стен и башен не сообщается. Сообщение Германа можно считать достоверным, т. к. в тех условиях такая предосторожность была не лишней. Было известно, что войска Батория широко применяли каленые ядра при штурмах Полоцка, Великих Лук, Заволочья[336].

Обратимся к результатам современных археологических исследований. В 2000 году были проведены исследования участка стены Окольного города Пскова – от Сергиевских ворот до местоположения Петровских ворот. С внутренней стороны каменной стены на протяжении 40 м были прослежены следы деревянного сооружения – прямоугольной клети с длиной внутри 4 м и шириной более 2‐х м, которая была поставлена вровень с внутренней границей сооружения и выступала за ее внешнюю напольную линию. Это деревянное сооружение отстояло примерно в 80 м от трассы Трупеховской улицы с каменной башней. По мнению Ю.Б. Бирюкова, это след промежуточной башни, построенной около 1465 года[337].

В ходе произведенных в 2017–2018 годах раскопок у каменной стены Окольного города, рядом с местонахождением Великих ворот и вдоль прясла стены Окольного города между Сергиевскими (Трупеховскими) и Сокольими воротами, с напольной стороны были обнаружены остатки деревоземляных укреплений, также атрибутированных как стена 1465 года[338].

В 2014 году было проведено археологическое исследование крепостного рва Окольного города Пскова в районе Покровской башни. Было установлено, что общая глубина рва от крайней высшей точки до границы исследованной части рва составила 4,8 м. Верхняя часть рва глубиной около 3 м была вырублена в отложениях трещиноватой малопрочной известняковой плиты, нижняя прорубалась в монолитной скале[339].

Юго-восточная граница распространения рва XVI–XVII веков фиксировалась приблизительно на расстоянии 34–38 м от крепостной стены. Внутренний край первоначального рва располагался на расстоянии около 10 м от стены. Таким образом, ширина первоначального рва в данном месте могла составлять 20–28 м[340].

Исследования широкими площадями в юго-восточной оконечности Окольного города с напольной стороны показывали, что, к сожалению, в результате работ периода модернизации крепости XVIII века значительная часть предшествующих напольных фортификаций была утрачена[341].

Действительно, после поражения под Нарвой по указу Петра I в Пскове началось возведение земляных бастионов, редутов, валов и т. п. Был углублен и расширен ров перед стеной Полонища, с башен сняты шатры, сами башни и стены засыпаны изнутри и снаружи землей и превращены в бастионы. На участке от Покровской до Михайловской башен перед стеной и башнями было насыпано 9 бастионов.

Таким образом, остатков деревоземляных укреплений, воздвигнутых накануне осады 1581 года, пока не обнаружено. То же касается и укреплений, которые были созданы уже во время осады.

Уже весной 1581 года русское командование получило информацию, что Стефан Баторий во главе многочисленной армии с артиллерией намеревается идти на Псков. 15 апреля Иван Грозный поручил составить расписание: «кому с ним государем и сыном ево царевичем со князем Иваном Ивановичем, в походе, и как ему государю итти в Новгород по литовским вестем»[342].

Согласно росписи 1580 года в случае похода Батория на Псков из Ржева под Порхов направлялась рать воеводы князя Семена Даниловича Пронского в составе пяти полков. В 1581 году также предполагалось отправить на помощь Пскову полки из Ржева.

Сохранились отрывки из наказов воеводам городов «от литовской и немецкой украины» об отражении нападений польско-литовских войск. В них рассматривались следующие направления действий Стефана Батория: Псков, Новгород и Смоленск.

В случае похода Батория к Новгороду или Пскову приказывалось воеводе Ивану Михайловичу Бутурлину из Дорогобужа и окольничему князю Дмитрию Ивановичу Хворостинину из Ржева идти в Новгород. Если Баторий повернул бы на Псков, эти воеводы должны были направиться туда из Новгорода. К ним должны были присоединиться полк воеводы Ивана Крюка Федорова сына Колычева включавшие детей боярских: «володимерцов 181 ч., серпьян и мощинцов 90 ч., атаманов 33 ч. И всего тех 304 ч.»[343].

Таким образом, в район Пскова должны быть прибыть Ржевский полк правой руки князя Дмитрия Ивановича Хворостинина – 309 детей боярских, полк старорусского воеводы Ивана Крюка Федорова сына Колычева и полк 2‐го смоленского воеводы Ивана Бутурлина. К сожалению, численность полка Бутурлина неизвестна. Вероятно, она составляла 200–300 детей боярских. Без этих полков гарнизон Пскова насчитывал 1614 детей боярских. В случае, если все полки, прибывшие на усиление, сели бы в осаду, то численность гарнизона должна была составить 2400–2500 детей боярских.

Однако на войне обстановка повелевает. Узнав, что армия Батория подошла к Вороничу, Иван Грозный 13 июля направил на помощь Вороничу из Новгорода следующие силы: новгородский большой полк воеводы Ивана Федоровича Крюка сына Колычева и князя Григория Коркадинова; ржевский передовой полк Василия Тимофеевича Плещеева и Ермолы Коробова; новгородский сторожевой полк Леонтия Ивановича Аксакова и князя Василия Ивановича Мещерского. Также воеводы получили задачу помогать Пскову, когда Баторий подойдет к нему[344].

Позднее царь приказал воеводе Ивану Крюку быть в Новгороде, а Леонтию Ивановичу Аксакову и князю Василию Ивановичу Мещерскому – головами в Пскове. Ржевский передовой полк Василия Тимофеевича Плещеева и Ермолы Коробова и смоленский большой полк Ивана Михайловича Бутурлина и князя Григория Коркадинова получили приказ «у Пскова под людми … быть для промыслу»[345].

Таким образом, вместо большого полка Ивана Бутурлина и большого полка Ивана Крюка в состав гарнизона вошел сторожевой полк Леонтия Ивановича Аксакова. Очевидно, что сторожевой полк малочисленней большого. Исходя из вышесказанного, можно предположить, что вместо 600 детей боярских гарнизон Пскова получил около 200. То есть общая численность детей боярских, «севших в осаду», сократилась с 2400–2500 до 2100.

В ржевский полк правой руки, которым командовал князь Дмитрий Хворостинин, входили татарские отряды общей численностью 1210 татар и конных стрельцов. В полках Ивана Крюка и Ивана Бутурлина татар, вероятно, не было[346]. Количество стрельцов, согласно «Разряду Симеона», в 1580 году должно было составлять 1000 псковских, 1200 московских и 500 «с Москвы и из розных мест». Часть московских стрельцов были направлены в 1580 году на усиление гарнизонов Себежа (200 стрельцов), Кокенгаузена (100), Езерища (150) и Заволочья (50). В случае угрозы Пскову они все, за исключением Кокенгаузена, должны были возвращены. Крепости Езерище и Заволочье были потеряны в 1580 году. Таким образом, количество стрельцов в 1581 году могло составлять: 1000 псковских, 900 московских и 500 прочих. Всего 2400 стрельцов[347].

Вторая полковая роспись ржевских воевод. Весна – лето 1581 года[348]

Кроме того, гарнизон получил на усиление 500 конных казаков из разных украинных городов[349]. Казаков возглавлял Михаил Черкашенин, родившийся в Польше, но давно находившийся на службе Ивану Грозному. Это было ценное пополнение. По информации Гейденштейна, казаки прибыли в Псков с намерением: «…по своему воинскому обычаю расставлять засады для захватывания бродивших на полях и для угона добычи. Привыкши на практике к такому роду военной службы, не имея на себе никакого оружия, едва только прикрывшись одеждою для защиты против непогод, они сражаются вооруженные саблею и одним копьем, очень часто владея, впрочем, и ружьем; как по легкости оружия, по способности переносить жажду, голод и труды, так по привычке и сноровке своей, они в особенности годятся для того, чтобы окружать и захватывать одиночных, для расследования дорог, местностей, сил неприятельских; они могут на челноках и бревнах переплывать реки, проходить по самым дремучим лесам и непроходимым местам, – в этом они превосходят почти всех прочих военных людей»[350].

Подводя итог, можно предположить, что численность профессиональных воинов гарнизона составляла: 2100 детей боярских, 1210 татар и конных стрельцов, 500 казаков, 2400 стрельцов, до 300 пушкарей. Всего свыше 6500 бойцов.

По уложению 1555–1556 годов сын боярский должен был привести с собой на службу послужильца (боевого холопа) с каждых 100 четвертей доброй «угожей» земли и обозного (кошевого холопа). Последние могли принимать участие в обороне укрепленных лагерей и населенных пунктов. Исходя из численности детей боярских в составе гарнизона, численность их слуг, как боевых, так и кошевых, могла достигать 4000 человек.

Городское население Пскова в конце XVI века насчитывало примерно 20 тыс. человек, в том числе женщин и детей. Такая же численность псковичей указана папским посланцем Антонио Поссевино. Если прибавить к псковичам жителей из окрестных сел и посада, пришедших в Псков по приказу воеводы И.П. Шуйского, то число всех защитников города могло составить около 20 тыс. человек, но не более[351].

В ожидании осады Пскова царь, считавший, что Полоцк пал из-за измены, принял специальные меры, чтобы не допустить рецидива. В 1580 году, а затем и в 1581 году «всех голов боярских, и сотников, и стрельцов, и всех псковичей вторично приводят к присяге, то есть к крестному целованию, чтобы за бога, за своего государя, царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руси, и за его, государевых, детей, и за святые церкви, и за православную христианскую веру, и за град Псков биться с литвою до смерти, безо всякого обмана»[352].

Гарнизон могли поддержать ржевский передовой полк Василия Тимофеевича Плещеева и смоленский большой полк Ивана Михайловича Бутурлина, которые должны были действовать на коммуникациях армии Батория. Численность ржевского передового полка составляла 1500 воинов. Большой полк Бутурлина, по аналогии с ржевским большим полком, мог насчитывать около 1700 воинов.

К большому сожалению, точной информации об артиллерии Пскова не имеется. Известно, что в 1558–1578 годах Псков был главной базой снабжения ливонских и построенных на западном рубеже крепостей артиллерией и пушкарями. К 1579–1581 годам ситуация в корне изменилась: теперь артиллерия, стрелковое вооружение возвращалось в Псков из западных городов[353].

Вполне возможно, что Баторий не знал о возврате орудий из Ливонии. Так, автор «Повести о походе Стефана Батория под град Псков» вложил в уста короля следующее высказывание, говорящее о роли артиллерии: «Кто наставники мои, которые вели меня на Псков и говорили, что в Пскове нет больших орудий, что князь великий все орудия велел вывезти из Пскова? И что я вижу и слышу? Что у меня и с собою, и в Литве нет ни одной такой пищали, которая бы так далеко стреляла!»[354].

Среди артиллерии города выделялись две крупных пищали – «Барс» и «Трескотуха», сыгравшие важную роль в обороне Пскова. Ядра пищалей попадали в цели, находящиеся в 1 км от стен крепости, что было полной неожиданностью для королевских войск. Осаждавших ждал еще один неприятный сюрприз в виде большого количества пушечных ядер, залетавших в траншеи. К удивлению Пиотровского, из крепости стреляли из 40‐ и 70‐фунтовых орудий. «Русские сильно стреляют по окопам, бросают в них ядра в 70 фунтов и очень большие камни. Однако туры наши так хороши, что эта стрельба нисколько их не портит. Много уже израсходовано в городе. Ядер и пороху должно быть там большой запас»[355].

Чтобы польские осадные 22‐ и 24‐фунтовые картауны могли разбить городские стены, их необходимо было устанавливать не более чем в нескольких десятках метров от укреплений. В свою очередь городская артиллерия, расположенная на оборудованных позициях (раскатах) и в башнях, имела дальность стрельбы значительно большую, чем у противника[356].

Несколько слов о командном составе гарнизона крепости. Среди него выделяются князь Василий Федорович Шуйский-Скопин и воевода князь Иван Петрович Шуйский.

Как говорилось выше, Иван Шуйский в начале 1581 года был вызван в Москву. Воевода выразил царю свою уверенность, что Псков может выдержать осаду армии Батория. Иван Грозный, услышав такие слова, возложил на Шуйского ответственность за оборону города: «С тебя одного подобает спрашивать мне за всю службу, а не с других товарищей твоих и воевод». В кремлевском Успенском соборе Иван Шуйский дал царю клятву «держать осаду и стойко обороняться».

По мнению Д.М. Володихина, полномочия Ивана Шуйского были оформлены в «государев письменный наказ». Он давал Шуйскому особые полномочия – решать все важнейшие дела по собственному разумению. Официально же Иван Шуйский не был во Пскове главным из воевод. Вероятно, на решение царя повлиял значительный боевой опыт Ивана Шуйского[357].

Зимой 1562/63 года И.П. Шуйский состоял в свите царя в походе на Полоцк. В 1565 году был воеводой в Кашире и принял участие в походе против крымского хана в чине второго воеводы Большого полка. В 1566 году был назначен воеводой в Серпухов. В 1569 году состоял первым воеводой в Туле.

В 1569–1570 годах был первым воеводой в Данкове. В 1571 года был воеводой полка левой руки на берегу Оки у Коломны, с которым ходил на помощь к Москве, атакованной крымскими татарами. После отхода крымцев ему доверили сторожевой полк, сведенный из остатков московских войск.

В 1572 году, во время нашествия на Москву крымских татар под предводительством хана Девлет-Гирея, командовал сторожевым полком. Первый бой принял у Сенькина брода. В победоносной битве при Молодях его полк взял в плен татарского военачальника Дивей-мурзу.

В 1573 году был воеводой в Кашире. Ходил на крымских татар к Серпухову, разбил их и гнался за ними до Усть-Лопасни, где вторично их разбил. В этом же году участвовал в царском походе на Ливонию. Как первый воевода Сторожевого полка участвовал во взятии Пайды (Вейсенштейна) и Каркуса. В битве под городом Коловерь русская армия потерпела неудачу. Князь Шуйский был отправлен воеводой и наместником в Псков.

В 1577 году был назначен вторым наместником Пскова. В апреле этого же года, вместе с великим князем Симеоном Бекбулатовичем, ходил вторым воеводой большого полка (командованием всей армии осуществлял именно князь Иван Петрович) в Ливонию. В ходе похода русские войска взяли 24–27 ливонских городов.

В 1579–1580 годах возглавлял сосредоточенные в Пскове рати. В 1579 году ходил с князем Шейдяковым к Острову на соединение с войском, посланным на помощь осажденному поляками Полоцку. В 1580 году ходил с войском к Порхову.

Василий Федорович Скопин-Шуйский, хотя и был намного моложе Ивана Петровича, но также имел боевой опыт в Ливонском походе 1577 года, где Скопин-Шуйский командовал сторожевым полком. Позднее получил назначение в оборонительную армию против Стефана Батория, где возглавил полк левой руки. Однако его тактический опыт был несоизмерим с опытом И.П. Шуйского[358].

Князь В.Ф. Скопин-Шуйский, безусловно, превосходил Ивана Петровича знатностью. Он принадлежал тому же колену в разветвленном семействе Шуйских, что и его подчиненный, но только к старшей ветви. По шкале местнических счетов Василий Федорович стоял выше, чем князь И.П. Шуйский.

Царь хотя и поставил над Шуйским менее искусного и опытного, но более знатного человека (к тому же его родича), но дал возможность спокойно распоряжаться на очень высоком посту[359].

В сохранившихся документах Разрядного приказа указаны имена всех основных военачальников, защищавших Псков от Стефана Батория: «боярин и воевода князь Василей Федорович Скопин-Шуйской да боярин и воевода князь Иван Петрович Шуйской да воеводы Микита Иванович Очин-Плещеев, да князь Ондрей Старко Иванович Хворостинин, да князь Володимер Иванович Бахтеяров-Ростовской, да князь Василей Михайлович Лобанов-Ростовской; да головы: Ондрей Васильев сын Замыцкой, Левонтей Иванов сын Оксаков, князь Василей княж Иванов сын Мещерской, Клим Данилов сын Милюков, Костентин Дмитреев сын Поливанов, Григорей Семенов сын Овцын.

А хто в котором городе воевода был, и тому роспись: В Большом городе – боярин и воеводы князь Василей Федорович Скопин-Шуйской да князь Ондрей Старко Иванович Хворостинин;

В другом в Середнем городе, где государев двор, да в городе в Кремле – боярин и воеводы князь Иван Пятрович Шуйской да князь Володимер Иванович Бахтеяров-Ростовской;

В Запсковском городе за Исковою рекою – воевода Микита Иванович Очин-Плещеев да князь Василей Михайлович Лобанов-Ростовской»[360].

Все вторые воеводы – князья Хворостинин, Бахтеяров-Ростовский и Лобанов-Ростовский – считались «вылазными». Они должны были не только оборонять крепость, но действовать за ее пределами.

Помимо князя Бахтеярова, все это были опытные люди, побывавшие в походах и при обороне крепостей на высоких постах. Иван Грозный, понимая стратегическую важность Пскова, на протяжении нескольких лет держал там сильный командный состав.

Князь Андрей Иванович Хворостинин начал получать должности службы лишь в опричнине, уже в 1565 году он был под Волховом (как третий воевода). Осенью 1567 года он фигурирует как второй воевода в сторожевом полку под Калугой. Андрей Иванович попал в состав опричных воевод, очевидно, молодым человеком и не сыграл в опричнине особой роли. После отмены опричнины он неоднократно ходил в полковых воеводах и возглавлял гарнизоны[361].

Н.И. Плещеев-Очин обладал изрядным послужным списком. Осенью 1557 года он назначен первым воеводой в Темников. В 1561–1562 годах Никита Иванович – один из воевод в Смоленске, затем второй воевода Сторожевого полка в рати, отправленной «в литовскую землю». В 7072 (1563/64) году он назначен воеводой в Керепети на ливонском рубеже, откуда в апреле 1564 года направлен наместником в Почеп, а оттуда на следующий год возвращен в Керепеть. В промежутке от первого воеводского сидения в Керепети до наместничества в Почепе Н.И. Плещеев-Очин принял участие в походе большой рати воевод на территорию Великого княжества Литовского. В 1569 году он был третьим воеводой в отряде «из опричнины», ходившем отбивать Изборск вместе с земским корпусом М.Я. Морозова. В 1573 году ему доверят небольшой отряд для самостоятельных действий в Ливонии, затем, весной – летом 1575 года, он опять появится на службе – как второй воевода в Туле, а через год, в августе 1576‐го, уже возглавит полк левой руки на «береговой службе» у Каширы. Впоследствии Плещеева-Очина будут постоянно отправлять в походы на воеводских должностях, он возглавит полки и целые армии, заработает окольничество[362].

Князь В.М. Лобанов-Ростовский начал службу в чине воинского головы. С весны 1578 года он начал получать воеводские должности. Затем он был воеводой в Пронске и возглавлял полки оборонительных ратей на юге, против татар.

Помимо воевод, в этой разрядной записи перечислены также имена голов, то есть командиров меньшего ранга. Л.И. Аксаков, князь В.И. Мещерский возглавляли отряды детей боярских. А.В. Замыцкий, К.Д. Милюков, К.Д. Поливанов, Г.С. Овцын, вероятно, были головами стрелецких приказов. Среди них наибольшим опытом отличался Поливанов, бывший когда-то крупным воеводой в опричнине и доверенным лицом государя.

Городскую артиллерию возглавил весьма опытный дьяк Пушечного приказа Терентий (Терех) Лихачев, ранее неоднократно участвовавший в военных предприятиях[363].

Подводя итог, можно сказать, что собранные царем во Пскове представители русского воинского командования могли считаться людьми с солидным багажом тактического опыта.

Крепость Остров была последним препятствием на пути к Пскову, которое нельзя было обойти. Построенная из известняка, крепость имела четыре башни и располагалась на острове, образованном рекой Великой. Длина крепости достигала более 200, ширина – около 95, общая протяженность стен достигала 550 метров. Стены были толщиной 4 и высотой 10 метров, на северо-восточном участке высота стен доходила до 15 метров. Башни имели толщину стен 5 метров и высоту 13 метров[364].

Польские разведчики оценили крепостные стены как не очень прочные, но подозревали, что защитники построили за ними еще одну стену из деревянных клетей, засыпанных землей и камнями. Ворота находились в северной части крепости, где доступ к стенам казался наиболее простым. Однако выступающая башня позволяла защитникам простреливать подступы к северной и восточной стене крепости. Гарнизон в 1500 человек (из них 200 стрельцов и 100 детей боярских) был хорошо вооружен и обеспечен провиантом, поэтому отверг призывы к капитуляции – «осажденные также полагали, что король в состоянии брать одни деревянные замки посредством огня, а так как этот был каменный, то они считали себя в безопасности»[365]. Оставить Остров в тылу Баторий не мог себе позволить, так как это поставило бы под угрозу пути сообщения своей армии.

14 августа к Острову подошли конница Станислава Тарновского, а также польская пехота под командованием Николая Уровецкого и венгерская пехота под командованием Стефана Кароли. Тарновский расположил свой отряд к северу от города, на дороге на Псков, чтобы перекрыть все коммуникации и предотвратить оказание помощи гарнизону. В это время пехотинцы Уровецкого начали рыть апроши, продвигаясь к крепостным стенам. 17 августа Замойский осматривал ход осадных работ, сначала один, а затем вместе с королем. На следующий день к замку прибыл отряд гетмана. Главные силы были вынуждены остановиться в ожидании окончания осады.

По словам Гейденштейна: «Когда король рассуждал с Замойским относительно осады, он заметил, что западная сторона крепости немного изогнута полукругом так, что никакие выстрелы из пушек нельзя направить по прямой линии по этому боку и потому не должно бояться солдатам почти никакой опасности от пушек с этой стороны. Вследствие этого он решил стрелять из пушек в два другие большие больверка, обращенные к югу, так как очевидно было, что если те были бы оставлены защитниками, то в виду того, что западная сторона, как уже раньше замечено, не представляет опасности, войско безопасно могло бы идти на приступ. Венграм был назначен больверк восточного угла, Полякам западный; и когда в два дня были сделаны окопы и поставлены между ними пушки, то и там и здесь стали бить в стены»[366].

Исходя из реального плана крепости и ее расположения относительно сторон света, очевидно, что Гейденштейн называет западной стороной южную, а два больших больверка обращены не на юг, а на восток. Согласно извлечению из писцовой книги псковского пригорода Острова, составленному Иваном Дровниным с товарищами, были разбиты наугольные башни, находящиеся на расстоянии 19 саженей (40 м) друг от друга[367]. Несомненно, речь идет о верхней наугольной башне с посадской стороны и верхней наугольной башне с немецкой (западной) стороны.

Поэтому строительство апрошей было продолжено в направлении вышеупомянутых двух башен. К наугольной башне с немецкой стороны (западной у Гейденштейна) направилась польская пехота под командованием Уровецкого, а к наугольной башне с немецкой стороны (восточной) – венгры Кароли. Пушки были перетащены под крепость через брод на реке Великой беспрепятственно, так как ядра крепостной артиллерии не могли долететь так далеко. В любом случае все внимание защитников было сосредоточено на апрошах и окопах, которые уже были подтянуты вплотную к крепостным стенам. Гарнизон вел настолько сильный огонь, что только за одну ночь с 18 на 19 августа погибло 40 пехотинцев из королевской армии. Несмотря на это, укрепления были закончены за две ночи, на них поставили туры для защиты артиллерии, установили тяжелые пушки. 19 августа рано утром начался обстрел крепости[368].

Артиллерия довольно быстро пробила в стене два пролома. Пиотровский в своем дневнике сообщает: «Стены толщиной без малого в 2 сажени, сложены из белого камня (тесаной плиты); однако наши орудия разбили их»[369].

Находящийся напротив венгерских позиций пролом, однако, оказался слишком высоким, а значит, неудобным для штурма. Польская артиллерия под командованием Вейхера прицельно била по нижним частям стены и башни, чтобы защитники не могли ее взорвать, подложив порох под фундамент, когда поляки займут верхнюю часть башни. Захват башни был необходим, чтобы оттуда атакующие солдаты могли вести из бойниц ружейный огонь и выбить защитников из внутренней части крепости.

Венгры хотели немедленно ворваться в крепость, но Замойский удержал их рвение, не желая, чтобы армия понесла напрасные потери, так как ее силы необходимо было сберечь для осады и штурма Пскова. Замойский приказал ограничиться обстрелом. Осторожность канцлера полностью оправдалась, уже вечером 20 августа гарнизон Острова капитулировал. Шансов на дальнейшую оборону у него не было, но он смог задержать королевскую армию на несколько дней.

Баторий разрешил гарнизону свободно покинуть замок и даже выделил эскорт для тех, кто хотел уйти в не занятые поляками русские земли. Испуганные жители Острова думали, что их постигнет та же участь, что и защитников Великих Лук годом ранее. В итоге с них сняли все личные вещи и даже одежду и отпустили. Одежда была роздана пехотинцам, которые быстро обменяли ее на деньги. Это несколько улучшило настроение пехоты, которая уже почувствовала вкус завоеваний в начале экспедиции и с нетерпением ждала более обильной добычи в Пскове.

В захваченной крепости было найдено 5 пушек, множество гаковниц, другое огнестрельное оружие и порох. Количество захваченного пороха с излишком возместило израсходованный во время осады. Потери королевской армии, несмотря на то, что штурм не потребовался, были достаточно велики – около 100 погибших.

Взятие Острова устранило последнее препятствие на пути к Пскову и значительно облегчило поход королевской армии, так как отсюда по реке Великой до самой крепости можно было перевозить тяжелый обоз и артиллерию. Король разместил в замке гарнизон из венгров, что вызвало открытое недовольство поляков[370].

Один за другим отряды армии Речи Посполитой подходили к Пскову с юга, двигаясь по дороге от Острова вдоль реки Великой. Уже 18 августа разведчики, высланные из крепости, заметили врага за рекой Череха, впадающей в реку Великая, и в Пскове зазвучал осадный колокол. Через два дня войска Батория переправились через реку Череха и начали патрулирование подступов крепости. Первыми к Пскову подошли придворные коронные роты под командованием Кшиштофа Нищицкого и литовская легкая конница. В тот же день сюда прибыли полки передового отряда Януша Збаражского и Бальтазара Батория. Этих сил, насчитывавших несколько тысяч всадников, было вполне достаточно, чтобы оттеснить русские отряды в крепость, затруднить последние оборонительные приготовления (главным образом снабжение) и провести разведку вокруг города. В это время произошло несколько стычек с передовым охранением, в результате которых были захвачены пленные и получены сведения о положении в городе.

