В своей вводной главе Лено заявляет, что он «больше всего обязан Алле Кирилиной, наиболее компетентному ученому в мире по вопросу убийства Кирова» (Лено, стр. 15 [далее в книге – Л 15]). Книга Кирилиной называлась «Рикошет» – этим названием она хотела сказать, что хотя Николаев был «убийцей-одиночкой», но пуля, которая убила Кирова, «срикошетила», убив многих других. Эта книга Кирилиной вошла как третья часть в ее более обширное исследование «Неизвестный Киров», опубликованное в 2001 г. (при цитировании мы будем ссылаться на это издание – как более свежее).

Для наших нынешних целей исследование Кирилиной убийства Кирова и его последствий важно, потому что Лено признает, что он много извлек из него. Мы рассмотрим «Рикошет» Кирилиной с двух точек зрения. Во-первых, мы продемонстрируем, что Кирилина не разрешила – более того, кажется, она даже не попыталась разрешить – вопрос об убийстве Кирова. Во-вторых, мы подчеркнем некоторые важные факты, которые приводит Кирилина и которые опустил или скрыл Лено, а также материалы, которые отсутствуют в гигантском исследовании Лено.

С хрущевской эпохи и особенно с более позднего горбачевского периода официальная точка зрения на убийство Кирова заключается в том, что убийца, Леонид Николаев, был «убийцей-одиночкой». Кирилина, Лено и практически все остальные «главные» ученые, работающие в области истории, приняли эту официозную точку зрения, из которой следует вывод, что Московские процессы были «подделками», а подсудимые – невиновными, несправедливо казненными Сталиным.

С. М. Киров

Складывается впечатление, что ученые-антикоммунисты приняли эту позицию лишь по идеологическим причинам. В настоящем исследовании мы показываем, что нет абсолютно никаких оснований для такого утверждения, и есть огромное количество улик, его опровергающих.

Кирилина начинает с допущения, едва ли не всеобщего среди большинства историков советского периода, что Московские процессы были судебными инсценировками, «фальсификациями» (К 205). Проблема с этим допущением заключается в том, что оно в основном предопределяет остальную часть исследования Кирилиной. Убийство Кирова играет очень заметную роль во всех трех публичных Московских «показательных» процессах 1936, 1937 и 1938 гг. Если предположить, что Московские процессы были инсценировками суда над невинными людьми, то не может существовать ни одного сообщника или соучастника преступления, совершенного Николаевым. Поскольку никто больше всерьез не верит, что Кирова велел убить Сталин, единственная остающаяся возможность, которую позволяет вышеупомянутое допущение того, что процессы были фальсификациями, состоит в том, что Николаев должен был действовать в одиночку.

Короче говоря, Кирилина «считает заранее решенным вопрос» об убийстве Кирова. Она не выдвигает гипотезу и не намеревается затем установить, подтверждают ли имеющиеся сведения эту гипотезу или какую-либо другую. Наоборот, она с самого начала допускает, что Николаев действовал в одиночку. Как мы продемонстрируем, Лено тоже поступает так. Подобно Лено, Кирилина цитирует множество документов, к которым она получила доступ первой из ученых. Эти документы очень интересны и важны. Более того, они вовсе не подтверждают ее предвзятый вывод.

Мы вкратце рассмотрим некоторые примеры того, что кажется проявлением некомпетентности в книге Кирилиной. Мы также укажем некоторые ложные утверждения, которые кажутся преднамеренными. Конечно, некая форма злоупотребления внутренне присуща такому труду, как труд Кирилиной, задачей которого декларируется рассказать читателям правду, «раскрыть преступление», но вместо этого приводятся пристрастные аргументы в пользу предвзятого вывода.

Более того, когда предвзятый вывод идет вразрез практически со всеми фактами, которые у нас есть, – а у нас огромное количество фактического материала о смерти Кирова – автор, преисполненная решимости отрицать этот факт и вместо этого поддержать версию событий, которая на каждом шагу противоречит доказательствам, вынуждена использовать любые способы в своей попытке исказить или скрыть истину. То, что кажется объективному читателю некомпетентностью, может также оказаться, как и намеренная ложь, скорее попыткой убедить и обмануть, нежели несомненной неспособностью, невежеством или чистейшей некомпетентностью.

Подобно Лено, труд которого мы рассмотрим позже, Кирилина делает ряд небрежных ошибок:

1. Она приводит газетное сообщение, где утверждается, что А. Я. Вышинский, обвинитель на Московских процессах и помощник обвинителя на процессе по делу об убийстве Кирова в декабре 1934 г., считал «признание царицей всех доказательств» (К 219).

Газета «Московский комсомолец в Питере» в номере за 6–13 декабря 2000 года опубликовала небольшую заметку, посвященную убийству Кирова. В ней подвергается сомнению, что убийство Кирова совершил Николаев, утверждается, что в основе тогдашнего признательного показания Николаева лежит неправильная концептуальная позиция генерального прокурора СССР А. Я. Вышинского, считавшего признание «царицей всех доказательств»…

Эта «утка» была опровергнута уже давно. Речь А. Я. Вышинского перед Пленумом Центрального Комитета в феврале-марте 1937 г., опубликованная в 1995 г., особенно критикует намерение полагаться на признания вместо других доказательств. В своей более поздней работе «Теория судебных показаний в советском суде» (Москва, 1941) Вышинский снова подвергает особой критике римско-католическую инквизицию. В одной из последних глав (раздел 3) Вышинский критикует то, что признание, даже когда оно получено под пыткой, считалось «царицей доказательств» в XV и XVI веках в Европе.

Способы «доказывания» были также чрезвычайно просты и своеобразны; наиболее надежным способом «доказывания» считалось применение физических страданий, пытки, под ударами которой легче всего было получить от обвиняемого собственное признание, почитавшееся «лучшим всего света доказательством», «царицей доказательств».

Хотя Кирилина критична в отношении других утверждений в этой статье, она никогда не подчеркивает ошибку автора (Бастрыкина) в ложном приписывании Вышинскому того, против чего сам Вышинский решительно возражал.

2. На с. 342 Кирилина заявляет:

Замечу, что эти слова впервые произнес Ягода на процессе право-троцкистского блока в 1938 году.

Протокол процесса не только демонстрирует, что Ягода никогда не произносил этих слов, но и что, напротив, Ягода определенно отрицал это. Ягода заявил на досудебных допросах, что его проинформировали об освобождении лишь после того, как это случилось. Мы еще подробно обсудим этот пункт в другой главе настоящего труда.

3. На с. 342–343 Кирилина снова настаивает:

Запорожец не имел никакого отношения к освобождению Николаева 15 октября, цитируя в качестве свидетельства свидетеля хрущевской эпохи Аншукова, который дал показания, что Запорожец (в то время) лежал в больнице в гипсе.

Однако Ягода никогда не заявлял, что Запорожец был в Ленинграде во время задержания Николаева 15 октября 1934 г. Напротив, в досудебном допросе от 19 мая 1937 г. Ягода заявил, что он «лично не давал никаких распоряжении о том, чтобы избавиться от Борисова. Запорожца в то время вообще не было в Ленинграде» (Генрих Ягода 184). На том же допросе Ягода показал, что он узнал о готовящейся попытке убийства Кирова от Енукидзе после конференции по поводу заговора право-троцкистско-зиновьевского блока летом 1934 г. Вот что отвечал тогда сам Ягода:

Ответ: Я вызвал из Ленинграда Запорожца (зам. ПП), сообщил ему о возможности покушения на Кирова и предложил ему не препятствовать этому.

Ответ: Об этом мне сообщил Запорожец спустя некоторое время после освобождения Николаева.

Вопрос: Что он Вам сообщил?

Ответ: Запорожец был в Москве, зашел ко мне и рассказал, что сотрудниками Оперода в Ленинграде был задержан некий Николаев, который вел наблюдение за машиной Кирова. Он был доставлен в ПП и у него после обыска у Губина были обнаружены материалы, свидетельствующие о террористических намерениях. Об этом доложил ему Губин, и Запорожец освободил Николаева (Генрих Ягода 181, 183).

Таким образом, Ягода никогда не заявлял, что Запорожец был в Ленинграде 15 октября, когда был задержан Николаев. Том «Генрих Ягода» был опубликован в 1997 г., книга Кирилиной «Неизвестный Киров» вышла четыре года спустя – в 2001 г. У Кирилиной было предостаточно времени ознакомиться с вышеупомянутым томом и понять, что заявление Аншукова не противоречит показаниям Ягоды. Она этого не сделала.

И. В. Запорожец

4. На с. 369 Кирилина замечает, что по закону от 1 декабря 1934 г. дела по террористам должны были рассматриваться без защитников и без права обжалования. Затем она отмечает, что на Московском процессе в августе 1936 г. защита была фактически разрешена, но права обжалования не предоставили.

По постановлению ЦКК от 1 декабря 1934 года предусматривалось вести дела террористов без защитников, при закрытых дверях, без права апелляции. На московском же процессе 1936 года есть и адвокаты, и публика. Возможно, это отступление от постановления и предоставление подсудимым права обжаловать приговор были «гарантией» Сталина в сговоре с обвиняемыми?

В таком случае воспользоваться этим правом им не дали. В ночь с 23 на 24 августа 1936 года суд объявил приговор, и в ту же ночь прямо из зала суда их увезли на расстрел (К 369).

Это неправда. После рассмотрения дела в суде апелляции ряда обвиняемых на процессе 1936 г., включая Зиновьева, Каменева, И. Н. Смирнова и Натана Лурье, были опубликованы на с. 3 газеты «Известия» от 2 сентября 1992 г., за несколько лет до выхода книги Кирилиной. У Кирилиной не было повода заявить, что этим обвиняемым отказали в праве апелляции. Либо Кирилина придумала этот «факт», либо слепо списала его из какого-то другого источника.

Вдобавок к ошибкам таким, как вышеупомянутые, которые можно, вероятно, приписать некомпетентности или невнимательности, Кирилина делает много заявлений, которые точнее можно описать словами «намеренно вводящие в заблуждение» или «ложные утверждения». Все они являются попытками деакцентировать или игнорировать факты, которые подтверждают существование заговора, в который был вовлечен Николаев.

Кирилина отмечает, что на допросе 6 декабря 1934 г. Николаев

…впервые показал, что Котолынов и Шатский являются участниками «Террористического акта», но не привел в подтверждение ни одного конкретного доказательства.

В пользу (в подтверждение) этого она цитирует статью Ю. Седова «Безвинно казнённые» («Труд», 4 декабря 1990 г.). Но даже Седов не требовал «конкретных доказательств» от человека, дававшего признание в тюрьме (К 277).

Требование Кирилиной «конкретных доказательств» непорядочно. Ожидает ли она, в самом деле, что Николаев принес бы с собой лист бумажки, подписанный Котолыновым или Шатским, с их согласием участвовать в убийстве Кирова? Фраза «но не привел в подтверждение ни одного конкретного доказательства» – это «отговорка» – признак того, что Кирилина слишком хорошо сознает слабость своего доказательства, попытка отвергнуть факты, которые доказывают ложность ее предположения.

Через несколько страниц Кирилина ссылается на допрос Николаева 20 декабря 1934 г., во время которого Николаев заявил, что обращался к латвийскому консулу в Ленинграде как за деньгами, так и для того чтобы попросить его связаться с Троцким от имени их группы. Кирилина говорит, что это «не подтверждается документами». Это еще одна «отговорка» – словно у пребывающего в заключении Николаева могли быть либо при себе, либо где бы то ни было еще документы, свидетельствующие об этом (К 280). Однако это утверждение Николаева вызывает интерес и требует дальнейшего рассмотрения.

По словам Кирилиной, Николаев заявил в признании от 4 декабря 1934 г., что

«он был членом подпольной, контрреволюционной организации», что ее «участники стояли на платформе троцкистско-зиновьевского блока», «с Кировым у бывшей оппозиции имеются свои особые счеты в связи с той борьбой, которую он организовал против ленинградских оппозиционеров» (К 281).

Нам известно с начала 1980-х годов из собственных рукописей Троцкого, что действительно существовал самый настоящий «право-троцкистский блок», в который входили Зиновьев и Каменев.

Кирилина заявляет:

«Кстати, никто из тех, кто дал показания о «ленинградском центре», в числе его членов не назвали ни Николаева, ни Шатского» (К 283).

Это просто ложь. В протоколе допроса Звездова 12 декабря в книге Лено мы читаем:

«Вопрос: Расскажите нам о членах Центра и остальных филиалах Ленинградской организации.

Ответ: Членами являются следующие лица:

1. Ленинградский Центр:

а. Румянцев Владимир – глава организации.

б. Котолынов Иван.

в. Царьков Николай.

…

к. Николаев Леонид» (Л 310).

Возможно, это – случай небрежности или некомпетентности со стороны Кирилиной, а не намеренная ложь.

Трое из них, арестованных и осужденных наряду с Николаевым за убийство Кирова – Левин, Сосицкий и Мясников, были троцкистами (К 290). Именно это и признает Лено в своей трактовке события, даже подчеркивая, что есть какие-то свидетельства, что латвийский консул Бисениекс действительно давал деньги Николаеву. Бисениекс никогда не отрицал того, что встречался с Николаевым (Л 282–283). Более того, Николаев говорил как оппозиционер. Мы знаем, что некоторые другие, арестованные в связи с этим делом, такие, как Евдокимов и Горшенин, говорили так же. Было бы естественно для заговорщиков нижнего уровня искать связи с Троцким.

Как отмечает Кирилина, НКВД тоже на тот момент не рассматривало свидетельства о группе, связанной с Троцким (К 291). Но заявление Николаева о том, что он просил, чтобы его связали с Троцким, естественно, показалось бы им стоящим того, чтобы расследовать его. Следователи обучены доводить до конца каждую возможную линию следствия. А это, конечно, не свидетельство против существования заговора!

В отношении процесса Зиновьева и Каменева 1936 г. Кирилина утверждает, что не было никаких вещественных доказательств:

И вновь на процессе не было приведено ни одного документа, ни одного вещественного доказательства, не был вызван ни один свидетель со стороны. Все обвинение построено исключительно на самооговорах подсудимых… (К 367).

Затем на с. 368–369 Кирилина сопоставляет отрывки из январского процесса Зиновьева и Каменева 1935 г. с некоторыми отрывками из стенограммы августовского процесса 1936 г. Этот раздел книги Кирилиной взят непосредственно из «Бюллетеня Оппозиции» Троцкого № 52 за октябрь 1936 г. Кирилина даже копирует слово в слово заявление Троцкого о том, что

На… процессе не было приведено ни одного документа, ни одного вещественного доказательства.

Затем Троцкий признал, что гондурасский паспорт В. Ольберга, с которым он нелегально въехал в СССР и который, по его показаниям, был получен с помощью немецких троцкистов, стал одним из «вещественных доказательств». Кирилина скрывает эту часть заявления Троцкого от своих читателей, и таким образом лжет, ибо, по крайней мере, одно «вещественное доказательство» было представлено на процессе.

Кроме того, мы знаем, что сам Троцкий обманывал своих читателей в этой дискуссии об августовском Московском процессе 1936 г., как он сделал в обсуждении убийства Кирова в № 41 «Бюллетеня Оппозиции». Ведь Троцкий и его сын Лев Седов обсуждали друг с другом «блок» троцкистов, зиновьевцев и других. Этот блок был действительно образован в 1932 г., в точности так, как утверждается в свидетельских показаниях на Московском процессе 1936 г. Седов проинформировал отца, что Зиновьев и Каменев были частью блока.

Все это Троцкий и его сын публично отрицали. Это было вполне естественно, даже необходимо, ибо им нужно было сохранить подпольный заговор в СССР. Но эта информация о блоке была раскрыта и предана огласке историком Троцкого Пьером Бруэ в 1980 г.! Затем в 1991 г. это снова обсуждалось в статье в советском журнале «Вопросы истории КПСС» американским историком Арчем Гетги. Еще раз эта информация была опубликована в 1995 г. Вадимом Роговиным, который процитировал ее.

Книга Кирилиной была издана в 2001 г. Она все-таки знала либо должна была знать о блоке и проинформировать своих читателей.

В качестве последнего примера нечестности Кирилиной рассмотрим следующее:

В японском журнале «Киицо» в апреле 1939 года Люшков публикует материалы, в которых категорически отвергает причастность Ягоды к заговору против Кирова. Люшков находился на Литейном пр., д. 4, в НКВД – рядом с Аграновым, когда Сталин позвонил последнему и приказал направить Борисова для допроса в Смольный. Агранов сразу же отдал соответствующее распоряжение. С момента звонка Сталина до момента аварии машины с Борисовым, как указывал Люшков, прошло всего 30 минут. И можно согласиться с мнением Люшкова: этого времени просто недостаточно для организации убийства Борисова (К 353).

Это может быть только намеренно ложное утверждение.

Как на досудебных допросах, так и на процессе Ягода неоднократно настаивал на том, что он не имеет никакого отношения к смерти Борисова, в то же самое время настаивая также на том, что он действительно был вовлечен в заговор с целью убийства Кирова. Кирилина ссылается на отсутствие соучастия Ягоды в первом как доказательство против признания Ягоды во втором.

Кирилина, очевидно, никогда не читала статью Люшкова в журнале «Кайдзо» за апрель 1939 г. Если бы она читала, то она бы заметила, что Люшков настаивал на том, что Ягода был действительно вовлечен в заговор – чтобы заставить Зиновьева и Каменева ложно сознаться в убийстве Кирова на августовском процессе 1936 г. по их делу[7]. Люшков также заявлял, что Шатский был единственным соучастником Николаева в заговоре для убийства Кирова. Кирилина, несомненно, не опустила бы эти важные детали статьи Люшкова, если бы она действительно читала ее. Она сумела убедить читателей, будто она знакома со статьей Люшкова, в то время, как она ее и в глаза не видела.

Г. Г. Ягода

В своем исследовании Лено цитирует со всеми подробностями статью Люшкова в «Кайдзо», выдвигая ее в качестве самого веского доказательства, имеющегося на данный момент, что Николаев был «убийцей-одиночкой». В одной из дальнейших глав настоящего труда мы также рассмотрим статью в «Кайдзо» и продемонстрируем, что ее трактовка Лено неверна. Однако Лено явно читал статью Люшкова. Это так же ясно, как то, что Кирилина ее никогда не читала.

У Кирилиной и Лено одна и та же цель: представить Николаева убийцей-одиночкой. Вероятно, самый действенный способ поддержать предвзятую идею – это замолчать факты, которые не подтверждают ее. В деле убийства Кирова так много доказательств заговора, что, если бы все их просто скрыть, не осталось бы почти ничего. Поэтому вдобавок к умолчанию о доказательствах, мешающих предвзятому выводу, нужно применить другую методику направления мысли читателя по ложному пути.

Лено сообщил нам, что он считает Кирилину величайшим экспертом по убийству Кирова. Он много раз ссылается на книгу Кирилиной, и ему следовало бы сослаться на нее в некоторых местах, где он не сделал этого. Однако Лено также опустил некоторые доказательства, которые приводит Кирилина. Лено облек свои аргументы в несколько иную и, вероятно, более точную форму. Обычно, когда он пропускает доказательства Кирилиной, мы можем четко различать его метод.

Кирилина искренне признает факт, что Николаев не испытывал финансовых трудностей в 1934 г. Она ссылается на допрос матери Николаева, Марии Тихоновны, 11 декабря 1934 г.

В материальном положении семья моего сына Леонида Николаева не испытывала никаких затруднений… Дети были также полностью обеспечены всем необходимым, включая молоко, масло, яйца, одежду и обувь (К 238).

Кирилина цитирует этот отрывок из статьи «Следствие и судебные процессы…» Ю. Жукова, в которой он несколько полнее:

В материальном положении семья моего сына Леонида Николаева не испытывала никаких затруднений. Они занимали отдельную квартиру из трех комнат в кооперативном доме, полученную в порядке выплаты кооперативного пая. Дети были также полностью обеспечены всем необходимым, включая молоко, масло, яйца, одежду и обувь. Последние 3–4 месяца Леонид был безработным, что несколько ухудшило обеспеченность его семьи, однако даже тогда они не испытывали особой нужды[8].

Лено даже не упоминает этот допрос и отрывок, возможно, потому что он настаивает на том, что нужда была важнейшим фактором, побудившим Николаева стать «убийцей-одиночкой».

Лено пишет, что «Николаев отчаянно нуждался в деньгах осенью 1934 г.» (Л 299). Даже если так – а только что приведенные факты подвергают это утверждение серьезному сомнению – отчаянная нужда в деньгах не обязательно означает нищету. Лено также цитирует обвинительное заключение против Николаева:

Показаниями допрошенных по настоящему делу в качестве свидетелей ряда лиц и в том числе матери обвиняемого Л. Николаева – М. Т. Николаевой и его жены – Драуле Мильды следствие установило, что обвиняемый Николаев материальной нужды в этот период времени не терпел, как не терпела нужды и его семья (Л 350).

Любой, читавший только книгу Лено, не имел бы представления, откуда появилось это показание, и мог бы предположить, что оно сфабриковано НКВД, а не является свидетельским показанием его матери и фактически представляет точку зрения самой Кирилиной.

Кирилина продолжает:

Несомненными признаками благосостояния семьи являлось и то, что сам Л. В. Николаев имел велосипед (это служило признаком определенного достатка в те годы), а в 1933–1934 гг. Николаевы снимали частную дачу в таком престижном районе, как Сестрорецк (К 238).

Николаева даже оштрафовали на 25 рублей, а партия приказала заплатить еще 19 рублей сверху за то, что он сбил велосипедом прохожего (К 242–243). Кирилина приводит факты, что у Николаева всегда была хорошая, даже легкая работа, и он никогда не был безработным до его увольнения из Института истории партии в апреле 1934 г. Она предполагает, что у Николаева, наверное, были хорошие связи, чтобы его рекомендовать на такие работы (К 244–245). Ни Кирилина, ни Лено не пытаются объяснить эти «хорошие связи», что наверняка сделал бы любой следователь. Возможно, они не желают предполагать, что эти хорошие связи были через зиновьевцев, которых позднее судили и осудили с ним по убийству Кирова. Жена Николаева Мильда Драуле также имела сравнительно хорошо оплачиваемую работу (К 246).

Если Николаев действительно считал, что он нуждается в деньгах, то эта нужда была субъективной. Он с семьей все еще снимал частную дачу в течение лета, когда был безработным. Если бы они испытывали истинную нужду, они бы просто не поступали так. Ни один человек, которому грозит выселение или голод, не снимает летнюю дачу. Лено ни разу не сообщает своим читателям, что Кирилина признала, что Николаев не испытывал настоящей финансовой нужды.

Но более того: мы также знаем, что Николаев предпочел не идти на другую работу, пока готовился к убийству Кирова. О заявлении самого Николаева на эту тему сообщается в «Обвинительном заключении» (с. 20):

В одном из своих показаний обвиняемый Николаев прямо заявляет:

«Я поставил его (Котолынова) в известность, что решил не поступать на работу в период подготовки акта, чтобы иметь достаточное количество свободного для осуществления убийства Кирова времени. Котолынов одобрил мое решение» (т. 2, л. 85).

То же самое подтверждает жена обвиняемого Л. Николаева – Мильда Драуле, которая показывает:

«…С конца марта 1934 г. вплоть до его (т. е. Николаева Л.) ареста он нигде не работал. Это объяснялось не тем, что Николаев не мог получить работу, а его упорным нежеланием заняться какой-либо работой. Посвятив себя целиком подготовке террористического акта, я полагаю, что он не хотел связывать себя работой где-либо…» (т. 3, л. 201).

Кирилина ни разу не упоминает этого факта. Лено обширно цитирует обвинительное заключение, но пропускает эту его часть – пункт, который мы рассмотрим в другой главе настоящего труда.

Как уже отмечалось выше, Кирилина говорит, что Николаев сделал следующее признание «после 4 декабря»:

«он был членом подпольной, контрреволюционной организации», «участники стояли на платформе троцкистско-зиновьевского блока», «с Кировым у бывшей оппозиции имеются свои особые счеты в связи с той борьбой, которую он организовал против ленинградских оппозиционеров» (К 281).

Мы не знаем, в какой момент после 4 декабря Николаев сделал это заявление. Не приводя никакого доказательства или аргумента, Кирилина просто объявляет его «сфабрикованным» («Именно поэтому следствие неуклонно фабриковало версию заговора», с. 281) – как фактически поступают и она, и Лено со всеми доказательствами, которые не вписываются в их заранее определенную схему.

Однако Кирилина, по крайней мере, приводит его, позволяя читателям рассмотреть его в другом свете. Лено не разъясняет и даже не приводит эту важную цитату. Тем не менее он цитирует части допроса Николаева 13 декабря, в которых некоторые формулировки кажутся похожими на кое-что из того, что есть в цитате Кирилиной, но скрывает отрывок, в котором Николаев приводит предполагаемый мотив убийства Кирова со стороны ленинградской троцкистско-зиновьевской группы – что «бывшие оппозиционеры имели собственные счеты с Кировым в связи с борьбой, которую он организовал против ленинградской оппозиции».

Кирилина цитирует следующие важные замечания Николаева без точной даты, но предполагая, что это было 8 декабря или вскоре после этого:

Группа Котолынова подготовляла террористический акт над Кировым, причем непосредственное его осуществление было возложено лично на меня. Мне известно от Шатского, что такое же задание было дано и его группе, причем эта работа велась ею независимо от нашей подготовки террористического акта.

…Шатского впервые я встретил в 1933 г. Следующая встреча у нас было летом 1934 г. на улице Красных Зорь, дом 28, где Шатский проводил наблюдение за квартирой, устанавливая все передвижения Кирова. Делал он это в целях подготовки террористического акта.

Котолынов сказал, что… устранение Кирова ослабит руководство ВКП(б) … Котолынов проработал непосредственно со мной технику совершения акта, одобрил эту технику, специально выяснял, насколько метко я стреляю; он является непосредственно моим руководителем по осуществлению акта. Соколов выяснил, насколько подходящим является тот или иной пункт обычного маршрута Кирова, облегчая тем самым мою работу… Юскин был осведомлен о подготовке акта над Кировым: он прорабатывал со мной вариант покушения в Смольном.

Звездов и Антонов знали о подготовке акта… Они были непосредственно связаны с Котолыновым… (К 281–282)

Лено не воспроизводит этот текст и не ссылается на него. Однако он резюмирует допрос от 6 декабря, который противоречит этому тексту в нескольких местах:

В конце концов Николаев «признался», что он привлек Шатского для наблюдения за квартирой Кирова для него и явно намекнул, что Котолынов руководил заговором с целью убийства Кирова. Более того, он сказал, что Котолынов планировал поехать в Москву, чтобы убить Сталина (Л 288).

Хотя Лено в большой степени полагается на книгу Кирилиной, он не проясняет связи между точными цитатами, приведенной Кирилиной, от 8 декабря или немного позднее, и своим собственным резюме части долгого допроса 6 декабря.

Более того, Лено позволяет себе любимую уловку: выделять кавычками любые слова или предложения, которые не вписываются в его предвзятые выводы – здесь это слово «признал». Поступая таким образом, он словно создает своего рода «доказательство», что данное признание не было подлинным! Это одно из проявлений ошибочности «порочного круга» – «принятия того, что нужно доказать», распространенная ошибка, которую часто допускает Лено. Мы рассмотрим, как Лено пользуется этой логической ошибкой «порочного круга в доказательстве» – подменяет посылку желательным для себя выводом и создает «доказательство с помощью кавычек» – в отдельной главе.

На с. 325–326 Кирилина говорит о большой начитанности Кирова, особенно по философии, и сопричастности к образованию. Кирилина, кажется, испытывает уважение к Кирову! Ведь она как-никак была директором музея Кирова многие годы. Лено замалчивает все это во вступительных главах о жизни Кирова.

Напротив, Лено на каждом шагу пытается оскорбить Кирова. Он говорит, что Кирова «обычно воспринимают как одного из бандитских приспешников деспота» (Л 119). Но кто воспринимает Кирова таким образом? Лено ни разу никогда не информирует нас. Очевидно, он выдумал этот «факт». Однако Кирилина, важнейший источник Лено, не «воспринимает» Кирова таким образом, поэтому это «восприятие» не является «обычным». Лучшее, на что способен Лено, это процитировать британского консула в Ленинграде, который говорил, что Киров имел «жестокий[9] вид», что бы это ни значило. Британские империалисты «обычно» выглядели «убийцами» в глазах миллионов людей во всем мире. Возможно, потому Лено никогда не упоминает сведений об образованности Кирова, что это могло бы противоречить попытке Лено изобразить Кирова «убийцей» и «жестоким»[10].

Кирилина пишет:

На одном из допросов Л. В. Николаев показал, что первоначально он собирался убить С. М. Кирова 14 ноября 1934 г. И с этой целью он встречал его на Московском вокзале в Ленинграде. Но стрелять не стал, так как Сергея Мироновича встречало большое количество людей. И потому, смешавшись с толпой встречающих, затерялся (К 341).

Это событие также записано в его дневнике под датой 14 ноября, где Николаев, кажется, кроме того сообщает, что он лишь пытался встретиться с Кировым 15 октября.

Однако в одной из записей дневника за несколько дней до этого, 9 ноября, Николаев писал:

Если на 15/Х и на 5/ХI я не смог сделать этого… то теперь готов – иду под расстрел, пустяки – только сказать легко (К 259).

Эта выборка из дневника цитируется Лено на с. 242 вместе с последующим разделом, который, кажется, проясняет, что он вдобавок намеревался убить Кирова уже 5 ноября. Так как 5 ноября в прошлом, создается впечатление, что Николаев готов к еще одной попытке – возможно, к попытке 14 ноября, упомянутой выше.

Было бы целесообразно приложить этот отрывок из дневника Николаева к протоколу допроса без даты, приведенного Кирилиной. Из того, что мы видим, допрос, кажется, подтверждает записи в дневнике, что Николаев ранее совершил не одну, а несколько попыток убить Кирова. Лено замалчивает это.

В любом случае «Обвинительное заключение» (с. 18–19) содержит выдержку из признаний Николаева, в которых он просто заявляет, что записи в его дневнике были сфабрикованы:

Здесь же следует отметить, что в целях сокрытия следов преступления и своих соучастников, а также в целях маскировки подлинных мотивов убийства т. Кирова обвиняемый Николаев Л. заготовил ряд документов (дневник, заявления в адреса различных учреждений и т. п.), в которых старался изобразить свое преступление как акт личного отчаяния и неудовлетворенности, в силу якобы тяжелого своего материального положения, и как протест против «несправедливого отношения к живому человеку со стороны отдельных государственных лиц» (т. 1, л. 6).

Обвиняемый Николаев Л. сам признал лживость и вымышленность подобного рода версии, объяснив, что эту версию он создал по предварительному соглашению с членами террористической группы, решившей изобразить убийство т. Кирова как индивидуальный акт и тем самым скрыть подлинные мотивы этого преступления.

В показаниях от 13 декабря с. г. Николаев Л. так прямо и говорит:

«…Я должен был изобразить убийство Кирова как единоличный акт, чтобы скрыть участие в нем зиновьевской группы» (т. 1, л. 266).

Кирилина цитирует короткий отрывок из одного допроса Григория Евдокимова, зиновьевца и бывшего ленинградского чиновника, обвиненного как члена московского центра блока троцкистов, зиновьевцев и правых:

Г. Е. Евдокимов на допросе 24 декабря заявил: «В ноябре 1934 года он (Зиновьев) критиковал работу по созданию единого фронта (во Франции), обвиняя французскую компартию и тем самым руководство Коминтерна в том, что во Франции они идут не единым фронтом» (К 365).

Еще об одном арестованном зиновьевце, И. С. Горшенине, Кирилина пишет:

И. С. Горшенин шел в критике внешней политики СССР еще дальше. 25 декабря он утверждал на допросе: «т. Сталин сознательно не активизирует деятельность Коминтерна, переносит центр всего внимания на официальную наркоминдельскую дипломатию и по существу приносит в жертву идее построения социализма в одной стране интересы мировой революции» (К 365).

Кирилина объясняет эти заявления следующим образом:

Замечу, шел конец 1934 года. Оппозиция, точнее, ее лидеры на XVII съезде ВКП(б) фактически проголосовали за сталинский политический курс – построение социализма в одной стране, однако не были с ним согласны и продолжали линию на мировую пролетарскую революцию, ведя негласную борьбу против сталинского руководства… (К 365).

Кирилина считает самой собой разумеющимся, что оппозиционеры были виновны в двурушничестве, что они вновь присоединились к партии из бесчестных побуждений. Напротив, Лено обвиняет Сталина в подозрениях о двурушничестве оппозиционеров, предполагая, что он, Сталин, вообразил себе это из-за паранойи. Мы еще обсудим этот момент ниже, в соответствующем месте нашего исследования.

Лено никогда не упоминает этих заявлений. Напротив, он предпочитает воспроизводить большие фрагменты допроса Зиновьева от 22 октября 1934 г., в котором Зиновьев отрицает всякую оппозиционную деятельность и отрицает даже оппозиционные мысли после 1932 г. (Л 328–333). Это облегчает Лено представить Зиновьева невинной жертвой ложного обвинения – что было бы труднее, если бы он противопоставил заявления Евдокимова и Горшенина заверениям Зиновьева. Короче говоря, Кирилина допускает, что «негласная борьба» зиновьевцев и других против партийной линии фактически продолжалась, в то время как Лено игнорирует и, в сущности, отрицает ее.

В своем признании от 13 января 1935 г., на которое не ссылается ни Кирилина, ни Лено, Зиновьев пошел дальше и согласился, что московский центр бывших зиновьевцев, враждебный партийной линии, все еще существует. Мы еще обсудим этот документ, когда сами возьмемся за расследование убийства Кирова.

Таким образом, труд Кирилиной неискренен в целом так же, как и труд Лено. Они оба исходят из «идеи фикс», предвзятого вывода, что Николаев был «убийцей-одиночкой» и, следовательно, всех остальных «подставили». Но несмотря на признание Лено, что он очень обязан труду Кирилиной, он игнорирует ее доводы, когда это необходимо для его собственных аргументов.

Лено организует свое «Введение» следующим образом:

– он кратко резюмирует убийство Кирова Николаевым в Смольном институте в Ленинграде 1 декабря 1934 г. – событие, расследование которого является темой его книги;

– он намечает в общих чертах тему своей книги;

– он кратко излагает исследования убийства и сообщения о нем в хрущевскую эпоху;

– он рассматривает проблемы со свидетельскими показаниями, которые были даны долгое время спустя после событий, и причины, из-за которых отчетам, основанным на воспоминаниях о событиях в прошлом, нельзя доверять;

– Лено признает, что он имел ограниченный доступ к бывшим советским архивам, поэтому он не видел всех существующих свидетельских показаний;

– он выражает благодарность предыдущим ученым, данные которых он использовал;

– он заявляет о приверженности антикоммунизму.

Многое из того, что Лено пишет в этой главе, может пригодиться. Например, он подчеркивает, что расследования убийства Кирова в хрущевскую эпоху имели скрытый мотив – попытаться обвинить Сталина. Это означало, что эти так называемые «исследования» на самом деле вовсе не были таковыми. Скорее хрущевские следователи, по всей видимости, под руководством Петра Поспелова и главы КГБ Ивана Серова делали вид, что проводят объективное исследование, избирательно отбирая документы, которые они предпочли представить «комиссии Молотова», которую сформировало Политбюро для повторного расследования репрессий. Лено также подчеркивает, что у Серова были и другие документы, которые были полностью уничтожены.

Рассмотрение Лено ненадежности отчетов, которые основываются на воспоминания о событиях в далеком прошлом, разумно. Хотя эти замечания сделаны в общем, фактически они являются критикой трудов Конквеста, Такера, Найта и всех писателей, которые сделали вывод, что Кирова велел убить Сталин. Все такие труды основываются на слухах и домыслах, так как нет абсолютно никаких свидетельств о причастности Сталина к убийству Кирова.

Лено открыто признает, что ему было отказано в полном доступе ко всем документам, которые еще существуют. Это на удивление честно – хотя было бы лучше, если бы он проанализировал, что в точности означает это утаивание документации: что документы, утаиваемые Российским правительством, должны противоречить официозной версии, что убийца Кирова – «убийца-одиночка». Но это является и версией Лено, что возможно объясняет, почему он не делает логического заключения из того факта, что многие доказательные документы утаены. Лено также пренебрегает подчеркиванием того факта, что Кирилина, труду которой Лено выражает «величайшую признательность», не призналась, как ей следовало, своим читателям, что тоже не имела доступа ко всей доказательной документации.

Не делает Лено и малейших намеков на очевидный вывод: если Хрущев был с самого начала преисполнен решительности доказать, что либо Киров был убит по указанию Сталина, либо Николаев был «убийцей-одиночкой» – то есть, что не существовало никакого заговора – то документы, которые позволили увидеть ему и Кирилиной, были «избирательно отобраны», чтобы подтвердить этот вывод, и, следовательно, что вывод этот настолько пристрастен, насколько его могли сделать таким соратники Хрущева. Это, в свою очередь, означает, что любой, кто на основании этих документов делает вывод, что не существовало никакого заговора, должен очень пристально проанализировать это умозаключение, так как имеющиеся в распоряжении доказательные документы очень тщательно подобраны, чтобы «вписаться» в этот вывод. И наоборот, если имеющиеся доказательства тем не менее явно свидетельствуют, что все-таки на самом деле существовал заговор, это само по себе – убедительный показатель того, что заговор, наверняка, существовал.

Введение Лено содержит ряд слабых мест, которые характеризуют остальную часть исследования Лено: ложные утверждения; намеренный обман; «порочный круг в доказательстве», т. е. признание истинными утверждений, которые нуждаются в доказательстве, или «подмена посылки желательным для себя выводом», и приверженность антикоммунизму. Любая из них оказалась бы фатальной для любого исторического исследования.

Лено описывает группу членов партии, в которую входил Леонид Николаев, убийца Кирова, следующим образом:

Чтобы ликвидировать различия между авангардом и массами, коммунистические руководители в 1920-е и в начале 1930-х годов набирали заводских рабочих в партию в больших количествах. Будучи коммунистами, эти «выдвиженцы» получали выгоду от работы в учреждениях, а также лучшие квартиры, лучшие пайки и превосходные возможности для получения образования… Сотни тысяч других получали образование и делали профессиональные и бюрократические карьеры, став основой Советского государства к 1940-м годам. Однако другие, которых заставили работать на должностях, к которым они были плохо подготовлены или не подготовлены вообще, потерпели неудачу…

Потом Лено описывает Николаева как «одного из этих неудачников»:

…безработный коммунист Леонид Николаев… был на дюжине работ с тех пор, как он вступил в партию в 1924 г., во время набора в партию, который последовал за смертью Ленина. Он был безработным с момента его последнего увольнения в апреле 1934 г. (Л 2).

Лено ошибается: Николаев был кем угодно кроме «неудачника». Николаеву удалось сбежать с обычной работы заводским рабочим. Он переходил с одной на другую более высокооплачиваемую работу в учреждениях, пока его не уволили в апреле 1934 г. Это предполагает, что у него наверняка были «высокопоставленные друзья», влиятельные люди, которые могли находить ему такие должности. Уволенный с непыльной работы с хорошим жалованьем из-за того, что он отказался уезжать из Ленинграда по партийному поручению, Николаев решил не искать другую работу. Это согласуется с его участием в зиновьевском заговоре, хотя, конечно, это не доказывает его. С 1917 по 1926 г. Зиновьев был Председателем Петроградского, а потом Ленинградского Совета – политическим лидером Ленинградской партии. Ему на смену пришел Киров.

Согласно свидетельским показаниям членов его семьи, он и его семья не испытывали материальных трудностей несмотря на то, что после апреля 1934 г. работала лишь его жена, Мильда Драуле. Записи в его дневнике свидетельствуют о финансовых проблемах. Но это можно было бы объяснить доказательствами, приведенными Лено и Кирилиной, которые предполагают, что Николаев использовал этот дневник для создания «легенды прикрытия», с помощью которой убийство выглядело бы актом индивидуального протеста. Николаев планировал застрелиться сразу же после убийства Кирова. После неудачного самоубийства и допроса следователями НКВД его версия об «индивидуальном протесте» быстро развалилась. Вскоре он признался, что его целью было защитить от подозрений остальных членов заговора.

М. Драуле и Л. Николаев

Лено пишет:

Для коммунистического руководства убийство в Смольном было потрясением, не только потому, что жертвой был один из них, но и потому, что убийца был коммунистом и рабочим. Что-то пошло совсем не так, ибо партии и пролетариату полагалось быть оплотом режима (Л 2–3).

Лено неоднократно возвращается к той точке зрения, что Сталин и партийные лидеры были бы особенно огорчены тем фактом, что Николаев был рабочим (Л 274, 344). Он не дает никаких доказательств в подтверждение этого повторяемого утверждения, которое бесспорно ошибочно. В 1920-е годы и в начале 30-х фактически все оппозиционные группы в большевистской партии имели членов из рабочего класса. Некоторые состояли главным образом из рабочих или, по крайней мере, имели рабочее происхождение. Это было особенно верно в отношении зиновьевцев, сторонников Григория Зиновьева, который был Первым секретарем Ленинградской партии до 1926 г. Ленинград был самым промышленно развитым городом, с наибольшим в стране числом рабочих и членов партии из рабочего класса.

После перечисления некоторых успехов большевиков в 1920-е годы и в начале 30-х Лено пишет:

Они также навели порядок с помощью полицейского террора, который значительно укрепился в конце 1920-х годов…

Лено не говорит, что значит «полицейский террор» и не дает примеров его. Я не могу отождествить его ни с чем, что в точности соответствовало бы с этим описанием в течение этого периода.

…подавили всякое открытое политическое несогласие…

Это неправда: «открытое политическое несогласие» было, несомненно, разрешено – только не организованное, массовое политическое несогласие. Фракции в партии большевиков не разрешались с 1921 г., запрет, предложенный Лениным. Оппозиционные политические партии не разрешались – но они не разрешались еще до 1920 г.

…конфисковали частную собственность, запретили большинство частных предприятий…

Коммунизм, конечно, против «частной собственности» и «частных предприятий» в принципе. Такие конфискации характеризовали большевистскую политику еще до революции 1917 г., когда они пропагандировали лозунг «землю крестьянам!», то есть конфискацию собственности помещиков и национализацию крупных производств. После распада Советского Союза власти «конфисковали общественную собственность», то есть приватизировали ее.

…и заставили крестьян, которые все еще составляли большинство населения работать за гроши в колхозах, управляемых партийным/государственным аппаратом (Л 3).

Это заблуждение, так как большинство крестьян всегда «работали за гроши». Лено, кажется, предполагает здесь, что большинство крестьян зарабатывали больше, чем «гроши». Реальное положение было совершенно иным. Большинство крестьян в России были бедными. Около четверти их, батраки или сельскохозяйственные работники, не имели земли вообще. Около половины остальных были бедняками.

Когда разражался голод, многие из батраков и бедняков и их семьи умирали от голода или от болезней, связанных с недоеданием. Значительное количество людей умирали от голода даже в годы, когда не было голода, но богатые крестьяне-«кулаки» или «середняки», которые продавали и перепродавали зерно, придерживали его и не продавали на рынке, ожидая более высоких цен. Лено пишет:

Прямым результатом насильственной коллективизации стала смерть более пяти миллионов сельских жителей от голода в 1932–1933 гг. (Л 3).

Лено не пытается предъявить какие-либо доказательства в защиту этого утверждения, а тем более доказать его. Он просто заявляет это как «факт». Но это ложь. Нет никаких доказательств, что коллективизация вызвала голод 1932–1933 гг. В действительности это произошло из-за неурожая. Например, российские демографы Борисенков и Пасецкий продемонстрировали, что голод поражал Россию, включая Украину, каждые 2–3 года, по крайней мере, на протяжении тысячелетия. Голод 1932–1933 гг. был еще одним в этой кажущейся бесконечной серии бедствий. Несомненно, если бы коллективизация происходила в урожайные годы, то умерло бы гораздо меньше людей. Однако этого нельзя было предвидеть. И благодаря коллективизации голод 1932–1933 гг. был последним голодом (кроме голода 1946–1947 гг., причиной которого была ужасная послевоенная разруха в сочетании с плохой погодой).

Каждому исследователю известны эти факты. Мы должны допустить, что Лено тоже знает о них. Но он не обсуждает их или доказательства для них и на них даже не ссылается. Следовательно, это утверждение в самом деле является заявлением о лояльности. В нем Лено сознательно помещает себя в то, что мы можем назвать «антикоммунистический лагерь холодной войны», одна из доктрин которого заключается в том, что коллективизация была чем-то неправильным. Он противопоставляет себя тем историкам, которые стремятся к объективности и стараются подавить свою собственную пристрастность.

Еще он пишет:

В месяцы, последовавшие за убийством, Сталин сделал все возможное, чтобы усилить атмосферу подозрительности и страха, которая сопровождала это убийство (Л 3).

Если, как пытается показать Лено, убийство Кирова действительно было актом «убийцы-одиночки», если не было подпольного террористического заговора, и Сталин это знал, тогда было бы больше правды в этом утверждении. Однако настоящее исследование показывает, что на основании представленных доказательств такой заговор все-таки существовал и зашел гораздо дальше – это был не только вопрос тех людей, которых осудили и казнили за заговор с целью убийства Кирова. В любом случае сейчас у нас есть огромное количество первоисточников того периода советской истории. Ни один из них не наводит на мысль, что Сталин и другие советские вожди не верили в существование заговора и лишь цинично распространяли эту мысль. Однако если они действительно верили, что такой подпольный террористический заговор существует, отсюда следовало бы, что возникшая «атмосфера подозрительности» была (вполне) понятна.

Он предупреждал о террористических заговорах с целью убийства всего советского руководства… (Л 3).

Лено подразумевает, что таких заговоров не существовало. Но есть множество доказательств, что они существовали – досудебные признания и признания на суде обвиняемых на Московских процессах – и никаких доказательств того, что эти признания были «сценарием», навязанным подсудимым под принуждением НКВД, или были сфабрикованы как-то иначе. Антикоммунист и антисталинист следователь В. Н. Хаустов, комментируя коллекцию резюме протоколов допросов 30-х гг., включая много о заговорах против советского руководства, пишет:

…Реакция Сталина свидетельствовала о том, что он воспринимал эти показания в полной мере серьезно.

Лено продолжает:

…и заявил, что никому нельзя верить, потому что «враги проникли в саму партию» (Л 3).

Лено не приводит никаких доказательств, что Сталин когда-либо говорил «никому нельзя верить», и я тоже не могу найти такой цитаты у Сталина. Он все-таки заявлял, что бывших оппозиционеров нельзя поймать на слове, то есть им просто поверили, когда они заявили, что прекратили оппозиционную деятельность, но это было просто подтверждением того, что заговорщики лгут, служа своему заговору.

Лено заявляет:

В Ленинграде тринадцать человек, главным образом бывшие сторонники левых, были ложно обвинены в заговоре с целью террористического нападения на Кирова и казнены вместе с фактическим убийцей, Леонидом Николаевым (Л 3–4).

Здесь Лено полагает доказанной центральную гипотезу своей книги. Настоящее исследование показывает, что эта гипотеза и утверждение Лено совершенно неверны. Лено не представляет абсолютно никаких доказательств, что эти люди были «ложно обвинены». Наоборот: все данные, которыми мы располагаем, указывают на их вину.

Он продолжает:

Двух самых известных бывших соперников Сталина, Григория Зиновьева и Льва Каменева, судили в январе 1935 г. за «моральное соучастие» в убийстве и приговорили к долгим тюремным срокам (Л 4).

Это заявление ложно. В официально объявленном приговоре в отношении Зиновьева, Каменева и других нет упоминания о «моральном соучастии».

Зиновьева приговорили к 10 годам лишения свободы за руководство подпольной заговорщической группой его сторонников, члены которой с его ведома не только распространяли ненависть к партийному руководству, но и ездили в Ленинград и встречались с руководством ленинградского центра, который осуществил убийство Кирова. Один фрагмент приговора гласит следующее:

В результате контрреволюционной деятельности «московского центра» в отдельных звеньях зиновьевского контрреволюционного подполья вырастали чисто фашистские методы борьбы, появились и крепли террористические настроения, направленные против руководителей партии и правительства, что и имело своим последствием убийство товарища С. М. Кирова, подготовленного и организованного «ленинградским центром» той же контрреволюционной трупы. Все подсудимые по данному делу полностью признали свою вину.

Как руководитель группы Зиновьев был приговорен к 10 годам заключения. Каменев получил самый легкий приговор, 5 лет, потому что суд признал следующее:

11. КАМЕНЕВА Льва Борисовича,

Являвшегося одним из руководящих членов «московского центра», но в последнее время не принимавшего в его деятельности активного участия (Л 8).

Мы займемся другими ложными утверждениями Лено в его Введении в главе, специально посвященной ложным высказываниям Лено.

Лено ссылается на лживые отчеты об убийстве в Советской прессе в 1930-е годы (Л 10), и заявляет:

Они [следователи хрущевской эпохи] широко использовали слой фальсифицированных доказательств о Большом Терроре (Л 9).

В этих утверждениях можно увидеть логическую ошибку, известную как «порочный круг в доказательстве» – подмены посылки желательным выводом. Они «допускают то, что нужно доказать», – фактически они тотчас принимают доказательство проблемы, для решения которой (!) Лено предположительно затеял это исследование и написал свою книгу.

Это было бы не так, если бы далее в своей книге Лено удосужился доказать или даже привести какие-нибудь серьезные доказательства, что отчеты об убийстве Кирова, изложенные в свидетельских показаниях на Московских процессах (источник сообщений в Советской прессе), были фальшивыми. Однако Лено никогда этого не делает. Более того, он не рассматривает ни один из этих отчетов. Он даже не указывает их – скажем, в приложении или в сноске, чтобы проинформировать их (читателей), могут ли они найти эти документы, если они захотят рассмотреть их сами. Не доказывает он и того, что канонические версии убийства Кирова, по мере того как это постепенно раскрывалось на различных процессах с декабря 1934 г. по март 1938 г., были в каком-то отношении ложны. Лено скрывает существование этих отчетов от читателей.

Лено просто утверждает, что они были ложны безо всякого доказательства и даже без какой-либо аргументации вообще.

Это – центральный тезис его книги, и он терпит полный крах. Одна из главных целей данного исследования – продемонстрировать это читателю.

В своем «Введении» Лено ссылается на пытки. Он пишет о:

…документах из реконструированного «расследования» лет Большого Террора (1936–1939), многие из которых являются свидетельскими показаниями, полученными под пытками или под угрозой таковых (Л 8).

Сотрудники НКВД пытали свидетелей, пока они не давали показания, подтверждающие выдуманные обвинения в заговоре против бывших партийных руководителей (Л 9).

…применение пыток Сталиным и его тайной полицией для добывания фальшивых, но политически полезных «признаний» о террористических заговорах (Л 17).

Лено не удается продемонстрировать ни одного примера пыток против свидетеля или обвиняемого ни на одном из процессов по убийству Кирова: в декабре 1934 г.; в январе 1935 г.; на Первом московском открытом или «показательном» процессе в августе 1936 г.; на Втором московском процессе в январе 1937 г.; на Третьем московском процессе в марте 1938 г. Он утверждает, хотя и не доказывает, что некоторые бывшие сотрудники НКВД, некогда замешанные в этом деле, были подвергнуты пыткам в конце 1930-х годов. Но даже если бы Лено и мог доказать, что этих людей действительно пытали, а их признания были частью «сценария» и фальшивы, это бы не повлияло на этот узловой вопрос. Их показания были в лучшем случае второстепенны по отношению к главному вопросу: «Существовал ли вообще заговор с целью убийства Кирова?».

Лено и не доказывает применения пыток ни в каких иных случаях. Он лишь приводит голословные утверждения, сделанные в 1950-е годы. Однако по его собственному признанию в 1950-е и 1960-е годы Хрущев и его сторонники были заняты уничтожением документов и фальсификацией обвинений против Сталина. Истинность этих или любых других утверждений нужно доказывать, а не принимать как само собой разумеющееся. Лено не пытается сделать это.

В любом случае «утверждения» – это не доказательство. То, что кто-то утверждает, что он или третья сторона подвергались пыткам, не означает, что это было действительно так – особенно, когда (как в хрущевские годы) на следователей давили, чтобы те постарались доказать, что процессы 1930-х годов были сфабрикованы и что применялись пытки.

Мы посвящаем одну главу настоящего исследования ложности ссылок на «пытки», которые использовались как риторический прием убеждения, чтобы скрыть отсутствие доказательств у Лено.

Даже если бы можно было это установить – а это не было установлено – что один или более из главных обвиняемых были действительно подвергнуты пыткам, это не означало бы, что его показания были ложными. Человека могут пытать, или чтобы вынудить его сказать, что он знает, или чтобы заставить его подписать фальшивое или признание по «сценарию». Люди под пытками либо лгут, либо говорят правду. Подобным образом обвиняемые, которых не пытают, могут либо лгать, либо говорит правду. Следовательно, даже если бы Лено мог установить, что один или более обвиняемых, которые давали показания об убийстве Кирова, были подвергнуты «пыткам» (что бы это ни значило), это не установило бы, что его показания были ложными.

Игнорируя свидетельства Московского процесса, Лено снова позиционирует себя по отношению к этому историческому вопросу. Все свидетельства Московских процессов подтверждают предположение, что Николаев, убийца Кирова, был частью сети подпольных террористических заговоров оппозиции. Прийти к выводу, что Московские процессы не были написаны по «сценарию» и что заговоры оппозиции существовали – хотя на основании имеющихся доказательств нет абсолютно никаких сомнений в том, что такие заговоры существовал на самом деле, – это считается неприемлемым некоторым людям в высоко политизированной области Советской истории.

Ученый-исследователь должен быть как можно более объективным, чтобы его предвзятые идеи и пристрастия не нанесли фатальный ущерб его исследованию. Вопреки этому Лено старается выразить свои антикоммунистические пристрастия самым решительным образом. Он признает, что считает коммунизм «злом», «жестоким неудачным опытом с миллионами жертв» (Л 16). Утверждения такого рода не благоприятствуют целям исследования или расследования. Они годятся лишь на то, чтобы предупредить читателя, что автору, который так крикливо афиширует свои пристрастия, нельзя верить в том, что он будет объективен, когда будет собирать, рассматривать, толковать и делать выводы на основе имеющихся доказательств.

Представьте, что Лено вместо того, чтобы заявлять, что он считает коммунизм «злом» и «жестоким неудачным опытом с миллионами жертв», сделал то же самое утверждение, но о капитализме! Неуместность этого была бы очевидна даже самому антикоммунистическому читателю.

Лено называет Сталина «одним из величайших массовых убийц в новой современной мировой истории» (Л 3), как будто это – доказанный факт. В действительности ни одно исследование не доказало такого обвинения. Я никогда не видел ни одного доказательства, которое бы подтверждало это. Неудивительно, что Лено не приводит никаких доказательств в подтверждение этого высказывания.

Коллективизация скорее не убила миллионы, а вероятно спасла миллионы жизней, избавив СССР от будущих голодоморов. Но как насчет того, что, мол, в НКВД убили почти 700 000 человек в 1937–1938 гг.? Утверждают, что ответственность за это лежит на Сталине, хотя факты, по-видимому, доказывают, что на самом деле Николай Ежов делал это без ведома Сталина. Но Лено просто принимает без доказательств, что Сталин был «массовым убийцей». Такое серьезное обвинение требует веских доказательств в подтверждение. Лено не приводит вообще никаких доказательств.

Лено заявляет, что «в Ленинграде тринадцать человек, в основном бывшие сторонники левых, были ложно обвинены» (в убийстве Кирова) (Л 4). Читатели будут поражены, узнав – как мы продемонстрируем в настоящем исследовании – что Лено не имеет вообще никаких доказательств в поддержку своего тезиса, что он не может доказать невиновность ни одного из подсудимых. Это заявление Лено ставит его сразу в ряд защитников официозной позиции Советского / Российского правительства и сторонника единственной доминантной точки зрения, что Московские процессы были судебными инсценировками. Однако эта позиция ни в малейшей степени не подтверждается фактами.

Лено заявляет, что:

конец строительства коммунизма оправдал средства, которые включали массовое насилие, упрощенные суды и смерть миллионов от голода (Л 13).

Так как Лено не старается доказать ни одного из этих серьезных обвинений, можно сделать вывод, что он считает их «очевидными». Они являются обязательной, составной частью антикоммунистической пропаганды. Все революции вызывают «массовое насилие» – но ничего подобного по сравнению с Первой мировой войной, которую считали «оправданной» лидеры всех крупных стран Европы, Японии, США и Оттоманской империи. «Упрощенные суды» были характерны для всех сторон во время Мировой войны. «Смерти миллионов от голода» мы уже кратко касались выше.

Лено ссылается на «использование Сталиным убийства Кирова для оправдания террора» и заявляет, что Сталин «руководил казнью тысяч высокопоставленных партийных работников, на которых не было досье о связях с политической оппозицией» «в явной попытке ликвидировать любое возможное сопротивление его правлению» (Л 4). Оба эти высказывания не подтверждаются никакими доказательствами. Лено не дает даже ссылки на источники по этим высказываниям.

Здесь мы рассмотрим неуловимый язык, которым пользуется Лено. Что значит «руководил» в данном контексте? Это могло бы означать не более чем то, что Сталин был «де факто» лидером страны на тот момент. Например, уместно ли не историку говорить, что президент Франклин Д. Рузвельт «руководил» системой расовой дискриминации на юге США? Он, бесспорно, предпочел не ликвидировать ее и собрал урожай политических выгод от нее. Тем не менее историки никогда бы не сказали, что он «руководил» ею, хотя он носил титул президента – «председательствующего, руководящего, осуществляющего руководство».

Что касается «высокопоставленных партийных работников, на которых не было досье о связях с политической оппозицией», Лено вообще не может знать этого, поскольку даже он признает, что многие документы 1930-х годов остаются и сегодня под грифом «совершенно секретно» в России. Но суть, несомненно, в следующем: дело не в том, является ли человек «высокопоставленным партийным работником» или нет, было ли на него «досье о связях» (или нет), а в том – был ли он виновен в преступлениях, в которых его обвинили, то есть был осужден на основании достоверных доказательств. Поднял вопрос о казнях вне всякого контекста – это то, что сделал Хрущев. У Хрущева была причина полагать, что его аудитория 1956 г., в которой были исключительно «высокопоставленные партийные работники», согласится с ним. Но нам, ученым, необходимо иметь дело с доказательствами.

Лено заявляет, что Сталин «настаивал, чтобы следователи НКВД выстроили дело против бывших партийных оппозиционеров» (Л 9). Под «выстроили дело» Лено, должно быть, имеет в виду «сфабриковали дело», ибо иначе следователи действуют правильно, если они продолжают следствие в том направлении, куда их ведут факты. Повсюду работой прокуроров является «выстраивание дел». Но Лено не дает доказательств того, что Сталин приказал НКВД сфабриковать какие-либо дела против кого-либо. Насколько нам известно, таких доказательств не существует[11].

Некоторые из заявлений, которые делает Лено в своем «Введении», явно идеологические, а не исторические. Например, он пишет:

Коммунисты-обличители Сталина были правы, а дело десталинизации было справедливым (Л 11).

Через несколько страниц Лено более точен в отношении того, почему он считает, что должен провозглашать свою антикоммунистическую «добросовестность» пронзительным тоном.

Вероятно, у некоторых возникнет соблазн обвинить меня в извинениях перед Сталиным, потому что я не принимаю на веру общепринятую версию, что он приказал убить Кирова (Л 16).

Должно быть очевидно, что ни один историк никогда не обязан объяснять или обосновывать то, что он не принимает какой-то исторический вывод «на веру». Лено знает, что область Советской истории имеет свои собственные правила, ибо он переходит к созданию мнимого «кредо» честного и стойкого антикоммуниста:

Во избежание недоразумений я хочу прояснить мою позицию. Я испытываю безмерное личное презрение к деспотам и тиранам всех мастей от Сталина до Мао, от Гитлера до Франко, от Риоса Монта до Пиночета, Пол Пота и короля Леопольда II, бельгийского правителя «Свободного Государства Конго»…

Сталин был одним из самых беспощадных тиранов в мировой истории, а коммунизм, как система правления, была жестокой неудачей с миллионами жертв (Л 16).

Затем Лено критикует администрацию Буша за ее политику, ограничивающую гражданские свободы и применение пыток под предлогом событий 11 сентября 2001 года (Л 16–17).

Какое отношение имеет все это к тому, был убит Киров в результате заговора подпольщиков-оппозиционеров (как утверждало Советское правительство в то время), Сталиным или «убийцей-одиночкой», или нет? Возможно следующее: Лено знает, что Советская история, особенно история сталинского периода, – это дисциплина, в которой идеологический конформизм – подчинение идеологии – считается очень важным в влиятельных кругах. Чтобы прийти к выводу, что Сталин не совершал преступления, в котором его постоянно обвиняют знаменитые антикоммунистические историки, значит – подвергнуться риску получить клеймо «сталиниста», «прокоммуниста» или как минимум «антикоммуниста в недостаточной степени».

Тезис, который пытается доказать Лено на протяжении всей книги, в конце концов такой же, как и у советских антисталинистов. Несмотря на свои попытки «подставить» Сталина в убийстве Кирова, исследователи, спонсируемые правительствами как хрущевской, так и горбачевской эпох, были вынуждены сделать вывод, что доказательств, подтверждающих этот вывод, нет и никогда не существовало. Это мнение также поддерживает Алла Кирилина, главный российский специалист по теме убийства Кирова. Очень немногие из читателей Лено узнают это. Однако самые известные версии об убийстве Кирова за пределами России – это версии Роберта Конквеста и Эйми Найт – и обе утверждают, что Киров был убит по приказу Сталина!

Лено все-таки указывает, что российские власти все еще хранят под грифом «совершенно секретно» важные документы расследования об убийстве Кирова, недоступные ему как и другим исследователям (Л 14–15). Ему не приходит в голову спросить, почему бы это могло так быть. Одним из логических предположений было бы то, что все еще секретные документы противоречат общепринятой позиции сегодняшних Российских властей, что Николаев был «убийцей-одиночкой» и что в 1930-е годы на самом деле не существовало никаких подпольных оппозиционных заговоров.

Мы знаем, без каких-либо сомнений, что это последнее утверждение ложное. Мы обсудим то, что обмен письмами между Львом Троцким и его сыном Львом Седовым показал исследователям в 1980-е годы, что блок троцкистов, зиновьевцев, правых и других действительно существовал. Лено никогда не ссылается на этот блок, ни на последствия для его тезиса, которые имеет официальное отрицание официальной российской наукой факта существования этого блока.

Чтобы продемонстрировать, что книга Лено содержит серьезные отклонения от объективности, вероятно, достаточно перечислить некоторые из большого количества откровенных фальсификаций, которые в ней есть. Данный раздел определит и проанализирует те из них, которые мы считаем наиболее примечательными. Мы не будем пытаться «рассмотреть с психологической точки зрения» Лено, как он пытается рассмотреть Сталина. В отличие от Лено мы признаем, что мы не можем знать, что происходило в его сознании, когда он писал эти лживые утверждения. Возможно, он на самом деле считает их правдой! Если так, то ему следовало исследовать их более внимательно, перед тем как опубликовывать их как факт.

В предыдущей главе мы уже прокомментировали утверждение Лено о том, что:

Прямым результатом насильственной коллективизации стала смерть более пяти миллионов сельских жителей от голода в 1932–1933 гг. (Л 3).

Это необоснованная ложь, которую опровергают более тщательные исследования (см. гл. 2).

Далее Лено утверждает, что Сталин был

одним из величайших массовых убийц в новой истории… (Л 3).

Ни разу не были доказаны НИКАКИЕ массовые убийства, совершенные Сталиным или за которые он был ответственен. Лено не говорит нам, какие события он имеет в виду. Возможно, следующие:

• «Большой террор». Несколько сот тысяч людей были ложно осуждены и просто расстреляны НКВД при Ежове. Сталин никогда не отдавал приказ на эти убийства и не потворствовал им. После того как Берия сменил Ежова как главу НКВД, сотни тысяч были освобождены из тюрем и лагерей, в то время как Ежова и его сообщников в НКВД подвергли следствию, арестовали, судили, осудили, приговорив многих к смертной казни;

• Московские процессы и дело Тухачевского. ВСЕ доказательства, какие у нас есть, – а сейчас опубликовано огромное количество доказательных документов – подтверждают вину этих людей;

• «Катынская бойня». Также существует много доказательств, что советские органы судили и расстреляли некоторых поляков – не только военных заключенных, но и других – а немцы позднее расстреляли гораздо больше.

Сталин

…настаивал на том, чтобы следователи НКВД выстроили дело против бывших партийных оппозиционеров в дни после убийства (Л 9).

Мы уже показали в другом месте данного эссе, что это утверждение ложно, пример «подмены посылки желательным для себя выводом» у Лено путем допущения того, что он должен был доказать. Подобным образом Лено ссылается на «лживые отчеты об убийстве Кирова в советской прессе в 1930-е годы (Л 10). Лено ни разу не доказывает факт «лживости» этих отчетов. Он не в состоянии сделать это, поскольку он не изучал свидетельские показания, представленные до Московских процессов 1936, 1937 и 1938 гг. и во время них.

Лено заявляет:

Я умышленно постарался включить все более или менее убедительные документы, противоречащие моим доводам (Л 16).

Как мы продемонстрируем, в действительности Лено игнорирует практически все доказательства, представленные после процесса ленинградских обвиняемых в декабре 1934 г. до конца мартовского Московского процесса в 1938 г. Это огромное количество доказательств – фактически, это большая часть доказательств, ныне доступных для нас. Лено никогда не изучает их. В настоящем исследовании мы делаем вывод, что все эти доказательства демонстрируют абсурдность предположения Лено, что Николаев был «убийцей-одиночкой».

Лено пишет о

…применении пыток Сталиным и его тайной полицией для добывания фальшивых, но политически полезных «признаний» от террористических заговорах (Л 17).

Нет абсолютно никаких доказательств применения Сталиным пыток для добывания признаний, и Лено также не приводит ни одного такого доказательства. Сотрудники НКВД, особенно под руководством Ежова в 1937–1938 гг., действительно широко применяли пытки и фальсифицированные признания. В 1939 г. Ежов и ряд его ближайших помощников были арестованы и признались в этом. Хотя еще многое остается в тайне в России, у нас сейчас есть достаточно этих признаний-заявлений, чтобы прояснить, что за эти фальшивые признания, основанные во многих случаях на пытках, был ответственен Ежов, а не Сталин.

Киров «держался» Сталина

…какими бы ни были его личные сомнения или страхи (Л 63).

Лено не представляет абсолютно никаких доказательств, что у Кирова были какие-то «личные сомнения». Это голословное утверждение кажется остатком более ранних пропагандистских отчетов об убийстве Кирова, в которых убийство приписывалось Сталину. Лено отвергает эти версии, но оставляет их составную часть – что Киров испытывал какие-то «сомнения» в Сталине или «страхи» перед ним.

Лено заявляет:

Молотов был массовым убийцей, одним из двух-трех человек, ближайших к Сталину в 1930-е годы (Л 266).

Нет никаких доказательств, что Молотов когда-нибудь кого-либо убивал или приказал убить. Несомненно, Лено мог бы привести какие-нибудь доказательства в подтверждение этого заявления. В конце концов, практически все высокопоставленные большевики сталинского периода (как, впрочем, и более ранних и поздних периодов советской истории) назывались «убийцами» кем-то в какое-то время. Такие утверждения ничего не значат, если они не сопровождаются доказательствами – ничего, за исключением доказательства, что автор таких заявлений настроен очень предвзято. Но Лено никоим образом не подтверждает это заявление.