Тем временем 22 августа полк Замойского покинул Остров и направился к Пскову. Когда через два дня солдаты гетмана достигли окрестностей города, гарнизон крепости совершил первую крупную вылазку. Удар детей боярских и татар обрушился на польские и венгерские отряды, размещенные у стен брацлавским воеводой Янушем Збаражским, и был настолько сильным, что вызвал панику среди королевских солдат. Только присланные Замойским подкрепления остановили русских и татар, которые отошли к стенам и не позволили выманить себя из-под прикрытия крепостной артиллерии. С этого момента вылазки псковского гарнизона стали почти ежедневным явлением, демонстрируя волю защитников к сопротивлению[371].

Главные силы в период с 24 по 26 августа переправились через реку Череха и встали у стен Пскова. В это время Замойский, а затем и сам король в сопровождении офицеров и инженеров осматривали город, решая вопрос о возможности штурма крепости. Гейденштейн отразил впечатления очевидца: «Вид этой местности со всех сторон очень красив: с одной стороны сливаются две реки, инде расстилаются широкие поля, инде поднимаются невысокие холмы, покрытые можжевельником, который, начиная от Воронеча, как будто нарочно с большим старанием был насажен до самого Пскова, придавая местности вид сплошных садов»[372]. В этих можжевельниках солдаты гонялись за зайцами и куропатками, радуясь улучшению погоды и последним теплым дням уходящего лета.

Несмотря на приподнятое настроение, даже менее бывалые вояки осознавали величину крепости и трудности, которые придется преодолеть при ее осаде. Вероятно, ярче всего это выразил Пиотровский, когда, увидев город издалека, воскликнул: «Любуемся Псковом. Господи, какой большой город! Точно Париж! Помоги нам Боже с ним справиться»[373]. Возникает вопрос: имела ли армия, с которой Баторий стоял под Псковом, шанс овладеть городом?

Некоторые сразу же стали сомневаться в возможности штурма Пскова. Это касалось как мощных укреплений крепости, где падение одного кольца стен означало необходимость захвата следующего, так и соотношения сил. Было ясно, что для сокрушения стен требуется больше, чем 20 тяжелых орудий, имевшихся в распоряжении королевской артиллерии (при осаде Великих Лук было задействовано 30 тяжелых орудий). До этого времени деревоземляные стены русских крепостей преодолевались путем их поджога, обычно с помощью раскаленных ядер или добровольцев с зажигательными материалами. Было понятно, что в случае с Псковом без продолжительного артиллерийского огня разрушить стены не удастся, однако с собой было взято всего 600 центнеров пороха (48 000 кг) и явно недостаточное количество ядер! Расчет на боеприпасы, накопленные после предыдущего похода в крепости Суша, не оправдался, так как они взлетели на воздух в конце августа 1581 года. Восполнить эту потерю в ходе похода не удалось.

Считается, что атакующий должен иметь как минимум трехкратное численное превосходство над обороняющимся, чтобы рассчитывать на успех. Согласно теоретическим воззрениям того времени, для захвата крепости требовались силы, в пять раз превышающие численность гарнизона. Однако при сравнении потенциала тяжелой артиллерии (не говоря уже о боеприпасах) осаждающих и осажденных получалось 1: 2 в пользу первых. Уже упоминалось, что, по подсчетам Х. Котарского, на главном театре военных действий было задействовано 47 тыс. солдат. Даже если бы Баторий собрал все силы под Псковом, это не обеспечило бы достаточного преимущества. Тем временем отряд Кшиштофа Радзивилла был отделен от королевской армии, и часть войск еще не добралась до Пскова. Численность королевской армии, выступившей из Воронича под Псков, составляла максимум 39–40 тыс. человек, в том числе 14 тыс. пехоты. Она превосходила гарнизон Пскова в соотношении 2,5: 1, но это преимущество нивелировалось стенами и сильной крепостной артиллерией. Более того, соотношение численности пехоты Батория и гарнизона Пскова равнялось 1 к 1. Однако при штурме можно было рассчитывать на добровольцев из конницы

Осмотрев укрепления Пскова, Баторий сразу же понял, что шансы овладеть им невелики, поскольку у него слишком мало артиллерии, пехоты и боеприпасов. Несмотря на разведку, которую он вел в течение многих месяцев, он, вероятно, не предполагал, что столкнется с такой мощной крепостью. Отход от Пскова мог оказать деморализующее воздействие на армию и воодушевить русских[374].

Псков был немедленно блокирован, чтобы как можно эффективнее прервать связь защитников с внешним миром. В перспективе это могло привести к проблемам со снабжением столь густонаселенного города, в который устремились беженцы из близлежащих деревень. Баторий имел мало войск, чтобы окружить Псков плотным осадным кольцом. Поэтому на основных коммуникациях разместили конницу, чтобы остановить возможные попытки провести припасы и пополнения в Псков. В то же время было очевидно, что время – враг не только русских, но и королевской армии. Осенние холода всегда трудное время для осаждающей армии, а тем более для польской, которая обычно осенью распускалась на зимние квартиры.

Ограничиться только блокадой было невозможно, поскольку она меньше всего подходила для армии, привыкшей к активным боевым действиям. Слишком пассивный образ действий вызвал бы большое недовольство воинов, рассчитывавших на обильную добычу. Необходимо было вести осадную войну, способную поставить под угрозу крепость, и это при благоприятных условиях могло принести результат. Можно было рассчитывать выманить гарнизон за стены и нанести ему большие потери, спровоцировав царя на более активные действия по снятию блокады, которых армия Батория не должна была опасаться. Можно было также предпринять попытку штурма, который мог привести к захвату хотя бы части укреплений. Любой успех мог ускорить окончание войны. Осадные работы должны были лечь на плечи пехоты при поддержке части кавалерии.

Место для главного лагеря, поскольку армия двигалась с юга, а эта сторона псковских укреплений была наиболее доступной, было выбрано южнее города. Сначала было решено разбить лагерь напротив юго-восточного угла крепости, на берегу реки Пскова, рядом с Любятовским Николаевским монастырем. Это место, расположенное рядом с Новгородской дорогой, представлялось наиболее удобным, так как перехватывало основной путь, связывавший Псков с остальной территорией Русского царства. Как утверждал Замойский, река Пскова защищала фланг, куда могли подойти деблокирующие войска, а мягкий грунт прекрасно подходил для рытья окопов[375].

26 августа Нищицкий с полком пана Гнезненского стали разбивать здесь лагерь. Наблюдавшие за установкой шатров бояре и воеводы приказали приготовить наряд, но не открывать орудийный огонь днем. Дождавшись ночи, приблизительно часу в третьем, они приказали открыть огонь по многочисленным шатрам из больших орудий. Когда рассвело, ни одного шатра не было видно. По словам пленных, «многие знатные паны были тут убиты»[376].

В связи с этим возникает вопрос: почему лагерь не был просто перенесен назад, за пределы досягаемости псковской артиллерии? Представляется, что тогда пришлось бы рыть слишком длинные апроши. Кроме того, Гейденштейн утверждает, что равнинная местность не позволяла коннице надежно поддержать пехоту в случае вылазки гарнизона Пскова. В этом случае кавалерия оказалась бы под артиллерийским огнем, не имея естественных укрытий. Высказывались опасения, что такое расположение не слишком удобно для отражения попыток деблокады. Кроме того, это была не самая удобная база для штурма. Отсюда пришлось бы начинать штурм участка стены протяженностью более двух километров, усеянного башнями, с которых защитники могли вести фланговый огонь по штурмующим войскам.

Только 28 августа были назначены ответственные за разбивку лагеря, и в полдень королевская армия на глазах у защитников Пскова двинулась к своим новым позициям. По словам Пиотровского: «Впереди шли все литовские роты и обоз; показавшись хорошо русским, они направились в лагерь, расположенный вправо от королевского. За ними следовал Радомский со своими ротами, затем гетманская хоругвь со своими отрядами, далее Ухровецкий с пехотой, за ним другие ротмистры, в конце 15 хоругвей венгерской пехоты. Затем маршал Зборовский с придворной хоругвью и всем двором, в конце Пжиемский со своей ротой. Продолжалась эта процессия без малого до второго часу ночи. Сказать правду, это войско показало бы себя, когда бы Бог помог»[377].

Целью этого своеобразного шествия была демонстрация силы псковичам, которые могли наблюдать его со стен. Стрелять они не стали, так как новый лагерь располагался между реками Промежица и Череха (обе впадают в реку Великую), примерно в 4 км от Покровской башни. Они лишь предприняли попытку атаковать обозы венгерской пехоты, которая была предотвращена огнем аркебузиров Собоцкого.

Как и в предыдущих походах, каждая нация разбила свой отдельный лагерь. Венгры стояли на левом фланге, на берегу реки Великой, поляки – в центре, у дороги на Остров, королевские и гетманские палатки занимали центр лагеря, окруженный тройным рядом телег. Литовцы стояли чуть выше, справа от польских позиций, у дороги на Порхов. Немцы Фаренсбаха, прикрывавшие перемещение в новый лагерь со стороны Пскова, расположились между поляками и литовцами[378].

Это место показалось гораздо более удачным для лагеря, чем предыдущее. Оно обеспечивало большую безопасность армии в случае блокады, с продолжительностью которой приходилось считаться королю, и, кроме того, находилось напротив участка стен, выбранного в качестве объекта возможного штурма. Достаточная удаленность от городских стен позволяла избегать обстрелов и в то же время быстро действовать против русских войск. С юга его защищала река Череха, с востока – река Великая, а с севера, т. е. со стороны крепости, – небольшая речка Промежица. Оба берега реки Великая здесь были пологими, что позволяло навести мост без лишних работ по созданию сходов к реке.

Расположение лагерей у южной стены Пскова было не случайным. Баторий решил, что осадные работы будут вестись с этой стороны, так как имевшихся в его распоряжении сил было недостаточно для атаки города сразу с нескольких направлений. С запада Псков был защищен рекой Великой, и о нападении с севера на Запсковье также не могло быть и речи. Кроме того, крутые берега Псковы представляли собой значительное препятствие даже после преодоления внешнего кольца стен. Выбор района осадных работ был удачен, так как стены города сужались в южном направлении, как стороны треугольника, в вершине которого находились Покровская и Свинузская башни. Участок стены между ними не прикрывался огнем с соседних башен, что затрудняло его оборону. Французский офицер Гарон даже измерил шпагой ров, прикрывающий подступы к стенам, и обнаружил, что в нем очень мало воды, а подъем к стене легкий. Кроме того, осадные работы здесь были прикрыты с запада рекой Великая, с востока – кавалерией, а дорога на Остров и протекающая рядом Великая облегчала доставку продовольствия и прочего снабжения.

Однако здесь ожидались значительные трудности. Покровская башня была одной из самых мощных во всем городе. Участок стены, выбранный для штурма, был не очень широк (около 300 м), что позволило гарнизону сосредоточить здесь значительные силы. Похожий, но гораздо меньший по размерам участок стены штурмовали в 1579 году во время осады Полоцка, а после ее преодоления на пути штурмующих оказалось еще одно препятствие в виде деревоземляной стены. Следовало ожидать, что и на этот раз гарнизон успеет построить за угрожаемым участком внешней стены деревянные стены, засыпанные землей и камнями, а затем занять ее войсками, чтобы преградить путь в Окольный город[379].

30 августа, после того как армия расположилась в лагерях, Замойский созвал ротмистров на совещание. Уже были первые потери: псковский гарнизон захватывал слуг, собиравших урожай на огородах вблизи стен, а некоторые солдаты подходили слишком близко к укреплениям, намереваясь вступить в бой с врагом в качестве так называемых «застрельщиков». Гетман в шутку, но твердо запретил подобные действия, «так как невозможно копьем своротить стену; да и что за храбрость лезть без всякой надобности на пули, чтобы от них погибнуть»[380]. Желающим проявить рвение перед королем и Речью Посполитой предлагалось ждать штурма, а сейчас записаться в реестр и тогда их поставят первыми. Ротмистры встретили эти предложение со скепсисом. Замойский также запретил посылать слуг за продовольствием самостоятельно, объявив, что роты могут отправлять с этой целью разъезды на расстояние 25–30 км от Пскова. Наконец, он указал на необходимость соблюдения воинских уставов и назначил своим заместителем брацлавского воеводу Януша Збаражского.

Приказ гетмана возымел действие, и застрельщики перестали приближаться к стенам. Наступила трехдневная тишина, так как псковичам было не в кого стрелять. Кавалерия была привлечена для патрулирования путей, ведущих из города, а в направлении Порхова, где находились татарские отряды, был направлен более крупный отряд конницы. Пехота и слуги начали таскать ветки и плести туры для защиты осадных позиций.

Несколько слов о методах штурма крепостей в то время. На расстоянии 280–490 метров от крепостного фронта устраивалась длинная траншея (параллель). В направлении крепости выкапывались земляные подступы (апроши). Подступы вели преимущественно к стене зигзагами или змееобразно, связывая между собой траншеями[381].

Для прикрытия осадных орудий также стали устраивать батареи из земли и туров. Батареи по профили были: горизонтные, углубленные и возвышенные; применение той или иной профили зависело от местности. Высокие стены позволяли применять настильный огонь, а следовательно, в этом случае устраивались горизонтные батареи.

Брустверы батарей обычно делались из туров трех размеров: 3 м высоты и 2,1 м диаметром; 2,4 м высоты и 1,8 м диаметром и 1,8 м высоты и 1,2 м диаметром. Малые туры применялись для устройства подступов. Вместо туров применялись также вязанки хвороста, мешки с шерстью диаметром до 2 м, стянутые обручами. Мешки и туры подкатывались к месту устройства батареи[382].

Дальность действительного артиллерийского огня тогда составляла около 200 м. Каждая батарея строилась на 3 или 4 орудия, так что всего на один фронт приходилось от 9 до 12 орудий. Спереди и по сторонам батарей строились окопы-шанцы.

Задачи осадной артиллерии сводились: 1) к производству бреши из так называемых брешь-батарей («проломные батареи») и 2) к обезоружению фланков из контрбатарей, устанавливавшихся против каждого из фланков. Брешь-батарея, именовавшаяся иногда королевскою батареею, производила обвал в средней части стены; контрбатареи располагались часто на гласисе, т. е. по флангам брешь-батареи[383].

«Повесть о прихождении Стефана Батория…» сообщает, что 1 сентября «начали копать большие траншеи от своих станов по большой Смоленской дороге к Великим воротам и к церкви Алексея, человека божия, и также от нее к городу – к Великим, Свиным и Покровским воротам»[384]. Согласно летописи, стан находился на реке Промежица, за высокими холмами – более 3 км от стен города.

Действительно в этот день инженеры и солдаты Батория заложили параллель. Вероятно, ее вели параллельно участку стены Окольного города на Полонище от Покровской до Свинузской башни, откуда стена резко поворачивает в северо-восточном направлении. Таким образом, по мере удаления от реки Великая расстояние от параллели до стены увеличивалось.

Учитывая объем и срок работ – «выкопали за три дня пять больших длинных траншей да семь поперечных траншей», едва ли инженеры и солдаты Батория начали их от лагеря в Промежице. Скорее всего, в соответствии с правилами осады, первую параллель заложили в 400–500 метрах от стен. Ее длина, от реки Великая до церкви Алексея, составляла 500 метров.

В ночь с 1 на 2 сентября началось рытье апрошей, которые должны были быть доведены до рва, внешний край которого находился в 40 метрах от стены, также установили два ряда туров. Ночью началась ожесточенная канонада, которая продолжалась до утра. Потери поляков в результате ночного обстрела были невелики: погибло всего четыре пехотинца, а один из венгерских офицеров – Петр Кенди был тяжело ранен и 12 сентября скончался.

Инженерные работы продвигались медленно, так как «на глубине локтя [грунт] походил на скалу». Тем не менее постройка длинных, зигзагообразных апрошей (траншей), ведущих к стенам, велась планомерно. Первый апрош, со стороны Великой, был построен венграми, которые работали в самых тяжелых условиях, но зато расстояние от параллели до Покровской башни было здесь наименьшим. Справа от них рыли апрош немцы, следующие два – поляки (в сторону Свинузской башни), а пятый, самый восточный, – литовцы[385].

Работу поляков осложняла, кроме параллели, проходящей на их участке далеко от стен, необходимость защищать свои фланги против обстрелов и вылазок защитников заслонными машинами и другими средствами, тогда как венгры были с одной стороны защищены рекой Великая, с другой – укреплениями поляков[386].

Со временем продольные траншеи были соединены семью поперечными траншеями, что облегчило связь и взаимную поддержку между подразделениями. Входы в апроши были защищены турами, заполненными землей и камнями. Из туров, на некотором расстоянии от крепости, были построены также укрепления, в которых размещались посты конницы и пехоты, способные поддержать работающих в апрошах в случае внезапного нападения гарнизона.

Повесть сообщает: «Злоумышленно и очень хитро они приблизились к городу, копая и роя землю, как кроты; из земли, которую выкапывали для траншей, они насыпали огромные горы со стороны города, чтобы с городской стены не было видно их передвижения. В насыпных земляных валах провертели бесчисленные окна, предназначенные для стрельбы во время взятия города и вылазок из города против них»[387].

Вечером 2 сентября, по сообщению Пиотровского, псковичи подожгли деревянную башню, построенную внутри за стеной, окрестности стало видно как днем, что позволило им прицельными выстрелами препятствовать осадным работам. Вероятно, это была временная башня, расположенная между Покровской и Свинузской башнями. Сомнительно, что ее подожгли специально.

Всю следующую ночь саперные работы обстреливались калеными ядрами и забрасывались факелами, освещая подходы к крепости. Со стен защитники крепости кричали: «Мы не сдадимся, а похороним вас в ваших же ямах, которые вы, как псы, роете против нас»[388].

Тем временем противник обустраивал батареи и командные пункты. Согласно «Повести…», ночью 4 сентября войска Батория прикатили и поставили туры. Первыми были установлены туры у церкви Алексея, на расстоянии 500 метров от стен города, где Баторий решил устроить съезжий двор. Также прикрыт турами был еще один двор, находившийся ближе к реке Великая. Были прикрыты турами три батареи: против Свиных ворот, против Покровской башни и за рекой Великая против той же башни. Все туры в эту же ночь были заполнены землей[389].

Действительно, Баторий решил создать угрозу Пскову с другого направления. Возле королевского лагеря был построен мост, по которому армия могла перебраться на западный берег реки Великой. Вероятно, это был тот же мост, состоящий из элементов, перевозимых на телегах, который использовался в предыдущих походах. Он был взят и в Псковский поход, когда армия Батория беспрепятственно переправилась через Двину у Полоцка. К 4 сентября его навели через Великую, а часть венгерской пехоты перебросили на левый берег реки, соорудив вал, с которого можно было обстреливать Покровскую башню. Предполагалось, что обстрел с двух сторон ускорит ее разрушение, но скудные силы и средства, переброшенные за Великую, не могли произвести особого впечатления на псковичей. Это понимали даже поляки: «Сегодня решено устроить батарею с той стороны города и поставить там 3 орудия, – писал Пиотровский, – но много ли этого? Нам нужно бы вдвое более орудий и людей для такого огромного города, потому что станем бить с одной стороны, а другая будет оставаться в целости; вообще такое замедление в пальбе многим не нравится»[390].

Ширина реки Великая у Покровской башни свыше 150 метров; таким образом, батарея, установленная на противоположном берегу, была расположена примерно в 200 метрах от цели. На каком расстоянии располагались остальные батареи, неизвестно. Историк А.Н. Лобин сообщает, что «осадные картауны необходимо было устанавливать не более чем в нескольких десятках метров от укреплений»[391]. Принимая во внимание, что внешний край рва проходил в 40 метрах от стен, можно предположить, что осадные батареи – «брешь-батареи» располагались в 50—100 метрах от стен.

Желая сделать пролом, артиллерийским огнем сначала выбивали в стене две перпендикулярные рву борозды, заключающие часть стены, предназначенной для разрушения. Затем орудия вели огонь в основание стены, для создания глубокой горизонтальной борозды. После того как борозды были углублены, сильными залпами обстреливалась стена, то выше, то ниже, до тех пор, пока она не обрушивалась в ров.

По расчетным данным, для разрушения участка стены требовалось около 1 тысячи попаданий. По данным книги П.С. де Сен-Реми «Меморiи или записки артiллерiйскiя. Том первый» чугунная пушка (24‐ или 16‐фунтовая), т. е пушка крупного калибра в день может производить летом от 90 до 100 выстрелов, зимой 65–75 выстрелов. То есть для пробития одной бреши требовалось сосредоточить на одной цели до 10 орудий. Это давало возможность создания бреши в течение 1–3 дней[392].

Защитники Пскова не сидели сложив руки. Многодневная осада давала им достаточно времени для принятия соответствующих контрмер на случай прорыва стен Окольного города. Царские воеводы, увидев приготовления противника и поняв, что он намеревается вести штурм на участке от Покровской до Свинузской башен, приказали немедленно укреплять это место. В пользу защитников сыграла и треугольная в плане форма угрожаемого участка крепости. Согласно «Повести о прихождении Батория»: «…за каменной стеной, чуть подальше, начали делать деревянную стену и строить разные укрепления на тот случай, если каменная стена будет пробита из орудий литовскими воинами. Установили и орудия, и детей боярских и стрельцов с их головами на этом же месте распределили и псковских посадских приписных стрельцов здесь же поставили, у Покровских ворот, где ожидали приступа литовских войск. И таким образом приготовились в этом месте. Также и вокруг всего града Пскова, по Большой Окольной стене и в Среднем городе, каждый воевода свою часть стены укреплял, и наблюдал за людьми и сторожами, и неустанно день и ночь готовился к приступу»[393].

Воевода князь Андрей Иванович Хворостинин был назначен командиром части крепостной стены, где находились Покровские и Свиные ворота. Ему активно помогал и воевода князь Иван Петрович Шуйский. На этот участок съехались на совет и остальные бояре и воеводы, а также и государевы дьяки города Пскова Сульмен Булгаков и Афанасий Малыгин, и Пушечного приказа дьяк Терентий Лихачев. На совете «…мудро размышляли они об укреплении города, кого как бог вразумит, такой и совет давали; ведь не множеством правителей осуществляются начинания, но добрым советом; им же и бог помогал в благом решении стойко готовиться к славным подвигам и всячески укреплять городские укрепления»[394].

Защитники пытались разрушить инженерные сооружения артиллерийским огнем. Однако ядра не приносили большого вреда, так противник поставил инженерные сооружения очень близко к стенам. Орудия были установлены слишком высоко и ядра пролетали над позициями королевской пехоты. 5 сентября псковичи переставили орудия на нижний ярус, но и теперь ядра редко попадали в туры, прикрывающие саперные работы. Туры, в свою очередь, были «весьма укрепленные» и выдерживали удары. Ядра мортир и зажигательные ядра также не причиняли особого вреда! Тем не менее осаждающие боялись попадания в боеприпасы, поэтому было приказано держать бочонки в мокрых воловьих кожах. Саперные работы были очень трудоемкими, так как в некоторых местах нужно было копать через скалу. Окопы делали длинные и широкие и притом так, чтобы из польских можно пройти в венгерские и оказать поддержку[395].

В ночь с 5 на 6 сентября противник закончил строительство апрошей и батарей, были установлены последние туры. Первые 6 осадных орудий были установлены на батареи. Остальные стенобитные пушки развернули на позициях следующей ночью. Настроение армии Батория характеризуют слова Пиотровского: «Ей-богу, завтра на рассвете мы скажем псковичам: добрый день!»[396]

7 сентября в первом часу дня 19 тяжелых пушек начали обстрел псковских укреплений. Из польских батарей 8 пушек, под командованием Уровецкого, вели огонь по Свинузской башне и прилегающему участку стены, где находились ворота. 8 пушек, под началом Яна Борнемиссы, вели огонь по Покровской башне. Кроме того, 3 пушки, перевезенные на батарею, возведенную венграми за рекой Великой, также обстреливали Покровскую башню. Таким образом, самая мощная башня Псковской крепости оказалась под перекрестным огнем с юга и запада.

Псковская артиллерия ответила мощной канонадой, так что все вокруг наполнилось мощным грохотом пушечных выстрелов. Вскоре выяснилось, что крепостные стены не так устойчивы к пушечным ядрам, как предполагалось. Пиотровский записал в дневнике: «О Боже, какой сегодня грохот! Стены клубились, как дым; мы не думали, что они будут так непрочны»[397]. Ответный огонь псковской артиллерии также был силен. Однако вскоре гарнизону пришлось под огнем вытаскивать все пушки из Покровской и Свинузской башен.

В русском переводе книги Гейденштейна сообщается, что венгры, «сделав рвы, стали бить противуположную башню и, в короткое время ниспровергнув больверк, разрушили и некоторую часть ближайшей стены»[398]. Возникает вопрос – башня и больверк одно и то же оборонительное сооружение, или нет. Больверком в переводе книги Гейденштейна называлось деревоземляное укрепление.

Оригинальный текст гласит: «Perfectis iam fossis aduersam turrim quatere coeperant: exiguoq: tempore propugnaculo conuulfo proximi muri partinali quam straurrant»[399], т. е., сделав рвы, стали бить в противоположную башню (turri) и в короткое время разрушили укрепление (propugnaculo) с частью ближайшей стены. Деревоземляной больверк, находившийся между Покровской и Свинузской башней, по-видимому, не был разрушен.

Согласно анонимному автору «Дневника осады…», за 5–6 часов обстрела венгерские орудия сделали небольшую брешь. Гайдуки Борнемиссы рвались на штурм и ротмистры с трудом смогли задержать их в шанцах[400].

Замойский, докладывая об этом Баторию, полагал, что следует отложить штурм, пока не будут сделаны проломы напротив польских шанцев. Кроме того, необходимо было громить стены в нескольких местах, а также расширить пролом у венгерских шанцев. Замойский предлагал после создания проломов разведать, какой будет у них доступ внутрь города, и заранее заготовить все нужное для штурма[401].

Польская батарея долгое время не могла сделать пролом, так как польские позиции находились в худшем положении, чем венгерские. Они подвергались не только лобовому обстрелу со Свинузской башни, но и фланговому – с участка стены, больверков и Великой башни. Сначала поляки открыли огонь по верхним частям этих укреплений, чтобы оттеснить от них защитников, и только потом сосредоточились на участке вокруг Свинузской башни, ведя огонь по нижним частям стены.

Королевские пушки продолжали обстрел в течение всего дня, до самого вечера. Башни, по которым велся огонь, были разрушены, в стенах были проделаны бреши – путь в город был открыт[402].

Один из гайдуков пробрался к пролому с целью произвести разведку препятствий. Вернувшись целым и невредимым в шанцы, гайдук доложил, что за брешью не было ни рва, ни туров, только множество бревен лежало на земле[403].

Рано утром 8 сентября королевская артиллерия возобновила огонь. За ночь защитники города заделали бреши, установив в них туры. Однако ядра венгерских и польских пушек снесли эти импровизированные заграждения[404].

Пиотровский подтверждает, артиллерийский обстрел каменных стен и башен в течение 7–8 сентября оказался результативным: «Как венгерцы, так и поляки своими выстрелами разбили по одной башне и около каждой из них пробили в стене проломы такой ширины, что через них можно было удобно идти на приступ»[405].

Согласно «Повести…», Покровская башня была разрушена «до земли», а прилегающая стена была разрушена на участке протяженностью около 50 метров. Также была разрушена «до земли» половина Свинузской башни. Прилегающий к ней захаб был полностью разрушен. Стены были разбиты во многих местах, общая протяженность разрушенных участков достигала 190 метров. Создавалось впечатление, что путь в город был открыт[406].

Направленный к Баторию гайдук из отряда Борнемиссы сообщил, что он подкрался и осмотрел брешь, сделанную орудиями венгерской батареи, и обнаружил, что стена обрушилась наружу и по ней легко ворваться в крепость. Баторий по совету своих соотечественников желал начать штурм с полудня. Замойский, Вейхер, Фаренсбах и другие считали, что условия для успешного штурма еще не сложились[407].

С другой стороны, высказывались опасения, что каждый день промедления позволит псковичам закрепить брешь, а истощение запасов пороха не позволит разрушить исправленные стены. Было решено штурмовать сегодня. Тем не менее командование армии Батория действовало осторожно и отправило разведать «не встретятся ли какие рвы и препятствия после прохода чрез пролом» пять десятков немецких солдат, которые имели опыт штурма городов. Остальные роты должны были расположиться в окопах и ждать возможного сигнала к штурму, который должен быть подан только после возвращения разведчиков.

Весть о планируемом штурме молниеносно распространилась по всему лагерю. Ротмистры кавалерии Пенионжек, Анджей Ожеховский, кравчий Мнишек, Стадницкий и Бокей немедленно прибыли к королю, с просьбой разрешить им действовать с пехотой во главе добровольцев из числа кавалерии. Баторий охотно согласился, и ротмистры вывесили знамена перед своими палатками, записывая добровольцев в специальные списки. «Живительное дело, – отметил в дневнике Пиотровский, – как много набралось охотников записаться в реестр! В белых рубахах, надетых сверх вооружения, держа в руках обнаженные мечи и кинжалы, они ходили друг к другу прощаться и писали завещания. И грустно и весело было смотреть на это!»[408].

Около полудня Баторий покинул лагерь и, подъехав к самому берегу реки Великая, где заканчивались венгерские окопы, он короткой речью воодушевлял солдат, приготовившихся к штурму. После этого король остался здесь в ожидании исхода штурма.

Замойский приказал двум десяткам легковооруженных польских пехотинцев подобраться по поперечному рву к стенам и выяснить возможность ворваться в город в этом месте[409].

Около 13.00 разведывательный отряд направился к пролому. Пиотровский сообщает интересную подробность: «Немного спустя открыт был огонь из наших пушек и ручного огнестрельного оружия по той части стены, которая оставлена между проломами, с целью отвлечь внимание русских стрельцов, стоявших на бланках, и тем дать возможность нескольким десяткам наших охотников подойти под выстрелами к проломам»[410].

«Blank» – на польском языке означает зубец стены. Зубцы каменных стен псковской крепости располагались на расстоянии 5 метров от друг друга, что едва давало возможность вести плотный огонь из стрелкового оружия. В записи за 29 сентября Пиотровский сообщает о том, что в поиске средств для обогрева «солдаты сдирают алебардами дерево с зубцов на стенах и часто получают за это в лоб»[411]. В польском оригинале это записано так «ze blanki, со na murzech, halabardi zdzieraią dla ognią, у często w łeb biorą»[412].

После молитвы подразделения, назначенные для штурма, в полдень вышли из лагеря и направились в шанцы. Русская артиллерия открыла мощный огонь, однако не смогла нанести никаких потерь королевским воинам, которые продвигались к крепостному рву по апрошам[413].

Перед рвом, согласно Гейденштейну, по просьбе вызвавшихся на разведку, в полной готовности разместились национальные отряды – венгерские у Покровской башни, польские и немецкие у Свинузской башни. За ними были польские добровольцы, как из конных, так и пехотных подразделений: Юрия Мнишка, начальника Саноцского, Станислава Стадницкого, Прокопия Пенионжека и Андрея Оржеховского. Впереди всех Замойский поставил Пенионжека и Оржеховского с их копейщиками, затем Уровецкого с аркебузирами, затем хоругвь Станислава Стадницкого, далее стояли роты Выбрановского и Сирнея, на самом последнем месте и отдельно от других находилась хоругвь Юрия Мнишка, часть войска осталась при орудиях и окопах[414].

По сведениям Папроцкого, более 150 шляхтичей вызвались участвовать в штурме, большинство из них пришли с оруженосцами или слугами. Первым отрядом добровольцев, насчитывавшим около 300 человек, командовал Пенионжек, член ордена рыцарей Иерусалима, поэтому отряд шел в бой под белым флагом с голубым крестом. Добровольцы Пенионжека должны был поддерживать штурмовой отряд, состоящий из польской и немецкой пехоты под командованием Уровецкого. За ним должны были следовать другие добровольцы с огнестрельным оружием или гусарскими копьями.

Венгры Яна Борнемиссы и Габриэля Бекеша были аналогичным образом разделены и выстроены напротив пролома у Покровской башни. Согласно анонимному автору «Дневника осады…», венгров сопровождали немецкие добровольцы из аркебузиров Собоцкого, Гостынского и Фаренсбаха, а также добровольцы Ганса фон Редера из Силезии и Фабиана Донау из герцогства Пруссия. В общей сложности в штурме должны были участвовать до 5 тысяч человек (в том числе около 1500 добровольцев из кавалерии).

Часть кавалерии была размещена позади войск, предназначенных для штурма, а остальная – на путях, ведущих в город. Кроме того, на укрепления на левый берег Великой было перевезено еще несколько орудий меньшего калибра для усиления трехорудийной батареи. Так как тяжелые орудия уже разрушили верхнюю часть укреплений у Покровской башни, это дало возможность обстреливать внутреннюю часть крепости со стороны реки из орудий меньшего калибра[415].

Разведчики выяснили, что за стеной находится ров, через который переброшен мост. Хотя он был поврежден, по нему, тем не менее, без труда можно было переправиться через ров[416].

Информация о первых минутах атаки противоречива. Источники сходятся в том, что штурм начался самовольно и несколько беспорядочно, и королю и его командирам ничего не оставалось, как поддержать рвение солдат. В одних источниках неповиновение приписывается полякам и немцам, которые шли за разведкой к пролому у Свинузской башни, в других – венграм, которые увлекли за собой поляков и немцев.

Согласно Гейденштейну, Замойский за разведчиками отправил вышеупомянутых 50 немецких солдат, чтобы они подошли ближе к пролому и в случае возможности продвинулись по обломкам вперед и там, подав условный сигнал, ожидали подхода остальных сил. Если бы проход в крепость не был возможен, они должны были вернуться, не опасаясь упреков[417].

Немцы бросились к пролому, пытаясь выполнить приказ гетмана. Вырвавшийся вперед Иван Гарон был сражен, остальные столпились у рва, так как сочли пролом слишком узким для успешного прорыва в крепость. По словам Гейденштейна: «Поляки, напиравшие сзади, видя, что для них нет места, прошли чрез середину их[немцев] и прогнали неприятеля с деревянной башни и укрепления, которое они, в углу башни, образуемом ею при соединении со стеною, выстроили из бревен вышеуказанным способом и покрыли дерном». Продолжая атаку, в упорном рукопашном бою, поляки ворвались в Свинузскую башню, над которой Выбрановский и Сирней подняли свои знамена[418].

Таким образом, прежде Свинузской башни, поляками была захвачена деревянная башня и деревоземляной больверк. Латинский оригинал работы Гейденштейна упоминает именно деревянную башню – turri lignea: «Poloni qui a tergo vrgebant; cum non dari sibilocum viderent, per medios illos penetrant: hostes turri lignea, munitioneci quam tignis in angulo turris, quem cum muro coiens effciebat, ea de qua supra dictum est, ratione contabulauerant, cespite que vestiuerant, deii ciunt: in turrim magno ipsi labore euadunt, principesq: Vibranouius ac Syrneus in summa turri signa figunt»[419].

Немцы же направились к более широкому пролому, сделанному напротив венгерских окопов, который должны были атаковать венгры. Венгры, видя приближение немецких солдат, а также успехи поляков, по сигналу короля бросились по обломкам стены в Покровскую башню, и вскоре Фома Держек и Матвей Керекеш подняли над ней знамена. За ними уже со знаменем в руках в пролом бросился Гавриил Бекеш, возглавляя своих людей. Спустя незначительное время над башней было водружено много других знамен. Согласно Гейденштейну, венграм не удалось развить успех, так как им неожиданно помешал ров и несколько деревянных укреплений, сооруженных защитниками позади каменной стены[420].

По версии Пиотровского, которая представляется польскими историкам более близкой к истине, первыми в атаку пошли венгры и немцы. Они быстро подбежали к Покровской башне и стали взбираться на нее по обломкам. Венгры и немцы быстро захватили башню, подняв над ней четыре хоругви и открыв огонь по русским. И только через четверть часа после этого из польских шанцев началась атака, возглавляемая Стадницким и Пенионжеком, у Свинузской башни[421].

Анонимный автор «Дневника…» сообщает, что штурм начался в период с 18 до 19 часов. Из венгерских шанцев под барабанный бой к Покровской башне ринулись гайдуки и кнехты. В течение нескольких минут башня была захвачена, и на ней были подняты венгерская и немецкая хоругви. Столь стремительный штурм застал врасплох не только польское командование, но и защитников. Однако вскоре защитники пришли в себя и оказали ожесточенное сопротивление стрельбой, и особенно камнями, которые были заранее подготовлены. И в это же время все жители города, включая женщин и мальчиков, стали носить камни на стену[422].

Интересно отметить, что Фаренсбах датскому королю Фредерику II доносил о штурме следующее: «…он первый со своими наемниками оказался на высокой башне города, но был отбит с большим уроном…»[423]

Согласно «Повести…», в пятом часу дня все (sic!) градоемцы и гайдуки пошли на штурм. Гарнизон своевременно увидел выход войск противника из лагеря и занятие ими исходных позиций в траншеях. Поняв, что штурмующие идут к проломным местам на приступ, воеводы приказали бить в осадный колокол, находившийся в Среднем городе на крепостной стене у церкви Василия Великого на Горке, дав сигнал о начале штурма. Дети борярские и стрельцы заняли позиции, артиллеристы изготовились и начали стрелять из многих орудий. Непрерывным огнем из орудий они наносили противнику большой урон: «Бесчисленных литовских воинов побив, они устлали ими поля». Однако воины Батория продолжали упорно, дерзко и уверенно идти к городу[424].

Главный приступ начался в шесть часов, когда «все бесчисленное войско, закричав, устремилось скоро и спешно к проломам в городской стене, щитами же и оружием своим, и ручницами, и бесчисленными копьями, как кровлею, закрываясь»[425].

«Повесть» сообщает, что первыми на стену взошли хорошо вооруженные и закованные «крепко в железо и броню» воины, очевидно спешенные гусары. Участок стены, разрушенный ядрами, был довольно велик и удобен для прохода, даже на конях можно было въезжать на городскую стену. В местах пролома, у Покровских и Свиных ворот, не осталось никакой защиты и укрытия, за которыми можно было бы стоять. Согласно «Повести…», деревянная стена со множеством бойниц у проломов внутри города еще не была закончена из-за бесчисленной и беспрестанной пальбы орудий, только основание ее было заложено[426].

Добровольцы Стадницкого и Пенионжека быстро захватили разрушенную Свинузскую башню, а проломы были заполнены солдатами. Над башней взвилось несколько королевских знамен. Наблюдателям, оставшимся в королевском лагере, казалось, что Окольный город уже в руках поляков. Однако их радость была преждевременной. Хотя поляки овладели Свинузской башней и проломами в стене рядом с ней, пробиться дальше в город им никак не удавалось. Нападавшим было достаточно легко попасть в башню по каменным глыбам, свалившимся наружу, но спуститься с башни в город было невозможно, «так как нужно было спрыгнуть со стены на полтора копья». Венгр, проводивший разведку, об этом ничего не сказал. Тем, кто толпился у пролома в стене у башни, повезло еще меньше. Здесь спуск тоже был крутым и настолько опасным, что атакующие вынуждены были остановиться[427].

На втором участке штурма ситуация была аналогичной. Хотя пролом у Покровской башни был значительно шире, дальнейшему прорыву венгров «против всякого ожидания помешал ров, который уже раньше был выкопан неприятелем, и несколько деревянных укреплений»[428].

Мало того, под сильный огонь попали отряды, находившиеся на подступах к пролому. По словам Пиотровского, «тогда-то, о Господи, со стен посыпались как град пули и камни на всех тех, которые толпились внизу; из окопов стреляли по этим зубцам, но безуспешно… Те, которые сражались в проломе и оборонялись, сколько могли, от русских, занимавших зубцы и стрелявших оттуда, тоже принуждены были отступить»[429]. В польском оригинале упомянуты бланки: «Tam, o Iesus! toć kule, kamienie na wszitkie у со na dole w gromadzie stali sły, iako grad z blankow; bito s sańczow na te blanki, ale bes ich skodi»[430].

Очевидно, что стрелки вели огонь не только фронтальный огонь из-за деревянных укрытий, устроенных на каменных стенах, но и фланкирующий огонь из деревоземляных больверков. Противник, увлекшись огнем по каменным башням и стенам, рушившимся в клубах пыли, проигнорировал больверки, что стало его ошибкой.

Также защитники вели огонь из-за недостроенной деревянной стены. Дальность прицельной стрельбы из ружей и луков составляла около 50–70 метров. Вероятно, новая стена располагалось на таком расстоянии от Напольной стены окольного города. Можно предположить, что здесь были установлены орудия, свезенные 7 сентября с Покровской и Свинузской башен.

Автор «Повести…» пишет: «Государевы же бояре и воеводы, и все ратные люди, и псковичи с ними тоже крепко и мужественно бились: одни под стеною с копьями стояли, стрельцы стреляли по врагам из пищалей, дети же боярские из луков стреляли, другие же бросали в них камни, остальные, кто как мог, помогал спасению града Пскова, И из орудий непрестанно по врагу стреляли и никак не давали сойти в город. Литовское же воинство упорно и настойчиво со стен, и из башен, и из бойниц беспрестанно стреляло по русскому воинству»[431].

Псковские пушки были направлены на Свинузскую башню, среди них выделялась 24‐фунтовая (150‐мм) осадная пищаль «Барс». В «Повести..» говорится: «С Похвальского раската из огромной пищали «Барс» ударили по Свиной башне, и не промахнулись, и множество воинов литовских в башне побили»[432].

Пиотровский, признавая факт обстрела, сообщает только о нескольких раненых: «Затем русские открыли пальбу по башне, где засели поляки, ядром сбили ее щит и крышу (до сих пор державшуюся на ней), так что она обрушилась на наши войска, стоявшие внизу: только, к счастью, не убила никого, а ранила нескольких»[433].

Ряд псковских историков предполагает, что Похвальский раскат находился на Романовой горке у церкви Похвала Пресвятой Богородицы. Расстояние от Романовой горки до Свинузской башни составляет около 700 метров. На такой дистанции ядро теряло свою разрушительную мощь и вряд ли могло обвалить даже поврежденные стены башни. А вот крыша вполне могла быть сбита с такого расстояния. Возможно, орудие было перемещено с Похвальского раската и установлено на прямую наводку в 50—100 метрах от Свинузской башни и тогда могло проявить свои стенобитные качества.

Несмотря на артиллерийский огонь, поляки не собирались сдаваться, продолжая вести огонь с разрушенной башни. Тогда по приказу Шуйского несколько русских воинов подкатили к ней несколько бочек с порохом. Первый взрыв не дал должного эффекта, и защитники крепости предприняли еще две атаки на башню, используя и порох, и зажженные факелы. Несмотря на потери, они все-таки подожгли башню и заставили поляков отступить.

Гейденштейн сообщает, что, покинув башню, поляки продолжали отбивать контратаки, но «под конец же, когда стали сами терпеть большие потери под перекрестными выстрелами неприятельских пушек с больверка, находившегося над рекой Великой, которого не возможно было разрушить в столь короткое время нашими пушками, то принуждены были совсем покинуть свою позицию»[434].

В латинском оригинале действительно написано об артиллерийском огне с больверка Velikano: «Quo curri tandem correpta nostri ferre ignem diutius non valentes primuin descendere: ad extremum etiam cum ex propugnaculo Velikano, quod e nostris tormentis tam breui tempore sterni non potuerat, ipsi transuersis hostilium tormentorum ictibus ferirentur, recipere se coacti fuerunt»[435]. Вероятно, речь идет об упомянутом ранее больверке, находившимся между Свинузской и Покровской башнями. Больверк, находившийся за Напольной стеной Окольного города, был бы вне досягаемости осадных батарей.

В документе «Распоряжения на случай приступа и краткий о нем отчет» приводятся следующие обстоятельства боя за Свинузскую башню: «…из которой был только один узкий ход в город, русские дважды подбрасывали порох, а в третий раз развели у самого основания такой огонь, что стали гореть все деревянные балки и связи: вследствие этого дан был сигнал к отступлению, причем и погибло до 50 человек»[436].

Вскоре со стороны центра города появилась необычная процессия во главе со всеми уважаемым игуменом Тихоном. Под звон колоколов и песни, смешанные с грохотом орудийных и ружейных выстрелов, к пролому из Троцкого собора были вынесены святая чудотворная икона успения Пречистой Богородицы Печерского монастыря вместе с другими чудотворными иконами и мощами благоверного князя Гавриила-Всеволода и другими святынями.

Среди процессии были Арсений Хвостов, Иона Наумов, Мартирий-игумен, которые до пострижения в монахи были детьми боярскими. Эти искусные воины, подбежав к пролому, громкими голосами от имени святых икон возвестили: «Не бойтесь, станем крепко и устремимся все вместе на литовскую силу! Богородица с милостью и защитой идет к нам на помощь со всеми святыми!»[437].

По-видимому, к моменту подхода процессии к пролому поляки были выбиты из Свинузской башни. Автор «Повести…» сообщает: «И по всему граду Пскову промчалась весть: «Всех литовских людей бог помог с городской стены сбить и перебить, а вам, оставшимся женам, велено, собравшись у пролома, идти за литовскими орудиями и оставшуюся литву добивать»[438].

Молодые и средних лет женщины несли оружие, чтобы добить уцелевших после приступа солдат противника. Женщины старшего возраста несли короткие веревки, чтобы утащить осадные орудия. Возможно, противник бежал от стен в такой панике, что воеводы рассчитывали захватить орудия.

Едва ли попытка захвата орудий могла увенчаться успехом, так как все остальные роты, включая аркебузиров Гостынского, во время штурма вышли из лагеря и развернулись для отражения возможной вылазки. Городская артиллерия вела по королевским солдатам плотный огонь, однако ядра пролетали над их головами[439].

Автор «Повести…» продолжает: «И все бежали к пролому, и каждая женщина стремилась опередить другую. Множество женщин сбежалось к проломному месту, и там великую помощь и облегчение принесли они христианским воинам. Одни из них, как уже сказал, сильные женщины, мужской храбрости исполнившись, с литвою бились и одолевали литву; другие приносили воинам камни, и те камнями били литовцев на стене города и за нею; третьи уставшим воинам, изнемогшим от жажды, приносили воду и горячие их сердца утоляли водою»[440].

Ликвидировав прорыв у Свинузской башни, защитники города обрушились на венгров, продолжавших сражаться на развалинах Покровской башни. Хотя гайдуки и были отброшены от пролома, остатки башни были изолированным очагом сопротивления. Несмотря на обстрел, попытки подложить под башню порох и несколько контратак, соотечественники Батория до вечера отбивали русские атаки. Только в сумерках венгры были отозваны и, забрав тела павших, отступили в лагерь[441].

Однако бой на зубцах (бланках) и под стенами продолжалась до 23 часов вечера. Здесь с обеих сторон полегло много воинов. Много королевских солдат получили тяжелые ушибы камнями. Среди пехотинцев наиболее от камней пострадали драбы, не имевшие защитного вооружения[442].

Исходя из того, что Пиотровский сообщает: «раненых каменьями, секирами, избитых дубинами – очень много»[443], рукопашные схватки имели место быть. Можно предположить, что противник пытался не только прорваться в город, но и распространиться по боевым ходам не разрушенных артиллерийским огнем каменных стен и захватить деревянно-земляные больверки и деревянные башни, примыкающие к ним.

Пехота была настолько измотана штурмом, что по приказу короля аркебузиры Гостынского спешились с коней и отправились оборонять щанцы. Поскольку Уровецкий был ранен во время штурма, командование в шанцах временно принял Станислав Пенкославский.

Раненых и убитых несли вдоль реки Великая мимо стоявшего у венгерских шанцев короля. Баторий видел труп молодого Габриэля Бекеша, сына своего друга, тела двух ротмистров и многочисленные, слишком многочисленные тела убитых солдат. Чтобы в армии не распространялось пораженчество, говорить о потерях было запрещено, а король и Замойский в письмах, адресованных оставшимся в стране сенаторам, сократили их до 150 погибших. В действительности же пало около 500 человек[444].

Гейденштейн сообщает: «В этот день погибло из польской знати более 40 человек, у Венгров не меньшее число»[445]. Среди немцев Фаренсбаха, по словам Пиотровского «должно быть погибло немало людей»[446].

Фаренсбах в письме датскому королю Фредерику II оценил потери своего отряда в 300 убитых. Кроме того: «Венгерцев и поляков, целых три часа державшихся на стенах, пало в этот день до 600 человек…»[447]

В «Повести..» отмечается, что, по словам самих осаждающих, вероятно пленных, армия Батория потеряла убитыми более 5000 бойцов, а ранеными вдвое больше[448].

Среди нескольких сотен раненых были командиры подразделений, в т. ч. Станислав Стадницкий, Николай Уровецкий, Прокоп Пьенек, Войцех Тарнавский, сын курляндского герцога Вильгельм Кеттлер и доброволец из Богемии Ганс фон Редер. Хирургам и цирюльникам пришлось нелегко, но даже их сверхчеловеческие усилия не смогли спасти всех раненых, которые продолжали умирать в течение нескольких дней после неудачного штурма.

Даже строгие приказы, запрещавшие распространять новости из лагеря без санкции королевской канцелярии, не смогли остановить ропот в армии, а жители Речи Посполитой вскоре узнали о реальных потерях[449].

Защитники Пскова также понесли значительные потери, составившие 863 человека убитыми и более 1626 ранеными[450]. Пиотровский сообщает о захваченном 18 сентября гонце из крепости. В найденном у того письме Ивану Грозному сообщалось «…во время приступа погибло до 500 человек»[451]. Можно предположить, что «Повесть…» включает погибших ополченцев и мирных жителей, а в письме указаны только профессиональные воины.

Таким образом, противники понесли равные потери – до 900 убитыми и свыше 1600 ранеными каждый. Такое количество убитых на участке протяженностью около 250 метров и шириной около 150 метров, вероятно, потрясло даже бывалых воинов.

По мнению Дариуша Купиша, «если бы была проведена соответствующая разведка, то стало бы известно о рве и деревянной стене, сооруженной за Покровской и Свинузской башнями, а также то, что верхние части стены упали наружу, а не внутрь крепости. Это не были непреодолимые препятствия, но для их преодоления необходимо было иметь при себе соответствующее оборудование, например лестницы. Их можно было использовать как для спуска с башен, так и для штурма следующих препятствий»[452].

Несомненно, что штурм был неорганизованным. Жалобы на слишком узкие проломы в стене (у Свинузской башни) едва ли можно считать оправданием неудачи штурма. Ведь не удалось ворваться в город через пролом у Покровской башни. Принимая во внимание то, что, согласно «Повести…», было заложено только основание новой стены за проломом, неудивительна «ошибка» разведки, не заметившей ее. Что касается спуска со стены, то защитники поднимались на нее во время боя. Королевские солдаты не смогли овладеть всем пряслом стены между Покровской и Свинузской башнями и добраться до сходов в город. Не стены, а мужество защитников остановили и отбросили войска Батория.

Вскоре выяснилось, что возможности расширения проломов были скорее теоретическими. На следующий день псковичи вели активный обстрел шанцев, а королевская артиллерия молчала. Оказалось, что запас пороха уже исчерпан! Того, что осталось, хватало на ведение стрельбы время от времени, лишь обозначая наличие орудий. Трудно поверить, но запасы были настолько малы, что их удалось израсходовать за два дня артиллерийской канонады. Немного помог гетман Замойский, передавший королю несколько десятков центнеров пороха и 300 ядер из своих запасов. Это была пресловутая капля в море. Были также отправлены письма в Заволочье, Ригу и курляндскому герцогу с просьбой о скорейшей помощи, но стало ясно, что больших поставок ждать не приходится.

На военном совете, созванном много позже, было упомянуто о злополучном пожаре на складе припасов в Суше, казначеев обвинили в небрежности, но прежде всего критике подвергся Баторий. Великий гетман Литвы Николай Кшиштоф Радзивилл «Сиротка», «протестовавший среди первых, что ему горько, но он должен говорить правду», прямо обвинил короля в том, что тот взял в экспедицию слишком мало пушек и пороха. Горечь поляков была тем сильнее, что на покупку необходимых боеприпасов требовалось только 20 000 злотых. До сих пор вызывает удивление то, что такой дальновидный правитель, как Баторий, упустил из виду такой важный вопрос, как снабжение своей армии порохом[453].