В отношении дела Нахаева, о котором известно мало, Лено заявляет:

Он (Нахаев) был расстрелян немедленно.

Это утверждение представляется умышленной ложью. Примечание Лено 44 на странице 772 гласит следующее:

Хлевнюк, Сталин и Каганович. Переписка. С. 432, 459, 411–412. Агранов, телеграмма Сталину, Хаустов и др., Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Январь 1922 – декабрь 1936. Документы. С. 565.

Телеграмма Агранова Сталину вообще не ссылается на процесс или казнь Нахаева. Единственный из упомянутых людей, который говорит хоть что-нибудь о судьбе Нахаева – это Хлевнюк, который заявляет:

Скорее всего, Нахаев был расстрелян (Л 412).

По заявлению Хлевнюка видно, что он не знает даже о том, был ли Нахаев расстрелян, а уж тем более о том, что «немедленно». Лено превращает предположение Хлевнюка в констатацию факта. Следовательно, Лено очень неправильно истолковал свои первоисточники. Более того, этот пункт неуместен для доказательства довода Лено в отношении убийства Кирова.

Сталин зачитывает отчетный доклад на съезде

Лено заявляет следующее о признании Николаева от 5 декабря 1934 г.:

Во вполне правдоподобном заявлении Николаева Шатский выразил гнев по поводу речи Сталина на XVII съезде партии, призывавшей к увольнению бывших оппозиционеров… (Л 287).

Однако ни в одной из двух речей, которые произнес Сталин на XVII съезде партии, не говорится ничего, хотя бы отдаленно напоминающего это. Сталин не призывал к увольнению бывших оппозиционеров. Наоборот, ряд видных оппозиционеров, которые отреклись от оппозиции – как оказалось, на словах – и были повторно приняты в партию, были снова поставлены на высокие должности и выступали с речами перед съездом партии в январе 1934 г. – среди них Бухарин, Пятаков, Зиновьев и Каменев. Это не только знак единства, но и знак всем, что бывшие оппозиционеры будут восстановлены в партии, как только они отрекутся от оппозиции.

Возможно, Лено просто не удалось проверить речи Сталина на съезде, чтобы проверить, что Николаев говорил правду. Если это так, то это – серьезная ошибка со стороны Лено. Но следователи НКВД не преминули бы проверить это. Допущение, что Николаев действительно сделал такое заявление, было бы веским доказательством для следователей, что Николаев лгал. И это было бы предупреждением, что его версия начинает разваливаться. Это побудило бы их прижать еще сильнее Николаева на лживых утверждениях и нестыковках в его заявлениях. И действительно, уже на следующий день, 6 декабря, Николаев прежде всего заявил, что Котолынов и Шатский были вместе с ним участниками «террористического акта» (К 277).

На странице 289 Лено пишет:

Чтобы доставить его на допрос, охранникам пришлось надеть на него смирительную рубашку и нести его по коридору, в то время как он бился и кричал: «Это я, Николаев, меня пытают, запомните меня!»¹⁹

Примечание 19 к этому отрывку на с. 289 гласит следующее:

См. Кирилина, Неизвестный Киров, 277; «Ответ Яковлеву», с. 461 («Справка работников прокуратуры СССР и следственного отдела КГБ СССР по поводу записки А. Н. Яковлева «Некоторые соображения по итогам изучения обстоятельств убийства С. М. Кирова» II Реабилитация: Как Это Было. Середина 80-х годов – 1991. Документы. – М.: «Материк», 2004).

По ссылке Кирилина утверждает, что Николаев объявил голодовку, но не дает ни каких-либо доказательств, ни источника для этого утверждения. «Ответ Яковлеву» приводит заявление о пытках, но не указывает источник информации.

Фактическим источником является статья Юрия Седова «Безвинно казненные» («Труд», 4 декабря 1990 г.). Однако Седов тоже не указывает источник этого заявления! В другом месте нашей работы мы показывали, что сам Седов делал умышленные ложные заявления, включая таковые в данной статье. Недостаток документов явно наводит на мысль, что это утверждение не более чем слух – если только Седов или кто-то из его штата просто не выдумали это сами. В любом случае оно ничего не стоит. Едва ли нужно говорить, что слухи не являются доказательствами. Сам Лено никогда больше не ссылается на это голословное утверждение, что Николаева пытали. Ему не следовало включать его – по крайней мере, не установив его происхождение, как мы с легкостью сделали это здесь.

На с. 312–313 Лено заявляет:

Звездов дал следователям почти все, что им было нужно. Он поместил Николаева в умело организованную «контрреволюционную группу», которая намечала сместить Сталина. Группа была образована бывшими троцкистами и зиновьевцами. В ней были строгие правила секретности, чтобы можно было применить следующее умозаключение Алисы из страны Чудес – как раз недостаток улик об организации заговорщиков мог бы послужить доказательством того, насколько секретна, скрытна, коварна и широко распространена была на самом деле эта организация.

С одной стороны, это вздор. Не было «недостатка улик в организации заговора». Звездов признался, что действительно существовала тайная троцкистско-зиновьевская группа. Многие другие обвиняемые, включая Котолынова и Николаева, также сошлись в том, что такая группа была. Как мы покажем далее, в 7 главе настоящей книги, Троцкий и его сын Седов тоже соглашались, что она существовала.

С логической точки зрения, Лено мог лишь ссылаться на «недостаток улик об организации заговорщиков», если бы он честно заявил, что нет никаких признаний и допросов, которые можно «считать» доказательствами – если бы он встал на точку зрения, что лишь подписанный договор является доказательством существования заговора. Конечно, это было бы абсурдно. Весь смысл заговора в секретности: не оставить никаких улик. Заговор, который оставил письменные доказательства своего существования, едва ли был бы заговором вообще. Более того, документальные свидетельства можно сфабриковать так же легко, как и признания, если не легче.

Ни разу в своей книге Лено не доказывает, что любой из тех, кто признался, сделал это из-за пыток или угроз. Он предполагает, что такая возможность существует, но никогда, ни в одном случае он не утверждает, что такой факт имел место.

Предположительно, он поступил бы так, если бы у него были мало-мальские основания. Следовательно, ссылка Лено на «Алису в стране Чудес» лицемерна. Доказательств заговора хватает с избытком.

Лено так жаждет опровергнуть существование любой контрреволюционной организации, что делает абсурдные заявления типа следующего:

На суде… Котолынов дал показания, что он входил в состав «контрреволюционной организации зиновьевцев», но все, что делали члены, входившие в нее, это поддерживали связь друг с другом. У них не было особых тайных планов или разделения обязанностей (Л 314).

Лено не затрудняет себя рассмотрением этого заявления. И это невероятно! Во-первых, ряд других обвиняемых дал иные показания – что зиновьевцы действительно занимались политической деятельностью. Во-вторых, если Котолынов был бы прав, что «все, что делали члены, входившие в нее, это поддерживали связь друг с другом», тогда почему же он согласился с тем, что эта деятельность была «контрреволюционной»?

На с. 321 Лено пишет об «ускорении кампании по переписыванию советской истории… чтобы преувеличить роль Сталина». Его ссылка к этому отрывку (примечание 52 на с. 776) ссылается на книгу Лаврентия Берии о большевистском движении на Кавказе, и в частности на с. 54–62 книги Эми Найт о Берии. Однако Найт ничего не говорит ни о какой такой «кампании». Это – ложная ссылка, единственный результат которой, возможно, ввести читателя в заблуждение и заставить его поверить, что такая «кампания» существовала. На той же странице Лено пишет:

Одним важным упущением в деле было то, что Николаев не мог или не хотел дать убедительных доказательств того, что он действительно входил в состав организации зиновьевцев в какое-либо время в 1920-е годы (Л 321).

Как мы продемонстрируем далее, Царьков подтвердил, что Николаев был членом организации зиновьевцев в 1920-е годы. Какие еще «убедительные доказательства» Николаева или кого-либо еще нужны Лено – членский билет, датированный каким-то временем в 1920-е годы? Бесспорно, нелегальные законспирированные коммунистические организации не имеют членских билетов, списков и других атрибутов. Замечание такого рода – «отговорка» или «россказни», как мы объясним более подробно далее в настоящей книге.

В попытке дискредитировать следствие Лено пишет, что для того чтобы проинформировать партийных лидеров о результатах расследования,

чрезвычайно быстро руководители ЦК созвали пленарные сессии обкомов партии в Москве и Ленинграде на 15–16 декабря…

Лено полагает, что спустя 15–16 дней после убийства означало «чрезвычайно» быстро. Это, предположительно, навело бы читателя на мысль, что имело место «спешное судебное разбирательство», некая фальсифицированная процедура. Но это было не так. Например, в США в 1901 г. прошло всего 9 дней между смертью президента Мак-Кинли 14 сентября 1901 г. и началом суда над его убийцей, Леоном Чолгошом, 23 сентября. В деле Кирова от убийства до суда прошло 27 дней.

Лено заявляет:

Сталинистское руководство стимулировало массовые операции, направляя в местные организации НКВД обязательную квоту арестов и казней (Л 486).

Это ложь. Ежов действительно призывал к квотам на аресты и казни. Это было нарушением указаний, исходивших от Сталина и центрального руководства партии, которые всегда пользовались термином «потолка» на аресты и казни, запрашиваемые местным руководством партии и НКВД. «Потолок» означает «не больше, чем», но он может быть «меньше, чем», в то время как «квота» означает «не меньше, чем» – а это огромная разница. Ежова можно рассматривать как члена «сталинистского руководства», но, бесспорно, и Сталин был таковым. Применение Лено этого скользкого термина предполагает, что он, вероятно, понимает это противоречие и скрывает его от своих читателей. В любом случае нет вообще никакой ссылки или цитаты в подтверждение этого серьезного обвинения.

Лено заявляет:

Тухачевский и его соратники были подвергнуты пыткам и расстреляны (468).

Это ложное утверждение. Не было и нет никаких свидетельств, что Тухачевского пытали. Примечание Лено к этому утверждению (примечание 48 на с. 787) гласит следующее:

Это Getty and Naumov, Road to Terror, 437–453; Jansen and Petrov, Stalin’s Loyal Executioner, 69–78.

В тексте Гетти не утверждается, что Тухачевского пытали. Янсен и Петров на с. 69 заявляют: «Их (Тухачевского и других офицеров) пытали, пока они не признались». Первоисточник Янсена и Петрова (примечание 74 на с. 230) гласит:

Ушанов С. М., Стуналов А. А. Фронт военных прокуроров. – М., 2001. С. 71.

Это – предполагаемые мемуары прокурора Афанасьева, который заявляет, что он присутствовал, когда Ежов, Сталин, Молотов и другие обсуждали Тухачевского и решили отдать приказ его пытать. Но нет никаких доказательств того, что это заявление прокурора – правда. Нет никаких причин полагать, что Афанасьев присутствовал хотя бы на каком-то из этих обсуждений, которые он воспроизводит дословно. Ни один из биографов Тухачевского, включая Юлию Кантор с ее в высшей степени антисталинскими книгами, даже не упоминает рассказ Афанасьева.

Относительно Троцкого Лено заявляет с негодованием:

Не Троцкий сотрудничал с иностранными империалистическими державами…

не Троцкий приказал убить Кирова, но это вполне мог быть Сталин (Л 513).

У Лено нет доказательств по этим утверждениям. Тем не менее существует огромное количество доказательств в подтверждение обоих этих обвинений против Троцкого. В частности, есть множество доказательств того, что Троцкий был вовлечен в сотрудничество как с Германией, так и с Японией. Есть также огромное количество свидетельств, что Троцкий сыграл определенную роль в убийстве Кирова. Мы исследуем их в нашем рассмотрении Московских процессов. А сейчас следует напомнить, что группа, которую судили, осудили и казнили за убийство Кирова в декабре 1934 г. – Николаев, Котолынов и остальные – состояла в троцкистско-зиновьевском блоке, который, как мы знаем, существовал на самом деле и который, как мы знаем, действительно поддерживал связь с Троцким в изгнании.

Берия… собирал в своем сейфе материалы, обличающие других партийных лидеров (Л 555).

Нет абсолютно никаких доказательств в подтверждение этого голословного утверждения. Берия был обвинен в чем-то подобном, но все писатели, включая Эмми Найт, которую Лено цитирует в другом месте, ясно дают понять, что обвинения против Берии были ненадежны и не подкреплялись никакими фактами.

Хрущев и многие из его сторонников искренне хотели покончить с массовым террором… (Л 555).

Это утверждение неверно в том, что в 1953 г. или на протяжении многих лет до того не было никакого «массового террора». Единственный период в советской истории, который можно было бы описать как период «массового террора», был в 1937–1938 гг. Хрущев сам был в самом центре его, одним из худших преступников, в то время как именно Сталин и Берия положили ему конец. В течение трех месяцев после смерти Сталина Министром объединенного МГБ и МВД был Берия, который проталкивал реформы судебной системы.

Лено пишет:

И. А. Серов… участвовал в казни приблизительно 15 000 польских военных заключенных в катынском лесу в 1940 г. (Л 560).

Это заявление – абсолютная фальшивка. Лено ссылается на статью Никиты Петрова, исследователя от правого общества «Мемориал» в российском журнале «Отечественная история» в 1997 г. Несомненно, немногие люди будут проверять эту статью. В ней Петров сообщает:

В 1940 г. Серов стал соучастником одного из самых отвратительных сталинских преступлений – массового расстрела поляков – военнопленных и гражданских лиц; позднее получившего название «Катынского дела» – по названию местности под Смоленском, где впервые были найдены останки расстрелянных.

Заметьте, Петров заявляет здесь, что Серов участвовал в Катынской бойне. Однако затем Петров продолжает:

Расстрелы происходили и на Украине. Отвечал за них Серов. В 40–50-х гг. вину за эти преступления неизменно возлагали на гитлеровцев. Серов, будучи тогда Председателем КГБ, разоблачил себя, высказав недовольство чекистами, не сумевшими скрыть следов преступления: «С такой малостью справиться не смогли, – в сердцах проговорился он. – У меня на Украине их (расстрелянных поляков. – Н.П.) куда больше было. А комар носа не подточил, никто и следа не нашел…».

Ниже мы проанализируем источник, который цитирует Петров. Здесь мы отметим несколько моментов.

• Серов вовсе не заявляет, что он «участвовал» в Катынской бойне. Наоборот, Серов ясно дает понять, что он не имел никакого отношения к Катыни. Он ссылается лишь на то время, когда он был на Украине. Согласно этому заявлению Петрова, Серов сказал, что те, кто участвовали в Катынской бойне, действовали некомпетентно, в то время как он сам был более осторожен, и никто не нашел следов тех, которых он казнил.

• Серов вообще не признавался в том, что расстреливал поляков. Он ссылается на своих жертв как на «них», слово, которое, кажется, просто означает «расстрелянных», – людей, которых казнили. Нет никакого намека, что оно значит «польские военные заключенные и гражданские лица» или даже просто «поляки». Это Петров, а не Серов вставил упоминание о «казненных поляках».

Первоисточник Петрова – с. 204 первого тома труда Сергея Хрущева «Никита Хрущев: кризисы и ракеты: взгляд изнутри». (М.: «Новости», 1994).

Со Сталиным поляки связывали немало горьких воспоминаний. Это и пакт Риббентропа-Молотова, подписанный в преддверии нападения на Польшу, и братские могилы Катыни… О Катыни я впервые услышал в те годы.

Меня поразила чудовищность выдвинутых обвинений, и, конечно, я в них не поверил… Однако вскоре убедился в их истинности.

Мне довелось услышать подтверждение столь яростно отвергаемых обвинений из авторитетного источника, от генерала Серова.

При отце он запретной темы не касался, а тут как-то заехал в его отсутствие по какому-то делу.

Катынь волновала в те дни всех. Аджубей, я уж не помню в связи с чем, спросил генерала, как же это они недосмотрели?

Иван Александрович отреагировал на вопрос зло, я бы сказал, даже болезненно. Он стал говорить какие-то колкости в адрес белорусских чекистов, допустивших непростительный, с его точки зрения, прокол.

– С такой малостью справиться не смогли, – в сердцах проговорился Серов. – У меня на Украине их куда больше было. А комар носа не подточил, никто и следа не нашел… (Хрущев 203–204).

Этот отрывок раскрывает еще более важные пункты:

• С. Хрущев не точно впомнил слова Серова – ибо невозможно, что Серов говорил о «белорусских чекистах» по отношении к Катыни.

• И невежество С. Хрущева, которому неизвестно было, что Катынь находится не в Белоруссии, а в России, недалеко от Смоленска. Если «Катынь волновала в те дни всех», как утверждал Хрущев, он вряд ли мог совершать такую элементарную ошибку.

• Двусмысленные слова Серова не подтверждают, что Советы осуществили Катынскую бойню или что он хотя бы знал о ней, не говоря уже о его участии в ней. Слова Серова – вспышка гнева на НКВД-эшников (и никак не «белорусских»), которые, если и расстреляли поляков в Катыни, то сделали это некомпетентно.

• Отрывок подтверждает, что сам Серов заявлял, что он не участвовал в том, что произошло в Катыни – его сферой деятельности была Украина.

На Украине было множество казней в конце 1930-х годов, включая казни украинских националистов. Серов, возможно, участвовал в них – сам Хрущев, бесспорно, был вовлечен в них, как Первый Секретарь Коммунистической партии Украины. Но, даже если Серов в действительности сказал что-то о Катыни, он не признал, что он принимал участия в этом деле.

История казней польских военнопленных и других поляков, названная «Катынской бойней», с успехом опровергается[12]. Убеждение, что Советы были преступниками, – это своего рода пережиток прошлого, приемлемый в определенных кругах, ориентированных на холодную войну, в которых считается непристойным допускать историческое расхождение во мнениях по этой теме. Есть версия, что Советы все-таки расстреляли всех поляков, как заявили нацисты в своем пропагандистском отчете 1943 г. Однако вышеуказанные слова Серова не подтверждают этого.

Здесь мы отмечаем, что переводчик английского варианта перевода, некая Ширли Бенсон, исказила русский текст. В русском оригинале Сергей Хрущев написал: «Серов в сердцах проговорился». Переводчик заменяет это фразой «in a fit of anger Serov let the cat out of the bag», то есть сознался в преступлении. Но в действительности, это как раз то, что не делал Серов!

Здесь есть более существенный момент. Этот анализ неявно допускает, что данный эпизод в книге Сергея Хрущева подлинный – не только в том, что Серов действительно сказал что-то в этом духе в присутствии С. Хрущева, но и то, что сын Хрущева в точности воспроизвел слова, которые произнес Серов в 1956 г. Но собственная книга Лено содержит прекрасное краткое резюме исследования:

…что человеческая память чрезвычайно покладиста, и устное изложение событий ненадежно (Л 9).

Никто больше не слышал, чтобы Серов произносил слова, которые Сергей Хрущев приписывает ему. Если руководствоваться принципом “testis unus testis nullus” (один свидетель – не свидетель), то лишь этот факт лишает это утверждение доказательной силы. Кроме того, Хрущев, очевидно, записал это лишь десятилетия спустя. Более того, к тому времени как он все-таки написал это, Горбачев и Ельцин уже заявили, что СССР действительно расстрелял поляков у Катыни, и этот факт был повсюду опубликован. Рассмотрение Лено вопроса о подверженности памяти ошибкам включает примеры воспоминаний, на которых повлияли утверждения, сделанные позже.

Наконец, никто не заявлял, что Алексей Аджубей, который, по словам Сергея Хрущева, также присутствовал, вспоминал эти слова Серова.

Лено следовало проверить это, как мы здесь и поступили: рассмотреть слова Петрова и сравнить их с первоисточником Петрова, рассказом Сергея Хрущева. Если бы он поступил так, он бы обнаружил один пункт, который мы подчеркивали: даже в сомнительном рассказе Сергея Хрущева совершенно ясно, что Серов не заявлял, что он «участвовал» в Катынской бойне.

Шатуновская… снова обратилась к Микояну, а Микоян, предположительно, обратился к Сталину с просьбой о снисхождении. Сталин отказал (Л 563).

Нет никаких свидетельств в подтверждение заявления, что «Сталин отказался» освободить Шатуновскую. Лено ссылается на различные места сбивчивых воспоминаний Шатуновской – как он пишет “passim” (повсюду, в разных местах) – и ко второму тому «реабилитации» («Реабилитация. Как это было», т. 2, с. 904). В воспоминаниях Шатуновской спорный отрывок рассказан не самой Шатуновской, а ее дочерью. Безусловно, ни сама Шатуновская, ни ее дочь не могли знать, что хотел и чего не хотел делать Сталин. Микоян упоминает Шатуновскую несколько раз в своих собственных воспоминаниях, но там нет ничего подобного. Ее книга изобилует такими россказнями.

В любом случае Лено сам обнаружил, что она совершенно не заслуживает доверия. Очевидно, он включил эту сплетню просто потому, что она помогает создать «злой образ» Сталина. Ссылка на книгу «Реабилитация. Как это было» т. 2, с. 904 – чистейший блеф. На с. 904 содержится краткий биографический очерк Шатуновской. В нем ничего не говорится ни о каком-либо обращении, ни об отказе Сталина.

Поспелов… предпочел положиться на «свидетельства», которые были добыты под пытками в процессе фабрикации дела против арестованного шефа НКВД Ягоды (Л 573).

Это заявление само по себе лживо. Любой, кто прочитает протокол мартовского Московского процесса 1938 г., поймет, что Ягода был осужден не на основании свидетельств других, а на основании своих собственных признаний. Другие обвиняемые тоже дали показания о деятельности Ягоды, но у нас нет абсолютно никаких свидетельств, что какие-то из этих показаний были «сфабрикованы», а тем более что кто-либо из тех, кто давал эти показания, подвергался «пыткам». Как мы покажем далее, Ягода сам признался в соучастии в убийстве Кирова, но решительно отверг другие обвинения против него. Это – веское доказательство того, что его не пытали. Более того, показания Ягоды на процессе совпадают с его досудебными показаниями на допросах, которые были опубликованы в 1997 г., которые мы также рассмотрим в настоящей книге.

Лено повторяет ту же самую ложь страницей позже:

Якушев был преступником, палачом и сообщником в фабрикации Сталиным фальшивых дел против Ягоды и десятков других (Л 574–575).

Лено избегает рассматривать Московские процессы в целом или Московский процесс 1938 г., на котором Ягода был подсудимым, поэтому у него нет совершенно никаких оснований заявлять, что дело против Ягоды является «фальшивкой». Лено не приводит никаких доказательств, что Якушев был палачом, поэтому он не имеет права заявлять, что он был таковым. Что касается обвинения Лено, что Якушев был «преступником», то это просто непонятно и непоследовательно: «преступником» в чем? Это звучит «негативно» – в том-то, несомненно, и все дело – но это совершенно ничего не значит.

Еще одна записка существенно усилила образ убийцы-одиночки и сфабрикованного уголовного дела против зиновьевцев (Л 581).

Упомянутая записка (с. 582 и следующие за ней) дает «образ» – слово, которым здесь пользуется Лено, – но не дает никаких доказательств в подтверждении обвинения в фабрикации. Наоборот, записка является частью кампании (хрущевской эпохи), призванной доказать, что Киров был убит по приказу Сталина. Преследуя эту цель, авторы записки игнорируют любые доказательства, которые ведут к любым другим выводам. Это фактически веское доказательство того, что Серов и его люди, которые писали записку, не имели свидетельств, которые могли бы дискредитировать приговоры Московских процессов.

Заметьте разницу между этим заявлением и логическим противоречием, что «отсутствие доказательств – это не доказательство отсутствия», неким наивным аргументом. Мы не заявляем здесь, что именно «недостаточность доказательств» того, что Николаев был «убийцей-одиночкой», доказывает, что он таковым не был. Мы утверждаем, что подручные Хрущева привели бы любые свидетельства, которые они смогли бы найти, что Николаев был «убийцей-одиночкой», поскольку они очень хотели доказать, что он был таковым, а в дальнейшем заявить, что он был таковым в любом случае. То, что они не привели таких свидетельств, – самое веское возможное доказательство того, что таких свидетельств не существует.

Если бы люди Хрущева смогли найти доказательства, подтверждающие их выводы, они, бесспорно, привели бы их. Следовательно, мы можем быть уверены в том, что подручные Хрущева, Серов и Ко., не смогли найти таких доказательств. Однако они имели абсолютный доступ ко всему, включая свидетельства, которые они уничтожили (Л 592), и все свидетельства, которые не разрешили увидеть Лено, Кирилиной и другим. Это само по себе – лучшее возможное указание на то, что такие свидетельства существуют. Между тем у нас есть огромное количество доказательств, что Николаев был участником заговора.

Лено признает, что словам Серова нельзя доверять:

Серов был человеком Хрущева на протяжении всего этого периода (Л 591).

Время от времени Лено проявляет скептицизм к действиям Серова. Но весь анализ Лено фундаментально основан на материалах отчетов Серова об убийстве Кирова, все они были нацелены на то, чтобы ложно обвинить Сталина и опровергнуть любой намек на то, что Николаев участвовал в каком-либо заговоре. Лено не добавляет, что это окончательно компрометирует все, что пришлось сказать Серову, будь то об убийстве Кирова или о чем-либо еще. Это едва ли удивительно, так как Лено приходит к тому же предвзятому выводу, к которому пришли Серов и Ко. Фактически Лено признает, что это люди Хрущева в апреле 1956 г. придумали версию, что Николаев был «убийцей-одиночкой» (Л 578–579).

Следовательно, несмотря на его мудрые слова, предостерегающие его читателей о том, что Серов и Хрущев стремились не раскрыть правду, а втянуть Сталина в убийство Кирова, Лено оказывается очень доверчивым к тому, что говорит Серов.

Например, Серов является единственным источником версии хрущевской эпохи, поныне повторяемой официально и сегодня, что Берия и/или Сталин приказали убить Радека и Сокольникова в тюремном лагере. Нет никаких причин принимать эту версию. Даже если НКВД-шники, которых называл Серов, якобы признавшиеся в этих убийствах, сделали заявления, которые Серов приписывает им, – а у нас нет этих заявлений, лишь утверждение Серова – это вовсе не означало бы, что эти заявления правдивы. Как признает сам Лено, Серов и Хрущев сфабриковали множество фальшивок в этот период, чтобы попытаться реабилитировать всех тех, кто был репрессирован в 1930-е годы, и обвинить Сталина. Лено прекрасно рассматривает способы, с помощью которых можно восстановить воспоминания о прошлых событиях (Л 9–11).

Однако Лено все же принимает эту версию (Л 486). Нужна лишь небольшая проверка, чтобы доказать, что Серов здесь тоже лгал. Мы поместили доказательство в отдельном коротком приложении для заинтересованного читателя (см. Приложение 2). Лено мог бы так же легко выполнить эту проверку.

Поскольку Лено предпочел не проверять заявление Серова, ему следовало, по крайней мере, обосновать отсутствие подкрепления доказательства фактами, а при условии практики Лено, которую он все-таки подтверждает документами, дискредитации Сталина, когда только это возможно, доверие к Серову ничтожно. Возможно, неудача Лено проявить скептицизм в этом отдельном случае является отражением того, что Лено похож на Серова: прикипевший к предвзятой идее, что не было никаких заговоров и что, таким образом, Николаев был «убийцей-одиночкой».

Они (авторы отчета Серова, ниже) продемонстрировали, что обвиняемые, включая Ягоду, почти наверняка не были виновны ни в каком заговоре (Л 595).

Это заявление Лено тоже является ложным. Текст отчета, который следует далее (Л 595–599), содержит доказуемую ложь, которую опровергает сама книга Лено. Например, следующее высказывание из отчета Серова от 31 августа 1956 г. опровергает непосредственно сам Лено:

…следует заметить, что даже накануне процесса у следователей не было никаких доказательств интереса со стороны Николаева к кому-либо из бывших оппозиционеров, а тем более (тесных) связей между ним и Котолыновым, Румянцевым или другими из обвиняемых (Л 596).

Собственная книга Лено доказывает, что это заявление Серова – умышленная ложь, как мы покажем в других главах настоящего исследования. Николаев писал о Котолынове в своем дневнике, непосредственно упоминал его еще 4 декабря 1934 г. и далее описывал роль Котолынова в подготовке его (Николаева) к убийству. Сегодня у нас есть эти данные, и Лено приводит некоторые из них. Серов просто утаил их от комиссии Молотова. Лено также подчеркивает, что Серов утаил и другие материалы от комиссии Молотова (которой был направлен отчет в 1956 г.), а другие материалы были уничтожены по его распоряжению. Таким образом, если бы Молотов даже захотел сам изучить исходные документы по делу Кирова, Серов мог скрыть свидетельства от него.

Остальная часть отчета Серова рассматривает свидетельские показания после 1934 г., связанные с Кировым, которые мы рассмотрим в отдельной части данного исследования. Сейчас мы лишь заметим, что вышеприведенное примечание Лено неверно. Отчет Серова чрезвычайно бесчестный. Он содержит многочисленные умышленные фальсификации. Мы идентифицируем некоторые из более значительных образчиков лжи позже. Но в нем столько неправды, что идентифицировать ее всю – означало бы неоправданно и бесцельно растянуть данный анализ.

Наиболее важным для наших целей является тот факт, что отчет Серова не содержит совершенно никаких доказательств того, что Ягода и другие обвиняемые Московского процесса были невиновны в убийстве Кирова. Мы рассмотрим этот вопрос подробно в главах о Московских процессах. Они являются показательными, чтобы осознать весь размах нечестности Лено.

Лено заявляет:

Никто не «прикрывал» Сталина в этот момент – хрущевцы раскрыли многие из его самых гнусных преступлений (Л 604).

Это заявление ложно. Хрущев и его соратники не раскрыли ни одного «преступления» Сталина. До сего дня каждое отдельное предполагаемое «раскрытие» «преступлений», приписываемых Хрущевым и компанией Сталину, оказывалось фальшивкой.

Лено упоминает «…Жукова, очевидно, читавшего вслух архивные документы» на Пленуме Центрального Комитета 1957 г. Но Лено не сообщает своим читателям, что Жуков зачитывал сфальсифицированную копию письма Якира Сталину от 9 июня 1937 г., опуская откровенное признание Якира в том, что он виновен в предательстве. Лено ссылается на речь А. Н. Шелепина (Л 635) перед XXII съездом Партии в 1961 г. и цитирует также ссылку Хрущева на речь Шелепина (Л 636). Лено не указывает, что речь Шелепина состоит из фальсификаций от начала до конца.

Лено цитирует письмо Александра Яковлева 1990 г. об убийстве Кирова, включая следующую строку:

Ягоду ложно поместили среди членов несуществующего «право-троцкистского блока» (Л 639).

Лено должен был знать из исследований Гетти и Бруэ в 1980-е годы, что Право-троцкистский блок существовал на самом деле. Он никак не может не знать об этом труде, поскольку он заявляет, что он получал помощь от Гетти. Однако он не информирует читателей, что Яковлев либо лгал, либо просто был в этом некомпетентен.

Лено заявляет:

Для высокопоставленных большевистских деятелей было очень распространенной практикой называть партнеров «домохозяйками» – так делал Сталин в более поздние годы (Л 672).

Лено не дает никаких доказательств в поддержку этого заявления.

Мы могли бы дать еще примеры ложных утверждений в книге Лено. Но основная суть должна бьггь ясна уже сейчас. Лено часто высказывает утверждения без доказательств, когда эти утверждения либо явно лживые, либо когда нет никаких доказательств в их поддержку.

На протяжении своей длинной книги Лено высказывает ряд утверждений, которые ложны и не были доказаны научными исследованиями. Каждый ученый делает ошибки. Однако Лено не делает ошибки случайно. Каждое из этих ложных утверждений имеет одну и ту же политическую направленность. Всех их можно для удобства назвать термином «антисталинские». В этой объемной книге я не смог найти ни одного примера ошибочного утверждения, которое склонно показать Сталина «хорошим». Все ошибки Лено направлены на то, чтобы показать Сталина «плохим».

Это невозможно объяснить обычным возникновением заблуждений или ошибок, появление которых можно ожидать в любом большом и сложном научном труде. Случайно допускаемые ошибки имели бы разные политические тенденции. Нельзя их приписать и небрежности. Они являются доказательством отсутствия объективности у Лено, его антикоммунистической и антисталинской пристрастности априори.

Лено пишет:

Непосредственно в результате насильственной коллективизации в 1932–1933 гг. от голода умерло более пяти миллионов людей (Л 3).

Это ложное утверждение. Никакие научные данные о голоде 1932–1933 гг. не подтверждают ничего, даже отдаленно напоминающего это. Антикоммунисты ищут такие свидетельства уже многие годы. Факт в том, что голод случался в истории России каждые 2–4 года, имея такую тенденцию как минимум уже тысячу лет. Труд американского ученого Марка Тогера, который посвятил свою жизнь исследованию этих явлений голода, убедительно демонстрирует это.

Фактически коллективизация была необходима для того, чтобы остановить этот бесконечный цикл голода и повысить сельскохозяйственное производство, по крайней мере, до такой степени, при которой люди не умирают от голода или от болезней, связанных с голодом.

Благодаря именно коллективизации, голод 1932–1933 гг. был последним голодом в истории СССР за исключением голода 1946–1947 гг., вызванного стечением ужасной разрухи от войны и суровыми климатическими условиями. Спорный момент – хорошо или плохо управилось Советское правительство с голодом 1946–1947 гг., но никто не заявляет, что он был преднамеренным. После этого СССР никогда больше не страдал от голода.

Лено пишет:

Никита Хрущев вспоминал двух других «истеричных» женщин-обвинителей, поддерживаемых Сталиным, аспирантку-историка Николаенко в Киеве и комсомольского работника в Москве Мишакову… При судебном разбирательстве Заговора врачей как раз перед его смертью, Сталин снова использовал женщину, которой помыкали ее начальники-мужчины, доктора Лидию Тимашук, хотя Тимашук не была, возможно, психически больна в клиническом смысле этого слова так, как были больны Волкова и Николаенко.

Циничное использование Сталиным в своих интересах отчаянных, а иногда и психически больных женщин было особенно порочным примером основной практики советского руководства… (Л 278).

Все это совершенно не так. Хрущев откровенно лгал по поводу Тимашук и «Заговора врачей» в своем «Закрытом докладе». Лено очевидно не знает того, что Тимашук не имела никакого отношения к «Заговору Врачей». Она попыталась проинформировать партийных чиновников о неправильном лечении члена Политбюро Андрея Жданова в августе 1948 г. Тимашук была награждена орденом Ленина в январе 1953 г., но она была лишена его в апреле 1953 г., когда Лаврентий Берия рассмотрел обвинения «Заговора врачей», нашел их беспочвенными и убедил Президиум освободить всех арестованных врачей.

Все письма Тимашук к различным чиновникам по поводу этих событий были опубликованы с комментариями в Русском историческом журнале «Источник» в 1997 г., задолго до того как Лено начал писать свою книгу. Кажется, Лено «поверил» Джонатану Бренту и Владимиру Наумову, написавшим «Последнее преступление Сталина», ужасную, нечестную книгу, которая искажает подробности «Заговора врачей», намеренно замалчивая свидетельства, которые не подтверждают их тезисы, – нечто подобное тому, чем занимается и Лено. Эта книга получила потрясающе отрицательную рецензию со стороны сверх-антикоммунистического сионистского исследователя Геннадия Костырченко в российском сионистском журнале «Лекхайм» в октябре 2004 г.

Сталин не «использовал» Тимашук. В самом деле нет никаких доказательств, что у Сталина были хоть какие-то отношения с ней вообще. Однако главный вывод для наших целей заключается в следующем: Лено выступил с этим обвинением несмотря на то, что у него не было свидетельств в его подтверждение. И снова получается, что Лено высказывает любые утверждения, пока они представляют Сталина «плохим». Это и есть прием ошибочных суждений Лено.

Лено очевидно «верил» и рассказам Хрущева о Николаенко и Мишаковой. Тем не менее главная тема его книги – показать, как Хрущев и его соратники пытались «подставить» Сталина как убийцу Кирова, утаивая и уничтожая свидетельства, до того как им окончательно пришлось оставить эти попытки, как безнадежные. Тогда с какой стати Лено «поверил» Хрущеву по этому поводу? Очевидно, потому что это представляет собой хорошую «антисталинскую» байку.

Лено пишет:

…ряд специалистов и администраторов комиссариата Орджоникидзе был обвинен в саботаже, а некоторые были арестованы. Орджоникидзе сделал попытку защитить некоторых из этих людей, что завершилось личным конфликтом со Сталиным накануне февральского Пленума ЦК в 1937 г. и смертью Орджоникидзе, вероятно, самоубийством (Л 466).

И снова это полнейшая ложь. Орджоникидзе не сделал ни одной попытки «защитить» своих подчиненных. Более того, не было никакого «личного конфликта со Сталиным» – его просто-напросто никогда и не было. Нет никаких доказательств этого. Мало того – нет никаких доказательств и того, что Орджоникидзе покончил жизнь самоубийством! Здесь единственный источник Лено – книга Олега Хлевнюка «Сталин и Орджоникидзе» (1993 г. – есть и перевод на английский язык). Хлевнюк утверждает, что Орджоникидзе выступил против Сталина, поссорился с ним и застрелился. Однако у Хлевнюка нет доказательств ни по одному из этих пунктов. Он, очевидно, основал свою версию на введении хрущевской эпохи к биографии Орджоникидзе, в котором были сделаны эти заявления, тоже без доказательств. Когда эта биография была переиздана через несколько лет после снятия Хрущева, эта ничем не подтверждаемая информация была вырезана. Лено не имел права использовать вторичный источник в качестве доказательства. Ему следовало проверить его.

Лено заявляет:

Во второй половине дня 25 апреля (1957 г.) Президиум собрался для обсуждения реабилитации Тухачевского, Якира и Уборевича, трех главных генералов, казненных за предательство в 1937 г. … Хрущев бросил вызов: «Пусть старые члены Политбюро расскажут нам, как они решили вопрос о привлечении Якира к суду, как был подготовлен этот первый шаг». Маршал Жуков поддержал Хрущева словами: «Мы должны докопаться до сути этого» (Л 601).

На следующей странице Лено обсуждает июньский 1957 г. Пленум Центрального Комитета, на котором вновь возник этот вопрос:

Жуков и Шверник поставили в вину Молотову, Кагановичу и Маленкову ведущую роль в Терроре, при этом Жуков, по всей видимости, зачитывал вслух архивные документы (Л 602).

Лено цитирует протокол этого Пленума, опубликованный в 1999 г., в котором маршал Жуков прочитал текст письма Якира Сталину от 9 июня 1937 г. Относящийся к данному делу раздел протокола гласит следующее:

Вы Якира все знаете, он был известным растущим и крупнейшим работником. Он был не за что арестован. 29 июня 1937 года, накануне своей смерти, он написал письмо Сталину, в котором обращается:

«Родной, близкий товарищ Сталин! Я смею так к Вам обратиться, ибо все сказал, и мне кажется, что я честный и преданный партии, государству, народу боец, каким я был многие годы. Вся моя сознательная жизнь прошла в самоотверженной, честной работе на виду партии и ее руководителей. Я умираю со словами любви к Вам, партии, стране, с горячей верой в победу коммунизма» (Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стенограмма июльского Пленума ЦК КПСС и другие документы. М.: МДФ, 1999. С. 37).

В 1994 г. был опубликован текст «Отчета Шверника» от 1963–1964 гг. Хрущеву в отношении этих военных, который содержал более полный текст письма Якира. Вот этот текст:

«Родной близкий тов. Сталин. Я смею так к Вам обращаться, ибо я все сказал, все отдал и мне кажется, что я снова честный, преданный партии, государству, народу боец, каким я был многие годы. Вся моя сознательная жизнь прошла в самоотверженной честной работе на виду партии, ее руководителей – потом провал в кошмар, в непоправимый ужас предательства… Следствие закончено. Мне предъявлено обвинение в государственной измене, я признал свою вину, я полностью раскаялся. Я верю безгранично в правоту и целесообразность решения суда и правительства… Теперь я честен каждым своим словом, я умру со словами любви к Вам, партии и стране, с безграничной верой в победу коммунизма».

Этот более полный текст был опубликован в 1994 г. в сборнике «Военные Архивы России (1993)», с. 50; в «Трагедия РККА» («Военно-Исторический Архив», 1994, № 1. С. 194). Наконец, он был опубликован в авторитетной и известной книге «Реабилитация. Как Это Было». Т. 2 (2003), с. 688.

Этот документ является веским доказательством того, что Якир, а через некоторое время остальные командиры, которых судили и казнили с ним, были виновны. Их вина наводит на мысль, что признания Бухарина на мартовском 1938 г. Московском показательном процессе были правдивы, поскольку Бухарин обвинял Тухачевского. Они имеют важнейшее значение для темы, которую изучал Лено. Но нет никаких следов их в его книге.

Мы знаем, что Лено знаком с отчетом Шверника, так как он рассматривает часть его, касающуюся убийства Кирова, и делает вывод, что «ведущееся расследование, кажется, было беспристрастным» (Л 630–638). Конечно, возможно, что Лено не читал отчета целиком, а лишь ту часть, которая была связана с Кировым. Если так, то это был серьезный недочет со стороны Лено.

Этот отрывок тоже является еще одним доказательством того, что Хрущеву и его людям ни в коем случае нельзя доверять. Неясно, знал ли маршал Жуков, что он читает письмо, которое было сфальсифицировано путем изъятия некоторых мест. И такое случалось не раз. На XXII съезде партии в октябре 1961 г. Александр Шелепин, глава КГБ при Хрущеве (после Серова), прочитал то же самое письмо Якира в своем обращении к съезду и тоже утаил признание Якира в вине!

Лено обсуждает закрытый доклад Хрущева ХХ партсъезду от 25 февраля 1956 г. на с. 571 и последующих. Для его целей он важен, так как знаменует начало официального расследования убийства Кирова, документацию о котором содержит вторая половина объемной книги Лено. Тем не менее Лено никогда не упоминает того факта, что каждое «разоблачение», совершаемое Хрущевым о преступлениях и злодеяниях, приписываемых Сталину или Лаврентию Берии, было фальшивкой. Этот факт был хорошо известен, по крайней мере, с начала 2008 г., когда моя книга на эту тему стала сенсацией в России. Однако некоторые из этих образчиков лжи уже давно признаны. Но Лено принимает речь Хрущева за чистую монету.

Позднее, в связи с июньским 1957 г. Пленумом Лено заявляет, что «хрущевцы раскрыли многие из его (Сталина) самых гнусных преступлений» (Л 604).

Но Лено не упоминает ни одного из них.

В президиуме

Трудно поверить, что это случайность, ибо фактически нет никаких доказательству что Хрущев «разоблачил» хотя бы одно «преступление» – не только на июньском 1957 г. Пленуме, но хотя бы когда-нибудь! Каждое отдельное голословное утверждение у которое сделал Хрущев о «преступлении» Сталина, на проверку оказывалось фальшивкой. Российское издание моей книги на эту тему («Антисталинская подлость») было опубликовано и широко разрекламировано в России задолго до того, как была закончена книга Лено. Но даже если б это было не так или если бы Лено не слышал о ней, ни Лено, ни любой другой историк не имеет право принимать слово Хрущева или кого-либо другого за «правду», не попытавшись найти доказательства. Так принято поступать со всеми фактами, о которых заявляет кто бы то ни было. Но это особенно касается Хрущева, так как Лено рассматривает мотивы Хрущева в попытке возложить вину за убийство Кирова на Сталина.

В разделе под названием «Были ли действия (попытки) по замене Сталина Кировым?» Лено замечает, что в отчете за 1963 г. указано, что «ряд делегатов XVII съезда партии (проведенного в январе 1934 г. – Г.Ф.) хотел упразднить должность генерального секретаря и вернуть партию к «коллективному руководству»… (Л 614). Лено, очевидно, не знает, что сам Сталин уже пытался три раза уйти с поста генерального секретаря – 19 августа 1924 г., 27 декабря 1926 г. и 19 декабря 1927 г. В последний раз (в 1927 г.), когда его просьба о разрешении уйти с поста не была одобрена Центральным Комитетом, Сталин сделал предложение «уничтожить» пост генерального секретаря. Это предложение тоже было отвергнуто.

Однако после XVII съезда ВКП(б) термин «генеральный секретарь» больше не употреблялся. Сталин был избран просто в секретариат, а его имя было среди имен остальных секретарей. Например, в соответствующем разделе протокола XVIII партсъезда в марте 1939 г. все секретари приведены в списке по алфавиту, то есть как равные.

18 марта 1946 г. Пленум ЦК принял резолюцию о составе Политбюро, Секретариата и Оргбюро партии. Здесь Сталин действительно был приведен в списке перед остальными секретарями, не по алфавиту. Однако Георгий Маленков тоже был вписан не по алфавиту. И опять нет никаких упоминаний поста «генерального секретаря».

И снова Сталин был избран просто членом Секретариата на Пленуме Центрального Комитета после XIX съезда партии в октябре 1952 г. Даже официальное сообщение о смерти Сталина 5 марта 1953 г. просто заявляло, что его постами были Председатель Совета Министров СССР и Секретарь ЦК КПСС.

То есть Сталин не был генеральным секретарем Партии после 1934 г. Более того, он и ранее хотел уйти с этой должности и упразднить ее.

Лено либо не знает этих фактов, либо не делится ими со своими читателями.

Хрущев, однако, действовал иначе. На сентябрьском 1953 г. Пленуме ЦК Хрущев распорядился, чтобы его избрали «первым секретарем Центрального Комитета КПСС», т. е. на пост, которого не существовало прежде. В 1964 г. Леонид Брежнев стал преемником Хрущева на посту Первого секретаря, а в 1966 г. был избран на новый пост Генерального секретаря партии, что стало титулом всех советских руководителей до Михаила Горбачева включительно.

Лено пишет:

После арестов Антонова, Толмазова и Звездова люди Агранова стали накапливать существенные доказательства о продолжении поддержания дружеских связей среди сторонников Зиновьева. Их рассматривали как нити в расширившейся паутине политического заговора. Сталин и сотрудники центрального аппарата НКВД были чрезвычайно подозрительны в отношении «двурушничества» среди бывших зиновьевцев. В частности, их волновала директива, которую Зиновьев предположительно пустил в обращение среди своих последователей в 1928 г., чтобы они публично отреклись от своих убеждений и вновь вступили в партию. Сталин и Агранов предпочли рассматривать эту директиву как знак того, что Зиновьев пытался подорвать партию изнутри (Л 306).

Понятно, что о члене партии, который повторно вступал в партию не из-за приверженности ее линии, а по какой-то иной причине, будь это простой карьеризм или, как утверждается здесь, план «подточить ее изнутри» во взаимодействии с другими, использовать членство в партии для попытки получить привилегированный доступ к партийным постам и членам партии, говорили, что он виновен в «двурушничестве» – выражение, означаюшее «лживость, неискренность», которое существует и в английском языке. «Лицемерие» – это тоже подходящий эквивалент «двурушничества». Такой человек заявлял о верности партии, в то время как на самом деле он подрывал ее; клялся следовать партийной дисциплине, а в действительности подчинялся дисциплине своей собственной фракции. Если бывшие зиновьевцы были все еще верны Зиновьеву, то они были членами партийной фракции, а такие фракции были запрещены по настоянию Ленина на X съезде партии в 1921 г.[13]

Если связи между бывшими сторонниками Зиновьева были «дружескими», а не политическими, тогда они не являлись бы свидетельством о заговоре. Однако у Лено нет никаких доказательств, что эти связи были лишь «дружескими» или что это были лишь «бывшие» зиновьевцы, т. е. больше не были членами действующей фракции, нелегальной по правилам партии. Никаких доказательств, то есть никаких кроме первоначальных показаний этих людей после их ареста. Но это ненадежные доказательства. Во-первых, от всех подозреваемых как невиновных, так и виновных, можно ожидать, что они будут отрицать вину во время первого допроса. Во-вторых, подозреваемые вскоре изменили свои показания и признались, что все еще являются членами подпольной зиновьевской группы.

Таким образом, Лено не решает этот вопрос на основании имеющихся доказательств, а вместо этого просто заявляет, что эти подозреваемые являлись лишь «бывшими» зиновьевцами. Тезис Лено заключается в том, что Николаев был «убийцей-одиночкой». Для этого тезиса важно, чтобы эти люди не имели политического формирования, отдельного от формирования их партийных организаций.

Не было ничего необычного в опасениях Сталина насчет «двурушничества». Если вышеупомянутые люди были искренними сторонниками партийной линии, все было в порядке, и Николаев был действительно «убийцей-одиночкой». Если же нет, то Николаев был членом тайной террористической организации заговорщиков внутри партии.

Вопрос здесь касается не психологического состояния Сталина («чрезвычайно подозрительный»), а факта – существовал такой заговор или нет?

В 1928 г. Зиновьев писал своим сторонникам, настаивая на том, чтобы они снова вступили в партию, как поступил ранее он. 10 декабря 1934 г. Антонов сказал:

Румянцев был… неудовлетворен позицией, которую занял Зиновьев, рекомендовавший вернуться в партию на особых условиях (Л 307).

Единственным условием, допускаемым для человека, который хотел вступить или повторно вступить в партию, была клятва, что он поддерживает линию партии. «Особые условия» в словах Антонова подозрительны как раз потому, что они подразумевают, что Зиновьев имел в виду другие причины. 11 декабря, днем позже, Звездов признался, что он знал о подпольной антипартийной организации, которая действительно существовала:

Я знаю, что на протяжении 1933–1934 гг. бывшие лидеры зиновьевской оппозиции Бакаев, Харитонов, Гертик и сам Зиновьев возобновили усилия по восстановлению своей организации.

Бывшие лидеры зиновьевской оппозиции, которые были в Москве и были (тоже) тесно связаны с Ленинградом, надеялись втянуть нашу прежнюю комсомольскую группу из бывших зиновьевцев в борьбу с партией и партийным руководством. Антонов Николай, с которым я учусь в институте, рассказывал мне об этом… Антонов услышал об этом от Котолынова… (Антонов) сказал, что теперь активизируются прежние связи и готовится новая атака на партийное руководство (Л 309).

На следующих страницах своей книги Лено цитирует множество свидетельств того, что бывшие зиновьевцы действительно сформировали подпольную группу против руководства и, следовательно, вновь вступили в партию обманным путем или как «двурушники». Документ Лено под номером 55 – это признание Звездова от 12 декабря, в котором он подробно описывает членов Ленинградских групп. Он начинается с ссылки на допрос от 11 декабря, во время которого Звездов уже «доказал существование в Москве контрреволюционной организации, основанной на базе бывшего троцкистско-зиновьевского блока» (Л 310).

После многословной выдержки из признания Звездова от 12 декабря Лено спрашивает: «Почему признались Звездов и другие предполагаемые члены “Ленинградского центра”?». После чего Лено переходит к выдвижению всех причин – угроз, пыток, феномена «Рубашова» – кроме одного: что они все признались, потому что это была правда. Лено даже не выдвигает ее в качестве возможного варианта! Это бросающееся в глаза исключение показывает, что Лено, очевидно, просто изначально предполагает, что признания были ложными, фальшивыми и «написанными по сценарию». А то, что Лено считает себя обязанным сделать такое допущение, даже неявно демонстрирует другой факт: Лено не имеет абсолютно никаких доказательств в подтверждение своего допущения – потому что, если бы они у него были, хотя бы какие-нибудь, он, конечно, привел бы их.

Лено воспроизводит отрывки признания Толмазова от 12 декабря (Документ № 56, Л 314–316). Толмазов подтверждает существование подпольных московской и ленинградской групп зиновьевцев. Согласно переводу Лено Толмазов даже использовал слово «центр» для описания этих групп.

На с. 316 Лено соглашается с тем, что Котолынов признал, что зиновьевцы повторно вступили в партию нечестным путем и поддерживали свою организацию. Лено не предоставляет текст этого допроса и скрывает от читателей то, что этот текст был опубликован в другом месте. Мы обсудим этот документ в другой главе. В нем Котолынов признает, что письмо Зиновьева 1928 г. было «письменной инструкцией по обману партии». Лено не информирует своих читателей об этом заявлении Котолынова. Какой бы ни была причина, по которой он опустил его, это разрушает его доводы.

Подведем итог: существует огромное количество свидетельств из допросов, что зиновьевцы в Ленинграде и Москве действительно вступали повторно в партию, как «двурушники». Нет совершенно никаких доказательств, что эти признания были «написаны по сценарию»,

Покойный Пьер Бруэ был неистово враждебен по отношению к Сталину и был сторонником Троцкого. По его словам, сведущими людьми просто воспринималось как должное, что когда оппозиционеры обычно вновь вступали в партию, они поступали так «двурушнически».

Лев Седов называл группу Смирнова либо «бывшими капитулянтами», либо «троцкистскими капитулянтами». Все знали, начиная с 1929 г., что люди в группе Смирнова на самом деле не капитулировали, а пытались одурачить аппарат и были способны организоваться в виде оппозиции внутри партии. Этот факт был настолько общеизвестен, что Андрес Нин, испанец, депортированный из Советского Союза в августе 1930 г., объяснил это открыто своим немецким товарищам из «Die permanente Revolution» (перманентной революции), которая напечатала его заявление без видимых проблем.

«Молодые турки», «левые сталинисты», они (Я. Э. Стен и В. В. Ломинадзе) уже начали организовываться и действовать как оппозиция в 1929 г., были разоблачены в 1930 г. и продолжали свою оппозиционную деятельность несмотря на публичное признание в ошибках и самокритику, что побудило аппарат называть их «двурушниками».

Несмотря на такое наглое «двурушничество», Сталин был бы глупцом, если бы не заподозрил этого! Как бы там ни было, он правильно повел себя в этом случае. Компетентное, честное изучение доказательств должно привести к выводу, что подпольные зиновьевские группы существовали на самом деле.

Долг ученого в том, чтобы развивать способность быть объективным в интерпретации фактов. Как ученые, мы не должны доверять нашим собственным предвзятым идеям более, чем мыслям других. В конце концов, это наши собственные идеи, которые, скорее всего, уведут нас по ложному пути.

В системе уголовного судопроизводства присяжные должны судить о виновности или невиновности обвиняемого лишь на основании фактов, правильно интерпретированных. Судьи и адвокаты осведомляются у присяжных обо всем, что могло бы помешать им решить дело исключительно на основании фактов. Если пристрастия или предвзятые идеи присяжного настолько сильны, что помешали бы ему принять решение исключительно на основании фактов, такой присяжный должен быть отстранен от этого дела. Его (или ее) пристрастия, предубеждения и/или предвзятые идеи помешают присяжному объективно изучить факты.

Все, включая историков, имеют пристрастия, предубеждения и предвзятые идеи. Ученый в любой области науки обязан отдавать себе отчет о них, не доверять им и должен принимать их во внимание. Это также истинно и важно как для историка, так и для физика или химика.

Явные, открытые, общепризнанные и очевидные пристрастия и предубеждения распознать легче всего. Однако, разумеется, можно симулировать объективность, а при этом на самом деле позволять своим предубеждениям и пристрастиям предопределять результаты своего исследования. Такой вид завуалированного пристрастия более коварен, его труднее распознать, и он, скорее всего, собьет с пути тех читателей, которые излишне доверчивы или которым не хватает знаний о предмете обсуждения.

Лено не делает попыток ни сдерживать, ни даже скрывать своих сильных антикоммунистических пристрастий. Он дает им полную волю. Невозможно не поразиться частому и страстному выражению Лено его антикоммунистических взглядов. Как будто Лено не осознает, что любое пристрастие неизбежно подрывает объективность и, таким образом, делает невозможным выявление истины.

Засим мы рассмотрим некоторые из наиболее вопиющих примеров явного изъявления пристрастий в книге Лено. Я не выдвигаю претензий по поводу компетентности, что было бы не нужно в любом случае, лишь перечень таких пристрастий. Дальнейшие примеры антикоммунистических пристрастий рассматриваются в других главах нашего исследования. Я также пропускаю обсуждение «Введения» Лено (с. 1–18) здесь, так как оно уже было рассмотрено отдельно.

В Главе 1 Лено называет Ленина «нетерпимым», а Сталина «мстительным». Он не дает доказательств ни по одному из этих утверждений. Этот недостаток доказательств низводит эти примечания до статуса чистейшего оскорбления, не более чем изъявления личных пристрастий Лено. Более того, он сам позднее приводит свидетельства против «мстительности» Сталина, подчеркивая, что Сталин «поддерживал или даже инициировал реабилитацию» бывших оппозиционеров, которые выступали на XVII съезде партии в январе 1934 г. (Л 127).

Лено говорит, что Киров «держался» Сталина, «какими бы ни были его личные сомнения или опасения» (Л 63), но не приводит никаких свидетельств того, что у Кирова были какие-нибудь «сомнения или опасения» вообще. Лено называет статью Сталина «Головокружение от успехов» от 2 марта 1930 г. «по всей видимости, преднамеренной попыткой сделать козлами отпущения чиновников на местах» (Л 108). Это хороший пример антикоммунистического двойного стандарта. Когда коммунист, не говоря уже о Сталине, бросает клич о сдержанности (и смягчении), предполагается, что у него на уме злые тайные помыслы. Обычно в случае с некоммунистом такого предположения не делалось бы – разумеется, если тому не было доказательств.

Лено называет Андрея Жданова «стойким сталинистом» (Л 111). Слово «стойкий» означает «несгибаемый в борьбе», но Лено не привел никаких случаев борьбы, в которых Жданов доказал свою несгибаемость. В том виде, как этот эпитет был употреблен здесь, он кажется обобщенным отрицательным комментарием, брошенным вскользь. И снова, по словам Лено, Киров «большинством воспринимался как один из приспешников-убийц деспота» (Л 119). Но его свидетелем этого восприятия «большинства» является Баллард, британский консул в Ленинграде, человек, который едва ли может представлять собой выразителя точки зрения «большинства». У Лено достаточно места, чтобы продемонстрировать, как действовал Киров в роли «убийцы», но он этого не делает. Что касается «приспешника» – слова, которое раньше имело положительный смысл, – Лено, очевидно, употребляет его лишь из-за его негативного подтекста. Как «стойкий», так и «приспешник» сообщает нам о приверженности Лено, но не дает никакой информации о Кирове.

Лено называет труд заключенных «рабским трудом» (Л 125). Заключенных американских или других тюрем, которые работают, никогда не называют «рабами». Правильный термин – это «пенитенциарный труд», который применялся и применяется в Соединенных Штатах и других капиталистических странах, где его никогда не называют «рабским трудом». Это еще один пример антикоммунистического «двойного стандарта».

А. А. Жданов

Лено заявляет, что «Сталин восхищался Заковским за его подход к поддержанию общественного порядка методом “выжженной земли”» (Л 145). Он не приводит никаких свидетельств этому заявлению. Как Лено может быть «медиумом» Сталина – знать его мысли? Что значит «подход к поддержанию общественного порядка методом “выжженной земли”»? Кажется, ответ будет таким: ничего. Еще раз, это всего лишь оскорбление.

При цитировании «Плана» Николаева по убийству Кирова Лено комментирует примечание Николаева «Мы и Они» следующим образом:

[обратите внимание на противопоставление обычного населения коммунистической элите] (Л 241).

Это пример того, что можно было назвать «чревовещанием». Лено хотел бы, чтобы мы поверили в то, что их «хотел сказать» Николаев. Лено хотел бы, чтобы Николаев сказал их – но он не сказал, поэтому Лено вкладывает эти слова ему в рот. В действительности нет никаких намеков, что Николаев хотел сказать нечто подобное.

Принимая во внимание остальные факты, под «нами» Николаев почти наверняка имел в виду «мы, подпольный троцкистско-зиновьевский блок», а под «ними» – сталинское руководство. Однако предвзятое мнение Лено, что Николаев был «убийцей-одиночкой», препятствует рассмотрению этой возможности. Лено страстно желает обнаружить доказательство антибольшевистских настроений среди рабочих вообще. Действительно, не может быть, чтобы Николаев имел в виду «население в целом».

Более того, в опубликованных отрывках из дневника, писем и допросов Николаева он вообще никогда не упоминает «население в целом». Рассуждения коммунистов в то время опирались на классовое сознание. Николаев никогда бы не предположил, что советское население – это одна группа людей, объединенных общими интересами, «в целом». Если бы он имел в виду «рабочий класс» или «крестьянство», он бы так и сказал.

Лено описывает специальный закон, принятый в начале декабря 1934 г., оговаривающий срочные и сокращенные суды и казни за терроризм следующим образом:

При реальном чрезвычайном положении (реальной необходимости) – Киров был первым высшим партийным руководителем, который получил пулю после Ленина в 1918 г., – партийные лидеры все-таки заявили о праве прибегнуть к государственному террору (Л 255).

Закон от 1 декабря 1934 г. описывает процедуру, подобную военному суду. Это не имеет ничего общего с «государственным террором», однако этот смутный термин понятен. Это опять антикоммунистический двойной стандарт. Во «Введении» Лено выражает критику «Патриотического акта» администрации Буша и бессрочное содержание под арестом без суда и следствия в бухте Гуантанамо на Кубе лиц, подозреваемых в террористической деятельности, – это нечто, в чем он не обвиняет даже СССР сталинской эпохи. Но Лено не называет действие американской администрации «государственным террором». Более того, эта ускоренная и упрощенная процедура суда не применялась ни на одном из трех публичных Московских процессов 1936, 1937 и 1938 гг., на которых обвиняемые имели право апелляции. Некоторые из этих апелляций были опубликованы.

Лено заявляет:

…истинная личность Николаева, коммуниста из рабочего класса, который восстал против режима, была потенциально разрушительной для официальных версий реальности. Ее нужно было замолчать (Л 274).

На с. 344 Лено повторяет мнение, что если бы Николаев оказался рабочим, это было бы «катастрофой для советской пропаганды». Но Лено нигде не приводит никаких доказательств в подтверждение этого утверждения. Неудивительно! Вряд ли они были. Многие оппозиционеры были рабочими или бывшими рабочими. В 1920-е годы была даже группа «Рабочая оппозиция». В том, что еще один оппозиционер был выходцем из рабочего класса, не было ничего нового и само по себе это не могло иметь особого значения.

Более того, хотя Николаев и был по происхождению выходцем из рабочего класса, он значительно удалился от рабочего класса на практике. Несколько лет у него была привилегированная работа «белого воротничка». Лено не проявляет любопытства в отношении того, как это могло произойти. Одной очевидной возможностью является то, что он получал эти привилегированные должности благодаря членству в подпольной зиновьевской группе. Некоторые из зиновьевцев занимали партийные должности среднего уровня и были в состоянии воспользоваться своим влиянием. Поэтому карьера Николаева значительно отличалась от карьер большинства других рабочих в Ленинграде и в СССР в целом.

Лено обвиняет Синельникова, биографа Кирова хрущевской эпохи, в незнании роли Кирова в том, что Лено называет «жестоким усмирением сельского населения Азербайджана» во время Гражданской войны (Л 524). Однако он не рассказывает нам, какая будто бы «жестокость» имела место и какое отношение будто бы имел к этому Киров. Краткое резюме самого Лено деятельности Кирова в Азербайджане во время Гражданской войны не содержит таких заявлений (Л 50–51, 57–63). Таким образом, как и Синельников, Лено «не знал», что произошло во время этого периода. Далее в книге Лено позволяет себе следующую тираду:

Автор этого отчета непреднамеренно раскрывает очень многое о природе «правды» в большевистской риторике к середине 1930-х годов. Чиновник рассматривает августовский показательный процесс 1936 г., которым управляли из центра, как установление «истинной» революционной версии, при этом отвергая альтернативную версию Енукидзе, как «контрреволюционную». Доказательства в пользу альтернативных версий не относятся к делу – единственный критерий правды – это теперь заявления центральных властей или сюжетные линии, представленные в массовых спектаклях, организованных ими. Более того, верящие в сталинскую «правду» гораздо меньше заботятся о том, соответствует ли она реальному миру, нежели о том, могут ли они продемонстрировать свою власть, принуждая других повторять ее догмы. Для Сталина и его верноподданных возможность заставить все население повторять их «истинную» версию событий как индексировала, так и восстанавливала их власть (Л 504–505).

И снова Лено не приводит никаких доказательств этого огульного обобщения. Эти антикоммунистические разглагольствования смахивают также на прикрытие, «дымовую завесу». Августовский Московский процесс 1936 г. фактически предоставил огромное количество свидетельств по убийству Кирова. Лено игнорирует их все, а потом говорит, что именно коммунисты сочли «свидетельства», не имеющими отношения к делу! Любой, кто озаботится прочтением этих досудебных материалов следствия, которые теперь доступны, – опубликованный протокол августовского Московского процесса 1936 г. и материалы из архива Троцкого в Гарварде, в которых «блок» троцкистов и зиновьевцев, включая его членов, признается самим Троцким, и это лишь немногие – увидит, что советские власти очень интересовались доказательствами.

Как раз для Лено, а не для автора отчета или для большевиков в целом, «свидетельства… не имеют отношения к делу». Мы посвятим часть настоящего исследования изучению досудебных допросов Г. Г. Ягоды, комиссара внутренних дел и таким образом главы НКВД до августа 1936 г., и обвиняемого на мартовском Московском процессе 1938 г. В этих признаниях Ягода называет непосредственно Енукидзе соучастником в убийстве Кирова. Эти признания приводятся без всяких сомнений в качестве свидетельства известными антикоммунистическими учеными. Вовлечение Енукидзе в убийство Кирова полностью объяснило бы его попытку ограничить убийство рамками личной мести, а не представить его политическим терроризмом. В этой главе мы продемонстрируем, что Лено знаком с этими материалами – было бы невозможно ему не знать их – но он скрывает их от своих читателей, потому что свидетельства, которые они содержат, полностью опровергают гипотезу Лено об «убийце-одиночке».

Лено часто обращается за помощью к так называемому «аргументу с помощью кавычек». Лено ставит в кавычки, выражающие сомнение, некоторые заявления и утверждения, не объясняя своим читателям, что это значит или почему он это делает. Очевидно, это высказывания, такие как признания, и утверждения, которые Лено считает ложными. Однако он никогда не объясняет, что приводит его к мысли об их ложности. Не приводит Лено и доказательств, что они ложны. Нас заставляют предполагать, подозревать, что кавычки предназначены для того, чтобы дать сигнал читателю, что ему следует относиться к этим высказываниям и утверждениям с подозрением или же с явным недоверием. Однако Лено не объясняет, как именно должны его читатели менять свое мнение в результате употребления кавычек, выражающих сомнение.

Ученые стараются объяснить факты, разрабатывая гипотезы. Вообще говоря, по делу об убийстве Кирова существенны две гипотезы:

Гипотеза № 1: В убийстве Кирова Николаев действовал как член подпольной оппозиционной группы.

Гипотеза № 2: Все свидетельства, которые указывают на существовании этой подпольной оппозиционной группы, были сфальсифицированы «Сталиным» – самим Сталиным, НКВД и/ или прокуратурой, действовавшей по их инструкциям, и т. д.

Далее в своей книге Лено исследует попытки хрущевской эпохи признать недействительными свидетельства 1930-х годов в отношении убийства Кирова. Далее мы кратко рассмотрим исследование Лено. Но Лено осознает, что Хрущев и его сторонники пытались навесить убийство Кирова на Сталина, а также пытались доказать, что не существовало абсолютно никаких заговоров. Лено признает, что хрущевцы прибегали к фальсификациям. В любом случае его исследование хрущевских махинаций не является оправданием того, что он сам не изучил имеющиеся свидетельства.