Баторий понимал, что у него нет сил и средств для нового генерального штурма. Однако прекращение обстрелов Пскова не означало отказа от активной осады. Папский легат Антонио Поссевино уже находился при дворе Ивана IV для посредничества в возможных мирных переговорах. Любой шаг, свидетельствующий о намерении отступить из города, мог иметь негативные для короля политические последствия.

Воспользовавшись ситуацией, псковичи уже 9 сентября заделали бреши в стене. Вскоре защитники поняли, что означает молчание польской артиллерии. 12 сентября на стене был повешен плененный венгр, и объявлено, что такая же участь ожидает всех солдат. Псковичи осыпали Батория и Замойского дерзкими проклятиями и с усмешками обращались к солдатам, охранявшим окопы: «Какой это король у вас? Ни зелья, ни денег не имеет! Подите к нам: у нас и зелья и денег, всего много»[454].

Недостаток боеприпасов у армии Батория дал защитникам достаточно времени, чтобы «построить против проломного места деревянную стену с многочисленными бойницами, и многие башни поставили, и во многих местах поставили орудия, готовясь к приступу литовских сил. Между обеих стен – каменной и деревянной стеной в городе – повелели выкопать ров и поставили в нем острый дубовый чеснок, также и по всему пролому и в башнях поставили и укрепили плотный острый чеснок, так что человеку невозможно было никаким образом пробраться через него. По-разному готовились к приступам: кто готовился, зажигая смолье, метать его в литовцев, кто подогревал в котлах кипяток с нечистотами или готовил кувшины с порохом, чтобы метать их в литовцев, кто сухую сеяную известь приготавливал, чтобы засыпать литовскому воинству бесстыдные их глаза»[455].

Гарнизон Пскова день и ночь обстреливал польские окопы и конные патрули, разъезжавшие вокруг города. Не проходило и дня, чтобы кто-нибудь не был убит, ранен или пленен. 11 октября один из купцов подвез к окопам бочку медовухи. Возле нее тут же собрались десятки пехотинцев, жаждущих напитка. Вдруг раздался грохот выстрела, и ядро, выпущенное из псковской пушки, попало в бочку, убив и ранив десяток человек. Пятеро погибли сразу, троим оторвало руки и ноги, из них двоих пришлось умертвить из-за страшных ран, их разнесло по частям во все стороны так, что перед Гостовским и Пенкославским, сидевшим невдалеке, упала часть оторванной головы[456].

Баторий решил продолжать осаду двумя способами. Первый, для которого не требовалась артиллерия, заключался в ужесточении блокады. Второй – изводить защитников города угрозой нового штурма со стороны проделанных проломов. С моральной точки зрения нельзя было отказываться от атак на город после одного штурма. Солдат многонациональной армии Батория держали в уверенности, что штурм будет возобновлен, как только из Риги прибудут боеприпасы. «А пока, в ожидании пороха и боевого снаряжения, решено было попробовать подкоп». Предполагалось прорыть туннели для закладки мин под стены Пскова.

Были прорыты три подкопа – два со стороны польских и один со стороны венгерских окопов. Причем, по утверждению Гейденштейна, венгры вели подкоп, «проведя ров на поверхности почвы и прикрыв его плетнем»[457]. Что неудивительно, так верхняя часть оборонительного рва глубиной около 3 м была вырублена в отложениях трещиноватой малопрочной известняковой плиты, нижняя прорубалась в монолитной скале[458].

Работы начались 11 сентября, а уже 17 сентября был перехвачен гонец с письмами Шуйского, в которых Ивану Грозному сообщалось о рытье подкопов солдатами Батория. Осажденные узнавали об этом от пленных, захваченных во время вылазок, и от дезертиров. Взятые в плен псковичи сообщали, что им известно о девяти подкопах, ведущихся с разных сторон. Это был результат дезинформационной операции польского командования. Работы велись в строжайшем секрете даже от собственных войск, причем зачастую распространялись весьма противоречивые сведения.

Вопреки утверждениям Пиотровского, псковичи долгое время не могли выяснить направление подкопов. Ни один из пленных не сказал, к каким местам ведутся подкопы. Известно было лишь то, что первым был должен готов венгерский подкоп. По приказу Шуйского, под подкопом, ведущимся венграми к Покровской башне, из-за стен было прорыто несколько «слухов», предназначенных для своевременного обнаружения неприятельских подкопов под стены крепости[459].

Часть работ была, по сути, фикцией, призванной отвлечь внимание псковичей от главного тоннеля. Пиотровский 20 сентября записал: «Копают мины в трех местах: в двух из них – не остерегаясь, для того чтобы и русские продолжали там копать, как уже начали; в третьем месте подкоп ведется тайно, так что и в лагере мало кто знает, а русские и совсем не догадываются: там и будут закладывать порох»[460].

20 сентября из литовского войска в город Псков перебежал бывший полоцкий стрелец по имени Игнаш, указавший воеводам со стены места подкопов. Немедленно начали копать слуховые ходы, и 23 сентября они сошлись подкопами между Покровских и Свиных ворот. Также был перехвачен подкоп под Покровскую башню, а остальные подкопы сами обрушились[461].

Таким образом, в ночь с 23 на 24 сентября защитники взорвали порох под венгерским подкопом. По утверждению Пиотровского, «…мы так и хотели, чтобы таким образом потерялся след, а у нас другой подкоп – скрытый, о котором они не имеют сведений»[462].

Работы на польских подкопах также закончились неудачно. По словам Гейденштейна, они не могли быть доведены до конца, та как саперы наткнулись на «твердую и толстую скалу»[463]. Пиотровский же упоминал, что псковичи взорвали еще один подкоп, что подтверждается русскими источниками. И только третий подкоп, который удалось скрыть от защитников крепости, был заброшен около 27 сентября из-за твердой породы. Вскоре даже разговоры о подкопах прекратились.

Настроение в королевском лагере несколько улучшилось с прибытием во второй декаде сентября под Псков подкреплений. Стефан Белявский привел около 500 гусар и аркебузиров и 100 казаков, а Николай Корф – 100 аркебузиров, набранных в Ливонии, в сопровождении нескольких десятков добровольцев из местной шляхты. Прибыли добровольцы и из Польши, в том числе князь Пронский с пятьюдесятью всадниками, Николай Язловецкий и кастелян Гнезно Ян Зборовский.

Благодаря прибытию свежих отрядов конницы была усилена блокада Пскова, которая должна была прервать все поставки продовольствия, оружия, боеприпасов и, главное, подкреплений. Расположение всех лагерей королевской армии на реке Промежице, естественно, перекрывало доступ к городу с южной стороны. С начала осады здесь постоянно находилось в караулах около 900 всадников, сменявшихся каждые 4–5 дней, т. е. более 4 тыс. всадников были заняты в охране. Служба конницы здесь была нелегкой, так как из-за близости стен ей приходилось постоянно вступать в перестрелки с совершающим вылазки гарнизоном. С наступлением холодов было решено сократить численность охраны до 400 всадников, что увеличило продолжительность отдыха, так как с этого времени (с 11 октября) они выходили на круглосуточное патрулирование каждые семь дней[464].

На западе значительным препятствием была Великая, поэтому достаточно было перекрыть городской мост, ведущий к Изборской дороге, чтобы прервать коммуникации с этой стороны. У Мирожского монастыря были позиции венгерской пехоты, но они находились слишком далеко от дороги, к тому же пехота не годилась для патрульной службы. Можно предположить, что у монастыря имелись польские или венгерские кавалерийские отряды, которые в то же время патрулировали Изборскую дорогу. Их периодически усиливали. Так, на рубеже октября и ноября почти 800 всадников из хоругвей, прибывших под Псков с Кшиштофом Радзивиллом, были переброшены на западный берег реки Великой.

Кавалерия Белявского была размещена в Снетогорском монастыре, в четырех километрах к северу от Пскова. Позже ему в помощь была направлена хоругвь варшавского кастеляна Войцеха Ренчайского, состоявшая из 160 гусар, аркебузиры Николая Корфа, Бартоломей Бутлер, ливонские добровольцы под командованием Вильгельма Платера, а также дворянская пехота Уровецкого и часть немцев Фаренсбаха. В общей сложности эта группировка насчитывала около 1 тыс. пехоты и 1,3 тыс. конницы. Первоначально эти войска патрулировали все северо-восточное предполье крепости, простиравшееся по дуге от реки Великая до правого берега реки Пскова. Однако в конце сентября литовцев убедили взять на себя обязанность посылать дозоры на правый берег Псковы, что позволило Белявскому уплотнить блокаду крепости с севера.

Размещение значительных сил севернее Пскова было небезосновательным. Там находился наиболее уязвимый участок блокады. По реке Великой, а также по близлежащим Псковскому и Чудскому озерам, рекам Нарва и Эмбах Псков был связан с Гдовом, Нарвой и Дерптом. Поскольку кратчайший путь на восток был перекрыт, именно таким образом, через Новгород и Гдов, Пскову было проще всего получить какую-либо поддержку[465].

Уже на следующий день после штурма воеводы стали отправлять царю преувеличенно драматичные письма. В них они заверяли в верности и готовности сражаться, но, указывая на значительные потери, просили о помощи. Некоторые из этих писем попали в руки поляков, поэтому в королевском лагере ожидали прибытия подкрепления для крепости. При этом польское командование понимало, что проще всего провести их в город с северного направления.

Предположения Батория и его командиров оказались верными. Вскоре стало известно, что в Гдове собрано подкрепление для Пскова. Было ясно, что они пойдут по Чудскому и Псковскому озерам, а затем по реке Великая. Это подтвердили события ночи с 15 на 16 сентября, когда два русских речных судна беспрепятственно пробрались в крепость.

Замойский приказал Уровецкому перекрыть водный путь, подготовив засаду. Было собрано несколько лодок, которые были скреплены между собой цепями и двумя отдельными рядами установлены так, «что один ряд был расположен повыше по течению реки, при береге, где тотчас после прохода неприятельских судов он мог быть притянут канатами так, чтобы занять всю ширину реки и тем преградить врагам отступление назад, а другой ряд, быв поставлен поодаль первого, ближе к городу и ниже по течению реки, должен был загородить дальнейшее плавание неприятельским судам, когда они достигнут этого места, так чтобы окруженный с обеих сторон флотилией лодок неприятель не имел себе никакого исхода»[466].

К северу от Пскова, по обеим сторонам реки Великой, в камышах скрытно заняли позицию два судна, в одном было 160, в другом – 100 пехотинцев из рот Фаренсбаха, «так как они считались более опытными в деле управления оными»[467]. Остальная пехота была размещена вдоль обоих берегов Великой.

В ночь с 16 на 17 сентября королевские солдаты заметили 17 русских судов с продовольствием под охраной 150 детей боярских. Внезапно из камышей раздались залпы, и на реке появились польские лодки, преградившие путь к городу. Ошеломленные, русские не оказали сопротивления. Одни сдались сразу, другие, выбравшись на берег, скрылись в окрестных лесах, преследуемые пехотой и конницей. В течение нескольких дней их переловили. Только одному из судов удалось повернуть назад и уйти вверх по течению.

Вскоре количество лодок с экипажами из немецкой пехоты было увеличено, а хоругви кавалерии и роты польской пехоты постоянно патрулировали оба берега Великой. По приказу короля и Замойского река была окончательно перегорожена бревнами, соединенными железной цепью. Преграда оказалась настолько эффективной, что в течение нескольких дней на нее натолкнулись несколько судов, пытавшихся прорваться к Пскову.

Несмотря на потери, по приказу царя были предприняты дальнейшие попытки доставить в город подкрепления. В середине сентября из Новгорода прибыл отряд Никиты Хвостова, насчитывающий 700 стрельцов (Гейденштейн сообщает о 7000), который на лодках переправился на один из островов Псковского озера и высадился на его южном берегу у устья реки Великой. Вероятно, русский воевода хотел запутать польскую охрану и подойти к крепости по суше, минуя речные преграды.

Надо признать, что, несмотря на известие об этом отряде, дошедшее до королевского лагеря, маневр Никите Хвостову почти удался. Воевода не стал идти вдоль реки или дороги из Гдова, прикрываемых отрядом Белявского, а сделал поворот и подошел к городу через лес с северо-востока. Как уже упоминалось, этот участок от Пскова до Снетогорского монастыря охранялся литовской конницей[468].

Отряд Хвостова вышел к Пскову ночью со 2 на 3 октября, но, избегая костров, неосторожно зажженных литовцами, заблудился. Сквозь польские посты в крепость смогли пробраться 100 воинов, во главе с Данилой Исленьевым. Согласно Гейденштейну, Хвостов безуспешно пытался собрать разбежавшихся воинов, но, «будучи человеком тучным и дородным, подвигался вперед медленно и с трудом, так что был застигнут рассветом при выходе из леса»[469]. Он попытался спрятаться в высокой траве, но был перехвачен людьми волынского воеводы Анджея Вишневецкого и приведен к королю. Разбежавшихся стрельцов поляки пленили в течение нескольких дней.

Последняя большая попытка использовать водный путь для прорыва в город была предпринята в ночь с 6 на 7 октября. Отряд Федора Мясоедова, состоявший из 700 воинов, в т. ч. астраханских стрельцов и казаков, попытался обойти блокаду по маршруту отряда Хвостова. Сойдя с судов еще на берегу озера, он попытался проскочить в Запсковье с севера, между литовскими дозорами и отрядом Белявского. Однако поляки заметили отряд Мясоедова и оповестили литовцев. Стрельцы и казаки были атакованы с двух сторон и быстро рассеяны. 150 воинов попало в плен, несколько десятков погибло, но около 300 человек во главе с Мясоедовым сумели прорваться в город. Остальные скрылись в окрестных лесах.

Прорыв отряда Мясоедова стал самой успешной попыткой усиления гарнизона Пскова. Всего, несмотря на блокаду, в период с 16 сентября по 7 октября в город прорвалось около 400 русских воинов. Это были скорее символические подкрепления, но они, безусловно, подняли боевой дух защитников и позволили воеводам Пскова заявить, что царь о них не забыл. О высоком боевом духе свидетельствовали и непрекращающиеся вылазки за крепостные стены и нападения на польские дозоры. В октябре наиболее сильными были вылазки 1‐го и 26‐го числа, в которых участвовало свыше 500 воинов[470].

Тем временем в королевском лагере началась подготовка к длительной осаде. Уже 11 сентября для офицеров начали строить деревянные дома с печами. Хотя погода стояла хорошая, дни весь сентябрь оставались солнечными и теплыми, но более находчивые и предусмотрительные солдаты стали следовать примеру своих командиров. Всего было построено сто тридцать две большие избы и девятьсот четыре меньшие[471]. Те, кто смог, отказались от палаток, заменив их деревянными шалашами и землянками.

Опасения противника по поводу суровых русских холодов полностью оправдались, так как уже в первых числах октября осеннее солнце было закрыто тучами. «Господи Боже! – записал 3 октября Пиотровский, – как переменчива тут погода: после таких прекрасных дней вдруг пошел снег с вьюгой и настал страшный холод»[472]. Вскоре морозы усилились, реки стали замерзать, а дальнейший снегопад полностью изменил ландшафт вокруг Пскова. Лагерь войск Батория на реке Промежице превратился почти в город: «Наши товарищи понастроили себе домов, только ратуши нет, но рынок и улицы уже устроены – так что, без малого, образовался чуть не другой Псков!» – писал 12 октября Пиотровский[473].

Снег и мороз были особенно тяжелы для бедной пехоты, которая не могла позволить себе ни подбитые мехом кафтаны, дорожавшие с каждым днем, ни построить хаты с печами. Поэтому пехотинцы мерзли в палатках или пытались рыть землянки. Не имея лошадей, они не могли заготовить дрова. Порой происходили поистине дантовские сцены. Отчаявшиеся пехотинцы нападали на повозки с хворостом и дровами для кавалерии, а иногда подходили к городской стене и ломали деревянные укрепления, неся при этом значительные потери. Не хватало продовольствия, распространялись болезни, особенно среди немецкой пехоты, непривычной к таким суровым климатическим условиям. Естественным следствием такого положения дел стало участившееся дезертирство. По словам Пиотровского, бывали дни, когда бежало около десятка пехотинцев[474].

Даже среди более обеспеченных кавалеристов были такие, которые отказывались выходить в патрули из-за отсутствия теплой одежды. Воины одной из хоругвей Яна Зборовского «даже показывали свои телеги и палатки, демонстрируя, что не только пахолики и единичные товарищи, но все они сила, не имеющая ни мехов, ни хорошей одежды на зиму». С течением времени конница вынуждена была посылать своих служилых людей все дальше и дальше от Пскова за продовольствием и фуражом. Эти группы подвергались нападениям со стороны гарнизонов окрестных русских крепостей. На западе снабжение продовольствием затрудняли гарнизоны Печерского монастыря и Изборска, на севере – отряды из Гдова, а на востоке, где в районе Порхова местность была наименее опустошена – служилые татары[475].

Даже захваченные крепости, в которых были королевские гарнизоны, расположенные к югу от Пскова, не обеспечивали безопасности людей, отправляемых за припасами. Особенно много претензий было к венграм, стоявшим гарнизонами в Ворониче и Острове. Венгры беспощадно избивали всех и сажали в тюрьму, кого посылали туда за продовольствием, «говоря, что в этих местах, которые уже завоеваны, жители такие же подданные короля, как и другие, и потому обижать их, как подданных, не следует»[476].

Взаимоотношения между поляками и литовцами, полные предрассудков и вражды, были не лучше. В самом лагере процветало воровство. Многие добровольцы просили освободить их от службы, а некоторые стали возвращаться домой самовольно. Наемные солдаты требовали выплаты жалованья, угрожая, что если они его не получат, то будут считать себя освобожденными от военной присяги. Некоторые из ротмистров даже стали собираться в своем кругу, проводя собрания, вызывающие беспокойство командования.

Ответственность за дисциплину и порядок в лагере легла на плечи Замойского. Гетман старался использовать все методы (от самых мягких до самых жестких), чтобы держать свои войска под контролем. Даже военные пароли «обычно отдавал так, чтобы либо укорить лень, трусость и алчность тех, кто спешил домой, либо поощрить упорство до конца». К ним можно отнести, например, такие: «Давайте продержимся здесь» или «Дай Бог, еще простоим»[477].

Следует также признать, что коронный гетман прилагал все усилия для того, чтобы лично контролировать стражу и строго наказывать за проступки. Самым распространенным наказанием за неподчинение было позорное помещение на колесо, расположенное на лагерной площади. Однако не обходилось и без более жестких мер, таких как повешение поручика Пивка, обвиненного в краже денег.

Особенно безжалостно гетман наказывал «веселых барышень», которые обычно сопровождали армию. Одной из них, бросившей мужа и ушедшей в армию, отрубили голову, другой после порки отрезали нос и уши. Две русские девушки, которых итальянские солдаты выменяли у казаков за ручницу, также были изгнаны из лагеря. В данном случае нервозность Замойского была вызвана громкими криками, которые он вынужден был слушать всю ночь, когда любвеобильные итальянцы пытались изнасиловать женщин где-то рядом с его палаткой. Какими бы суровыми ни были действия великого гетмана Короны, надо отдать ему должное – он значительно улучшил дисциплину и порядок в лагере[478].

С другой стороны, многие сенаторы ревниво относились к растущему положению Замойского, обвиняя его в излишней строгости к солдатам. Например, Анджей Зборовский был возмущен, когда на королевского придворного Голковского, виновного в возникновении драки, надели кандалы. В данном случае также возник спор о компетенции, поскольку Зборовский считал, что как придворный маршал он должен иметь юрисдикцию над обвиняемым. Литовские паны с самого начала не признавали власти коронного канцлера. Великий гетман литовский Николай Радзивилл «Рыжий» был единственным сановником, который не посетил Замойского во время тяжелой болезни, с которой тот слег в конце сентября. В итоге литовцы распространили в лагере памфлет, который сильно задел канцлера:

«Негодяй стал паном, дьячок – настоятелем,

Школьник засел судить, сорви-голова – управлять,

А дьячок – командовать,

Господи, буди с нами»[479].

Поскольку решить все проблемы армии на уровне только высшего командного состава было невозможно, было решено созвать совещание с участием ротмистров. 9 октября прозвучал барабанный бой, и командиры частей собрались в палатке гетмана Замойского. Замойский стоял перед ними в несколько театральной позе, а за его спиной Марцин Щуцкий держал королевскую привилегию для гетманской канцелярии. Указав на документ и висящие на нем королевские печати, он напомнил ротмистрам об их подчинении главнокомандующему, запретил какие-либо совещания и приказал на следующий день явиться к нему со всеми волнующими их проблемами. Он просил только, чтобы каждый капитан прислал по телеге дров для замерзающей пехоты, так как другого способа облегчить ее положение пока не было.

На следующий день ротмистры вновь собрались в покоях Замойского. Они жаловались на задержки в выплате жалованья, на слишком частые выезды польской конницы на охранение, просили активнее привлекать к службе литовские войска. Жаловались на отсутствие зимней одежды, говорили, что, не дай бог, пахолок не сможет управляться с копьем и взять в руки оружие в случае внезапной вылазке из города. Опять же старые солдаты гвардии просили выполнить обещание короля, выраженное в листах пшиповедных, о шестилетней службе, чтобы им были предоставлены вакансии. Гетман заверил ротмистров, что приложит все усилия для выполнения их просьб, и уже 12 октября отправил королю прошение. Баторий заверил, что деньги от налоговых сборов уже направляются в Псков, а пока велел брать сукно и шубы у купцов под гарантию государственной казны и поручил им обращаться с жалобами на венгров к Бальтазару Баторию.

17 октября под Псков вернулся долгожданный Николай Корф, отправленный в Ригу за боеприпасами. На следующий день обоз с боеприпасами привезли в лагерь, стараясь держать все в большом секрете, возможно, потому, что, несмотря на щедрость рижан, удалось собрать всего 100 центнеров пороха (8000 кг) и небольшое количество ядер. Этого было гораздо меньше, чем ожидалось, но вполне достаточно, чтобы сделать пролом и предпринять новую попытку штурма. Баторий и Замойский надеялись, что повторный штурм города вызовет волнения в Пскове и заставит воевод пойти на сделку или произведет нужное впечатление при царском дворе. Тем более что в перехваченных письмах царю защитники время от времени сообщали, что запасы продовольствия на исходе, а лошади гибнут от недостатка корма[480].

Однако не все разделяли мнение короля и великого коронного канцлера. Когда 19 октября были созваны сенаторы и ротмистры, раздались голоса несогласных. Многие командиры, вероятно, только сейчас узнали, сколько пороха и ядер привез Корф, и сочли их слишком скудными. Противники штурма также указывали на истощение армии и значительные потери войск. Пиотровский записал: «Конница и пехота мрет в окопах от холоду и голоду; кавалерийские роты, где было по 100 коней, ныне едва насчитывают до 40; также и в пехоте»[481]. Армия сильно истощена и измотана голодом, холодом, осадой и потерями, полученными при штурме 8 сентября.

Но даже среди противников штурма не было единого мнения о том, что делать дальше. Одни выступали за продолжение блокады, другие советовали вернуться на родину. В то же время они хотели оставить в Острове сильный гарнизон, захватить Порхов и Гдов, что позволило бы продолжить блокаду Пскова. Самыми ярыми противниками штурма были литовцы, которые, посовещавшись между собой, заявили, что не останутся под Псковом дольше 18 дней.

Дискуссия о том, как продолжать военные действия, была на некоторое время прервана прибытием турецкого посланника и триумфальным въездом в лагерь Кшиштофа Радзивилла. Литовцы были настолько горды смелым походом своего полевого гетмана вглубь Русского государства, что, несмотря на сильный мороз, все вышли его встречать. После долгих речей и посещения королевского шатра они отправились в свой лагерь, где «веселились, восхваляя пана Троцкого»[482].

23 октября в королевском шатре было заслушано сообщение об экспедиции литовского полевого гетмана вглубь Москвы. Затем, уже в покоях Замойского, в более узком кругу сенаторов и военачальников, продолжилась дискуссия о дальнейшем ведении войны. Великий гетман короны представил все недостатки оставления лагеря под Псковом: «Придется снова отправить солдат на зимние квартиры, что будет большим бременем для бедняков, собрать армию летом, просить у сейма новые налоговые сборы на жалованье, и сомнительно, согласятся ли сословия на это. С другой стороны, Поссевино уже договорился с царем. Если бы мы сейчас отступили, то ободрили бы противника и не получили бы от него никаких уступок. Перед лицом такого исхода лучше ждать сейчас, терпеть голод и холод, терпеть в течение необходимого периода, а не обозначать срок в восемнадцать дней. Есть еще надежда, что город и дальше будет страдать от голода, судя по тому, что мы знаем от пленных и торговцев, тогда ему придется выгнать всю чернь за стены, а оставшись только с солдатами, он не сможет оказать долгого сопротивления. Что касается продовольствия, то теперь, когда реки и болота замерзли, фуражиры могут легко добраться до деревень, которые раньше были недоступны, а что касается зимней одежды, то король уже послал в Ригу и Вильно купцов, чтобы они привезли сукно и все необходимое для армии, заверив их в надежности оплаты»[483].

Хотя доводы Замойского, поддержанные монархом, не убедили литовцев, их удалось уговорить остаться в лагере на некоторое время. Отряд Кшиштофа Радзивилла демонстративно прошел мимо стен Пскова, а затем был направлен для усиления блокады города с востока. Это было сделано для того, чтобы дать псковичам понять, что король не думает отказываться от осады. Отказываться от штурма также не собирались, хотя в данном случае надеялись не столько на взятие города, сколько на психологический эффект. Гетман Замойский посещал ротмистров пехоты в окопах, ободряя их обещаниями наград за упорство. Пехота, как пишет Пиотровский, уже с начала октября «…с отчаяния ждет скорее штурма; говорит, что лучше погибнуть от руки врага, чем от холода да голода»[484].

Подготовка ко второму штурму велась уже с конца сентября. После того, как стало ясно о неудаче подкопов, началась заготовка осадных лестниц и намечены новые места для артиллерийских батарей. На одном из совещаний офицеры пехоты посоветовали обстреливать и атаковать город одновременно с трех сторон. Идея заключалась в том, чтобы вынудить защитников города рассредоточить силы. Атаковать предполагалось из-за реки Великой, из старых и новых шанцев, которые Уровецкий построил к 16 октября. Также здесь «от прежних шанцев на расстояние выстрела из лука, так что теперь удобно подавать взаимную помощь, обстреливать город с разных сторон, беспокоить, грозить лестницами и пр.» были построены батареи[485].

Судя по этому указанию – расстояние выстрела из лука достигало 100–150 метров, новые батареи находились между Великой и Сокольей башнями. По предположению автора, южней Сокольей башни именно здесь был построен Похвальский раскат, на котором были установлены самые крупные пищали.

Как на новые позиции, так и в старые окопы были подвезены осадные лестницы, факелы и установлены туры для прикрытия пушек. На этот раз основная атака на крепость должна была вестись с запада, через Великую, которая уже замерзла настолько, что ее можно было переходить по льду. От Мстиславской башни, где заканчивались прибрежная часть стены Среднего города, до разрушенной Покровской башни находилась только одна Георгиевская башня с воротами. Находящиеся у разрушенной Покровской башни Покровские ворота представляли собой просто ворота без башни в городской стене. Таким образом, участок стены в несколько сотен метров не мог быть достаточно защищен фланкирующим огнем. Было сочтено, что старая прибрежная стена легко будет разрушена артиллерийским огнем или подкопом.

27 октября на левый берег реки Великая были переправлены два орудия. Три орудия уже находились у Мирожского монастыря с 7 сентября. Новые орудия были быстро установлены и днем открыли огонь. После семинедельного перерыва Псков вновь подвергся артиллерийскому обстрелу[486].

Осадные пушки вели огонь по городским стенам и из новых польских укреплений, построенных под руководством Уровецкого в середине октября справа от старых позиций. В анонимном «Дневнике» сообщается о 6 пушках, которые впоследствии были привезены оттуда в лагерь[487].

Гейденштейн сообщает, что здесь защитниками города был сделан новый раскат, на котором были установлены столь тяжелые орудия: «что залп их (одно стреляло ядрами весом в 70 фунтов, другое в 80 фунтов) пробивал ряд из трех корзин, наполненных песком и расположенных одна за другою»[488].

Возобновление обстрела и подготовка к новому штурму вызвали большую тревогу в городе, тем более на фоне прибытия в лагерь отряда Кшиштофа Радзивилла. Однако Шуйский и его воеводы уже давно ожидали штурма. Позади Покровской башни были возведены как деревоземляные тарасы, так и деревянные башни. С наступлением октябрьских морозов начались работы позади прибрежной стены, так как было очевидно, что враг теперь может угрожать городу с запада. Здесь была возведена деревянная стена с бойницами, с многочисленными высокими башнями, с которых можно было вести обстрел поверх старых укреплений во всех направлениях.

К концу октября венгры расширили пролом у Покровской башни. Гарнизон не мог себе позволить венграм закрепиться здесь. Завязались упорные бои, в которых венгры «то сами гнали неприятелей по развалинам, то были прогоняемы ими назад»[489].

Можно предположить, что значимость развалин Покровской башни снизилась после того, как 26 октября «русские втащили орудия на новую деревянную башню, которую выстроили против разбитой венгерцами каменной»[490].

Каменная стена у реки Великая не смогла выдержать обстрел, и на второй день после открытия огня в ней была пробита большая брешь. 28 октября к ней по льду подошел отряд венгерских гайдуков. Закрывшись специально сделанными щитами, венгры начали подсекать кирками и ломами каменную стену от Покровской башни и до прибрежных Покровских ворот. Гайдуки хотели обрушить стену, а затем атаковать и поджечь недавно построенную деревянную стену, которая являлась второй линией обороны.

Защитники начали метать на щиты зажженное смоляное тряпье, чтобы поджечь щиты, и вынудить венгерских солдат выбегать из-под стены от удушливого дыма либо погибнуть в пламени. Тем не менее гайдуки все это терпели и продолжали упорно и настойчиво разрушать стену.

«Повесть…» сообщает: «Государевы же бояре и воеводы повелели провертеть сквозь деревянную и каменную стены частые бойницы и из тех бойниц стрелять по подсекающим из ручниц и копьями их колоть. Кроме того, лили на них горячую смолу, деготь и кипяток, зажженный просмоленный лен на них кидали, и кувшины с порохом в них бросали. Те литовские гайдуки, что надежно укрылись, продолжали долбить стену; другие же, охваченные огнем и дымом, не в силах терпеть, стремглав выбегали из-под стены. Чтобы ни одному из этих проворных литовских гайдуков не дать убежать, были расставлены опытные псковские стрельцы с длинными самопалами. Некоторые же литовские градоемцы так глубоко продолбили стену, что уже и без щита могли ее подсекать, и ни горячей водой, ни огнем пылающим их нельзя было выжить, но и против этих, особенно смелых, благомудрые государевы бояре и воеводы с мудрыми христианскими первосоветниками придумали для спасения города следующее: повелели навязать на шесты длинные кнуты, к их концам привязать железные палки с острыми крюками. И этими кнутами, спустив их с города за стену, стегали литовских камнетесов и теми палками и острыми крюками извлекали литву, как ястребы клювами утят из кустов на заводи; железные крюки на кнутах цеплялись за одежду и тело литовских хвастливых градоемцев и выдергивали их из-под стены; стрельцы же, как белые кречеты набрасываются на сладкую добычу, из ручниц тела их клевали и литве убегать никоим образом не давали»[491]. Даже такие жестокие методы не остановили венгров, и в результате подрывов и подкопов участок прибрежной стены был разрушен. Однако их встретили новые укрепления, прикрытые рвом.

Вторая брешь в стене была пробита со стороны новых польских шанцев, построенных Уровецким, т. е. на участке между Сокольей и Великой башнями. В ходе обстрела каменными и железными ядрами она постоянно увеличивалась, но и здесь осаждающие увидели вторую линию укреплений.

Несмотря на это, 29 октября в лагере стали громко говорить о готовящемся штурме: «Хотят с разных сторон показаться с лестницами, дабы тем заставить защитников Пскова разбросаться по городу и тем отвлечь внимание их от того пролома, через который наши намерены штурмовать»[492].

Казалось, что даже погода начала благоволить осаждающим. После необычайно сильных морозов 30 октября началась оттепель. День стал значительно теплее, а снег перешел в дождь.

Тем временем псковичи усилили артиллерийский обстрел польских и венгерских позиций, не прекращая его даже ночью. Чтобы наблюдать за передним краем с наступлением сумерек, они выпускали каленые ядра, бросали бочки с дегтем, подвешивали горящие факелы к бойницам. На этот раз огонь оказался очень эффективным. Только в новых польских шанцах погибли четыре канонира и несколько десятков польских и немецких пехотинцев. В такой ситуации активность была лишь симуляцией, без намерения предпринять новый генеральный штурм. В любом случае, поскольку запасы боеприпасов были на исходе, канонада королевской артиллерии неуклонно стихала…

Автор «Повести…» сообщает, что по приказу Батория с 28 октября: «…пять дней подряд из орудий по городу били, и все те пять дней упорными приступами осаждали город, стену же городскую и со стороны реки Великой разбили. Наконец 2 ноября по льду пошли на большой приступ от Великой реки, а гетманы и ротмистры их на конях наезжали, саблями секли гайдуков, понуждая их идти к городу на приступ. Но стоило им броситься с криками к городу, как из города всех их, подгоняемых гайдуков и подгоняющих ротмистров, уложили, словно мост по льду»[493].

В польской историографии штурм 2 ноября известен как «штурм мешков с солью». Согласно дневнику Пиотровского, за два часа до наступления вечера Борнемисса приказал произвести несколько пушечных залпов по поврежденному подкопом участку прибережной стены. Она обрушилась неожиданно легко, и венгерская пехота немедленно бросилась в атаку. Часть воинов добралась до пролома, перебежав реку по льду, часть двинулась вдоль берега от Покровской башни. Ведя огонь из мушкетов, они опрокинули охранение, но развить успех не смогли, так как наткнулись на вторую стену со рвом. Навстречу штурмующим бросились русские резервы, и между венграми и русскими началась свалка. Среди огня и дыма венгры заметили мешки с солью, загромождавшие проходы между турами и проломами. Поскольку соль в королевском лагере была в дефиците, некоторые из гайдуков стали выхватывать мешки и уносить в лагерь. Узнав об этой необычной находке, венгры получили поддержку от польской и немецкой пехоты. Таким образом, одни сражались с псковичами, а другие искали соль. Было захвачено несколько мешков этой специи, но удержаться у стены не удалось[494]. После этого эпизода с польских и венгерских укреплений начали вывозить орудия и осадное оборудование. В ночь с 6 на 7 ноября пехота также покинула укрепления, вернувшись в королевский лагерь. Защитники встретили этот факт бурным ликованием, сопровождавшимся многочисленными выстрелами и музыкой. Утром любопытные даже вышли перед стенами посмотреть оставленные шанцы. Так закончилась осада Пскова, продолжавшаяся шесть недель.

Согласно «Повести…», псковский гарнизон отразил 31 штурм! Осадная артиллерия находилась на позициях с 6 сентября до 6 ноября, т. е. 61 день. Штурмы, таким образом, должны были производиться каждый второй день. Едва ли это было в реальности. Очевидно, что в это число входит бой 5 октября у развалин Покровской башни, когда «Борнемисса, гетман венгерский, видя, что русские успокоились, приказал нескольким десяткам гайдуков взобраться на башню, в которой мы были во время штурма, и поднять тревогу. Те с большой охотою в совершенной тишине пробрались туда, ударили на русских и немало побили их из ручниц; русские, полагая, что это штурм, открыли огонь изо всех пушек, ружей, так что нашим пришлось отступать»[495]. Вероятно, походы королевских солдат по дрова, т. е. сдирать «алебардами дерево с зубцов на стенах», включены в общее количество штурмов.

Фактически армия Батория провела только один генеральный штурм – 8 сентября и предприняла несколько штурмов в период с 28 октября по 2 ноября. Велись осадные работы, в ходе которых к укреплениям города подходили вплотную. Задача состояла в том, чтобы сковать защитников, расширить брешь и провести разведку возможности генерального штурма. Конечно, в это время происходили и бои с гарнизоном, но штурмом, ни в коем случае не генеральным, можно назвать только атаку 2 ноября. Кроме того, 31 октября к Печерскому монастырю были отправлены 3 орудия и 1000 немецких пехотинцев. Едва ли в преддверии генерального штурма польское командование стало ослаблять свои силы. Активные осадные действия на рубеже октября и ноября были своего рода демонстрацией, призванной усилить позиции в преддверии мирных переговоров.

В это же время, в первые месяцы 1581 года, были организованы новые рейды на север для разведки оперативных направлений на Псков и Великий Новгород. Еще в конце декабря 1580 года Филон Кмита, желая взять реванш за поражение под Настасьино, отправил отряд из 1000 воинов под командованием витебского воеводы Вацлава Жабы. Отряд, двигаясь вдоль реки Ловати, дошел до района Холма. Затем была опустошена территория до Старой Руссы и замка Дубня.

В январе 1581 года совершил рейд оставленный Баторием в захваченном Заволочье гарнизон, насчитывающий 500 пехотинцев и 380 венгерских кавалеристов. Комендант Заволочья Зибжик получил от короля задание проникнуть в районы к северу от замка. Отряд Зибжика двинулся вдоль реки Великой, захватил Воронич, укрепил его и оставил небольшой гарнизон.

В январе – феврале рейды также совершили гарнизоны Невеля (450 венгерских пехотинцев) и Езерища (200 немцев).

Однако наиболее значимым стал следующий рейд Кмиты на Холм, проведенный в начале февраля. Застав гарнизон врасплох, он поджег и захватил Холм, взяв в плен 800 русских воинов, в том числе воеводу Петра Борятинского, осадных голов Меншого Панина и Юрия Кучетцкого. Воодушевленный успехом и усиленный отрядом, посланным ему Зибжиком, Кмита двинулся к Старой Руссе и захватил ее, опустошив земли на расстоянии нескольких десятков километров от Новгорода и уничтожив порт и пришвартованные суда в устье реки Ловати в озеро Ильмень.

Об этом рейде, вероятно, писал С. Старовольский, сообщая, что оршанский староста «девять раз» вступал в схватку с «московитами», «изрубил многих из них, взял в плен некоторых их воевод и удалился в Оршу, потеряв мало своих». Он послал королю Стефану в Варшаву захваченного орла в знак победы.

Базой военных действий зимой и весной 1581 года стали Великие Луки, расположенные примерно в 220 км от Пскова, гарнизон которых к тому времени был усилен отрядом конницы, насчитывавшим около 1000 всадников[496].

Пока армия Батория осаждала Псков, на других направлениях также велись активные действия, чтобы отвлечь русские войска и связать их силы. Уже 15 августа киевский кастелян Михал Вишневецкий (одновременно ротмистр кварцяной хоругви) двинулся из Чечерска в сторону Стародуба. Его силы насчитывали 2600 воинов, в том числе 1200 всадников кварцяных войск под командованием полевого гетмана Николая Сенявского, 380 пехотинцев из гарнизонов Киева, Брацлава, Остера и Любеча, 500 частных всадников (включая отряд вятского старосты князя Яроша Жижемского) и 530 пеших реестровых казаков под командованием поручика Яна Орышовского. Вероятно, из-за нездоровья или преклонного возраста (61 год) гетмана Сенявского командование осуществлял киевский кастелян. Состав отряда (треть пехоты) и медленный темп марша (несколько километров в день) указывают на то, что поход на Северщину был не рейдом, а вспомогательными действиями на второстепенном фронте.

Углубившись на 180 км на территорию Русского царства, Вишневецкий разрушил Трубчевск на реке Десна и сжег окрестные деревни. На обратном пути он был атакован численно превосходящим русским отрядом, собранным в сентябре из гарнизонов нескольких пограничных крепостей. В результате сражения на реке Судость (35 км к западу от Трубчевска) русский отряд потерпел поражение. По польским данным, потери русского отряда составили 1500 воинов только убитыми. Удар Вишневецкого сковал русские войска на южном участке фронта и предотвратил их возможное наступление на земли Речи Посполитой[497].

Рейд, возглавляемый Кшиштофом Радзивиллом и Филоном Кмитой, был проведен гораздо более крупными силами. Отряд полевого гетмана Литвы отправился из Витебска 5 августа через Сураж и Велиж на Торопец. По пути он соединился с отрядом Кмиты, вышедшим из Великих Лук. Объединенный отряд насчитывал около 5600 воинов: 4000 литовских всадников (в том числе 1300 ополченцев), 900 польских всадников (в основном гусар), 600 литовских татар под командованием Михаила Харабурды и 100 литовских пехотинцев на переменных конях. Отряд двигался без обозов, перевозя продовольствие и снаряжение на лошадях. Рассчитывая на превосходство своих воинов в полевом сражении, Радзивилл направился на восток, чтобы разведать и предупредить сосредоточение русских войск на Волге. Согласно решению короля, принятому на совещании в Заволочье 26 июля, отряд Кшиштофа Радзивилла должен был также прикрыть главную армию от флангового удара по оси Торопец – Холм и отвлечь внимание русского командования от главных сил, шедших к Пскову.

Продвижение происходило по местности, изобилующей озерами и многочисленными реками, и, вырвавшись из густых лесов на более открытую местность, поляки и литовцы грабили и жгли деревни и города[498].

В это время Иван Грозный, находившийся в Старицах, еще не зная о подходе отряда Радзивилла, отправил Михаила Ноздроватого и Петра Барятинского к Великим Лукам. По росписи ржевских воевод, сторожевой полк князя Ивана Михайловича Барятинского Чермного и воеводы Владимира Васильевича Головина насчитывал 290 детей боярских и 928 татар, полк левой руки князя Михаила Васильевича Ноздроватого и Ивана Фустова – 228 детей боярских и 705 татар. Всего 518 детей боярских и 1633 татарина[499].

Русские дозоры столкнулись с польско-литовскими фуражирами. В ходе стычки два русских воина попали в плен, сообщив противнику, что на расстоянии около 15 км в Залесье находится русский отряд

Радзивилл направил навстречу отряд Богдана Огинского, выделив ему из различных хоругвей 700 человек легковооруженных всадников. 21 августа двигавшийся впереди отряд, численностью 200 воинов, вопреки приказанию ввязался в бой с русскими дозорами. Притворным бегством русские завлекли противника к мосту через реку Вяземка (вероятно, в районе современной деревни Селы, в 90 км к западу от Ржева), около которого были расположены в засаде стрелки. Передовой отряд потерял несколько человек, но в это время подоспела помощь. Гавриил Голубка спешил своих казаков и завязал перестрелку у моста. Гусарскому отряду Спытко Иордана в это время удалось обойти мост и зайти в тыл русским стрелкам. Вскочив на коней, стрелки стали отходить, легкая конница противника бросились в преследование. Противнику удалось захватить несколько пленных.

От пленных литовцам стало известно о концентрации русских войск под Ржевом. Таким образом, задача была выполнена, и, согласно первоначальным планам, Кмита и Радзивилл должны были отступать. Однако они решили двигаться дальше на восток. Отряд Радзивилла двигался по весьма неудобной дороге, по которой не проходило еще ни одно войско. Достигнув через пять дней района Зубцова, литовский военачальник приказал татарской коннице под командованием Михаила Харабурды (включая хоругвь Халибека) направиться через реку Волга к Старице, чтобы на сколь возможно обширнейшем пространстве произвести опустошения и пожары.

По словам Поссевино, царь узнав о приближении отряда Радзивилла, видя бегство поселян, пылающие всюду пожары, имея при себе только 700 воинов, находился в величайшем беспокойстве. Несмотря на замешательство, Иван Грозный отправил разведчиков, чтобы выяснить силы отряда Радзивилла и как можно скорее доложить ему о них. Разведчики достигли Окомечья (Ocomeciam), где от местного населения узнали, что литовцы расположились в укрепленном месте и тщательно ведут охранение. Русские свернули в сторону и, перейдя по болотам, захватили несколько татар и фуражиров.

В это время к литовцам перебежал Даниил Мурза (Daniel Mursa). Он сообщил, что у Ивана Грозного под рукой многочисленное войско, литовцы, вследствие укоренившегося мнения о великом могуществе такого государя, легко поверили его словам. Считая свои силы недостаточными в сравнении с войском, охранявшим могущественного монарха, Радзивилл не рискнул идти на Старицу. Его отряд повернул в сторону Ржева[500].

Во Ржеве в конце августа находились Большой полк Михаила Петровича Катырева-Ростовского, передовой полк Михаила Глебовича Салтыкова, сторожевой полк Ивана Михайловича Барятинского Чермного, полк левой руки Михаила Васильевича Ноздроватого[501].

Радзивилл не решился вступить в схватку с ратью Катырева-Ростовского. Обойдя Ржев, литовско-татарская конница устремилась на северо-запад вдоль Волги к ее истокам, разграбив и предав огню село Оковцы и город Селижарово (28–29 августа). Из верховьев Волги (4 сентября) Радзивилл и Кмита двинулись на Торопец, разорили его окрестности и по пути, 9 сентября, у Дубно на верхней Двине разбили небольшой русский отряд татар и стрельцов. Затем Радзивилл и Кмита повернули обратно на север у Холма и в конце сентября достигли Старой Руссы, где нанесли поражение русскому конному отряду, насчитывавшему 1500 воинов, пленив его командира – князя Оболенского. Здесь отряды разделились, Кмита ушел в Великие Луки, а Радзивилл повернул на запад. 22 октября отряд Радзивилла прибыл под Псков через Порхов, вызвав большую радость в королевском лагере. За 77 дней отряды Радзивилла и Кмиты преодолели в общей сложности 1400 км. Как обычно, Радзивиллы позаботились о пропаганде рейда 1581 года, в ходе которого литовское войско якобы дошло «до Индии», «до Персии» и «на край света». Подвиги Кшиштофа были воспеты в стихах – за ним закрепилось прозвище «Перун»[502].

15 сентября Иван Грозный приказал всем ржевским полкам, кроме полка левой руки, идти в Яжелобицы. В случае если Баторий направит крупные силы осаждать Новгород, рать Михаила Петровича Катырева-Ростовского должна была из Яжелобиц идти к городу. Из Мшаги полки Ивана Бутурлина и князя Григория Коркадинова также должны были идти в Новгород. Всем полкам приказывалось идти «в посад, и быти на выласке, и промышлять за один»[503].

Однако, если на Новгород пойдет сам Баторий или большие силы с осадным нарядом, то рать Михаила Петровича Катырева-Ростовского и приданные ему полки должны были занять удобное место «по сю сторону Новагорода»[504].

Состав рати у Новгорода был запланирован следующий: большой полк князя Михаила Петровича Катырева-Ростовского и Андрея Яковлевича Измайлова, полк правой руки Иван Михайловича Бутурлина и Игнатия Александровича Кабякова, передовой полк Михаила Глебовича Салтыкова и князя Петра Афанасьевича Волконского, сторожевой полк князя Меркула Александровича Щербатого и Никифора Григорьевича Давыдова, левой руки Владимира Васильевича Головина и Ивана Фустова.

1 октября царь велел рати князя Михаила Петровича Катырева-Ростовского из Яжелобиц идти в Новгород и действовать с боярином князем Иваном Юрьевичем Голицыным. Полку Ивана Михайловича Бутурлина приказано переместиться из Мшаги ближе к Новгороду. В Ржеве было приказано оставаться воеводам князю Михаилу Васильевичу Нозроватому князю Ивану Михайловичу Барятинскому Чермному.

1 октября Иван Грозный приказал собираться в Волоколамске рати царя Семиона Бекбулатовича Тверского. Рать должна была состоять из Большого полка Семиона Бекбулатовича и воеводы князя Ивана Константиновичи Курлетева, полка правой руки боярина князя Федора Ивановича Мстиславского и князя Романа Агишевича Тюменского, передового полка боярина князя Василия Ивановича Мстиславского и князя Василия Агишевича Тюменского, сторожевого полка боярина князя Василия Юрьевича Голицына и князя Романа Васильевича Охлябинина, полка левой руки князя Ивана Ивановича Голицына и князя Ивана Михайловича Щербатого[505].

Таким образом, несмотря на свои успехи, отряд Радзивилла не смог сорвать сосредоточение русского войска под Ржевом, Тверью и Новгородом, не сбил его с позиций и нанес ему лишь незначительные потери в конных стычках.

Отвод орудий и пехоты от псковских стен не означал, что польское командование решило прекратить боевые действия под Псковом. Не имея никаких шансов взять город штурмом, при исчерпании боеприпасов и ухудшении погодных условий, было решено впредь ограничиться блокадой. Король должен был вернуться в Речь Посполитую за деньгами, новыми войсками и припасами. Такое решение давно планировалось высшим командованием, но нужно было еще убедить в его целесообразности ротмистров и солдат.

4 ноября гетман Замойский провел совещание, на котором лишь некоторые из ротмистров заявили о своей готовности остаться у Пскова. Другие были полны решимости вернуться на родину, тем более узнав о планируемом отъезде короля. Однако все они требовали хотя бы частичного погашения задолженности по жалованью. Хотя в лагерь было доставлено 60 тыс. злотых, этого хватило только на венгров и немцев. Начались многодневные встречи и торг с армией о жалованье. Многие кавалеристы даже заложили оружие, поэтому не представляли себе дальнейшей службы без жалованья. Простые солдаты даже кричали: «Король мне денег не дал, я поеду за ним в Вильно». Ситуацию лучше всего описал отец Пиотровский, которого неоднократно цитировали: «Господи, это же польская война! Мы хотим воевать, а деньги получить не можем»[506].

Не последнюю роль в переговорах сыграл банкет, организованный для командиров великим гетманом Короны. Именно на нем многим обещали вакантную должность или королевскую должность, что, безусловно, увеличивало число сторонников блокады. Тем не менее, чтобы удержать людей на службе, королю и канцлеру приходилось использовать все свое красноречие. Баторий утверждал, что возвращение армии на родину повлечет за собой негативные последствия, «так как вновь приобретенные замки, не имея защиты, попадут в руки врага, и поэтому трехлетние усилия, труды и наши гарнизоны будут уничтожены, равно как и слава, которую мы завоевали, поэтому лучше подождать еще немного, немного пострадать, чем дойти до этих опасностей… Когда вы останетесь здесь, то сокрушите не только Псков, но и всю Ливонскую землю, так как это ворота к ней; Москве придется погибнуть там и самостоятельно, без крови войны они попадут в наши руки». Затем последовало своеобразное голосование, в ходе которого каждый из ротмистров должен был взять слово. Более богатые обещали остаться и даже поддержать солдат материально, более бедные, устыдившись этого, присоединились к ним, хотя ничего не могли предложить своим подчиненным.

Торг с солдатами продолжался еще несколько дней. В конце концов они пообещали остаться на службе, поддавшись не столько на аргументы стратегического характера, сколько на специальное письменное заверение короля. Им обещали выплатить жалованье в день святого Мартина 1582 года под залог доходов с королевских имений[507].

Первоначально часть армии хотели оставить под Псковом, а остальную разместить на территории Русского государства от Порхова до Старой Руссы. Менее опустошенные районы давали возможность легче перезимовать, а русские были бы обмануты возможностью второй осады крепости. В ходе подготовки к уходу на зимовку в лагерь прибыл царский гонец с информацией о готовности Ивана Грозного вступить в переговоры. В такой ситуации от плана отойти от Пскова пришлось отказаться, поскольку только пребывание в непосредственной близости от города могло повлиять на ход мирных переговоров. Продолжая блокаду крепости, можно было выторговать более выгодные условия мира. Армия осталась на прежних местах, а король также решил поддержать переговоры своим авторитетом и оставался в лагере до конца месяца.

Некоторое время гонцы курсировали между Новгородом, где находился Иван Грозный, и лагерем под Псковом. Наконец, 25 ноября было получено письмо от Поссевино, в котором он сообщал, что царские посланники, уполномоченные заключать договоры, покинули Новгород. Местом переговоров было выбран Ям-Запольский, находившийся на полпути между Великими Луками и Псковом. Через два дня были отправлены депутаты: брацлавский воевода Януш Збаражский, литовский придворный маршал Альбрихт Радзивилл и секретарь Михал Харабурда. Их сопровождали хоругви Николая Зебжидовского и неутомимый папский посредник Антонио Поссевино[508].