В применении Лено эта практика использования кавычек, выражающих сомнение, – еще одна форма «подмены посылки желаемым для себя выводом» – допущение ложности определенных заявлений и утверждений без доказательства их ложности. Как любой исследователь Лено обязан доказать, что эти утверждения ложны. Поскольку Лено никогда не объясняет применение кавычек, кажется, что он пытается сообщить своим читателям, что он доказал или опроверг какие-то данные, чего он никогда не делал. Мы приведем здесь некоторые примеры.

Если мы правильно понимаем, эта практика «аргумента с помощью кавычек» своего рода «россказни». Пользуясь кавычками, Лено неявно (и, несомненно, ненамеренно) признается своим внимательным читателям, что он не может доказать то, что, как он заявляет, доказал, но не хочет признать этого. Такой аргумент в этом случае является еще одним примером текстуальной или риторической стратегий, которые, как чувствует Лено, он должен применить, чтобы убедить читателей, что он доказал свое предположение, скрывая то, что на самом деле у него очень мало доказательств в подтверждение своей гипотезы. Ибо исследователь, у которого были бы доказательства, четко бы изложил их, а Лено не делает этого.

Лено пишет:

Со временем Николаев «сознался», что он привлек Шатского для наблюдения за квартирой Кирова и постоянно свидетельствовал, что Котолынов руководил заговором об убийстве Кирова (Л 288).

Все исследователи должны быть готовы к тому, что найдут данные, которые не подтверждают их гипотезы, и разобрать такие данные честно и объективно. Поскольку Лено не разъясняет здесь применение им кавычек, мы можем сделать вывод, что он сомневается в том, что это признание искреннее, потому что оно противоречит его гипотезе, что не существовало никакого заговора и Николаев действовал в одиночку. Лено обязан дать читателям объяснение кавычек и сомнений или подозрений, которые они предполагают.

Через две страницы Лено снова делает это:

В деле Николаева Агранов продвинулся за счет «признания» Петра Николаева о его участии в заговоре с целью убийства Кирова… Существовала предполагаемая «контрреволюционная группа», состоявшая из бывших оппозиционеров из комсомольцев Выборгского района и других знакомых Николаева…

В деле «контрреволюционной группы», которая со временем станет так называемым «ленинградским центром», Соколов оказался до сих пор единственным действительно результативным арестом (кроме самого Николаева) … Он назвал большое число бывших оппозиционеров, которые предположительно составляли группу, все еще противостоявшую партии, и он поместил Николаева в эту группу. Это было продвижением вперед к «доказательству» такого заговора, который Агранов должен был создать для Сталина (Л 290–291).

На с. 304 слова «ленинградский центр» и «московский центр» встречаются шесть раз, а «центр» один раз отдельно. Лено ставит их каждый раз в кавычки. Логика Лено, видимо, такова: если правильным является тезис о том, что Николаев действовал в одиночку, то не могло быть никакой группы, и, следовательно, ленинградского и московского центров. Следовательно, любое признание, в котором они появлялись, должно быть ложным, а любое доказательство или свидетельство сфабриковано.

Я. С. Агранов

Таким образом, Лено готовит основания для своего уже заготовленного вывода. Так, например, Лено заявляет:

9 декабря Владимир Румянцев, арестованный 6 декабря, обеспечил следователей первым «свидетельством» того, что можно истолковать как заговорщическая деятельность Зиновьева и Каменева (Л 304).

Почему «свидетельство» в кавычках?

Тезис Лено должен заключаться в том, что все за исключением Николаева были ложно обвинены и осуждены. Но если это было так, то всякое свидетельство, которое противоречит его предвзятым идеям, должно было быть фальсификацией – поэтому не на самом деле свидетельство, а «свидетельство».

На с. 308 Лено использует кавычки четыре раза, дважды выделяя «ленинградский центр». Остальные две пары относятся к признаниям Звездова:

Кажется, именно Василий Звездов обеспечил Агранова победоносным «свидетельством» о существовании хорошо организованного «ленинградского центра», замышлявшего заговор против партийного руководства… Два дня спустя… он все-таки «подтвердил» существование подпольной зиновьевской организации, посвятившей себя борьбе с партийным руководством.

На самом деле этот отрывок все-таки сообщает читателю полезную информацию, хоть и косвенно – а именно, что нет свидетельств, которые убедили бы Лено, что такая подпольная зиновьевская организация действительно существовала! Ибо в деле о тайной, заговорщической группе вряд ли может быть какое-нибудь другое доказательство ее существования кроме доказательства – свидетельства – со стороны ее членов. Те, кто подобно Лено, заранее относятся скептически ко всем таким доказательствам, должны быть откровенны и тотчас же признать, что они решили игнорировать все доказательства, которые существуют или, по здравому размышлению, могли бы существовать.

На следующей странице Лено заключает в кавычки «ленинградский центр», «московский центр», «группы» и «центры». Затем он заявляет:

Звездов следовал их сценарию.

Какому «сценарию»? Я намеренно пользуюсь здесь кавычками, так как Лено не представляет совершенно никаких доказательств, что такой «сценарий» существовал. Он приписывает какой-то «сценарий» следователям, но не сообщает нам, как они смогли заставить подозреваемых сделать признания, следуя этому так называемому «сценарию». При отсутствии каких-либо доказательств «сценарий» остается измышлением ума Лено – отчего я и пользуюсь здесь кавычками.

Предвзятость Лено навязывает повсюду его собственные выводы. На с. 313 он пишет:

Почему признались Звездов и другие предполагаемые члены «ленинградского центра»?

Затем Лено рассматривает «жестокое физическое обращение», «другие формы пыток» и другие предполагаемые причины того, что арестованные могли дать фальшивые признания. Однако он не приводит никаких доказательств, что в этом деле или в каком-либо следствии по делу (убийства) Кирова применялись какие-либо средства принуждения для получения фальшивых признаний.

Возможность того, что Звездова и/или других обвиняемых принуждали давать фальшивые признания, – это гипотеза. Как все гипотезы она должна исчезнуть, если недостаточно доказательств в ее поддержку. Гипотеза, которая не подтверждается никакими доказательствами, не нуждается в опровержении; она «разваливается под собственным весом». В случае с данной гипотезой Лено – по которой те, кто подобно Звездову признались, что был заговор и что в нем был замешан Николаев и т. п., потому что их убедили или принудили следовать некоему «сценарию», составленному следователями, Лено не приводит никаких доказательств вообще. Это вынуждает любого честного исследователя отказаться от нее в пользу гипотез, которые лучше объясняют существующие доказательства.

Лено никогда не рассматривает возможность того, что признания могли быть подлинными, несмотря на то, что они взаимно подтверждают друг друга, и что он не может найти абсолютно никаких доказательств, что они фальшивы. Любой компетентный и честный следователь рассматривает все возможные объяснения, которые удовлетворяют свидетельствам, включая те, которые противоречат его предварительной гипотезе. Лено так не поступает.

На с. 324 Лено пишет:

Кроме того, 13-го Генрих Люшков получил гибельное «признание» от Румянцева, который подробно описал предполагаемые связи между московским и ленинградским «центрами».

Далее на той же странице Лено ставит в кавычки «контрреволюционную группу», отмечая, что «Котолынов, очевидно, не опроверг такой ярлык». Единственный человек, «опровергающий такой ярлык», – это Лено, и он не указывает причин, по которым он поступает так.

Когда Лено рассматривает ранние признания Николаева, во время которых обвиняемый заявлял, что он действовал в одиночку, он не ставит в кавычки слово «признание». Несомненно, это можно объяснить тем, что собственная гипотеза Лено заключается в том, что Николаев действовал один. Следовательно, он не хочет сообщить своим читателям, что эти ранние признания могли быть фальшивыми.

Позже Николаев недвусмысленно признал, что часть его задания заключалась в том, чтобы разыграть из себя «убийцу-одиночку»:

«…я должен был характеризовать убийство Кирова как индивидуальный акт с целью сокрытия участия в нем зиновьевской группы» (т. 1, с. 266).

Этот отрывок взят из обвинительного акта прокурора. Этот документ перепечатан Лено в его книге, но с некоторыми значительными пропусками. Этот отрывок – один из тех, которые пропустил Лено. Мы рассмотрим его более подробно в последующей главе о документах, которые не включает Лено.

Секундного размышления достаточно, чтобы любой понял, что самые ранние признания обвиняемого обычно те, которые вероятнее всего содержат больше всего лжи. Николаев не мог отрицать собственной роли в убийстве Кирова – он был пойман с поличным. Однако он мог отрицать любую роль других, и этим он занимался по крайней мере пару дней.

На с. 327 Лено пишет:

Пришла пора прессе разоблачить «истинных» преступников, совершивших это преступление.

На с. 343 Лено пишет:

…сотрудники НКВД были заинтересованы в том, чтобы продемонстрировать на суде, что Николаев… был членом «контрреволюционной зиновьевско-троцкистской организации» в 1934 г.

В этом случае мы знаем, что Лено неправ. Более того, почти наверняка он намеренно вводит в заблуждение своих читателей. Мы знаем с середины 1980-х годов, что блок зиновьевцев и троцкистов существовал на самом деле. Седов и Троцкий писали друг другу об этом. Просто невозможно, чтобы Лено не знал этого факта, опубликованного в крупных журналах четверть века назад. Кроме того, Лено признает помощь Арча Гетто (Л 15), одного из двух исследователей, которые обнародовали переписку Седова и Троцкого о блоке (Getty & Naumov О. The Road to Terror (1999)).

Лено не хватило ответственности проинформировать своих читателей об этом факте. Вместо этого он пытается с помощью кавычек подвергнуть сомнению его существование.

Одна старая история советует адвокатам в суде: «Когда у вас нет доказательств, нападайте на человека». Лено часто позволяет себе давать комментарии о личности Сталина. Эти комментарии всегда оскорбительные и никогда не сопровождаются доказательствами. Что только могло подвигнуть историка настолько отказаться от всяких притязаний на объективность? Возможно, Лено чувствует необходимость доказывать снова и снова, что он «на стороне справедливости» – что, хотя он и свидетельствует о том, что Сталин не потворствовал убийству Кирова, это не значит, что он «сталинист». Ведь в самом начале своей книги Лено считает для себя очень важным уверить своих читателей в своих безупречных антисталинских наклонностях (Л 16).

Какими бы ни были причины для этого, факт остается фактом, что аргументация ad hominem — это логический и риторический софизм. Более того, внимательный читатель понимает, что аргумент ad hominem – это подразумеваемое допущение, что у человека, пользующегося им, есть лишь слабые доказательства, которые подтверждают его довод, или нет вообще никаких доказательств. Какие бы ни были причины для Лено воспользоваться им (этим доводом), его просто нечем подтвердить. Мы дадим несколько примеров этого необоснованного психологического подхода в качестве дальнейших доказательств изначальной слабости аргументов Лено в этой книге.

Лено приводит свидетельства того, что Сталин вел скромный образ жизни, описывает дружбу Сталина с Кировым, пишет, что Киров останавливался в квартире Сталина во время поездок в Москву (Л 138–139). Возможно, вынужденный с большой неохотой описывать то, что можно было бы истолковать как положительное изображение Сталина, Лено продолжает:

На одном уровне вопрос о личной дружбе Кирова и Сталина не относится к делу. Многие люди, которые знали Сталина, давали комментарий, что он был великим актером, мастером скрывать свои истинные чувства и мысли. Он, несомненно, был способен тепло приветствовать кого-либо, в то же время замышляя заговор против этого человека (Л 140).

Лено не приводит никаких доказательств в подтверждение этого заявления. Не снисходит он также и до того, чтобы назвать хотя бы одного человека из тех «многих людей». Более того, он не задумывается о том, чтобы задаться вопросом, как они могли вообще «знать» это о Сталине или о ком-либо еще. Откуда им были известны «истинные чувства» Сталина, чтобы знать, что он «скрывает» их? И наоборот, если Сталин был таким «мастером скрывать свои истинные чувства», откуда эти люди «знали» их?

Это замечание кажется примером хорошо задокументированного антикоммунистического двойного стандарта. Когда некоммунист сердечен и дружелюбен, это демонстрирует его истинную натуру. Когда коммунист ведет себя так же, он двуличен, «скрывает свои истинные чувства и мысли», которые, конечно же, должны быть «нехорошими», потому что он коммунист…

Лено довершает эти суждения эпизодом, который должен проиллюстрировать двуличность, о которой он заявляет.

Кроме того, внешняя любезность среди высшего руководства и их семей в сталинистской элите часто скрывала жестокое политическое соперничество. В декабре 1934 г., например, муж Марии Сванидзе Александр донес в НКВД на Авеля Енукидзе, что он якобы замышлял заговор против советского руководства с целью государственного переворота⁹⁰. Сванидзе и Енукидзе регулярно навещали вместе Сталина в теплой домашней обстановке (Л 759).

Этот отрывок разоблачает, хотя и не так, как, по-видимому, предполагал Лено. Его сноска 90 относится к книге Юрия Жукова «Иной Сталин», объемом свыше 500 страниц, и тем не менее Лено не дает ссылку на страницу. Мы обнаружили ее на странице 176. Жуков, как ни странно, датирует донос Сванидзе на Енукидзе не декабрем 1934 г., а «первыми днями января 1935 г.». Лено забывает проинформировать своих читателей, что уже в следующем абзаце Жуков приводит признания как Енукидзе, так и Петерсона, сделанные через несколько минут после их ареста, что они действительно замышляли такой переворот.

Ни за что не догадаться ни по одной из многочисленных ссылок Лено на книгу Жукова или на его важную статью в «Вопросах истории» (2000 г.), что Жуков сделал вывод на основании фактов, что Енукидзе действительно замышлял заговор против Сталина, ни что Жуков смог привести огромное количество доказательств в подтверждение этому предположению, к которому он приходит лишь с большой неохотой и к концу своей статьи. Не информирует Лено своих читателей и о том, что если Жуков прав, то это опровергает собственную гипотезу Лено о том, что Николаев был «убийцей-одиночкой», ибо Енукидзе признался, что был главным игроком в заговоре правых, троцкистов и зиновьевцев с целью убийства Кирова.

Разумеется, Сванидзе был обязан сообщить информацию о таком заговоре, более того, организованном таким высокопоставленным и настолько доверенным лицом, каким был Енукидзе. Поэтому отрывок, который цитирует Лено, чтобы проиллюстрировать «жестокое политическое соперничество» среди «сталинистской элиты», выполняет свою задачу – но совсем иначе, нежели планировал Лено. Он в большой мере подкрепляет другие факты, что оппозиционные заговоры 1930-х годов были реальны и серьезны, таким образом косвенно помогая опровергнуть тезис Лено об убийстве Кирова.

После обрисовки в общих чертах попытки Сталина расследовать возможную фабрикацию дел ОГПУ (которое вот-вот преобразуют в НКВД) и побеспокоиться о том, чтобы получить квалифицированных прокуроров, Лено утверждает:

Для Сталина акцент на «революционную законность» имел отношение к установлению порядка и контролю над НКВД и необязательно с заботой об уменьшении насилия со стороны государства (Л 143).

Можно было бы возразить, что «контроль над НКВД» – это как раз и есть попытка «уменьшить насилие со стороны государства». Вдобавок нам нужно спросить: «Откуда Лено вообще может знать, каковы были мотивы Сталина?». Лено допускает, что у Сталина скорее были бюрократические мотивы, а не какие-то иные, к которым могли благожелательно отнестись читатели, такие как уменьшение насилия. Это демонстрирует, что снова задействован двойной антикоммунистический стандарт Лено. Политику некоммуниста, который бы проявил внимание к расследованию фальсификации дел полицией и привлечению квалифицированных прокуроров, по-видимому, похвалили бы.

Двумя страницами далее Лено снова «сканирует телепатически» Сталина. Упоминая, что Ягода хотел, чтобы Леонида Заковского назначили на должность в Ленинградский НКВД, Лено замечает, что

Сталин восхищался Заковским за его подход к наведению общественного порядка с помощью тактики выжженной земли (Л 145).

Это утверждение несет вообще неясный смысл. Это все лишь попытка показать Сталина как человека «восхищающегося» чем-то «плохим», то есть «наведением общественного порядка тактикой выжженной земли». Чем бы это ни было, едва ли это может быть хорошим. Лено никак не подтверждает это заявление и не объясняет, почему Сталин «восхищался» Заковским или даже «восхищался» ли он им вообще. Этот отрывок просто выставляет напоказ предубеждения Лено.

Еще один пример игр в «психологию» – фактически оскорбление (навешивание ярлыков) – со стороны Лено (с. 256):

Советский лидер был подозрителен и злопамятен (таил злобу на других).

Откуда Лено знает об этом? Не спрашивайте! Это незначительный пример по сравнению со многими другими, такими как следующий:

Ясно, что Сталин в начале 1930-х годов склонялся к методичной слежке за бывшими оппозиционерами и подавлению любого намека на непокорность с их стороны (Л 277).

Однако в соответствии с документом, который цитирует Лено, это не имеет никакого отношения к «слежке за бывшими оппозиционерами». Редколлегия «Большевика», ведущего журнала партии, предложила опубликовать письмо Энгельса. Сталин написал довод, неодобрительный в отношении письма Энгельса и предлагающий его не публиковать, и этот документ был затем одобрен Центральным Комитетом. Само письмо Энгельса не опубликовали, а вместо него Зиновьев, эксперт по международным делам в редколлегии, написал статью, в которой резюмировал его содержание. В ответ Каганович несколькими днями позже заявил, что Зиновьев должен был написать объяснение (но он еще не сделал этого), и в то же самое время сказал, что сам он статью Энгельса не одобрил.

Это была вовсе не «методичная слежка за бывшими оппозиционерами». Если бы за деятельностью Зиновьева «методично следили», его статью не напечатали бы вообще. Если бы Сталин был действительно «злопамятным» человеком, Зиновьева вообще никогда бы не назначили в редколлегию «Большевика». Зиновьева уже исключали из партии, посылали на работу в провинциальный город, а потом восстановили на высокой партийной должности, когда он поклялся, что теперь поддерживает линию партии.

Вильгельм Кнорин, еще один специалист Коминтерна, был снят с должности главного редактора. Кнорин никогда не был связан с оппозицией. Зиновьев был уволен из редколлегии, потому что он действительно написал эту спорную статью (под псевдонимом). Письмо Сталина Кагановичу подчеркивает, что Зиновьев не только не единственный виноватый человек – но более того, он не главный виновник.

Лено совершенно неправильно истолковал этот инцидент. Что показывает эта последовательность событий, так это фактически то, что Сталин не был «злопамятен» и всячески старался дать Зиновьеву еще один шанс.

Лено заявляет:

Мятеж Нахаева и многие другие инциденты показывают, что реакция Сталина на убийство Кирова была типичной для него лично и для большевистской власти в целом. В ней отразилось практически все – настойчивая уверенность в том, что за убийством наверняка стоит контрреволюционный заговор, немедленное обращение к внесудебным средствам, казнь заложников, поиск зарубежных связей и гнев на предполагаемую некомпетентность НКВД (Л 277).

В действительности мятеж Нахаева не демонстрирует ничего подобного. Нахаев попытался поднять восстание среди добровольцев гражданской обороны, заявляя, что страной руководят «евреи-коммунисты». Согласно документам, которые цитирует Лено, Нахаев ушел из партии «в виде протеста против исключения лидеров оппозиции в 1927 г.». Авторы этой записки не информируют нас, были ли лидерами, против исключения которых протестовал Нахаев, Зиновьев и Каменев или Троцкий и его главные сторонники, или другие.

Дело в том, что Зиновьев, Каменев, Троцкий и его приверженцы и многие другие оппозиционеры имели действительно еврейское происхождение, в то время как Сталин и его Политбюро не были таковыми (за исключением Лазаря Кагановича). Разумеется, казалось, что происходило что-то, что на первый взгляд не имело смысла. Конечно, оказалось, что Нахаев имел контакты с генералом Быковым, который – насколько нам позволяют судить опубликованные документы – поддерживал связь с эстонской разведкой.

Конечно, если бы у Лено были доказательства, что происходило нечто другое – что Нахаев действовал по собственной инициативе, что Быков не был вовлечен в это дело или не имел связей с Эстонией – он мог проинформировать своих читателей об этих доказательствах. Таким образом, мы предполагаем, что у него их нет.

Кроме антикоммунистической приверженности здесь нет никаких особых причин сомневаться в предполагаемых связях Быкова с эстонской разведслужбой или в этом же отношении сомневаться в связях Николаева с латвийской разведкой через Георгса Бисениекса, латвийского консула. Современная наука в достаточной степени подтвердила документами тот факт, что подобно Германии, Японии и Польше, прибалтийские страны проводили широкомасштабные шпионские операции внутри СССР, а также эффективность советских контрмер и глубину проникновения в эти шпионские сети. Это не означает, разумеется, что все подозрения о такой деятельности становились автоматически достоверными. Однако подозрения СССР в шпионской деятельности были реалистичными, а не параноидальными.

Использование Лено сочетания «многие другие инциденты», не называя ни один из них, – это просто «треп». Это блеф, подразумеваемое допущение того, относительно чего у него нет доказательств, и он фальсифицирует последующее. В деле Нахаева не «прибегали» ни к каким «внесудебным средствам». И заключительная точка: ни один из отчетов, которые цитирует Лено в качестве своих первоисточников, касающихся дела Нахаева, не упоминает «казни заложников».

Теперь у нас есть огромное количество доказательств-первоисточников о так называемом «терроре» (традиционным и более точным советским обозначением этого периода была «Ежовщина») и причинах, по которым он имел место. Вместо того чтобы сослаться на него, Лено приписывает это характеру Сталина:

Но чтобы вернуться к недавнему делу о терроре – Сталин заказал его. Он был мстительным и жадным к власти человеком и, возможно, садистом в клиническом смысле этого слова… В то же время его обращение к массовым процессам было поступком неудовлетворенной ярости или опускания рук… (Л 470).

Всегда склонный верить худшему… (Л 470).

Когда Сталин решил, что оппозиционеры были в какой-то степени виноваты, подробности индивидуальной вины или невиновности его не беспокоили (Л 471).

Все это ложь, ничто из этого не подтверждается фактами. Сталин не заказывал никакого «террора», кроме подавления мятежных и преступных банд, которые, как сообщали местные партийные руководители, орудовали и грабили их районы. Нам достаточно хорошо понятны реакции Сталина на многие из этих событий, потому что многие из документов того периода, которые были опубликованы, сопровождаются пометками Сталина на полях, которые тоже были опубликованы. Нет абсолютно никаких свидетельств «жажды власти», «мстительности» или «ярости». У нас множество доказательств того, что Сталин интересовался свидетельскими показаниями, подробностями расследований. Тем не менее именно это Лено предлагает в качестве исторического толкования этого сложного и трагического периода.

Логическая ошибка, известная как «подмена посылки желательным для себя выводом», хорошо известна ученым. Википедия определяет ее следующим образом:

Ошибку petītiō principiī (предвосхищения основания) совершают, «когда утверждение, которое требует доказательства, принимается без доказательства…»[14]

Как мы продемонстрируем, Лено допускает эту ошибку с поразительной частотой. Этот факт сам по себе требует объяснения. Мы предложим гипотезу, которая, возможно, объяснит это. Однако сначала мы установим истинность этого утверждения путем рассмотрения большого количества отрывков, в которых Лено допускает эту ошибку.

Лено заявляет, что Звездов был «арестован и расстрелян по сфабрикованному обвинению» (Л 187). Это безосновательное заявление. Сам этот вопрос – законность обвинений против подсудимых на декабрьском процессе об убийстве Кирова в 1934 г. – тема книги Лено. Здесь, в начале этой книги, толщиной более 800 с лишним страниц, Лено допускает без доказательств то, что он, предположительно, пытается обнаружить. Как мы увидим, истинное состояние дел противоречит тому, что говорит здесь Лено. В 1934 г. существовало и существует сегодня огромное количество доказательств, свидетельствующих о вине Звездова и других обвиняемых, осужденных и казненных за заговор с целью убийства Кирова. Нет абсолютно никаких доказательств, что обвинения против Звездова или против кого-либо из остальных подсудимых, были «сфабрикованы».

На с. 313 Лено спрашивает: «Почему сознались Звездов и остальные предполагаемые члены “ленинградского центра”»? Затем он предполагает, что они были невиновны, и поэтому их, наверное, ввели в заблуждение «обещаниями помилования», угрожали пытками и т. п. Однако работа историков заключается не в том, чтобы делать предположения, а в том, чтобы делать выводы на основе доказательств. У Лено нет доказательств того, что хотя бы один из обвиняемых был невиновен. Более того, Лено сам информирует нас, что Звездов был одним из тех, кто признался на суде в том, что участвовал в убийстве (Л 360). То есть существует доказательство того, что обвинения против Звездова не были сфабрикованы. Лено не показывает, что это доказательство фальшивое или его перевешивает какое-то другое доказательство.

Когда историк желает, чтобы его читатели «допустили» достоверность его гипотезы, можно простить читателя, если тот подозревает, что это должно быть именно так только потому, что данный историк знает, что у него нет доказательств в подтверждение своей гипотезы. Такая тактика может быть понятна со стороны адвоката на уголовном процессе, который знает, что у его клиента очень неубедительные доводы – даже если бы они вызвали возражения со стороны прокурора. В конце концов, адвокаты не преследуют объективную истину. Но тактика, такая как «подмена посылки желательным для себя выводом», «предположением, которое должно быть доказано», совершенно неуместна в исторических исследованиях.

Лено заявляет, что Сталин «к 9 декабря выбрал объекты для дела о заговоре… основными целями были Зиновьев и Каменев» (Л 304). Это ключевой пункт в исследовании Лено, которому мы посвящаем специальный раздел далее в данном обзоре. По сути Лено не приводит никаких доказательств ни о каком решении, ни об этом, ни фактически о каком-либо другом, которое принял Сталин к 9 декабря.

Лено допускает, что признание Николаева от 13 декабря, должно быть, фальшивое, называя его «особенно невероятным с учетом русской традиции революционного терроризма». Но к чему это предположение, что убийцы всегда следовали традиции? Разумеется, это вовсе не аргумент. Еще меньше это похоже на доказательство того, что признание было ложным (Л 317). Лено замечает, что первые признания Николаева были в том, что он действовал один. Однако у него нет никаких доказательств в подтверждение своего предположения, что лишь его первые признания были правдивыми. Поэтому он просто предполагает это.

Можно было бы заподозрить, что Лено хочет, чтобы признание Николаева было фальшивым, потому что если оно истинно, то это опровергает весь тезис Лено. Задача историка в том, чтобы проверить свою гипотезу с помощью имеющихся свидетельств. Когда свидетельства не подтверждают гипотезу историка, тот попросту отбрасывает эту гипотезу – а не свидетельства. Лено отбрасывает второе.

Лено делает следующие заявление:

Агранов продолжал обрабатывать Николаева. 15 и 16 декабря они оба сложили версию о развитии заговора, которая основывалась на фальсификации бесед, которые происходили во время реальных встреч Николаева с Шатским и Соколовым и на придуманных встречах с Котолыновым (Л 321).

Так как Лено не приводит никаких фактов «фальсификации» или «придумывания», справедливо предположить, что ему не известен ни один из таковых. Очевидно, он допускает эту «фальсификацию» ради своего предопределенного вывода, во «спасение» его перед лицом фактов, которые опровергают его. Кажется, Лено проясняет это, говоря затем:

«Потом у Николаева был ряд почти наверняка вымышленных встреч с Котолыновым…» (Л 321).

Каковы доказательства и аргументы Лено в пользу того, что эти встречи были «почти наверняка вымышленными»? У него их нет. Это Лено, а не Агранов и Николаев, «фабрикует» истории. Кроме того, даже «почти наверняка вымышленные» оставляет лазейку для той возможности, что встречи на самом деле все-таки состоялись. Но Лено никогда не рассматривает эту возможность.

По этому пункту в книге читатель может распознать главный принцип автора. Когда Лено вынужден противостоять фактам, которые противоречат его предвзятому выводу, – а именно, что Николаев был «убийцей-одиночкой», а все остальные обвиняемые во всех процессах были «подставлены», – он отбрасывает этот факт, предполагая, что он фальшивый.

На с. 336 Лено признает, что 15 и 18 декабря Юскин «признался» – кавычки сомнения Лено – что он знает по их встречам, что Николаев планировал нападение на Кирова. Лено продолжает:

Вероятно, допрашивавшие Юскина опустили из протоколов попытки Юскина объяснить, что его комментарии об убийстве Сталина подразумевались саркастически (Л 321).

Почему Лено заявляет, что это предполагаемое опущение было сделано «вероятно»? Он не приводит доказательств, ни даже доводов в подтверждение этого заявления. Очевидно, он попросту допускает это, потому что, если он не поступил так, это помешало бы его тезису или даже погубило его.

На декабрьском процессе 1934 г. Соколов сделал общее признание, возлагающее вину на Звездова (который тоже признался), Антонова, Котолынова и Николаева в террористическом заговоре. Лено говорит: «Он четко следовал сценарию НКВД» (Л 361). Но что за «сценарий НКВД» это был? Лено не дает абсолютно никаких доказательств, что такой «сценарий» существовал. И снова он, кажется, не осознает, что он должен доказать, а не допустить, что это или любое другое свидетельство, которое противоречит его тезису, было сфабриковано.

На с. 460 Лено заявляет, что обвинения против Петерсона, командира Кремлевского гарнизона, были «сфабрикованы». Читатели Лено никогда бы не узнали этого, но было опубликовано огромное количество свидетельств против Петерсона. Были ли они все «сфабрикованы» или нет, нужно проанализировать, а не предположить. Что касается этих документов, то никем не было выдвинуто никаких доказательств в подтверждение гипотезы о том, что они были «сфабрикованы». Другие писатели, особенно военный историк Н. С. Черушев, также предполагают, что Петерсона подставили, но не могут привести никаких доказательств, что это было так. Лено даже не отсылает читателя к этим другим историкам.

Лено поднимает дело Петерсона посреди дискуссии о «Кремлевском деле» 1935 г. Лено считает, что оно тоже было сфабриковано. И опять он не дает доказательств, что это было так. Он несколько раз цитирует исследование Кремлевского дела русского историка Юрия Жукова. Но он не информирует своих читателей о том, что Жуков сделал вывод, что Кремлевское дело было не фальшивкой, а настоящим делом.

Через несколько страниц Лено пишет:

Изменения в позиции Сталина с 1934 по 1935 гг. были связаны с его решимостью разобраться с бывшими оппозиционерами, по крайней мере с левыми, раз и навсегда… (Л 462).

Несомненно, Лено не знает, какова была «позиция» (или «мотивы») Сталина. Еще раз он делает допущения. Это специфическое допущение вызывает враждебное чувство, в нем представлена лишь одна гипотеза – что «бывшие» (по версии Лено) оппозиционеры были невиновны в заговорах, в которых их обвиняли. Однако явная цель книги Лено – это расследовать убийство Кирова и установить, было ли оно совершено «убийцей-одиночкой» или, как утверждало на тот момент Советское государство, подпольной террористической организацией (или группой взаимосвязанных организаций) оппозиционеров. Утверждать, как это делает здесь Лено, что судебные преследования в 1935 г. и позднее возникли не в результате расследования, а по желанию Сталина избавиться от «бывших оппозиционеров» – это значит, предположить то, что требует доказательств, полностью «подменить посылку» о вине или невиновности «желательным для себя выводом».

Описывая Московский процесс августа 1936 г. как «позорный» и заявляя, что он проходил по «сценарию» (Л 464), Лено предполагает, что ему необязательно приводить какие-либо доказательства того, что свидетельские показания, дававшиеся на нем, фальшивые. Единственным самым главным вопросом на этом процессе было убийство Кирова. Оно широко (подробно) обсуждается обвиняемыми, которые описывают Зиновьевскую организацию. Правда, другие исследователи тоже допускали, что процесс был написан по «сценарию». Но это не делает такие допущения истинными. Ответственность Лено состоит в том, чтобы исследовать все свидетельства в деле убийства Кирова. Он же совершенно пренебрегает этим процессом.

На самом деле, никто никогда не доказал, что какое-то из свидетельских показаний обвиняемых на каком-либо из трех Московских процессов 1936, 1937 и 1938 гг. было фальшивым. И никто даже не приводил никаких доказательств, что какое-то свидетельское показание фальшиво. Все досудебные материалы, которые мы имеем, – очень малая часть того, что все еще существует и все еще классифицируется как совершенно секретная информация в российских библиотеках – решительно подтверждают предположение, что свидетельские показания «подсудимых» были подлинными, а посему не были «сценарием» и не были сфабрикованы обвинением.

Подобным образом на с. 466 Лено отвергает все свидетельские показания на январском Московском процессе 1937 г. как «несколько гротескных признаний запуганных подсудимых», не рассматривая их вообще, не говоря уже о том, чтобы доказывать или приводить какие-то доказательства того, что, как он заявляет, признания были «гротескными» или свидетели «запуганными».

Вот что сказал Карл Радек, наряду с Пятаковым, одним из двух самых знаменитых обвиняемых на этом процессе, в своем последнем слове на суде:

Когда я очутился в Наркомвнуделе, то руководитель следствия сразу понял, почему я не говорил. Он мне сказал: «Вы же не маленький ребенок. Вот вам 15 показаний против вас, вы не можете выкрутиться и, как разумный человек, не можете ставить себе эту цель; если вы не хотите показывать, то только потому, что хотите выиграть время и присмотреться. Пожалуйста, присматривайтесь». В течение 2 с половиной месяцев я мучил следователя. Если здесь ставился вопрос, мучили ли нас во время следствия, то я должен сказать, что не меня мучили, а я мучил следователей, заставляя их делать ненужную работу. В течение 2 с половиной месяцев я заставлял следователя допросами меня, противопоставлением мне показаний других обвиняемых раскрыть мне всю картину, чтобы я видел, кто признался, кто не признался, кто что раскрыл. Продолжалось это 2 с половиной месяца. И однажды руководитель следствия пришел ко мне и сказал: «Вы уже – последний. Зачем же вы теряете время и медлите, не говорите то, что можете показать?». И я сказал: «Да, я завтра начну давать вам показания». И показания, которые я дал, с первого до последнего не содержат никаких корректив. Я развертывал всю картину так, как я ее знал, и следствие могло корректировать ту или другую мою персональную ошибку в части связи одного человека с другим, но утверждаю, что ничего из того, что я следствию сказал, не было опровергнуто и ничего не было добавлено.

В этом отрывке, как и во всех своих показаниях, Радек вовсе не кажется «запуганным». То же самое и с другими подсудимыми.

Лено или кто-то еще могли бы заявить: «Может быть, Радека заставили пытками и угрозами заявить, что его не пытали и ему не угрожали?». Любому, кто собирается выдвинуть предположение о том, что Радека или любого другого подсудимого пытали, им угрожали или заставляли иным образом сделать фальшивое признание, мы должны предъявить такое же требование, какое мы предъявляем к любой гипотезе: «Какие у вас есть доказательства того, что Радека пытали, ему угрожали и т. п., чтобы делать такое заявление?». У Лено нет таких доказательств. Ему, кажется, не приходит в голову, что доказательство необходимо.

Мы вынуждены сделать вывод, что слова Лено о «запуганных подсудимых» – на самом деле молчаливое признание поражения. Этими словами Лено, по-видимому, признает, что он не в состоянии отвергнуть ничего, что говорили подсудимые, и таким образом должен либо решительно отвергнуть их свидетельские показания, либо признать, что свидетельства показывают, что они, вероятно, правдивы – а в этом случае его гипотеза терпит провал.

Страницей дальше Лено заявляет:

Ход кровавой кампании, которую развернули теперь Сталин и Ежов, можно кратко резюмировать…

Однако Лено вовсе не делает этого. Он даже не описывает в общих чертах, не говоря уже о том, чтобы исследовать те многие события с апреля по июль 1937 г. Вот некоторые из них: постепенное раскрытие Заговора военных, допросы, признания и процесс над Тухачевским и остальными семью военачальниками; первые признания Ягоды, Енукидзе и многих других; первое признание Бухарина и нескольких других подсудимых на Московском процессе 1938 г.; июньский 1937 г. Пленум Центрального Комитета; просьбы местных партийных руководителей о массовых репрессиях. Очень много написано об этих событиях, и теперь у нас есть множество первоисточников о них, хотя все еще очень большое количество первоисточников скрывается Российскими властями. Однако Лено не ссылается ни на одно из этих сведений.

Не сделав, по крайней мере, хотя бы обзора этих исследований, Лено не в состоянии «резюмировать», «кратко» или иным образом, что произошло. Более того, он не имеет понятия о том, что собственно происходило, и о соответствующих ролях Ежова, Сталина и других важных политических актеров. Судя по комментариям ко многим документам, ныне опубликованным, возникает впечатление, что Сталин скорее реагировал на события, о которых докладывали ему, нежели контролировал их. Вполне возможны и другие выводы, но нужно было бы изучить свидетельства.

На с. 471 Лено пишет:

В ходе Террора Сталин руководил извращением фактов об убийстве Кирова.

Самые упорные искажения возникли в ходе фабрикации дел Ежовым против Ягоды…

Лено не приводит никаких доказательств в подтверждение своего заявления, что свидетельства были искажены. Действительно существует огромное количество свидетельств против Ягоды. Они включают восемь его досудебных признаний, его показания на суде и его апелляция в Верховный Суд, опубликованные в 1992 г. Короче говоря, у нас есть много свидетельств против Ягоды. Более того, на его процессе в марте 1938 г. Ягода признал некоторые серьезные обвинения, но решительно и упорно отказался признать другие. Этот факт мог бы быть весомым доказательством того, что его признания были сделаны не под принуждением. Чтобы установить что-то иное, потребовались бы еще более весомые доказательства противоположного, но Лено не приводит ни одного из таковых.

Лено ссылается на «воображаемый заговор» Процесса 1938 г. (Л 479), даже не рассматривая процесс или показания на нем. Несколько страниц далее он снова допускает совершенно без доказательств или аргументов, «что версия показательного процесса 1938 г. по делу об убийстве Кирова была фальшивой» (Л 482). Лено никогда не утруждает себя попытками доказать это. Не ссылается он и на другие исследования, которые доказали это – вряд ли это удивительно, ведь таковых не существует.

На с. 513 Лено утверждает: «Это не Троцкий сотрудничал с иностранными империалистическими державами, как предполагается в официальном обвинение убийц Кирова…». Кажется, Лено никогда не изучал этот вопрос. Существует огромное количество свидетельств, которые подтверждают как раз такую гипотезу. Чтобы утверждать обратное, потребовались бы также доказательства и аргументы. Лено не утруждает себя доказательствами.

Подобным образом Лено заявляет, «это не Троцкий заказал убийство Кирова». Но он никогда не рассматривает свидетельства того, что Троцкий на самом деле как раз это и сделал. Это доказано в основном на Третьем, но также и на Втором московском процессе. Мы рассмотрим это подробно далее. Лено избегает всех этих свидетельств, возможно, потому что они полностью доказывают ложность его собственного тезиса об «убийце-одиночке».

Вскоре Лено заявляет:

При условии фабрикации Сталиным дела против оппозиционеров… (Л 516).

Это предполагает тот же тезис, который пытается, предположительно, доказать вся его книга! Если Лено собирается сделать это допущение, тогда не нужно было писать книгу вообще. Правда в том, что эта «фабрикация» никогда не была доказана. Все свидетельства, которые имеются сейчас в нашем распоряжении, подтверждают предположение, что признания подсудимых Московских процессов были подлинными, а не сфабрикованными и не результатом принуждения со стороны НКВД[15].

На с. 524 Лено говорит:

Лобов, Позерн и Косарев были мертвы уже двадцать пять лет, все расстреляны во время Террора.

Это утверждение правдиво. Однако оно уклоняется от вопроса – считает его заранее решенным. Что важно, так это – были ли они виноваты или нет в обвинениях, выдвинутых против них. Лено предполагает, что нет – без всяких доказательств и аргументов. Немногие первоисточники, ныне доступные, наводят на мысль, что существует много свидетельств о том, что они были виновны, хотя мы не можем быть уверены ни в чем, пока не будут обнародованы следственные материалы[16].

Это утверждение иллюстрирует проблему с использованием таких терминов, как «Террор». Этот термин маскирует незаконное допущение, что все расстрелянные в течение этого периода были невиновны. Применение эпитета к множеству исторических событий на протяжении свыше года не освобождает историка от того, чтобы запрашивать свидетельства в каждом случае. Лено, кажется, считает, что он так и поступает. Это похоже на практику призыва историков к «консенсусу» – одной из видов логической ошибки «обращение к авторитету» – а не на доказательство для решения исторического вопроса.

Лено называет советское дело против Котолынова и других обвиняемых «фабрикацией» и «амальгамой»[17] (Л 529). Он не делает попыток доказать это. Как мы покажем обстоятельно в настоящем исследовании, есть огромное количество свидетельств, подтверждающих вину Котолынова. Ни одно из них, за исключением его собственных опровержений, не подтверждает его невиновность. Опровержения обвиняемого не имеют большого веса, когда его обвиняют многие другие, как это обстоит с Котолыновым. А его собственные опровержения являются надежным доказательством того, что он не подвергался пыткам. Нет также никаких доказательств того, что те, кто давал свидетельские показания против него, подвергались пыткам или угрозам.

На с. 544 Лено критикует эмигранта Вальтера Кривицкого из Советского НКВД за «…абсурдность представления свидетельских показаний с одной из сталинских пародий на суды, как установленный факт». Кривицкий, бесспорно, виноват, ибо он совершил ту же самую ошибку, что и Лено. Кривицкий принял свидетельские показания Московского процесса, даже не попытавшись проверить их, в то время как Лено попросту отвергает их. Больше виноват Лено, так как мы сейчас имеем гораздо больше свидетельств о Московских процессах, чем было доступно во времена Кривицкого. Кривицкий тоже фальсифицировал факты в своей книге[18]. Не пытается Лено и оправдать применение им выражения «пародия на суд». Это еще один пример «допущения того, что следует доказать».

На той же странице (Л 544) Лено ссылается на «…фабрикацию диктатором дела против зиновьевцев во время последующего расследования». Лено предполагает, что дело против зиновьевцев было «сфабриковано». Он приводит любые, какие только есть, доказательства того, что так и было. На с. 551 Лено говорит, что допрос Николаева 14 декабря и показания на суде 29 декабря были «очевидно искажены», при этом слово «очевидно» заменяет доказательства и аргументы.

Лено совершает ошибку «подмены посылки желательным для себя выводом» очень часто. На самом деле все его исследование базируется лишь на этом значительном, но ложном выводе. Он никогда не приближается к доказательству отстаиваемой им точки зрения, что Николаев был «убийцей-одиночкой». Наоборот, он молча отказывается от таких попыток в начале своей книги, а потом основывается на суждении, а не на фактах.

Мы могли бы рассматривать примеры подмены посылок выгодными для себя выводами со стороны Лено «передергиванием», в том смысле, в котором этот термин используется в игре в карты. Любая попытка исследователя «подменить посылку желательным для себя выводом», утверждать то, что нуждается в доказательстве, представляет собой молчаливое признание провала, признание того, что он не может доказать собственную версию и вынужден надеяться на то, что его читатели так или иначе не заметят этого. Лено выбрал гипотезу, которая на основании свидетельств, которые он приводит, и других свидетельств, которых он не приводит, должна быть отвергнута как ложная. Ему следовало действовать, как должны действовать честные исследователи в поисках истины: когда вашей гипотезе противоречат факты, отбросьте эту гипотезу и рассмотрите другие. Какова бы ни была причина Лено, он предпочел не делать этого, и в этом случае провал – неизбежный результат.

Вскоре после того как в январе 1980 г. был открыт архив Троцкого в Хатонской библиотеке (Houghton Library) Гарвардского университета, историк-троцкист Пьер Бруэ обнаружил переписку Льва Седова и его отца Троцкого, которые доказывали существование блока между троцкистами и другими оппозиционными группами в СССР. Где-то в середине 1932 г. Седов информировал отца о следующем:

[Блок] организован. В него вошли зиновьевцы, группа Стэн-Ломинадзе и троцкисты (бывшие «……………». Группа Сафар[ова] Тарханова] формально еще не вошла – они стоят на слишком крайней позиции; войдут в ближайшее время. – Заявление 3. и И. об их величайшей ошибке в 27 г. было сделано при переговорах с нашими о блоке, непосредственно перед высылкой 3 и К.

Приблизительно в то же время американский историк Арч Гетти писал, что Троцкий тайно посылал письма, по крайней мере Радеку, Сокольникову, Преображенскому, Коллонтай и Литвинову. Первые трое были троцкистами, прежде чем публично отречься от своих взглядов. Гетти также обнаружил, что архив Троцкого подвергался «чистке». Эти письма были удалены. Несомненно, были бесследно удалены и другие материалы.

Единственной причиной «чистки» архивов было бы удаление материалов, которые показались бы обвинительными – это отрицательно сказалось бы на репутации Троцкого. Рассмотрение вопроса о письме Радеку демонстрирует, что письма, которые были удалены, доказывали, по крайней мере, что Троцкий лгал в 1930-е годы, заявляя, что он никогда не поддерживал контактов с оппозиционерами внутри СССР, в то время как на самом деле он все-таки поступал так, и заявляя, что он никогда не согласится на тайный блок между его сторонниками и другими оппозиционными группами, в то время как в действительности он именно это и сделал.

Очевидно, Бруэ счел очень тревожными последствия этого факта. Он никогда не упоминал о том, что Гетти обнаружил письма Троцкого своим соратникам и другим людям в СССР, ни о чистке архива Троцкого, несмотря на то что Бруэ цитирует те же публикации Гетти (статью и книгу) в очень положительном смысле. Мы рассмотрим весь этот вопрос в другой главе.

Следовательно, к середине 1980-х годов было точно установлено, что троцкистско-зиновьевский блок действительно существовал и что он был образован в 1932 г. В него входили лично Зиновьев и Каменев. Седов предусматривал вступление в группу Сафарова, который в любом случае имел свою собственную группу.

В интервью голландской социал-демократической газете «Эт Вольк» во второй половине января 1937 г., во время Второго московского процесса, Седов заявил, допустив обмолвку, что «Троцкисты» контактировали с обвиняемыми на Первом московском процессе августа 1936 г. Особо Седов назвал Зиновьева, Каменева и Смирнова. Затем Седов сказал, что «троцкисты имели с ними – с Радеком и Пятаковым – гораздо меньше контактов, чем с первыми. Если быть точным, то вообще не имели контактов». То есть Седов попытался исправить свою «обмолвку» в отношении Радека и Пятакова.

Однако Седов даже не пытался забрать назад свои слова, которые предшествовали тому, что «троцкисты» на самом деле контактировали с «остальными» – Смирновым, Зиновьевым и Каменевым. Это интервью, включая «обмолвку», было опубликовано в провинциальном выпуске «Эт Вольк» 28 января 1937 г. Оно было замечено коммунистической прессой, которая привлекла внимание к «оговорке» Седова. (Арбейдерен, Осло, 5 февраля, 1937 г.; Арбайдербладет, Копенгаген, 12 февраля, 1937 г.). Благодаря Гетти мы теперь знаем, что коммунистическая пресса была права. Примечание Седова было действительно «оговоркой». Мы знаем, что Седов лгал, так как Гетти нашел свидетельства о письме Троцкого Радеку. Троцкий в самом деле связывался с Радеком. Первое примечание Седова о «гораздо меньше контактов» было верным – некоторые контакты были.

Таким образом, у нас есть надежное доказательство из троцкистских и зарубежных источников, подтвержденное архивом Троцкого, следующего:

• «Блок» зиновьевцев, троцкистов и других, включая, по меньшей мере, группу Стэн-Ломинадзе и, возможно, группу Сафарова-Тарханова (с которыми они в любом случае поддерживали связь) и самих Зиновьева и Каменева, был действительно образован в 1932 г.

• Троцкий действительно связывался с Зиновьевым и Каменевым, а также с другими, по-видимому, через своего сына и главного представителя Седова.

• Троцкий действительно поддерживал связь, по крайней мере с Радеком и Пятаковым.

• Троцкий действительно послал письмо Радеку, который был в тот момент, весной 1932 г., в Женеве, как в точности показал Радек на Втором московском процессе января 1937 г.

• Нет никаких оснований принимать вывод историка-троцкиста Пьера Бруэ, что блок был «эфемерным» и распался вскоре после образования, так как мы знаем, что в какое-то время архив Троцкого подвергся «чистке».

Доказанное существование этого блока дополнительно свидетельствует о том, что советские «реабилитационные» отчеты как хрущевской, так и горбачевской эпох – это нечестный и ненадежный, политически мотивированный заказ по «обелению», а не честный пересмотр дел и решений о невиновности на основании свидетельских показаний.

«Отчет Шверника», заказанный Хрущевым в 1962 г. и законченный в 1964 г., сделал вывод, что все обвинения против подсудимых на процессе Бухарина были фальсифицированы и отрицали само существование «право-троцкистского блока» (РКЭБ-2 625–630).

Никакого «антисоветского право-троцкистского блока» в действительности не существовало, и осужденные по этому делу контрреволюционной деятельностью не занимались (РКЭБ-2 630).

В 1989 г. «Реабилитационная комиссия» Центрального Комитета КПСС эпохи Горбачева пришла к тому же выводу:

Установлено, таким образом, что после 1927 г. бывшие троцкисты и зиновьевцы организованной борьбы с партией не проводили, между собой ни на террористической, ни на другой основе не объединялись, а дело об «объединенном троцкистско-зиновьевском центре» искусственно создано органами НКВД по прямому указанию и при непосредственном участии И. В. Сталина… («Известия ЦК КПСС», 1989, № 8. С. 94).

Установлено, что обвинение осужденных в преступной связи с Л. Д. Троцким и С. Л. Седовым является необоснованным. Это же показала и специальная проверка, произведенная Прокуратурой СССР в 1988 г. («Известия ЦК КПСС», 1989, № 9. С. 49)

Как теперь с несомненностью установлено, дело так называемого «антисоветского право-троцкистского блока» было полностью сфальсифицировано, а сам процесс инспирирован И. В. Сталиным и его окружением («Известия ЦК КПСС», 1989, № 5. С. 81).

Не установлено ни одного достоверного факта проведения бывшими участниками «зиновьевской» оппозиции после 1928 г. какого-либо организованного мероприятия, либо организованного выступления, которые бы свидетельствовали о наличии организации или о наличии скрытой подпольной деятельности (Р-ПП 166).

В действительности ни «блоков», ни так называемых «центров» не существовало… (РКЭБ-3 342).

Александр Яковлев, эксперт Горбачева, который руководил антикоммунистической кампанией из Политбюро, повторил ложь, что никакого блока не существовало.

Ягоду искусственно включили в состав не существовавшего «право-троцкистского» блока (РКЭБ-3 328).

Комиссия Горбачева и Яковлев писали все это спустя продолжительное время после публикации об открытиях Гетти и Бруэ в Гарвардском архиве Троцкого. Фактически мы знаем, что этот материал был известен исследователям Горбачева и Яковлеву. Статья Гетти 1986 г. была опубликована в престижном партийном журнале «Вопросы истории КПСС» в его майском номере 1991 г.

Разоблачения Гетти о том, что блок зиновьевцев, троцкистов и других действительно существовал, вызвал оцепенение в кругах советских историков партии. Публикация в 1991 г. на русском языке статьи Гетти сопровождается послесловием Бориса Старкова, который пишет от имени редакции партийного журнала.

Комментарий Старкова ясно демонстрирует, что открытия в Гарвардском архиве Троцкого были причиной серьезного беспокойства по поводу официальной точки зрения на сталинские годы в эпоху Горбачева. Старков сильно искажает то, что написал Гетти. Он ошибочно приписывает Гетти открытие, что блок троцкистов, зиновьевцев и других оппозиционеров действительно существовал. Он пытается подвергнуть это сомнению и доказать, что в любом случае он не представлял никакой угрозы Сталину. Примечание Старкова не содержит никаких доказательств в подтверждение его заявления. Более того, он совершенно игнорирует собственные открытия Гетти: что Троцкий на самом деле поддерживал тайную связь со своими приспешниками, такими как Радек, в точности, как Радек показал на Январском 1937 г. Московском процессе, и что Гарвардский архив Троцкого подвергался чистке. Комиссия Горбачева и Яковлев просто игнорируют весь этот пункт, заявляя, что такого блока не существовало.

Вот еще одно доказательство, что как отчет Шверника, так и советские реабилитационные отчеты фальсифицированы[21]. Гарвардский архив Троцкого предоставил Бруэ и Гетти несомненное доказательство, что «блок» действительно существовал, что Троцкий был в контакте с членами блока и своими собственными сторонниками в СССР, и что Троцкий последовательно лгал по всем этим вопросам как в «Бюллетене оппозиции», так и в Комиссии Дьюи. Ни один ученый не отрицает этого сегодня. Кирилина и Лено просто-напросто это игнорируют.

НКВД 1930-х гг. назвал сложно запутанный ряд оппозиционных заговоров «клубком». Если бы было признано существование любого из этих заговоров, то было бы трудно отрицать существование остальных, поскольку все подсудимые вовлекали других по цепочке, которая непосредственно или косвенно соединяла их всех. Признание того, что троцкистско-зиновьевский блок существовал на самом деле, представляло бы опасность «скользкого пути» для любого историка, который захотел бы опровергнуть достоверность других заговоров. В кои-то веки признано, что первый «мнимый» подпольный заговор оппозиции действительно существовал, а следовательно, что и хрущевские, и горбачевские официальные отчеты, реабилитации и официальные историки лгали. Отсюда логически следует, что другие заговоры, которые также отрицали эти же источники, тоже могли существовать.

Таким образом, существование подпольных организаций зиновьевцев, троцкистов и других оппозиционных группировок, таких как Сафарова-Тарханова и Стэна-Ломинадзе, а также существование формального (слово, которое использовал Седов в своем письме Троцкому) «зиновьевско-троцкистского блока» было твердо установлено задолго до того, как была написана книга Лено. Однако кажется, что Лено (неизвестно почему) не знает об этом факте, который является важнейшим для всякого понимания убийства Кирова и губительным для его довода, что всех обвиняемых «подставили».

Кажется, Лено не знает и о том, что их отрицание того, что зиновьевско-троцкистский блок существовал, доказывает, что «Отчет Шверника» 1963–1964 гг., «Реабилитационные» отчеты горбачевской эпохи и документ «Ответ Яковлеву», на которые он так основательно опирается в своей книге, не являются честными попытками раскрыть правду. Наоборот, Лено ручается за честность «Отчета Шверника»:

Хотя официальное обсуждение убийства Кирова в 1963–1964 гг. замолчали, проводившееся на тот момент расследование, кажется, было беспристрастным… не было нужды в медицинских заключениях (РКЭБ-2 639).

Мы пропустим то, что многие другие части «Отчета Шверника» также свидетельствуют о нечестности. Сама по себе эта неправда о блоке является явной и вопиющей ложью – бесчестной уловкой, о которой Лено либо не знает, либо которую намеренно умалчивает.

Лено воспроизводит тексты писем Зиновьева и Сафарова, в которых они решительно отрицают всякую оппозиционную деятельность (Л 326–327). Зиновьев заявляет, что он был полностью предан партии «с того момента, как я вернулся из Кустаная» (Л 326). (Это город в Казахстане, в который Зиновьева сослали на год.) Сафаров говорит, что он «честно и искренне порвал с контрреволюционным троцкизмом» (Л 327).

Благодаря архиву Троцкого мы знаем, что Зиновьев и Сафаров лгали. Зиновьев говорит, что он предан с момента возвращения из ссылки, что было где-то в 1933 г. Сафаров не указывает точного времени, когда произошел его «разрыв с контрреволюционным троцкизмом». Мы знаем, что Сафаров был восстановлен в партии в ноябре 1928 г. и служил на важном посту в Коминтерне до его ареста в декабре 1934 г. в связи с убийством Кирова. После возвращения из ссылки Зиновьева определили на должность в редколлегию «Большевика», ведущего партийного политического журнала. Они и другие оппозиционеры были не только восстановлены в партии, но им еще и дали привилегированные должности – что никогда не могло бы произойти без одобрения Сталина, и скорее всего, произошло по его инициативе. Это очень мягкое обращение с теми, кто решительно противостоял ему, но кто впоследствии поклялся в верности партии и ее курсу, показывает, что именно Сталин придерживался умеренных взглядов в партийном руководстве.

Зиновьев и Сафаров вовсе не это имели в виду в этих письмах: «Да, нас вовлекли в ведущие тайные контрреволюционные организации, в блок с Троцким и троцкистами (Зиновьев) или очень близко к такому блоку (Сафаров) – но не с 1932 г.!».

Если бы они отреклись с 1932 г., мы бы знали об этом. Прежде всего, было бы невозможно Хрущеву и остальным отрицать существование троцкистско-зиновьевского блока, так как им бы пришлось раскрыть его. Мы знаем, что этого не случилось благодаря Седову и Троцкому, которые не отмечают ничего подобного. Следовательно, они не отреклись в 1932 г. от своего членства в блоке с Троцким, как они были бы обязаны поступить, будучи членами партии. Более того, Зиновьев и Сафаров ни за что бы не получили важные посты в 1934 г., если бы они признались в 1932 г. в том, что они являются членами тайного антисоветского блока с Троцким.

Стало быть, Зиновьев и Сафаров лгали в этих письмах. Это – элементарный логический вывод из того, что мы знаем из важных открытий Гетти и Бруэ в архиве Троцкого; открытий, о которых Лено, кажется, совершенно не ведает.

Однако мы узнаем не только о том, что Зиновьев и Сафаров здесь лгали. К тому же мы узнаем, что те, кто называл их членами подпольного троцкистско-зиновьевского блока, говорили правду. Ряд обвиняемых в деле Кирова назвали Зиновьева и/ или Сафарова.

Рассмотрим следующий документ, пропущенный Лено. Это извещение прокуратуры, опубликованное 16 января 1935 г.:

При производстве расследования по делу Бакаева И. П., Гертика А. М., Куклина А. С. и других, привлеченных к ответственности в связи с раскрытием в городе Ленинграде подпольной контрреволюционной группы, подготовившей и осуществившей убийство т. С. М. Кирова, были получены данные в отношении подпольной контрреволюционной деятельности Зиновьева Г. Е., Евдокимова Г. Е., Каменева Л. Б. и Федорова Г. Ф., дела о которых первоначально были направлены на рассмотрение Особого совещания НКВД.

Ввиду этих данных и, в частности, показаний Бакаева И. П., разоблачающих участие Зиновьева Г. Е., Евдокимова Г. Е., Каменева Л. Б. и Федорова Г. Ф. в подпольном организационном «московском центре», и Сафарова Г. И., сообщившего следствию ряд фактов о подпольной контрреволюционной деятельности указанных выше лиц вплоть до последнего времени, дело по обвинению Зиновьева Г. Е., Евдокимова Г. Е., Каменева Л. Б. и Федорова Г. Ф. передано на рассмотрение Военной коллегии Верхсуда Союза ССР (РПП 156).

Лено пытается оправдать примечание о Сафарове:

Есть веские доказательства того, что Сафаров, который называл Зиновьева «грязной подстилкой» в 1930 г., информировал о последнем в качестве доказательства своей преданности партии (Л 334).

Лено не приводит ничего из этих «веских доказательств». Это заставляет нас подозревать, что это замечание – блеф, что Лено на самом деле не имеет таких доказательств, «веских» или каких-то там еще. Однако, бесспорно, Сафаров пытался «доказать свою преданность партии», то есть заявлял, что он предан. Вопрос не в его мотивах. Вопрос, скорее, в том, говорил ли он правду в записке от 16 декабря 1934 г., которую цитирует Лено (Л 327), или он говорил правду в признании, на которое ссылается в записке. Письмо Седова доказывает, что Сафаров действительно говорил правду в заявлениях, на которые ссылаются в прокурорской записке от 16 января 1935 г. Сафаров рассматривает вступление его и тархановской группы в троцкистско-зиновьевский блок в 1932 г., так что он знал о его существовании.

Благодаря архиву Троцкого мы знаем, что Сафаров лгал в своем письме Сталину от 16 декабря. Он не «порвал честно и искренно с контрреволюционным троцкизмом», как он заявлял в том письме (Л 327). Однако когда он предоставил информацию о подпольной зиновьевско-троцкистской группе, как говорится в записке прокурора от 16 января, он говорил правду – по крайней мере насколько это касается Зиновьева и Каменева.

Письмо Седова также подтверждает точность признания Царькова от 12 декабря 1934 г., в котором Царьков называет Зиновьева и Каменева руководителями подпольной организации. Признание Горшенина от 21 декабря 1934 г. также подтверждено. Он опознал Зиновьева, Каменева, Евдокимова, Бакаева, Куклина, Федорова и других и сказал, что организация была активной «до настоящего времени».

Толмазов признался, что состоял в «контрреволюционном» «троцкистско-зиновьевском блоке» (Л 314–315). Более того, Толмазов говорит, что в 1920-е годы Николаев «присоединился к троцкистско-зиновьевскому блоку». Он также заявил, что в 1930 г. Сафаров «обзывал Зиновьева “грязной подстилкой” в самых резких тонах» (Л 314). Это согласуется с тем, что мы знаем из письма Седова, в котором он говорит, что Сафаров и Тарханов придерживаются «крайних» взглядов и вступят в блок в будущем, но еще не сделали этого.

Котолынов также подтвердил существование «троцкистско-зиновьевского блока» и назвал многие знакомые имена (Л 324–325). 18 декабря Котолынов снова подтвердил, что он был членом «контрреволюционной зиновьевско-троцкистской организации» (Л 335).

Неосведомленность Лено, то ли истинная, то ли фальшивая, о доказанном существовании троцкистско-зиновьевского блока уводит его в сторону от правды.

Он заявляет:

Следователи, в конечном счете, фальсифицировали связь между бывшими зиновьевцами в СССР и Троцким за рубежом (Л 342).

В другом месте Лено пишет «зиновьевцы (предположительно в союзе с троцкистами)» (Л 380) и ссылается на «мнимый “право-троцкистский блок”» (Л 482). Он упоминает без комментариев ссылку Яковлева от 1990 г. на «несуществующий “право-троцкистский блок”» (Л 659).

Подводим итоги: невозможно поверить, что каким-то образом Лено так и не узнал о существовании троцкистско-зиновьевского блока. Лено благодарит Арча Гетти за его помощь – а Гетти, наряду с Бруэ, был ученым, который обнаружил свидетельства об этом блоке в Гарвардском архиве Троцкого и статья которого была переиздана в советском партийном журнале в 1991 г.

Но если он знал о существовании этого блока, тогда мы вынуждены сделать вывод, что Лено намеренно скрыл это от своих читателей. Существование блока; открытие Гетти, что архив Троцкого подвергался чистке; открытия Бруэ различных случаев лжи, которые допускали Троцкий и Седов в печати и в слушаниях комиссии Дьюи об их контактах с подпольной оппозицией в СССР, – все это образует веские доказательства против гипотезы Лено, что Николаев был «убийцей-одиночкой», не связанным ни с одной организованной террористической оппозиционной группой в Ленинграде.

Лено воспроизводит первый допрос Николаева, датируемый 1 декабря 1934 г. (Л 256–259). Этот документ представляет собой главное доказательство теории «убийцы-одиночки» и единственное доказательство этой теории, которое было опубликовано. Оно жизненно важно для дела Лено. Несколько дней спустя после этого признания Николаев опроверг его и впоследствии твердо стоял на том, что его поступок – часть заговора.

Можно было бы ожидать, что Лено тщательно рассмотрит это признание Николаева. Но он этого не делает. Легко сделать предположение, которое объяснит этот недочет со стороны Лено. Анализ протокола первого признания Николаева показывает, что мы не можем признать этот документ, такой важный для тезиса Лено, подлинным.

Лено использует и цитирует труд Кирилиной. Однако он не информирует своих читателей о том, что Кирилина тоже воспроизводит протокол (на русском языке) первого признания Николаева – и этот протокол значительно отличается от протокола Лено. Мы рассмотрим здесь эти различия.

Однако сначала мы должны рассмотреть примечание в статье от 1990 г. Председателя Военной Коллегии Верховного Суда СССР и его помощника. В этой статье, цитируемой и Кирилиной, и Лено, мы читаем следующее:

На первом допросе 1 декабря Николаев не дал никаких показаний по существу, работниками Ленинградского УНКВД были заполнены лишь анкетные данные.

В последующем он отказывался подписывать протоколы, а в одном случае даже пытался порвать протокол.

Присутствовавший 1 и 2 декабря на этих допросах бывший сотрудник УНКВД Исаков в объяснении от 15 марта 1961 г. сообщил, что Николаев находился «в состоянии какой-то прострации», выглядел «каким-то совершенно потусторонним человеком… Это был не мыслящий человек, а мешок с костями и мышцами, без всякого разума… Николаев очень долго вообще отказывался что-нибудь отвечать. По-моему, он тогда ничего не соображал… Он лишь плакал… По его словам, он достаточно натерпелся жизненных неприятностей от отсутствия к нему внимания со стороны горкома партии и лично С. М. Кирова. Николаев… вел себя как человек, находящийся в состоянии сильной депрессии, или аффекта. Он буквально каждые пять минут впадал в истерику, а вслед за этим наступало какое-то отупение, и он молча сидел, глядя куда-то в одну точку».

Мы должны допустить, что Петухов и Хомчик имели допуск ко всем первоисточникам, включая допросы Николаева. Здесь они недвусмысленно заявляют, что Николаев не сказал ничего вразумительного на первом допросе 1 декабря 1934 г.

Кирилина также цитирует свидетельские показания бывшего сотрудника НКВД Фомина (К 250), которые Лено приводит следующим образом:

Заместитель начальника Управления Федор Тимофеевич Фомин впоследствии так описывал поведение Николаева в первые часы после ареста: «Убийца долгое время после приведения в сознание кричал, забалтывался и только к утру стал говорить и кричать: «Мой выстрел раздался на весь мир»» (Л 173).

Кирилина нашла свидетельские показания в отчете Петра Поспелова хрущевской эпохи, который продолжил немного дальше цитату Фомина:

Я ему говорил, что за этот выстрел кроме проклятья от народа вы ничего не будете иметь. На неоднократные вопросы, задаваемые мной и заместителем начальника О. О. Янишевским, – «Кто побудил тебя, Николаев, произвести этот выстрел?», он впадал в истерику и начинал кричать, но ответа никакого не давал (заявление т. Фомина от 26 марта 1956 г.).

Ф. Т. Фомин

В более ранней статье до написания первого издания своей книги Кирилина заявляла, что были два медицинских заключения о состоянии Николаева, датированные 1 декабря 1934 г., и они оба подтверждают факт, что подозреваемый говорил бессвязно.

В следственном деле Николаева имеются два акта его медицинского освидетельствования, датированные 1 декабря. Один составлен через два часа после ареста. В нем говорится: «Николаев на вопросы не отвечает, временами стонет и кричит, признаков отравления не отмечаются, имеются явления общего нервного возбуждения».

Лено цитирует показания Исакова (Л 173) и статью Петухова и Хомчика (№ 37, с. 764–765), как это делает Кирилина (К 250–251). Но это лишь добавляет проблем. Мы рассмотрим их поочередно.

• Как Кирилина, так и Лено заявляют, что Исаков присутствовал на допросах Николаева 2 декабря, цитируя Петухова и Хомчика. Но Петухов и Хомчик заявляют, что Исаков присутствовал на допросах как 1-го, так и 2-го декабря.