Исход похода и войны во многом зависел от налаженного снабжения продовольствием и фуражом, что было особенно трудно из-за длительности осады, большого количества людей, которых надо было кормить, и действий русских, уничтожавших продовольствие и нападавших на фуражиров.

Независимо от реквизиций, продовольствие в лагерь поставляли многочисленные торговцы, которым старались обеспечить его доставку. Однако уже 28 августа 1581 года, в самом начале осады, ксендз Пиотровский записал: «Немцы жалуются, что четыре дня не ели хлеба; но и у нас его нет: небольшой хлебец, за который в Познани платим полгроша, стоит здесь пять грошей, а какой гадкий – страх! Большие беспорядки. Шинкари, перекупщики дерут немилосердно. Бог знает, что потом будет с нами, служащими без жалованья; особенно бедные кони терпят нужду. То верно, что назад придется идти пешком»[509].

Сначала этот вопрос решался в индивидуальном порядке, но затем, когда с середины сентября стало необходимо организовывать все более длительные фуражировки и рисковать большими потерями, Замойский попытался урегулировать этот вопрос, издав в конце октября специальный подробный приказ на эту тему. В частности, каждая хоругвь должна была высылать вооруженный эскорт для фуражиров, набиравшихся из обозной челяди, в виде одной пятой хоругви (из каждых 200 всадников – 40 на фуражировку, из 150—30, из 100—20), а те, в свою очередь, для обеспечения большей безопасности должны были объединяться в отряды сопровождения по 120 всадников (от каждых 600).

В это время особенно густо заселенными были районы вокруг Пскова в радиусе около 50 км, которые были частично опустошены и разрушены самими русскими еще в августе 1581 года, а остальные были разграблены армией Батория в сентябре. К ним относились районы к востоку от Воронича, откуда реквизировали продовольствие, несмотря на сопротивление венгерских гарнизонов, которые относились к русским крестьянам как к королевским подданным. С начала октября фуражиры были отправлены в район Порхова, а затем все дальше и дальше на восток, вплоть до Старой Руссы. В то же время внимание было обращено на район Гдова, также богатый продовольствием и фуражом. На заключительном этапе осады, когда в близлежащих районах ощущался сильный недостаток продовольствия, фуражиры, вероятно, переместились и в отдаленный район у Холма (к Великим Лукам и Торопцу).

Наконец, в середине января 1582 года король приказал подготовить централизованные запасы продовольствия, которые затем должны были быть распределены между ливонскими замками и польским войском под Псковом. Для этого были назначены специальные «кураторы» в лице Локницкого и Шпиля (королевских придворных), которым выдали деньги и поручили сделать закупки: одному – в Риге и окрестностях, другому – в Дисне и Динабурге. Вышеуказанные мероприятия действительно были осуществлены, но результатов пришлось ждать до февраля – марта 1582 года, когда армия уже ушла из-под Пскова, но снабжение в Ливонии еще продолжалось[510].

Чтобы дать приблизительное представление о трудностях снабжения армии в ходе похода 1581–1582 годов, автор приводит таблицу «Расстояния до районов реквизиций», в которой даны примерные расстояния, на которые надо было отправлять фуражиров в определенный месяц осады Пскова. Основанием для составления такого списка служат многочисленные заметки Пиотровского, например, 16 октября написавшего: «У нас уже нет провианта: только кое-что попадается около Порхова в 14 милях (около 70 км) расстояния»[511].

Расстояния до районов реквизиций

Средний темп марша можно определить по содержанию письма Збаражского к Яну Замойскому от 20 января 1582 года, где он писал, что фуражиры должны вернуться под Псков не раньше дня Мясопуста (т. е. 18 февраля 1582 г.). Поскольку они должны были преодолеть расстояние около 250 км (в одну сторону), то деление 250 + 250 = 500 на 30 дней дает примерно 15 км в день (их следовало только уведомить о необходимости немедленно вернуться)[512].

Столь длительные переходы за продовольствием затруднялись очень плохим состоянием дорог, особенно осенью, и довольно частыми и продолжительными оттепелями зимой. Конечно, очень сильные морозы и метели не облегчили задачу.

Еще большие препятствия и опасности грозили со стороны русских войск и самих крестьян, которые, доведенные до отчаяния, оказывали вооруженное сопротивление. Против более крупных русских отрядов стали организовываться специальные кавалерийские экспедиции, целью которых было их вытеснение с территорий реквизиций. Например, узнав о присутствии в районе Порхова около 7000 татар и детей боярских, 21 сентября 1581 года против них двинулось три гусарских хоругви: Потоцкого, Пудловского и Струзя, к которым 23 сентября присоединился Сигизмунд Розен со своей гусарской хоругвью, который принял командование (всего в его распоряжении было 600 всадников). Им удалось пленить лишь несколько человек, так как русский отряд отошел к Новгороду. Однако незадолго до этого ему удалось разбить литовских казаков, стоявших под Опочкой в 3 лагерях (общая численность около 1000 человек). Однако в начале октября в 30 км восточнее Порхова появился отряд, насчитывавший около 5000 воинов. Для их сдерживания использовались так называемая «Порховская стража», составленная из литовских войск Кшиштофа Радзивилла. Общее командование ею принял Марцин Курч[513].

Командиры и численность отрядов сопровождения[514].

В указанном выше составе они стояли примерно с ноября до начала декабря 1581 года, после чего отряды Голубка и Халибека были выделены из их числа и переданы под командование Спытка Иордана, который должен был охранять главный путь из Новгорода на Псков, находясь северо-восточнее Опочки. Отсюда Замойский отправил его 12 декабря к Новгород, чтобы проверить слухи о сборе там больших сил для помощи Пскову. Силы, имевшиеся в распоряжении Спытка Иордана для вышеупомянутой цели, состояли из трех казачьих хоругвей (Темрюка – 150 всадников, Халибека – 150, Голубка 100) и гусарской (своей под командованием поручика Павловского – 150 всадников), всего 550 всадников. Успешно выполнив задачу, отряд остался на Новгородском пути (село Дворцы, в 75 км юго-западнее Новгорода)[515].

Кроме того, уже в декабре возникла необходимость обеспечить безопасность районов реквизиций у очень отдаленной Старой Руссы. Она была без труда захвачена казаками из Великих Лук, Холма и Заволочья, так как укрепления города и крепости были сожжены во время похода 1580 года. Из-за отсутствия укреплений русские воеводы не стали защищать Старую Руссу, уйдя вместе с населением еще до прихода литовцев.

Эту задачу должны были выполнять довольно большое количество казаков (до 2000 человек), то есть тех, что уже стояли там некоторое время назад под командованием Зайончковского и только что прибывших из окрестностей Опочки. Однако их услуги имели и плохую сторону, поскольку они были заинтересованы только в получении добычи и препятствовали деятельности фуражиров[516].

Другим важным районом реквизиций были окрестности Гдова, но и здесь в первой половине октября появилось около 5000 русских и татар. Конные части Ленка (150 гусар) и Дениска (150 казаков) были отправлены на разведку и вернулись 16 октября с известием, что цель русских – атаковать фуражиров и потревожить сам королевский лагерь под Псковом. Окончательно русских оттеснили только в первой половине декабря, отправив часть сил (похоже, состоящих из кавалерии и солдат) под командованием Шимона Харленского (командир одной из пехотных частей армии Замойского, его домочадца, использовался для многих специальных задач), который атаковал сначала Кобылье городище, которое обороняла часть гарнизона Дерпта, а затем оттеснил остальные войска на север, к самому Гдову. Во всяком случае, никаких войск поляки там не встретили, только в первой половине января «крестьян… несколько сотен», которые, однако, были рассеяны.

Большая часть мирного населения укрылась на островах Псковского озера. Острова были очень важным исходным пунктом подкреплений для Пскова. Они благополучно прибывали из Новгорода через Гдов и Чудское озеро, чтобы попытаться добраться до Пскова. Кроме того, здесь скоплены значительные запасы продовольствия. Польское командование, зная об этом, попытались в начале октября атаковать вышеупомянутые острова, отправив на лодках по реке Великой ок. 200 немецких пехотинцев, но, похоже, безуспешно. Позже, в конце октября, когда озеро покрылось толстым льдом, русские сами отошли в Гдов, уже не чувствуя себя здесь в безопасности. Противнику удалось забрать часть оставшегося провианта[517].

Из приведенных выше описаний видно, что русское командование активно пыталось лишить королевскую армию снабжения, причем в трех основных районах, где было особенно много продовольствия: Порхов – Опочка, Гдов и Печоры (район вокруг Воронича был слишком сложен для атаки). С польской стороны для обеспечения относительной безопасности во время фуражировок пришлось задействовать около 3000 пехоты и 2500 кавалерии из регулярной армии и около 2000 литовских казаков. Это составляло почти ⅟₇ всех сил, использовавшихся на главном театре военных действий в период осени и ⅕ в зимой 1581–1582 годов.

Относительно близким районом, где имелось продовольствие и фураж, не опустошенным русскими войсками, были окрестности Изборска и Печерского монастыря, в 55 км к западу от Пскова. Печерский монастырь имел гарнизон численностью около 200–300 стрельцов под командованием Ивана Нечаева, поддерживаемых местным населением, и был значительной угрозой для фуражиров и рижских купцов, пытавшихся добраться до Пскова. Среди пострадавших от действий гарнизона был, например, силезский волонтер Ганс фон Редер, лишившийся повозки со всем имуществом, в том числе несколькими золотыми цепями, среди которых была подаренная Баторием. В этих условиях король стал рассматривать возможность захвата монастыря. Выгода заключалась не только в обеспечении поставок продовольствия из монастырской территории, но и в достижении значительного тактического успеха, который мог бы произвести впечатление на царский двор.

28 октября Баторий отправил к монастырю кавалерийский отряд Фарнесбаха. Ему было поручено прогнать русские отряды, чтобы обезопасить действия фуражиров. Кроме того, монастырь следовало осмотреть и, если представится возможность его взять, то немедленно обложить и послать гонца к Баторию за пехотою и орудиями[518].

Конный отряд Георга Фаренсбаха состоял из его собственной хоругви (150 аркебузиров), хоругви герцога Курляндского под командованием Бутлера (150 аркебузиров), хоругвей Ленка (150 гусар) и Дениска (150 казаков)[519].

На следующий день отряд Фаренсбаха возле монастыря напал на небольшой русский отряд. Захваченные пленники рассказали о накопленных в монастыре сокровищах, продовольствии и боеприпасах. Увидя, «что монастырь не был защищен ни довольно большим рвом, ни палисадами или естественным положением», Фаренсбах пришел к выводу, что их можно захватить сравнительно небольшими силами и средствами[520].

Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, один из самых крупных и известных в России мужских монастырей, был важным православным духовным центром. Монастырь представлял собой довольно обширный комплекс церквей и хозяйственных построек, расположенный на дороге из Ливонии в Псков, в 20 км к северу от Изборска.

В период с 1552 по 1565 год он был окружен стеной из известняка, протяженностью 726 метров. Высота стен достигала 10 метров, толщина – около 4 метров. По середине высоты, через каждые 12–18 метров, были сделаны бойницы. Первоначально стены были усилены 6 башнями, высотой до 16 метров, имевшими 4–5 ярусов. На нижнем ярусе размещались пушки. Через весь монастырь протекал ручей Каменец, вход в который закрывался башнями Верхних и Нижних решеток[521].

Согласно данным писцовой книги 1586 года, через пять лет после осады у каменного монастыря с семью башнями было 266 бойниц подошвенного, среднего и верхнего боя, и всего 2 пищали полуторные, пищаль скорострельная, пищаль семипядная, пищаль немецкая железная скорострельная с вкладнем и 4 тюфяка[522].

Из королевского лагеря 31 октября были отправлены три пушки и около 1000 немецких пехотинцев, которые начали регулярную осаду. Вскоре были возведены шанцы, а 5 ноября Фаренсбах приказал открыть артиллерийский огонь по стенам и башням монастыря[523].

К полудню 6 ноября одна из башен была разрушена, а в стене сделан пролом. В три часа дня немецкие пехотинцы начали штурм, перебираясь через завалы к пролому. Защитники монастыря бросились навстречу, завязался ожесточенный бой, продолжавшийся до ночи. Под обстрелом и градом камней в ход пошли сабли, пики и секиры. Из-за слишком узкого пролома вся масса немецких солдат не смогла принять участие в бою. Те, кто шел первым, боролись с защитниками, подталкиваемые сзади своими товарищами. Видя происходящее, группа солдат приставила лестницы к разрушенной башне, надеясь оттуда попасть во внутренний двор. Когда они начали спускаться на нижние ярусы, лестница неожиданно обрушилась, и побитые и лишенные поддержки немецкие солдаты попали в плен. Среди них были молодой Вильгельм Кеттлер, сын герцога Курляндского, а также Капер и Рейнхольд Тизенгаузен. Кеттлеру через несколько дней удалось бежать из плена[524].

После первого штурма обстрел монастырских укреплений на некоторое время прекратился, так как кончился порох. При осаде Печерского монастыря были повторены все ошибки, сделанные во время действий у Пскова. Защитники выиграли время, чтобы заделать пролом, а когда 10 ноября из королевского лагеря привезли боеприпасы и несколько новых пушек, осаждающим пришлось начинать все сначала. Вместе с боеприпасами и четырьмя пушками пришло усиление в виде пяти сотен венгров Яна Борнемиссы. За пять дней венгры пробили второй пролом и подкопали стены[525].

14 ноября начался генеральный штурм. Согласно Гейденштейну, венгры «стали разбивать стены с той же стороны, с которой раньше действовали Немцы, но в более низком месте по направлению влево, и уже разрушили некоторую часть стены; тогда Фома Соланд (Thomas, Solandius), собрав отряд из обозной прислуги и польских казаков, стал взлезать по приставленным лестницам на башню, обращенную задом к немецким и венгерским окопам, с целью занять неприятеля; когда они были отбиты, то Немцы снова попытались прорваться чрез пролом в стене, но были отброшены всем множеством неприятелей, обратившихся на них. Такой же исход имело и сделанное Венгерцами нападение, так как те оставались праздными, пока не вернулись Немцы»[526].

Согласно повести «Повести о Печерском монастыре», немцы и венгры, после того, как пробили стену до земли, атаковали через проломы вместе. Добавляя затем подробности о втором приступе, совершенном в этот же день: «…к вратам у храма Святого Николы и взобрались по лестницам на башню перед вратами; и другие железные врата ломали, желая с обеих сторон – всем вместе – войти в монастырь и придумывая (для этого) разные хитрости»[527].

Потери защитников монастыря, понесенные в ходе отражения штурмов 6 и 14 ноября, составили более 40 человек убитыми и ранеными[528].

18 ноября прибыла еще одна партия пороха. Однако последующие штурмы, повторявшиеся до декабря, не принесли результата. Гарнизон, поддерживаемый монахами и собравшимся в монастыре народом, отбил все атаки. Пиотровский в своем дневнике признает мужество защитников: «Борнемисса с венграми и Фаренсбек с немцами не могут никак совладать с Печорским монастырем: было два штурма, и оба несчастны. Пробьют пролом в стене, пойдут на приступ, а там дальше и ни с места. Это удивляет всех: одни говорят, что это святое место, другие – что заколдованное, но во всяком случае подвиги монахов достойны уважения и удивления»[529].

Причиной неудач была сочтена нехватка боеприпасов, из-за чего не удалось проделать в стене широкие проломы. Гейденштейн пишет, что немецкие и венгерские пехотинцы шли на штурм порознь и разновременно, благодаря чему защитники могли сосредотачивать все силы на угрожаемом участке[530].

24 ноября Замойский направил в монастырь послание с требованием сдаться, угрожая, в противном случае, разорить его и осквернить церкви. Защитники ответили: «…готовы умереть за отчину Государя нашего Царя и великого князя и за святые церкви и за закон православной веры нашей христианской. А монастыря королю вашему не отдадим»[531].

Осада была снята около 6 декабря 1581 года, а после увольнения немцев там был оставлен постоянный блокадный отряд под командованием Борнемиссы (около 870 венгерских пехотинцев), находившийся у монастыря до конца Псковского похода, т. е. примерно до 20 января, эффективно прикрывая фуражировки и коммуникации[532].

1 декабря Стефан Баторий уехал из-под Пскова, что большинство волонтеров и литовцев расценили как прекрасный повод для оставления лагеря, не желая оставаться «в этой Индии»[533]. Пехота расположилась в опустевших королевских квартирах, что позволило ей пережить суровую зиму. Монарх направился в Литву через Ливонию, рассчитывая захватить при этом несколько крепостей, удерживаемых русскими.

Отъезд короля из Пскова был плохо воспринят простыми солдатами. Однако офицеры и политики понимали, что это вынужденная мера. Была надежда, что король сможет организовать доставку продовольствия и даже подкрепления. Однако последнее было нереально. Не было денег на оплату жалованья войскам у Пскова, не говоря уже о новом наборе наемников. Кроме того, в условиях начавшихся мирных переговоров не было необходимости в увеличении армии. Напротив, необходимо было поддерживать в наилучшем состоянии те войска, которые находились на театре военных действий. Это, в свою очередь, требовало поставок продовольствия, теплой одежды и боеприпасов из Речи Посполитой.

Король отдал соответствующие распоряжения о доставке снабжения под Псков еще по пути в Литву. В результате усилий монарха в конце декабря в Великие Луки прибыла первая партия пороха. Дальнейшие партии пороха доставлялись из Польши и из Пруссии, но до Кокенхаузена на ливонской границе они добрались только в середине января 1582 года. Аналогичная ситуация сложилась и с продовольствием. Закупки для армии производились в Ливонии, более крупные партии продовольствия пытались собирать в Риге, но из-за больших расстояний они не могли быть доставлены быстро. В целом действия короля дали бы результат не ранее февраля 1582 года, поэтому они никак не улучшили состояние армии, блокировавшей Псков[534].

У Пскова оставались наемные польские и венгерские отряды и наемники литовского полевого гетмана Кшиштофа Радзивилла «Перуна». Перепись хоругвей польской конницы показала, что они насчитывали 7 тыс. всадников. Столь большое количество удивило командование, которое не надеялось, «чтобы так много осталось людей»[535]. В целом силы Замойского насчитывали чуть более чем 20 тыс. воинов, но, как уже упоминалось, часть из них постоянно отправлялась за продовольствием и фуражом.

После отъезда короля Замойский собрал военный совет, в который вошли радомский кастелян Станислав Тарновский, накловский кастелян Стефан Грудзиньский и несколько наиболее опытных ротмистров: Эрнест Вейхер, Марцин Казановский, Ян Лесновольский, Зигмунд Розен и Станислав Влодек. Большинство командиров ожидали, что после отъезда короля русская армия предпримет какие-то активные действия против польского лагеря.

Больше всего они опасались подхода войск со стороны Новгорода, поэтому поддерживали постоянную связь с хоругвями, находившимися в районе Порхова и Старой Руссы. Кау уже упоминалось раннее, по приказу Замойского в середине декабря 1581 года Спытко Иордан совершил рейд под Великий Новгород, чтобы проверить показания пленных о сосредоточении там крупных русских сил. Как пишет Гейденштейн, отряд Иордана «нагнал сильный страх на передовые посты неприятелей, находившиеся недалеко от стен, на самый город и на всю соседнюю область»[536].

Вести о подходе к Пскову русских войск оказались сильно преувеличенными, и королевские хоругви остались на новгородском тракте, патрулируя его без особых затруднений. В целом конница, сосредоточенная в районе Порхова, оказалась способной ограничить действия русских отрядов из района Новгорода. В определенной степени ее поддерживали литовские казачьи отряды, насчитывавшие около 2 тыс. человек, которые в декабре были сосредоточены под Старой Руссой, южнее озера Ильмень.

Замойский готовился к любому развитию событий. В случае крупных действий со стороны русской армии он предполагал подтянуть к Пскову войска, находившиеся в Ливонии. В приказе, который он направил их командиру ротмистру Мацею Дембинскому и князю Магнусу, предписывалось сосредоточить свои части у Тирсемузе и Киремпе, т. е. в районе, откуда они могли наблюдать за действиями шведов и двигаться на помощь гетману. Благодаря этим приказам Замойский мог сосредоточить на поле боя более крупные силы, если бы русская армия предприняла более серьезные действия[537].

Отъезд Батория в Польшу не ускользнул от внимания гарнизона Пскова, поэтому Замойский опасался активизации действий псковичей против патрулей. Противнику, несмотря на сокращение численности армии, приходилось поддерживать блокаду, выставляя патрули таким образом, чтобы все участки кордона вокруг крепости действовали непрерывно. Блокада по-прежнему опиралась на лагерь у Промежиц к югу от города и Снетогорский монастырь к северу. Однако после увольнения со службы немецкой пехоты Замойскому пришлось усилить находящиеся у Снетогорского монастыря хоругви Белявского. Он приказал отрядить от каждой кавалерийской хоругви по 5–7 человек, вооружить их карабинами и под командованием Станислава Пенкославского отправить в Снетогорский монастырь. Тем временем Белявский построил там сильные укрепления, окруженные валами и оснащенные гаковницами, чтобы отразить возможные нападения псковского гарнизона. Из лагеря южнее Пскова и лагеря у Снетогорского монастыря также высылались патрули для охраны остальных путей, ведущих к Пскову[538].

Как и предполагалось, псковичи, воодушевленные отъездом короля, активизировали действия против польских патрулей. После многонедельного затишья последовала серия вылазок. Уже 2 декабря свыше тысячи пехотинцев и всадников практически окружили отряд из 40 немецких аркебузиров под командованием Марцина Гостынского. Противнику чудом удалось избежать больших потерь, и даже безрассудный ротмистр смог спастись, несмотря на то, что на него уже был наброшен аркан.

По ехидному замечанию Пиотровского, большинство вылазок псковичей не могли серьезно угрожать королевской армии, так как «русские по нескольку тысяч выходят из города; но что же из того? они на шаг не выходят из-под прикрытия своих орудий»[539].

Поляки же не позволили втянуть себя в бой у стен, где бы их обстреляли из пушек и гаковниц. Ведь огонь защитников становился все более метким. 3 декабря, к удивлению осаждающих, ядра псковской артиллерии стали падать в центре лагеря, почти у самого королевского шатра. Здесь после отъезда короля разместился Бальтазар Баторий. Пиотровский подозревал, что навести орудия псковичам помог «бежавший от нас пушкарь»[540]. Учитывая, что лагерь находился в 3 км от стен, такая точность и дальность стрельбы вызывает удивление.

С 3 по 6 декабря псковичи атаковали как караулы перед главным лагерем, так и хоругви Белявского, находившиеся севернее Пскова. 5 декабря один из венгров, застигнутый врасплох утренней вылазкой псковичей, вызвал панику во всей армии, закричав, что русские в лагере. Гетман приказал трубить и бить в барабаны, подавая сигнал тревоги, но оказалось, что во всем виноваты перекупщики и лавочники, поднявшие ложную тревогу[541].

Поляки не оставались в долгу. Наибольшие потери полякам русские наносили на западном берегу реки Великой, где проходил путь к Псково-Печерскому монастырю. Поляки решили подловить русских. Здесь были пригорки, лощины и долины, в которых можно было укрыться, так что из города не было видно. 6 декабря Замойский приказал инсценировать поломку телеги с продовольствием, а неподалеку в засаде разместил польских и венгерских всадников. Гетман лично простоял в засаде целый день, но русские на приманку не польстились.

На следующий день противник вновь устроил засаду. Согласно Пиотровскому, события развивались следующим образом: «Русские погнались за Синявским, поручиком пана Прокопа, ехавшим сегодня к Белявскому, а он, убегая, навел их на засаду. Тут наши заскочили им в тыл со стороны крепости, а венгерцы ударили спереди, так они и попали между двух огней. Двадцать русских убито, девять взято в плен и раненых немало; с нашей же стороны у одного венгерца прострелена рука». Пиотровский был готов ручаться, что после этой неудачи гарнизон не будет производить вылазок на западный берег реки Великая[542].

Действительно, после вылазки 7 декабря защитники Пскова некоторое время не проявляли активности. Только спустя неделю, 14 или 15 декабря, когда наступила сильная оттепель с дождем, была предпринята вылазка со «значительным числом конницы и пехоты». Согласно Пиотровскому, стороны не понесли никаких потерь[543].

Пиотровский ничего не сообщает о месте вылазки. Судя по информации, содержащейся в книге Гейденштейна, Шуйский произвел вылазку, «чтобы раздражать наши караулы, стоявшие по сю сторону реки Плесковы (Plescovia) и завлечь их в засаду. Но когда Замойский, получив известие о вылазке неприятелей, сам с тремя эскадронами всадников переправился через реку…»[544] из ворот северной части Окольного города.

Вероятно, целью Шуйского был отряд Белявского, разместившийся у Снетогорского монастыря. В середине декабря положение отряда было сложным. По словам Пиотровского: «Нужно удивляться, как русские не прогонят его оттуда; правду сказать и то, что засел-то он в удобном местечке, как бы в окопах, и может легко выдерживать натиск, пока не подоспеет помощь. Этой причиной и сами русские объясняют стойкую засаду Белявского»[545].

Замойский в письме Баторию от 16 декабря подробно описывает вылазку. По словам Замойского, он ожидал, что, когда наступит оттепель, Шуйский произведет атаку на караулы, находящиеся за рекой Пскова. Замойского накануне предупредил об этом поручика Влодека и ротмистра Оборского[546].

Однако Шуйский смог удивить гетмана, так как вылазка была подготовлена «…с большей тщательностью и усердием, чем я предполагал. Ибо я думал, что он вдруг пошлет тех, кто попытается схватить кого-нибудь из фуражиров, но он сначала подвел несколько орудий к стене и башням и разместил их внизу, поставил в засаду тысячу пехоты, а также подготовил конницу, по крайней мере, он показал несколько всадников, чтобы привлечь наших. Две хоругви стояли в готовности, а третью я оставил в резерве у лагеря»[547].

После того, как хоругви переправилась через реку Пскова, Замойский остановил их. Против русских всадников были высланы несколько застрельщиков. Видя, что поляки не решаются атаковать большими силами, Шуйский выслал еще некоторое количество всадников из ворот. Вскоре Замойский приказал двум десяткам всадников отсечь русских. По мере развития событий Замойский указывал своим людям возможные места засад. Четыре самых быстрых всадника, за которым последовали еще два десятка, погнали русских на засаду. Прежде чем русские конники смогли прорваться, находившиеся в засаде стрельцы с громкими криками разрядили свои ружья и фактически остались безоружными перед неприятельскими всадниками. Только близость стен позволила им отступить почти без потерь. По оценке Замойского, «так что если бы перед стенами и рвом было какое-нибудь поле, то, учитывая силу натиска, вся пехота была бы разбита»[548].

Из источников неясно, где происходили события. Засаду против действующего с севера отряда Белявского было бы выгодней устроить ближе к реке Великая – где противника можно было прижать к обрывистому берегу. Можно предположить, что Шуйский подготовил засаду на участке от Варламовской башни до Ильинской башни. Замойский привел хоругви из королевского лагеря, находившегося на юге. Вероятно, в этом случае засаду оказалось легче обнаружить.

Замойский ожидал, что Шуйский не оставит титанических усилий по перемещению артиллерии и предпримет вылазки за рекой Пскова. Тем более что русские потеряли только одного убитого. Для предотвращения новых вылазок Замойский предполагал устроить засаду силой четырех хоругвей[549]. Однако в планы вновь вмешалась погода.

С 20 декабря начались такие сильные морозы, что нести караулы вокруг города стало крайне сложно. Болезни и простуды поразили почти треть армии, и «морозы были так сильны, что лишь только кто-нибудь выходил из палатки, как отмораживал все члены, в особенности же те, которые преимущественно открыты для действия воздуха: нос, уши, лицо, и затем умирал»[550].

Были даже случаи падения замерзших людей с лошадей, и врачам приходилось ампутировать обмороженные конечности. Количество дезертиров росло, удерживать солдат становилось все труднее. Гарнизон Пскова затих и 19–20 декабря ни разу не открывал стрельбы.

Гетман Замойский был вынужден изменить распоряжения относительно патрулирования. Он сократил количество патрулей до необходимого минимума и приказал менять их гораздо чаще, чем раньше. Теперь патрули должны были не отражать вылазки, а оповещать лагерь. Только по вечерам и утрам, т. е. в то время, когда гарнизон Пскова обычно совершал вылазки, высылались более крупные патрули, а заставы лично посещал ротмистр Станислав Влодко, исполнявший обязанности заместителя гетмана.

4 января защитники города произвели вылазку значительными силами. Гейденштейн, ссылаясь на показания пленных, приводит следующий замысел Шуйского: атаковать и захватить посты на западном берегу реки Великая и, дождавшись, когда «…другие, стоявшие на караулах с верхней стороны лагеря, как он имел основание рассчитывать, покинут свои места и переправятся по покрытой льдом реке для помощи своим, то лагерь таким образом будет обнажен и ему будет возможно ворваться в него неожиданно, не встречая никакого препятствия»[551].

В тот день караулы несла хоругвь Зборовского, насчитывавшая примерно 300 всадников. Из них около 40 всадников под командованием Фомы Оринского (Thomas Orinscius) находились на западном берегу реки Великая. Остальные под командованием Лаврентия Скарбека (Laurentius Scarbecus), временно возглавлявшего хоругвь, несли «караулы по сю сторону реки Плесковы выше лагеря…»[552]. Перевод соответствует оригиналу «… supra castra cis Plescouiam flume». Не очень понятно упоминание реки Пскова в этом контексте, вероятно, часть хоругви все-таки находилась в караулах на противоположном берегу реки Пскова, тем более что Гейденштейн далее пишет, что Скарбек держал «…караул на более отдаленном посту»[553].

Подробности произошедшего боя содержатся в письме Замойского польским послам, написанном 7 января 1582 года. В письме сообщается, что в конце декабря в Псков перебежало несколько солдат, сообщивших, что в понедельник армия должна отправиться в путь и в лагере очень мало людей. В течение 2 и 3 января 1582 года Шуйский выводил свои войска под стены. Несколько раз к стенам приближались небольшие группы венгров и поляков, но русские сразу отходили в город, подозревая, что противник хочет их выманить в поле. 4 января по льду реки Великая на западный берег переправился конный отряд, который атаковал со стороны Печор отряд Оринского, находившийся в прочном укреплении. Одновременно несколько сотен пехотинцев, под командованием стрелецкого головы Михаила Чудова, перешли Великую по льду и заняли самую высокую высоту, на которой находилась церковь, все высоты, а также все высоты до дороги, которая шла по долине вблизи их. Русские рассчитывали, что находившаяся у лагеря стража будет вынуждена идти на помощь, что позволит им атаковать незащищенный лагерь по льду реки и через поле. Действительно, хоругвь пана Скарбека ринулась по льду на помощь страже Оринского, которая ожесточенно сражалась с превосходящими силами русской конницы. Вместе со Скарбеком на помощь пришла резервная хоругвь пана Пшиемского. В ходе боя было убито 109 русских всадников[554].

По предположению автора, отряд Михаила Чудова занял Железную гору над Печищами, на которой располагалась церковь Симеона богоприимца и Анны пророчицы. Нужно отметить, что берега реки Великая у Пскова обрывисты и более всего доступны для подъема, а также спуска, в устьях рек и ручьев. Как раз под Железной горой ручей Симеоновский впадает в реку Великая, ширина долины в этом месте составляет около 30 метров. Выбирая место расположения стрельцов, русские воеводы предполагали, что польская конница будет двигаться по дороге, проходящей между обрывистых берегов рек Мирожка и Великая. Вероятно, воеводы предполагали, что поляки не будут мчаться на помощь прямо по льду из-за опасности фланкирующего огня со стен города.

Хоругви Скарбека, чтобы сойти на лед реки Великая, пришлось «сделать крюк» к королевскому лагерю. Ближе к стенам города это сделать было невозможно из-за крутого берега. Уже потом гусары Скарбека промчались мимо стрельцов Михаила Чудова и Покровской башни и вышли на берег в долине реки Мирожка.

Тем временем отряды Мясоедова и Косецкого из Великих ворот двинулись в направлении лагеря, но наступление шло не так быстро, как они надеялись. Венгерская конница уже в готовности находилась за церковью, с целью поддержки пехоты. Кроме венгерской пехоты в бой вступила польская конница. Одновременно многие из находившихся на горе стрельцов Чудова спустились на лед, чтобы наступать на лагерь. Однако резервная хоругвь Сарнацкого, поручика хоругви пана Гостомского, вдоль берега реки двинулась навстречу стрельцам и разгромила их. Было сражено много русских, особенно много трупов лежало у шанцев и печи для обжига кирпича [Печища?]. На месте боя осталось свыше трехсот убитых и множество раненых. Было захвачено несколько десятков пленных. Замойский приказал Уровецкому устроить ночью на месте боя засаду на случай, если защитники захотят убрать тела погибших[555].

Замойский в своем письме послам, написанном непосредственно после вылазки, сообщает о потерях следующее: погиб Грудзенский, без вести пропали венгр Кобор Ференс и Пентковский из хоругви Гнезненского, тяжело ранен Оринский, еще несколько человек было легко ранено[556].

Согласно Гейденштейну: «С нашей стороны также погибло несколько человек в этой стычке, так как при занятии неприятелями долины невозможно было другим прийти на помощь окруженным. Взят был в плен знатный всадник Пентковский (Pientkovius) и уведен неприятелями. Оринский (Orinscius), долго храбро сопротивлявшийся неприятелям, также погиб, пораженный с более высокого места, пулею в плечо и грудь. Петр Грудзенский (Petrus Grudsenscius) был убит выстрелом со стены из пушки большего размера в то самое время, когда уже открыл себе дорогу мечом сквозь неприятелей и почти добрался было до безопасного места у наших и почти до самого лагеря. Из венгерских всадников пал Франциск Кобор (Franciscus Kobor) и Барраб Балог (Barrabus Balog), мужи храбрые»[557]. Потери русских войск составили около 300 убитых, более 60 пленных и очень много раненых[558].

В «Повести…», к сожалению, не приводится информация о потерях гарнизона в ходе этой вылазки. Зато сообщается, что русские воины «более восьмидесяти почтенных и прославленных, знаменитых панов убили и много важных языков в город привели»[559].

В письме послам от 7 января Замойский сообщает о гибели стрелецкого головы Мясоедова: будучи сбит с коня венгром Тури Ференсом, он обратился к тому, сказав, что он Федор Мясоедов и просил не добивать его; венгр, не знавший польского, убил его. Замойский вечером 4 января приказал отыскать утром труп Мясоедова, по словам очевидцев, находившийся у шанцев, недалеко от стен[560].

Федор Мясоедов не погиб в ходе этой вылазки, так как, согласно Гейденштейну, 18 января защитники Пскова «послали к Замойскому Федора Мясоедова и многих других просить его по заключении мира увести наконец свои войска и тем освободить город от осады»[561].

Вскоре стало ясно, что вылазка псковичей 4 января 1584 года была последним крупным столкновением у Пскова. Днем 5 января защитники начали забирать тела, находившиеся ближе к стенам, но, завидев подъезжающих польских всадников, укрылись в городе. В течение двух последующих ночей Замойский пытался устроить ловушку для тех, которые вышли бы собирать тела своих павших. Однако защитники города опасались ловушки, и никто не захотел исполнить свой христианский долг, даже когда гетман отказался от уловки и заверил их, что не будет нападать на сборщиков тел. Бывшие на стенах восхвалили «благочестие и христианский образ мыслей» гетмана, попросив его вернуться на следующий день в полдень для улаживания этого мероприятия.

Гетман направил на переговоры своего родственника Жолкевского в сопровождении конюшего Завиши и многих знатных юношей. Находившийся на стене перебежчик узнал Жолкевского и сообщил защитникам, что тот находится в близком родстве с Замойским и знает многие тайны, так как гетман пользовался его услугами при докладе Баторию ответственных дел. Как пишет Гейденштейн: «Москвитяне под влиянием этого, переменив свое намерение и отдав предпочтение представлявшейся в настоящее время выгоде перед долгом благочестия к мертвым, стали тянуть на словах дело, а между тем тайно расставили на стене много больших пищалей и около 500 пищальников. Жолкевский, замечая, что под разными предлогами тянется дело, стал уговаривать их наконец объясниться; тогда один из пищальников, прицелившись из пищали в Завишу и выстрелив в него, дал промах вследствие крепости орудия, а в это время разом выпалили и другие из всех пищалей. Жолкевский и бывшие с ним, повернув коней, быстро ускакали; неприятели тотчас пустились за ними и преследовали их выстрелами из других пищалей со стен, и чем дальше те уходили, тем из больших орудий в них стреляли. Несмотря на это, наши благополучно вернулись в лагерь ко всеобщему изумлению, что избежали столь сильного дождя пуль»[562].

Ян Остромецкий предложил Замойскому отомстить русским за их коварство – убив с помощью взрывного устройства воеводу Шуйского. Замойский отпустил Остромецкого, не дав ему ни разрешения, ни запрещения употребить взрывное устройство. Ночью 9 января Остромецкий отправил в крепость пленного Иоанна Миллера с ларцом – «подарком» для воеводы[563].

Согласно «Повести…», ларец сопровождался грамотой, в которой говорилось, что в нем находится казна королевского дворянина Гансумеллера, который хочет перейти на сторону царя. Гансумеллер предлагал Ивану Шуйскому осмотреть казну лично. Прочитав грамоту, Иван Шуйский, «…посоветовавшись со своими товарищами, почувствовав, что ларец тот с обманом, повелел найти таких мастеров, которые ларцы отпирают, и отнести ларец подальше от воеводской съезжей избы своей, и отпереть его со всей осторожностью. Когда мастер открыл тот ларец, то увидел, что он дополна наполнен: двадцать четыре заряженных самопала смотрели на все четыре стороны, поверх их было насыпано с пуд пороха, взведенные же замки самопалов были соединены ремнем с запором ларца, стоило только дотронуться до него, как спускались курки взведенных самопалов, высекая огонь, поджигая порох»[564].

Покушение на Ивана Шуйского не удалось. С другой стороны, через два часа после того, как Миллер вошел в город, над домом, где обычно собирались бояре, показался огонь и на стенах стали чаще появляться караулы и было замечено смятение. Вскоре из города было выброшено письмо от Шуйского, где воевода укорял Замойского за желание тайно убить его. Гетман ответил, что Шуйский за свое вероломство заслужил это, но он не думает мстить ему иначе как своей рукой, и вызвал его на поединок. 10 января Замойский подъехал к городским стенам, но русские, появившиеся было у ворот, скрылись в крепости[565].

Тем временем переговоры о перемирии, проходящие с 13 декабря 1581 года в Киверовой Горке, в десятке километров от Яма Запольского, вступили в решающую фазу, но начало их было непростым. Принципиальным условием начала переговоров был полный отказ царя от Ливонии. Кроме того, Баторий хотел сохранить за собой Велиж, Себеж, Великие Луки, а при благоприятных условиях также Невель и Заволочье. Остальные русские крепости, захваченные польской армией в ходе походов 1579–1581 годов, должны были быть возвращены[566].

Решение добиваться мира с Речью Посполитой, даже ценой тяжелых уступок, было принято в Старице 22 октября, после получения известий о взятии Нарвы шведами. Именно тогда Боярская дума приговорила «по конечной неволе» «ливонские бы городы, которые за государем, королю поступитися… а помиряся б с литовским с Стефаном королем, стать на свейского». Таким образом, в Москве готовы были отказаться от всех ливонских замков, чтобы получить возможность вернуть себе утраченный порт на Балтике[567]. Польскую делегацию возглавлял князь Януш Збаражский, московскую – князь Дмитрий Елецкий. Первое ожесточенные споры произошли уже 14 декабря, когда поляки, помимо возвращения Ливонии, потребовали выплаты военных репараций и включения в договор шведского короля. Как и следовало ожидать, представители царя выступили против этих первоначальных предложений, не понравились им и другие. Посланники царя сопротивлялись три недели, так как для захвата Ливонии были приложены значительные усилия на протяжении двух десятков лет, кроме того «народились» люди русского происхождения; весьма многие из них там прочно основались, устроившись домами»[568].

Камнем преткновения были, главным образом, Нарва и Дерпт. По словам Пиотровского, Замойский 13 декабря наказывал послам, чтобы они «настаивали бы на уступке всей Ливонии, так как великий князь должен по необходимости отдать ее: шведы отняли у него Нарву, Пернов и Феллин морят голодом, обложили также Вейсенштейн. Если будем продолжать осаду, то Псков не продержится. Как же великий князь может отстоять Ливонию? Согласись мы оставить за ним только часть этой страны, он усилится от морской торговли и может вернуть прежние силы; тогда придется вести новую войну. Гораздо же лучше теперь доконать его»[569].

Особую позицию занимал папский легат Антонио Поссевино, который пытался повлиять на ход переговоров. Для Рима, а значит, и для папского легата борьба за Ливонию была связана с планами добиться благосклонности Ивана Грозного к католической религии в Русском государстве. Мало кто надеялся, что царь перейдет в католичество, но Рим рассчитывал добиться терпимости к представителям этой веры и даже разрешить католическому духовенству проповедовать среди подданных царя. Хотя Поссевино старался придерживаться нейтральной позиции, некоторые его предложения были в пользу Москвы. Именно он склонил представителей Батория к отказу от Великих Лук в то время, когда вопрос о Дерпте еще не был решен[570].

Споры о Нарве тем временем продолжались. Дневник Пиотровского заканчивается записью за 30–31 декабря: «Наши послы требуют, чтобы в мирном договоре те замки, которые забрал швед, не были отписаны на русскую сторону, а на нашу; но русские не дают и заикнуться об этом. Тогда наши предложили не писать их ни на ту, ни на другую сторону, не согласились и на это. Наши предполагали протестовать и тем не менее помириться насчет тех крепостей, которые отдают»[571].

Следившему за переговорами Замойскому в конце концов надоели затянувшиеся споры. Видя состояние армии, он призвал посланников отдать те или иные территории. Однако на этот раз Поссевино смог убедить русских послов уступить, так как армия Речи Посполитой, несмотря на морозы, продолжает блокировать Псков, а большая часть зимы уже прошла[572].

Согласно договору, подписанному 15 января 1582 года, Русское царство отказалось от Ливонии, а также от Полоцка и Велижа, в обмен на возврат Речью Посполитой Великих Лук, Заволочья, Себежа, Невеля, Ржевы Пустой и Холма. В текст договора о перемирии не были включены земли в Ливонии, занятые шведами, и тем самым появлялась возможность отвоевывать их у противника без риска возобновления войны с Речью Посполитой[573].

17 января 1582 года в польский лагерь под Псковом прибыл Александр Хрущев, «присланный московскими послами из Заполья, возвестить жителям Пскова о заключении мира». Замойский пригласил его на завтрак, то тот отказался, так как хотел как можно скорее попасть в город, чтобы сообщить защитникам радостное известие. В сопровождении польского конвоя гонец подъехал к Покровской башне и объявил о перемирии. Хрущева немедленно подняли на стену и стали праздновать избавление от опасности[574].

На следующий день Хрущев с несколькими другими знатными людьми прибыл в лагерь к Замойскому и попросил отступить из Пскова вместе с войском. Гетман отказался, заявив, что еще не видел письменных условий договора. Причины оставаться у Пскова были иными. Войско должно было успеть подготовиться к долгому и трудному пути. Кроме того, необходимо было вернуть все отряды, отправленные за продовольствием и фуражом, а также находящиеся у Порхова. Поляки хотели выждать некоторое время, чтобы убедиться, что обмен крепостями происходит в соответствии с подписанным договором, тем более что первый жест сделала польская сторона, вернув Остров. Делегации из Пскова каждый день ездили в польский лагерь, напоминая, чтобы поляки поспешили с отъездом.

Только в первых числах февраля польская и выбранецкая пехота с артиллерией покинули лагерь под Псковом, и Замойский отправил их обратно в ливонский город Новогрудок. 5 февраля венгерская пехота под командованием Стефана Кароли выступила в поход. Последние войска отправились в путь только 6 февраля. Марш открывала литовская конница, за ней следовала венгерская, а затем – польские роты, сведенные на три полка. Защитники крепости со стен, башен, с берега реки и со всех возвышенных мест наблюдали за уходящей армией[575].

По подсчетам Н. Котарского потери пехоты составили около 40 % от ее численности. Принимая во внимание численность пехоты в 14 000 воинов, безвозвратные потери могли достигать 6000 воинов. Процент безвозвратных потерь в коннице был значительно ниже, чем в пехоте. Причиной столь тяжелых потерь был, прежде всего, сам характер осадной войны, связанный с необходимостью штурма крепости, а также артиллерийский огонь со стен Пскова, при недостаточном количестве собственных орудий и боеприпасов. Многие воины погибли от болезней и ран, чему во многом способствовали тяжелые климатические условия и недостаток снабжения[576].

Оценить потери защитников Пскова сложно. Вероятно, их можно оценить в 1400–1500 человек убитыми и пленными, не считая потерь тех отрядов, которые пытались прорваться в крепость[577].

К моменту отъезда короля из Пскова он один обладал верховными прерогативами и осуществлял их в полной мере. За ним следовали великий гетман коронный (Ян Замойский) и великий гетман литовский (Николай Радзивилл), занимавшие равное положение. На практике деятельность Замойского была более обширной, но только из-за огромного значения во время осады имевшихся в его распоряжении вооруженных сил. Однако ему было нелегко подчинить себе придворные роты под командованием Анджея Зборовского, польскую придворную кавалерию (под командованием Яна Зборовского, коронного гетмана), венгров (под командованием Бальтазара Батория) и, наконец, немцев (под командованием Георга Фаренсбаха); ведь каждая из этих групп подчинялась своим законам, а в двух последних случаях добавлялся еще и фактор национальности. С подобными трудностями Николай Мелецкий столкнулся еще в 1579 году и, в конце концов ему пришлось сдаться. Теперь Замойский, наделенный большими полномочиями, со всей энергией принялся укреплять свою власть. Первое столкновение на этом пути произошло между ним и Анджеем Зборовским на следующий же день после его выдвижения (12 августа в Ворониче). Речь шла о судебных прерогативах над судом, которые Замойский взял на себя, ссылаясь на закон, предоставлявший их гетману на время войны. Король поддержал Замойского, никто из сенаторов не осмелился ему возразить, и в конце концов Зборовский, несмотря на бурные протесты, вынужден был уступить.

Замойский настолько тщательно следил за тем, чтобы никто не нарушал его воинских полномочий, что во время инструктажа ротмистров в резиденции короля (24 октября), когда Ян Зборовский пожелал наедине посовещаться с подчиненной ему придворной кавалерией, он резко запротестовал: «…А что Гнезненский комендант желает здесь отдельно совещаться с господами ротмистрами, то это дело самого гетмана, а в статьях постановлено, чтобы товарищи обращались со своими нуждами к ротмистрам. Ротмистры – гетману короны. А гетман – к Его Величеству Королю».

Отношения между Замойским и Фаренсбахом были хорошими, а взаимные неприятности доставляли сами немцы, которые не желали выполнять никаких поручений без регулярного жалованья. Однако в конце концов с ними как-то справились. Хуже обстояло дело с венграми. Хотя Замойский старался быть в хороших отношениях с Бальтазаром Баторием, Кароли и Борнемиссой, частые ссоры между венгерскими и польскими солдатами приводили к конфликтным ситуациям. Наконец, после отъезда короля из лагеря он решил поступить с ними более жестко, а венгерской делегации, с которой у него состоялся разговор после крупного инцидента (разгрома ларьков лагерных купцов), он ответил, что если они сами не вершат правосудие над виновными, то ему придется «…своими способами стараться… чтобы ничто не мешало (его)… обязанностям», потому что «должность коронного гетмана настолько привилегированна, что, кроме него, не может быть других iurisdictiae (юрисдикций), и особенно принимая во внимание то, что коронный гетман имеет pleni iuri (полное право)», которым его наделил король. Король, однако, не разделял такого мнения и резко упрекнул Замойского, потребовав, чтобы впредь все судебные дела отдельных национальностей решались в соответствии с законами и собственными судебными органами. Замойский, в свою очередь, указал, что все приказы короля венгерским полковникам должны проходить через него, так что, как он утверждал, из-за этого между ним и венграми не будет никаких разногласий.

В целом, однако, новоиспеченному гетману короны удалось выйти победителем из ожесточенных схваток за прерогативы и даже смягчить конфликт со Зборовскими, с которыми у него сложились корректные отношения (особенно с Яном). Однако, несмотря на это, король с облегчением воспринял известие об отъезде Яна Зборовского из Пскова, опасаясь, видимо, более острых будущих конфликтов.

Отдельной проблемой были отношения с литовцами, в первую очередь с гетманом Виленского воеводства Николаем Радзивиллом, который ревниво смотрел на возвышение Замойского. В то же время отношения между польскими и литовскими солдатами были чреваты острыми конфликтами. В конце концов, вероятно под влиянием сенаторов, в литовском лагере стали все чаще язвить в адрес коронного гетмана, обвиняя его в плохом руководстве осадой и слишком жестоком обращении с народом. Кульминацией этого стало распространение памфлета:

Оповещенный об этом, Замойский «долго рассуждал» и, наконец, поручил Мацею Беху (судье польской нации и одновременно секретарю коронной канцелярии) «ответить на это Литве… in cum sensum… что каждый литовец сволочь и вор». Пиотровский, скептически оценив исход всего этого действа, тут же добавил от себя: «Не знаю, что напишет Бех; он мне откровенно признался: «Черт знает, как писать: ведь я не стихотворец».

Все решения по поводу осады принимались в период с конца августа до конца декабря 1581 года королем, который либо проводил конфиденциальные совещания между несколькими людьми, либо созвал военные советы, на которых присутствовали сенаторы и высшие военачальники (из иностранцев: Фаренсбах, Вейхер, Бутлер, Бальтазар Баторий). На совете проводилось голосование по поднятым вопросам, причем последнее слово оставалось за королем. В исключительно критические моменты к участию вызывались все ротмистры. В рассматриваемый период состоялось несколько заседаний расширенного совета, посвященных вопросу о продолжении осады, несмотря на плохую подготовку армии к суровой зиме и отсутствие денег для немедленной выплаты невыплаченного жалованья.

После отъезда короля Замойский избрал конфиденциальный военный совет, в который вошли наиболее опытные командиры («qui aetate ordine, ac usu rei militaris ceteros antecedebant»), а именно:

1) Станислав Тарновский, кастелян Радомский, командир переднего полка главных сил во время марша на Псков;

2) Стефан Грудзинский, кастелян Накельский;

3) Эрнест Вейхер, дворянин из Западной Померании, участник Ливонской войны под командованием Сигизмунда Августа, командующий немецкой пехотой при осаде Гданьска, участник всех московских экспедиций Батория, ныне тактический командир польской артиллерии;

4) Марцин Казановский, кавалерийский ротмистр польской кавалерии («ex Veteranorum Equitatibus»), участник осады Гданьска и всех московских экспедиций;

5) Ян Лесневольский, ротмистр польской кавалерии, как указано выше;

6) Зигмунт Рожен, также ротмистр польской ветеранской кавалерии (но только с начала 1578 г.).

В исключительных случаях он также созвал расширенный совет с участием ротмистров. Это происходило и во время пребывания короля под Псковом.

Роль посредника между ротмистрами польской кавалерии и гетманом играл Станислав Пшиемский (поступил на службу в 1580 году), который пользовался доверием как короля и Замойского, так и шляхты.

Специально назначенный для этого орган, о котором уже упоминалось в разделе «Воинские уставы», а затем в списке вспомогательных служб (ротмистры и представители от отдельных народов вместе с провиантмейстером как исполнительным органом и великими гетманами), следил за особым поддержанием дисциплины в лагере. Следует сразу оговориться, что эта задача была относительно легкой при регулярной выплате жалованья, иначе солдат, считавший войну профессией, за которую ему должны платить, чувствовал себя освобожденным от обязательств и мог бросить службу, независимо от осознания, что наносит ущерб жизненным интересам нанимателя. На практике этого неписаного закона так строго придерживались только иностранные войска, поэтому старались выплачивать им жалованье регулярно. Более благоприятно, с точки зрения интересов командования и государства, обстояло дело с национальным воином, в отношении которого можно было использовать и другие аргументы (не только денежные). Кроме того, существовал еще один фактор, который мог послужить тормозом для произвольного массового дезертирства, – ухудшение боевой обстановки, грозившее неминуемой гибелью для самих дезертиров и дававшее надежду на спасение только при условии поддержания абсолютной дисциплины. В обсуждаемой ситуации этот последний момент не состоялся, поскольку организованное отступление, единственное, которого требовали воины в критические моменты, не влекло за собой каких-либо немедленных катастрофических последствий.