Лено также утверждает, что «подписи Фомина и Исакова стоят как на допросах Николаева от 1, так и от 2 декабря» (№ 37, с. 764). Он все-таки приводит допрос от 2 декабря, подписанный Фоминым, Янишевским (которого называл Фомин) и Исаковым (Л 260–261). Однако подписи Исакова нет на «Допросе от 1 декабря» ни у Кирилиной, ни у Лено, тогда как подпись Фомина есть на варианте Лено, но ее нет на документе Кирилиной. В своей статье 1993 г., цитата из которой приведена выше, Кирилина заявляла:

На допросах 1, 2, и 3 декабря Николаев фактически не ответил ни на один поставленный следователями вопрос. Были записаны лишь его анкетные данные и многочисленные заявления: «Я совершил индивидуальный террористической акт в порядке личной мести». Подписать протоколы он отказался.

Эта формулировка так похожа на текст Петухова и Хомчика, что, возможно, Кирилина скопировала его непосредственно у них.

• Ни Кирилина, ни Лено не упоминают тот факт, что Петухов и Хомчик отрицают, что Николаев вообще сделал хоть какое-то связное признание на первом допросе. Заявления Исакова и Фомина тоже согласуются с этим заключением. Они, несомненно, подтверждают, что Николаев не сделал никакого признания 1 декабря.

• Лено смущает расхождение в датах. Он пытается разрешить эту проблему словами «кажется, сотрудники НКВД смогли провести настоящий допрос Николаева лишь около полуночи с 1 на 2 декабря или даже позже» (Л 173). Однако «первый допрос», который представляет Лено, датирован 1 декабря. Почему сотрудники НКВД поставили неправильную дату?

• Лено уже признавал, что вряд ли проводился хотя бы один допрос Николаева 1 декабря. Он был вынужден допустить, что допрос, датируемый 1 декабря, который он воспроизводит, должен был проводиться «около полуночи с 1 на 2 декабря или даже позже».

Но если вряд ли мог быть хотя бы один допрос 1 декабря, отсюда следует, что наверняка их не могло быть больше одного. В таком случае, где допрос от 1 декабря с подписью Исакова, на который ссылается Лено?

Мы видели, что есть серьезные проблемы с любой версией допроса Николаева, датированного 1 декабря. И более того Кирилина и Лено воспроизводят разные протоколы, причем оба претендуют на то, что их тексты являются допросом Николаева от того же числа, 1 декабря.

Текст Кирилиной короче. Большей частью он, кажется, очень похож на первую часть текста Лено. Но есть некоторые значительные отличия между текстами Кирилиной и Лено:

– в тексте Кирилиной Николаев ссылается на письма Кирову и Сталину, тогда как в тексте Лено эта ссылка необъяснимым образом отсутствует;

– текст Кирилиной начинается с установления личности обоих сотрудников НКВД, проводивших допрос: Лобова и Медведя. В начале текста Лено таких строчек не существует;

– текст Кирилиной заканчивается подписью Лобова. Подпись Медведя отсутствует. В конце текста Лено пять подписей: Медведь, Фомин, Молочников, Янишевский и Стромин. Фамилии Лобова нет вообще;

– ни в тексте Кирилиной, ни в тексте Лено нет подписи Исакова;

– текст Кирилиной заканчивается подписью Николаева. А текст Лено информирует нас, что Николаев отказался подписать протокол и попытался порвать его.

Текст Лено также значительно длиннее текста Кирилиной. Кажется, что текст Кирилиной минус пять слов о письмах Николаева Сталину и Кирову, присутствующие в тексте Кирилиной, но отсутствующие в тексте Лено, был увеличен путем добавления дополнительной части в конце. Здесь мы рассмотрим эту дополнительную часть в тексте Лено.

• По окончании текста общего и для Кирилиной, и для Лено первые предложения текста Лено читаются следующим образом:

Вопрос: Ваш брат Петр знал об этом плане?

Ответ: Если бы он знал о нем, он тотчас сдал бы меня (милиции).

Кажется маловероятным, что уже 1 декабря через несколько часов после убийства Кирова (которое произошло в 16.30) НКВД-шники смогли бы обнаружить, арестовать и допросить брата Николаева о письменном плане Николаева. Ни Кирилина, ни Лено не упоминают ни о каком допросе Петра Николаева до 3 декабря. Следовательно, эти строки несовместимы с допросом Николаева 1 декабря (или, как предпочел бы Лено, 1–2 декабря).

• Следующий отрывок касается возможной связи с Германией:

Вопрос: В вашей записной книге для деловых встреч есть адрес и номер телефона немецкого консульства в Ленинграде, написанный вашей рукой. Кто дал вам этот адрес и номер телефона?

Ответ: Адрес и номер телефона немецкого консульства в Ленинграде я списал из телефонного справочника 1933 г.

Вопрос: С какой целью?

Ответ: Я сделал эту запись специально, чтобы показать партии впоследствии, что я якобы (sic) много пострадал и чтобы пойти по самому легкому пути разоблачения и сигнализирования (о несправедливостях, доставленных мне). Я был одержим идеей навлечь на себя подозрение в контактах с иностранцами, и чтобы вследствие этого (sic) меня арестовали, и тогда бы у меня появился шанс разоблачить все акты произвола, о которых я знал.

Это не внушающее доверия заявление Николаева кажется очень путанным и вызывает ряд приводящих в замешательство вопросов.

• Следователи только что начали спрашивать Николаева о плане убийства, который они нашли при нем. Но задав лишь один вопрос о нем, они отбрасывают этот момент и продолжают дальше. Затем следователи сказали Николаеву, что его брат Петр знал о плане. Николаев опроверг это, и опять следователи просто отбросили всю тему.

Просто дело в том, что следователи не действуют так. Они вряд ли бы удовлетворились единственным простым ответом на вопросы по убийству, не говоря уже о возможном существовании заговора.

• Ответ Николаева об информации по немецкому консульству в его записной книжке вообще бессмыслен. Посещение немецкого консульства могло навлечь подозрение на него, чего он и хотел предположительно по его утверждению – хотя мы позже узнаем, что он действительно посетил консульство Латвии и никто не заметил.

Однако абсурдно говорить, что переписывание адреса в его записную книжку «навлекло бы подозрение». Кто бы знал, что он там есть? Более того, Николаев явно попытался застрелиться несколько секунд спустя после убийства Кирова, поэтому у него вряд ли «был бы шанс разоблачить все акты произвола». Однако это пустило бы следователей НКВД по ложному следу – на поиски связи немцев с убийством – если бы Николаев действительно застрелился.

• Николаев был теперь под арестом – за убийство Кирова. И тем не менее ни в одном из допросов, воспроизводимых Кирилиной или Лено, он не «разоблачает все акты произвола». Хотя он заявляет, что он совершил убийство, чтобы привлечь внимание к несправедливостям по отношению к нему, он не произносит речей об этих предполагаемых несправедливостях и даже не сообщает подробностей. Несмотря на внимание всего НКВД и партии к нему, вот все, что он сообщает:

…мое отчуждение от партии, от которой я отдалился из-за событий в Ленинградском институте Истории Партии, во-вторых, отсутствие работы и материальной и важнее всего моральной помощи от партийных организаций… на протяжении последних восьми – десяти лет моего жизненного пути и труда накопился запас несправедливостей со стороны отдельных правительственных служащих по отношению к живому человеку. Некоторое время я выносил все это, пока я был вовлечен непосредственно в полезный общественный труд, но когда я в конце концов оказался дискредитирован и отчужден от партии, тогда я решил просигнализировать обо всем этом партии.

Я рассматривал и все еще рассматриваю это нападение как политический акт.

Этим убийством я хотел вынудить партию обратить внимание на живого человека и на бессердечное бюрократическое отношение к нему.

Все эти жалобы расплывчаты и носят чрезвычайно общий характер. Среди них нет ни одного конкретного примера воображаемой несправедливости. Однако Николаев только что дал показания, что он убил Кирова именно для того, чтобы продемонстрировать конкретные примеры несправедливого отношения к нему. Не «разоблачив» никаких «актов произвола», заявления Николаева однозначно наводят на мысль, что «разоблачение произвола» вовсе не было его мотивом – у него не было готового списка таких «актов произвола».

• При всех тех опасениях, которые Советский Союз испытывал к немецкому нацизму, насколько вероятно, что следователи НКВД прекратили бы задавать вопросы об этом немецком связном после двух коротких вводных вопросов?

• Один заключительный момент: оправдывая свое убийство, Николаев сначала заявляет:

Я прошу, чтобы вы зафиксировали, что я не враг рабочего класса и что, если бы не произошли недавние трудные события в институте, я перенес бы все трудности, от которых я страдал, и не зашел бы так далеко, до попытки совершения убийства.

Однако после короткого находчивого ответа следователя Николаев меняет позицию на противоположную и противоречит самому себе. Он круто меняет мнение о том, что он вначале отрицал, что он «враг рабочего класса», а потом передумал:

Да, должен признать, я поступил с моральной точки зрения как враг рабочего класса, совершив покушение на жизнь товарища Кирова…

Еще более разительно его внутреннее противоречие в отношении его мотива:

…но я поступил так под влиянием душевных страданий и глубокого впечатления, которое произвели на меня события в институте, которые поставили меня в безвыходное положение.

Поначалу он продолжает объяснять убийство как вид протеста против «недавних тяжелых событий в институте» и «трудностей», напоминающих нам о его заявлении, что он желал «разоблачить все акты произвола, о которых я знал». Но потом он говорит, что действовал «под влиянием душевных страданий…». Эти слова представляют убийство не как акт сознательного политического протеста, на чем он настаивал до сего момента, а, скорее, умаляет его до поступка человека с психическим расстройством. Эти замечания деполитизируют его убийство.

Из предыдущего анализа мы можем сделать несколько выводов, которые важны для нашей оценки книги Лено и для нашего расследования убийства Кирова.

• Лено должен был знать об этих моментах. Однако он не подчеркивает их своим читателям, а тем более не анализирует, что они могли бы означать. Это вопиющее упущение наводит, однако, на мысль, что Лено знает о противоречиях его пристрастного тезиса – что Николаев был «убийцей-одиночкой» – которые создают проблемы вокруг этого «первого допроса».

• Благодаря Петухову и Хомчику мы можем быть вполне уверены, что не было никакого допроса Николаева 1 декабря. Николаев говорил бессвязно. НКВД-шники записали его личные данные – у нас нет этого документа – и ничего больше.

• Но если дело в этом, тогда тексты и Кирилиной, и Лено – фальшивки или содержат фальсифицированные фрагменты, такие как дата, а также и другие существенные фальсификации.

Мы не можем исключить возможность, что они были сделаны людьми Хрущева в 1956 г., когда, как информирует нас Лено, Хрущев старался изъять любые свидетельства того, что Николаев, возможно, действовал как участник заговора и, следовательно, старался представить доказательства того, что он был «убийцей-одиночкой». Если бы он не был «убийцей-одиночкой», то нужно было бы создать доказательства. Поддельные допросы 1 декабря удовлетворили бы эту потребность.

Однако мы полагаем, что более вероятно, что эти подложные допросы были созданы в то время, в декабре 1934 г. Как мы увидим далее в нашем исследовании досудебных признаний Генриха Ягоды, он свидетельствовал, что лишь с большой неохотой согласился не мешать покушению на Кирова. Неодобрение Ягодой убийства наводит на мысль, что он мог попытаться изобразить деяние Николаева как деяние одиночки, чтобы отвлечь внимание от заговора. По крайней мере Ягода попытался бы увести следствие по ложному пути. Медведь нес непосредственную ответственность за безопасность Кирова, и на него легла бы вина за его неспособность защитить Кирова. Но, по словам Ягоды, Медведь не входил в заговор. Медведю было бы все равно, был ли убит Киров заговорщиками или убийцей-одиночкой.

Благодаря документу, опубликованному Лено, мы знаем, что Авель Енукидзе изо всех сил поддерживал теорию «убийцы-одиночки» фактически со дня убийства Кирова. Енукидзе распространил версию, что у Кирова была интрижка с женой Николаева Мильдой Драуле. Обвиняемые в «Кремлевском деле» 1935 г. распространяли тот же слух. По-видимому, они заимствовали его у Енукидзе. Никогда не было никаких доказательств в подтверждение этой сплетни. Николаев никогда не упоминает о ней или о какой-либо личной враждебности к Кирову, даже в своих объемистых дневниках. Лено представляет весомые доказательства по этому поводу (Л 691, 807 п. 5).

Почему Енукидзе распространял эту очевидно лживую версию? Лено полагает, что он сделал из чувства «протеста» против прославления Сталина и «попугайского» повторения курса Сталина в отношении «классовых врагов». Но это не объясняет эту своеобразную лживую версию, которая является совершенно беспочвенной. Ее можно было бы, возможно, понять, если бы она исходила от людей, которые были в полном неведении о событиях. Однако высокопоставленный член партии и правительственный чиновник, Енукидзе, был посвящен в то, что происходило в тот момент.

Более того, Енукидзе вряд ли мог знать, что убийство Кирова не было выражением враждебности к большевикам – если только, как он признался позже, он не знал о заговоре с целью убийства Кирова заранее. То, что Енукидзе не выражал мнение, что убийство, возможно, было результатом политической оппозиции, сочли бы очень подозрительным, и это бы привлекло к нему неблагожелательное внимание – как это фактически и случилось.

Почему Енукидзе рисковал, поступая так – если у него не было убедительного мотива для такого поступка?

Признания Ягоды наводят на ответ. У Енукидзе был тот же мотив, что и у Ягоды, который старался отвлечь внимание от заговора. Енукидзе и Ягода были вовлечены в свой собственный заговор и поэтому не хотели, чтобы Сталин и НКВД заранее насторожились в отношении заговоров. У нас есть два допроса Енукидзе 1937 г., которые подтверждают его участие в заговоре правых. Хотя Енукидзе не упоминает в них убийство Кирова, он, должно быть, упоминал о нем в других. Ягода рассматривал убийство Кирова в досудебных допросах и упоминал Енукидзе. Поэтому следователи НКВД наверняка очень тщательно допросили бы и Енукидзе об убийстве Кирова.

Этот «допрос» от 1 декабря – единственный, в котором Николаев настаивает на том, что он убил Кирова в одиночку по своей собственной инициативе.

• Кирилина (К 216) воспроизводит одно предложение, которое она соотносит с допросом Николаева от 2 декабря. Лено (Л 260–261) воспроизводит более длинный отрывок из допроса 2 декабря, который не содержит этого предложения. Николаева не спрашивают, действовал ли он один или у него были сообщники, и он не отвечает на него.

• У нас есть один допрос Николаева от 3 декабря. Кирилина (К 215–216 и 408–409) говорит, что она воспроизводит его полностью. Очевидно, это правда, поскольку он соответствует трем частичным выдержкам из него в книге Лено (Л 157, 167, 249–250). Николаев не делает заявления по поводу того, он убийца-одиночка или нет.

• У нас есть один допрос Николаева от 4 декабря. Кирилина сообщает нам (К 277), что у него были «новые следователи». Очевидно, к 4 декабря люди Медведя из Ленинградского УНКВД были под подозрением и их заменили людьми Ежова. В части, воспроизводимой Лено (Л 281–282), Николаев теперь заявляет, что его связи с троцкистами «повлияли на его решение убить товарища Кирова», и он называет Шатского, Котолынова, Бардина и Соколова. Это согласуется с короткой цитатой в книге Кирилиной (К 277) из этого же допроса.

Это признание, очевидно, приободрило следователей. Лено (Л 285) говорит, что Николаев был допрошен пять раз 5 декабря. Письмо Агранова Сталину от 5 декабря, в переводе у Лено (Л 285–287), раскрывает информацию о том, что Николаев начал называть других заговорщиков среди членов троцкистско-зиновьевского блока (текст на русском языке доступен уже десять лет в «Запрещенном Сталине» Василия Сойма).

Кирилина (К 281) говорит, что «после 4 декабря» Николаев признал, что

«он был членом подпольной, контрреволюционной организации», «участники стояли на платформе троцкистско-зиновьевского блока», «с Кировым у бывшей оппозиции имеются свои особые счеты в связи с той борьбой, которую он организовал против ленинградских оппозиционеров».

Мы знаем, что такой блок был из писем Седова и Троцкого в Гарвардском архиве Троцкого. Вполне возможно, что этот документ впервые раскрыл НКВД, что существовал блок зиновьевцев и троцкистов!

Однако Кирилина не сообщает нам, как долго «после 4 декабря» Николаев делал эти признания, или почему кажется, что она не знает об этом. Удалось ли ей увидеть настоящий протокол? Или она воспроизводит копию чего-то того или иного, что ей дали? Кирилина очень часто поступает так – скрывая от читателей информацию, необходимую для оценки свидетельств, которые она представляет. Лено действует так же.

• 6 декабря Николаев впервые называет конкретно Шатского и Котолынова как участников «террористического акта» (К 277). По словам Лено (Л 288), Николаев говорил, что Котолынов планировал попытку убийства Сталина. С этого момента Николаев и остальные подозреваемые разрабатывают детали заговора.

Единственный допрос, о котором известно Кирилиной или Лено, в котором Николаев однозначно заявляет, что он был «убийцей-одиночкой», и решительно отметает идею о заговоре с целью убийства Кирова, – это допрос от 1 декабря. Как мы показали, этот допрос более, чем проблематичен. У нас нет не одного текста, а, по крайней мере, двух. Складывается впечатление, что первоначальное признание от более раннего числа было в значительной степени подделано. Оно не может быть точным в том виде, в каком оно есть. Поскольку в данном состоянии оно не является подлинным, мы не можем принять его как доказательство чего-либо без серьезных оговорок.

Это не значит, что Николаев никогда не заявлял, что он «убийца-одиночка». Наоборот: мы можем быть гипотетически уверены, что он все-таки делал такое заявление, поскольку впоследствии он однозначно отрекается от него. В «Обвинительном заключении» Николаева и остальных, в документе, который мы изучим позднее, мы читаем следующие заявление:

В показаниях от 13 декабря с. г. Николаев Л. так прямо и говорит:

«…Я должен был изобразить убийство Кирова как единоличный акт, чтобы скрыть участие в нем зиновьевской группы» (с. 19).

Однако в любом случае мы ожидали бы, что Николаев сделает в начале заявление такого рода. Николаева поймали с поличным. Он совершенно не мог отрицать, что убил Кирова. Что он мог отрицать – так это свое участие в заговоре. Действительно, если он на самом деле был членом заговора, мы могли бы ожидать, что он будет отрицать это. Первое правило заговорщической организации – не сообщать властям об остальных членах.

Но что значит проблематичность «первого признания» Николаева для нашего расследования, так это следующее: у нас нет достоверного текста заявления, которое сделал Николаев. Более того, это первое признание было подделано по какой-то причине.

Николаев не планировал сбегать после убийства Кирова. Он планировал покончить жизнь самоубийством сразу же после убийства, и ему это почти удалось. Его связи с зиновьевскими и троцкистскими оппозиционерами, с которыми его позднее должны были бы судить и казнить, несомненно, были бы раскрыты НКВД, когда они захватили его дневники. Однако, по-видимому, эти записки не рассматривают подробно заговор. Если бы Николаеву удалось убить себя, ленинградских зиновьевцев, которые в конечном счете предстали перед судом вместе с ним, несомненно, допросили бы, но не было бы никаких доказательств, чтобы привлечь их. Без письменных документов, которые были найдены при нем или у него дома, с объяснением причины его поступка, его дневники оказались бы единственным документом, имеющимся в распоряжении. В них Николаев описывает свое неудовлетворение собственным положением, хотя туманно и в общих чертах.

По словам его жены Мильды Драуле, Николаев исследовал выдающихся политических убийц прошлого, таких как А. И. Желябова, одного из организаторов убийства царя Александра II в 1881 г. (Л 236, 769 п. 24). Генрих Люшков – хотя и ненадежный свидетель, но он был вовлечен в расследование – подтверждает это в общих чертах, хотя Люшков мог узнать об этом просто от Драуле. Но тот факт, что Николаев действительно исследовал этих личностей, стал бы хорошей версией прикрытия для убийцы. Такая версия очень бы пригодилась, чтобы переключить внимание от любого заговора на теорию «убийцы-одиночки».

Мы можем сделать вывод, что Николаев в самом деле хотел предстать перед общественностью «убийцей-одиночкой», действовавшим по личным мотивам. Это было бы логично, действуй он действительно в одиночку или будучи членом заговора, или и то, и другое вместе. У убийцы-одиночки не было бы никаких мотивов называть кого-либо еще, а заговорщик пожелал бы защитить своих подельников. Конечно, следователи НКВД тоже смогли бы понять это. Следовательно, даже если бы у нас были свидетельства, что Николаев заявлял некоторое время, что он «убийца-одиночка», ни один следователь просто-напросто не счел бы это простой правдой. Лено и Кирилиной тоже не следовало бы поступать так, если они действительно были бы заинтересованы провести честное расследование этого убийства.

Если просто предположить, что Николаев участвовал в заговоре – каким бы был лучший план действий для этого заговора? Лучше всего это было бы убийство, после которого преступники бы скрылись неопознанными. Это продемонстрировало бы силу заговора – его размах, обширность его поддержки. Но, вероятно, другим приемлемым вариантом было бы убийство с самоубийством, какое планировал Николаев. Таким образом, ни убийство и удавшееся самоубийство, ни убийство и первоначальное упорство убийцы в том, что он действовал в одиночку, не было бы убедительным доказательством ни в пользу версии «убийцы-одиночки», ни в пользу версии заговора. Следователи НКВД тоже поняли бы это.

Мы можем предположить, что Николаев не называл оппозиционеров Котолынова, Шатского и других до 4 декабря, так как, кажется, именно тогда в первый раз были упомянуты их имена. Николаев упоминает Котолынова и других в своих дневниках. Как только дневники Николаева были изучены новой группой НКВД, не связанной с Ленинградом, это стало лишь вопросом времени, что Николаева тщательно допросят о его отношениях с ними. Любой следователь счел бы слишком большим совпадением, что Николаев был тесно связан с несколькими из этих выдающихся оппозиционеров, и при этом указанная связь совершенно не имела отношения к убийству партийного лидера Ленинграда, который наказывал этих самых оппозиционеров и заменил их лидера Зиновьева.

Лено заявляет, что именно Сталин велел следователям Ежова «искать убийцу среди зиновьевцев» до 4 декабря, когда имена зиновьевцев впервые появляются в признаниях Николаева (Л 281). В другом месте этого исследования мы покажем, что заявление Лено безосновательно. Однако даже если бы это было правдой, Сталин мог просто узнать, что их имена упоминались в дневнике Николаева. Следовательно, это не означало бы того, чего хочет Лено – что следователи НКВД, следуя строгим инструкциям Сталина через Ежова, каким-то образом вынудили или убедили Николаева ложно обвинить оппозиционеров.

Ниже мы воспроизводем два текста. Первый – это признание Николаева от 1 декабря согласно Кирилиной. Второй – этого признания согласно Лено.

В начале своей книги Лено заявляет:

Архивы Федеральной службы безопасности… практически закрыты, хотя ряд документов КГБ об убийстве (Кирова) был опубликован, а заслуживающие доверия исследователи (такие как Ю. И. Седов) видели и рассказали об относящихся к этому делу архивах (выделено мной. – Г.Ф.) (Л 14).

Далее в той же книге Лено приводит выдержку из статьи Седова в газете «Труд» от 4 декабря 1990 г. (Л 668–669 и № 103, Л 807). Эта статья доказывает, что Седов – отнюдь не «заслуживающий доверия исследователь», а лгун.

В этой статье Седов писал:

Мы обнаружили несколько архивов, (в которых власти) … не любят чужих взглядов и которые до сего дня остаются закрытыми… Это отчеты агентов наблюдения за лицами, считавшихся зиновьевцами, и другими известными оппозиционерами. Мы говорим сейчас, например… об оперативном архиве дела «Свояки», о котором Сталин был проинформирован 2 декабря 1934 г. (Л 668).

Лено должен знать, что Седов не правдив здесь, ибо далее Лено пишет:

27 января 1956 г. КГБ уничтожил основные записи по делу «Свояки», всесоюзной операции по надзору за зиновьевцами. Похоже, что «Свояки» содержали больше свидетельств, нежели Серов хотел показать Молотову… (Л 592).

Здесь, в тексте, Лено говорит уклончиво. Уничтожил основные записи по делу «Свояки» может подразумевать, что часть архива «Свояки» могла сохраниться. Однако соответствующая часть сноски Лено, которая ссылается на отчет Седова и других официальных советских исследователей от 14 июня 1990 г., гласит буквально

(469 уничтожение «Свояки») (№ 49, Л 799).

Оригинальный текст этого отчета не оставляет нам никаких сомнений: «Свояки» не существовали, когда Седов и иже с ним выполняли свою работу:

К сожалению, само дело «Свояки» не сохранилось, оно было уничтожено 27 января 1956 года (РКЭБ-3 469).

В отчете все-таки значится, что некоторые материалы из этого дела были включены в дела по некоторым конкретным обвиняемым:

В УКГБ СССР по Ленинградской области находятся лишь частично материалы из этого дела, обнаруженные в делах-формулярах на Звездова В. И., Левина В. С. и Мясникова Н. П. (все они осуждены по делу «ленинградского центра») и в агентурном деле «Подпольщики».

…Здесь же имеются документы за 1928 год, озаглавленные «зиновьевцы», в одном из которых указано, что на собрании у «левых зиновьевцев» у Гертика присутствовал Румянцев, а в другом – о том, что Котолынов поддерживает связь с троцкистами для взаимной информации и обмена литературой.

В этом же деле находится ряд документов, озаглавленных «Свояки», в которых указано краткое содержание донесений за 1928–1930 гг., носящих информационный характер о политической принадлежности объектов разработки и их встречах между собой, а также список с указанием фамилии, имени, отчества и места работы лиц, проходящих по этому делу, в количестве 26 человек, среди которых из числа привлеченных к уголовной ответственности по делу об убийстве С. М. Кирова значатся: Румянцев, Мандельштам, Котолынов, Левин (там же).

В своей статье в газете «Труд» за 1990 г. Седов прямо заявляет, что оперативное дело «Свояки» было одним из архивов, которые «подняли» он и другие советские исследователи. СССР все еще существовал, когда Седов написал эту статью в «Труде» в 1990 г. Отчет от 14 июля 1990 г., соавтором которого он был и в котором он показал, что дело «Свояки» было уничтожено в 1956 г., был опубликован лишь в 2004 г. Никто из читавших статью Седова в 1990 г. не мог знать, что Седов лжет о деле «Свояки».

И это не единственная ложь в указанной статье Седова. Он писал:

При таких обстоятельствах, когда все тринадцать подсудимых отрицали в один голос свою вину, а других доказательств нет, кроме голословных, противоречивых и неконкретных показаний непосредственного исполнителя теракта – Николаева, у суда не было никаких законных оснований приговаривать этих людей к расстрелу.

Как мы уже знаем, это заявление ложное. Конечно, Седов и другие исследователи горбачевской эпохи знали это в 1990 г., когда Седов опубликовал эту статью. Они имели доступ к материалам следствия и протоколу заседаний суда. Однако никто больше не мог знать в то время, что Седов лжет. Теперь мы знаем. Трудно понять, как Лено мог пропустить это.

По словам Аллы Кирилиной, четверо из обвиняемых вдобавок к Николаеву признались как во время предварительного следствия, так и на суде. Это были Антонов, Юскин, Звездов и Соколов.

…из 14 человек, привлеченных по делу «ленинградского центра», только трое (не считая Николаева) – Звездов, Соколов, Антонов – на предварительном следствии на допросе признали свою причастность к убийству Кирова (К 283). На следствии и сначала на суде Антонов, Юскин, Звездов, Соколов дали признательные показания о своем участии в террористической группе и подготовке убийства Кирова и дали подобные показания и на других участников процесса (К 301).

В соответствии с данными, которые прочел Лено, в одной версии архива протокола заседания суда, ситуация была несколько менее определенной, чем излагает Кирилина.

В конце расследования (17 декабря и позже) все – Антонов, Звездов и Соколов – заявили, что они в общем знали, что организация бывших зиновьевцев планировала террористическую деятельность против советского руководства (Антонов и Звездов говорили, что им рассказал Котолынов). Это дошло до того, что любой из бывших зиновьевцев, которого НКВД определял в «ленинградский центр», начинал признаваться в террористической деятельности. Утверждение официальных обвинений, что Антонов и Звездов «полностью признали свою вину», были лживы (Л 353).

Однако Лено никак не может сказать, что официальное обвинение было «лживым». Он мог быть в этом уверен лишь в том случае, если бы он сам имел доступ ко всем материалам следствия, включая все допросы Антонова, Звездова и Соколова. Насколько мы знаем, они вполне могли «полностью признать свою вину» в материалах, к которым Лено не имел доступа. Однако сам Лено заявляет, что он не имел доступ ко всему. Следовательно, он не может знать, были ли официальные обвинения «лживыми» или нет.

Отчет Агранова Ягоде (во время суда 28–29 декабря 1934 г.), переданный в 19:30 28 декабря, отмечал, что Антонов признал себя виновным, подтвердив все свои показания, что Звездов поступил так же и что Юскин признался, что он знал о планах Николаева убить Кирова, но не воспринял их серьезно. Соколов показал, что он был членом контрреволюционной организации и знал о приготовлениях к неустановленному террористическому акту.

Агранов опять замалчивал показания, вызывающие беспокойство, или игнорировал их. Фактически Антонов отрицал, что знал о конкретных приготовлениях к террористическому покушению, и заявил, что «теракты противоречат моим принципам». Когда его допрашивал Ульрих, он признался, что все еще ощущает ответственность за убийство, потому что он ничего не сделал, чтобы предотвратить его. Антонов также сказал, что он лишь однажды встречался с Николаевым с 1923 г., и это было в 1932 г. Это, бесспорно, поставило под серьезное сомнение то, что они могли работать вместе над каким-либо заговором вообще в 1934 г. Звездов отрицал, что знал о каком-либо террористическом заговоре против советских лидеров, заявив, что он надеялся, что их можно убрать с занимаемых ими постов путем политических действий. Он заявил, что не встречал Николаева с весны 1934 г.

Внимательное чтение показаний Юскина в одном архивном протоколе показывает, что, хотя он признал свою вину по всем пунктам обвинения, он не признался ни в каких преступлениях на допросе в суде… Несмотря на напористый допрос со стороны Ульриха Юскин настоял на том, что он не имел представления о том, что Николаев планирует убийство…

Соколов, который был первым свидетелем, связавшим Николаева с «контрреволюционной» группой бывших зиновьевцев в Ленинграде (6 декабря), больше всех из этой группы обвиняемых шел на сотрудничество. Он тщательно следовал сценарию НКВД, обвиняя Звездова, Антонова, Котолынова и Николаева в террористическом заговоре, но не сообщал подробностей (Л 360–361).

Очевидно, Лено получил доступ к «одному архивному протоколу» суда. Однако он не дает нам никакого анализа свидетельств, представленных на суде, которые были приведены в этом протоколе. Вместо этого Лено лишь рассказывает несколько примеров, в которых обвиняемые сами попытались преуменьшить собственную вину. Другие показания и свидетельства против каждого из подсудимых следует привести тоже.

Например, Лено сообщает нам, что ряд подсудимых обвинил Румянцева, еще одного из подсудимых. Котолынов назвал его одним из лидеров «Ленинградских зиновьевцев» (Л 362). Тем не менее в своих собственных показаниях Румянцев отрицал всякие политические связи с кем бы то ни было из зиновьевцев после 1929 г., после чего его обвинили некоторые другие (Л 364). Очевидно, собственные отрицания вины Румянцева или любого обвиняемого не принял бы за чистую монету ни один суд, ни в одной стране, ни в какое время. Лено дает нам представление о показаниях других подсудимых против Румянцева. Однако он не делает того же самого в отношении остальных обвиняемых, чьи показания он резюмирует.

Мы не можем объяснить явные расхождения между версиями Кирилиной и Лено о показаниях обвиняемых. Лено следовало исследовать непосредственно этот вопрос. Вместо этого он вообще не информирует своих читателей об этом. Ссылка Лено на «один архивный протокол» предполагает, что есть или могут быть другие. Однако Лено вообще не рассматривает этот важный документ, поэтому у нас нет никаких сведений, с помощью которых можно оценить его.

Лено представляет выдержки из «проекта официального обвинения», а не из подлинного официального обвинения. В другой главе мы сравнивали текст Лено (документ № 72, с. 345–352) с опубликованным официальным обвинением. Там мы рассматриваем некоторые важные части обвинения, которые удалил Лено. В нем мы видим, что четырнадцать подсудимых не делали похожих признаний. В случаях с Антоновым, Звездовым и Соколовым, по словам и Кирилиной, и Лено:

– Антонов «полностью признал свою вину»;

– Звездов «полностью признал свою вину»;

– Соколов «признал, что он виновен в том, что был членом подпольной контрреволюционной группы, но отрицал свое непосредственное участие в приготовлениях Николаева к убийству товарища Кирова» (Л 351–352).

Это в точности соответствует тексту опубликованного официального обвинения (Л 22).

Естественно, обвинение суммирует то, что подсудимые признали до суда, а не то, что было заявлено на суде.

Мы рассмотрим вопрос о виновности или невиновности в другом месте. На данный момент достаточно заметить, что Лено согласен, что некоторые из подсудимых все-таки признали себя виновными в некоторых преступлениях.

Следовательно, Юрий Седов лгал, когда писал в статье в газете «Труд», что «все тринадцать подсудимых отрицали в один голос свою вину». Более того, Лено прекрасно знал, что Седов лгал.

Как тогда мог Лено называть Седова «заслуживающим доверия исследователем»? Два лживых утверждения в одной короткой статье – о деле «Свояки» и о «единодушном отрицании своей вины» подсудимыми – доказывают, что Седов – кто угодно, но только не «заслуживающий доверия исследователь», каковым его назвал Лено. С какой стати Лено делать такое заявление, когда сами свидетельства, которые он приводит, опровергают это заявление?

Мы могли бы предположить, что это – одна из множества «россказней» Лено. Он принимает предвзятый вывод, выдвинутый советским руководством хрущевской эпохи, советским руководством горбачевской эпохи, российским руководством с 1991 г. и антикоммунистическими исследователями, такими как Кирилина, что Николаев действовал один и что остальные подсудимые были невиновными, их «подставили» НКВД и в конечном счете Сталин. Седов энергично поддерживает это мнение. Но он, очевидно, не может это сделать, не прибегая к фальсификациям.

То же самое верно и с Лено. Мы увидим множество примеров этого. В сущности, не существует фактически никаких доказательств того, что Николаев действовал один, и есть огромное количество доказательств, что он был участником заговора.

Прежде чем оставить Седова, мы заметим еще одну его ложь – если точнее, уловку. В своей статье в газете «Труд» Седов писал:

«Неутомимо» трудились агенты ОГПУ, письменно докладывающие своим недремлющим шефам о каждой встрече, вечеринке, поездке в другие города так называемых… оппозиционеров. Те, за которыми охотились ищейки, даже не подозревали, под каким они «колпаком». Дурно, очень дурно пахнет от старых доносов ОГПУ-НКВД.

Отложим в сторону выражение «так называемых оппозиционеров», хотя это тоже обман, нечестный оборот речи, так как никто из тех, о ком идет речь, никогда не отрицали, что они участвовали в оппозиционной деятельности, и у нас в избытке доказательств, что они по-прежнему оставались активными оппозиционерами – доказательств, которые, однако, были недоступны для читателей Седова в 1990 г.

Истина в том, что следствие НКВД в отношении этих оппозиционеров очень даже имело смысл. Теперь мы знаем, что Зиновьев, Каменев, некоторые ведущие троцкисты, Сафаров и другие тоже образовали «право-троцкистский блок» в 1932 г., потому что Троцкий и Лев Седов обсуждают этот факт в частных письмах из гарвардского архива Троцкого. Мы знаем, что Троцкий и Л. Седов через троцкистов, находившихся в Советском Союзе, были связаны с Зиновьевым и Каменевым. Из этого же неоспоримого источника мы знаем сейчас – хотя Троцкий публично отрицал это в то время – что Троцкий писал Радеку, Преображенскому, Сокольникову и другим оппозиционерам в 1932 г., как показал Радек на Московском процессе в январе 1937 г.

Мы знаем, что обещания многих оппозиционеров в том, что они снова верны линии партии, были фальшивы. Наконец – на данный момент – мы знаем, что некоторые из сторонников Бухарина встречались в 1932 г., чтобы обсудить среди прочего убийство Сталина, и что сам Бухарин замышлял со своими сторонниками убийство Сталина еще в 1927 г. или в начале 1928 г. И есть много чего другого. Мы обсудим эту тему более полно в следующей главе нашей книги в параграфе, который называется «Двурушничество».

С учетом всего этого надзор НКВД за этими «бывшими» оппозиционерами был единственной надлежащей мерой. В соответствии с собственными показаниями Ягоды этот надзор мог бы предотвратить убийство Кирова – если бы не вмешался сам Ягода, чтобы прекратить надзор.

Нам это известно – и Юрий Седов должен был тоже знать об этом в 1990 г., так как он и его коллеги-исследователи имели доступ ко всему в советских архивах, а также к архивам Троцкого в США. Седов знал это, но бессовестно скрыл это от своих читателей в 1990 г. В 2010 г. Лено совершил такой же поступок.

Лено игнорирует огромное количество имеющихся доказательств, касающихся убийства Кирова. С точки зрения количества, большинство их включено в свидетельские показания, связанные с тремя публичными Московскими процессами. Эти свидетельства так обширны, что мы отложим их рассмотрение в отдельное исследование.

Как Лено описывает во «Введении», ему все-таки удалось получить привилегированный доступ к такому количеству архивных материалов. Но, несмотря на этот беспримерный, хотя и далекий от полного, доступ к неопубликованным материалам, касающимся убийства Кирова, Лено не рассматривает некоторые свидетельства, которые уже давно доступны широкой публике. Здесь мы рассмотрим доказательства, которые Лено просматривает очень кратко или вообще игнорирует.

Мне известны десять таких документов:

– Допрос Котолынова от 12 декабря 1934 г.;

– Допрос Царькова от 13 декабря 1934 г.;

– Допрос Котолынова от 19 декабря 1934 г.;

– Допрос Горшенина от 21 декабря 1934 г.;

– Допрос Мильды Драуле от 11 декабря 1934 г. (К 258);

– Допрос Румянцева от 22 декабря 1934 г. (К 364);

– Допрос Тарасова от 22 декабря 1934 г. (К 364);

– Допрос Евдокимова от 24 декабря 1934 г. (К 365);

– Допрос Горшенина от 24 декабря 1934 г. (К 365).

Вдобавок Лено полностью пропускает некоторые части официального обвинения подсудимых по делу Кирова от 24–25 декабря (Л 345–352). Я также рассмотрю здесь эти части.

Допрос Котолынова от 12 декабря 1934 г.

На с. 316 Лено резюмирует следующие показания Котолынова:

Котолынов признал, что после поражения оппозиции в 1927 г. зиновьевцы продолжали сохранять «автономную организацию» и что их повторное вступление в партию в 1928 г. было «намеренным маневром». Он признал, что бывшие зиновьевцы несли «политическую и моральную ответственность за убийство Кирова», потому что они «воспитали Николаева в атмосфере враждебности к руководству коммунистической партии».

Примечание к этому отрывку относится к архивному документу, который, естественно, не может увидеть ни один из его читателей. По какой-то причине Лено скрывает от своих читателей то, что это свидетельство было опубликовано уже давно (Лубянка 1922–1936, 577–578) и что он не упоминает некоторые из важных моментов, которые он содержит.

В этом признании Котолынов делает следующее:

• он признается в «двурушничестве»;

• Котолынов обвиняет непосредственно Зиновьева и Каменева, называя их лидерами тайной зиновьевской организации;

• он называет членов как ленинградской, так и московской организаций зиновьевцев.

Возможно, самым поразительным является то, что:

• Котолынов подтверждает, что Николаев был членом тайной антипартийной ленинградской группы зиновьевцев.

Котолынов вдается в подробности, признавая, что заявления зиновьевцев касательно того, что они теперь поддерживали партийную линию (это было условием повторного вступления в партию), были умышленно фальшивыми.

Ответ: После разгрома партией зиновьевско-троцкистского блока зиновьевцы продолжали существовать как самостоятельная организация.

Все мы, зиновьевцы, продолжали поддерживать организационные связи и все декларации ЗИНОВЬЕВА об отказе от своих антипартийных взглядов и от борьбы с партией рассматривали как маневренную тактику.

Прямым подтверждением этой тактики является письменная директива ЗИНОВЬЕВА от 30.VI.28 г., о которой я уже показывал, дававшая установку на обман партии. Лично я вместе с другими членами организации скрыл от партии это письмо ЗИНОВЬЕВА и в последующем проводил его в жизнь.

В частности, в момент возвращения в партию в августе 1928 года я, РУМЯНЦЕВ, ТАРАСОВ И., ведя переговоры с т. ЯРОСЛАВСКИМ, фактически направлялись КАМЕНЕВЫМ, и последний, после нашей информации о переговорах с т. ЯРОСЛАВСКИМ, редактировал окончательный текст нашего заявления о приеме в партию.

Лено пропускает то, что здесь Котолынов обвиняет непосредственно и Зиновьева, и Каменева в том, что они отдали руководство тем, кто лгал партии, повторно вступая в нее. Когда следователь НКВД Люшков спросил его: «Кто является руководителем этой контрреволюционной организации?» – в настоящем времени – Котолынов назвал и их обоих, и остальных.

Вопрос: Кто является руководителем к.-р. организации?

Ответ: Руководят организацией ЗИНОВЬЕВ, КАМЕНЕВ и связанные с ними ЕВДОКИМОВ, БАКАЕВ, ХАРИТОНОВ и ГЕРТИК.

Здесь Котолынов называет непосредственно Зиновьева и Каменева руководителями подпольной зиновьевской организации. Этот отрывок устанавливает факт существования московского центра подпольных антипартийных активистов-зиновьевцев под руководством Зиновьева и Каменева. Лено здесь скрывает обвинение их Котолыновым. Скорее всего, он делает это потому, что признание Котолынова очень неудобно для необоснованной теории Лено, что в действительности не существовало никакого «московского центра» и что Зиновьев и Каменев были ложно обвинены Сталиным (как и все остальные кроме Николаева, на чем настаивает Лено).

В течение декабря 1934 г. и января 1935 г. как Зиновьев, так и Каменев давали показания, что они больше не руководят такой организацией. На допросе от 22 декабря 1934 г., который частично воспроизводит Лено, Зиновьев сделал следующие заявления:

Настроения, которые я описал, оставались у меня до 1932 г. Естественно, в таком настроении я ругал партийное руководство и лично товарища Сталина. Но с того времени, как я вернулся из Кустаная, я не испытывал таких нездоровых чувств. Я ни с кем не встречался, не вел антипартийных бесед, я не знаю ни о какой организации, ни о каком центре (Л 330).

Каменев сделал подобное заявление в одном допросе, который у нас есть, от 17 декабря 1934 г. из архивов Волкогонова.

Отрицаю не только руководство какой-либо к.-р. антипартийной организации, но и принадлежность к ней, а также свою осведомленность о существовании подобных организаций. С момента отъезда в Минусинск / ноябрь 1932 г. / я ни с кем из б. участников зиновьевско-троцкистского блока не поддерживал связей и никого из них не видел.

Лено его тоже не упоминает.

В другом месте своей книги Лено пытается заявлять, что именно у Сталина и НКВД возникла идея, что были московский и ленинградский «центры» зиновьевской тайной организации. Мы рассмотрим эти аргументы Лено в другой главе.

Однако, рассматривая это признание Котолынова от 12 декабря, Лено пропускает то, что Котолынов не только соглашается с тем, что существовали ленинградская и московская группы, но также называет имена некоторых их членов. Он также подтвердил, что ленинградцы поддерживали связь с Москвой через Румянцева.

Вопрос: Кто Вам известен из состава ленинградской к.-р. организации?

Ответ: **В. РУМЯНЦЕВ, С. МАНДЕЛЬШТАМ, А. Т0ЛМА30В, Ф. ФАДЕЕВ, Я. ЦЕЙТЛИН. В индустриальном институте: АНТОНОВ, ЗВЕЗДОВ, НАДЕЛЬ М. Со всеми ними я был связан. Я был также связан с троцкистом СУРОВЫМ, кажется высланным за к.-р. деятельность. Кроме того, я был связан с НАТАНСОН до ее высылки и с БОГОМОЛЬНЫМ.**

*ЛЕВИНА знаю как активного зиновьевца, предполагаю, что вокруг него группируются участники группы «23-х», в частности МЯСНИКОВ и ЗЕЛИКСОН.*

Вопрос: Кто еще кроме Вас поддерживал связи с московским центром к.-р. организации?

Ответ: *Связи с Москвой поддерживал также РУМЯНЦЕВ, который всегда был осведомлен и информировал меня о последних политических новостях.

**В частности, в одной из встреч РУМЯНЦЕВ рассказывал мне о выводе ЗИНОВЬЕВА из состава редакции журнала «Большевик». РУМЯНЦЕВ высказывал сожаление по адресу ЗИНОВЬЕВА и недовольство отношением к нему партийного руководства.**

Несколькими страницами ранее (Л 310–311) Лено приводит часть допроса Василия Звездова от 12 декабря 1934 г. Когда его попросили сделать список членов ленинградского центра – очевидно, он не говорил «группа» – Звездов назвал всех лиц, которых называет здесь Котолынов (кроме Мандельштама) и нескольких других тоже. Одним из тех, кого Звездов опознал как члена ленинградской группы, но которого Котолынов не назвал явно, был Николаев. Признания Котолынова и Звездова подтверждают друг друга.

То, что Котолынов не назвал Николаева членом ленинградской группы, неудивительно, ведь Николаев только что убил Кирова. Мы владеем другими показаниями, вдобавок свидетельствами из дневника Николаева и заявлением Николаева в его камере от 4 декабря (либо буквально сделанными во сне или в разговоре с самим собой ночью), что Николаев и Котолынов были близки.

Следовательно, мы могли бы ожидать, что Котолынов опровергнет связь с Николаевым независимо от того, имел ли он ее или нет. Однако Котолынов не опроверг ее. Наоборот: он подтверждает ее, хотя и косвенным, непорядочным образом.

Вопрос: Что Вы можете показать по поводу теракта над т. КИРОВЫМ членом Вашей к.-р. организации Л. НИКОЛАЕВЫМ?

Ответ: Политическую и моральную ответственность за убийство т. КИРОВА НИКОЛАЕВЫМ несет наша организация, под влиянием которой воспитался НИКОЛАЕВ в атмосфере озлобленного отношения к руководителям ВКП(б).

Заявление Котолынова – фактически признание того, что Николаев действительно был членом ленинградской организации. Во-первых, Котолынов не возражал, когда Люшков упомянул Николаева в качестве «члена вашей организации».

Более того, Николаев никак не мог быть «воспитан нашей организацией в атмосфере озлобленного отношения» к партийному руководству настолько, что она несла «политическую и моральную ответственность» за убийство, если только он не поддерживал регулярной связи с организацией на протяжении какого-то периода времени, то есть не был членом организации. Это была не организация с «членскими билетами» или «общими собраниями», на которых присутствовали все члены. Это была тайная организация. Вероятно, члены встречались малыми группами по 2, 3 и 4 человека одновременно. Таков обычный порядок встреч для тайной организации, обусловленный ее ячеечной структурой. Ее членами были те, кто встречался и кого все остальные считали членами. Явно Николаев должен был быть одним из них.

Более того, то, что Котолынов не назвал Николаева членом ленинградского центра, в то время как Звездов назвал его, является доказательством того, что ни признание Звездова, ни таковое Котолынова не было результатом воздействия «средств физического давления» и не было сфабриковано. Если бы тот факт, что Царьков назвал Николаева, был результатом пыток, то и к Котолынову также могли применить пытки, чтобы их признания совпадали.

Таким образом, этот отрывок из допроса-признания Котолынова от 12 декабря, хоть и короткий, но содержит важные и изобличающие улики. То, что Лено полностью не рассмотрел их и выводы из них, предполагает, что он намеренно умолчал о них, чтобы скрыть их содержание от читателей.

Этот допрос-признание имеет первостепенное значение. Ни Кирилина, ни Лено вообще не упоминают о нем. Возможно, Кирилина никогда не видела его. Однако у Лено нет такого оправдания. Документ есть в архиве Волкогонова, и он является доступным для публики с 2000 г. либо через систему межбиблиотечного обмена на микропленке из Библиотеки Конгресса или в самой Библиотеке Конгресса. Лено потратил годы на исследования и написание своей книги. Само собой, ему следовало проверить архив Волкогонова.

Признание Царькова важно по следующим причинам:

• он подтверждает, что оппозиционная подпольная зиновьевская группа действительно существовала в Ленинграде;

• он подтверждает, что Румянцев был руководителем ленинградской группы;

• он называет Котолынова одним из четырех человек, которые «были нашими непосредственными руководителями, которые возглавляли нашу борьбу против партии»;

• Царьков однозначно заявляет, что группа «рассматривала Кирова с особой враждебностью, так как именно он лично нанес поражение нашим лидерам в открытой борьбе перед широкими массами»;

• он подтверждает, что Зиновьев и Каменев были «руководителями зиновьевской организации»;

• Царьков признает, что зиновьевцы имели два плана для победы над партийным руководством и возвращения к власти собственных лидеров. Одним было вмешательство империалистических стран, которое они первоначально считали неизбежным. Он ясно подтвердил участие Зиновьева и Каменева в этих планах;

• он подтверждает, что зиновьевцы выступали за «устранение Сталина из партийного руководства» путем убийства и недвусмысленно связывает с этим убийство Кирова;

• Царьков не только подтверждает, что Николаев был членом ленинградской зиновьевской подпольной группы, но и то, что он был «ближе всех к Котолынову».

Мы рассмотрим эти последние три пункта более подробно.

Вот имеющая к этому отношение часть текста признания Царькова:

Директивы, исходящие значительно позже от центра, толковали, что возможность возвращения вождей зиновьевской организации – ЗИНОВЬЕВА, КАМЕНЕВА и др. к руководству партии обусловливается только двумя моментами:

1) Это нападение империалистических стран на СССР. Вызванная таким образом война неизбежно, как мы думали, должна будет привести к приходу наших вождей к руководству партии. В этом случае наши установки совпадали с надеждами и чаяниями всех контрреволюционных и фашистских сил внутри и вне страны.

2) Устранение СТАЛИНА от руководства партии.

Первая надежда не оправдалась: война не наступила. И поэтому в арсенале борьбы с партией – из действенных аргументов осталось одно: устранить СТАЛИНА. На этой почве возникали и росли среди нас, молодых, самые крайние экстремистские настроения. Выстрел НИКОЛАЕВА в КИРОВА является, таким образом, прямым и непосредственным актом существующих в организации настроений.

Признание Царькова важно не только для расследования убийства Кирова, но и для понимания в целом оппозиции 1930-х годов. Как кажется, выражение «устранение Сталина», происходило непосредственно от Троцкого, который использовал его в одной статье в своем «Бюллетене оппозиции». В другом месте этого обзора мы покажем, что Бухарин стал использовать его очень рано, возможно, еще до Троцкого, и что его молодые последователи понимали его значение как «любыми необходимыми средствами», включая убийство.

На январском 1937 г. московском процессе Карл Радек сказал, что он никогда не сомневался, что это означало «убийство», хотя Троцкий не использовал это слово. И вот Царьков за несколько лет до январского 1937 г. процесса говорит то же самое – убийство. Следовательно, Царьков признался, что «молодые» члены группы были решительно настроены на то, чтобы вернуть к власти своих лидеров, Зиновьева и Каменева, путем убийства Сталина и других партийных лидеров, недвусмысленно называя убийство Кирова Николаевым выражением этого мнения.

Важно заметить, чего не говорит Царьков. Он не заявляет, что кому-либо, включая Николаева, «приказали» или поручили убить кого бы то ни было. Наоборот, он заявляет, что «самые крайние настроения» более молодых членов – это, очевидно, значит склонность к убийству – были результатом двух фактов: (а) сильной ненависти к сталинскому партийному руководству; (б) отсутствию альтернативы «устранению Сталина» для достижения цели.

Предшествующее заявление Царькова решительно поместило убийство, совершенное Николаевым, среди конечных целей подпольной зиновьевской группы, и поэтому было естественно, что Коган, следователь НКВД, попросил у него больше подробностей о Николаеве.

Вопрос: Что Вам известно об убийце т. КИРОВА – НИКОЛАЕВЕ Леониде?

Ответ: НИКОЛАЕВА я знаю по совместной работе в Выборгском районе. Он – зиновьевец. Был он наиболее близок к К0Т0ЛЫН0ВУ. Не помню точно, принимал ли он легальное участие в нашей борьбе с партией в первые годы возникновения троцкистско-зиновьевского блока и подписывался ли он под платформой блока (все подписи под платформу проходили через меня и МУРАВЬЕВА Мих.) – или он принадлежал к той категории, которая оставалась на нелегальном положении и открыто, как члены организации, не выступали. Политическую ответственность за террористический акт члена организации НИКОЛАЕВА Л. несет наша к.-р. организация, в рядах которой он и вырос.

Царьков подтверждает, что Николаев был членом подпольной зиновьевской группы. Он делает это откровенно, называя его членом группы. Мы помним, что Котолынов молчанием неявно признал, что Николаев был членом, хотя он и не назвал его таковым прямо. Хотя Царьков не говорит, что Николаеву было поручено или приказано группой убить Кирова, он говорит, что замыслы об убийстве были у более молодых членов ленинградской организации.

Это подтверждает отрывок из очной ставки между Игнатием Юскиным и Николаевым 19 декабря, частично приведенной Лено.

Вопрос Юснину: Предлагали ли Вы Николаеву организовать террористическое покушение на товарища Сталина и согласились быть участником подготовки такого акта?

Ответ: Да, в беседе с Николаевым я сказал ему, что убить Кирова [sic] было необходимо, чтобы убить Сталина.

Вопрос Николаеву: Вы подтверждаете показания Юскина?

Ответ: Да, я подтверждаю их. Я хочу добавить, что в этой беседе Юскин также говорил со мной о поездке в Москву с целью подготовки теракта в отношении Сталина (Л 337).

Это свидетельство совершенно противоречит гипотезе Лено, что Николаев действовал один. Вместо того чтобы честно признать, что это свидетельство идет вразрез с его гипотезой, Лено заявляет:

По-видимому, допрашивавшие Юскина убрали из протоколов попытки Юскина объяснить, что его комментарии об убийстве Сталина имели саркастический смысл (Л 336).

Копия последней страницы допроса Н. А. Царькова от 13 декабря 1934 г. (из «Архива Волкогонова», Библиотека Конгресса (США))

У Лено нет абсолютно никаких доказательств в подтверждение этой трактовки «по-видимому». Наоборот: судя по признанию Царькова, вполне возможно, что Юскин призвал Николаева убить Сталина вместо Кирова и вызвался помочь ему в этом деле, а не в убийстве Кирова. То есть, похоже, что Царьков был соучастником до события преступления в деле убийства Кирова, но, возможно, не сыграл никакой роли в планировании и исполнении конкретно этого убийства.

В соответствии с резюме Лено об официальном обвинении не менее пяти членов ленинградской зиновьевской группы «засвидетельствовали “террористические настроения” среди бывших оппозиционеров», таким образом подтверждая то, что говорил Царьков. Кроме того, Лено говорит, что «Юскин дал показания, что он знал, что Николаев планировал покушение на Кирова заранее» (Л 354), подтверждая наше толкование вышеприведенного отрывка.

На той же странице Лено заявляет:

Теперь Котолынов подозревал, что следователи солгали, когда сказали ему, что Николаев входил в зиновьевскую оппозицию (Л 354).

В этом заявлении он ссылается на что-то, что Котолынов очевидно говорил во время суда, и чему Лено подводит краткий итог (Л 362). Было бы правильнее, если бы Лено сказал, что Котолынов заявил, что подозревал, что следователи солгали ему. На самом деле имеется много доказательств, что Николаев действительно был членом зиновьевской группы. Показания Царькова, что Николаев в самом деле был членом группы, опровергает подозрения Котолынова, а тем самым и заявление Лено здесь.

Котолынов продолжал отрицать, что он что-то знает о членстве Николаева и его намерениях. Но отрицания вины надо ожидать как от виновного, так и от невиновного. Например, Котолынов дал показания, что Румянцев был одним из лидеров Ленинградской организации (Л 362), в чем он сходится во мнении со Звездовым и другими. И тем не менее сам Румянцев твердо отрицал даже то, что он был членом организации! (Л 357)

Ясно, что один из двух лгал, и это наверняка был Румянцев. Подобным образом лгал Котолынов, когда отрицал, что знает о членстве Николаева в зиновьевской группе. При всех свидетельствах, которые у нас есть, что Николаев был близок с Котолыновым, включая показания Царькова, нет причин верить опровержениям Котолынова.

Есть также по крайней мере один допрос Ивана Горшенина в архиве Волкогонова. Ни Кирилина, ни Лено не упоминают о нем[25].

Интересными для наших целей моментами являются следующие показания Горшенина:

• он обвиняет лично Зиновьева и Каменева и московский зиновьевский центр – он использует слово «центр» – в преступлении Николаева;

• он показал, что московский центр проводил собрания, на которых присутствовали все члены центра. Горшенин заявляет сам, что был членом этого центра;

• он был «особенно» близок к Зиновьеву, с которым у него был ряд дискуссий не только в 1932 г. и раньше, но и с тех пор, как пришел к власти Гитлер (январь 1933 г.) и случилась «революция в Испании». Неясно, относится ли упоминание Испании к событиям после 1932 г., но приход Гитлера к власти, бесспорно, относится к событиям после 1932 г. Горшенин также заявляет, что он встречался с Зиновьевым после его снятия с поста в редколлегии партийного журнала «Большевик» в августе 1934 г., менее чем за четыре месяца до убийства Кирова[26].

Горшенин недвусмысленно заявляет, что московский центр продолжал распространять враждебное отношение к партийному руководству «до сегодняшнего дня», декабря 1934 г.

Вопрос: Что Вам известно о политических установках московского центра и об отношениях его к руководству ВКП(б)?

Ответ: Московский политический центр контрреволюционной организации зиновьевцев до последнего времени оставался на позициях критического отношения к решениям Центрального Комитета ВКП/б/ и неприязненного отношения к партийному руководству. Я знаю об этом по высказываниям отдельных членов центра и, главным образом, от руководителя его – ЗИНОВЬЕВА Г.Е., с которым я встречался у него на квартире по Каломинскому пер.

Зиновьев показал, что у него не было расхождений с партийной линией после 1932 г. Следовательно, показания Горшенина являются веским доказательством того, что Зиновьев лгал. Следователь НКВД, вероятно, ссылался на это самое признание Горшенина в следующем обмене репликами во время допроса Зиновьева от 22 декабря 1934 г.:

Вопрос: Показания Горшенина доказывают, что в конце 1933 г. (во время) фашистского переворота в Германии и прихода Гитлера к власти, вы лично объяснили ему неверную линию Коминтерна и ЦК Коммунистической партии, которая содействовала приходу Гитлера к власти.

Ответ (Зиновьев): Я никоим образом не могу подтвердить это (Л 333).

Зиновьев, как и Каменев, продолжал менять свои показания. В январе 1935 г. во время его первого процесса он признал, что не говорил здесь правду. Снова арестованные, в июле и августе 1936 г., в досудебных признаниях как Зиновьев, так и Каменев пошли еще дальше и признали непосредственное участие в убийстве Кирова. Мы рассмотрим эти заявления в другом месте нашего исследования.

Тюремное фото Зиновьева

Горшенин показал, что Зиновьев и Каменев представляли всеобщее руководство подпольной оппозиционной группы, которая продолжала собираться и устраивать заговоры против линии партийного руководства до декабря 1934 г.

В своих признаниях от 19 декабря с. г. Вы указали, что политическая и моральная ответственность за террористическим актом над т. КИРОВЫМ, совершенным НИКОЛАЕВЫМ Леонидом, падает на московский центр зиновьевцев и, главным образом, персонально на ЗИНОВЬЕВА и КАМЕНЕВА. Скажите, что Вам известно о… этого центра, о его деятельности и его персонального состава?

О московском зиновьевском центре мне известно, что он, несмотря на то, что после XV партийного съезда формально распущен и ликвидирован, в действительности же, судя по встречам… фактически продолжил существовать до последнего времени.

В состав центра, на моем…, входили до самого последнего времени следующие лица: ЗИНОВЬЕВ Григорий Евсеевич, КАМЕНЕВ Лев Борисович, ЕВДОКИМОВ Григорий Еремеевич, КУКЛИН Александр Сергеевич, БАКАЕВ Иван Петрович и ШАРОВ Яков Васильевич. По сравнению со старым московским зиновьевским… центром, существовавшим в периоде до XV съезда, состоящий… только тем, что в него же входили……. Михаил и ФЕДОРОВ Григорий.

… в состав… итического центра последнего времени же… я полагаю, что ГЕРТИК Артем Моисеевич тоже… его членом.

Кирилина воспроизводит текст этого допроса (К 411–412), однако Лено ни разу не упоминает о нем. Значительными пунктами в этом коротком документе являются следующие:

• Котолынов признает, что был одним из лидеров «Ленинградской группы»:

Вместе с тем я признаю, что состоял в организации и был одним из руководителей ленинградской группы.

• Он соглашается, что этой организацией были созданы такие настроения, которые «объективно должны были привести к террору в отношении руководителей партии и правительства», и что он тоже разделял ответственность за это.

Я признаю, что наша организация несет политическую и моральную ответственность за выстрел НИКОЛАЕВА. Нами создавались такие настроения, которые объективно должны были привести к террору в отношении руководителей партии и правительства. Как активный член этой организации я и лично несу за это ответственность.

• Он повторил, что Каменев редактировал заявление, которое он написал, прося о повторном приеме в партию в 1928 г., и признал, что оно означало «двурушничество» и что Каменев помогал ему в этом:

Мое заявление о вступлении в партию, поданное в 1928 году, предварительно редактировал КАМЕНЕВ, к которому я пришел посоветоваться. Это заявление было двурушническим, и заявление было по существу обманом партии. КАМЕНЕВ, редактируя это заявление, – способствовал мне в этом обмане.

• Котолынов заявил, что «после этого» его двурушничество по отношению к партии продолжалось, поскольку он не порвал с оппозицией.

В дальнейшем этот обман партии с моей стороны продолжался, т. к. я не порвал с оппозицией.

• Он признает, что знал, что Зиновьев и Каменев продолжали руководить своей организацией из Москвы и что он читал письмо Зиновьева Румянцеву:

О том, что ЗИНОВЬЕВ и КАМЕНЕВ и их свита руководят из Москвы нашей организацией, я мог догадаться и предполагать, т. к. они продолжали связь с нами. Я, например, читал письмо ЗИНОВЬЕВА к РУМЯНЦЕВУ.

Этот документ повторяет то, что признал Котолынов ранее, особенно на его допросе от 12 декабря. Он заявляет, что не встречался с Николаевым с 1932 или 1933 г. А именно:

– признавая вину, как со своей стороны, так и со стороны организации за убийство Кирова Николаевым, Котолынов неявно соглашается с тем, что Николаев был членом ленинградской группы, поскольку именно эта группа распространяла враждебное отношение к партийным лидерам;

– он утверждает, что кто-то был должен совершить такое насилие, причем ни разу даже не заявив, что сам он старался предотвратить такой результат;

– Котолынов соглашается с Горшениным и другими, что Зиновьев и Каменев продолжали руководить подпольной зиновьевской группой, и тем самым опровергает их заявления, что они прекратили оппозиционную деятельность и контакты после 1932 г.

Кирилина цитирует два отрывка из этого допроса-признания. Лено не упоминает о нем.

На допросе 11 декабря 1934 года М. Драуле показала: «Николаев обвинял ЦК ВКП(б) в том, что он ведет милитаристскую политику, тратя огромные средства на оборону страны, на строительство военных заводов, и поднимает для этого искусственный шум о готовящемся на СССР нападении… Эта шумиха, по его словам, рассчитана на то, чтобы отвлечь внимание трудящихся СССР от трудностей, вызываемых неверной политикой ЦК». Драуле также утверждала, что «особенно острый характер его настроение и озлобление против партийного аппарата приняли после исключения из партии» (К 258).

• Драуле заявила, что Николаев обвинял партию в растрате огромных ресурсов на военные приготовления, которые, говорил он, должны были отвлечь внимание советских трудящихся от трудностей, вызванных неправильно политикой партии.

• Драуле говорила, что его враждебные настроения к партийному аппарату особенно обострились после его исключения из партии.

Это заявление серьезно впутывает саму Драуле. Кирилина заявляет, что она имела беседу с Р. О. Поповым, «одним из оперуполномоченных Ленинградского управления НКВД тех лет», который утверждал, что он лично допрашивал Драуле 2 декабря и сам вел протокол. На этом допросе Драуле заявила, что

она считала его (мужа. – А. Кирилина) скрытным человеком, никогда не слышала от него политических разговоров (К 252).

Очевидно, цитируя тот же первоисточник, Кирилина резюмировала признания Драуле 1 и 3 декабря следующим образом:

В общем, показания Мильды Драуле за 1, 3 декабря сводятся к следующему: «У него (т. е. Николаева. – А.К.) были настроения недовольства по поводу его исключения из партии, однако они не носили антисоветского характера. Это была, скорее, обида на нечуткое, как он говорил, отношение к нему. В последнее время Николаев был в подавленном состоянии, больше молчал, мало со мной разговаривал. На настроение его влияло еще неудовлетворительное материальное положение и отсутствие возможности с его стороны помочь семье».

Характеризуя Николаева как человека, Мильда Драуле отмечала, что он «человек нервный, вспыльчивый», «однако эти черты особо резких форм не принимали» (К 252).

Согласно отчету Агранова Сталину 9 декабря, как резюмировал Лено, Мильда Драуле «призналась, что она разделяла антисоветские взгляды своего мужа» (Л 306). Тем самым Драуле признала, что она лгала раньше, когда заявляла, что отношение Николаева не было «антисоветским». К 9 декабря Драуле не только признавала, что ее муж на самом деле вынашивал антисоветские взгляды, но и признала, что сама разделяла их.

Заявление Драуле от 11 декабря означает еще одно признание того, что она ранее лгала. Она знала об антисоветских взглядах Николаева в подробностях.

Очевидно, Лено намеренно избегал рассмотрения этих постепенно растущих признаний Драуле. После первого пункта, который Лено посвящает высказыванию Агранова о ней от 9 декабря (Л 306, см. выше), Лено затем упоминает Драуле в связи с заявлением от 10 января 1935 г.:

10 января 1935 г. Мильда Драуле подписала показания, утверждающие, что Николаев уже посетил Бисениекса для обсуждения «вопроса об отсоединении различных национальных областей от СССР» (Л 387).

Лено также показывает, что Драуле заявляла 8 марта 1935 г., что она знала, что Николаев уже посетил латышского консула в Ленинграде в октябре 1934 г. и знала о «ссуде» Бисениекса Николаеву в размере 5000 рублей (Л 387). Лено явно не верит, что Драуле правдива в этих заявлениях. Но он не предоставляет никаких доказательств или причин сомнений в этом. При отсутствии доказательств не играют роли ни «сомнения» Лено, ни кого-либо другого. Позже в своей книге Лено утверждает, что Бисениекс был «реабилитирован» Советами. Однако это не является доказательством того, что он или Драуле были невиновны. Исследователи-антикоммунисты признали, что «реабилитации» советской и постсоветской эпох проведены лишь по политическим причинам. Те, которые нам удалось рассмотреть, редко содержат какие-либо свидетельства невиновности «реабилитированных» лиц.