Финансовые трудности, существовавшие с самого начала, поставили короля и гетманов в критическое положение. Наиболее остро оно начало проявляться в октябре, т. е. в тот момент, когда продолжавшаяся осада не давала никаких перспектив на немедленный успех, а наступившая суровая зима застала армию не подготовленной к такому развитию событий. Это вызвало резкий протест со стороны воинов, у которых, ко всему прочему, увеличивалась задолженность по жалованью. Последние переговоры длились с 4 по 23 ноября и завершилась успешно для короля, который в аргументации необходимости пребывания под Псковом ссылался на интересы Речи Посполитой перед армией, обещал приложить личные усилия для выплаты жалованья и высылки как можно скорее тулупов, и дал армии первенство по вакансиям и другим наградам и, наконец, гарантировал выплату всей задолженности своими владениями. Решающим моментом стал совет короля и ротмистров 7 ноября. Именно тогда старшие командиры и ротмистры, следуя вдохновляющему примеру Яна Зборовского, взяли на себя обязательство выплатить жалованье наиболее нуждающимся своим подчиненным из своих частных средств (в виде кредита).

Переговоры были окончательно завершены «Облигацией солдатской» от 22 ноября 1581 года, в которой король получил от армии согласие подождать до следующего сейма с выплатой задолженности, под гарантию своих поместий.

Такое решение вопроса было возможно только при наличии национальной армии, крепко связанной с судьбой государства. К счастью для Речи Посполитой, она составляла подавляющее большинство всех сил. С иностранными войсками поступили так: немецкую пехоту уволили, когда уже не было шансов на регулярную выплату жалованья, а оставшимся венграм попытались его обеспечить.

Совсем иначе обстояло дело с литовцами, поскольку основную массу войск здесь составляли частные почты магнатов и ополчение, которые поначалу держались с определенной дисциплиной, но затянувшаяся война заставила их опасаться слишком больших расходов и опасностей. Не могло быть и речи о длительной службе этих войск. Вместо них согласились остаться нанятые Литвой наемные роты, под командованием Кшиштофа Радзивилла.

Что касается результатов деятельности Замойского по поддержанию повседневной дисциплины в армии, то здесь ему следует отдать должное. Упомянутая Гейденштейном образцовая дисциплина, царившая в армии, особенно после ухода литовцев, действительно имела место. Неповиновение и проступки Замойский карал сурово и независимо от должности виновного. Самым распространенным наказанием за неповиновение, применяемым к родовитым, была посадка на колесо на лагерной площади («суровое» наказание). Он также часто наносил удары булавой. Он был безжалостен к «веселым дамам», появлявшимся в войсках, приказывая обезглавить их или выпроводить из лагеря (отрезав нос и уши). В случае более серьезных проступков он устраивал гетманские суды (другие мелкие проступки рассматривались судьями) с участием присутствующих сенаторов, старших военачальников и ротмистров (например, в случае с шляхтичем Голковским 13 октября 1581 г. или поручиком Пивко, обокравшим ротмистра Вонсовича 10 октября 1581 г.).

Дело обстояло сложнее, когда происходили конфликты между воинами разных национальностей, ведь право наказывать принадлежало лишь национальным судьям, а вмешательство гетмана было весьма ограниченным.

Многие солдаты поначалу жаловались на драконовские методы нового гетмана, но со временем недовольство утихло. Более того, Замойский старался привлечь их и тем, что лично следил за сооружениями, проявляя доброту и понимание к их нуждам, приглашая на пиры (но только ротмистров) и, наконец, ходатайствуя перед королем в вопросах наград и отличий. Результатом этой деятельности стало то, что армия, оставленная вдали от своей страны, на чужой земле, столкнувшаяся с очень трудными боевыми задачами и крайне неблагоприятными климатическими условиями, без соответствующей одежды, голодная, с невыплаченным жалованьем, сражалась до конца и сохраняла свою боеспособность. Она совершила неслыханный в то время подвиг в Речи Посполитой. Это, несомненно, заслуга Замойского.

Запасы пороха и ядер были исчерпаны уже 8 сентября в ходе подготовки генерального штурма. На следующий день Замойский передал королю несколько десятков центнеров пороха и 1300 ядер, но этого хватило только на периодический обстрел крепости. Отправленный в Ригу Николай Корф вернулся в лагерь только 17 октября и привез всего 100 центнеров пороха и некоторое количество ядер. 24 октября и в конце этого месяца были проведены бомбардировки части стены, прилегающей к р. Великая. Удалось разрушить эту часть стены, но позади защитниками были возведены деревоземляные укрепления. Предпринятые впоследствии штурмы (последний 2 ноября), очевидно, были безрезультатными. Решено было ограничиться блокадой крепости, поэтому в ночь с 6 на 7 ноября орудия и пехота были отведены из шанцев. Остатки пороха были использованы при штурмах Печорского монастыря, но их хватило только на разрушение небольшого участка стены.

Значительную необходимость в порохе войска Замойского почувствовали в середине декабря, что удивительно, так как уже не было и речи о штурме Пскова или Печорского монастыря. Вероятно, это связано с планом занять зимние квартиры в Гдове после его взятия, до чего не дошло, так как было заключено перемирие.

В это время мероприятия короля по снабжению армии, предпринятые уже во второй половине декабря, начали приносить результаты. В конце декабря первая партия пороха – 100 центнеров, достигла Великих Лук. 15 января 1582 года в Кокенхаузен прибыло 200 центнеров пороха и 270 32‐фунтовых ядер (дар прусского князя). В это время в Риге было собрано еще 100 центнеров пороха. 28 декабря 1581 г король выслал из Вильно некоторое количество железного инструмента.

Королевские лошади, предназначенные для перевозки пушек, содержались в Острове под присмотром назначенных королем администраторов в лице Гойского и Загурского (королевские драбанты 9.12.1581).

Оценивая псковский поход в аспекте снабжения артиллерией и боеприпасами, приходится констатировать откровенно катастрофическую небрежность, обусловленную лишь отчасти объективными причинами, т. е. нехваткой денег, каждую сумму которых следовало немедленно направить на выплату жалованья, чтобы побудить войска выступить в поход. Пиотровский подсчитал в середине октября 1581 года, что на порох и ядра нужно было потратить всего 20 000 злотых. Ответственность за такое положение дел он возложил на литовского казначея, хотя, судя по предыдущей практике, подобные закупки осуществляли оба придворных казначея: литовский и коронный. Главная ответственность, однако, лежала на короле, который не проследил за этим делом должным образом.

В итоге общее количество пороха, заготовленного для целей псковской экспедиции, составило 1200 центнеров, из которых 400 смогли прибыть к месту назначения только во второй половине января – начале февраля 1582 года.

С другой стороны, качество взятой артиллерии и профессионализм прислуги в принципе не вызывают сомнений.

Затянувшийся поход и перспектива держать армию на службе всю зиму 1581/82 года создавали ситуацию, в которой необходимо было искать новые, серьезные средства для продолжения войны. Исходя из этой необходимости, военный совет 24.10.1581 года решил, что необходимо созвать провинциальные и генеральные собрания, а в конечном итоге и генеральную ассамблею, чтобы принять решение о новом чрезвычайном налоге. Предсеймовые письма были изданы 28 октября. В них были назначены даты дебатов: конец декабря 1581 года (местные сеймики), середина января 1582 года (генеральный сеймик) и 9 марта (возможный генеральный сейм в Варшаве). Как выяснилось позже, возражала только Великопольша, для которой 17.3.1582 г. был проведен генеральный сейм (на этот раз с положительными результатами).

Между тем практическое выполнение налоговых постановлений сейма с начала 1581 года шло очень вяло, и первые деньги поступили в Псков только 6.11.1581 года. Для остальной армии только 20.01.1582 г. поступило несколько десятков тысяч злотых из налогов, а затем 50 000 из третьей части займа у немецких князей. О ситуации, в которую это поставило короля, а затем и Замойского, свидетельствуют дневник Пиотровского и все более тревожные письма Замойского. Поставка обещанных в ноябре овчин и сукна для армии, страдающей от холода, также полностью провалилась. Последние были отправлены в конце января – начале февраля 1582 года.

Трагическое положение армии в последние месяцы было результатом не только трудностей в некоторой степени объективных (медленный сбор налогов), но и субъективных: зависящих от короля, казначеев и чиновников. Надежда на скорое заключение перемирия не сопровождалась энергией, необходимой для быстрого сбора и транспортировки необходимых припасов. Последствия такого промедления могли быть катастрофическими. Это очень ясно видно из письма Замойского от 15.01.1582 г., который в отчаянии уже готов вернуться с армией в Литву, чтобы не подвергать ее окончательной гибели, поскольку «ни одного волоса (pilus), ни одного обола (злотого) не было доставлено за почти семь недель с момента отъезда Его Величества… Причина беспомощности армии и постоянных болезней – не что иное, как мороз и несчастье, которых она могла бы успешно избежать, если бы были присланы сукно и овчины, которые, не знаю почему, до сих пор без причины застряли в Динабурге и Риге, и уже приготовленные деньги».

Определить примерную величину расходов на псковский поход в определенной степени возможно благодаря существованию отчета-резюме о них. Он был опубликован Павиньским в «Исторических источниках» и позднее рассмотрен в работе «Skarbowość w Polsce…». Общая сумма расходов, понесенных в походе на Псков, составила 1 370 139,4 злотого, из которых 283 812 злотых было потрачено на так называемую «военную технику» (в основном на артиллерийское оборудование и транспорт, военную инженерию и оплату услуг канониров, ремесленников, кучеров и т. д.). На покрытие вышеуказанной суммы в основном пошли два полных сбора (от 1581 и 1582 гг.) чрезвычайных налогов и части третьего (от 1583 г., принятого сеймом в начале 1582 г.); за исключением, конечно, того, что отчисления от них продолжали поступать вплоть до 1586 года, так что мы также находим дополнения, уже явно меньшие, о выплатах задолженностей в казначейских книгах вплоть до конца правления Батория. Однако основное погашение задолженности произошло к 23.3.1583 года, и последний платеж составил 308 917,2515 злотого. Остаток в виде 118 372 злотых был выплачен в 1583–1586 годах.

Вначале хотелось выделить наиболее важные факторы, повлиявшие на их величину. Это многочисленные штурмы, слабо поддержанные весьма скудными техническими собственными средствами, высокая огневая мощь гарнизона крепости (артиллерия и стрелковое оружие), длительность осады (почти 5 месяцев), очень суровые климатические условия (суровая зима) и условия жизни (отсутствие продовольствия и теплой одежды). Очевидно, что больше всего пострадала пехота, так как она несла основную тяжесть осады. Кроме того, повлияло тяжелое материальное положение воинов, происходивших в основном из мещанского и частично крестьянского сословий. Однако положение конницы, хотя и было намного лучше, чем у пехоты, во время нынешней экспедиции также выглядело гораздо хуже, чем в 1579 и 1580 годах. Прежде всего, потому, что она в гораздо большей степени была втянута во все тяготы осады (охрана, участие в штурмах, защита фуражиров).

Из 31 штурма, которые провела армия Батория, по данным «Повести о прихождении…», самым кровопролитным был первый, состоявшийся 8 сентября 1581 года. Из 46 вылазок псковского гарнизона самой многочисленной была произошедшая 4 января 1582 года.

Штурм 8 сентября, в котором участвовала вся пехота польская (наемная и выбранецкая), венгерская и немецкая, а также многочисленный отряд добровольцев из числа конницы (около 1500), стоил около 500 убитых и в несколько раз большего числа раненых и увечных. Однако и потери гарнизона были немалыми: 863 убитых и 1626 раненых. Большее значение здесь имел моральный эффект, убежденность в том, что с имеющимися в распоряжении армии Батория техническими средствами добиться успеха при повторном штурме практически невозможно.

Причиной дальнейших больших потерь, особенно среди пехоты, был сильный и точный артиллерийский обстрел с крепостных стен, в результате которого в день погибало по нескольку десятков пехотинцев.

Частые вылазки псковского гарнизона отражала в основном конница. Наиболее тяжелые бои произошли 26 октября и в первые дни декабря (после отъезда короля), когда 7 декабря псковичи попали в засаду на дороге в Печоры, и, наконец, последний, 4 января 1582 года, особенно тщательно организованный. Однако, поскольку Замойский был начеку, ему удалось вовремя собрать достаточно крупные силы и нанести тяжелые потери конному отряду псковичей (около 300 человек убитыми, 30 взятыми в плен, много раненых). Из польской кавалерии несколько товарищей пали, один попал в плен, дюжина была ранена. О потерях венгров (кавалерии и пехоты) ничего не известно, но, похоже, они были больше, чем у поляков.

Невозможно подсчитать полные потери всей пехоты за период с августа 1581 по январь 1582 года. Наиболее полные данные имеются по венгерской пехоте.

Потери венгерской пехоты по спискам.

Поэтому очень показательны средние потери: в сентябре и октябре – по 80 человек, в ноябре – 456, а в декабре и январе 1581/82 года – по 185. Для пояснения следует добавить, что низкое число потерь в первый период (несмотря на кровавый штурм 8 сентября) дополнялось очень большим числом раненых, большинство из которых выздоровели. Резкое увеличение числа погибших произошло в ноябре, в основном в результате неудачной осады Печор, после чего в последние два месяца потери снизились. Последний период осады характеризуется очень высоким процентом дезертиров. Остальные в основном погибли от болезней и ран. Об этом свидетельствует подробная сводка:

Потери венгерской пехоты по отрядам

Общие потери венгерской пехоты за период сентябрь 1581 г. – январь 1582 г. (убитые, умершие, дезертиры, пропавшие без вести) составили 993 человека, что составляет 30 % от общего числа.

Из польской пехоты мы располагаем точными сведениями в этом отношении о выбранецких. За период сентябрь 1581 г. – январь 1582 г. из 1878 выбранецких пехотинцев, имевшихся на начало осады, было потеряно 869, или 46 % от общего числа. Что касается польской наемной пехоты, то, по подсчетам Котарского, потери в августе – сентябре 1581 года рот, по которым имеется информация (70 % от всех рот), составили около 730 пехотинцев, или 27 %.

Сказанное выше позволяет приблизительно оценить потери в 30–46 %, что дает среднее значение ок. 40 %, что является очень высоким процентом, но вполне объяснимым, учитывая условия.

Что касается конницы, то здесь нельзя сказать ничего более точного, кроме как отметить, что убитых и дезертиров было гораздо меньше, чем в пехоте. Правда, есть несколько записей о хоругвях за период август 1581 г. – январь 1582 г., но их численность изменилась незначительно, так как Замойский 2 ноября 1581 г. приказал ротмистрам пополнить их добровольцами из литовских войск, которые собирались вернуться домой. Из потерь командного состава источники того времени называют следующие имена:

Потери командного состава конницы

Потери командного состава пехоты

В дополнение к вышеуказанному числу реестр венгерской пехоты от 23 января 1582 года показывает, что под Псковом погибли еще два ротмистра (венгра). Хотя этот список, безусловно, неполный, он уже иллюстрирует огромную личную самоотдачу командиров в бою, во время которого они собственным примером вдохновляли подчиненных.

Учет числа погибших, дезертиров и пропавших без вести еще не полностью иллюстрирует ту высокую цену, которую пришлось заплатить за тяжелую и длительную осаду. По рассказам Замойского (в его письмах королю), Пиотровского и Гейденштейна, в январе 1582 года суровые морозы и тяжелые условия жизни настолько повлияли на распространение болезней, что почти треть не могла сражаться. С другой стороны, «у тех, кто остался, от мороза отваливались носы и ноги: из караулов приходилось таскать на телегах в лагерь замерзших полумертвых пахоликов». Однако смертность была относительно низкой, и когда 6 февраля 1582 года Замойский отступил из-под Пскова, он все еще мог похвастаться войском, которое «было вполне явным и великолепным, и оно не возражало против такой долгой и тяжелой работы».

По информации Гейденштейна, уходящее войско насчитывало 24 000 человек, что очень правдоподобно, хотя, возможно, несколько завышено. Согласно Котарскому, 4000 пехоты (40 % от 10 000 без уволенных немцев), около 200 пехотинцев Гаронна, состоящих, по крайней мере, частично из французов, 7900 польских всадников, 800 литовских всадников. К этому следует добавить литовских казаков, очень многочисленных в результате бегства многих литовских солдат в их ряды, и некоторого количества добровольцев из Литвы и Короны, которые решили остаться. Таким образом, вышеуказанное число может достигать максимум 20 000 человек.

Переходя к заключительным замечаниям по Псковскому походу, необходимо отметить усилия и результаты Батория по увеличению численности и процентного соотношения пехоты, на которую ложилась вся тяжесть боя. Несмотря на это, на протяжении всей осады максимально использовалась кавалерия, особенно коронная. В частности, она использовалась при ведении очень напряженного охранения вокруг Пскова. С конца августа по 10 октября около 900 всадников постоянно несли службу вдоль южной части стен. На других участках ее периодически дополняла литовская и венгерская конница. С 11 октября количество смен было увеличено за счет их численности, то есть на семь дневных и ночных караулов было выделено по 400 всадников (из них 115, почти 100 были оставлены в качестве пикетов). Всего в сменяющихся караулах было задействовано около 5200 всадников. Кроме того, к северу от города, на Гдовской дороге, был разбит постоянный лагерь. Командовать им стал Стефан Белявский. Первоначально ему были приданы следующие хоругви: его собственная, Ренчайского, Уровецкого, венгерского Иордана, Фаренсбаха, Бутлера и ливонская кавалерия. К ним добавилась немецкая пехота и хоругвь польских дворян под командованием Уровецкого. В общей сложности отряд насчитывал около 1300 всадников и до 1000 пехотинцев. С начала декабря, то есть после увольнения немецкой пехоты, возникла необходимость усилить Белявского стрелковой пехотой. Замойский приказал выделить из каждой хоругви по 7 (из 150 всадников) и по 5 (из 100 всадников) «пехотинцев с ружьями» и, передав их под командование Станислава Пенкославского, отправил в лагерь Белявского. Если учесть, что речь могла идти о 38 хоругвях, то приблизительная численность этой импровизированной пехоты колебалась в пределах 200–400 человек. Им также было выделено некоторое количество гаковниц.

В период с 23 октября до конца ноября на западном берегу реки Великой был развернут дополнительный постоянный конный пост. Он состоял из 5 хоругвей, в основном из участников экспедиции Кшиштофа Радзивилла вглубь Русского государства, общей численностью 850 всадников.

Против южной окраины Пскова была размещена венгерская кавалерия. Такая дислокация сил, дополненная до 6 ноября пехотой, размещенной в шанцах по ширине тракта Мирожский монастырь – Псков, а с конца ноября – более компактными по площади форпостами вдоль западной и частично южной части стен, позволяла в принципе эффективно блокировать крепость. Попытки подвести более крупные подкрепления со стороны Псковского озера пресекались, и в общей сложности прорваться через польскую блокадную линию удалось лишь около 400 русским воинам. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы полностью предотвратить отправку единичных гонцов, но и подобная задача в целом невыполнима. Однако то, что было сделано, полностью изолировало крепость от помощи людьми, техникой и продовольствием, и в конечном итоге должно было привести к капитуляции гарнизона.

Конница также сыграла серьезную роль в проведении самих штурмов. Так, например, в первом (и самом крупном) из них 8 сентября участвовало 10 ротмистров, командовавших в общей сложности 1500 всадниками. Вот их имена: 1) Прокоп Пенионжек – 300, 2) Станислав Стадницкий – 200, 3) Станислав Собоцкий, 4) Марцин Гостынский, 5) Анджей Оржеховский, 6) Ежи Мнишек, 7) Теодор Бокий (все примерно по 100), 8) Габриэль Бекеш – около 300, 9) рейтары Георга Фаренсбаха, 10) Дунин Руссак, доброволец при Я. Замойском с почтом в 50 всадников.

Следует отметить, что в хоругви Пенионжека и Стадницкого входили добровольцы из многих коронных и литовских хоругвей. Фрагментарный список их имен, приведенный в книге Папроцкого, дает некоторое представление об их составе (относительно некоторых добровольцев, объединенных под командованием Пенионжека).

Всадники, принимавшие участие в штурме, сражались пешими, в полной защитной броне, с копьями и огнестрельным оружием (длинным и коротким). Они сражались очень храбро, и их доспехи защищали их от многих ран и контузий, которые были очень болезненны для пехоты, не имевшей защиты тела.

Добровольное участие в осадных работах заключалось в подвозе хвороста для корзин и мешков с землей для поднятия артиллерийских позиций. Товарищи выделили для этой цели свои повозки и слуг.

О важной роли кавалерии в обеспечении продовольствием уже говорилось.

Во время штурмов кавалерия использовалась для охраны дорог и любых выходов из крепости, тем самым обезопасив свои войска от неожиданных фланговых ударов и предотвратив бегство гарнизона. Переходя к характеристикам пехоты, важно подчеркнуть ее стрелковый характер. Качество вооружения и степень подготовки, несомненно, были самыми высокими у немцев и шотландцев и самыми низкими у поляков (особенно у выбранецких). Первые, однако, явно уступали остальным в стойкости к тяготам длительной осады и, кроме того, были быстро деморализованы нерегулярной выплатой жалованья. В разрезе всей кампании венгерская пехота показала себя с лучшей стороны, безусловно, превосходя поляков в обучении и не уступая им в бою и выносливости. Старшие тактические командиры, Ян Борнемисса и Стефан Кароли, предоставили множество доказательств своего исключительного боевого мастерства и большой изобретательности (например, при осаде Острова, при штурме 8 сентября, при разрушении стен кирками, при штурме 2 ноября и т. д.).

Польские же пехотинцы, которые со времен правления Батория только набирались боевого опыта, делали значительные успехи и старались сравняться с венграми во всех боевых действиях, хотя ни они, ни их старшие командиры еще не обладали мастерством венгров. Однако король надеялся, и в этом он не разочаровался, что со временем они повысят свою мастерство, отчасти компенсируя его храбростью и выносливостью к трудностям; к этому следовало добавить низкую стоимость их содержания и высокий моральный дух, благодаря которому в моменты кризиса их можно было побудить к выполнению боевых задач без оплаты, надлежащей одежды и пищи.

Поход 1581–1582 годов, задуманный как продолжение действий против крепостей, давал шанс на победу только в том случае, если на Ивана Грозного будет оказано должное давление путем решительного продолжения изнурительной для него войны. Поэтому поход, несмотря на недостаточность сил и средств, на удаленный Псков стал целенаправленным и оправданным мероприятием, тем более что король наконец-то решил шире использовать качества польской кавалерии и навыки польско-литовского командования в ведении полевых сражений с ее исключительным применением. Таким образом, получилось, что блестящий поход Кшиштофа Радзивилла вглубь Русского государства побудил царя спешно отправить посланников на переговоры с Речью Посполитой с предоставлением им права на передачу Ливонии (пусть и в крайнем случае). В свою очередь, упорная осада Пскова удерживала Ивана Грозного в вышеуказанном настроении и в итоге привела к выгодному для Речи Посполитой перемирию.

Следует также отметить, что эффект от действий Батория был не случайностью или особым совпадением, а результатом хорошего понимания (через шпионов и беглецов) внутренней ситуации в Русском государстве. Иными словами, шведские успехи во многом помогли, так как в Речи Посполитой их ожидали, хотя и не предполагали, что они примут столь масштабные размеры.

В этом контексте следует отказаться от рассмотрения возможности того, как сложилась бы судьба кампании, если бы перемирие не было заключено, хотя в определенной степени она должна была быть учтена и была учтена. И хотя перспектива поддержания непрерывной и эффективной блокады Пскова с каждым днем становилась все более сложной задачей, даже в условиях того времени существовал шанс получить согласие сейма на новый чрезвычайный налоговый сбор, а также значительно ускорить поставки одежды, продовольствия и денег на солдатское жалованье. Самым сложным было продержать армию в кризисный переходный период около двух недель (первые транспорты достигли Пскова в конце января 1582 года).

Сравнивая ход и последствия осады Пскова Баторием (1581/82) и Густавом Адольфом (1615), мы начнем с противопоставления более значимых обстоятельств, событий и результатов.

Поляки и шведы под Псковом (1581–1582, 1615)

Основная аналогия поразительна. Непосредственно атака на Псков готовилась в два этапа. В обоих случаях силы и средства осаждающих были слишком малы для удовлетворения потребностей, поэтому пришлось ограничиться одной главной атакой. Для этого было решено выбрать один из участков (поляки – южный, шведы – северный). Сделанные проломы в стенах, не поддержанные вовсе или очень слабо аналогичными действиями против других участков крепости, не могли обеспечить успех штурмующим. Каждый раз защитники быстро их ликвидировали.

Из более существенных отличий следует выделить лучшее снабжение шведов тяжелой артиллерией и боеприпасами, хотя и в этой области они испытывали немалые трудности, и даже взрыв главного порохового склада под Псковом стал прямой причиной снятия осады шведами. Частые и дерзкие вылазки защитников шведы переносили заметно хуже поляков, на что решающим образом повлияла слабость их кавалерии. Оперативная подготовка шведов к экспедиции была лучше, в основном благодаря захвату Новгорода. Хотя полякам удалось полностью отрезать Псков от центра Русского государства, единственным серьезным опорным пунктом армии Батория были Великие Луки, которые не шли ни в какое сравнение с Новгородом ни по значению, ни по расположению (по отношению к Пскову).

В заключение, однако, необходимо подчеркнуть, что Шведско-русская война 1611–1617 годов проходила в совершенно иных условиях и в ином ключе, чем Русско-польская война 1577–1582 годов, а значит, и в иных масштабах (ограниченные силы и ресурсы с обеих сторон). Кроме того, Псков был для шведов самоцелью. Завоевав Псков, Густав Адольф расширял шведские завоевания, которые к тому же были бы обеспечены с запада, в то время как для Батория Псков был лишь формой давления на царя, и поэтому, несмотря на отсутствие успеха в осаде, он достиг своей цели.