На с. 387–388 Лено воспроизводит высказывание Ульриха, судьи в деле Драуле, по поводу признания Драуле в том, что была соучастницей в убийстве Кирова Николаевым. При условии, что Драуле сначала лгала о взглядах Николаева, затем рассказала больше и наконец признала, что она разделяла его антисоветские взгляды, дальнейшие нарастающие признания Драуле не должны удивлять, и, конечно, не являются доказательством того, что ее признания были сделаны «по сценарию» или сфабрикованы.

Кирилина кратко цитирует эти четыре допроса. По какой-то причине Лено не упоминает о них. Мы рассмотрим здесь цитаты Кирилиной.

Н. Н. Тарасов, 22 декабря 1934 г.

22 декабря 1934 г. Н. Н. Тарасов сообщил на допросе: «Страна находится в тяжелом положении. Руководство партии не видит выхода из этого положения. Сталин ведет страну к тому, чтобы ввязаться в войну, исходя при этом из того положения, что лучше погибнуть в войне с буржуазией, нежели вследствие провала внутренней политики, являющейся результатом неправильного руководства… Сталин ведет пролетарскую революцию к гибели». (К 364)

В. В. Румянцев, 22 декабря 1934 г.

Тарасова поддержал В. В. Румянцев, который, будучи допрошен в тот же день, показал следующее: «…что касается разговора о развертывании войны, которая приведет к гибели пролетарскую революцию, то я отрицаю… В случае возникновения войны современному руководству ВКП(б) не справиться с теми задачами, которые встанут, и неизбежен приход к руководству страной Каменева и Зиновьева». (К 364)

Эти два коротких параграфа подтверждают, что зиновьевская группа в Ленинграде имела политическую позицию, или «линию», в отношении партийного руководства. Они полагались на то, что война с одним или более капиталистическими государствами приведет Зиновьева и Каменева к власти. Это подтверждает первую часть признания Царькова от 13 декабря 1934 г., которую мы рассмотрели выше.

Продолжили и подтвердили ли Румянцев или Тарасов вторую часть признания Царькова о том, что, как только стало ясно, что войны не будет, зиновьевцы стали планировать «устранение Сталина» единственным оставшимся средством? Насилием? Кирилина не говорит нам. Она тоже предана предвзятой идее, что Николаев был «убийцей-одиночкой». Однако любой следователь, видя, что эти два человека подтвердили первую часть плана зиновьевцев, как его обрисовал Царьков, бесспорно, допросили бы их тщательно о второй части – убийстве.

Г. Е. Евдокимов на допросе 24 декабря заявил: «В ноябре 1934 года он (Зиновьев. – А.К.) критиковал работу по созданию единого фронта (во Франции. – А.К.), обвиняя французскую компартию и тем самым руководство Коминтерна в том, что во Франции они идут на единый фронт» (К 365).

И. С. Горшенин шел в критике внешней политики СССР еще дальше. 25 декабря он утверждал на допросе: «т. Сталин сознательно не активизирует деятельность Коминтерна, переносит центр всего внимания на официальную наркоминдельскую дипломатию и, по существу, приносит в жертву идее построения социализма в одной стране интересы мировой пролетарской революции» (К 365, цитируя Жукова).

Оба этих заявления отражают точку зрения, общую как для троцкистов, так и для зиновьевцев, что Коминтерн мог стимулировать революции в передовых промышленных странах, если бы советское руководство предпочло бы действовать так. Мы знаем из архивов Троцкого, что зиновьевцы объединились с троцкистами в блок в 1932 г. частично на этом основании.

Заявление Евдокимова подтверждает, что Зиновьев лгал, когда говорил, что после 1932 г. он ни встречался, ни вел политические дискуссии с «бывшими» оппозиционерами. И Зиновьев, и Каменев позднее признали, что они лгали, когда делали это заявление. Признания Котолынова, Горшенина и Евдокимова – веские доказательства того, что Зиновьева и Каменева не «принуждали» какими-то бесчестными способами признать оппозиционную деятельность, которой они никогда не занимались, но, наоборот, это они лгали, когда отрицали такую деятельность на допросах в декабре 1934 г.

На с. 345–352 Лено переводит большую часть текста обвинительного акта подсудимых, составленного прокурором А. Я. Вышинским. Однако в тексте есть некоторые пропуски. Лено отмечает их, вставляя квадратные скобки с троеточием […]. Однако он не сообщает читателю, что он пропустил.

Лено также не сообщает читателю, что это обвинительное заключение было опубликовано, а тем более, где оно было опубликовано. Лено цитирует его из архивной копии, очевидно, недоступной читателям. Короче говоря, Лено создает большие трудности для поиска полного текста обвинительного акта и раскрытия того, что он пропустил.

Однако обвинительный акт был опубликован в то время. Я взял текст обвинительного акта из брошюры «Обвинительные материалы по делу подпольной контрреволюционной группы зиновьевцев» (Москва, Партиздат ЦК ВКП(б), январь 1935 г.; в дальнейшем – ОМ). Сравнение с переведенным текстом, опубликованным Лено, показывает, что тексты идентичны, за исключением того, что название страны «Латвия» и имя латышского консула Бисениекса пропущены в опубликованном русском варианте, причем эти пропуски отмечены «троеточием», которые указывают на пропуск.

Мы сначала дадим полный текст и перевод частей обвинительного акта, пропущенный в тексте Лено. Затем мы проанализируем их. Материалы в квадратных скобках [] – части текста Лено, вставленного, чтобы придать смысл тексту без пропущенных частей.

Некоторые из отрывков выше являются значительными дополнениями к нашим доказательствам по делу Кирова. Лено не объясняет, почему он опустил их.

Пропуск № 1: Николаев подтверждает существование троцкистско-зиновьевского блока. Само существование такого блока отрицалось во времена Хрущева и снова во времена Горбачева. Но мы знаем, что он существовал, потому что у нас есть письма, в которых Седов и Троцкий обменивались информацией о нем. Таким образом, заявление Николаева подтверждает другие доказательства, что люди Хрущева и Горбачева лгали. Несмотря на это, исследования хрущевской и горбачевской эпох – на самом деле, не более чем ловкое прикрытие – составляют главные доказательства Лено, что Николаев был «убийцей-одиночкой»!

Заявление Ханика о «звеньях… в местах концентрации молодежи» подтверждает признание Звездова (Л 31–311), в котором он перечисляет членов различных «звеньев» организации, включая Николаева в «ленинградском центре».

Пропуск № 2 подтверждает существование параллельных заговоров и дает еще одно объяснение роли Шатского. Согласно этому отрывку Шатский главным образом вовсе не помогал Николаеву, а участвовал в параллельном заговоре по убийству Кирова у него дома или вблизи дома. Это опровергает утверждение Генриха Люшкова на одной из его пресс-конференций, устроенных в пропагандистских целях японцами. Лено принимает заявление и статьи Люшкова за чистую монету. Мы обсудим Люшкова и то, как Лено трактует его, в отдельной главе.

В пропуске № 3 Николаев прямо обвиняет Котолынова в том, что тот помогал ему планировать различные сценарии убийства Кирова. Он также показал, что Котолынов предложил мотив: месть за действия Кирова против оппозиции в Ленинграде.

Пропуск № 4 представляет заявление Николаева о том, что Соколов непосредственно участвовал в планировании убийства Кирова. Мы уже знали, что Соколов был одним из тех, кто признался в том, что является сообщником в убийстве Кирова, который был в курсе происходящего, – признание, которое смущает как Кирилину, так и Лено.

Пропуск № 7, вероятно, самый важный. Довод Лено (и Кирилиной), что Николаев был рассерженным одиночкой, основывается в большой степени на мнимой невозможности для него найти работу и на его чувстве, что он является жертвой гонений со стороны ленинградских властей. Здесь Николаев признался, что он отказался работать, чтобы сосредоточиться на убийстве. Более того, его жена Мильда Драуле подтверждает, что Николаев мог получить работу, но он предпочел обойтись без нее.

Заявление Драуле тоже нелегко совместить с ее невиновностью. Она говорит «я предполагаю», чем она создает впечатление, что она не знала, что Николаев готовился к убийству. Но она также заявляет, что она знала, что он не хотел найти работу. Это прямо противоречит ее заявлению в ее первых признаниях, что Николаев не мог работать, потому что (а) он ждал решения своего обращения к партии и (б) не мог работать на производстве по состоянию здоровья.

Пропуск № 7 сообщает важные дополнительные свидетельства, что Драуле была соучастницей в преступлении ее мужа. Она допускала, что его решение не искать работу было связано с планированием им убийства. Это переводит его деяние в совершенно другую категорию – не месть одиночки за ощущаемую несправедливость по отношению к нему, а месть политической оппозиции.

Очевидно, наиболее любопытные следственные материалы по делу Кирова были скрыты даже от Кирилиной, главы музея Кирова многие годы, а также от Лено. Из имеющихся материалов, однако, кажется ясным, что то, что было утаено, должно в большой степени обличать жену Николаева и остальных 13 человек, которых судили и казнили с ним. Если бы было хоть что-нибудь, что указывало бы на их невиновность, это, конечно, опубликовали бы. В конечном счете официальная позиция правительства России заключается в том, что все кроме Николаева были ложно обвинены. Тем не менее нет никаких доказательств в подтверждение этого вывода.

Кирилина и Лено пытаются подтвердить эту официальную позицию. Они тоже вряд ли бы упустили возможность процитировать любое свидетельство, которое подтверждало бы ее. И тем не менее у них нет ничего.

Ни один из документов и отрывков, пропущенных Лено, не содержит никаких свидетельств, которые бы укрепили отстаиваемую им точку зрения, что Николаев был «убийцей-одиночкой». Все они содержат информацию, имеющую доказательную силу, которая противоречит этой точке зрения Лено, и укрепляют другие доказательства, которыми мы обладаем, что Киров был убит в результате зиновьевского заговора.

В свете этих фактов похоже, что Лено пропустил некоторые из них намеренно, так как их рассмотрение ослабляет, а не укрепляет его предвзятый вывод. Возможно также, что он не позаботился о том, чтобы проверить архив Волкогонова на наличие материалов, имеющих отношение к убийству Кирова, хотя он был открыт для публики уже десять лет к тому времени, как была опубликована его книга в конце 2010 г.

Кирилина и Лено рассматривают большинство имеющихся доказательств из следствия, обвинительного заключения и процесса по делу Николаева и его соучастников в декабре 1934 г. (с некоторыми важными исключениями). В другом месте данного анализа мы тщательно исследовали как свидетельства, которые Кирилина и Лено все-таки рассмотрели, так и те, которые они проигнорировали, и подвергли критическому анализу обращение Кирилиной и Лено с ними. Мы пришли к следующим выводам:

• По свидетельствам, доступным ныне исследователям, просто нет места сомнениям, что все соучастники Николаева по тайной организации были виновны в заговоре с целью убийства Кирова. Доказательства их вины несметны.

Фактически почти нет доказательств, которые предполагают какой-либо иной вывод. Мы посвятим по целой главе каждому из двух исключений: мнимому первому признанию Николаева и статье Люшкова в «Кайдзо» в 1939 г. При тщательном рассмотрении мы обнаружим, что ни один из этих документов на самом деле не является доказательством.

• Лено и Кирилиной совершенно не удается опровергнуть истинность доказательств против соучастников Николаева.

• Как Кирилина, так и Лено, подобно официальным комиссиям хрущевского и горбачевского периодов до них, на результаты работы которых они оба основательно опираются, исходят из предвзятого мнения, что соучастники по делу Кирова были невиновны.

Кажется, цель Лено и Кирилиной не расследовать объективно убийство Кирова, а, скорее, они стараются исказить свидетельства, чтобы прийти к предвзятому выводу, что Сталин ложно обвинил всех кроме Николаева. Как мы уже демонстрировали, факты не подкрепляют это предположение.

Книга Кирилиной заканчивается на Декабрьском процессе 1934 г. Лено заявляет, что изучил все факты, имеющие отношение к данному делу, включая те, который стали доступными после этого процесса. Однако это не так. Лено изучил не все факты, относящиеся к этому делу.

• Между концом 1934 г. (процесс по делу Кирова) и окончанием Третьего московского процесса в марте 1938 г. стало известно большое количество новых фактов. Убийство Кирова сыграло заметную роль на всех трех Московских процессах.

• Кроме того, некоторые из досудебных материалов следствия, которые никогда прежде не были доступны, были опубликованы после распада СССР в 1991 г., включая значительный объем материалов, непосредственно относившихся к убийству Кирова и Московским процессам.

Лено не рассматривает ни одно из этих доказательств. Вместо этого он либо отбрасывает их, не рассматривая, с пренебрежительными замечаниями на их счет, либо полностью скрывает их существование от читателей.

В этой части исследования мы:

– соберем и рассмотрим все свидетельства, которые увидели свет после Декабрьского процесса 1934 г., но до Московского процесса 1936 г., который мы рассмотрим в отдельной главе;

– опишем и покажем, как Лено пропускает, отвергает и/или искажает эти свидетельства. Надо полагать, что Лено вынужден идти на эти уловки, служащие его предвзятой идее, что подсудимых обвинили ложно.

Факты, доступные нам из следственных материалов и процесса по делу Николаева в декабре 1934 г., сами по себе более чем достаточны, чтобы доказать вину всех подсудимых в декабре 1934 г. Естественно, прокуратура имела в своем распоряжении все досудебные следственные материалы, включая многое из того, что было недоступно Кирилиной или Лено и все еще остается секретным сегодня. Дополнительные свидетельства, раскрытые в течение 1935–1938 гг., как подтверждают роль Николаева в качестве участника заговора с целью убийства Кирова, так и разоблачают еще более широкую сеть заговоров, одной частью из которых было убийство Кирова.

Лено не разрешили прочитать протокол Январского процесса 15–16 числа по делу Зиновьева, Каменева и других их сторонников. Он заявляет: «Зиновьев, по-видимому, продолжал отрицать существование организованного “центра”» (Л 378). Однако это утверждение не может быть правдой. Более того, Лено должен был знать, что это не может быть правдой.

По какой-то причине Лено предпочитает скрыть от своих читателей тот факт, что 13 января 1935 г., как раз перед процессом, Зиновьев написал заявление объемом более 3000 слов, в котором он признался, что «центр» действительно существовал. Это заявление было впервые опубликовано в официальном журнале «Известия ЦК КПСС» (1989, № 7) и повторно – в сборнике «Реабилитация – политические процессы 30–50-х годов» в 1991 г. В нем Зиновьев заявил следующее:

Я утверждал на следствии, что с 1929 года у нас в Москве центра «зиновьевцев» не было. И мне часто самому думалось: какой же это «центр» – это просто Зиновьев, плюс Каменев, плюс Евдокимов, плюс еще два-три человека, да и то они уже почти не видятся и никакой систематической антипартийной фракционной работы уже не ведут.

Но на деле – это был центр.

Так на этих нескольких человек смотрели остатки кадров б. «зиновьевцев», не сумевших или не захотевших по-настоящему раствориться в партии (прежде всего остатки «ленинградцев»).

Так на них смотрели все другие антипартийные группы и группки… Все антипартийные элементы выдвигали опять наши кандидатуры [в дискуссиях о партийном руководстве] [27].

Лено обязан знать об этом документе, потому что он цитирует как журнал, в котором тот был первоначально опубликован, так и книгу 1991 г., в которой были собраны этот и другие подобные документы[28]. Однако он ни разу не упоминает об этом заявлении Зиновьева.

Заявление важно по ряду причин. В нем Зиновьев действительно признает, что он лгал в своем более раннем заявлении от 22 декабря 1934 г., большие отрывки из которого Лено приводит на с. 328–333 своей книги.

Зиновьев признает, что «центр» существовал. Заявляя, что центр не «вел никакой систематической антипартийной фракционной работы», Зиновьев все-таки признает, что он рассматривался как «центр» «бывшими зиновьевцами» и другими антипартийными группами, которым он прививал «враждебность» к партийному руководству; что это был «центр борьбы против партии». Наиболее убедительным было то, что он также признал, что, подобно всем членам партии, он был обязан информировать партию об антипартийной деятельности своих «бывших» сторонников, но он этого не делал.

Заявлению Зиновьева трудно поверить в некоторых местах даже человеку, который, как большинство читателей книги Лено, не знакомы со свидетельствами по делу Кирова из независимых источников, в т. ч. и со свидетельствами из гарвардского архива Троцкого. Например, Зиновьев заявляет, что даже не знал, что существовала какая-то «ленинградская организация “зиновьевцев”», и признает, что это было, по крайней мере, чрезвычайно наивно с его стороны, с тех пор как он встретился как минимум с одним из ее членов, Левиным, в 1932 г. и узнал, что Левин считал его «авторитетной личностью», человеком, взгляды которого распространятся среди прочих в Ленинграде.

То, что Зиновьев продолжал лгать в этом заявлении, мы можем уверенно утверждать. Во-первых, как мы уже видели, Горшенин показал, что он слышал антипартийные высказывания от Зиновьева «до сего дня», что Зиновьев уже отрицал в своем письме от 16 декабря Сталину и в его допросе от 22 декабря 1934 г. (Л 330)

Есть и другие важные доказательства, что Зиновьев здесь лгал. Он скрыл существование блока с троцкистами, образованного в 1932 г., о котором мы знаем из переписки Седова – Троцкого в гарвардском архиве Троцкого. Понятно, что обвинители еще не знали о троцкистско-зиновьевском блоке и его существовании, его существование было бы раскрыто на Январском процессе 1935 г. Так же понятно, что Зиновьев не хотел, чтобы они узнали об этом блоке. Он мог рассказать им, сделать полное признание, что по его словам он и делал. Но он не рассказал. Как мы увидим это в другой главе, Зиновьев не мог рассказать им всего, ведь тогда он сам полез бы в петлю и затащил бы туда многих своих подельников-заговорщиков. Как заявление на процессе 15–16 января 1935 г. (ОМ 42), так и заявление Агранова от 3 февраля 1935 г. (Л 378; К 366) проясняют то, что в первые месяцы 1935 г. следователи не могли доказать, что московский центр поддерживал убийство Кирова или знал о нем. Эти важные признания демонстрируют, что никого не пытали и не принуждали угрозами к признанию. И они становятся еще важнее, когда мы сопоставляем их с досудебными признаниями Генриха Ягоды 1937 г., которые мы рассмотрим позже.

Российское правительство все еще хранит все следственные материалы 1930-х годов под грифом «совершенно секретно», за исключением очень небольшого количества. Мы не знаем точно стадий ведения следствия; ни как расследование другого антиправительственного заговора, «Кремлевского дела» 1935 г., привело к возобновлению расследования по делу убийства Кирова – как, по-видимому, это и произошло. Одним из обвиняемых по «Кремлевскому делу» был Б. Н. Розенфельд, племянник Каменева (его отец, Н. Б. Розенфельд, был братом Каменева). По показаниям, которые у нас есть сейчас, кажется ясным, что следователи сделали вывод, что Каменев не сказал правду во время Январского процесса 1935 г.

Статья Юрия Жукова, опубликованная в «Вопросах истории» в 2000 г., – единственное подробное исследование материалов этого дела. Жуков сделал вывод, что этот заговор, вероятно, существовал на самом деле. В другой главе настоящего исследования мы рассмотрим доказательства в «Кремлевском деле», которые имеют непосредственное отношение к убийству Кирова.

Ежов доложил Июньскому пленуму ЦК 1935 г., что следствие по делу Енукидзе и последующий допрос Каменева показали, что Зиновьев и Каменев организовали убийство Кирова и планировали другие убийства. Гетти подчеркивает, что Сталин и другие члены Политбюро не проследили до конца это обвинение. Очевидно, они были не готовы поверить этому на основании доказательств, которые были тогда в их распоряжении.

5 января 1936 г. в г. Горьком при полном отсутствии данных, свидетельствовавших о преступной деятельности, был арестован прибывший из Германии на постоянное жительство в СССР В. П. Ольберг. Через месяц после ареста были получены его показания о том, что он прибыл в СССР из-за границы якобы со специальным заданием Л. Д. Троцкого для ведения контрреволюционной работы и организации террористического акта против И. В. Сталина («Известия ЦК КПСС», 1989, № 8, с. 82; Р-ПП 176).

По словам Арча Гетти, который имел доступ к некоторым архивным материалам,

его (Ольберга) жена показала, что Ольберг получал деньги и фальшивые паспорта от сына Троцкого Седова и других троцкистов в Париже и Праге.

Мы знаем, что жена Ольберга говорила правду в том, что он действительно поддерживал связь с Троцким, так как его письма находятся в гарвардском архиве Троцкого. Он также разъезжал с подозрительным гондурасским паспортом, очевидно, полученным нелегально. Несомненно, Ольберг начал давать показания на других, включая Троцкого.

2 января 1936 г. во время расследования дела другой зиновьевской группы заговорщиков в Ленинграде Ягода и Вышинский отправили Сталину отчет, показавший, что один из этих обвиняемых, Мировицкий, заявлял, что он был привлечен Котолыновым с целью убийства партийных лидеров. Мировицкий сказал, что Котолынов завербовал его в подпольную ленинградскую зиновьевскую группу в октябре 1933 г.

КОТОЛЫНОВ мне указал, что наши взгляды на коллективизацию и другие мероприятия нынешнего руководства партии разделяют многие члены партии, которые, как и он, КОТОЛЫНОВ, входят в существующую в Ленинграде зиновьевскую подпольную организацию, которая ставит своей задачей убрать существующее руководство партии и поставить во главе руководства ЗИНОВЬЕВА, КАМЕНЕВА, ЕВДОКИМОВА и других. КОТОЛЫНОВ предложил мне вступить в эту организацию, и я ему дал свое согласие.

Последний раз я с КОТОЛЫНОВЫМ встречался в октябре м[еся] це 1934 г., когда он мне и дал задание подбирать особо надежных людей и подготавливать их к активной террористической деятельности.

Давая это задание, Котолынов указывал, что наступило время, когда нужно браться за оружие и стрелять по руководству партии сверху донизу, так как демократическими методами неспособное ныне существующее руководство не заставить отойти от руководства политической жизнью.

Мировицкий назвал трех человек, которых он завербовал. Другие, арестованные в это время, также признались, что они считали, что действуют от лица Зиновьева, Каменева и Троцкого. Это подкрепляет то, что мы знаем из материалов архива Троцкого, что Зиновьев и Каменев вместе с другими на самом деле состояли в «блоке» с Троцким с 1932 г.

1 июня 1936 г. Ягода отправил Сталину протокол допроса некоего М. Н. Яковлева, который был допрошен 27 мая 1936 г. как член троцкистско-зиновьевской организации в Ленинграде. Яковлев, которого арестовали в 1935 г. и приговорили к пяти годам лишения свободы как члена контрреволюционной зиновьевской группы, заявил следующее:

– в июне 1934 г. Каменев, который ездил в Ленинград, проинформировал его, что центр решил подготовить и осуществить убийство Кирова в Ленинграде и еще одно убийство в Москве;

– Яковлев должен был убить Кирова и не упоминать имен Зиновьева и Каменева в разговорах с другими членами группы;

– Каменев сказал ему, что Бакаев, который был одним из зиновьевцев-подсудимых на Январском процессе 1935 г., организовал группу Румянцева-Котолынова тоже для подготовки убийства Кирова.

ЯКОВЛЕВ и МАТОРИН показали, что, со слов КАМЕНЕВА и БАКАЕВА, им было известно, что троцкисты и зиновьевцы объединились на основе террористической борьбы с руководством ВКП(б) и что существует объединенный центр в составе ЗИНОВЬЕВА, КАМЕНЕВА, БАКАЕВА, СМИРНОВА, ТЕР ВАГАНЯНА и МРАЧКОВСКОГО (Л 758).

Мы можем самостоятельно удостовериться, что этот центр существовал. Письмо Седова Троцкому в гарвардском архиве Троцкого показывает, что Троцкий поддерживал связь со Смирновым:

за несколько дней до ареста И.Н. говорил нашему информатору:

X начал выдавать, я жду ареста со дня на день.

Смирнов (= «И.Н.» вместо Ивана Никитича, имя и отчество Смирнова), старинный сторонник Троцкого, по логике, должен был быть связным Тер-Ваганяна, а также Мрачковского. Элементарные конспиративные принципы диктуют, что один человек является связным группы.

Благодаря тому же письму, подтвержденному «оговоркой» Седова в январе 1937 г., мы знаем, что троцкисты были в блоке с Зиновьевым и Каменевым.

[Блок] организован. В него вошли зиновьевцы, группа Стен-Ломинадзе и троцкисты (бывшие «…………».) Группа Сафар[ова] – Тарханова] формально еще не вошла – они стоят на слишком крайней позиции; войдут в ближайшее время. – Заявление 3. и К. об их величайшей ошибке в 27 г. было сделано при переговорах с нашими о блоке, непосредственно перед высылкой 3. и К.

Никто не отрицает, что Бакаев был зиновьевцем. Письмо Седова представляет собой подкрепляющее доказательство того, что Яковлев и Маторин говорили правду о составе троцкистско-зиновьевского блока.

А как насчет потрясающего заявления, что блок был сформирован «на основе террористической борьбы»? Бесспорно, хочется спросить: что является «подтверждением» или «опровержением» этого заявления? Как мы увидим, ВСЕ доказательства, которые у нас есть, – а их огромное количество – подтверждают, что этот блок был сформирован в «террористических» целях, включая убийство. В то же время у нас нет никаких доказательств для опровержения этого предположения.

Вот несколько отрывков из признания Яковлева:

Ответ: …На путь прямой террористической борьбы против руководителей партии и правительства я стал в середине 1934 года.

Вопрос: При каких обстоятельствах Вы стали на этот путь?

Ответ: В июне 1934 г. в Ленинград приехал Л. Б. КАМЕНЕВ. Я с КАМЕНЕВЫМ был связан по совместной контрреволюционной деятельности в зиновьевской организации и пошел к нему, чтобы рассказать о положении дел в ленинградской организации и получить от КАМЕНЕВА директивы о дальнейшей работе. Выслушав и обсудив со мной состояние дел в Ленинградской организации, КАМЕНЕВ передал мне решение центра об организации борьбы против руководителей ВКП(б) и правительства путем террора.

Он спросил, как я отношусь к этому, и, получив мой положительный ответ, сделал прямое предложение о необходимости подготовки террористического акта над Кировым, сообщив одновременно, что в Москве организацией подготовляется покушение на Сталина.

Вопрос: Дайте показания, что именно сказал Вам КАМЕНЕВ о решениях центра организации по подготовке террористических актов над руководителями ВКП(б) и правительства.

Ответ: КАМЕНЕВ сказал мне, что в данных условиях единственно возможным методом борьбы против Сталина является террор. Всякий иной путь, сказал КАМЕНЕВ, неизбежно приведет к тому, что нас окончательно разгромят. Шансы на успех только в терроре. Поэтому, пока у нас имеются силы, надо использовать это последнее средство (Л 759–760).

Вопрос: Говорил ли вам КАМЕНЕВ в июне 1934 г. о том, что подготовку террористического акта над тов. КИРОВЫМ ведут и другие группы, в частности террористическая группа, совершившая 1/XII—1934 г. убийство С. М. КИРОВА?

Ответ: Да, КАМЕНЕВ мне об этом говорил.

Когда мы с ним обсуждали вопрос о подготовке террористического акта над КИРОВЫМ, КАМЕНЕВ спросил меня, поддерживаю ли я связь с группой РУМЯНЦЕВА – КОТОЛЫНОВА. Я ответил отрицательно. КАМЕНЕВ тогда сказал, что группе РУМЯНЦЕВА – КОТОЛЫНОВА указания о подготовке и совершении убийства КИРОВА также даны, и рекомендовал мне из соображения конспирации избегать связи с этой группой.

Вопрос: КАМЕНЕВ говорил Вам, кто из членов центра организовал террористическую группу РУМЯНЦЕВА – КОТОЛЫНОВА?

Ответ: КАМЕНЕВ сказал мне, что группа РУМЯНЦЕВА – КОТОЛЫНОВА по поручению центра организована БАКАЕВЫМ. Кроме того, от быв. секретаря ЗИНОВЬЕВА – активного члена организации МАТОРИНА – мне известно, что он, МАТОРИН, летом 1934 года в Ленинграде имел личную встречу с БАКАЕВЫМ, который дал ему, МАТОРИНУ, поручение организовать террористическую группу для убийства КИРОВА, а также сказал МАТОРИНУ, что он поручил группе РУМЯНЦЕВА – КОТОЛЫНОВА параллельно вести подготовку террористического акта над КИРОВЫМ.

Гетти описывает некоторые последующие части, вытекающие из расследования, следующим образом:

К 23 июля Каменев признавал членство в контрреволюционном центре, который планировал террор, но он отрицал, что является одним из организаторов. Он дал показания на Зиновьева, как на человека, который был более близок к этому делу. Три дня спустя Зиновьеву провели очную ставку с одним из его приверженцев, Каревым, который прямо обвинил его. Зиновьев попросил, чтобы допрос прекратили, так как он хотел сделать заявление, которое в конечном счете составило полное признание в организации убийства и террора.

Сноска к этому отрывку отсылает к допросу Каменева 23–24 июля и допросу Зиновьева 26 июля 1936 г., причем оба находятся в архиве. Ни один из них не публиковался. Однако у нас все же есть и другие досудебные материалы.

29 июля 1936 г. Центральный Комитет отправил «закрытое (т. е. секретное) письмо» всем партийным руководящим органам выше совсем уж местного уровня. Оно, очевидно, было составлено Ежовым и откорректировано Сталиным, рукописные редакции которого остались в оригинале. Кажется, это первая попытка обрисовать ширину и глубину сети заговоров так, как ее понимали тогда руководство партии и НКВД. Оно также подготовило почву для первого Московского процесса тремя неделями позже.

В «Закрытом письме» цитируются избранные выдержки из допросов Зиновьева от 23–25 июля; Каменева от 23 июля, 24 июля и 23–24 июля; Мрачковского от 4 июля и 19–20 июля; Карева от 5 июня; Маторина от 30 июня; Бакаева от 17–19 июля; Пикеля от 22 июля; Дрейцера от 23 июля; В. Ольберга от 15 февраля и 9 мая; Берман-Юрина от 21 июля; Натана Лурье от 21 июля; И. С. Эстермана от 2 июля; Мухина от 11 декабря 1935 г.; Моисея Лурье от 21 июля; Константа от 21 июля; А. А. Лаврентьева от 9 ноября 1935 г.; Рейнгольда от 9 июля и 17 июля. Полные тексты этих допросов, возможно, все еще существуют в архивах под грифом «совершенно секретно». Всё письмо касается раскрытия НКВД крупномасштабной троцкистско-зиновьевской подпольной организации, которая спланировала убийство Кирова и многое другое. Письмо описывает обстановку, в которой произошло убийство Кирова, притом он был лишь одной из целей заговорщиков. Мы цитируем ниже лишь те выдержки из признаний, которые упоминают непосредственно убийство Кирова:

Каменев:

…мы, т. е. зиновьевский центр контрреволюционной организации, состав которой был мною назван выше, и троцкистская контрреволюционная организация в лице Смирнова, Мрачковского и Тер-Ваганяна договаривались в 1932 году об объединении обеих, т. е. зиновьевской и троцкистской, контрреволюционных организаций для совместной подготовки совершения террористических актов против руководителей ЦК, в первую очередь против Сталина и Кирова (Каменев. Протокол допроса от 23–24 июля 1936 г.; «Известия ЦК КПСС», 1989, № 8. С. 101; Р-ПП 198).

Да, вынужден признать, что еще до совещания в Ильинском Зиновьев сообщил мне о намечавшихся решениях центра троцкистско-зиновьевского блока о подготовке террористических актов против Сталина и Кирова. При этом он мне заявил, что на этом решении категорически настаивают представители троцкистов в центре блока – Смирнов, Мрачковский и Тер-Ваганян, что у них имеется прямая директива по этому поводу от Троцкого и что они требуют практического перехода к этому мероприятию в осуществление тех начал, которые были положены в основу блока… Я к этому решению присоединился, так как целиком его разделял (Каменев. Протокол допроса от 23–24 июля 1936 г.; «Известия ЦК КПСС», 1989, № 8. С. 104; Р-ПП 199).

Исследователям доступны протоколы лишь двух досудебных допросов Зиновьева. Первый датирован 28 июля 1936 г. Он начинается с развернутого упоминания очной ставки с Каревым, на которую ссылается Гетти. Хотя это, по-видимому, не самое первое признание Зиновьева после того, как он прервал очную ставку с Каревым, оно совпадает с описанием Гетти «полного признания в организации убийства и террора».

Об убийстве Кирова Зиновьев, в частности, сказал:

Вопрос: Что было конкретно сделано объединенным центром по осуществлению террористических планов?

Ответ: Тогда же, в 1932 г. центром было принято решение об организации террористических актов над Сталиным в Москве и Кировым в Ленинграде… […]

Вопрос: Вы показываете, что с участниками организации в Ленинграде был связан ГЕРТИК. Мы еще раз обращаемся к вопросу о связи ГЕРТИКА с КОТОЛЫНОВЫМ. Нам точно известно, что ГЕРТИК в 1932 году, возвратившись в Москву из Ленинграда, говорил о террористическом характере своей связи с КОТОЛЫНОВЫМ. Вам это не может не быть известным?

Ответ: Да, признаю, что в 1934 году, месяца точно не помню, в середине года, мне ЕВДОКИМОВ рассказывал об одной из поездок ГЕРТИКА в Ленинград, во время которой ГЕРТИК связался с КОТОЛЫНОВЫМ, причем в результате этой встречи КОТОЛЫНОВ заявил ГЕРТИКУ, что он принимает непосредственное участие в подготовке убийства Кирова.

Затем Зиновьев связывает Каменева с М. Н. Яковлевым, единственное опубликованное признание которого мы рассмотрели выше.

Вопрос: С кем из участников организации КАМЕНЕВ поддерживал связь в Ленинграде?

Ответ: В 1934 году КАМЕНЕВ мне говорил, что он в Ленинграде встречался с участником организации ЯКОВЛЕВЫМ Моисеем, которому подтвердил решение объединенного троцкистско-зиновьевского центра организовать убийство Кирова.

Вопрос: ЯКОВЛЕВ вел работу по подготовке убийства тов. Кирова вместе с группой РУМЯНЦЕВА – КОТОЛЫНОВА или самостоятельно?

Ответ: ЯКОВЛЕВ готовил убийство Кирова параллельно с группой РУМЯНЦЕВА – КОТОЛЫНОВА…

[…]

Я должен добавить, что был разработан план сокрытия следов преступлений, готовившихся объединенным троцкистско-зиновьевским центром. Насильственные устранения руководителей партии и правительства должны были быть тщательно замаскированы, как белогвардейские акты либо акты «личной мести» (выделено мной. – Г.Ф.).

Очевидно, заявление Зиновьева о «маскировке» убийства как «акта личной мести» имеет наиважнейшее значение в том, что оно представляет веское доказательство против гипотезы Кирилиной и Лено о том, что Николаев был «убийцей-одиночкой». В другом месте данного исследования мы рассмотрим отрывок из признания Николаева, воспроизведенного в тексте Декабрьского обвинительного заключения 1934 г., что он пытался замаскировать убийство как индивидуальный акт. Авель Енукидзе и те, с кем он контактировал в Кремле, распространяли в точности этот слух – что Николаев действовал по личным мотивам. Замечания Енукидзе согласуются также с досудебными признаниями Ягоды. Мы рассмотрим их позже.

У нас также есть протокол более короткого признания Зиновьева, сделанного приблизительно в августе 1936 г. Месяц и год четко читаемы, чего нельзя сказать о дате.

Заявления Зиновьева в этом признании пронумерованы в протоколе. Второй и третий пункты касаются убийства Кирова. Они выглядят следующим образом:

2. После ареста КАРЕВА с 1933 г. дело организации террористических актов в Ленинграде перешло к зиновьевцу М. ЯКОВЛЕВУ, о чем предварительно было договорено с КАРЕВЫМ.

В 1934 г. КАМЕНЕВУ объединенным центром было поручено встретиться в Ленинграде с ЯКОВЛЕВЫМ. КАМЕНЕВ это выполнил летом 1934 г., и тогда же я сказал КАМЕНЕВУ, что контроль и общее руководство этим актом надо поручить БАКАЕВУ.

3. КАМЕНЕВ сообщил мне в ноябре 1934 года, что он виделся с только что вернувшимся из Ленинграда БАКАЕВЫМ, который ему сообщил, что он (БАКАЕВ) виделся в Ленинграде с ЛЕВИНЫМ, РУМЯНЦЕВЫМ, КОТОЛЫНОВЫМ, кажется, МАНДЕЛЬШТАМОМ. На этом совещании решался вопров о том – где и когда убить Кирова. Был на совещании и НИКОЛАЕВ, убийца Кирова, с которым говорил БАКАЕВ.

Подробно ознакомившись с состоянием подготовки терр. акта против Кирова, БАКАЕВ от имени объединенного троцкистско-зиновьевского центра окончательно санкционировал покушение.

Здесь Зиновьев снова показывает, что московский центр, который он возглавлял, руководил убийством Кирова. Он также сообщает, что Николаев присутствовал на собрании, очевидно, осенью 1934 г. между Бакаевым, представлявшим московский центр, и главным руководством ленинградского центра. Выясняется, что Николаев тоже присутствовал на собрании. Это веское доказательство того, что Николаев принимал непосредственное участие в деятельности ленинградской группы зиновьевцев, и, бесспорно, это также является доказательством центральной роли как московского, так и ленинградского центров в убийстве Кирова. Это полностью противоречит предположению Лено о Николаеве как об «убийце-одиночке».

У нас есть лишь одно досудебное признание Каменева от 10 августа 1936 г. Касательно убийства Кирова Каменев признал следующее:

Вопрос: Что именно знал СОКОЛЬНИКОВ о состоявшемся блоке между троцкистами и зиновьевцами?

Ответ: Он знал, что этот блок организовался на террористической основе и что практической задачей блока является организация покушения на СТАЛИНА и КИРОВА.

[…]

Вопрос: Значит, СОКОЛЬНИКОВ не только от Вас знал, что центром троцкистско-зиновьевского блока готовятся террористические покушения на т. СТАЛИНА и КИРОВА, но и лично участвовал в решении создания руководящей террористической группы.

Подтверждаете ли Вы это?

Ответ: Да. Подтверждаю.

Обвинение Каменевым Сокольникова послужило причиной расследования, которое должно было привести ко Второму московскому процессу в январе 1937 г. В начале 1980-х годов Арч Гетти обнаружил свидетельства в гарвардском архиве Троцкого, что в 1932 г. Троцкий послал письмо Сокольникову, несомненно призывавшее того вернуться к подпольной оппозиции. Почти наверняка были и другие письма подобного рода, ибо Гетти также обнаружил, что архив Троцкого подвергался чистке несомненно инкриминирующих материалов.

В этой главе мы рассмотрим свидетельства по делу Кирова на Первом московском процессе в августе 1936 г. Их огромное количество. Лено просто совершенно пренебрегает ими. Лено, очевидно, придерживается той точки зрения, что свидетельские показания на нем и на других двух Московских процессах были как-то сфабрикованы НКВД. Однако он не дает никаких доказательств, что это было так, а также не приводит никаких доводов в оправдание этих очень значительных пропусков. Фактически Лено просто предпочел проигнорировать эти и множество других свидетельств. Возможно, потому что эти свидетельства противоречат его предвзятому выводу, что Николаев был «убийцей-одиночкой».

Никому и никогда не удавалось доказать, что какой-то из Московских процессов был сфабрикован. Тем не менее любое объективное расследование должно всегда рассмотреть вопрос о проверке улик. Поэтому в данной главе мы рассмотрим два вопроса. Во-первых: каковы свидетельские показания по делу Кирова на Первом московском процессе? И во-вторых: в какой степени мы можем подтвердить или опровергнуть свидетельские показания на Первом московском процессе?

Первому открытому московскому процессу 19–24 августа 1936 г. предшествовало огромное расследование. Лишь очень небольшая часть документов, которые появились во время этого расследования, – признания, заявления, а также некоторые вещественные доказательства – были опубликованы. Большая их часть до сих пор остается в России под грифом «совершенно секретно». Ни Кирилина, ни Лено не имели доступа к каким-то материалам в полном объеме. Разумеется, не имеем его и мы.

Однако в материалах, которые мы имеем, есть множество свидетельских показаний по убийству Кирова. Все они подтверждают предположение, что подсудимые на Декабрьском процессе 1934 г. по делу Николаева и других были виновны и что процесс ни в каком отношении не был «подставой». Но они выходят за рамки Декабрьского процесса 1934 г. в том, что некоторые из подсудимых на процессе Каменева – Зиновьева 1935 г. позже признались в том, что руководили подготовкой убийства Кирова.

Перед нами, как перед Лено или любым другим исследователем, стоит задача оценить все эти доказательства по объективным критериям. Мы уже видели, что Лено игнорирует досудебные материалы процесса 1936 г. Таким же образом он игнорирует свидетельские показания на самом процессе 1936 г. В его кратком двухстраничном резюме этого процесса Лено не рассматривает никаких показаний. Он просто предполагает, что обвинения были не по существу и что Сталин был намерен уничтожить «бывших» оппозиционеров.

Какова бы ни была специфика причины, если таковая была, которое возобновило следствие по делу Кирова, решение Сталина было, очевидно, частью его непрерывного стремления уничтожить бывших партийных оппозиционеров. Показательный процесс по делу Зиновьева и Каменева ясно показал, что планом Сталина было полное уничтожение бывшей левой оппозиции (Л 464–465).

Нет ничего ни «очевидного», ни «ясного» в отношении этих выводов. Нет абсолютно никаких доказательств того, что у Сталина была «цель» «уничтожить» бывших оппозиционеров. Наоборот, есть веские доказательства того, что ранее убийства Кирова Сталин пытался побороть недоверие бывших оппозиционеров – или людей, которых он считал бывшими оппозиционерами, оппозиция которых, как он считал, была в прошлом, согласно их уверениям.

Отсутствие рассмотрения процесса 1936 г. – еще один из многих примеров совершения Лено логической ошибки petitio prinсіріі», «предвосхищение основания», об этом мы уже упоминали в главе 5 нашей книги. Слово «очевидно» служит Лено оправданием отсутствия каких бы то ни было доказательств в подкрепление его утверждения. Лено отбрасывает досудебные и судебные показания, не докучая себе их рассмотрением. Он не доказывает, а предполагает, в этом и заключается фальсификация.

Это не имеет смысла, если его цель – пересмотреть убийство Кирова и выяснить, что случилось на самом деле. Это имеет смысл лишь в том случае, если Лено имеет предвзятый вывод, который он хочет пропихнуть любой ценой, – что Николаев был «убийцей-одиночкой» и что всех остальных подсудимых ложно обвинили, принудили или убедили каким-то образом дать ложные показания. Тот, кто совершает ошибку «допущения того, что следует доказать», демонстрирует, что его не интересует поиск истины. И конечно, он не совершает эту ошибку, так сказать, случайно, отказываясь a priori серьезно рассмотреть доказательства, которые не подкрепляют его предположение.

В настоящем исследовании мы показываем, как следует поступать любому исследователю или следователю, чтобы результат расследования не являлся заранее предрешенным выводом. Необходимо изучение все свидетельств – не только тех, которые рассматривает Лено, но и огромного количества свидетельств, которые Лено оставляет нерассмотренными.

Как можно оценить эти материалы в отношении их правдивости? Что фактически мы можем узнать из них по здравом размышлении? Эта проблема тоже встает перед Лено и перед Кирилиной, хотя они не занимаются непосредственно ее решением. У них есть некоторые допросы, судебные протоколы и следственные материалы, поэтому у нас есть все эти материалы, которые они предпочли раскрыть нам. Кроме того, у нас есть все доказательства, которые они по каким-либо причинам пропускают.

Хотя полное рассмотрение Московских процессов выходит за пределы этого исследования, мы все-таки хотим подчеркнуть следующий момент: нет никаких доказательств, что кто-либо из подсудимых на этих процессах был ложно обвинен, ложно осужден, был невиновен. Ни разу не было представлено ни крупицы доказательств, что обвиняемые на трех Московских процессах были невиновны в тех обвинениях, которые они признали. Никто и никогда не предъявил никаких доказательств того, что обвиняемых вынудили каким-то образом давать показания под диктовку прокуратуры или НКВД. Ни один из «реабилитационных» документов и отчетов, представленных во время хрущевской и особенно во время горбачевской эпохи, не содержит никаких доказательств того, что подсудимые были невиновны. Все выводы всех этих реабилитационных решений не более чем голословные заявления.

Как мы увидим, существуют веские доказательства, что некоторые из обвиняемых, по крайней мере, не говорили «всей правды» и что как Ягода, так и Ежов, а также другие подсудимые искажали и скрывали некоторые моменты на процессах. Однако ни одна из этих уловок не стремится также оправдать ни одного из обвиняемых на суде. Она просто добавляет еще один пункт к их вине и к картине заговоров, которая у нас уже есть. Из того, что мы знаем, показания подсудимых отражают то, что они хотели сказать.

Важной проблемой в оценке показаний на Московских процессах является вопрос независимого подтверждения заявлений, сделанных на суде с помощью свидетельств, которые не могло подстроить, внушить или каким-то образом создать обвинение. Разумеется, отсутствие независимого подтверждения не означало бы, что показания и признания на суде были сфабрикованы обвинением. В случае профессионального заговора может вовсе не существовать никаких самостоятельных доказательств. Это просто означало бы, что мы не могли бы никоим образом сравнить эти показания с самостоятельным доказательством. Даже если бы у нас не было независимого подтверждения заявлений, мы могли бы оценить внутреннюю непротиворечивость заявлений, сделанных разными подсудимыми в разное время.

К счастью, существуют некоторые доказательства, выходящие за пределы Московских процессов и даже самого СССР. Все эти доказательства подкрепляют признания обвиняемых.

Главный пункт обвинения, на котором строился процесс 1936 г., заключался в том, что в 1932 г. между троцкистами и зиновьевцами был сформирован блок, к которому присоединились и другие силы. Это подтверждается в письме Седова Троцкому где-то в середине 1932 г. (архив Троцкого 4782). Седов называет зиновьевцев, «группу Стен-Ломинадзе», «группу Сафар(ов) а – Тархан(ов) а» и «И.Н.(Смирнова)», а также Зиновьева и Каменева («3. и К.»).

Все эти группы были названы обвинением и обвиняемыми на Августовском процессе 1936 г. Седов называл И. Н. Смирнова лидером троцкистской группы, и это подтверждено в протоколе суда. Письмо Седова и протокол суда подтверждают, что блок был сформирован к лету 1932 г.

Согласно показаниям на Процессе 1936 г., активное планирование убийства Кирова началось летом 1934 г., и с ленинградскими заговорщиками связались осенью 1934 г. Это, кажется, совпадает с некоторыми указаниями в ежедневнике Николаева, по поводу которых высказывал замечания Лено. В отношении «прощальных писем» Николаева членам семьи, датированных августом 1934 г., Лено дает следующий комментарий:

Более того, некоторые «прощальные» письма, которые он написал членам семьи в августе, но, возможно, не отправил, наводят на мысль, что он обдумывал самоубийство или, может быть, убийство партийных чиновников (Л 216).

Для Николаева убийство и самоубийство были неразрывны. Мы напоминаем, что он попытался убить себя через несколько секунд после того, как стрелял в Кирова.

По судебным показаниям, конкретное организационное планирование убийства Кирова началось осенью 1934 г.

Бакаев, с целью подготовки убийства, выехал осенью 1934 года в Ленинград, связался там с активными участниками нашей организации: Котолыновым, Левиным, Румянцевым, Мандельштамом и Мясниковым, составлявшими так называемый ленинградский террористический центр. При ленинградском центре была активная группа террористов, которая непосредственно вела подготовку убийства Кирова (т. XXXVI, л. 6).

Это полностью подтвердил на следствии обв. Евдокимов, показавший следующее: «от Бакаева мне известно, что осенью 1934 г. он, Бакаев, совместно с одним троцкистом-террористом, фамилию которого я не знаю, выезжал в Ленинград для связи с ленинградским террористическим центром и организовал с ним убийство Кирова.

Во время этой поездки Бакаев и указанный выше троцкист-террорист виделись с Николаевым и договорились с ним о совершении им убийства Кирова» (т. XXXVI, л. 7, 8).

В конце допроса Мрачковского Вышинский задает Бакаеву вопрос о том, когда он ездил в 1934 году в Ленинград.

Бакаев: Осенью.

Вышинский: Для какой цели?

Бакаев: Для проверки готовности организации убийства Кирова.

Вышинский (обращается к Каменеву): Вы дали поручение по подготовке убийства Кирова?

Каменев: Да, осенью.

Вышинский: Осенью вы вместе с Евдокимовым дали поручение Бакаеву отправиться в Ленинград и проверить, насколько успешно идет подготовка ленинградской троцкистско-зиновьевской группы к убийству Кирова? Это правильно, вы подтверждаете?

Каменев: Да, правильно. Подтверждаю.

С этой целью осенью 1934 года – продолжает Евдокимов – Бакаев поехал в Ленинград проверить, как идет подготовка террористического акта против Сергея Мироновича Кирова ленинградскими террористами. Эти террористические группы установили слежку за Сергеем Мироновичем Кировым и выжидали удобного момента, чтобы совершить террористический акт.

Этот период времени – осень 1934 г. – соответствует длинным записям в ежедневнике Николаева в октябре 1934 г., в которых он пишет о «смерти ради моих политических убеждений» (Л 228), и его письму об «объяснении перед партией и Отчизной» (Л 229–234). Николаев также написал письмо Кирову 30 октября 1934 г. (Л 237–238). В последующие несколько дней он «попытался обрисовать конкретные планы убийства Кирова» (Л 238–241).

Вопрос о согласовании применения террора с марксизмом, который, как известно, отвергает применение террора, возник на суде.

Вышинский: Как увязывалась у Зиновьева и Каменева террористическая деятельность с марксизмом?

Рейнгольд: У Каменева в 1932 году в присутствии ряда членов объединенного троцкистско-зиновьевского центра Зиновьевым обоснована необходимость применения террора тем, что хотя террор и не совместим с марксизмом, но в данный момент это надо отбросить. Других методов борьбы с руководством партии и правительства в данное время нет. Сталин объединяет всю силу и твердость теперешнего партийного руководства. Поэтому в первую голову надо убрать Сталина. Каменев развивал ту же теорию, говоря, что прежние методы борьбы, а именно: завоевание масс, верхушечные комбинации с правыми, ставка на хозяйственные трудности – провалились. Поэтому единственным методом борьбы являются террористические действия против Сталина и его ближайших соратников – Кирова, Ворошилова, Постышева, Косиора и других.

Троцкий неоднократно заявлял в печати и на слушаниях комиссии Дьюи, что он неизменно выступал против «террора» – на английском языке, против применения насилия и убийств в отношении политических противников. Словами адвоката Троцкого Гольдмана:

Обвинение в индивидуальном терроре, как будет показано на основании многочисленных статей Троцкого, начиная с 1902 г., непосредственно противоречит всему стремлению его мысли, его политическому образованию, урокам его революционного опыта и, наконец, всей традиции русского марксизма (Case of Leon Trotsky, 1-е заседание, с. 11).

Троцкий много раз выступал против террора. Почти все 7-е заседание слушаний комиссии Дьюи было посвящено этой теме. Например:

28 декабря 1934 г. через четыре недели после убийства Кирова Троцкий писал в «Бюллетене оппозиции»: …Если марксисты категорически осудили индивидуальный терроризм… даже когда выстрелы были направлены против агентов царского правительства и капиталистической эксплуатации, то тем непреклоннее они осудят и отвергнут преступный авантюризм терактов, направленных против бюрократических представителей первого государства рабочих в истории (Case of Leon Trotsky, 7-е заседание, с. 259–260).

Седов посвятил главу 10 своей «Красной книги» тому, чтобы продемонстрировать, как решительно выступал Троцкий против террора.

Стать теперь на путь индивидуального террора – отказаться от марксизма, значило бы для Троцкого не только отказаться от самого себя, но и превратить в ничто плоды сорокалетней революционной работы. Это значило бы политически покончить с собой.

Уже в связи с выстрелом Николаева мы, коммунисты-интернационалисты, самым беспощадным самым решительным образом, осуждаем индивидуальный террор. Сегодня мы больше, чем когда бы то ни было, стоим на этой точке зрения. Если Сталин своей политикой, режимом и истреблением оппозиции может создать террористические настроения, то революционный долг повелительно диктует большевикам-ленинцам снова со всей энергией повторить: путь индивидуального террора – не наш путь, он мог бы быть только путем гибели революции (Седов 70, 72).

В беседах с биографом Троцкого Феферманом бывший секретарь Троцкого Ян ван Хейеноорт рассказывал, что он настаивал на том, что, по его мнению, Сталина нужно было убить, но Троцкий никогда не рассматривал этого.

Когда он позднее описывал огромное количество работы, которое пришлось проделать троцкистам, чтобы подготовиться к слушаниям [т. е. Комиссии Дьюи], ван Хейеноорт написал странное предложение: «Нет нужды говорить, во всей этой работе не было ничего сфальсифицировано, не было ничего скрыто». Почему нет нужды говорить? Почему Троцкий, бывший военный комиссар, не замыслит возвращение? Почему не будет многих заговоров против Сталина тех, кто раньше остро и болезненно осознавали его дьявольскую жестокость и привычку полагаться лишь на свой ум?

Через пятьдесят лет после Московских процессов ответ ван Хейеноорта на такие вопросы был эмоциональным и экспрессивным:

Да, это в точности мое мнение…. Но Троцкий всегда говорил: «Мы против индивидуального терроризма». Я говорю, что это чушь. Конечно, Сталина следовало устранить (Feferman. Politics, logic, and love. P. 140).

Однако нам известно, что, как и Каменев, Седов на самом деле считал, что «террор» – это тактика, свойственная марксистам. Марк Зборовский был агентом НКВД, которому удалось завоевать доверие Седова. Зборовский писал рапорты своему руководству, работая в качестве одного из ближайших сотрудников Седова. В рапорте от 8 февраля 1937 г. Зборовский написал:

22 января Л. Седов во время нашей беседы, у него на квартире, по вопросу о 2-м московском процессе и роли в нем отдельных подсудимых (Радека, Пятакова и др.) заявил: «Теперь колебаться нечего. Сталина нужно убить».

Для меня это заявление было настолько неожиданным, что я не успел на него никак реагировать. Л. Седов тут же перевел разговор на другие вопросы.

23 января Л. Седов в присутствии моем, а также Л. Эстриной бросил фразу такого же содержания, как и 22-го. В ответ на это его заявление Л. Эстрина сказала: «Держи язык за зубами». Больше к этому вопросу не возвращались.

В рапорте с датой, написанной на нем от руки, 11 февраля 1938 г., но которая, возможно, относится к предыдущему году (1937), Зборовский докладывал опять:

С 1936 г. «сынок» не вел со мной разговоров о терроре. Лишь недели две-три тому назад, после собрания группы, «сынок» снова заговорил на эту тему. В первый раз он только старался «теоретически» доказать, что терроризм не противоречит марксизму. «Марксизм» – по словам «сынка» – отрицает терроризм постольку, поскольку условия классовой борьбы не благоприятствуют терроризму, но бывают такие положения, в которых терроризм необходим». В следующий раз «сынок» заговорил о терроризме, когда я пришел к нему на квартиру работать. Во время читки газет «сынок» сказал, что, так как весь режим в СССР держится на Сталине, то достаточно убить Сталина, чтобы все развалилось. Эту мысль он высказывал и раньше, но до последнего раза он никогда ее так четко не формулировал. В этот последний раз он неоднократно возвращался к этому и особенно тщательно подчеркивал необходимость убийства тов. Сталина.

В связи с этим разговором «сынок» спросил меня, боюсь ли я смерти вообще и способен ли я был совершить террористический акт. На мой ответ, что все это зависит от необходимости и целесообразности, сынок сказал, что я не совсем верно понимаю, что такое «настоящий» террорист, и начал мне объяснять, какими должны быть люди, подходящие для исполнения терактов.

Переходя к тактике террора, он остановился на кадрах, считая, что это основное. Террорист – по словам «сынка» – должен всегда быть готовым к смерти, смерть должна быть для террориста ежедневной реальностью, причем эту тезу он иллюстрировал примером психологии народовольцев. Причем при этом он бросил реплику, что я – по его мнению – человек слишком мягкий для такого рода дел[29].

Седов, конечно же, отражал здесь мнение своего отца. Сам Седов не имел политической организации и целей, независимых от таковых его отца, главным, а по очень деликатным вопросам и единственным доверенным лицом которого он был.

В своих показаниях на процессе Смирнов заявил, что сначала Седов на встрече с ним в 1931 г., а потом и Троцкий через Гавена, одобрили и поддержали насилие («терроризм»), как единственный способ захвата власти. В своей «Красной книге» Седов признал, что он встречался со Смирновым в Берлине в июле 1931 г. (Седов 96). Рапорты советского агента Зборовского о том, что Седов предлагал убийство, и в частности убийство Сталина, совпадают с показаниями Радека и других о том, что Троцкий рекомендовал им в письмах и сообщениях. Благодаря расследованиями Пьера Бруэ, самого выдающегося троцкистского ученого своего времени, мы знаем тоже, что Троцкий действительно виделся с Гавеном, хотя он и публично отрицал таковой встречи с ним.

Поэтому, несмотря на опровержения Радека, имеющиеся на данный момент доказательства подтверждают предположение, что он говорил правду, когда давал показания на Январском Московском процессе 1937 г. о том, что Троцкий с другими оппозиционерами все-таки предлагали убийство Сталина. Этого следует ожидать в свете того, что мы знаем сейчас о планах правых, с которыми сформировали блок сторонники Троцкого с его благословения.

Мы можем быть уверены, что Бухарин, один из главных лидеров правых, действительно предлагал убийство Сталина. В своих мемуарах, опубликованных в Швейцарии в 1971 г., Жюль Эмбер-Дро, швейцарский коммунист в Коминтерне и близкий союзник Бухарина, раскрыл, что Бухарин говорил ему, что правые планировали убить Сталина еще в 1928 г.

Эмбер-Дро встречался и беседовал с Бухариным в последний раз в начале 1929 г. Швейцарский коммунист как раз собирался уезжать на конференцию латиноамериканских коммунистических партий. В своих мемуарах Эмбер-Дро вспоминал это событие следующим образом:

Перед отъездом я посетил Бухарина в последний раз, не зная, увижу ли я его еще по возвращении. У нас была долгая и искренняя беседа. Он поставил меня в известность о контактах, налаженных его группой с зиновьевско-каменевской фракцией для координации борьбы против власти Сталина. Я не скрывал от него, что я не одобряю этой связи оппозиционеров. «Борьба против Сталина, это не политическая программа. Мы резонно сражались с программой троцкистов по важным вопросам: опасности кулаков в России, борьбы с единым фронтом социал-демократов, китайских проблем, очень близорукой революционной перспективой и т. п. Вслед за общей победой над Сталиным нас разъединят политические проблемы. Этот блок – блок без принципов, который развалится прежде, чем добьется каких-либо результатов».

Бухарин сказал мне, что они решили применить индивидуальный террор, чтобы избавиться от Сталина. По этому пункту я тоже сделал замечание: введение индивидуального террора в политическую борьбу, порожденную Русской революцией, сильно рискует обратиться против тех, кто его развязал. Он никогда не был революционным оружием. «Мое мнение заключается в том, что нам следует продолжать идеологическую и политическую борьбу со Сталиным. Его линия приведет в ближайшем будущем к катастрофе, которая откроет глаза коммунистам и выльется в смену ориентации. Фашизм угрожает Германии, а наша партия пустословов не сможет противостоять ему. До разгрома коммунистической партии Германии и распространения фашизма до Польши и Франции Интернационал должен изменить политику. В этот момент пробьет наш час. И тогда необходимо оставаться дисциплинированными, применять сектантские решения, выступив против левацких ошибок и шагов, но продолжать борьбу в строго политической плоскости».

Бухарин несомненно понял, что я не свяжу себя слепо с его фракцией, единственной программой которой было устранение Сталина. [380] Это была наша последняя встреча. Было ясно, что он не доверял тактике, предложенной мной. Он, конечно, знал лучше меня, на какие преступления способен Сталин. Короче говоря, те, кто после смерти Ленина и на основании его заветов, могли уничтожить Сталина политически, попытались вместо этого устранить его физически, когда он держал крепко в своих руках партию и политический аппарат государства (выделено мной – Г.Ф.).

Эмбер-Дро, опубликовавший это воспоминание в 1971 г., писал без давления со стороны НКВД. Он написал это и прожил большую часть жизни в своей родной Швейцарии. Более того, он был другом и политическим союзником Бухарина. Когда он писал эти строки, он ненавидел Сталина, как это ясно из его примечания о «преступлениях, на которые был способен Сталин». Таким образом, у него не было мотивов, которые нам известны, чтобы солгать или преувеличить то, что он знал. Более того, Эмбер-Дро заявляет, что он слышал о планах убийства Сталина из собственных уст Бухарина.

Это подкрепляет признания многих правых, некоторые из которых были опубликованы. Это также подтверждает недавно опубликованное первое признание Бухарина и его показания на процессе 1938 г.

Благодаря письму Седова его отцу и ответу Троцкого, мы знаем, что Троцкий все-таки вступил в блок с зиновьевцами и другими. Если бы у Троцкого были какие-то принципиальные возражения против убийства Сталина, он не вступил бы в блок с теми, у кого была такая цель. Не рекомендовал бы он и «устранить руководство» – фраза, которую вряд ли можно было бы истолковать иначе. Никакие формы деятельности, кроме нелегальных, не были доступны потерпевшим поражение оппозиционерам. Мы знаем, что правые планировали убить Сталина. Кажется, Троцкий пришел к тому же выводу.

В 1990 г. Пьер Бруэ объявил: он обнаружил, что Троцкий и Седов лгали о своих связях с некоторыми членами партии в СССР. Одной из этих фигур был старый большевик латышского происхождения Юрий Петрович Гавенис или по-русски Гавен.

На Московском процессе 1936 г. Гавен был назван И. Н. Смирновым, одним из главных обвиняемых и давнишним троцкистом, как человек, который встречался с Троцким в 1932 г. и получил от него инструкции по террору – то есть инструкции по убийству Сталина и, возможно, других.

Вышинский, цитируя Смирнова, пишет:

«…я признаю, что установка на террор, как на единственную меру, могущую изменить положение в Советском Союзе, мне была известна из разговора с Седовым в 1931 году в Берлине как его личная установка. Я признаю, что эта установка о терроре была подтверждена Л. Троцким в 1932 году в его личной директиве, переданной мне через Ю. Гавена».

Вышинский: Еще вопрос к Смирнову. Вы подтверждаете показания Мрачковского, что в 1932 г. вы получили ответ от Троцкого через Гавена?

Смирнов Я получил ответ через Гавена от Троцкого.

Вышинский: И кроме того получили еще устную передачу разговора с Троцким?

Смирнов: Да. Еще устный разговор.

Вышинский: Вы, Смирнов, подтверждаете перед Верховным судом, что в 1933 г. получили от Гавена установку от Троцкого на совершение террора?

Смирнов: Да.

Вышинский: Против кого?

Смирнов: Против руководителей.

Вышинский: Против каких?

Смирнов: Сталина и других.

Смирнов заявлял, что он тоже имел контакт с Седовым, но Гавен передал ему письмо от самого Троцкого.

Вышинский: А через Гавена вы получили письмо от Седова или от Троцкого?

Смирнов: Гавен привез письмо от Троцкого.

Вышинский: Что же вы признаете?

Смирнов: Я признаю, что участвовал в подпольной троцкистской организации, вошел в блок, вошел в центр этого блока, что я виделся с Седовым в Берлине в 1931 г, выслушал его мнение о терроре, которое передал затем в Москву. Признаю, что от Гавена я получил директиву Троцкого о терроре и передал ее, не будучи с ней согласен, через Тер-Ваганяна зиновьевцам.

Вышинский И, не будучи согласны, оставались членом блока и в блоке работали?

Смирнов: Формально из блока не вышел, фактически не работал.

Поведение Смирнова кажется нелогичным при «навязанном» или сфабрикованном признании. Смирнов продолжал упрямо настаивать, что он не был членом блока, хоть он и передал инструкции о терроризме зиновьевцам – пункт, который энергично опротестовывал Вышинский.

Смирнов вернулся к этой теме в своем последнем слове.

Это была моя ошибка, которая переросла затем в преступление. Это толкнуло меня на восстановление связи с Троцким, толкнуло на искание связи с группой зиновьевцев, это привело меня к блоку с группой зиновьевцев, к получению в ноябре 1932 г. через Гавена директивы о терроре от Троцкого, привело к террору. Директиву Троцкого о терроре я передал блоку, куда входил в качестве члена центра. Блок эту директиву принял, стал действовать.

Как Седов, так и Троцкий публично отрицали всякие встречи с Гавеном. Вот что пишет Седов в «Красной книге»:

Гавен, например, о котором мы дальше будем говорить подробнее, неоднократно упоминается на суде как передатчик террористических инструкций Троцкого Смирнову, – отсутствует на процессе (Седов 49).

В качестве передатчика инструкции Троцкого о терроре на процессе фигурирует не Гольцман, а Ю. Гавен, который якобы лично от Троцкого получил террористическую инструкцию и передал ее И. Н. Смирнову. О Гавене, как об единственном передатчике террористических инструкций Троцкого «объединенному центру», говорит обвинительный акт…

Стоит ли говорить, что Троцкий не передавал через Ю. Гавена, не больше, чем через кого-нибудь другого, никаких террористических инструкций и вообще с Гавеном заграницей не встречался, как не встречался ни с одним из подсудимых? (Седов 99–100).

Троцкий на слушаниях комиссии Дьюи:

Гольдман: Вы когда-нибудь слышали о человеке по фамилии Гавен?

Троцкий: Да.

Гольдман: Кто он?

Троцкий: Он латышский большевик. Он, если я правильно помню, всячески сочувствовал какое-то время оппозиции. Как Гольцман, например. В 1926 или 1927 г. он был связан некоторое время со Смилгой, членом ЦК. Но он совершенно исчез из вида после 1926 г.

Гольдман: В показаниях Мрачковского, а также Смирнова есть упоминание, что вы посылали сообщения через Гавена Смирнову о необходимости убийства Сталина.

Троцкий: Я ничего об этом не знаю. Нет, это абсолютная ложь. Его нет среди подсудимых.

Гольдман: Нет. Он свидетель.

Троцкий: Даже не свидетель.

Гольдман: Верно.

Троцкий: Он исчез.

Гольдман: Его просто упоминает Мрачковский, подсудимый Мрачковский (Case of Leon Trotsky, 6-е заседание, 225–226).

Однако в 1990 г. Бруэ обнаружил, что Троцкий и Седов лгали. Гавен, по крайней мере, все-таки встречался с Седовым.

В 1936 г. Троцкий и Седов отрицали, что имели какие-либо контакты с ним (Гавеном). На самом деле, имели. Получив разрешение на поездку в Германию для получения медицинской помощи, Гавенис передал сведения о блоке, дополняя сведения Гольдмана. Он также передал информацию о своей собственной группе «О» (вероятно Осинский) и, кажется, согласился привезти обратно в Советский Союз сообщение самой троцкистской группе – несмотря на его опасения, что ОГПУ могло просочиться в нее (Вrоиё, Р. Party Opposition to Stalin (1930–1932) and the First Moscow Trial. P. 99).

Бруэ не определяет письмо или письма, в бумагах Седова в институте Гувера или в архиве Троцкого в Гарварде, в которых Троцкий и его сын обсуждают Гавена. По словам Вадима Роговина, одно из последних писем было в архиве Троцкого под номером 4858. Бруэ предполагает, что другие письма находятся в институте Гувера, но не дает дальнейших подробностей. В биографии Троцкого, опубликованной Бруэ в 1988 г., мы можем прочесть только это:

Гавен, бывший «эмиссар» Троцкого, расстрелян на носилках.

Подробность насчет расстрела «на носилках» взята у Роя Медведева «К суду истории», совершенно не заслуживающей доверия книги, изобилующей фальсификациями хрущевской эпохи. В той же главе Бруэ также принимает версию Медведева, что Серго Орджоникидзе убили по приказу Сталина, историю, которая совершенно бездоказательна и которую давно отбросили даже антикоммунисты, которые настаивают на том, что Серго покончил жизнь самоубийством – тоже ложь, как продемонстрировал Владимир Бобров.

Бруэ пишет:

Переписка между Троцким и Седовым демонстрирует, что отец и сын были поражены в начале процесса, когда они увидели, что Смирнов и Гольцман, уже виновные в глазах Сталина, не удовлетворились признанием правды, а обвинили себя в воображаемых преступлениях (Воиё, Р. Op. cit. Р. 99).

Было бы важно увидеть текст таких писем. Если они таковы, как их описывает Бруэ, то они могли бы стать доказательством того, что показания Смирнова и Больцмана были фальшивыми. Однако Бруэ ни цитирует текст, ни ссылается на какие-то конкретные письма, в которых предположительно состоялся этот диалог. Поэтому мы не можем проверить заявление Бруэ, что Троцкий и Седов были «поражены» или что они обсуждали между собой, какие из обвинений, сделанных Смирновым и Больцманом, были настоящими, а какие нет.

Вадим Роговин должен был иметь информацию о содержании архива Троцкого от Бруэ, поскольку представляется, что сам он не имел персонального доступа к архивам Троцкого. Разумно предположить, что эти люди, два самых выдающихся ученых на тот момент в мире, занимавшихся Троцким, общались друг с другом. Однако Роговин цитирует лишь одно письмо, в котором Седов обсуждает то, что он и Троцкий должны признать, а что им следует скрыть.

Это не является доказательством того, что они считали показания Смирнова и Больцмана фальшивыми.

Таким образом, у нас есть доказательства, что Троцкий и Седов лгали о Гавене. Гавен действительно встречался с Седовым и, по словам Бруэ, «кажется, согласился привезти обратно в Советский Союз сообщение самой троцкистской группе». Смирнов признался, что это письмо, которое он датирует ноябрем 1932 г., содержало террористические инструкции. Бруэ и Роговин отрицают это, но не подкрепляют это отрицание никакими доказательствами.

Ни у Бруэ, ни у Роговина нет вразумительного объяснения тому, что Троцкий и Седов лгали здесь. Бруэ пытается объяснить это следующим образом:

Седов сначала задавался вопросом, говорить ли ему публично правду, но наконец решил отрицать все, кроме доказанных контактов, что казалось ему единственным способом помешать уничтожению подсудимых (Вrоиё, Р. Op. cit. Р. 99).

Роговин полагает:

Подобные факты убеждают в том, что Троцкий и Седов решили отрицать все то, о чем не было доподлинно известно сталинским инквизиторам (ibid.).

Такие заявления не объясняют, почему Троцкий просто не опубликовал письмо, которое он дал Гавену, удалив имена людей. Гавен и многие другие уже были известны НКВД, поэтому это не подвергло их большей опасности. Опубликование этого письма было бы серьезным вызовом Сталину и НКВД и веским документальным доказательством, что Смирнов, Гольцман и другие лгали, когда говорили, что Троцкий понуждал к «террору» – убийству.

Однако если письмо, которое Седов передал Гавену, действительно поддерживало «террор», как заявляли Смирнов и Вышинский, то, конечно, Троцкий и Седов не могли опубликовать его. Следовательно, их отказ признаться в дискуссии с Гавеном и передаче ему сообщения и их отказ опубликовать сообщение, которое они дали Гавену, по меньшей мере, оставляет открытой возможность того, что Троцкий действительно поддерживал «террор» в этом письме. Как мы увидим, рассматривая свидетельства по делу Кирова на Втором московском процессе в январе 1937 г., точно такая же ситуация возникла несколько месяцев спустя в отношении письма Радеку.

В начале 1980-х годов Гетти обнаружил, что архив Троцкого в Гарварде был «очищен» от инкриминирующих материалов. Нельзя ожидать никаких дополнительных доказательств о контактах Троцкого – Седова с Гавеном или другими подпольщиками-оппозиционерами из этого источника. Возможно, что такие материалы могут содержаться в бывших советских архивах в России все еще под грифом «совершенно секретно».

В 2010 г. шведский исследователь Свен-Эрик Хольмстрём доказал, что Троцкий устроил дымовую завесу изо лжи и фабрикаций перед комиссией Дьюи. В своих тщательных исследованиях показаний Гольцмана на Московском процессе 1936 г., показаний Троцкого и его свидетелей на слушаниях комиссии Дьюи, фотографий Гранд-Отеля Копенгаген и Бристоль Кондитори (кафе) и коммунистической прессы того времени Хольмстрём доказал, что коммунистическая пресса была правдива. Гольцман говорил правду об отеле «Бристоль». Лгали как раз Троцкий и его свидетель Эстер Филд.

Как подчеркивает Хольмстрём, Троцкий серьезно рисковал с ложью о деле с отелем «Бристоль». Датская компартия все-таки проверила его рассказ и опубликовала свои находки в своей газете. Если бы кто-нибудь в широкой прессе разобрался до конца с этой историей, то факт, что Троцкий лгал, стал бы широко известен. Это, в свою очередь, могло дискредитировать расследование комиссии Дьюи. Фактически сама комиссия легко могла бы взять на себя труд проверить вопрос об отеле «Бристоль».

Если бы Гольцман на самом деле лгал в своих показаниях о встрече с Троцким, Троцкий мог бы просто отрицать встречу с Гольцманом где угодно в Копенгагене в ноябре 1932 г., хотя то, что он действительно был в Копенгагене в то время, – документально подтвержденный факт. У Гольцмана не было никаких других доказательств встречи. То, что Троцкий пошел на риск, солгав об этом с целью усилить отвлекающий маневр в отношении названия гостиницы, о которой вдет речь, наводит на мысль, что ему, видимо, было что скрывать и что стоило риска лжи, чтобы скрыть это.

Из источников за пределами Советского Союза нет прямого подтверждения покушения, которое замышлял троцкистско-зиновьевский блок в убийстве Кирова. Но такое подтверждение вряд ли стоит ожидать. В интересах секретности подробности такого заговора были бы доверены небольшому количеству людей. Опытные конспираторы, такие как Троцкий и его сын, не рассказали бы никому, кому не «нужно знать».

И все-таки у нас есть подтверждение ряда подробностей на Московском процессе из лучшего возможного источника за пределами советского контроля – от Троцкого и его сына. Троцкий и Седов публично отрицали эти заявления – доказательство того, что они считали, что эта информация усилит правдоподобие заявлений, сделанных главными обвиняемыми на процессе, – что они фактически и делают. Подтверждение этих заявлений, которые мы можем проверить, разумеется, не доказывает, что все заявления и обвинения, сделанные на процессе, были равно истинными. Но это усиливает впечатление достоверности тех пунктов обвинения, которые нельзя подтвердить непосредственно.

Мы также знаем, что публичные заявления Троцкого и Седова нельзя принимать за чистую монету. Поскольку мы подкрепили заявления, сделанные на процессе, которые публично опровергли Троцкий и Седов, то мы можем быть уверены, что они, вероятно, опровергали бы и другие, еще более инкриминирующие обвинения, особенно, если они были в действительности правдивыми.

Второй московский процесс официально известен как «дело антисоветского троцкистского центра», а неофициально – как процесс Пятакова – Радека – по фамилиям двух самых известных обвиняемых. Он проходил с 23 по 30 января 1937 г. Лено отбрасывает свидетельства, полученные на этом процессе, в большей степени, чем свидетельства Первого суда.

Второй значительный показательный процесс по делу о терроре был открыт 23 января 1937 г. Сталин и Ежов курировали его. Государство возвело гигантское строение заговора на основе частных пересудов о Сталине и нескольких абсурдных признаний перепуганных подсудимых (Л 466).

Это еще один пример обращения Лено к уловке «petitio princiріі» – «подмены посылки желательным для себя выводом», допуская то, что нужно доказать[30]. У Лено нет никаких доказательств того, что признания обвиняемых фальшивы или что государство, а не подсудимые «возвело» заговор. Причина проста: таких доказательств нет.

Что касается заявления Лено о том, что подсудимые были более «перепуганы», чем подсудимые на любом другом суде по преступлению, караемому смертью, где бы то ни было, ни один объективный человек, который читал протокол, не пришел бы к такому мнению. Наоборот: главные обвиняемые производили впечатление спокойствия и ясного сознания.

Известным примером является следующий отрывок из заключительного заявления Карла Радека[31]:

Когда я очутился в Наркомвнуделе, то руководитель следствия сразу понял, почему я не говорил. Он мне сказал: «Вы же не маленький ребенок. Вот вам 15 показаний против вас, вы не можете выкрутиться и, как разумный человек, не можете ставить себе эту цель; если вы не хотите показывать, то только потому, что хотите выиграть время и присмотреться. Пожалуйста, присматривайтесь». В течение двух с половиной месяцев я мучил следователя. Если здесь ставился вопрос, мучили ли нас во время следствия, то я должен сказать, что не меня мучили, а я мучил следователей, заставляя их делать ненужную работу. В течение двух с половиной месяцев я заставлял следователя допросами меня, противопоставлением мне показаний других обвиняемых раскрыть мне всю картину, чтобы я видел, кто признался, кто не признался, кто что раскрыл.

Продолжалось это два с половиной месяца. И однажды руководитель следствия пришел ко мне и сказал: «Вы уже – последний. Зачем же вы теряете время и медлите, не говорите то, что можете показать?». И я сказал: «Да, я завтра начну давать вам показания». И показания, которые я дал, с первого до последнего не содержат никаких корректив. Я развертывал всю картину так, как я ее знал, и следствие могло корректировать ту или другую мою персональную ошибку в части связи одного человека с другим, но утверждаю, что ничего из того, что я следствию сказал, не было опровергнуто и ничего не было добавлено (выделено мной – Г.Ф.).

Этот отрывок широко известен. Но другие подсудимые были почти так же хладнокровны при допросе Вышинского.

Такие свидетельства ставят под удар построения Лено, в которых он описывает обвиняемых «перепуганными». Лено, кажется, не хочет рассматривать показания по убийству Кирова, потому что, как и многие другие свидетельства, они не согласуются с его предвзятым выводом, что Николаев был «убийцей-одиночкой», а все остальные были ложно обвинены.

Поэтому он использует приемы писателя-беллетриста, пытаясь заменить своими домыслами игнорируемые им показания. Провозглашение показаний «абсурдными», а подсудимых «перепуганными» – это тоже «россказни», признание того, что у него нет доказательств, чтобы опровергнуть показания на суде.

Лено «подменяет посылку желаемым для себя выводом» – он допускает, что судебные показания были сфальсифицированы каким-то образом, хотя конкретно как – он не указывает. В этом он следует примеру исследователей, стоящих идеологически на позициях антикоммунизма. Легко найти историков, исследовавших советскую историю, которые делают такое допущение. Но невозможно найти того, кто доказывает это или кто действительно имеет хоть какие-то доказательства по этому поводу. Никогда не было доказательств того, что показания на Московских процессах были сфальсифицированы, подсудимых заставили изрекать признания, сочиненные или продиктованные другими.

Но хотя и нет доказательств, что свидетельские показания на этом процессе были сфальсифицированы, есть много доказательств обратного: что они были подлинными. Вот несколько примеров согласования между показаниями на Январском процессе 1937 г. и другими установленными фактами:

• Радек и другие свидетельствуют, что они не соглашались на убийство отдельных лиц (Процесс 54–56). Это соответствует тому, что самостоятельно показал Ягода, как мы увидим в главе, посвященной ему;

• Заявление Радека, что он получил письмо от Троцкого весной 1932 г., подтверждается официально засвидетельствованной почтовой квитанцией, найденной Гетти в гарвардском архиве Троцкого;

• Радек показал, что Бухарин сказал ему, что он (Бухарин) перешел «к плановому террору». Мы знаем из мемуаров Жюля Эмбер-Дро, опубликованных в Швейцарии в 1971 г., что Бухарин решил убить Сталина задолго до этого;

• Сокольников показал, что «объединенный центр» зиновьевцев и троцкистов принял решение о планировании терактов против Сталина и Кирова «еще осенью 1932 года». Это согласовывается с показаниями Валентина Астрова, одного из сторонников Бухарина, одного из тех, чьи признания были опубликованы. Астров получил шанс отречься от этого после распада СССР, но однозначно отказался сделать это. Астров также настаивал на том, что следователи НКВД обращались с ним уважительно и не применяли к нему принуждения;

• Муралов заявил, что Иван Смирнов рассказывал ему о его встрече с Седовым за границей. В своей «Красной книге» Седов признал, что он встречался со Смирновым, хотя он заявил, что встреча была совершенно невинной;

• Муралов заявил, что Шестов принес письмо от Седова в 1932 г. с тайным сообщением, написанным антипирином (невидимыми чернилами, которые становятся видимыми при прогревании утюгом). Мы знаем, что Седов использовал антипирин для написания секретных сообщений, так как по крайней мере одно такое письмо Седова до сих пор находится в гарвардском архиве Троцкого. В нем он рекомендует, чтобы его отец Троцкий отвечал ему, тоже используя антипирин;

• Радек заявил, что именно он рекомендовал Троцкому, чтобы Витовт Путна, военачальник, преданный Троцкому, был человеком, который будет вести переговоры с немцами и японцами от имени Троцкого. Это согласуется с более поздними признаниями Путны, как свидетельствует маршал Буденный.

Большинство этих доказательств можно было бы истолковать как ложные – если бы были хоть какие-нибудь доказательства того, что признания и предполагаемые заговоры были сценарием НКВД. Однако нет никаких доказательств такого умысла по фабрикации судов, в то время как мы имеем доказательства того, что они не были написаны по сценарию.

В свете этих фактов недопустимо компетентному исследователю просто отбросить без рассмотрения эти очень важные свидетельства, которые даются в судебном протоколе, в отношении убийства Кирова.

Радек рассказал больше всех о планах по убийству Кирова. Следующий текст взят из перевода на английский язык судебного протокола (Process), который более чем в два раза длиннее русского варианта и поэтому содержит гораздо больше подробностей.

Вышинский: В каком году это было?

Радек: Это было в 1930–1931 гг. И именно в этом заключались те правонарушения, за которые меня привлекли бы к суду, даже если бы я не был членом блока. Дело было в том, что, зная из этих бесед об их колебаниях – которые уже вышли за пределы колебаний, – я не счел возможным проинформировать об этом руководство партии. Например, если бы вы спросили меня о моей ответственности за убийство Сергея Мироновича Кирова, я должен сказать, что эта ответственность началась не с того момента, когда я вступил в руководство блока, а с того момента в 1930 г., когда один человек, с которым у меня были близкие отношения, – Сафаров – пришел ко мне с хмурым видом и, глядя мне в лицо, попытался убедить меня, что страна на грани разрухи, и я не доложил об этом – и каковы были последствия? Сафаров был связан с Котолыновым. Если бы я рассказал партии о настроениях Сафарова, партия добралась бы до группы бывших лидеров ленинградского комсомола, которые позднее стали руководителями убийства Кирова. И поэтому я заявляю, что моя ответственность берет свое начало не только с того момента, когда я вступил в блок, но корни этого преступления кроются в троцкистских взглядах, с которыми я вернулся и которые я не окончательно отбросил, и в отношениях, которые я сохранил с троцкистско-зиновьевскими кадрами (Процесс 83–84).

Конкретно этого отрывка нет в русском протоколе, где Сафаров не упомянут вообще.

Русский текст содержит следующие отрывки с ответами Радека:

Вышинский: Известно ли вам было от Мрачковского о подготовке террористических актов против руководителей партии и правительства?

Радек: В апреле 1933 года Мрачковский меня запросил, не могу ли я ему назвать среди троцкистов человека, который взялся бы за организацию террористической группы в Ленинграде.

Вышинский: Против кого?

Радек: Против Кирова, понятно.

Вышинский: И что же?

Радек: Я ему назвал такого человека.

Вышинский: Кто это?

Радек: Пригожин.

Вышинский: Это было в апреле 1933 года?

Радек: Да.

Вышинский: Когда был убит Киров?

Радек: Киров был убит в декабре 1934 года.

Вышинский: Следовательно, за много месяцев до этого злодейского преступления вам, Радеку, было известно, что троцкисты готовят убийство Кирова?

Радек: Мрачковский мне тогда сказал, что в Ленинграде зиновьевцы готовят покушение, и я совершенно ясно знал, что дело идет о Кирове (Процесс 53–54).

Мы знаем из архива Троцкого, что Седов сообщил Троцкому в 1932 г. о скором вступлении Сафарова в недавно созданный блок зиновьевцев, троцкистов и некоторых других. Радек показал, что Сафаров говорил ему в 1930 г., что «страна на грани разрухи», и подразумевал, что Сталина нужно остановить. Вдобавок Сафаров «был связан с Котолыновым», что подразумевало существование зиновьевской подпольной группы уже в то время.

Радек показал, что решение обратиться к террору пришло из письма от Троцкого весной 1932 г., а это означало, что теракты должны планироваться против «Сталина и его ближайших соратников», включая Кирова.

Вышинский: Вы знали что-нибудь о приготовлениях к убийству Сергея Мироновича Кирова?

Радек: Когда мы обсуждали предполагаемую террористическую борьбу, возник вопрос, против кого ее следует направить в первую очередь.

Вышинский: Это было в 1932 г.?

Радек: Когда возник вопрос, против кого следует направить ее, он касался терроризма, направленного против руководящего ядра ЦК КПСС и советского правительства. И хотя во время этого разговора не было упомянуто ни одного имени, я прекрасно знаю, кто руководители, и не имел ни малейших сомнений, что акты будут направлены против Сталина и его ближайших соратников, против Кирова, Молотова, Ворошилова и Кагановича.

Вышинский: Это ваши умозаключения, или он говорил это?

Радек: Не было необходимости говорить это, потому что я знал очень хорошо, кто руководит партией и советским правительством (Process 89).

Вышинский: И таким образом, можно считать установленным, что вы узнали о терроре от Мрачковского?

Радек: Да.

Вышинский: Это было до того, как вы получили письмо от Троцкого?

Радек: Это было после того, как я получил письмо от Троцкого. Письмо от Троцкого было получено в феврале или марте 1932 г.

Вышинский: То есть в феврале 1932 г. вы получили письмо от Троцкого, в котором он уже говорил о необходимости избавиться от…

Радек: Устранить.

Вышинский: …о необходимости устранения; следовательно, вы поняли, что подразумевался терроризм?

Радек: Конечно (Процесс 92).

Более короткий русский вариант выглядит следующим образом:

Вышинский: Таким образом, можно считать установленным, что вы о терроре узнали от Мрачковского?

Радек: Да.

Вышинский: Это было до того, как вы получили письмо от Троцкого?

Радек: Это было после получения письма от Троцкого. Письмо от Троцкого было получено в феврале или марте 1932 года.

Вышинский: Если правильно говорят материалы предварительного следствия, то весною 1932 года вы были в Женеве?

Радек: Да.

Вышинский: В Женеве вы встречались с кем-либо и говорили на подобного рода темы?

Радек: В Женеве единственным троцкистом, с которым я имел встречу, был В. Ромм. Он мне привез письмо от Троцкого.

Вышинский: Что вам известно о террористической деятельности других групп?

Радек: Я знал в 1934 году о формировании группы под руководством Фридлянда. Заместитель Дрейцера Гаевский меня известил, что формируется группа серьезных людей, что она теперь не будет действовать, а это будет резерв на случай провала. Пятаков сказал о том, что украинский центр – он назвал Коцюбинского, Голубенко и, кажется, Логинова – формирует террористическую группу, которая будет действовать против руководителей коммунистической партии и советского правительства Украины (Процесс 54).

В апреле 1933 г. Мрачковский спросил Радека, может ли он найти кого-нибудь в Ленинграде для убийства Кирова. Радек упомянул кого-то, кто, вероятно, сможет организовать там террористическую группу.

Вышинский: Следовательно, выясняется, что Мрачковский не говорил вам этого в ноябре 1932, но когда?

Радек: Разговор о Кирове был связан с тем, что в апреле 1933 г. Мрачковский спросил меня, не могу ли я назвать какого-нибудь троцкиста в Ленинграде, который бы взялся за организацию террористической группы там.

Вышинский: Против кого?

Радек: Против Кирова, конечно.

Вышинский: Он попросил у вас помощи?

Радек: Ясно, что назвать человека, это помощь.

Вышинский: И затем?

Радек: Я назвал такого человека.

Вышинский: Вы назвали?

Радек: Да.

Вышинский: И кто это был?

Радек: Пригожин.

Вышинский: Пригожин? Который мог найти убийцу?

Радек: Да.

Вышинский: Это было в апреле 1933 г.?

Радек: Да (Процесс 90).

Русский текст:

Вышинский: Известно ли вам было от Мрачковского о подготовке террористических актов против руководителей партии и правительства?

Радек: В апреле 1933 года Мрачковский меня запросил, не могу ли я ему назвать среди троцкистов человека, который взялся бы за организацию террористической группы в Ленинграде.

Вышинский: Против кого?

Радек: Против Кирова, понятно.

Вышинский: И что же?

Радек: Я ему назвал такого человека.

Вышинский: Кто это?

Радек: Пригожин.

Вышинский: Это было в апреле 1933 года?

Радек: Да (Процесс 53).

Затем Мрачковский рассказал ему, что троцкисты не имели никого в Ленинграде, а зиновьевцы имели и планировали убить Кирова. Мрачковский назвал Бакаева, как общего руководителя террористических групп зиновьевцев.

Вышинский: Следовательно, за многие месяцы до этого зверского убийства, вы, Радек, знали, что троцкисты готовили убийство Кирова?

Радек: Я могу сказать более того. Я знал, что оно готовилось вообще и зиновьевцами, потому что, с тех пор как было решено нанести удар по лидерам – Киров был одним из самых выдающихся лидеров, а у зиновьевцев главный центр был в Петрограде – было ясно, что их террористическая организация намеревалась ударить по Кирову. Более того, Мрачковский говорил мне тогда, что у нас в Ленинграде нет ничего; зиновьевцы готовились там, и, разумеется, мы должны иметь свою собственную группу. Столько он рассказал мне в этой связи; но он не сказал мне, когда и что это будет. Он лишь сказал мне, что зиновьевцы в Ленинграде готовились к убийству. Он сказал мне это, и я очень четко и определенно понял, что это касается Кирова.

Вышинский: Когда вы говорите здесь, что Мрачковский проинформировал вас о роли Бакаева, что вы хотите этим сказать?

Радек: Он не сказал мне, что Бакаев лично руководил убийством Кирова, но он назвал его как лидера всех террористических групп зиновьевцев. Я не знал, совершит Бакаев это убийство или доверит его кому-то еще, но мне было ясно, что подготовка к убийству не может идти без Бакаева (Process 90–91; нет в русской стенограмме).

Сокольников, еще один лидер с Радеком и Пятаковым «запасного центра» троцкистов, тоже заявил, что знал о террористических планах в 1932 г. и о роли Бакаева. Сокольников говорил, что Каменев рассказал ему осенью 1934 г. о предстоящей попытке убийства Кирова. Он также признал, что знал еще в 1932 г., что ленинградский центр включал Котолынова, Мандельштама, Левина «и других».

Председательствующий: Вы знали о приготовлениях в 1934 г. к убийству товарища Кирова? Вы знали, кто были члены террористического центра, который приготовил и осуществил убийство товарища Кирова?

Сокольников: Я знал в начале осени или в конце лета 1934 г., не могу сказать определенно, что в Ленинграде готовилось покушение на жизнь Кирова. Что касается того, кто должен был осуществить его, этого я не знал. Меня не информировали о подробностях этого дела. Однако в 1932 г. я слышал, кто были членами ленинградского центра.

Председательствующий: Таким образом, вы подтверждаете свои показания, что вы знали о существовании в Ленинграде террористического центра, и в частности, что членами этого центра были Левин, Котолынов, Мандельштам и другие. Вы подтверждаете это?

Сокольников: Да, я подтверждаю это, я знал об этом в 1932 г.

Председательствующий: Вы знали, что подготовка террористического акта против товарища Кирова велась под личным руководством Бакаева?

Сокольников: Мне не говорили об этом прямо, но я знал, что руководство подготовкой теракта было поручено Бакаеву.

Председательствующий: какой степени вы были связаны с Рейнгольдом и его деятельностью?

Сокольников: Рейнгольд руководил террористическими группами в Москве. Я встречался с ним, но он не сообщал мне никаких сведений о своей работе. О функциях, которые он выполнял, я узнал от Каменева.

Председательствующий: Рейнгольд был больше связан с вами, чем с Каменевым?

Сокольников: Но он не давал мне никаких сведений о своей деятельности.

Председательствующий: Рейнгольд часто посещал вас и вел с вами дискуссии больше, чем с Каменевым? Как получается, что вы не знали о его деятельности?

Сокольников: Я встречался с ним, но он не сообщал мне никаких сведений о своей террористической деятельности, и не могу давать показания о подробностях его работы.

Председательствующий: Если вы не знали подробностей о террористической деятельности Рейнгольда, каким образом вы узнали такую подробность, как то, что в ноябре 1934 г. Бакаев поехал в Ленинград лично, чтобы подготовить убийство товарища Кирова?

Сокольников: Я абсолютно не был связан с подготовкой к убийству Кирова за исключением того, что, как член организации, я несу ответственность за все действия и все преступления, совершенные этой организацией. Причина, по которой я узнал о Бакаеве, в том, что Каменев упомянул мне о нем. Я уже долгое время был знаком с Бакаевым, и очевидно, Каменев в беседе со мной назвал его (Process 165–166).

Более короткий русский текст выглядит следующим образом:

Председательствующий: Известно вам было о подготовке в 1934 году покушения на тов. Кирова? Известен ли был вам состав террористического центра, который готовил и осуществил покушение на тов. Кирова?

Сокольников: Мне было известно в начале осени или в конце лета 1934 г., я точно не могу сказать, что в Ленинграде готовится покушение против Кирова. Что касается того, кто его выполняет, этого я не знал. О деталях этого дела меня не осведомили. Но в 1932 году я слышал о составе ленинградского центра.

Председательствующий: Значит, вы подтверждаете ваши показания, что вам известно было о существовании в Ленинграде террористического центра, и в частности, что в центр входили Левин, Котолынов, Мандельштам и другие. Это вы подтверждаете?

Сокольников: Да, подтверждаю, это мне было известно в 1932 году.

Председательствующий: Вам известно, что непосредственное руководство подготовкой террористического акта в отношении тов. Кирова осуществлял Бакаев?

Сокольников: Мне не говорилось об этом непосредственно, но то, что руководство подготовкой террористического акта возложено на Бакаева, мне было известно.

Председательствующий: В какой мере вы были связаны с Рейнгольдом по его террористической деятельности?

Сокольников: Рейнгольд руководил террористическими группами в Москве. Я с ним имел встречи, но относительно его работы он мне никаких сообщений не делал. Относительно тех функций, которые на него возложены, я знал от Каменева.

Председательствующий: С вами Рейнгольд непосредственно был больше связан, чем с Каменевым?

Сокольников: Но никаких сообщений относительно своей деятельности он мне не делал (Процесс 75).

Это согласуется с признаниями Каменева как до, так и после процесса 1936 г. Мы рассмотрели их в предыдущей главе. Это также подтверждает признания Валентина Астрова, бывшего сторонника Бухарина. Астров подтвердил эти признания в статьях, опубликованных в постсоветский период[32].

Муралов подтвердил, что И. Н. Смирнов рассказывал ему в 1931 г. о своей встрече с Седовым и о новой линии Троцкого об обращении к терроризму в отношении руководства коммунистической партии и правительства.

Показания на Втором московском процессе в отношении убийства Кирова помещают это деяние в контекст гораздо более широкого заговора, состоявшего из ряда независимых подпольных групп, которые контактировали друг с другом через координирующий центр. Они также снимают обвинения с троцкистской организации, которая не принимала непосредственного участия в убийстве Кирова.

Традиционное объяснение антитроцкистской кампании 1930-х годов состоит в том, что это была фальсификация, которая продемонстрировала, как Сталин видел Троцкого своим главным соперником и хотел очернить его. Если бы дело было в этом, то к чему НКВД «писать сценарии» признаний, которые показали, что троцкисты не были непосредственно вовлечены в убийство Кирова? Конечно, они знали, что такое покушение планировалось зиновьевцами. В юридическом смысле это делало их также несущими ответственность. Однако, несомненно, существует моральная разница между знанием о готовящемся убийстве и участием в его исполнении. Троцкий изображен требующим убийств, но его люди не осуществляли их.

Это также трудно согласуется с тем фактом, что двое из главных подсудимых троцкистов, Радек и Сокольников (наряду с двумя менее значительными подсудимыми), получили лишь тюремные сроки на основании того, что они не участвовали ни в убийстве Кирова, ни в саботаже, в которых признались остальные из подсудимых.

То, что у нас нет свидетельств о «создании сценариев» признаний Сталиным или по его указанию, вынуждает любого честного исследователя обращаться с этими признаниями, как с подлинными, если или пока не обнаружатся доказательства такого «создания сценариев». В отсутствие таких доказательств признания на этом процессе раскрывают, что заговор с целью убийства ведущих членов партии восходит ко времени формирования блока в 1932 г. и планам убийства Кирова не позднее апреля 1933 г. Деяние Николаева выглядит как кульминационная стадия гораздо более широкого заговора.

Генрих Ягода был единственным из подсудимых на Мартовском процессе 1938 г., который был тесно связан с фактическим убийством Кирова. Свидетельства других подсудимых дают больше информации о заговоре правых, но не раскрывают больше ничего о заговоре с целью убийства Кирова или самом убийстве. Мы также рассмотрим остальные показания, связанные с убийством Кирова, потому что они дают убедительные доказательства того, что показания подсудимых не были «сценарием» и не были «сфабрикованы» ни в малейшей степени, а были подлинными. Обвиняемые Иванов, Рыков и Бухарин настаивают на том, что они не знали заранее о заговоре с целью убийства Кирова, несмотря на их ведущие роли в тайной организации правых и взаимоотношения правых с троцкистской и зиновьевской организациями.

Бухарин заявлял, что он не знал заранее о заговоре с целью убийства Кирова, несмотря на его признание в том, что он был членом блока правых и троцкистов.

Вышинский: Установка на организацию террористических актов, на убийство руководителей партии и Советского правительства у блока была?

Бухарин: Она была, и я думаю, что эту организацию следует датировать примерно 1932 годом, осенью.

Вышинский: ваше отношение к убийству Сергея Мироновича Кирова? Это убийство было совершено также с ведома и по указаниям «право-троцкистского блока»?

Бухарин: Это мне не было известно.

Вышинский: Я спрашиваю: с ведома и по указаниям «право-троцкистского блока» совершено было это убийство?

Бухарин: А я повторяю, что это мне неизвестно, гражданин Прокурор.

Вышинский: Специально об убийстве Сергея Мироновича Кирова вам не было известно?

Бухарин: Не специально, а…

Вышинский: Обвиняемого Рыкова разрешите спросить.

Председательствующий: Пожалуйста.

Вышинский: Подсудимый Рыков, что вам известно по поводу убийства Сергея Мироновича Кирова?

Рыков: Я ни о каком участии правых и правой части блока в убийстве Кирова не знаю.

Вышинский: Вообще, о подготовке террористических актов – убийств членов партии и правительства – об этом вам известно?

Рыков: Я, как один из руководителей правой части этого блока, участвовал в организации целого ряда террористических групп и в подготовке террористических актов. Как я сказал в своих показаниях, я не знаю ни одного решения правого центра, через который я имел отношение к «право-троцкистскому блоку», о фактическом выполнении убийств…

Вышинский: О фактическом выполнении. Так. Известно ли вам, что «право-троцкистский блок» ставил одной из своих задач организацию и совершение террористических актов против руководителей партии и правительства?

Рыков: Я сказал больше того, что я лично организовывал террористические группы, а вы меня спрашиваете, знал ли я через какое-то третье лицо об этих задачах.

Вышинский: Я спрашиваю, имел ли «право-троцкистский блок» отношение к убийству товарища Кирова?

Рыков: В отношении правой части к этому убийству у меня никаких сведений нет, и поэтому я до настоящего времени убежден, что убийство Кирова произведено троцкистами, без ведома правых. Конечно, я об этом мог и не знать.

Упорный отказ Бухарина и Рыкова признать, что они знали что-то о роли блока в убийстве Кирова, является веским доказательством того, что его показания не были сделаны под принуждением и не были фальсифицированы. Как мы увидим, Вышинский отверг это и обратился к суду с заявлением, что он успешно доказал их соучастие.

В своем последнем слове как Бухарин, так и Рыков снова настаивают на том, что они не знали об убийстве:

Рыков: В своем последнем слове я подтверждаю то признание в своих чудовищных преступлениях, которое я сделал на судебном следствии. Я изменил родине. Эта измена выразилась в сношениях с заклятыми врагами советов, в ставке на поражение. В своей борьбе «право-троцкистский блок» использовал весь арсенал всех средств борьбы, которые когда-либо применялись заговорщическими организациями.

Я был не второстепенное лицо во всей этой контрреволюционной организации. Мы подготовляли государственный переворот, организовывали кулацкие восстания и террористические ячейки, применяли террор как метод борьбы. Я организовывал с Нестеровым на Урале специальную террористическую организацию. Я в 1935 году давал задания по террору Котову, возглавлявшему террористическую организацию в Москве, и так далее и тому подобное.

Но государственным обвинителем выдвинуто против меня обвинение в преступлении, в котором я непосредственного участия не принимал и которое признать не могу. Это обвинение в вынесении решения или в даче директивы об убийстве Кирова, Куйбышева, Менжинского, Горького, Пешкова…

Убийство Кирова было предметом обсуждения двух судебных разбирательств. Перед судом прошли и непосредственные участники, и организаторы, и руководители этого убийства. Я не помню, чтобы тогда было названо мое имя.

Бухарин: Я категорически отрицаю свою причастность к убийству Кирова, Менжинского, Куйбышева, Горького и Максима Пешкова. Киров, по показанию Ягоды, был убит по решению «право-троцкистского блока». Я об этом не знал.

Вопрос соучастия в этих убийствах, возможно, был решающим в определении того, предстанут ли Бухарин, Рыков и другие перед смертным приговором или получат лишь тюремные сроки, как Радек и Сокольников на Январском московском процессе 1937 г. И Радек, и Сокольников знали об убийстве Кирова, но они не играли никакой роли в нем и избежали казни.

Вышинский, обвинитель, приводил доводы, что маловероятно, чтобы такие лидеры правых, как Рыков и Бухарин не знали об убийстве Кирова, что бы они ни говорили на суде. Генрих Ягода показал, что они должны были знать о заговоре с целью убийства Кирова.

Вышинский: Хорошо, садитесь, пожалуйста. Позвольте обвиняемого Ягоду спросить. Подсудимый Ягода, известно ли вам, что Енукидзе, о котором говорил сейчас обвиняемый Рыков, представлял правую часть блока и имел непосредственное отношение к организации убийства Сергея Мироновича Кирова?

Ягода: И Рыков, и Бухарин говорят неправду. Рыков и Енукидзе участвовали на заседании центра, где обсуждался вопрос об убийстве Сергея Мироновича Кирова.

Вышинский: Имели ли к этому отношение правые?

Ягода: Прямое, так как блок – право-троцкистский.

Вышинский: Имели ли к этому убийству отношение, в частности, подсудимые Рыков и Бухарин?

Ягода: Прямое.

Вышинский: Имели ли к этому убийству отношение вы как член «правотроцкистского блока»?

Ягода: Имел.

Вышинский: Правду ли говорят сейчас Бухарин и Рыков, что они об этом не знали?

Ягода: Этого не может быть, потому что, когда Енукидзе передал мне, что они, то есть «право-троцкистский блок», решили на совместном заседании вопрос о совершении террористического акта над Кировым, я категорически возражал…

Вышинский: Почему?

Ягода: Я заявил, что я никаких террористических актов не допущу. Я считал это совершенно ненужным.

Вышинский: И опасным для организации?

Ягода: Конечно.

Вышинский: Тем не менее?

Ягода: Тем не менее Енукидзе подтвердил…

Вышинский: Что?

Ягода: Что они на этом заседании…

Вышинский: Кто они?

Ягода: Рыков и Енукидзе сначала категорически возражали…

Вышинский: Против чего?

Ягода: Против совершения террористического акта, но под давлением остальной части «право-троцкистского блока»…

Вышинский: Преимущественно троцкистской?

Ягода: Да, под давлением остальной части «право-троцкистского блока» дали согласие. Так мне говорил Енукидзе.

Ягода настаивал, что и Рыков, и Бухарин лгали, отрицая, что они знали заранее о заговоре с целью убийства Кирова. Тем не менее под давлением Вышинского Ягода признал, что он не знал об этом из первых рук, но слышал об этом от Енукидзе. Это свидетельствует, что эти показания были подлинными. Вышинский жаждал доказать, что Бухарин и Рыков знали заранее об убийстве Кирова.

Подытоживая результаты судебного разбирательства с точки зрения обвинения, Вышинский заявил, что его априорные знания были «доказаны». Однако ясно из протокола, что нет прямых свидетельств по этому поводу; это лишь умозаключение Вышинского.

Вышинский: …Енукидзе и Ягода были членами центра и ближайшими людьми к Бухарину и Рыкову. Как же можно допустить, что Енукидзе и Ягода – участники убийства Сергея Мироновича Кирова, ближайшие люди к Рыкову и Бухарину, люди, которые были в центре всей системы осуществления террористических актов против руководителей партии и правительства, – как можно допустить, что именно Рыков и Бухарин не знали о том, что знал Енукидзе – ближайший друг, соучастник и сообщник Бухарина и Рыкова, что знал Ягода – ближайший друг, соучастник и сообщник Бухарина и Рыкова, а Рыков и Бухарин об этом не знали?

Вот обстоятельства, которые уличают полностью участие Рыкова и Бухарина в организации убийства Сергея Мироновича Кирова.

Если бы Ягода подвергался пыткам или угрозам, он мог заявить, что непосредственно знал о том, что Бухарин и Рыков были в курсе заранее, тем самым подтверждая версию Вышинского. Если бы Рыков и Бухарин подвергались пыткам или угрозам, они могли поступить так же. То, что они настаивали на своей невиновности в этом отношении, признаваясь в других очень серьезных преступлениях, является мощным доказательством, что они были виновны, как минимум в том, в чем признались. Бухарин посвятил свое последнее слово перед судом подробному отрицанию ряда обвинений против него, обвинений, на которые следствие потратило массу времени и усилий, стараясь доказать его виновность. Мы обсудим вопрос «пыток» в отдельном разделе настоящего исследования.

Показания Буланова, кажется, согласуются с показаниями Ягоды в одном отношении, противореча им в другом важном вопросе. Буланов показал, что Ягода сообщил ему в 1936 г., что он и Запорожец знали заранее о заговоре с целью убийства Кирова. До сего момента показания Буланова совпадают с показаниями Ягоды.

Однако потом Буланов показал, что Ягода устроил убийство Борисова, охранника Кирова, предположительно потому, что Борисову приказали не мешать покушению на убийство.

Ягода далее рассказал мне, что сотрудник ленинградского управления НКВД Борисов был причастен к убийству Кирова. Когда члены правительства приехали в Ленинград и вызвали в Смольный этого Борисова, чтобы допросить его как свидетеля убийства Кирова, Запорожец, будучи встревожен этим и опасаясь, что Борисов выдаст тех, кто стоял за спиной Николаева, решил Борисова убить. По указанию Ягоды Запорожец устроил так, что машина, которая везла Борисова в Смольный, потерпела аварию. Борисов был при этой аварии убит, и таким образом они избавились от опасного свидетеля.

Это из опубликованного судебного протокола. Однако в 1995 г. русский исследователь Юрий Мурин обнаружил, что оригинальный, первоначальный протокол гласит нечто совсем иное.

В первоначальной стенограмме:

«Буланов… Боюсь точно вам сказать – рассказ был достаточно сумбурный, но у меня осталось в памяти и то, что комиссар Борисов, который был единственный участник убийства, который должен был дать членам правительства, которые сами выехали туда и производили расследование, показания, которые он мог бы дать, что Ягода там был тоже, то что этот комиссар Борисов не смог явиться на допрос и был убит при аварии машины. Когда он мне рассказал о том, что он был осведомлен об убийстве, мне стала тогда понятна та необычная забота для Ягоды, которую он проявил, когда Медведь, Запорожец и остальные сотрудники по требованию были арестованы и преданы суду» ([АП РФ.] Ф. 3. Оп. 24. Д. 398. Л. 100,101).

В первоначальной стенограмме Буланов признал, что его воспоминания о подробностях были неточными – «у меня осталось в памяти». Буланов все-таки вспомнил о смерти Борисова. Она показалась ему подозрительной, как и другим в то время. Но в первоначальной стенограмме Буланов не мог точно сказать, что Ягода говорил ему это, и фактически не приписывает этот рассказ непосредственно Ягоде.

Лено заявляет, что это пример того, насколько «почти полностью непоследовательна» была версия Вышинского (Л 480). Однако Лено ошибается. Ягода заявил, что он не приказывал убить Борисова, и Буланов не смог противоречить ему. Показания Ягоды были незыблемы в этом вопросе. Ложный вывод Лено основан на его заявлении, что Ягода «отрекся» от своих показаний по убийству Кирова. То, что Ягода никогда не делал этого, мы продемонстрируем в следующей главе этого исследования.

Этот отрывок является доказательством того, что еще один подсудимый дал честные показания. Буланова могли вынудить обвинить непосредственно Ягоду в смерти Борисова. Вместо этого он признал, что его воспоминания были нечеткими.

Генрих Ягода был единственным обвиняемым на Мартовском процессе 1938 г., который был тесно связан с фактическим убийством Кирова. Показания других подсудимых дают больше сведений о заговоре правых, но не приоткрывают ничего больше о заговоре с целью убийства или самого убийства.

Здесь мы рассмотрим остальные показания, связанные с убийством Кирова, потому что они дают убедительные доказательства того, что показания подсудимых были не «сценарием» и не были «сфабрикованы» ни в малейшей степени, а были подлинными. (Под «подлинными» мы подразумеваем, что подсудимые говорили то, что они предпочитали говорить; мы не утверждаем, что они всегда говорили правду.) Подсудимые Иванов, Рыков и Бухарин настаивают, что они не знали заранее о заговоре с целью убийства Кирова, несмотря на свои главные роли в организации правых и связи правых с троцкистской и зиновьевской организациями.

Упорный отказа Бухарина и Рыкова признать, что они знали о роли блока в убийстве Кирова, является веским доказательством того, что их показания не были даны под принуждением или по «сценарию». Как мы увидим, Вышинский считал, что они лгут. Когда Вышинский обратился к суду, он заявил, что успешно доказал их соучастие. Однако в своем последнем слове как Бухарин, так и Рыков снова настаивали на том, что они не знали об убийстве.

Как мы видели, Ягода показал, что Бухарин и Рыков должны были знать о заговоре с целью убийства Кирова. Ягода настаивал на том, что и Рыков, и Бухарин лгали, отрицая то, что они знали заранее о заговоре с целью убийства Кирова. Тем не менее под давлением Вышинского Ягода признал, что он знает об этом не из первых рук, а от Енукидзе.

Это веское доказательство, что показания были подлинные. Вышинский жаждал доказать, что Бухарин и Рыков заранее знали об убийстве Кирова. Подытоживая результаты судебного разбирательства с точки зрения обвинения перед судом, Вышинский заявил, что факт, что они знали заранее, был «доказан». Однако ясно из стенограммы, что это было умозаключение Вышинского; по этому поводу не было прямых свидетельств.

Если бы Ягода подвергался пыткам или угрозам, он мог заявить, что знал непосредственно о том, что Бухарин и Рыков знали заранее об убийстве, тем самым подтверждая версию Вышинского. Точно так же, если бы Бухарин или Рыков подвергались пыткам или угрозам или угрожали их семьям, они вряд ли бы энергично отрицали свою вину, когда обвинение жаждало обвинить их.

Лено заявляет, что Генрих Ягода, Народный Комиссар (= министр) НКВД с 1934 по 1936 гг., а позднее обвиняемый на Мартовском московском процессе 1938 г., «отрекся» от признания в отношении убийства Кирова. Лено цитирует отчет руководителя НКВД хрущевской эпохи Ивана Серова от 31 августа 1956 г.:

В последнем слове перед судом Ягода заявил:

Неверно не только то, что я являюсь организатором, но неверно и то, что я являюсь соучастником убийства Кирова. Я совершил тягчайшее служебное преступление – это да. Я отвечаю за него в равной мере, но я – не соучастник. Соучастие, гражданин Прокурор, вы так же хорошо знаете, как и я, – что это такое. Всеми материалами судебного следствия, предварительного следствия не доказано, что я – соучастник этого злодейского убийства.

По существу Ягода отрекся от своих более ранних показаний в отношении участия Правых в убийстве Кирова…[33] (Л 598).

Лено принимает толкование этого отрывка Серовым и пишет:

Как мы видели, Ягода отрекся от своего признания в конце процесса (Л 666).

Утверждение Лено ложно. В этой главе мы покажем, что Ягода вовсе не «отрекся от своего признания» в отношении убийства Кирова и его роли в этом. Единственное, от чего он «отрекся», так это от того, что он был с юридической точки зрения соучастником – технический правовой вопрос, в определении которого разошлись он и советский прокурор Андрей Вышинский. Ягода подтвердил все основные аспекты своего признания в отношении его роли в убийстве Кирова.

Сначала мы докажем, что дело обстоит именно так. Мы завершим эту главу рассмотрением того, как получается, что Лено мог неправильно понять высказывания Ягоды. Короче говоря: признания Ягоды опровергают тезис Лено, что Николаев действовал в одиночку, что не было заговора с целью убийства Кирова. Следовательно, Лено явно неправильно истолковал показания Ягоды. Ему, очевидно, помогло в этом то, что Серов тоже неправильно истолковал их. Однако, как замечает сам Лено, Серов намеренно фальсифицировал факты, как соучастник попытки Хрущева оклеветать Сталина. Лено следовало быть более осторожным с признанием толкования Серова.

В своем вступлении на Мартовском московском процессе 1938 г. советский прокурор Андрей Вышинский представил вопрос о соучастии Ягоды в убийстве Кирова следующим образом:

Следствием установлено, что злодейское убийство С. М. Кирова, осуществленное ленинградским троцкистско-зиновьевским террористическим центром 1 декабря 1934 года, было осуществлено также по решению «право-троцкистского блока», участники которого привлечены в качестве обвиняемых по настоящему делу.

Следствием установлено, что одним из соучастников этого злодейского убийства являлся обвиняемый Ягода, показавший следующее:

«О том, что убийство С. М. Кирова готовится по решению центра заговора, я знал заранее от Енукидзе. Енукидзе предложил мне не чинить препятствий организации этого террористического акта, и я на это согласился. С этой целью я вызвал из Ленинграда Запорожца, которому и дал указания не чинить препятствий готовящемуся террористическому акту над С. М. Кировым»[34] (т. 2, л. 209).

Это суть обвинения против Ягоды в отношении убийства Кирова. Мы покажем, что с точки зрения Ягоды это означало, что он не был соучастником в убийстве Кирова, в то время как Вышинский настаивал на том, что он в действительности был соучастником. Ягода и Вышинский расходились во мнениях исключительно в отношении юридического определения «соучастник».

Теперь у нас есть весь текст отдельного досудебного допроса Ягоды, из которого Вышинский приводит здесь цитаты. Это подборка документов, связанных с Ягодой, которая включает тексты семи досудебных допросов-признаний Ягоды. Абзац выше взят слово в слово из досудебного допроса-признания Ягоды, датируемого 10 января 1938 г.[35] В другом месте мы уже рассматривали bonafides[36] этих признаний, продемонстрировав, что они подлинные, и показав, что даже антикоммунистические авторы признали их[37].

То, что у нас есть тексты всех этих досудебных допросов, важно по нескольким причинам.

• Они доказывают, что Вышинский честно цитировал досудебные материалы следствия. То есть эти досудебные допросы являются свидетельством того, что суд велся честно, во всяком случае, обвинение точно цитировало подлинные досудебные свидетельства.

• Досудебные допросы-признания не содержат указания на то, что Ягоду силой заставили давать ложные показания путем угроз или «пыток». Ягода отрицает вину в самых ранних из этих досудебных признаний. В последующих признаниях Ягода постепенно открывает все больше подробностей по мере того, как признается в большем количестве преступлений.

Это соответствует модели, распространенной в расследовании преступлений: за первоначальным полным отрицанием вины следует постепенное нарастание признаний во все больших преступлениях, по мере того как подозреваемый убеждается в том, что следователи имеют достаточно доказательств из других источников, чтобы осудить его несмотря на его отрицания, и решает, что лучшая линия поведения – это сотрудничество со следствием.

• Лено знает об этих досудебных признаниях Ягоды, как мы покажем далее. Однако он никогда не цитирует их, даже в подстрочных примечаниях. Следовательно, нам приходится сделать вывод, что Лено намеренно скрыл их от читателей. По-видимому, Лено делает это, потому что эти досудебные признания опровергают его предвзятое суждение, что Николаев был «убийцей-одиночкой». Наоборот, они подтверждают предположение, что Киров на самом деле был убит право-троцкистской организацией, тем самым подтверждая в целом показания Московского процесса.

Лено заявляет, что целью его книги является расследование убийства Кирова («Введение»). Однако, по-видимому, фактическая цель, которая просматривается при прочтении книги Лено, заключается в том, чтобы разработать лучшую возможную версию для предположения, что Николаев был «убийцей-одиночкой» и что Сталин ложно обвинил подсудимых на процессе 28–29 декабря 1934 г. и на трех открытых Московских процессах в августе 1936 г., в январе 1937 г. и в марте 1938 г.

Вот показания Ягоды из официальной стенограммы Мартовского московского процесса 1938 г., на суде об убийстве Кирова и роли Ягоды в нем (мы уже цитировали фрагмент этой стенограммы в предыдущей главе):

Вышинский: Правду ли говорят сейчас Бухарин и Рыков, что они об этом не знали?

Ягода: Этого не может быть, потому что, когда Енукидзе передал мне, что они, то есть «право-троцкистский блок», решили на совместном заседании вопрос о совершении террористического акта над Кировым, я категорически возражал…

Вышинский: Почему?

Ягода: Я заявил, что я никаких террористических актов не допущу. Я считал это совершенно ненужным.

Вышинский: И опасным для организации?

Ягода: Конечно.

Вышинский: Тем не менее?

Ягода: Тем не менее Енукидзе подтвердил…

Вышинский: Что?

Ягода: Что они на этом заседании…

Вышинский: Кто они?

Ягода: Рыков и Енукидзе сначала категорически возражали…

Вышинский: Против чего?

Ягода: Против совершения террористического акта, но под давлением остальной части «право-троцкистского блока»…

Вышинский: Преимущественно троцкистской?

Ягода: Да, под давлением остальной части «право-троцкистского блока» дали согласие. Так мне говорил Енукидзе.

Вышинский: Вы лично после этого приняли какие-нибудь меры, чтобы убийство Сергея Мироновича Кирова осуществилось?

Ягода: Я лично?

Вышинский: Да, как член блока.

Ягода: Я дал распоряжение…

Вышинский: Кому?

Ягода: В Ленинград Запорожцу. Это было немного не так.

Вышинский: Об этом будем после говорить. Сейчас мне нужно выяснить участие Рыкова и Бухарина в этом злодействе.

Ягода: Я дал распоряжение Запорожцу. Когда был задержан Николаев…

Вышинский Первый раз?

Ягода: Да. Запорожец приехал и доложил мне, что задержан человек…

Вышинский: У которого в портфеле?

Ягода: Были револьвер и дневник. И он его освободил.

Вышинский: А вы это одобрили?

Ягода: Я принял это к сведению.

Вышинский: А вы дали потом указания не чинить препятствий к тому, чтобы Сергей Миронович Киров был убит?

Ягода: Да, дал… Не так.

Вышинский: В несколько иной редакции?

Ягода: Это было не так, но это неважно.

Вышинский: Указание дали?

Ягода: Я подтвердил.

Вышинский: Подтвердили. Садитесь (выделено мной. – Г.Ф.).

Приведенный отрывок является признанием Ягоды вины в убийстве Кирова. Ягода говорил, что он решительно возражал против любых «террористических актов», но на собрании блока правых и троцкистов большинством голосов его возражения были отклонены. Он признал, что знал заранее о покушении на жизнь Кирова.

Однако в ответах на вопросы Вышинского некоторые моменты остались здесь неясными:

• Что имел в виду Ягода в своем ответе: «В Ленинград Запорожцу. Это было немного не так»?

• Что он имел в виду, отрицая, что он «одобрил» освобождение Николаева, но признавая «я принял это к сведению»?

• Когда Вышинский спросил, «дал» ли он, Ягода, «потом указания не чинить препятствий к тому, чтобы Сергей Миронович Киров был убит», что имел в виду Ягода, говоря: «Не так… Это было не так, но это неважно»?

Лено не задает этих вопросов, а тем более не отвечает на них. Но на них можно ответить. Мы вернемся к ним еще в этой главе.

Позднее на процессе Вышинский вернулся к Ягоде, засыпав его длинной серией быстрых вопросов, числом более двадцати. В целом Ягода, кажется, справился довольно неплохо с этой серией вопросов. Он ответил «да» на большинство вопросов, но был осторожен, давая видоизмененные ответы, а также отказывался отвечать утвердительно на некоторые из них. В качестве примера мы цитируем следующий обмен репликами:

Вышинский: Вы знали об их шпионской деятельности, и вы эту шпионскую деятельность покрывали?

Ягода: Да.

Затем Вышинский делает очевидно логический вывод из признания Ягоды:

Вышинский: Я считаю, что раз вы покрывали их шпионскую деятельность, значит, вы им помогали, содействовали?

Ягода: Нет, в этом я не признаю себя виновным. Если бы я был шпионом, то уверяю вас, что десятки государств вынуждены были бы распустить свои разведки…

Вышинский: Значит, они передавали иностранным разведкам материал с вашего ведома?

Ягода: Нет.

Вышинский: Вы были осведомлены о том, что они передавали иностранным разведкам материал?

Ягода: Безусловно.

Вышинский: Раз были осведомлены, значит, с вашего ведома?

Ягода: При моем покровительстве.

В этом отрывке Ягода соглашается, что он «покрывал» шпионскую деятельность, но отрицает, что «помогал… содействовал» этой деятельности. Он соглашается с тем, что он был «осведомлен», что шпионы «передавали иностранным разведкам материал» – и тем не менее, настаивает, что это происходило при его «покровительстве», но не с его «ведома».

После серии быстрых вопросов Вышинский поднимает вопрос об убийстве Кирова:

Вышинский: И признаете себя виновным в организации и осуществлении террористических актов: первое – убийство товарища Кирова по поручению блока и по предложению блока?

Ягода ответил:

Ягода: Признаю себя виновным в соучастии в убийстве.

Как мы увидим, это – правовой вопрос «соучастия» – единственное признание, от которого Ягода действительно «отрекся» позднее на суде.

Позднее на суде Вышинский обращается к вопросу о юридическом определении соучастия:

Раньше всего – вопрос о соучастии. Как показало судебное следствие, не все обвиняемые в равной степени участвовали в преступлениях, которые прошли на этом судебном процессе.

Отсюда вопрос – в какой мере и в какой степени каждый из обвиняемых может и должен отвечать за предъявленные им обвинения по обвинительному заключению.

Второй вопрос – в какой мере и степени доказаны предъявленные подсудимым обвинения.

Вышинский приводит доводы, что Ягода, Бухарин и другие члены право-троцкистского блока – «соучастники» в каждом из преступлений, совершенных любым из членов блока.

Каждый подсудимый должен отвечать за всю совокупность преступлений, как член заговорщической организации, преступные задачи и цели, преступные методы осуществления которых были каждому из них известны, каждым одобрены и приняты… Есть мнения среди криминалистов, что для наличия соучастия требуется общее согласие и умысел каждого из преступников, из сообщников на каждое из преступлений. Но эта точка зрения – неправильная. Она не может быть нами принята и никогда не применялась и не принималась.

Для соучастия нужно общее, объединяющее соучастников данного преступления начало, общий преступный замысел. Для соучастия нужно объединение воли в общем и едином для всех участников преступления направлении. Если, скажем, шайка грабителей будет действовать так, что одни из ее участников будут жечь дома, насиловать женщин, убивать и так далее в одном месте, а другая часть шайки – в другом, то хотя бы те и другие не знали о преступлениях, совершенных раздельно какой-либо частью общей шайки, – они будут отвечать за всю совокупность преступлений в полном объеме, если только будет доказано, что они согласились насчет участия в этой банде для совершения тех или других преступлений.

Ягода упорно не соглашался с определением Вышинского «соучастия». В своем последнем слове перед судом он сделал следующее заявление – то же самое, которое было процитировано, как мы видели, Серовым в его отчете от 31 августа 1956 г. Этот отрывок также приводится Лено на с. 598 его книги, и на него же он ссылается опять на с. 666.

Неверно не только то, что я являюсь организатором, но неверно и то, что я являюсь соучастником убийства Кирова. Я совершил тягчайшее служебное преступление – это да. Я отвечаю за него в равной мере, но я – не соучастник. Соучастие, гражданин Прокурор, вы так же хорошо знаете, как и я, – что это такое. Всеми материалами судебного следствия, предварительного следствия не доказано, что я – соучастник этого злодейского убийства[38].

Лено, подражая стороннику Хрущева Серову, пишет «Ягода отрекся от своего признания в конце суда». На самом деле, как проясняют отрывки выше, Ягода ни разу не отрекался от признания, которое он сделал и которое мы привели выше из текста судебного протокола. Единственное заявление, от которого все-таки отрекся Ягода, это заявление, которое было приведено выше – «Признаю себя виновным в соучастии в убийстве». Ягода не согласился с мнением Вышинского, что его согласие с общей целью право-троцкистского блока делало его «соучастником» убийства Кирова. Ягода, очевидно, полагал, что, пользуясь языком Вышинского, «для наличия соучастия требуется общее согласие и умысел каждого из преступников, из сообщников на каждое из преступлений». Поскольку Ягода возражал против убийства Кирова, не способствовал ему активно, но тем не менее согласился не стоять у них на пути, мы можем сказать, что Ягода считал себя не соучастником — человеком, который фактически участвует в совершении преступления, – а сообщником – человеком, который помогает в совершении преступления.

Вот теперь мы можем вернуться к загадочным словам, которые мы выделили жирным шрифтом в его признании выше, в котором он оставляет что-то недосказанным, точную суть чего он делал и не делал: «Это было немного не так»; «Не так»; «Это было не так, но это неважно». Проливая свет на то, что имел в виду Ягода под этими фразами, мы можем подтвердить, что в признании Ягоды на суде он все-таки заявил о роли в убийстве Кирова, от которой он никогда не отказывался или, как пишет Лено, «отрекся». Мы также предложим причину, по которой Лено скрыл это от своих читателей.

В его досудебном допросе-признании от 26 апреля 1937 г., опубликованном в 1997 г., можно прочитать следующее:

Вопрос: Вы выше признали, что если бы не Ваша и Молчанова предательская роль в ОГПУ-НКВД, то центры организации правых, троцкистов и зиновьевцев, вернее говоря, центры блока этих организаций можно было своевременно ликвидировать?

Ответ: Да, это, несомненно, так.

Вопрос: Значит, и убийство тов. Кирова могло быть предотвращено?

Ответ: Безусловно.

Вопрос: И Вы это не сделали?

Ответ: Нет.

Вопрос: Значит, Вы являетесь соучастником этого злодейского убийства?

Ответ: Нет, я это не могу признать.

Вопрос: У Вас материалы о действующих террористических центрах были?

Ответ: Были.

Вопрос: Киров был убит ими?

Ответ: Ими.

Вопрос: Вы покрывали деятельность этих террористических организаций?

Ответ: Покрывал.

Вопрос: Как же Вы смеете отрицать свое соучастие в злодейском убийстве тов. Кирова?

Ответ: Я не являлся соучастником этого убийства, но, несомненно, должен ответить за то, что не предотвратил убийства тов. Кирова (Генрих Ягода 121–122).

На последовавшее изумление допрашивающего отрицанием Ягоды в соучастии в убийстве Кирова Ягода ответил:

Вы должны понять, что в мои личные планы, как народного комиссара внутренних дел, не могли входить такие разрозненные акты, как убийство тов. Кирова.

Я же хорошо понимал, что такие акты могут привести если не к полному моему провалу, как участника организации правых, то во всяком случае к моей полной ответственности, как наркома, ведающего охраной членов правительства. Тут ничего, кроме проигрыша, для меня лично не могло выйти, а как раз к этому периоду мои личные планы шли довольно далеко и не совсем совпадали с планами блока (Генрих Ягода 122–123).

Позже в том же допросе-признании Ягода объяснил, как оправдались его опасения:

Убийство Кирова, о конкретной подготовке которого я не знал, вызвало ко мне естественную настороженность в ЦК. Я был поставлен под контроль Ежова, который нажимал на меня и требовал полного разгрома организации троцкистов, зиновьевцев и правых (Генрих Ягода 130).

Эти отрывки в его досудебных признаниях объясняют подробно то, что заявлял Ягода на суде. Лено знал о книге «Генрих Ягода». Однако он никогда не приводит цитат из нее и не упоминает о ней читателям. Эти признания опровергают точку зрения Лено, что Ягода «отрекся от своего признания». Они также дают дополнительные доказательства, подтверждающие существование право-троцкистско-зиновьевского заговора с целью убийства Кирова.

Однако существование этого заговора также лишает книгу Лено главного тезиса, доказывает его ложность. Никто из тех, кто рассматривает эти отрывки внимательно и объективно, не согласился бы с точкой зрения, отстаиваемой Лено, что Николаев был «убийцей-одиночкой», а все остальные – те, кого судили, осудили и казнили вместе с Николаевым 28–29 декабря 1934 г., и подсудимые на трех открытых Московских процессах 1936–1938 гг. – были невиновны, ложно обвинены Сталиным.

В более позднем допросе-признании от 19 мая 1937 г. Ягода дал больше подробностей о событиях, которые привели к решению об убийстве Кирова.

Ответ. Второе совещание центра заговора состоялось летом 1934 года. Незадолго до этого совещания я был у Енукидзе. Он говорил, что в ближайшие дни предстоит совещание центра заговора, на котором троцкисты и зиновьевцы потребуют утвердить их план террористических актов против членов Политбюро ЦК ВКП(б).

Я самым решительным образом заявил Енукидзе, что не допущу совершения разрозненных террористических актов против членов ЦК, что не позволю играть моей головой для удовлетворения аппетита Троцкого. Я потребовал от Енукидзе, чтобы об этом моем заявлении он довел до сведения Рыкова, Бухарина и Томского. Мой категорический тон, должно быть, подействовал на Енукидзе и он обещал мне, что правые на совещании выступят против разрозненных террористических актов.

Мы условились с Енукидзе, что немедленно после совещаниям он поставит меня в известность о решении центра.

Через несколько дней я по звонку Енукидзе опять заехал к нему, и он сообщил мне, что совещание уже состоялось, что Каменев и Пятаков внесли большой план совершения террористических актов, в первую очередь над Сталиным и Ворошиловым, и затем над Кировым в Ленинграде.

С большими трудностями, – говорил Енукидзе, – правым удалось отсрочить террористические акты над Сталиным и Ворошиловым и, уступая троцкистско-зиновьевской части центра, санкционировать теракт над Кировым в Ленинграде. Енукидзе рассказал мне, что Каменев и Пятаков предъявили совещанию требование совершения терактов над Сталиным и Ворошиловым, которое получено от Троцкого. Они заявили, что их террористические организации ведут энергичную подготовку этих актов и что они вряд ли в силах приостановить их свершение. Но, памятуя договоренность со мной, Рыков, Томский и Енукидзе активно возражали, и тогда, в виде компромисса Каменев внес предложение немедленно санкционировать террористический акт над Кировым в Ленинграде. Он заявил, что необходимо дать выход накопившейся энергии террористических групп, которые могут загнить на корню без дела. Каменев аргументировал также тем, что если центр не утвердит ни одного теракта, то неизбежны партизанские действия отдельных террористических групп организации. И это было санкционировано. Енукидзе от имени центра заговора предложил мне не чинить препятствий этому теракту, и я обещал это сделать (Генрих Ягода 179–181).

Это еще больше разъясняет упорство Ягоды в том, что он не был «соучастником». Он не принимал активного участия в убийстве Кирова, но все-таки принял меры, чтобы исключить возможность его предотвращения.

Он подробно остановился на этом вопросе немного позже в следующем отрывке. Здесь Ягода объяснил в точности, какого рода инструкции он дал Запорожцу.

Вопрос: Вы все время твердите на допросах, что Вы, как отвечающий за охрану членов правительства, были против террористических актов над членами ЦК.

Как же Вы пошли на то, что допустили террористический акт над тов. Кировым?

Ответ: Киров был в Ленинграде, и теракт над ним должен был быть совершен там же. Я предполагал, что если им даже и удастся убить Кирова, отвечать будет Медведь. А от Медведя я не прочь был избавиться. Он враждовал со мной. Всем известны были мои плохие взаимоотношения с Медведем, известно было также, что я собираюсь его снять, и это, как я думал, будет служить лишним аргументом в пользу моей невиновности и вины Медведя в плохой постановке охраны Кирова.

Вопрос: Поэтому, значит, Вы приняли предложение центра заговора, которое передал Вам Енукидзе: «Не чинить препятствия теракту над Кировым в Ленинграде»?

Ответ: Да.

Вопрос: И обещали это сделать?

Ответ: Да. Я вынужден был это сделать.

Вопрос: Что Вы конкретно сделали?

Ответ: Я вызвал из Ленинграда Запорожца (зам. ПП), сообщил ему о возможности покушения на Кирова и предложил ему не препятствовать этому.

Вопрос: Вы предложили это Запорожцу? Почему ему? Какое он имел отношение к заговору?

Ответ: Я упустил из виду, когда называл своих соучастников, назвать в их числе и Запорожца. Завербовал я его в заговор в конце 1933 года, в один из его приездов из Ленинграда в Москву.

До этого мне было известно, что Запорожец, будучи за границей, был завербован немецкой разведкой. Об этом он сам мне сказал перед своим назначением в Ленинград в 1931 году. Он говорил, что, несмотря на то что после его вербовки прошло уже много лет, с ним никто еще не связывался, и он никакой работы для них не ведет.

Вопрос: При каких обстоятельствах Запорожец был завербован немецкой разведкой?

Ответ: Возможно, он мне рассказывал об этом, но я сейчас об этом не помню.

Вопрос: А при каких обстоятельствах Вы его вербовали в заговор?

Ответ. Запорожец всегда был правым человеком, много лет был украинским эсером. Я использовал все это плюс его связь с немецкой разведкой и без особых усилий завербовал его.

Я должен сказать, что еще в 1931 году, посылая Запорожца в Ленинград, я ему говорил, что он едет туда как мой человек, так как Медведь в Ленинграде таковым не является, и что Запорожец должен подставить Медведя и сесть на его место.

Вопрос: Так что же Вы говорили Запорожцу в связи с решением центра заговора о террористическом акте над тов. Кировым?

Ответ: Я уже говорил, что вызвал его из Ленинграда, сообщил ему о предстоящем покушении на Кирова и предложил ему, в случае, если прорвутся где-нибудь в агентурных материалах данные о подготовке теракта, не давать ходу этим материалам и сообщать мне. В подробности я его не посвящал.

Запорожец мои указания принял к исполнению.

Вопрос: Но известно, что убийца Кирова Николаев за некоторое время до совершения им террористического акта над тов. Кировым был задержан Оперодом в Ленинграде. При нем были оружие и документы, изобличающие его как террориста, и, несмотря на это, он был выпущен.

Ответ: Об этом мне сообщил Запорожец спустя некоторое время после освобождения Николаева.

Вопрос: Что он Вам сообщил?

Ответ: Запорожец был в Москве, зашел ко мне и рассказал, что сотрудниками Оперода в Ленинграде был задержан некий Николаев, который вел наблюдение за машиной Кирова. Он был доставлен в ПП и у него после обыска у Губина были обнаружены материалы, свидетельствующие о террористических намерениях. Об этом доложил ему Губин, и Запорожец освободил Николаева (Генрих Ягода 181–183).

В тексте выше Ягода объясняет, что Запорожец докладывал ему о Николаеве некоторое время спустя после того, как Николаева схватили, арестовали, обыскали и потом отпустили. Короче говоря, Ягода узнал об этом после свершившегося. Он не давал Запорожцу конкретно никаких «инструкций» по поводу Николаева или какого-либо конкретного человека или действия. Вот почему он отрицал, что «лично принял какие-нибудь меры, чтобы убийство Сергея Мироновича Кирова осуществилось», как выразился Вышинский, и почему он ответил, как мы видели: «Это было немного не так».

Ф. Д. Медведь

Ягода настаивал на точности в своих признаниях. Вышинский все время пытался вынудить Ягоду признать, что он каким-то образом принимал активное участие в убийстве Кирова. В отрывке ниже из досудебного допроса Ягоды от 19 мая 1937 г. следователь НКВД пытается сделать то же самое, ставя в вину Ягоде, что он отдавал приказы ослабить личную охрану Кирова. Ягода категорически отвергает это обвинение.

Вопрос: Ваша роль в убийстветов. Кирова не ограничивается только тем, что Вы не чинили препятствий к совершению террористических актов над ним, и тем, что Вы освободили задержанного сотрудниками Оперода Ленинграда убийцу. Вы приняли меры к тому, чтобы максимально ослабить физическую охрану тов. Кирова и тем самым облегчить доступ убийце.

Ответ: Я это не признаю. Никаких указаний об ослаблении физической охраны тов. Кирова я не давал. Может быть, это делал Запорожец по собственной инициативе, но мне об этом не говорил.

Вопрос: Вы не только дали распоряжение об ослаблении охраны Кирова, но и после совершения террористического акта приняли меры к устранению свидетеля. Мы говорим об убийстве сотрудника Оперода Борисова, охранявшего Кирова.

Ответ: Этого я тоже признать не могу. Я лично никаких указаний об устранении Борисова не давал. Запорожца в это время вообще в Ленинграде не было. Если здесь имело место убийство, а не несчастный случай, то это дело рук Губина, но я этого не знаю.

Вопрос: Вы говорите неправду. Вы будете уличены во лжи показаниями Запорожца и Губина. Мы предлагаем Вам сейчас сказать правду о том, при каких обстоятельствах был убит Киров?

Ответ: Я ничего не скрываю. Я говорю искренно и правдиво. Добавить к своим показаниям по этому поводу ничего не могу.

Я могу признать, что лично у меня после убийства Кирова была попытка, вернее намерение, дело это «потушить» и ограничиться арестами только в Ленинграде. Но неослабленный контроль со стороны ЦК и участие в следствии Ежова этому помешало. Как известно, были арестованы Зиновьев, Каменев, Бакаев и др. в Москве.

Неудачной также оказалась попытка выгородить Запорожца от привлечения к ответственности по делу ленинградских чекистов, вмешался Ежов, и Запорожец был арестован (Генрих Ягода 183–184).

В отрывке выше Ягода признает, что принял определенные меры в отношении убийства Кирова, но лишь после того, как оно произошло. И снова это преступление было совершено постфактум. Неделю спустя было продолжено рассмотрение убийства Кирова и роль в нем Ягоды.

Вопрос: Продолжаем прерванный допрос.

Вы показали, что после убийства тов. Кирова у Вас были намерения следствие по этому делу «потушить».

Этому помешали обстоятельства, от Вас не зависящие. Но нас интересует, как Вы намерены были это свернуть или, как Вы говорите, «потушить»?

Ответ: Никакого готового плана действий у меня не было. Уже по ходу следствия, когда определилось и стало ясным, что убийство Кирова дело рук троцкистско-зиновьевской организации, я очень жалел, что сам не остался в Ленинграде руководить следствием по делу. Совершенно ясно, что если бы я остался в Ленинграде, то убийство Кирова было бы изображено как угодно, но до действительных виновников, троцкистов и зиновьевцев, не добрались бы (Генрих Ягода 185).

Ягода свидетельствует выше, что он предпочел бы быть в Ленинграде, когда убили Кирова, таким образом он повел бы следствие в ложном направлении. Это доказательство того, что он не знал ничего конкретного о нем заранее.

В следующем отрывке Ягода признает, что он не мог предотвратить раскрытие зиновьевско-троцкистской группы – Николаева, Котолынова и остальных, обвиненных в убийстве Кирова. Ему лишь удалось предотвратить раскрытие того факта, что ленинградские НКВД-шники (чекисты) тоже были соучастниками.

Ответ: …Конечно, все это очень условно и предположительно, руководил следствием не я, в Ленинграде, как вы знаете, сидел Ежов, и в большей или меньшей мере действительное положение вещей вырвалось наружу.

Зато я компенсировал себя в Москве тем, что свернул и направил по ложному следу следствие по делу бывших ленинградских чекистов.

Вопрос: Как Вы это сделали? Что именно было скрыто по делу б. ленинградских чекистов?

Ответ: Во-первых, к ответственности мною вначале не был привлечен участник заговора Запорожец. В списке отстраненных от работы в НКВД и отданных под суд ленинградских чекистов (список был опубликован в газете) фамилии Запорожца не было.

Он был привлечен значительно позже по распоряжению из ЦК. Во-вторых, до начала следствия по делу я вызвал к себе Прокофьева и Молчанова и предложил им лично руководить следствием. Я поставил перед ними две задачи:

1) чтобы в материалах не было ничего компрометирующего центральный аппарат НКВД и его работников (в первую очередь меня самого);

2) свести дело к простой халатности и выгородить тем самым Запорожца и Губина, знавших о готовящемся убийстве Кирова.

Мои указания были целиком выполнены.

Я должен здесь заявить, что в этом деле принимал участие и Миронов. Действовал он не по прямым моим указаниям, а по своей доброй воле, он активно выгораживал меня во всех допросах, в которых он принимал участие (Генрих Ягода 185–186).

Ягода поясняет, как он пытался обвинить Медведя в том, что он не смог защитить Кирова.

Если вы посмотрите материалы следствия по делу Медведя, то, несомненно, бросится в глаза, что почти все протоколы его допроса составлены таким образом, что я, Ягода, якобы неоднократно предупреждал о необходимости усилить физическую охрану Кирова, а Медведь не выполнял. В итоге получилось, что я ни в чем не виноват, а виноват Медведь и его аппарат. Допрашивал Медведя, насколько я помню, Миронов с Прокофьевым или Миронов с Молчановым.

В то же время Ягода дает показания, что он успешно прикрыл то, что, когда Николаев был арестован, при нем действительно были обнаружены пистолет и другие уличающие материалы.

Лено замечает, что Николаев на допросе от 8 декабря 1934 г. признал, что у него был пистолет, когда он был задержан ленинградским НКВД 15 октября 1934 г. (Л 401). Николаев сказал, что при нем действительно был пистолет, но он утверждал, что его не обыскивали.

Однако Лено вынужден предположить, а затем заявить, что на самом деле у Николаева не было пистолета, несмотря на то, что Николаев ясно заявил, что он у него был. Если бы у Николаева действительно при себе был пистолет, как он заявлял, и если бы Николаева обыскали, как заявляли сотрудники ленинградского НКВД, включая Губина, то было бы очевидно, что существовал заговор, в который были втянуты люди из ленинградского НКВД. Это означало бы, что Николаев не был «убийцей-одиночкой» – вывод фатальный для тезиса книги Лено. Поэтому Лено имел веский мотив для вывода, что Николаев не имел при себе пистолета во время задержания, несмотря на все показания, включая показания самого Николаева, что у него с собой был пистолет (а также уличающие документы).

Точно так же Лено имел веский мотив не рассматривать досудебные показания Ягоды и информировать читателей об их существовании.

Ответ: …Было в этом следствии еще одно обстоятельство, которое могло, если бы оно всплыло, вызвать неприятности.

Вопрос: Какое это обстоятельство?

Ответ: В 1933–34 гг. СПО УНКВД Ленинградской области вскрыл и ликвидировал довольно серьезную троцкистско-зиновьевскую организацию. В материалах следствия, которые были присланы из Ленинграда Молчанову и мне, были данные о наличии этого центра в Москве.

Ни я, ни Молчанов никаких мероприятий по этим материалам не приняли – положили их под сукно.

Так вот опасность состояла в том, что обвиняемые по делу ленинградских чекистов могли на допросах, в порядке оправдания своего, поднять этот вопрос. Говорили мы об этом с Молчановым и условились, чтобы данные эти вообще в следствии не фигурировали. Так и было сделано.

Была и другая опасность. Она состояла в том, что кто-нибудь из арестованных ленинградских оперодовцев (Губин или другие) могли на допросах выболтать, что Николаев, убийца Кирова, при первом своем задержании (до убийства) был обыскан и у него были обнаружены материалы, свидетельствовавшие об его террористических намерениях, и оружие. Но Молчанов был прав, когда утверждал, что этого никто из них не скажет, хотя бы из чувства самосохранения.

Вопрос: Значит, Молчанов знал, что убийца тов. Кирова Николаев был освобожден в ленинградском Опероде после того, как было установлено, что он является террористом?

Ответ: Да, знал. Молчанову и Прокофьеву я сообщил обо всех обстоятельствах, связанных с убийством Кирова, после своего приезда из Ленинграда в первых числах декабря месяца 1934 года.

Вопрос: Что Вы им сообщили?

Ответ: Я сказал им, что Киров убит по решению центра троц-кистско-зиновьевского блока, что я был об этом предупрежден заранее, что предложил Запорожцу не чинить этому препятствий и рассказал им о случае освобождения Запорожцем задержанного в Ленинграде Николаева.

Обо все этом я вынужден был предупредить Молчанова и Прокофьева потому, что они руководили следствием по делу б. ленинградских чекистов и должны были знать все обстоятельства дела, чтобы не допустить прорыва этих данных в допросах (Генрих Ягода 187–188).

В этих досудебных допросах-признаниях Ягода сообщает больше подробностей о заговоре, частью которого было убийство Кирова. Он описывает, что ему и другим правым никогда не нравилась идея об индивидуальном убийстве.

Вопрос: Выше Вы показали, что во время следствия по делу «Клубок» Вы из конспиративных соображений не встречались с Енукидзе. Следствие по «Клубку», как известно, началось с 1935 года. До этого вы виделись с Енукидзе?

Ответ: С Енукидзе я виделся после убийства Кирова, вскоре после ареста Зиновьева, Каменева и др. в Москве. Разговор происходил, как обычно, в кабинете у Енукидзе. Он спрашивал меня, как обстоят дела в Ленинграде, нет ли опасности полного провала, и выражал свое негодование по поводу партизанских действий троцкистов и зиновьевцев, выразившихся в убийстве Кирова.

Вопрос: О каких партизанских действиях Вы говорите? Ведь убийство тов. Кирова было санкционировано общим центром заговора?

Ответ: Это верно. Но я уже говорил на предыдущем допросе, что правые были вынуждены пойти на санкцию теракта над Кировым только в порядке компромисса.

Вообще мы были против отдельных терактов, несогласованных с общим планом заговора и захвата власти.

Вот это именно и имел в виду Енукидзе, когда говорил о партизанских действиях (Генрих Ягода 192–193).

Ягода также упоминает о выдвижении Сокольникова в общий центр заговора после ареста Каменева.

Тогда же Енукидзе сообщил мне, что вместо арестованного Каменева троцкистско-зиновьевский блок выдвинул в общий центр заговора Сокольникова. Енукидзе говорил мне, что в новой ориентации заговора роль Сокольникова имеет первостепенно значение (Генрих Ягода 193).

Ягода вторит заключению Радека, что убийство Кирова было пагубным для заговора. Он заявляет, что именно этот недостаток поддержки среди советского населения обратил их в сторону Германии.

Во-вторых, убийство Кирова вызвало огромную настороженность со стороны партии и всей страны к троцкистским и зиновьевским кадрам, и расчеты на какую-либо поддержку внутри страны исключались.

«Бдительность, о которой они кричат на каждом углу, будет стоить голов нашим людям», – говорил мне Енукидзе.

Именно эти соображения и легли в основу ориентировки заговора, начиная с 1935 г., на Германию. И именно в связи с этим роль Сокольникова в общем центре заговора, являющегося одновременно заместителем Наркоминдела, имела особое значение потому, что через него могла быть налажена связь с официальными кругами Германии.

Вопрос: Вы говорите, что через Сокольникова «могла быть» налажена связь с немцами. А разве эта возможность не была реализована?

Ответ: Этого я сказать не могу. Тогда при моем разговоре с Енукидзе речь шла только о возможностях. Было ли это в дальнейшем осуществлено, я не знаю (Генрих Ягода 194).

В другом месте мы проанализировали заявление в неопубликованном признании Сокольникова, как один японский чиновник подошел к нему и сообщил, что японцы контактировали с Троцким.

Ягода вернулся к вопросу об убийстве Кирова ненадолго 28 декабря 1937 г. Здесь он пояснил, как возражал против индивидуального терроризма и почему он в конце концов поддался требованиям зиновьевцев и троцкистов, но сохранил свое положение в стороне от убийства.

Вопрос: Значит, можно констатировать, что В. Р. Менжинский и М. А. Пешков умерщвлены по вашему прямому заданию, причем руководствовались вы в обоих случаях личными низменными соображениями?

Ответ: Да, это так. Я признаю себя виновным в этом.

Я хочу рассказать об обстоятельствах, при которых я был поставлен перед необходимостью пойти на более чудовищное преступление, на организацию умерщвления таких людей, как В. В. Куйбышев и А. М. Горький.

Вопрос: Рассказывайте.

Ответ: На одном из допросов я рассказал о том, как объединенный центр право-троцкистской организации вынес свое решение об убийстве С. М. Кирова. Я рассказывал также и о том, что в принятии этого решения я участия не принимал. Больше того, когда Енукидзе сообщил мне об этом, я возражал. И вам, конечно, ясно почему. Я боялся прямых террористических актов, потому что я отвечал за охрану членов правительства.

В протоколах предыдущих моих допросов записано, что я вынужден был предупредить Запорожца (в Ленинграде), чтобы он не препятствовал террористическому акту над С. М. Кировым.

Это все вы уже знаете из моих показаний, но я тогда не договорил. О чем я умолчал? Я не рассказал о том, что, когда Енукидзе поставил меня в известность летом 1934 г. о решении организовать террористический акт над С. М. Кировым, я предложил ему свой вариант убийства Кирова путем «смерти от болезни».

Я тогда же сообщил ему, что этот способ уже проверен мною на практике (М. А. Пешков и В. Р. Менжинский) и что он безопасен и для меня, как зампреда ОГПУ, отвечающего за охрану.

Енукидзе отверг мое предложение в отношении С. М. Кирова. Он мотивировал это тем, что террористический акт над Кировым организовывают непосредственно зиновьевцы и троцкисты и что наше дело не мешать им и только.

«Смерть от болезни» не даст должного резонанса в стране. «Надо проверить, как страна откликнется на выстрел в Кирова», – заявил мне Енукидзе.

Но вместе с тем Енукидзе ухватился и за предложенный мною метод. Он заставил меня подробно проинформировать его о том, как технически и кто конкретно осуществляет. Я ему рассказал.

Через некоторое время Енукидзе меня вновь просил заехать к нему. Он заявил мне, что довел до сведения центра о моем методе и что решено немедленно приступить к его применению (Генрих Ягода 210–211).

Отрывок выше касательно медицинских убийств сына Горького (Пешкова) и бывшего начальника Ягоды Менжинского подтверждают сенсационные показания Ягоды на Мартовском процессе 1938 г. На сегодняшний день эти показания опровергнуты во многих местах, если не повсюду, как фальшивка. Однако том «Генрих Ягода» содержит досудебные показания от ряда людей, кроме Ягоды, которые дают показания по такому заговору. Более того, нет ничего фантастического в этом. НКВД и его преемники имели длинный список фактов по убийствам с помощью ядов, которым был придан вид смертей от естественных причин.

Заключительные досудебные замечания Ягоды касательно убийства Кирова приведены в его допросе от 10 января 1938 г. Он включает отрывок, приведенный выше Вышинским:

В НКВД мною была создана контрреволюционная группа из числа отдельных сотрудников НКВД, привлеченных мною к контрреволюционной деятельности. О деятельности этой контрреволюционной группы и ее составе я подробно показывал ранее. Подтверждаю также данные мною ранее показания о своем участии в убийстве С. М. Кирова.

О том, что убийство С. М. Кирова готовится по решению центра заговора, я знал заранее от Енукидзе. Енукидзе предложил мне не чинить препятствий организации этого террористического акта, и я на это согласился. С этой целью мною был вызван из Ленинграда Запорожец, которому я дал указания не чинить препятствий готовившемуся террористическому акту над С. М. Кировым.

Запорожец после освобождения убийцы С. М. Кирова – Николаева, когда Николаев был задержан в первый раз, мне об этом сообщил (Генрих Ягода 236–237).

Ягода повторил эту же версию событий позже на суде:

Енукидзе настаивал на том, чтобы я не чинил никаких препятствий этому делу, а террористический акт, – говорил он, – будет совершен троцкистско-зиновьевской группой. В силу этого я вынужден был предложить Запорожцу, который занимал должность заместителя начальника Управления НКВД, не препятствовать совершению террористического акта над Кировым. Спустя некоторое время Запорожец сообщил мне, что органами НКВД был задержан Николаев, у которого были найдены револьвер и маршрут Кирова. Николаев был освобожден[39].

Лено намеренно скрыл эти признания от своих читателей. В примечании 22 на с. 786 этой книги Лено пишет (процитировано частично):

См. Михаил Ильинский «Нарком Ягода: Двадцать лет в маске» (М.: «Яуза», «ЭКСМО», 2005), 157, на основании стенограмм допросов Ягоды в 1937 г.

Первоисточник цитат из досудебных признаний Ягоды, который широко цитирует Ильинский в своей книге, – это использованная нами выше книга «Генрих Ягода». Поскольку Лено читал и цитирует Ильинского, он должен был знать о ней. В «Послесловии редактора» к книге Ильинского можно прочитать:

Важное значение имели документальные публикации, особенно сборник «Генеральный комиссар государственной безопасности Генрих Ягода», подготовленный А. Л. Литвиным и В. К. Виноградовым… (Ильинский 763).

В библиографии Ильинского приводятся также библиографические сведения об этой книге:

Генеральный комиссар государственной безопасности Генрих Ягода. Сборник документов. Казань, 1997 (Ильинский 761).

Правильная полная библиографическая ссылка выглядит следующим образом:

Генрих Ягода. Нарком внутренних дел СССР, Генеральный комиссар государственной безопасности. Сборник документов. – Казань, 1997. – 542 с. – ISBN 5-900975-16-9

А. Л. Литвин назван «научным редактором», а В. К. Виноградов – один из шести человек, включая опять Литвина, названных составителями.

Ильинский приводит цитаты непосредственно из признаний и других документов, опубликованных в этой книге, однако не идентифицируя конкретно их первоисточник. И было бы тяжело, вероятно, определить эту книгу из-за неправильного названия, данного Ильинским, если бы не было известно настоящее название. Однако Лено наверняка знал настоящее название, ибо эта книга была в обращении среди многих американских ученых на протяжении нескольких лет. На нее, например, дается точная ссылка в книге М. Янсена и Н. Петрова (2002 г.) о Ежове, на которую ссылается Лено.

Следовательно, ясно, что Лено знал об этом сборнике и этих документах. Однако он никогда не ссылается на них вообще в своей книге, таким образом скрывая их существование от своих читателей. Лено предпочел проигнорировать даже те отрывки из досудебных допросов Ягоды, которые цитирует его источник Ильинский. Несомненно, причина пропусков у Лено – тот факт, что показания Ягоды опровергают гипотезу Лено. Протоколы досудебных допросов-признаний Ягоды являются веским доказательством того, что заговор действительно существовал. Они также помогают подкрепить предположение, что Московские процессы не были сфабрикованы Сталиным или кем-то еще. Эти свидетельства разрушают до основания построения Лено.

Мы воспроизводим здесь все части опубликованных досудебных допросов-признаний Ягоды, в которых обсуждается убийство Кирова. Они основательно подкрепляют показания Ягоды на суде.

Они также подтверждают показания остальных подсудимых. Эти документы опровергают утверждения Лено. Они являются веским доказательством против лживых утверждений, что Ягоду (а также и других подсудимых на Мартовском процессе 1938 г.) подвергали пыткам, угрозам или иным способом принуждали к даче ложных показаний о заговоре, чтобы скрыть ложное обвинение невинных людей, спровоцированное Сталиным и/или другими.

На допросе-признании 26 апреля 1937 г. Ягода настаивает на том, что его действия, хотя и преступные, не являлись «соучастием»:

Вопрос: Как же Вы смеете отрицать свое соучастие в злодейском убийстве тов. Кирова?

Ответ. Я не являлся соучастником этого убийства, но, несомненно, должен ответить за то, что не предотвратил убийства тов. Кирова (Генрих Ягода 122).

Эти показания полностью согласуются с позицией Ягоды на Мартовском процессе 1938 г. Ягода вдавался в подробности по поводу его содействия успеху убийства Кирова. Он неоднократно настаивал на том, что он помог облегчить убийство Кирова. Он признает, что он в общих чертах, но не в частностях, знал о нем заранее. В этом он признался.

Несмотря на утверждения Лено (а до него Серова), Ягода никогда не отрекался от своего признания. Ягода отрицал лишь то, что он был «соучастником». Он делал это настойчиво и последовательно. Его показания объясняют его оговорки в судебном протоколе, который мы уже цитировали выше.

• Сначала Вышинский спросил Ягоду, «принял (ли он) лично какие-нибудь меры, чтобы убийство… Кирова осуществилось». Ягода просто ответил: «Это было немного не так».

Как мы видим из его досудебных показаний, Ягода заявлял, что он лишь отдал приказ Запорожцу, чтобы никаких препятствий не было на пути такого покушения. Он никогда не «принимал каких-нибудь мер, чтобы убийство осуществилось».

• Во втором отрывке Вышинский ссылается на освобождение Николаева и затем спрашивает, а «потом», то есть, после освобождения Николаева – Ягода «дал указания не чинить препятствий…». И снова Ягода отвечает: «Это было не так… Но это неважно».

Это полностью согласуется с досудебными показаниями Ягоды. Там он заявлял, что он сначала отдал распоряжение не мешать покушению на Кирова. Он никогда не отдавал таких распоряжений «потом» – то есть после задержания и освобождения Николаева. Фактически Ягода признался, что он был уведомлен о задержании и освобождении Николаева лишь после того, как это случилось.

Признание Ягоды сильно видоизменяется. Он настаивал на признании лишь тех преступлений, которые, по его мнению, он действительно совершил, и отказывался признаваться в других. Как на досудебных допросах, так и на суде он упорно отказывался согласиться с тем, что он является соучастником. В этом он был схож с Бухариным, который тоже признался во многих серьезных преступлениях, караемых смертной казнью, но тем не менее провел много времени на месте для дачи показаний и потратил большую часть своего последнего слова перед судом, отрицая некоторые обвинения, выдвинутые обвинением.

Такое поведение, как на досудебных допросах, так и на суде, совершенно несовместимо с пытками или другими видами принуждения или с состоянием «перепуганных подсудимых». Однако Лено делает такие заявления снова и снова:

• «несколько абсурдных признаний перепуганных подсудимых» (Л 467);

• «свидетельства, которые были вырваны под пыткой в процессе фабрикации дела против арестованного главы НКВД Ягоды» (Л 573);

• «(Климов) широко пользовался показаниями 1937–1938 гг. Губина, Запорожца, других сотрудников ленинградского НКВД, Ягоды и бывшего заместителя Ягоды Буланова, вырванными под пытками и использованными для обличения Ягоды на Мартовском процессе 1938 г.»

Лено применяет выражение «пытка», когда желает отбросить без рассмотрения какие-то показания, которые не вписываются в его предвзятую схему. Мы проанализируем употребление им «пытки как дымовой завесы» в другой главе нашей книги.

Рассмотрение Вышинским юридического определения «соучастия», которое мы воспроизвели выше из судебного протокола, доказывает, что Ягода никогда не «отрекался от своего признания», как заявлял Лено. Лено, несомненно, должен был знать об этом и, следовательно, лжет своим читателям. Ягода «отрекся» лишь от одного высказывания – своего признания в «соучастии».

На с. 135 исследования Лено мы читаем:

Секретарь Выборгского райкома партии Петр Смородин (вместе с Николаем Бухариным) поддержал просьбу физика и сотрудника ГПУ Д. Л. Талмуда, чтобы начальник ОГПУ Филипп Медведь назначил бывшего работника ленинградского комсомола Ивана Котолынова, ныне бывшего зиновьевца, на работу в его лабораторию.

Лено не возвращается к вопросу о рекомендации Бухарина Котолынову. Список о Бухарине в указателе книги Лено имеет ряд подзаголовков (Л 818), но эта ссылка просто свалена в общую массу с другими разными ссылками на него.

Лено дает одно подстрочное примечание к этому абзацу, хотя оно не упоминает Бухарина:

75. О просьбе Талмуда, чтобы Котолынова назначили в его лабораторию, см. «Убийство в Смольном» («Родина», 1995, № 10, с. 62–66).

Читатель никогда бы не догадался из сноски Лено, что эта статья полностью посвящена исследованию связей между Бухариным и убийством Кирова. Автор, Юрий Мурин, специализировался на изучении Бухарина и Мартовского процесса 1938 г.

Твердый антикоммунист Мурин отвергает всякие предположения о том, что Бухарин был виноват даже в тех преступлениях, в которых он признался. Но Мурин собрал некоторые полезные свидетельства из первоисточников об участии Бухарина в убийстве Кирова. Ни одно из этих свидетельств никогда даже не упоминается, а тем более не подвергается тщательному исследованию со стороны Лено.

Здесь мы рассмотрим лишь вопрос о рекомендации Бухарина Котолынову, отложив рассмотрение других свидетельств, связывающих Бухарина с убийством Кирова в главы о Январском 1937 г. и Мартовском 1938 г. Московских процессах.

Объяснение Бухариным его рекомендации Котолынову содержатся в его письме Сталину от 15 апреля 1937 г. Это было опубликовано отдельно, тоже Муриным, в 2000 г. Мы смогли сравнить его с фотокопией той копии, которой пользовался Мурин[40]. Это длинное письмо, написанное лично Сталину Бухариным из тюрьмы, куда были заключены он и Рыков после их ареста 27 февраля 1937 г. по окончании рассмотрения свидетельств против них на февральско-мартовском пленуме ЦК 1937 г. На с. 19 машинописной копии этого письма (Мурин 1995, с. 64; Мурин 2000, с. 53–54) Бухарин пишет:

«В заключительном слове Н. И. Ежова на пленуме в качестве доказательства того, что я и в 34 г. якобы поддерживал связи со своими мною осужденными «друзьями», фигурировали два моих письма:

1) к Е. Ярославскому о Владимире Слепкове и 2) к Медведю о Котолынове. Последнее письмо объясняется вот как (я с Котолыновым вообще никаких связей не имел): ко мне пришел Д. Л. Талмуд, физик и сотрудник ГПУ, которому я помогал в устройстве специального назначения лаборатории, находящейся в ведении ГПУ. Он меня просил написать Медведю, чтоб тот дал ему Котолынова, о котором он, Талмуд, знает от Смородина. Тогда по просьбе Талмуда я, не имевший представления о том, что такое Котолынов (он мне его назвал Ваня Котолынов), написал Медведю, и т. к. Талмуд сказал, что за К[отолыновым] были какие-то оппозиционные грехи, я в этом же письме к Медведю написал и об этом и указал, что нужно специально проверить К[отолынова] по этой линии (все это можно прочесть в оригинале письма; все это можно проверить и у Талмуда). Так какая же это связь? Какая же это переписка с друзьями, мое письмо начальнику ГПУ по просьбе сотрудника ГПУ?» ([АП РФ.] Ф. 3. Оп. 24. Д. 301. Л. 153).

Бухарин ссылается на два письма, которые Ежов предъявил февральско-мартовскому пленуму 1937 г. Лено никогда не рассматривает их или что-либо о контексте, в котором всплыла рекомендация Бухарина Котолынову. Мы рассматриваем ее здесь, так как она имеет непосредственное отношение к вопросу о свидетельствах против Бухарина.

В ходе обстоятельного обвинения Бухарина перед Пленумом ЦК в феврале 1937 г. Ежов цитировал свидетельства, что Бухарин вместе с Рыковым продолжали участвовать во враждебной оппозиционной фракции против сталинского руководства, в то же время заявляя, что они давно отказались от всякой оппозиции. То есть Ежов обвинил Бухарина в «двурушничестве» – тема, которую мы исследуем в другой главе настоящего труда.

Как раз перед рассмотрением обоих писем, упомянутых выше, Ежов цитирует свидетельства, которые мы можем сейчас проверить. Ежов сказал:

Было предъявлено три главных обвинения. Во-первых, в том, что Бухарин и Рыков после подачи ими заявления о полном подчинении партии и отказе от своих правооппортунистических взглядов обманывали партию, двурушнически маскируясь, отказываясь от своих правооппортунистических взглядов, они сохранили свою фракцию, члены которой ушли в подполье, продолжали стоять на своей старой политической платформе, не прекращая борьбу с партией, подчиняясь только своей внутрифракционной дисциплине. Для руководства этой фракцией еще в 1928 г. был создан центр, который существовал до последнего времени. Активнейшими участниками, членами этого центра были Бухарин и Рыков («Вопросы истории», 1993, № 2. С. 26).

В 1929 г. Бухарин лично рассказывал швейцарскому коммунисту Жюлю Эмбер-Дро, члену исполнительного комитета Коминтерна и одному из немногих сторонников Бухарина в этом органе, что он и его люди собирались убить Сталина:

Бухарин говорил мне также, что они решили использовать индивидуальный террор, чтобы избавиться от Сталина.

Как мы читали в другом месте, нет причин сомневаться в этом свидетельстве:

Эмбер-Дро писал без какого-либо давления со стороны НКВД. Он был другом Бухарина и ненавидел Сталина. У него не было причин лгать или преувеличивать то, что он знал. И это не «слухи», поскольку Эмбер-Дро писал, что слышал о планах об убийстве Сталина из уст самого Бухарина.

В своей знаменитой и важной книге о Бухарине Стивен Ф. Коэн цитирует мемуары Эмбер-Дро. Однако Коэн скрывает от своих читателей откровение швейцарского коммуниста о том, что Бухарин и его фракция замышляли убийство Сталина не в 1932 г., как подтверждают и более поздние свидетельства, но еще в 1929 г. или даже возможно несколькими месяцами ранее в 1928 г.

К тому времени, как Ежов выступил перед февральско-мартовским пленумом 1937 г., уже было огромное количество свидетельств, что Бухарин продолжал оппозиционную деятельность, включая поддержку других, особенно более молодых членов партии в своей фракции, враждебной Сталину. На момент написания этой книги было опубликовано пять очных ставок между Бухариным и его соратниками: с Астровым, Куликовым, Пятаковым, Радеком и Сосновским. Мы тщательно проанализировали все эти отчеты в одной из наших публикаций[41].

У нас нет доказательств или каких-либо иных причин верить, что к этим людям было применено насилие или принуждение. Но мы можем полностью доверять версии одного из них. Валентин Астров, 1898 г. рождения, пережил распад СССР. В 1989 г. и снова в 1993 г., когда антикоммунистические и антисталинские статьи приветствовались в российской прессе, Астров продолжал настаивать в печати, что он не подвергался жестокому обращению, угрозам, пыткам, и к нему даже не относились неуважительно. Например, он подчеркивал, что следователи НКВД никогда даже не обращались к нему на «ты». Астров отказался лишь от одного заявления, которое он сделал в 1930-е годы: что он слышал, как Бухарин лично призывал к террору против Сталина. Он отказался отречься от чего бы то ни было еще. Никто бы не опроверг Астрова, если бы тот сказал, что его признания были сделаны под воздействием пыток или угроз. Надо сказать, Астров приобрел бы сочувствие многих. Сообщение Астрова, а также рассказ Эмбер-Дро являются вескими доказательствами того, что Бухарин продолжал подпольную оппозиционную деятельность после публичного отречения от них[42].

Очень кратко просмотрев второе обвинение против Бухарина и Рыкова (что они продолжали поддерживать восстановление капиталистических отношений в деревне), Ежов продолжал:

И, в-третьих, мы обвиняли Бухарина и Рыкова в том, что для достижения поставленных ими целей по свержению ленинско-сталинского руководства они пошли на прямой блок с троцкистами, зиновьевцами, «леваками», эсерами, меньшевиками и со всеми остальными фракционными группировками, которые были разгромлены давным-давно. В блоке со всеми врагами Советского Союза они перешли к методу террора, организуя вооруженное восстание, к методам вредительства[43].

Благодаря открытию гарвардского архива Троцкого в 1980 г. мы знаем теперь, что «блок» такого рода был действительно сформирован с одобрения Троцкого. В январе 1986 г. историк Арч Гетти обнаружил, что архив Троцкого в Гарварде, закрытый для публики до 1980 г. (и поэтому известный как «Закрытый архив»), был «подчищен». Кто-то удалил из него материалы в какой-то момент перед его открытием.

В изложении Гетти:

Во время московских показательных процессов Троцкий отрицал то, что он имел какие-то связи с осуждаемыми со времени его высылки в 1929 г. В то же время теперь понятно, что в 1932 г. он послал личные секретные письма бывшим лидерам оппозиции К. Радеку, Г. Сокольникову, Е. Преображенскому и др. Содержание этих писем неизвестно, но есть основание думать, что в них содержалась попытка убедить адресатов вернуться к оппозиции⁽¹⁸⁾ (Гетти. Троцкий в изгнании. Основание IV Интернационала. С. 76.).

Примечание Гетти к этому абзацу выглядит следующим образом:

⁽¹⁸) Trotsky Papers (Бумаги Троцкого), 15821. В противоположность буквально всем другим письмам Троцкого (включая даже самые сентиментальные), никаких копий этих писем не сохранилось в бумагах Троцкого. Кажется, в какой-то период времени они были убраны из архива. Сохранились только почтовые квитанции (выделено мной. – Г.Ф.) (там же. С. 76).

В своей книге 1985 г., не переведенной на русский язык, Гетти испытывал меньше сомнений в выводе, что архив был подчищен. Он также обнаружил новые данные о датах и адресатах некоторых из пропавших писем.

Хотя Троцкий позднее отрицал, что он имел какие-нибудь связи с бывшими сторонниками в СССР со времени его ссылки в 1929 (19), ясно, что он их имел. В первые три месяца 1932 г. он отправил секретные письма бывшим оппозиционерам Радеку, Сокольникову, Преображенскому и другим (20). Хотя содержание этих писем неизвестно, кажется разумным полагать, что они содержали попытку убедить адресатов вернуться в оппозицию (выделено мной. – Г.Ф.) (О. Getty, J. Arch. Origins of the Great Purges. P. 119).

Оба подстрочных примечания:

(Origins, прим. 19, с. 245) Комиссия Дьюи, «Дело Льва Троцкого», Нью-Йорк, 1937 г. С. 91, 264, 273. См. также «Бюллетень Оппозиции», № 52–53, окт. 1936. С. 38–41.

(Origins, прим. 20, с. 245) Бумаги Троцкого II, 15821. Письма датированы с апреля 1932 г. по декабрь 1932 г. Письма к Сокольникову и Преображенскому были отправлены в Лондон, письмо к Радеку в Женеву. Другие письма были посланы Коллонтай и Литвинову. Копии этих писем были изъяты из бумаг Троцкого, но кто бы ни изъял их, он не нашел заверенные почтовые квитанции, подписанные секретарями Троцкого (выделено мной. – Г.Ф.) (ibidem).

Гетти закончил подстрочное примечание к своей статье 1986 г. (на русском языке опубликована в 1991 г.) следующими словами:

На своем процессе в 1937 г. Карл Радек свидетельствовал, что он получил письмо от Троцкого, содержавшее «террористические инструкции», но мы не знаем, шла ли речь об этом самом письме или о другом (Гетти. Троцкий в изгнании. Основание IV Интернационала. С. 76.).

Фактически мы можем быть уверены, что это было, несомненно, то письмо, о котором идет речь. В своих показаниях на Январском процессе 1937 г. Радек упоминал ряд писем от Троцкого, начиная с письма, которое он получил в феврале 1932 г. Немного позже Радек сказал: «Предварительно о том, что готовится, я узнал из письма Троцкого ко мне в феврале – марте 1932 года» (с. 51). Мы получили копии заверенных почтовых квитанций писем Троцкого из Хьютонской библиотеки Гарвардского университета. Квитанция на письмо Радека датируется 3 марта 1932 г. Радек заявил:

Радек: Это было после получения письма от Троцкого. Письмо от Троцкого было получено в феврале или марте 1932 года (Процесс 54).

Это веское доказательство, что письмо, о котором говорит Радек, было тем самым, которое было изъято из архива Троцкого.

Радек описал содержание этого письма Троцкого следующим образом:

Радек: Троцкий сообщал, что сведения, какими он располагает, приводят к выводу, что я убедился в его правоте в том, что без реализации троцкистских требований политика упрется в тупик. Далее Троцкий писал, что, так как он знает меня, как активного человека, он убежден, что я вернусь к борьбе… В конце письма Троцкий, примерно, говорил: «Вы должны учесть опыт предыдущего периода и понимать, что нет у вас возврата к старому, что борьба вошла в новый фазис и что новое в этом фазисе состоит в том, что или мы будем уничтожены совместно с Советским Союзом, или надо поставить вопрос об устранении руководства». Слово «террор» не было брошено, но когда я прочел «устранение руководства», то мне стало ясно, о чем Троцкий думает… Троцкий сообщал, что не только троцкисты, но и зиновьевцы решили вернуться к борьбе и что ведутся переговоры об объединении (Процесс 53).

Письмо Седова Троцкому, частично воспроизведенное в переводе на французский Бруэ, подтверждает слова Радека о зиновьевцах.

[Блок] организован. В него вошли зиновьевцы, группа Стэн-Ломинадзе и троцкисты (бывшие «…………….»).

Радек показал, что он уже подтверждал, что Троцкий планировал «терроризм» в беседе с Сергеем Мрачковским, которая состоялась в конце октября – начале ноября 1932 г.

Вышинский: Что вам ответил Мрачковский?

Радек: Он ответил совершенно определенно, что борьба вошла в террористическую фазу и для реализации этой тактики мы теперь объединились с зиновьевцами и возьмемся за подготовительную работу. Ясно, что раз новым положением был террор, то подготовительная работа должна была заключаться в собирании и создании террористических кадров.

Вышинский: Известно ли вам было от Мрачковского о подготовке террористических актов против руководителей партии и правительства?

Радек: В апреле 1933 года Мрачковский меня запросил, не могу ли я ему назвать среди троцкистов человека, который взялся бы за организацию террористической группы в Ленинграде.

Вышинский: Против кого?

Радек: Против Кирова, понятно (Процесс 53).

В результате Радек показал, что заговор с целью убийства Сергея Кирова, партийного лидера в Ленинграде, замышлялся в апреле 1933 г., а Киров фактически был убит в декабре 1934 г.

Радек заявил, что в феврале или марте 1932 г. – мы знаем теперь, что это было 3 марта 1932 г. – он получил письмо от Троцкого, в то время как он, Радек, был в Женеве. Это письмо было директивой, как «устранить руководство» – что, как понял Радек, означало посредством террора.

Гетти предположил, что это письмо «содержало попытку убедить адресатов вернуться в оппозицию». Радек подтвердил, что письмо Троцкого действительно содержало такой призыв, но что оно заканчивалось словами «надо поставить вопрос об устранении руководства». Слова «устранить» и «устранение» часто используются подсудимыми на Первом московском процессе. Все заявляли, что понимали это так, как и Радек – в значении убийства. Вполне естественно, что они понимали это именно так, ибо не было других средств «устранить руководство» кроме как получить большинство в Центральном Комитете – чего они не смогли сделать в 1920-е годы, когда они могли открыто проводить кампании в рядах партии внутри СССР.

По словам Валентина Астрова, Бухарин использовал те же самые слова, когда выступал перед своей подпольной фракцией:

Я возвращаюсь к изложению выступления БУХАРИНА на январском 1930 года совещании.

БУХАРИН сказал, что нельзя определить, насколько длителен может оказаться период восстаний, он может затянуться на ряд лет. Возможно, что в процессе борьбы за власть придется заключать временные блоки с эсерами или меньшевиками. Остановившись на крупнейшей роли СТАЛИНА, БУХАРИН сказал, что СТАЛИНА как главную силу в этом руководстве необходимо будет во что бы то ни стало устранить (Лубянка 1937–1938 27).

Позднее Троцкий писал для публики, что под словом «устранить» он не подразумевал «убить». По словам Астрова, то, что подразумевалось под предположительно двусмысленным словом, получило разъяснение на том же собрании заговорщиков в январе 1930 г.:

БУХАРИН далее указал на приближающуюся интервенцию и сказал, что СССР, при его нынешнем состоянии и при политике сталинского руководства, не сможет победить империалистов. В случае интервенции правые должны будут использовать военную ситуацию, сохранить свою подпольную организацию для продолжения борьбы за свержение сталинского руководства.

Выступавшие после БУХАРИНА участники совещания солидаризировались с ним. КУЗЬМИН в своем выступлении высказался за тактику «дворцового переворота», с арестом СТАЛИНА и других членов советского правительства. Выступление КУЗЬМИНА закончилось его громким заявлением, сделанным им в пылу необычайного озлобления: «Дайте мне револьвер, я застрелю Сталина». Его просили не кричать об этом, так как под окнами могут услышать. СЛЕПКОВ же заявил, что «ненависть к Сталину – священная ненависть», но что не следует выражать ее так громко.

Через несколько дней на квартире МАРЕЦКОГО в моем и КУЗЬМИНА присутствии БУХАРИН сказал КУЗЬМИНУ, что такие, вообще говоря, законные желания, как «я убью Сталина», нельзя выражать там, где присутствует много народу, так как об этом может узнать ГПУ.

Позднее в том же заявлении Астров пересказал историю о том, как Бухарин говорил ему летом 1931 г., что Сталина нужно убить, поскольку не было другого способа «взять руководство партией в наши руки».

Я вспоминаю мою беседу с БУХАРИНЫМ, состоявшуюся летом 1931 года или 1932 года, во время которой БУХАРИН на сей раз уже в прямой форме заявил о необходимости убить СТАЛИНА. Развивая дальше эту мысль, БУХАРИН подчеркнул, что при отсутствии СТАЛИНА никто не сможет сплотить партию, а это даст возможность нам захватить руководство в свои руки (Лубянка 1937–1938 29).

Это единственный отрывок, который потом опроверг Астров, что он слышал, как Бухарин четко и ясно произнес слово «убить».

Как мы видели, в 1932 г. Троцкий и Седов писали о блоке между троцкистами, зиновьевцами и группой Стэн-Ломинадзе, и что в январе 1937 г. Радек тоже говорил о блоке, сформированном в 1932 г. между троцкистами и зиновьевцами. Астров показал, что Бухарин объявил своей подпольной фракции, тоже в 1932 г., о необходимости сформировать блок с троцкистами.

Осенью 1924 года БУХАРИН в присутствии СЛЕПКОВА говорил мне, что с ТРОЦКИМ надо во что бы то ни стало «ужиться», чтобы впоследствии сблокироваться с ним против сталинского руководства и изменить ленинскую линию партии в его, БУХАРИНА, направлении.

Такую ссылку, в частности, сделал СЛЕПКОВ в своей речи на нелегальной конференции бухаринцев в конце августа 1932 года, обосновывая необходимость блока правых с троцкистами.

Весной 1932 года СЛЕПКОВ у себя на квартире прямо говорил мне о необходимости убийства СТАЛИНА («или мы, или СТАЛИН, кому-нибудь из нас не жить») и сообщил мне о переходе центра правых к тактике террора. Параллельно происходит практическое оформление прежней нашей идеи о блоке с другими контрреволюционными и белогвардейскими организациями. В начале 1932 года СЛЕПКОВ у него на квартире на совещании актива организации обосновывал необходимость заключения блока с троцкистами. Он говорил, что «троцкисты приняли хозяйственную платформу правых, а правые – внутрипартийную платформу троцкистов. Тактика террора объединяет нас. Разногласия между нами и троцкистами несущественны».

СЛЕПКОВ сообщил совещанию, что его точка зрения на необходимость заключения блока с троцкистами согласована с БУХАРИНЫМ, т. е. с центром правых, и совещание приняло эту точку зрения. Через несколько дней БУХАРИН на квартире у СЛЕПКОВА в присутствии МАРЕЦКОГО подтвердил необходимость такого блока…

На первом же заседании конференции СЛЕПКОВ информировал присутствующих о том, что к нему на днях приходил СТЭН и от имени группы «леваков» предложил нам заключить с ними блок.

Астров описывал, как бухаринская группа обсуждала необходимость блоков с «левацкой» группой Стэн-Ломинадзе, с эсерами и меньшевиками. Как мы видели, Седов уведомил Троцкого о формировании блока между троцкистами, зиновьевцами и группой Стэн-Ломинадзе.

Не может быть, чтобы Седов и Троцкий лгали в письмах друг другу. Что касается Астрова, он мог написать вообще что угодно в 1993 г., когда вышла его последняя опубликованная статья. Если бы он заявил, что его пытали, избивали, ему угрожали, никто не смог бы и не захотел бы опровергнуть его. В самом деле, такие показания приветствовались бы теми, кто уже является приверженцем утверждения, что все показания обвиняемых ложные. Но Астров отказался делать что-либо в этом духе.

Напомним, что в письме от 15 апреля 1937 г. Сталину Бухарин ссылался на два письма, предъявленных Ежовым:

В заключительном слове Н. И. Ежова на пленуме в качестве доказательства того, что я и в 34 г. якобы поддерживал связи со своими мною осужденными «друзьями», фигурировали два моих письма:

1) к Е. Ярославскому о Владимире Слепкове и 2) к Медведю о Котолынове.

На Пленуме 26 февраля 1937 г. Ежов описал письмо о Владимире Слепкове следующим образом:

Дальше – второй аргумент: я, говорит, видите ли, давным-давно отмежевался от всех людей, обозвал их контрреволюционерами, их не защищал, и поэтому они, естественно, злы на меня и наговаривают. Вот я некоторые документы приведу Бухарину, как он отмежевался. Он действительно от Слепкова отмежевался, т. е., вернее, от всех братьев Слепковых отмежевался, отмежевался давненько, после их ареста, и в частности, отмежевался от этого Слепкова, когда он был исключен из партии и арестован. Это речь идет о Владимире Слепкове. И тем не менее через некоторое время, тайно позвонив Емельяну Ярославскому, предварительно спросив его, он посылает письмо. Я об этом говорю потому, что он был арестован, исключен из партии, а ты после этого пишешь Емельяну. (Бухарин: Верно, но он никакого отношения не имел к этой группе.) Да неправда, ведь ты-то знаешь, что он имел прямое отношение.

(Бухарин: Да нет же, нет.) Подожди, послушай документы, имей терпение. Он [Бухарин] пишет письмо о Слепкове, самом младшем из братьев: «Могу лишь сказать, что я хорошо знаю, что Владимир Слепков ни в каких передрягах, фракционной деятельности ни на каком этапе не участвовал. Может быть, у него и были когда-либо сомнения, но он держался от Александра политически в стороне». И он просит его восстановить в партии. (Сталин: Кому это пишет Бухарин?) Он это пишет Ярославскому. На деле же он прекрасно знает, что Владимир Слепков, как и Василий, участвовал на том знаменитом совещании в Покровском-Стрешневе, где было человек 17 народу, где Кузьмин впервые сказал, что ежели все дело в Сталине, то давайте его уберем. Все они об этом говорят и говорят открыто так же, как и Василий и Владимир Слепковы, которые себя причисляют к этой организации с момента ее существования, т. е. с момента, когда их вовлекли братья. Этот Владимир Слепков почти на всех совещаниях участвовал. (Бухарин: Он же в Ленинграде жил.) Да, в Ленинграде жил, совершенно верно. Этот самый Слепков в 1933 г. арестовывается, и затем его освобождают, исключают из партии, а в 1934 г. Николай Иванович Бухарин ходатайствует за этого человека и потом говорит, что «они на меня наговаривают потому, что я от них отмежевался». Так что его двурушническое поведение сказывается даже в этих мелочах[44].

В своем письме от 15 апреля 1937 г. Сталину из тюрьмы Бухарин попытался объяснить это обвинение следующим образом:

2) Письмо о Влад. Слепкове. (Влад. Слепкова не нужно смешивать с Василием Слепковым). Я получил по почте сумасшедшее письмо Влад. Слепкова (он был в психиатрической больнице). Я никогда не видел и не знал, что этот «Володя» был бы причастен к группе Слепкова. И я написал тогда письмо в ЦКК, Е. Ярославскому. Не Слепкову, а члену партройки ЦКК. И это – грех? И это моя «связь» с мною осужденными слепковцами?..[45]

В своем заявлении в январе 1937 г. Валентин Астров, в частности, дал показания на Владимира Слепкова, а также его братьев.

В 1928–1930 году были созданы и вели подпольную работу наши филиалы в следующем составе:

1. Самара – СЛЕПКОВ, ЛЕВИНА, АРЕФЬЕВ, АРЕФЬЕВА, КРОТОВ, ВОРОБЬЕВА, Галина ШАЛАХОВА, ЖИРОВ.

2. Саратов – ПЕТРОВСКИЙ, ЗАЙЦЕВ, СЛЕПКОВ, ШАЛАХОВА, ЗАЙЦЕВА, ЛЕВИНА, АЛЕКСАНДРОВ, ЛАПКИН, ИВАНОВ и др.

3. Казань – Вас. СЛЕПКОВ (остальных членов группы я не помню).

4. Иваново – я (АСТРОВ), БАШЕНКОВ, БОЛЬШАКОВ, БОГДАНОВ, АБОЛИН.

5. Ленинград – МАРЕЦКИЙ, АЙХЕНВАЛЬД, Вл. СЛЕПКОВ, КАНИН и др… (Лубянка 1937–1938 28).

Астров также рассказал о конференции в Покровско-Стрешнево (под Москвой), на которую ссылался Ежов, сказав, что присутствовал «В. Слепков», но мы не можем сказать, был ли это Василий или Владимир. Однако Ежов, возможно, путает два разных собрания. После описания в общих чертах собрания в Покровско-Стрешнево зимой 1930–1931 Астров заявил следующее:

На другом совещании в этой же квартире МАРЕЦКОГО той же зимой 1930–31 года ЦЕТЛИН в присутствии БУХАРИНА говорил об отношении правых к троцкизму следующее: надо раз и навсегда признать, заявил ЦЕТЛИН, что во внутрипартийных вопросах мы были неправы в 1923–1928 гг., а троцкисты правы целиком. Они раньше нас увидели, куда ведет «сталинский режим». В этом месте ЦЕТЛИНА перебил КУЗЬМИН, выкрикнувший: «убить СТАЛИНА» (Лубянка 1937–1938 31).

Астров отказался отречься от своих показаний по этому пункту, поэтому нет причин сомневаться, что Владимир Слепков был действительно членом подпольной оппозиционной группы. Будучи лидером этой группы, Бухарин не мог не знать о членстве Владимира Слепкова, даже если бы это был менее активный из братьев. Участие Владимира Слепкова полностью объяснило бы письмо Бухарина от его имени Ярославскому, так как это был план внедрения подпольных оппозиционных групп в партию. Следовательно, это разоблачило бы Бухарина как «двурушника», в чем его и обвинил Ежов.

Бухарин не оспаривает выводы Ежова и цитаты из письма, которые звучат следующим образом:

Второй документ – тоже дружба такая, довольно подозрительная: известный человечек был такой, террорист Котолынов, организатор убийства т. Кирова, наводчик Николаева. Так вот, видите ли, тоже в 1934 г. Бухарин пишет… (Голос с места: Кому?) Медведю в Ленинград. Он пишет: «Дорогой товарищ Медведь, у тебя зашился один работник, – и просит потом, – хорошо было бы разгрузить от административных дел, есть у вас в Ленинграде такой парень Ваня Котолынов», словом, сообщает ему подробную характеристику со слов других, называет о том, что его может рекомендовать Смородинов. Потом пишет: «Я оставляю в стороне, что он исключался из партии, и знаю только, слышал о нем как об очень талантливом парттысячнике». (Бухарин: Один сотрудник очень видный, очень крупный чекист…) Да не в этом дело. (Бухарин: Один чекист, научный работник просил меня дать этого Котолынова. Я написал Медведю и просил его проверить об этом человеке.) Странное знакомство с террористами. (Бухарин: Я могу вам свидетелей вызвать, по чьей просьбе я это делал.) [47]

По поводу письма Бухарина Ярославскому Ежов подчеркнул, что Бухарин написал рекомендацию, что Владимир Слепков, исключенный из партии, был принят обратно, все время зная, что он был членом подпольной оппозиционной фракции. Астров уже показывал, что Бухарин активно руководил этой подпольной оппозиционной группой, в которой Владимир Слепков был членом ленинградского филиала.

Бухарин не отрицал, что написал это письмо, и не опровергал характеристику его содержания Ежовым. Однако Бухарин заявил, что не знал об оппозиционной деятельности Владимира Слепкова, таким образом прямо опровергая показания Астрова. Единственным ответом Бухарина на показания Астрова и других – по-видимому, многих других – его сторонников, которые давали показания против него, было то, что они «имели зуб на него», так как он нападал и критиковал их.

В своем письме Сталину Бухарин даже не пытался объяснить, почему он предлагал восстановить в партии человека, лежавшего в психиатрической больнице, который написал ему одно «сумасшедшее письмо» и которого незадолго до этого исключили из партии. Сталин вряд ли бы просмотрел эту оплошность.

Более того, Бухарин писал не в первичную парторганизацию Слепкова, не в вышестоящий орган и даже не к кому-то из партийного руководства Ленинграда. Он писал даже не Кирову, которым Бухарин, как он утверждал, восхищался. Вместо этого Бухарин обратился прямо наверх, к Емельяну Ярославскому, члену Центральной Контрольной комиссии (или, если соответствовать дате письма, Комиссии Партконтроля). Ярославский не только был человеком, который мог прямо настоять на том, чтобы кого-то снова приняли в партию. Было также маловероятно, что он знал о Владимире Слепкове. Главные партийные органы в Ленинграде, и, разумеется, сам Киров, знали бы о Слепкове и его оппозиционном прошлом. Таким образом, Бухарин, по-видимому, пытался восстановить Слепкова через голову ленинградской партийной организации.

Было бы бессмысленно для рядового члена партии рекомендовать такого человека, как Владимир Слепков. Но, несомненно, это имело бы смысл, если бы Бухарин знал, что Слепков был соучастник заговора. Весь смысл тактики «двурушничества» состоял в том, чтобы «подтачивать изнутри», удержать как можно больше и как можно более влиятельных должностей в партии. Трудно объяснить поступок Бухарина как-либо иначе. Как минимум, это вызвало бы подозрение.

Именно в этом контексте мы должны рассмотреть письмо Бухарина с рекомендацией Котолынова Медведю. Настаивая на том, что он не знал его лично, Бухарин написал письмо, рекомендуя Котолынова на должность администратора в ленинградском НКВД, несмотря на то что Котолынов был ранее исключен из партии за оппозиционную деятельность. Здесь тоже Бухарин действовал через голову ленинградского партийного руководства, включая Кирова. Любой исследователь заинтересовался бы, с какой стати он это делал. Объяснение Бухарина, что он сделал это, потому что Талмуд попросил его об этом, не оправдало бы тоже поступок Бухарина. Члены партии должны были рекомендовать людей, которых они знали и которым они доверяли.

Дальнейшие свидетельства о том, что Бухарин давно знал о Котолынове и его оппозиционных симпатиях, исходят от исследователя Владимира Боброва в его электронном письме ко мне от 31.10.2011:

Бухарин присутствовал и выступал на VII съезде комсомола, где Котолынов открыто выступил против Сталина и сталинской политики. Бухарин выступал позже Котолынова и, возможно, даже упоминал того в своей речи («VII съезд ВЛКСМ. Стенографический отчет» М.; Л., 1926; выступление Котолынова – с. 108 и где-то рядом; выступление Бухарина – с. 230–258). Точнее можно узнать, обратившись к тексту стенограммы съезда, чего я пока не сделал. Во-вторых, Котолынов, а также Румянцев и Левин были исключены из партии на XV съезде ВКП(б) как «активные деятели троцкистской оппозиции» среди таких деятелей, как Бакаев, Гертик, Радек, Дробнис, Евдокимов и др. (всего 75 человек плюс 23 человека из группы Сапронова).

Бухарин присутствовал на съезде, наверное, и голосовал за исключение, поэтому не мог не знать, кто такой Котолынов.

Интересно, что Котолынов назван среди «активных деятелей троцкистской оппозиции». Как представляется, именно этим объясняется то, что в первых документах и, в частности, в телеграмме Агранова Сталину и Ягоде от 5 декабря 1934 года говорится, что «Котолынов известен Наркомвнуделу как бывший активный троцкист-подпольщик».

Боброву удалось найти и проверить протокол VII съезда комсомола. Котолынов упоминается в протоколе этого съезда, как критикующий представления о том, что нужно быть «сталинистом», а не «ленинцем»[48].

Котолынов: …У нас психология такая создается: ты на кого? Сталинец или не сталинец? Если не сталинец, – жми, дави, загоняй подальше, даже так, чтобы не пикнуть. Мы должны бороться с такой психологией. Это в нашем союзе ничего общего с ленинским воспитанием не имеет, и нужно разъяснить, что наш союз не сталинский, а ленинский[49].

Ежов говорил, что эти два письма Бухарина являются «странным знакомством с террористами» – странным, то есть, если бы Бухарин был невиновен в подпольной оппозиционной деятельности, как он заявлял. Но с учетом всех доказательств, имевшихся к 26 февраля 1937 г. об участии Бухарина в подпольном заговоре правых, следователям, наверное, показалось маловероятным, что его рекомендация Котолынову, которого по его признанию он не знал, была просто очень странным совпадением.

Показания, полученные на Январском 1937 г. и Мартовском 1938 г. московских процессах, указывали на то, что Бухарин был согласен с тактикой террора. На Мартовском 1938 г. процессе Ягода и Вышинский выразили недоверие по поводу того, что Бухарин мог не знать о том, что готовится план убийства Кирова. Однако вопрос о письме Бухарина в поддержку Котолынова, по-видимому, больше никогда не поднимался, ни на процессах (протоколы которых есть у нас), ни в тех немногих досудебных следственных материалах, которые были опубликованы для исследователей.

Таким образом, либо Бухарин не знал, что Котолынов состоял в секретной зиновьевской группе, которая готовила покушение на убийство Кирова, либо обвинение не смогло доказать, что он знал, и поэтому не поднимало этот вопрос на Мартовском московском процессе 1938 г. Это не означает, однако, что его рекомендация Котолынову не могла быть поставлена ему в вину.

У нас нет абсолютно никаких следственных материалов по Д. Л. Талмуду, от имени которого Бухарин, как он заявил, написал письмо, о котором идет речь. Фамилия Талмуда не фигурирует в самом обширном списке «жертв сталинизма», списке, хранимом обществом «Мемориал». Биографическая информация, имеющаяся о нем, чрезвычайно поверхностна и не упоминает никаких репрессий[50].

Генерал НКВД Генрих Самойлович Люшков перешел на сторону японцев 13 июня 1938 г., перейдя через границу в Манчжурию. Он дал несколько пресс-конференций и написал статьи, критикуя Сталина, а также советские партию и правительство. Как минимум на одной пресс-конференции, отчет о которой был опубликован в «Асахи Симбун» 2 июля 1938 г. и в «Йомиури Симбун» на следующий день, и в длинной статье в японском журнале «Кайдзо» в апреле 1939 г. Люшков рассматривал убийство Кирова. Будучи следователем НКВД, Люшков участвовал непосредственно в расследовании убийства Кирова и в более поздних допросах Зиновьева и Каменева до Августовского процесса 1936 г.

На с. 680–681 (документ 126) Лено приводит английский перевод пресс-заявления Люшкова за 3 июля 1938 г. Этот короткий документ давно уже доступен в русском переводе. На с. 681–686 (документ 127) Лено публикует перевод той части статьи в «Кайдзо», в которой Люшков рассматривает убийство Кирова гораздо обстоятельнее. Насколько мы можем определить, эта статья никогда не публиковалась полностью в английском или русском переводе. Мы договорились о полном переводе на английский язык статьи Люшкова в «Кайдзо» и будем ссылаться здесь на этот текст, в русском переводе.

Лено заявляет, что рассказ Люшкова имеет первостепенное, даже решающее значение для наших знаний об убийстве Кирова:

Свидетельства Люшкова, которые игнорировались или недооценивались западными авторами в отношении убийства Кирова, являются фактически самыми важными в данном деле (Л 687).

В этой главе книги я рассматриваю подробно рассказ Люшкова и делаю вывод, что Лено совершенно ошибается в его ценности для понимания убийства Кирова. Я продемонстрирую, что генерал-перебежчик Генрих Люшков намеренно лгал в своих статьях, чтобы сделать их антисоветской и, в частности, антисталинской пропагандой для японцев.

Люшков фактически «самое важное свидетельство» – но не убийства Кирова. Наоборот, оказывается, что Люшков – самое прямое антисоветское свидетельство того, что заговоры в 1936–1938 гг. в СССР и особенно военные заговоры, известные в истории как «Дело Тухачевского» 1937 г., позже обсуждаемые обвиняемыми на Московском процессе 1938 г., действительно существовали. Лено замечает верно, что все мнимые заговоры, от Дела Кирова в 1934 г. до Дела право-троцкистского блока в 1938 г., были связаны друг с другом переплетением их руководства и внутренних связей. Вот почему в НКВД назвали их всех «клубком».

Наше исследование рассказа Люшкова состоит из трех частей. Сначала я рассмотрю, что написал Люшков об убийстве Кирова в статье в журнале «Кайдзо» за 1939 г., часть которой не переведена Лено. Затем я сравню то, что Люшков писал для публикации, с тем, что, как мы знаем, он рассказал японцам конфиденциально. В конце я вернусь к точке зрения Лено и его оценки того, что написал Люшков.

Люшков писал в то время, когда не было никаких подробностей о деле Кирова за исключением того, что было опубликовано в советских газетах. Не были доступны никакие свидетельства – протоколы допросов, например. Свидетельства, которые мы имеем сегодня, позволяют нам сразу же распознать некоторые из фальсификаций Люшкова, просто прочитав его рассказы 1938 и 1939 гг. Например, в интервью в июле 1938 г. Люшков заявил:

Николаев безусловно не принадлежал к группе Зиновьева[51].

В своей статье в «Кайдзо» несколько месяцев спустя он уже изменил это заявление:

…Когда он был членом комсомола, он (Николаев) сочувствовал зиновьевской фракции (Л 683).

Лено опубликовал части признания от 12 декабря 1934 г., в котором Звездов, в частности, назвал Николаева членом ленинградского центра, наряду с Румянцевым, Котолыновым, Царьковым, Северовым, Цейтлиным, Суровым и Толмазовым (310 док. 55; Лено отказался опубликовать русский оригинал):

Вопрос (Звездову): Выкладывайте нам членов Центра и остальных филиалов Ленинградской организации (подпольщиков-зиновьевцев. – Г.Ф.).

Ответ: Членами являются следующие:

1. Ленинградский центр.

а. Румянцев Владимир – руководитель организации.

б. Котолынов Иван.

…

ж. Николаев Леонид (Л 310).

Более того, в признании от 13 декабря 1934 г. в Волкогоновском архиве Царьков подтверждает, что Николаев был зиновьевцем:

Вопрос: Что Вам известно об убийце т. КИРОВА – НИКОЛАЕВЕ Леониде?

Ответ: НИКОЛАЕВА я знаю по совместной работе в Выборгском районе. Он – зиновьевец. Был он наиболее близок к КОТОЛЫН0ВУ. Не помню точно, принимал ли он легальное участие в нашей борьбе с партией в первые годы возникновения троцкистско-зиновьевского блока и подписывался ли он под платформой блока (все подписи под платформу проходили через меня и МУРАВЬЕВА Мих.) – или он принадлежал к той категории, которая оставалась на нелегальном положении и открыто, как члены организации, не выступали. Политическую ответственность за террористический акт члена организации НИКОЛАЕВА Л. несет наша к.р. организация, в рядах которой он и вырос.

Признание Царькова содержит подробности, которые мы теперь можем подтвердить другими свидетельствами, включая тот факт, что троцкистско-зиновьевский блок действительно существовал, как мы знаем из собственной переписки Троцкого.

Другие примечания Люшкова касательно убийства Кирова представляют небольшой интерес. Он настаивает, что Борисов был убит не по приказу Ягоды, а погиб случайно. Это соответствует как заключению, к которому пришел НКВД в декабре 1934 г., так и позиции Кирилиной и Лено сегодня. Ягода легко признавался в других ужасных преступлениях, но он всегда настаивал на том, что не имел никакого отношения к смерти Борисова. Мы рассматриваем эти показания в другом месте настоящего исследования.

О Каменеве и Зиновьеве Люшкову почти нечего сказать, кроме как просто объявить их признания фальшивыми:

…на Августовском показательном процессе 1936 г. Зиновьев и Каменев были лидерами организации заговорщиков, а Бакаев был представлен как непосредственный организатор (убийства). Тут я сам могу быть свидетелем. Я был человеком, который вел допрос вышеупомянутых трех человек и могу подтвердить, что их признания были полностью фальшивыми. Ягода передавал распоряжения Сталина мне, и эти распоряжения были осуществлены в тексте признаний Зиновьева, Каменева и Бакаева (Л 685).

Это не приближает нас к ответу на вопросы, которые возникают как раз из свидетельств, которые у нас есть теперь. Почему Зиновьев и Каменев давали такие показания, какие они давали на публичном процессе? Даже еще важнее: почему они и все остальные подсудимые, признания которых мы сейчас имеем, признались так, как они признавались до многочисленных процессов Декабрьского 1934 г. (процесс по убийству Кирова), Январского 1935 г. (процесс зиновьевско-каменевского «Московского центра») и Московского процесса в августе 1936 г.? Люшкову не нужно было объяснять эти признания – они были неизвестны публике.

На сегодняшний день у нас есть веские доказательства того, что Люшков здесь лгал. Арч Гетти был, по-видимому, первым ученым, увидевшим недавно раскрытые материалы по Ежову. Касательно досудебного поведения Зиновьева и Каменева он пишет следующее:

К 23 июля (1936 г.) Каменев признавал членство в контрреволюционном центре, который планировал террор, но он отрицал, что был одним из организаторов; он назвал Зиновьева, как человека более близкого к этому делу. Три дня спустя Зиновьев был на очной ставке с одним из его последователей, Каревым, который прямо обвинил его. Зиновьев попросил, чтобы допрос прекратили, потому что он хотел сделать заявление, которое в конечном счете обратилось в полное признание в организации убийства и террора. Вскоре после этого он представил своим следователям 540-страничную рукопись, которую он написал в тюрьме. В «Заслуженном приговоре» он писал:

«В этом нет сомнений… Это факт. Кто бы ни играл с идеей «оппозиции» социалистическому государству, он играет с идеей контрреволюционного террора… Перед каждым, кто оказывается в моем положении, остро встает этот вопрос. Если завтра наступит война – он встанет еще в миллион раз острее и больше.

А для меня самого это вопрос в тюрьме уже долгое время решен необратимо.

Восстань из мертвых! Родись снова как большевик! Окончи свои смертные дни, сознавая свою вину перед партией! Сделай все, чтобы изгладить эту вину»[52].

Люшков не говорит ничего об этой огромной рукописи Зиновьева. Конечно! Было бы абсурдом заявлять, что «Москва» надиктовала весь этот материал, ничего из которого никогда не цитировалось на Московском процессе 1936 г., сотрудникам НКВД, чтобы Зиновьев мог «подписать» это. Не нужно было Люшкову и объяснять повторные признания Зиновьева в вине, когда он был в тюрьме в 1935 г., ибо они были тоже неизвестны публике на тот момент.

Не объясняет заявление Люшкова о фальсификации и апелляции Зиновьева и Каменева к Верховному суду СССР, которые последовали за вынесением им смертных приговоров. Эти секретные документы были опубликованы лишь в 1992 г. В них и Каменев, и, гораздо обстоятельнее, Зиновьев повторяют свои признания в вине и отдают себя на милость суда.

Однако у нас есть более веские доказательства того, что Люшков лгал и что Лено знал об этом и скрывал это.

Чтобы точно оценить утверждения Люшкова об убийстве Кирова, нам нужно посмотреть на них в двух добавочных контекстах. Прежде всего, нам надо изучить ту часть статьи Люшкова в «Кайдзо», которую Лено не представляет своим читателям. Затем мы должны сравнить то, что говорит Люшков в своих опубликованных статьях, с тем, что он рассказал конфиденциально японцам. Лено не делает ни того, ни другого.

Кирилина использует статью Люшкова в «Кайдзо» нечестным способом. Она просто заявляет, что статья Люшкова «категорически опровергает участие Ягоды в убийстве Кирова» (К 353). На самом деле, ничего подобного. Люшков опровергает лишь рассказ Буланова на Мартовском процессе 1938 г. Но Ягода тоже опроверг рассказ Буланова. Как мы уже показали, Ягода никогда не заявлял, что он невиновен в убийстве Кирова.

Однако откуда читателям Кирилиной знать, что написал Люшков в «Кайдзо»? Мы можем быть достаточно уверены, что Кирилина сама не читала эту статью, иначе ей было бы что сказать о ней. Любой настоящий ученый проинформировал бы своих читателей, где взять перевод статьи, чтобы проверить самим, или по меньшей мере знать, как он сделал это. Следовательно, Кирилина здесь блефует: она заявляет, что она читала статью Люшкова, тогда как она никогда ее не читала. Это согласуется с другими доказательствами того, что книга Кирилиной не отличается честностью. Подобно Лено, Кирилина не «начала с чистого листа» – не попыталась определить, кто и как убил Кирова, на основании имеющихся у нее свидетельств. Вместо этого она написала политпропагандистское произведение, чтобы «доказать», т. е. убедить читателей в предвзятом мнении, что Николаев был «убийцей-одиночкой» – т. е. мнении, которое было мнением горбачевского и последующего российского руководства.

Лено ничего не говорит об остальной статье в «Кайдзо», словно она не имеет отношения к убийству Кирова. Но она имеет – потому что рассмотрение остальной части статьи доказывает, что Люшков лгал. Мы можем точно установить ряд отдельных лживых утверждений Люшкова. Например, он писал:

…Сталин использовал смерти влиятельных личностей, чтобы показать, что теракты были не выдумкой, а реальностью и что заговоры не были фантазиями. Короче говоря, он укрепил свое политическое положение за счет их смертей. Возможно, спросят, почему он никак не использовал смерть Орджоникидзе. Главная причина заключалась в том, что Орджоникидзе как раз перед смертью жаловался на всеобщие аресты. […] Орджоникидзе энергично спорил со Сталиным, потому он испытывал сильные переживания в тот период («Кайдзо», с. 107).

Хрущев и его приспешники распространили подобную историю о предполагаемом противодействии Орджоникидзе арестам. Но мы знаем теперь, что нет абсолютно никаких доказательств в поддержку этого заявления. Гетти доказал, что Орджоникидзе был согласен с арестами в его комиссариате по тяжелой промышленности, в частности с арестом Пятакова. Он воспроизводит речь комиссара, которую тот произнес в начале февраля 1937 г., лишь за несколько дней до его смерти, которая убедительно демонстрирует это[53]. Следующего отрывка об Орджоникидзе достаточно самого по себе, чтобы установить, что Люшков либо сочинял историю, либо, что более вероятно, повторял слухи, распространявшиеся среди сочувствующих оппозиции. В любом случае Люшков не мог знать о дискуссиях в Политбюро.

В той части своего эссе, которое не опубликовал Лено, Люшков заявляет, что он присутствовал на февральско-мартовском Пленуме ЦК 1937 г.

…Сталин поднял этот вопрос на февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б). Я также присутствовал на этих заседаниях.

На них Сталин критиковал недавно скончавшегося Орджоникидзе за то, что он не рассказал Политбюро о сообщениях оппозиционеров, которые он получал. Это, должно быть, причина заявления Люшкова, что «спустя какое-то время он приказал через Ежова, которому он поручил расследование, нацелиться на зиновьевскую группу», когда Ежов сделал такое заявление во время этого пленума (Л 683).

Суть остальной части статьи в «Кайдзо» в утверждении Люшкова, что все заговоры 1930-х годов были фальсификациями.

Конечно, они не охватывают все сомнительные фабрикации, которые известны мне. Нужно ли, помимо этого, приводить еще факты о сфабрикованных обвинениях и судах? Я так не думаю. Однако я хочу сказать еще одну вещь. С помощью простой логики можно было развалить сценарий заговора, сфабрикованного Сталиным. По его словам, существовал последовательный заговор, в то время как каждый эпизод выявлялся индивидуально. Как участников заговора арестовали почти всех комиссаров, командующих военных округов, высший командный состав, работников парткомов и председателей исполнительных комитетов в каждой республике всех рангов, начальников НКВД, дипломатов и коммерсантов. Насколько интенсивными были эти аресты, можно было судить по положению в верховном органе партии. Было арестовано 49 из 71 члена Центрального Комитета партии (более 2/3), 54 из 68 кандидатов в члены того же Комитета (более 3/4), 3 из 7 чиновников центрального контрольного аппарата партии (около 1/2) и, наконец, 5 из 16 членов и кандидатов в члены Политбюро (около 1/3). (119) Я утверждаю, что эти цифры точные. Если бы часть их участвовала в заговоре против Сталина, кто мог бы помешать им осуществить его? Они захватили достаточно власти и имели реальные силы – армию и ГПУ. А что, если они связались с иностранными штабами и просто ждали их выступления против Советского Союза? Однако после провала на судебных делах в Ленинграде и Кремле, на публичном процессе в августе 1933 г. и т. д., конспиративная группа могла немедленно выполнить свой план, как единственное возможное решение. Кроме того, несмотря на то, что снятие с должности Ягоды, который мог бы уберечь заговор от полного краха, было последним сигналом тревоги, следует рассмотреть тот факт, что они все равно не предприняли никаких действий. Никто, кроме больного психозом, не стал бы вести себя как кролик, ждущий, когда его убьют, занимаясь лишь пассивным созерцанием. Это также демонстрирует, что никакого заговора не было и не могло быть (выделено мной. – Г.Ф.) («Кайдзо», с. 118–119).

Это заявление противоречит тому, что Люшков конфиденциально рассказал японцам. Профессор Элвин Кукс потратил много лет, изучая японско-советские отношения. В 1968 г. он опубликовал предварительный обзор того, что он смог обнаружить о переходе Люшкова на японскую сторону[54]. Тридцать лет спустя в 1998 г. он опубликовал две больших статьи с гораздо большими подробностями[55]. Куксу удалось найти бумаги Люшкова, уже давно считавшиеся пропавшими. Особенно важно, что он смог взять исчерпывающие интервью у японских военных, которые курировали Люшкова, работали с ним и проводили с ним много времени. Он также изучил сохранившееся донесение о Люшкове, сделанное советским разведчиком Рихардом Зорге. Здесь дальше следует резюме тех частей исследования Кукса, которые более всего относятся к нашим настоящим целям.

Самое важное открытие Кукса для наших целей следующее: Люшков подтвердил японцам, что в СССР действительно существовали реальные заговоры. Перед отправлением на Дальний Восток Люшков имел конфиденциальную встречу со Сталиным, во время которой Сталин дал ясно понять, что, по его мнению, в военной среде на Дальнем Востоке существует военный заговор. По словам Люшкова, Сталин сообщил ему:

Война с Японией неизбежна; Дальний Восток несомненно является театром военных действий. Необходимо очистить армию и ее тыл самым решительным образом от враждебных шпионских и прояпонских элементов. Заговор Тухачевского, Гамарника и других, а также арест Сангурского, Аронштама и Кащеева показывают, что с армией не все так хорошо, что есть мятежники среди руководителей НКВД на Дальнем Востоке. Дерибас, Западный и Барминский – японские шпионы, и Япония имеет большую базу для шпионской и подрывной деятельности благодаря корейцам и китайцам (Кукс-1 151).

Посланный на Дальний Восток, чтобы заняться этими заговорами, Люшков сообщил японцам, что они действительно существуют. Упоминанием Гамарника, который покончил жизнь самоубийством, когда сотрудники НКВД пришли арестовать его, Люшков косвенно подтвердил подлинность обвинений против Тухачевского и остальных семи высокопоставленных офицеров, судимых и казненных вместе с ним, так как Гамарник был одним из них. По словам Люшкова, допросы Дерибаса, Западного и Барминского установили, что в НКВД и среди пограничников назрел мятеж, в центре которого был Гамарник.

Люшков также подтвердил связь правых, осужденных на Мартовском 1938 г. Московском процессе, с военными заговорщиками. Например, Люшков рассказал японцам:

Долгое время Дерибас поддерживал связь с Рыковым и был «скрытым соучастником заговора» последнего.

Люшков также упоминал Рыкова и в других местах (см. ниже). Он также показал, что обвинения против Лаврентьева (Картвелишвили), арестованного в июле 1937 г., но судимого и казненного лишь в августе 1938 г., были правдивы. Человек Хрущева Снегов позднее обвинил Берию в ложном обвинении, а затем убийстве Лаврентьева. Люшков также подтвердил по меньшей мере намерение, если не фактические связи этих партийных и военных заговорщиков с японцами.

Во взаимодействии с Лаврентием Лаврентьевым (бывшим первым секретарем обкома партии до января 1937 г.), с Григорием Крутовым (расстрелянным в апреле 1938 г.) и с армейскими заговорщиками Сангурским, Аронштамом и другими Дерибас предположительно намеревался осуществить путч на Дальнем Востоке и договориться с японцами о помощи и совместных операциях против Советского Союза. В НКВД заговорщики завербовали Транстока, начальника 2-го отдела, и многих других. Люшков назвал имена около 20 руководителей, в основном НКВД, и десяти пограничников, все из которых, уверял он, были участниками заговоров (Кукс-1 156).

Кукс подчеркивает, что Люшков обрисовал в общих чертах эти сведения японцам так, что убедил их в том, что он верит в их подлинность:

В целом об этом кровавом периоде Люшков рассказал японцам мало, но его перечисление подозреваемых было искренним, без признания сфабрикованных НКВД свидетельств, такое, как он говорил, происходило в Ленинграде во время убийства Кирова (Кукс-1 156).

Важно заметить, что сообщение Кукса о том, что Люшкову пришлось рассказать об убийстве Кирова, взято исключительно из интервью в «Асахи Симбун» от 2 июля 1938 г. (Кукс-1 149). Хотя мы не смогли достать конкретно эту газету, мы допускаем, что интервью Люшкова, изложенное в ней, должно быть тем же интервью, которое было напечатано в «Йомиури Симбун» 3 июля 1938 г., что является рассказом о той же пресс-конференции. Мы рассмотрим подробно важность этого факта ниже.

Однако вкратце вот в чем дело: Люшков говорил одно перед публикой, но противоречил своим публичным заявлениям в конфиденциальной обстановке. Например, в статье в «Йомиури Симбун» Люшков писал:

На процессе, проходившем в августе 1936 г., обвинения в том, что троцкисты через Ольберга 1) были связаны с германским гестапо, обвинения против Зиновьева и Каменева в шпионаже, обвинения в том, что Зиновьев и Каменев были связаны с так называемым «правым центром» через Томского, 2) Рыкова и Бухарина, – полностью сфабрикованы. Зиновьев, Каменев, Томский, Рыков, Бухарин и многие другие были казнены как враги Сталина, противодействовавшие его разрушительной политике.

Сталин использовал благоприятную возможность, представившуюся в связи с делом Кирова, для того чтобы избавиться от этих людей посредством фабрикации обширных антисталинских заговоров, шпионских процессов и террористических организаций[56].

Но перед японцами Люшков обвинил Рыкова наряду с маршалом Блюхером и другими:

(Одна) группа предателей, входивших в штаб Дальневосточной армии, люди близкие к самому Блюхеру, такие как (Ян) Покус, Гулин, Васенов, Кропачев и другие, пытались уговорить Блюхера и втянуть его в политически опасные беседы. Блюхер показал им секретные признания арестованных заговорщиков, не имея на это права. После его ареста Гулин рассказывал мне, что после отзыва Покуса в Москву, Блюхер, выпивая с ними, проклинал НКВД и недавно проведенные аресты, а также Ворошилова, (Лазаря) Кагановича и других. Блюхер рассказал Гулину, что до снятия Рыкова тот связывался с ним и часто писал, что «правое крыло» желает видеть его во главе вооруженных сил страны (Кукс-1 158).

Публично, Люшков говорил, что все заговоры были фабрикациями Сталина. В то же время он конфиденциально информировал японцев, что на самом деле существовали серьезные заговоры. Более того, то, что Люшков рассказывал японцам, согласуется с обвинениями на Январском 1937 г. и Мартовском 1938 г. Московских процессах (виновность Рыкова) и с обвинениями против военных заговорщиков, как подсудимых по делу Тухачевского (Гамарник), так и с обвинениями против военных и партийных деятелей на Дальнем Востоке.

Это важно для наших целей, потому что Люшков говорил об убийстве Кирова лишь в опубликованных статьях. Кукс не знал ни о каких таких высказываниях, сделанных японцам неофициально. Так как Люшков лгал в опубликованных материалах – статьях, которые были в первую очередь антисоветской пропагандой, – и поскольку лишь в этих опубликованных материалах Люшков обсуждал убийство Кирова, мы не можем придавать совершенно никакого значения тому, что писал Люшков о деле Кирова.

На пресс-конференции 13 июля 1938 г., созванной японцами, чтобы дать прессе возможность задать вопросы, Люшков сказал следующее, как резюмирует Кукс:

…хотя Люшков сомневался в том, что для этого есть какие-то основания, Гамарника обвинили в заговоре с какими-то группами на Советском Дальнем Востоке. В частности, Сталин сфабриковал голословные утверждения, что партийные секретари в Сибири – И. М. Варейкис, Карленев и Л. И. Лаврентьев – замышляли с Гамарником и другими важными деятелями подорвать военные приготовления на Дальнем Востоке (Кукс-1 175).

Здесь Люшков прямо противоречил тому, что он говорил неофициально японцам, которым он подтверждал существование заговора или заговоров, в которых участвовали Гамарник, Лаврентьев и другие (см. цитаты из (Кукс-1 156) выше и (Кукс-2 85) ниже). Ян Гамарник, глава политуправления Красной Армии, был допрошен сотрудниками НКВД в связи с арестами маршала Тухачевского и других, после чего он покончил жизнь самоубийством.

Кукс обнаружил, что в августе 1938 г., лишь через два месяца после его измены, Люшков был переведен из 5-го (или русского) отдела 2-го бюро японской армии в «11-й подотдел (пропаганды и диверсий) 8-го отдела (психологической войны и саботажа)». По словам информаторов Кукса, японцы почувствовали, что военная информация Люшкова полностью исчерпана. Он был, в конце концов, офицером НКВД, а не регулярной Советской армии.

Асада, преемник Ябэ, согласен, что Люшкова сочли не обладающим больше секретной информацией, ценной для 5-го отдела, поэтому его и перевели в 8-й отдел для работы в области пропаганды и диверсий, в ожидании начала основных военных действий между Японией и Советским Союзом (Кукс-1 179).

Кроме написания статей и введения как минимум к одной антисоветской книге Люшков записывал «антисталинские речи, обращенные к русскому народу в случае войны», и писал листовки.

Люшков рассказал японцам и другие факты, которые подтверждают советские обвинения, сделанные в то время. Например, он привел несколько примеров подлинных актов саботажа (Кукс-2, 80, 81, 82, 83). Кукс также излагает и другие подробности информации Люшкова о реальных военных заговорах на Дальнем Востоке:

По мнению Люшкова, что касается ситуации в Красной Армии в Сибири, влияние группы «анти» было велико, а среди военных царило скрытое недовольство (Кукс-2 73).

Возможно, наибольший интерес для историков СССР в общем, а также для нашего настоящего исследования представляет представленная Люшковым общая схема различных заговоров, которые существовали среди советских военных.

В Советских вооруженных силах существовали элементы, враждебные строю, всецело враждебные Сталину, но лелеющие разные цели. Одна группа военачальников была искренне предана Троцкому. Например, В. К. Путна, В. М. Примаков и другие работали на него. Другая группа советских военачальников польского, немецкого, латышского происхождения и из других подобных национальных меньшинств были разочарованы ходом построения коммунизма и обрели вновь исторические чувства, например А. И. Корк и Р. П. Эйдеман. Еще одна группа военачальников ранее служила в царской армии, поддерживала военный путч и была готова сотрудничать с любыми другими группами, например Тухачевский, И. П. Уборевич, Н. Д. Каширин, В. М. Орлов и др. Другие, враждебные режиму и готовые работать в оппозиции, включали Гамарника, И. Э. Якира, Сангурского, Аронштама, П. Е. Дыбенко, Н. В. Куйбышева, И. П. Белова и М. К. Левандовского (Кукс-2 85).

Следующий рассказ показывает сходство в описании различных групп военных заговорщиков, о котором сообщил Ежов после его ареста на допросе от 26 апреля 1939 г.:

Через три-четыре дня ЕГОРОВ вновь зашел ко мне и в этот раз подробно рассказал о существовании в РККА группы заговорщиков, состоящей из крупных военных работников и возглавляемой им – ЕГОРОВЫМ.

ЕГОРОВ далее назвал мне в качестве участников возглавляемой им заговорщической группы: БУДЕННОГО, ДЫБЕНКО, ШАПОШНИКОВА, КАШИРИНА, ФЕДЬКО, командующего Забайкальским военным округом, и ряд других крупных командиров, фамилии которых я вспомню и назову дополнительно. Дальше ЕГОРОВ сказал, что в РККА существуют еще две конкурирующие между собой группы: троцкистская группа ГАМАРНИКА, ЯКИРА и УБОРЕВИЧА и офицерско-бонапартистская группа ТУХАЧЕВСКОГО (Лубянка 1939–1946 61) [57].

Ежов назвал группу Гамарника – Якира «троцкистской». Путна и Примаков были тесно связаны с Троцким в 1920-е годы. «Бонапартистская» группа по определению Ежова, возглавляемая Тухачевским, соответствует группе, которая, по словам Люшкова, состояла из царских офицеров и «поддерживала военный путч». Интерес также представляет то, что оба называли маршала Семена Буденного заговорщиком. Люшков сообщил японцам следующее:

Что происходило с Блюхером, происходило с другими военачальниками, стоявшими во главе армии. Так, неприятности у маршала С. М. Буденного были вызваны его заигрываниями с разными заговорщиками (Кукс-2 85).

В этой второй статье Кукс подтверждает, что Люшков работал «над антисталинской стратегией и пропагандой» в конце 1938 г. (Кукс-2 92).

Лено правильно замечает, что Люшков располагал ценной конфиденциальной информацией по расследованию убийства Кирова. Он мог добавить: по расследованию дел Зиновьева и Каменева, а также по Дальневосточному краю. Лено также пишет:

Более того, Люшков дал свои показания после Второй мировой войны. Японские офицеры, работавшие с Люшковым, показали, что он боялся покушения на убийство со стороны СССР (Л 687).

Лено также использует важные статьи Кукса, на которые он неоднократно ссылается (687 и 808? №№ 11, 13, 16, 17 и 18). Лено правильно подчеркивает, что показания Люшкова об операциях НКВД согласуются с другими источниками; что он рассказал правду о своей конфиденциальной встрече со Сталиным; что оценка Люшкова количества арестов и казней совпадает с тем, что раскрыли недавние исследования (Л 687–688).

Однако Лено не упоминает важную информацию в статье Кукса, которую я представил в общих чертах выше. Подведем итог:

• Кукс продемонстрировал, что существуют большие противоречия между тем, что говорил Люшков на пресс-конференции и в опубликованных статьях, и тем, что он рассказал японцам неофициально;

• Люшков проинформировал японцев, что действительно существовали и были широко распространены в СССР реальные заговоры;

• Кукс подчеркнул, что Люшков недвусмысленно работал на японскую военную пропаганду;

• Люшков обвинил многих военных деятелей, которых судили и казнили, в заговорщической деятельности;

• Люшков однозначно обвинил Рыкова. Он рассказывал японцам:

Долгое время Дерибас поддерживал связь с Рыковым и был «скрытым соучастником заговора» последнего (Кукс-1 156).

Блюхер рассказал Гулину, что до снятия Рыкова тот связывался с ним и часто писал, что «правое крыло» желает видеть его во главе вооруженных сил страны (Кукс-1 158).

Эти заявления определенно в целом согласуются с показаниями на мартовском 1938 г. Московском процессе, на котором Рыков был обвиняемым. Рыков, Бухарин и другие дали на нем показания о своих контактах с заговорщиками в Сибири.

У нас также есть несколько подборок допросов Блюхера в 1938 г. В записи допроса от 6 ноября 1938 г. Блюхер недвусмысленно упоминает о письме от Рыкова, в котором более-менее точно говорилось то, что сказал Люшков.

Мое вступление в связь с «правыми» произошло в 1930 году… Эти же мои политические колебания и неустойчивость, ставшие известными Рыкову, позволили Рыкову в 1930 году написать мне антипартийное и антисоветское письмо, которое я от партии скрыл, в котором говорилось о его желании видеть меня во главе вооруженных сил… (выделено мной. – Г.Ф.) [58].

Это совпадает с рассказом Кукса о словах Люшкова, переданных ему японским информаторами и уже приведенных выше:

Блюхер рассказал Гулину, что до снятия Рыкова тот связывался с ним и часто писал, что «правое крыло» желает видеть его во главе вооруженных сил страны (Кукс-1 158).

Другие фрагменты допросов Блюхера обвиняют Дерибаса, Лаврентьева, Покуса, Аронштама и других лиц, которые также назывались Люшковым, как участники военного заговора на Дальнем Востоке. Заявления Люшкова японцам подтверждают их и, таким образом, опровергают мнение, что эти утверждения были ложными, результатами пыток, угроз или просто фабрикацией НКВД.

Лено писал, что показания Люшкова «являются фактически самыми важными в этом деле» (Л 687). Теперь мы видим, что утверждение Лено, в том смысле, в каком он подразумевал его, ложно – что касается заявлений Люшкова на пресс-конференции в июле 1938 г. и его статьи в «Кайдзо» в апреле 1939 г.

По иронии судьбы утверждение Лено истинно в том смысле, который никогда не подразумевал Лено. Ибо сведения, которые сообщил Люшков неофициально японским военным о заговорах, были на самом деле даны «за пределами Советского Союза, без диктата партийной линии и под защитой японской военной полиции», как заявил Лено.

Возможно, кто-то будет возражать против этого вывода по следующим причинам:

«Мы знаем, что Люшков лгал, когда заявил на страницах 118–119 своей статьи в «Кайдзо», процитированной выше, что «никакого заговора не существовало и не могло существовать». Нам это известно, так как он конфиденциально информировал японцев, что на самом деле существовали серьезные заговоры. Поэтому мы знаем, что Люшков лгал о тех заговорах, о которых он рассказал японцам.

Однако Кукс не приводит ни одного доказательства, что Люшков разговаривал с японцами неофициально об убийстве Кирова. Кукс лишь свидетельствует о том, что Люшков высказался публично об убийстве Кирова, а публично он сказал, что это было сфабрикованное дело и что был виновен лишь Николаев (и в качестве соучастника, возможно, Шатский).

Ни один лжец не лжет все время. Любой опытный лжец должен смешивать явную ложь с некой толикой правды, чтобы ложь была правдоподобной.

Поэтому, возможно, что Люшков, когда лгал об остальных заговорах, говорил правду об убийстве Кирова, уверяя, что это было сфабрикованное дело, хотя остальные заговоры, которые он также называл сфабрикованными делами, на самом деле таковыми не были».

На такое возражение я бы ответил следующим образом: принцип логики и историографии заключается в том, что нельзя сделать вывод ex silentio (из умолчания) – в данном случае из умолчания Люшкова. Тот факт, что, по сведениям Кукса (и нашим), Люшков не рассказал японцам конфиденциально, что подсудимые по делу Кирова (кроме Николаева и Шатского) были ложно обвинены, не позволяет нам ничего сказать о том, что он, возможно, сказал им.

Легко представить, почему он, скорее всего, не обсуждал эту тему с японцами. Они были военными людьми, а не историками. Их жизненно важным интересом были движения оппозиции против сталинского режима и особенно среди военных. Их мало заинтересовали бы чисто гражданские заговоры, которые имели место несколько лет назад. Поэтому либо Люшков не рассказал им неофициально об убийстве Кирова, либо они не обратили на это особого внимания и не помнили об этом, когда разговаривали с Куксом много лет спустя.

Однако Люшков подтвердил японцам, что Рыков был участником антисоветского заговора. Одно из двух заявлений Люшкова о Рыкове очень сильно совпадает с заявлением в признании маршала Блюхера. Следовательно, высказывания Люшкова о Рыкове частично подкрепляют не только признание Блюхера, но и некоторые показания на мартовском Московском процессе 1938 г. Лено прочитал статью в «Кайдзо», поэтому он знает об этом. Однако он скрывает эту очень важную информацию от своих читателей.

Как мы демонстрируем в другом месте этого исследования, Лено делает неуклюжую попытку убрать главные свидетельские показания касательно убийства Кирова, сделанные на этом процессе – процессе Ягоды – и у него ничего не получается. Лено отказывается рассмотреть другие свидетельства Московского процесса 1938 г. Подобным образом он избегает рассмотрения свидетельств, полученных на Московских процессах 1936 и 1937 гг.

Таким образом, то, что Люшкову не удалось рассказать неофициально японцам об убийстве Кирова, отбрасывает нас назад к остальным доказательствам, которые мы имеем и которые мы рассматриваем в других главах настоящего исследования. По иронии судьбы, однако, заявление Лено, что показания Люшкова «являются фактически самыми важными в этом деле», – правда, но только если мы «направим его в другую сторону», соотнесем его не с тем, что Люшков сказал или написал открыто, как делает Лено, а с конфиденциальными заявлениями Люшкова японцам.

В своих высказываниях о чистке в армии и, в частности, об участии Тухачевского в этом и о роли Рыкова в право-троцкистском заговоре, Люшков дает нам кое-что чрезвычайно исключительное. Он дает нам свидетельские показания извне Советского Союза, которые подтверждают существование реальных антисталинских и антисоветских заговоров и вину Рыкова и Тухачевского.

Однако Рыков и Тухачевский обвинили всех остальных крупных деятелей в сети переплетающихся заговоров, за которые судили на трех открытых Московских процессах и в Деле Тухачевского. Таким образом, заявления Люшкова японцам являются вескими доказательствами не только того, что Московский процесс 1938 г. не был сфальсифицирован, но и того, что предыдущие Московские процессы тоже не были сфальсифицированы.

На процессе 1938 г. Генрих Ягода дал показания о своей роли в убийстве Кирова и о заговоре, окутывавшим его. Ягода давал показания об этом еще подробнее на досудебных допросах, впервые опубликованных в 1997 г. Подтверждая ряд основных обвинений, выдвинутых на процессе 1938 г., Люшков действительно снабдил нас самыми вескими доказательствами, которые у нас сейчас есть, об убийстве Кирова: что оно было осуществлено не так, как утверждали Лено, Кирилина и другие, «убийцей-одиночкой», а как это было описано на Московском процессе 1938 г. То, что Люшков рассказал японцам, подтверждает множество других свидетельств, которые мы имеем о том, что Киров действительно был убит в результате заговора.

Лено сам разоблачает основные упущения в своем собственном подходе к раскрытию тайны убийства Кирова. Он дает комментарий, что Люшков подтверждает полностью картину преступления, которая возникает из документов следствия 1934–1935 гг. (игнорируя, несомненно, обвинения Сталина против зиновьевцев) (Л 688).

Лено неправильно истолковывает доказательства, которые у нас есть и которые он цитирует, а потом заявляет, что они доказывают, что подсудимые (кроме самого Николаева) были ложно обвинены. В другом месте этого исследования мы показали, что фактически нет никаких доказательств, что Николаев действовал в одиночку или что кого-либо из подсудимых ложно обвинили, и огромное множество доказательств противоположного. Заявления Люшкова японцам, отнюдь не подрывая этот вывод, подкрепляют его.

Люшков ничего не знал ни о каком заговоре с целью убийства Кирова. Его свидетельства сводят на нет версию Ягоды-Запорожца об убийстве, предложенную на Мартовском показательном процессе 1938 г. (Л 688).

В этом тоже Лено полностью ошибается. Публичное заявление и статьи Люшкова были антисоветской пропагандой. Он прямо противоречил своим публичным заявлениям в своих неофициальных заявлениях японцам. Однако в своих неофициальных заявлениях Люшков подтверждает некоторые обвинения и признания, сделанные на Московских процессах – не только на Мартовском процессе 1938 г., но косвенно и на других.

Каковы альтернативы предположению, что Лено все это понимал и намеренно вводил в заблуждение своих читателей, скрывая это от них? Если мы отложим в сторону предположение, что Лено лгал намеренно, то мы вынуждены сделать вывод, что он вообще не понял статей Кукса; что он не прочитал их должным образом. В лучшем случае Лено снова допустил очень серьезные ошибки в своей оценке свидетельств, предоставленных о Люшкове благодаря полному тексту статьи в «Кайдзо» в 1939 г. и исследованиям Кукса. Как мы демонстрируем в настоящем исследовании, Лено совершал серьезные ошибки на протяжении всей книги.

Как могло это произойти? Мне приходят в голову лишь два объяснения. Лено мог прочитать не всю статью в «Кайдзо». Возможно, он изучил лишь ту часть, которая переведена в его книге, которая касается непосредственно убийства Кирова. Конечно, он не предъявляет никаких доказательств того, что он прочел остальную часть статьи!

Но даже если это так, я полагаю, что более вероятным является другое объяснение: что Лено никогда вообще не намеревался расследовать убийство Кирова объективно. Он начал с устоявшегося представления, что это должно быть сфабрикованное дело. Единственный реальный вопрос в его книге и, вероятно, у него на уме был такой: «Руководил ли Сталин убийством Кирова или же он просто коварно воспользовался им, чтобы ложно обвинить реальных или вымышленных политических врагов?».

Так как нет доказательств, что за убийством Кирова стоял Сталин, Лено приходит ко второму выводу: «Он воспользовался им» (Л 689). Лено никогда не рассматривает предположение, которое, бесспорно, имеет больше всего доказательств в подтверждение его: что убийство Кирова было совершено заговорщиками, что и было постепенно выявлено в расследовании убийства Кирова и на последующих Московских процессах 1936, 1937 и 1938 гг.

С самого начала Лено был полон решимости увидеть лишь то, что он хотел увидеть. Если мы отбросим намеренную фальсификацию со стороны Лено, то это – единственное объяснение, согласующееся с его умозаключениями и выводами.

Убийство Кирова, решение которого долго считалось очевидным, стало тайной, которую старались «раскрыть» полдюжины советских комиссий и значительное количество профессиональных ученых. «Тайна» возникла, когда Хрущев и его сторонники решили отвергнуть обоснованность решений Декабрьского процесса 1934 г. в отношении подсудимых по делу Кирова и всех последующих судов над оппозиционерами. С хрущевских времен политиками и точно так же учеными рассматриваются лишь два предположения. По одному из них Кирова убили по приказу Сталина; по другому – Николаев действовал в одиночку, по личным мотивам.

Первоначальный вывод – что Киров был убит по решению блока оппозиционных групп – был давно выведен из рассмотрения, «за рамки приличия». Однако это – единственный вывод, который удовлетворяет доказательствам. Тем не менее он неприемлем для большинства исследователей, в точности так же, как он был неприемлем для хрущевского и горбачевского режимов и остается неприемлемым для российского правительства и лжеученых сегодня. Это вывод регулярно, чуть ли не рефлексивно отбрасывается – но не по причинам доказательств. Мы полагаем, что он отбрасывается, потому что он колеблет, возможно, даже разрушает, превалирующую парадигму советской истории сталинского периода.

Любое честное исследование убийства Кирова имеет как минимум две задачи. Во-первых, оно должно расследовать убийство Кирова так, чтобы удовлетворить всем доказательствам, имеющимся на данный момент времени. Во-вторых, оно должно рассматривать результаты его расследования для нашего понимания советской истории после 1934 г. Вот, что мы попытаемся сделать в этой главе.

Не может быть никаких сомнений в том, что Киров был убит Леонидом Николаевым, действовавшим от лица заговорщиков, входивших в тайную нелегальную зиновьевскую организацию. Мы имеем большое количество доказательств, подтверждающих этот вывод. Это тем поразительнее, что российское правительство продолжает утаивать много существенных свидетельств, хотя мы не знаем сколько. Едва ли возможно, чтобы оно хотело утаить свидетельства, которые бы показывали на то, что Николаев был «убийцей-одиночкой». Это – официальная точка зрения российского правительства и его предшественника, советского правительства под руководством Горбачева.

Это была также официальная позиция хрущевского режима. Люди Хрущева посвятили труд нескольких комиссий и, надо полагать, многих исследователей и архивистов тому, чтобы найти другое объяснение убийства Кирова, отличное от первоначального «сталинистского». Хрущев, Горбачев и российские власти повсюду бы опубликовали любые доказательства, которые подкрепляли либо версию, которую первоначально старался поддерживать Хрущев – что Сталин тайно руководил убийством Кирова, – либо вывод об «убийце-одиночке». Любые доказательства, которые подкрепляли любой из этих сценариев, наверняка были бы опубликованы в эпоху Хрущева или Горбачева. Но их нет, вообще никаких.

Также нет никаких доказательств, которые оспаривают вывод, что Николаев на самом деле был орудием зиновьевского заговора. Нет никаких доказательств «ложного обвинения» невинных людей. Лено дважды пытается привести доказательства такой фабрикации. Он предполагает, что Николаев признался, что является участником заговора, и что некоторые остальные сделали подобные признания вследствие какого-то принуждения: угроз, обещаний и пыток. Лено не проверяет подробно и уж тем более не отбрасывает это предположение. Однако он не может привести абсолютно ни одного свидетельства в подтверждение этого.

Лено также заявляет, что Сталин отдал распоряжение «Ищите убийц среди зиновьевцев», таким образом приказав НКВД-шникам ложно обвинить их. Мы рассмотрели доказательства, выдвинутые Лено в подтверждения обеих этих гипотез о «ложном обвинении». В каждом случае предполагаемые доказательства не выдерживают никакой критики. Обе гипотезы Лено не проходят испытания доказательствами.

Единственное доказательство гипотезы «убийцы-одиночки» – первые допросы Николаева. Как мы продемонстрировали в этом исследовании, у нас нет ни одного заслуживающего доверия текста первого допроса Николаева. Нет у нас и полного текста ни одного из последующих признаний, сделанных Николаевым. По свидетельствам, имеющимся сейчас, мы можем сказать, что к 4 декабря Николаев уже начал отказываться от своего заявления, что он действовал совершенно в одиночку. В одном фрагменте, который Лено удалил из обвинительного заключения, к середине декабря Николаев признавался, что его первое заявление о том, что он действовал в одиночку, было составлено заранее, чтобы прикрыть своих сообщников.

Но даже если бы и имели заслуживающие доверие протоколы первых признаний Николаева, и даже если бы в них Николаев все-таки утверждал, что он действовал исключительно в одиночку, как требует гипотеза об «убийце-одиночке», эти свидетельства развалились бы перед лицом его последующих признаний. Николаев попытался застрелиться через несколько секунд после убийства Кирова. Это значит, мы должны предположить, что план Николаева заключался в том, чтобы взять на себя единоличную ответственность за убийство Кирова. Такая гипотеза тоже объяснила бы первоначальные заявления его жены Мильды Драуле. Их было более чем достаточно, если бы Николаев погиб от своей руки. Когда Николаеву не удалось застрелиться, он сначала попытался действовать по первоначальному плану прикрытия своих товарищей-заговорщиков. Кажется, он страдал от какого-то временного расстройства или приступа страха. Если так, то это было понятно – он не ожидал, что окажется в такой ситуации, и был не готов к этому. Тогда Николаев начал настаивать, что он действовал в одиночку. Но его версия быстро развалилась спустя лишь несколько дней.

Мы продемонстрировали в этом исследовании, что текст первого признания Николаева вызывает много вопросов. Были опубликованы две версии: одна Кирилиной, вторая Лено, и они содержат существенные различия. Это первое признание Николаева – главное доказательство, которое подкрепляет гипотезу об «убийце-одиночке», которую Лено разделяет с Кирилиной. Лено не упоминает об этих различиях, хотя он писал после Кирилиной и признает, что он обязан ее исследованию. Возможно, различия между этими двумя версиями текста и сомнением, которому это подвергает единственное доказательство версии об «убийце-одиночке», побудило Лено проигнорировать эту проблему с доказательствами. Однако какой бы ни была причина этого пропуска, сомнительный характер этого первого признания подрывает одно из всего лишь двух доказательств, которые подкрепляют гипотезу, что Николаев действовал в одиночку.

Николаев был первым, кто заявил, что он действовал в одиночку, хотя он отказался от этой версии в течение нескольких дней после убийства. В НКВД никогда не верили ему, и это было доказано. Однако гипотеза об «убийце-одиночке» продолжала распространяться.

Согласно документу, частично опубликованному Лено, который претендует на то, чтобы быть рапортом сотрудника НКВД, написанным в сентябре 1936 г., но касательно событий декабря 1934 г. и января 1935 г., Авель Енукидзе, секретарь Президиума Центрального Исполнительного комитета, высшего исполнительного органа советского государства и таким образом, по Советской конституции 1924 г., фактически глава государства, распространил версию, что Киров был убит Николаевым, потому что Киров «ухаживал» за женой Николаева (Л 502–503). Анонимный информатор НКВД был прав, подумав, что это поведение со стороны Енукидзе было более чем странным. Енукидзе имел доступ к секретной информации высшего уровня о расследовании. Он знал как минимум столько же, а может быть гораздо больше, чем знаем мы сегодня.

Нет никаких доказательств версии, которую распространял Енукидзе. Если бы существовало хотя бы какое-то доказательство, мы бы знали о нем – комиссии Хрущева и Горбачева искали очень старательно как раз такое доказательство. Следовательно, версия Енукидзе появилась из других источников, а не из запрещенных, и, конечно, не из доказательств, доступных следователям НКВД и высокопоставленным партийцам. У нас есть веские доказательства, что она с самого начала являлась частью заговора. Николаев попытался покончить жизнь самоубийством сразу же после выстрелов в Кирова, но позже признал, что у него был план заявить, что он «убийца-одиночка», чтобы прикрыть своих сообщников. Енукидзе участвовал в решении заговорщического центра санкционировать убийство Кирова. Как и Ягода, Енукидзе согласился лишь под давлением против желания. Заявление, что это был индивидуальный поступок, возможно, послужило бы одним из способов попытаться ограничить расследование, чтобы оно не привело к раскрытию сначала ленинградской зиновьевской группы, а потом постепенно и всех остальных тайных организаций, связанных с ней. Это – единственное объяснение версии Енукидзе, которое имеет смысл.

Теория об «убийце-одиночке» распространилась в виде слуха через Кремлевскую библиотеку среди людей, с которыми встречался Енукидзе. 1 марта 1935 г. Гордееву, старшего библиотекаря, допросили по поводу слухов, которые распространяла она и другие сотрудники библиотеки.

Вопрос: Кто Вам сообщил клевету, связанную с убийством тов. КИРОВА?

Ответ: После опубликования первого правительственного сообщения об убийстве тов. КИРОВА ко мне в библиотеку пришла секретарь консультационной части секретариата ЦКК ЕЛЬЧАНИНОВА Вера Александровна, член ВЛКСМ. Она рассказала мне, что убийство тов. КИРОВА не носит политического характера, а является результатом личной мести. ЕЛЬЧАНИНОВА пояснила, что переданное ею мне сообщение является достоверным и держится в большом секрете…

Вопрос: А какие разговоры в связи с убийством тов. КИРОВА были в правительственной библиотеке?

Ответ: Среди сотрудников библиотеки были разговоры о том, что убийство тов. КИРОВА совершено на почве личных счетов…

Вопрос: Какие именно сотрудники библиотеки распространяли провокационные измышления по поводу убийства тов. КИРОВА?

Ответ: Мне рассказала КОНОВА, что среди сотрудников библиотеки такие разговоры ведутся, но кем именно, не назвала. Лично я наблюдала, что РОЗЕНФЕЛЬД и РАЕВСКАЯ проявляют злорадство по поводу убийства тов. КИРОВА.

Вопрос: В чем конкретно это выражалось?

Ответ: Весь период времени от момента убийства тов. КИРОВА до опубликования сообщения о раскрытии «ленинградского центра» зиновьевской организации РОЗЕНФЕЛЬД находилась в весьма приподнятом и радостном состоянии, обычно ей совершенно несвойственном. РОЗЕНФЕЛЬД все время шепталась с БУРАГО и ДАВЫДОВОЙ, а эти сразу после разговора с РОЗЕНФЕЛЬД отправились к работавшим на выдаче книг НЕЛИДОВОЙ и ПЕТРОВОЙ. После же опубликования сообщения о раскрытии «ленинградского центра» настроение РОЗЕНФЕЛЬД резко изменилось, прежняя радость и приподнятость исчезли (Лубянка 1922–1936 618–619).

8 марта 1935 г. допросили К. К. Муханова. Его сестра, Екатерина Муханова, служащая правительственной библиотеки, была арестована в связи с расследованием террористического заговора, который стал позже известен под именем «Кремлевского дела».

Вопрос: А что Вам передавала Екатерина по поводу убийства т. КИРОВА?

Ответ: Об этом Екатерина мне ничего не говорила. Кто-то мне передавал, что убийство КИРОВА совершено НИКОЛАЕВЫМ на личной почве и что оно не носит политического характера. От кого я это слышал – вспомнить я не могу.

Вопрос: Ваша сестра Екатерина МУХАНОВА систематически высказывала контрреволюционные взгляды, сообщите следствию все, что вам об этом известно.

Ответ: Признаю, что моя сестра Екатерина МУХАНОВА является сторонницей буржуазного строя, в разговорах со мной постоянно высказывала антисоветские взгляды и проявляла враждебное отношение к советской власти. Касаясь политики советской власти, Е. МУХАНОВА утверждала, что коллективизация ведет к голоду и вымиранию крестьянства, к гибели сельского хозяйства, что интеллигенция, не имеющая специальных знаний, обречена на нищенское существование, а часть инженерно-технической интеллигенции невинно бросается в тюрьмы.

Доказывая, что советская власть применяет массовый террор против крестьянства и интеллигенции, МУХАНОВА заявляла, что большинство населения, главным образом крестьянство и даже часть рабочих, относится к советской власти враждебно и в случае войны не только не будет защищать эту власть, а выступит против нее с оружием в руках, поднимая восстания в тылу Красной Армии.

В период 1931–33 г. МУХАНОВА заявляла, что политика советской власти направлена против интересов подавляющего большинства населения, делая отсюда вывод, что страна идет к гибели (Лубянка 1922–1936 627).

11 марта 1935 г. НКВД допросили Б. Н. Розенфельда, племянника Л. Б. Каменева (сына его брата). 19-летним юношей в 1927 г. Розенфельд был исключен из комсомола за то, что входил в троцкистскую оппозицию. Его мать Н. А. Розенфельд уже была арестована в связи с «Кремлевским делом». Ему задали вопросы об убийстве Кирова.

Вопрос: Знали ли Вы МУЗЫКУ Ф.И., б. секретаря Л. Б. Каменева?

Ответ: Знаю. Н. Б. РОЗЕНФЕЛЬД [его отец] мне неоднократно о нем говорил как о человеке, к которому он хорошо относится. Последний раз я с МУЗЫКОЙ виделся после убийства тов. Кирова, на ТЭЦ высокого давления, где он отбывал практику, а я работал в качестве инженера. МУЗЫКА мне говорил, что начинается травля Каменева и Зиновьева, ссылаясь при этом на статьи в «Правде». Я ему ответил, что убийство Кирова явилось для Сталина удобным поводом организовать травлю против Зиновьева и Каменева. Он со мной согласился.

Я вспомнил, что Н. Б. РОЗЕНФЕЛЬД мне говорил, что МУЗЫКА отчаянный человек и в состоянии возбуждения способен на крайние действия.

Вопрос: В связи с чем Вам сказал Н. Б. РОЗЕНФЕЛЬД, что МУЗЫКА способен на крайние меры?

Ответ: Я рассказывал Н. Б. РОЗЕНФЕЛЬД о своем разговоре с МУЗЫКОЙ и высказал предположение, что МУЗЫКУ, вероятно, арестуют. Я при этом исходил из того, что МУЗЫКА в курсе к.-р. деятельности Каменева. Из заявления отца о личных «качествах» МУЗЫКИ для меня стало ясным, что он по убеждениям террорист (там же, 630).

Молодому Розенфельду было еще что сказать о террористических заговорах.

Вопрос: На допросе от 2/111 Вы показали, что в контрреволюционных беседах, происходивших в Вашей квартире, принимал участие М. В. КОРОЛЬКОВ. Что Вам еще о нем известно?

Ответ: Говорить о М. В. КОРОЛЬКОВЕ только в связи с к.-р. беседами у нас нельзя. В действительности дело обстоит следующим образом:

М. В. КОРОЛЬКОВ – махровый контрреволюционер, находится в близких отношениях с ПРОХОРОВЫМ М.Н., владевшим до революции каким-то предприятием, отъявленным черносотенцем и белогвардейцем; ПОПОВЫМ, сыном чайного фабриканта; ИНКИЖИКОВЫМ В.И. – киноартистом, невозвращенцем. Поскольку политические настроения КОРОЛЬКОВА нам были известны, он пользовался у нас полным доверием. Террористические взгляды Н.Б. и Н. А. РОЗЕНФЕПЬДОВ [т. е. отца и матери самого Розенфельда], МУХАНОВОЙ и мои КОРОЛЬКОВ разделял (там же, 631).

В тот же день, 11 марта 1935 г., допросили также вышеназванного М. В. Королькова. Его допросили не только о слухах в отношении убийства Кирова, но и о других террористических взглядах и планах, которые всплыли в результате следствия. Весь допрос представляет интерес, как и другие по «Кремлевскому делу». Мы процитируем те фрагменты, которые иллюстрируют, как расследование слухов, что Николаев был «убийцей– одиночкой», который убил Кирова по личными мотивам, также привело к раскрытию других заговоров.

Вопрос: Какие клеветнические слухи распространяла Н. А. РОЗЕНФЕЛЬД о вождях партии и правительства, и кто принимал участие вместе с ней в распространении этих слухов?

Ответ: Н. А. РОЗЕНФЕЛЬД говорила в присутствии меня и моей жены о том, что АЛЛИЛУЕВА умерла неестественной смертью и что виновником ее смерти является СТАЛИН.

Она говорила нам также о том, что занимающие высокие посты лица имеют своих фавориток.

О тов. КИРОВЕ она говорила, что он был убит на личной почве, из-за жены НИКОЛАЕВА, и что жена НИКОЛАЕВА, по ее словам, красивая женщина, после убийства КИРОВА осталась жить в Ленинграде и не была репрессирована. Мне известно также со слов Н. А. РОЗЕНФЕЛЬД и со слов Н. Б. РОЗЕНФЕЛЬД о том, что последний занимается рисованием контрреволюционных пасквилей на тов. СТАЛИНА, в числе других своих пасквилей, в зиновьевско-троцкистском духе.

Вопрос: Вы показали, что РОЗЕНФЕЛЬДЫ вели контрреволюционную работу и подготавливали убийство тов. СТАЛИНА. Признаете ли Вы себя их соучастником?

Ответ: Соучастником их я не был, но я признаю себя виновным в том, что не сообщил органам власти о том, что РОЗЕНФЕЛЬДЫ явно контрреволюционно настроены и ненавидят СТАЛИНА, вплоть до постановки вопроса об его убийстве (там же, 635).

17 марта 1935 г. допросили И. В. Больших. Она раньше работала контролером в секретариате Президиума Центрального Исполнительного комитета СССР, то есть непосредственно в подчинении Енукидзе, который был секретарем Президиума ЦКК. Вдобавок ко многому другому, что представляло интерес, она также повторяла слух Енукидзе касательно Кирова и жены Николаева.

Вопрос: Какая контрреволюционная клевета Вами распространялась?

Ответ: Вскоре после убийства С. М. КИРОВА АГРАНОВИЧ Ф.С. мне говорил, что убийство совершено НИКОЛАЕВЫМ на почве личных счетов, так как КИРОВ был близок к жене НИКОЛАЕВА, и последний его убил из-за ревности, а правительственное сообщение не соответствует действительности.

Вопрос: Кому Вы передавали эту клевету?

Ответ: Эту клевету я передавала моей сестре КУРЬЕВОЙ Елене Васильевне, которая, как я уже показывала раньше, работает в СНК РСФСР.

Вопрос: Вы говорите не все. Следствие настаивает на том, чтобы Вы сказали все, что было связано с распространением Вами клеветы против руководства ВКП(б).

Ответ: Я сказала не все. Не помню хорошо, от кого из работников Кремля я слышала о том, что АЛЛИЛУЕВА Н.С. умерла якобы не естественной смертью, а покончила жизнь самоубийством, до которого ее довел СТАЛИН. Об этом я говорила АГРАНОВИЧУ Ф.С. и моей сестре Елене (там же, 648).

Будучи начальником ЦКК, Енукидзе был наиболее подходящим источником для этого слуха, тем более что, как мы знаем, благодаря отчету НКВД, который цитирует Лено, он говорил то же самое в то же самое время, в декабре 1934 г.

20 марта 1935 г. был допрошен Лев Борисович Каменев, бывший член Политбюро и союзник Григория Зиновьева. Среди прочего следователи опросили его по факту того, что его брат, Н. Б. Розенфельд, признался в соучастии в заговоре с целью убийства Сталина. Каменев отрицал, что знает о каком-либо таком заговоре, но признал, что Розенфельд присутствовал во время нескольких «контрреволюционных бесед», которые он, Каменев, вел с Зиновьевым, во время которых Зиновьев говорил, что одобряет некоторые мнения о партии и ситуации в стране, выраженные Троцким в его «Бюллетене Оппозиции».

Вопрос: Ваш брат Н. Б. РОЗЕНФЕЛЬД нами арестован за террористическую деятельность. На следствии он признал, что участвовал в подготовке убийства тов. СТАЛИНА, и показал, что его террористические намерения сформировались под вашим влиянием. Что вы можете показать по этому вопросу?

Ответ: О том, что Н. Б. РОЗЕНФЕЛЬД участвовал в подготовке убийства СТАЛИНА, мне неизвестно. РОЗЕНФЕЛЬД бывал у меня время от времени, я ему материально помогал. Бывая у меня, он присутствовал при разговорах, которые велись у меня на квартире и на даче в Ильинском. Эти разговоры, главным образом, велись с ЗИНОВЬЕВЫМ. В этих разговорах с ЗИНОВЬЕВЫМ мы критиковали деятельность партии, Центрального Комитета и допускали выпады по адресу СТАЛИНА. В разное время, с большей или меньшей остротой, мы беседовали с ЗИНОВЬЕВЫМ о нашем положении, при этом высказывалось убеждение, что к активной политической жизни нас не допустят. В отдельных случаях мы на безнадежность нашего положения реагировали злобными нападками на СТАЛИНА.

Контрреволюционные разговоры, которые мы вели с ЗИНОВЬЕВЫМ при Н. Б. РОЗЕНФЕЛЬД, воспитывали из последнего врага советской власти и партии и разжигали в нем озлобление по отношению к СТАЛИНУ. Я допускаю, что Н. Б. РОЗЕНФЕЛЬД, который был озлоблен моей высылкой в Минусинск и чрезвычайно болезненно на это реагировал, питаясь контрреволюционными разговорами, которые я позже вел с ЗИНОВЬЕВЫМ, в частности в отношении СТАЛИНА, мог дойти до террористических намерений.

Вопрос: Какие разговоры вы вели с ЗИНОВЬЕВЫМ в связи с контрреволюционными документами, выпускаемыми Троцким за границей?

Ответ: ЗИНОВЬЕВ знакомился с так называемыми бюллетенями оппозиции в институте Ленина. О содержании этих контрреволюционных документов Троцкого он меня информировал, высказывая свое положительное отношение по отдельным вопросам оценки Троцким положения в партии и в СССР. Я ЗИНОВЬЕВУ не возражал и никому о его контрреволюционных взглядах по этому вопросу не сообщал вплоть до моего ареста (там же, 649–650).

12 мая Каменев должен был предстать перед судом на основании того, что он был организатором заговора с целью убийства Сталина. Генрих Ягода, глава НКВД, предложил приговорить Н.А. и Н. Б. Розенфельда, его невестку и брата к 10 годам лишения свободы. Ягода также предложил, чтобы шестерых человек по этому делу приговорили к смертной казни. 17 июля 1935 г. Политбюро сократило приговор пяти из шести и предложило изменить приговор Каменеву на 10 лет лишения свободы вместо 5 лет, к которым он уже был приговорен на Январском суде 1935 г. (там же, 681).

№ 535

ПОСТАНОВЛЕНИЕ ПОЛИТБЮРО ЦК ВКП(б)

О МЕРАХ НАКАЗАНИЯ ПО КРЕМЛЕВСКОМУ ДЕЛУ

17 июля 1935 г. № 2 30, п.82-Вопрос НКВД.

…

6. Л. Б. Каменева приговорить к 10 годам тюрьмы (там же, с. 681).

Это показывает, что предложение Ягоды было уменьшено, так как Ягода предлагал, чтобы Каменев предстал перед судом за преступление, за которое ему могли вынести смертный приговор[59].

Настойчивость Енукидзе в распространении слуха, что Николаев действовал в одиночку по личным мотивам, кажется, была тщетной попыткой отвлечь внимание от поиска заговора. По показаниям Ягоды, как он, так и Енукидзе возражали против убийства с самого начала по разумной причине, что это подвергает опасности как сам заговор, так и положение Ягоды, как главы НКВД, и, таким образом, человека, в конечном счете ответственного за организацию охраны партийных лидеров, таких как Киров. Однако объединенное руководство заговора голосовало за осуществление убийства в любом случае.

Хотя Ягода и не говорит этого на допросах, материалы которых у нас есть сейчас, должно быть, существовало решение представить убийство как действие одиночки. Нужно было найти убийцу, который был достаточно предан, чтобы убить Кирова, а затем немедленно покончить жизнь самоубийством. При таких обстоятельствах гипотеза об «убийце-одиночке», действующем по личным мотивам, была бы правдоподобной. По крайней мере, ее было бы трудно опровергнуть, если бы попытка самоубийства Николаева была успешной.

В первые несколько дней после убийства Николаев пытался представить себя именно таким образом. Однако версия об «убийце-одиночке» быстро распалась на допросе. Енукидзе, должно быть, знал об этом. Но свидетельство, цитируемое Лено, показывает, что он отказался принять официальную и совершенно правильную версию о заговоре (Л 502–505). Это должно было показаться подозрительным, и было бы естественным для НКВД задаться вопросом, почему один из высших политических деятелей в стране и давний друг Сталина ведет себя так. Более того, это, по-видимому, привело прямо к «Кремлевскому делу», которое, в свою очередь, указало путь к постепенному распутыванию всего заговора. Одним из последствий было то, что Енукидзе потерял власть над Кремлевской охраной – силой, которую можно было использовать для убийства или ареста партийного руководства в том, что заговорщики называли планом «дворцового переворота».

В 2000 г. российский историк Ю. Н. Жуков опубликовал единственное (до сего дня) серьезное исследование, посвященное Кремлевскому делу. Жуков имел доступ к архивным документам, которые все еще не рассекречены. И он сделал вывод, что на основании имеющихся доказательств «Кремлевское дело» было не фабрикацией, а раскрытием реального заговора.

Итак, на сегодняшний день – до существенного расширения источниковой базы, до рассекречивания материалов, хранящихся в Центральном архиве ФСБ, приходится признать несомненным следующее. Из всех возможных гипотез, призванных объяснить и «Кремлевское дело», и дело Енукидзе, позволяет включить в себя все до единого известные факты лишь та, что исходит из признания реальности существования заговора против Сталина и его группы.

Жуков цитирует веские доказательства в подтверждение своего предположения, но все они косвенные. Жуков сообщил нечто важное о доказательствах вообще, что имеет отношение к нашим целям.

Разумеется, в данной гипотезе должно насторожить отсутствие улик. Прямых или косвенных, но неопровержимых. И для этого следует решить вопрос о том, бывают ли вообще в подобных случаях улики. Могли ли они быть получены при расследовании «Кремлевского дела», и если могли, то какие. Планы ареста членов узкого руководства, список будущего политбюро и правительства, что-либо подобное? Или списки заговорщиков, да еще заверенные их подписями? А может, заготовленные предусмотрительно декларации, декреты, указы для оглашения сразу же после захвата власти? Вряд ли, ибо любой нормальный заговорщик, готовящий к тому же государственный переворот, сделает все возможное, дабы избежать существования такого рода улик. Столь же напрасным было бы надеяться найти при обысках у участников заговора, скажем, план Кремля, на котором были бы отмечены квартиры и кабинеты Сталина, Молотова, других, маршруты их обычных прогулок. Этого заговорщикам – если они были таковыми, также не требовалось. И Петерсон, и Енукидзе, жившие и работавшие в Кремле, все это давно знали.

Нельзя было ожидать находок улик и любого иного рода, но обязательно отражавших, раскрывавших преступные замыслы. Если заговорщики не страдают слабоумием, они никогда не доверят бумаге свои планы. Все, абсолютно все будут держать только в голове.

Жуков приводит пример такого рода доказательств, которые он считает убедительными и которых разумно ожидать.

Теперь рассмотрим альтернативную гипотезу. Самую парадоксальную. Предположим, что заговор действительно существовал. Есть ли факты, подтверждающие это? Да, хотя и появились они лишь два года спустя, да еще и носят весьма специфический, малоубедительный характер – только показания подследственных на допросах. В день ареста Енукидзе (11 февраля [1937]) в Харькове, и Петерсон (27 апреля [1937]) в Киеве дали разным следователям идентичные до деталей признательные показания. Рассказали о том, что готовили переворот и арест либо убийство в Кремле Сталина, Молотова, Кагановича, Ворошилова и Орджоникидзе.

Затем Жуков цитирует досудебные признания Ягоды, опубликованные в 1997 г. в том же сборнике, который мы использовали раньше в настоящем исследовании.

В декабре 2011 г., после того как настоящая книга уже была в переводе, на русском языке вышла новая книга об убийстве Кирова. «Загадка Кирова: убийство, развязавшее сталинский террор» («РОССПЭН», 2011) – это перевод книги Kirov-gaten. Mordet som utloste Stalins terror; опубликованной в 2009 г. на норвежском языке профессором университета Осло Осмундом Эгге, сыном бывшего видного норвежского коммуниста и борца антифашистского сопротивления Ёрнульфа Эгге. Сам Осмунд Эгге был известным коммунистом, а потом «леваком» много лет, прежде чем ушел в отставку и стал потом профессором.

Книга Эгге опубликована издательством «РОССПЭН» в его серии «История Сталинизма». Эта серия, которая должна состоять из 100 книг, была начата с целью борьбы с популярностью Сталина среди населения России и основана фондом Бориса Николаевича Ельцина. Только антисталинские и антикоммунистические книги рассматриваются для публикации в этой престижной серии. При таких условиях невозможна историческая объективность. Такие труды скорее не история, а «пропаганда со сносками». К сожалению, книга Эгге не является исключением.

Есть несколько моментов, которые представляют интерес в книге Эгге – не его выводы, а то, что сопутствует его исследованиям. Главные архивные первоисточники Эгге происходят из фонда 617 Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ). Это фонд Николая Ежова, и он в большой степени, хотя и не полностью, рассекречен.

Из этого фонда Эгге цитирует ряд допросов от декабря 1934 г. из следствия НКВД по делу об убийстве Кирова, которые даже не упоминаются Лено. Этот фонд был рассекречен со времени написания книги Кирилиной, но Лено явно мог тоже воспользоваться этим фондом. Либо Лено не затруднил себя его проверкой, либо он обнаружил (как это случилось у Эгге), что никакие из дополнительных материалов следствия не помогли бы доказать предвзятый вывод о том, что Николаев был «убийцей-одиночкой», и что Сталин ложно обвинил всех остальных подсудимых.

Подобно Кирилиной и Лено, Эгге не пытается раскрыть убийство Кирова. Вместо этого, подобно им, Эгге допускает, что Николаев был «убийцей-одиночкой» и игнорирует или отвергает любые доказательства, которые противоречат этому предвзятому выводу. Поскольку Эгге не пытается раскрыть правду, как мы увидим, он дословно считает, что это «очевидно» абсолютно безо всяких доказательств, – у него нет никаких причин быть осторожным в своих исследованиях. Ниже мы дадим несколько примеров его небрежности, прежде чем рассматривать подробно главу Эгге о свидетельских показаниях, о допросах подсудимых, проведенных в декабре 1934 г.

• Эгге цитирует замечания Люшкова об убийстве Кирова. Он даже приводит фрагменты статьи Люшкова в «Кайдзо» за апрель 1939 г., поэтому, возможно, ему ее перевели. Однако, подобно Лено, Эгге допускает, что Люшков говорит «правду». Эгге «верит» Люшкову, который, в частности, готовил пропагандистские материалы для японской армии, и при этом «не доверяет» многим протоколам допросов НКВД людей, которых Николаев назвал своими сообщниками. Эгге игнорирует статьи Элвина Кукса конца 1990-х годов, в которых Кукс показывает, что Люшков неофициально подтвердил японцам существование ряда заговоров, существование которых он отрицал в статье «Кайдзо». (Подробности см. в главе 17 нашей книги.)

• Эгге принимает на веру любые высказывания, сделанные комиссиями Горбачева, такие как «Ответ Яковлеву». Например, он соглашается с утверждением, что Лобов убил Сокольникова в тюрьме по приказу Берии (Эгге гл. 10; РКЭБ-3, 468), не пытаясь проверить его. Мы доказали несостоятельность этой версии в отдельной статье, которая ожидает публикации. Дело в том, что, как и Лено, который упоминает об этом мимоходом, Эгге тоже мог хотя бы рассмотреть это утверждение. Вместо этого он просто «соглашается» с ним. Он без доказательств принимает сведения «авторитетных» антисталинских источников очевидно потому, что они не противоречат его пристрастной предвзятости.

• В главе 5 своей книги Эгге ставит в кавычки слово «блок»:

…Зиновьев, Каменев и двое проходивших по январскому процессу годом ранее, Г. Е. Евдокимов и И. П. Бакаев, теперь обвинялись не только в том, что знали о террористических целях своих сторонников в Ленинграде, но и в том, что принимали прямое участие в организации убийства Кирова. Их также обвинили в формировании «блока» с троцкистами и с самим Троцким.

Как мы уже говорили в нашей книге, существование этого блока доказано с 1980 г. по документам в гарвардском архиве Троцкого. Эгге, профессиональному историку, тема исследования которого – история СССР, непростительно не знать об этом.

Это значит, что Эгге совершенно неправильно анализирует «версию» Троцкого. Троцкий отрицал существование «блока», поскольку хотел сохранить секретность заговора. Однако это также означает, что весь анализ Троцким убийства Кирова – это преднамеренная фальсификация со стороны Троцкого. Поскольку он не хотел признать, что существовал реальный блок зиновьевцев, троцкистов и других оппозиционеров, то ему пришлось придумать версию, что это Сталин занимался здесь «фальсификациями», или, как выражался Троцкий, «амальгамами»!

• Эгге принимает без всяких сомнений истинность показаний, якобы данных во время хрущевских исследований убийства Кирова. Лено демонстрирует в своей книге, что Хрущев был полон решимости «доказать», что Киров был убит по приказу Сталина. Лено также приводит доказательства, что воспоминания о давно происшедших событиях часто, если не как правило, неточны – даже если мы предположим, что те, кто давал показания людям Хрущева в 60-е годы, действительно помнили, а не рассказывали этим дознавателям то, что те хотели услышать – что гораздо правдоподобнее. В сущности Эгге сделал предположение, что показания, данные во время сталинского периода, ложные, даже когда нет никаких доказательств, что они ложные, тогда как те, что были даны при Хрущеве, правдивы, даже когда нет никаких тому доказательств. Т. е. изначально Эгге не собирался расследовать убийство Кирова на основании доказательств. А это значит, что его вывод предопределен его предположениями.

• Эгге тратит много времени на несущественные, даже тривиальные вопросы. Его глава 6 суммирует «слухи и догадки». Фактически, как я доказал в предыдущей главе, слух об убийстве Николаевым Кирова из «ревности» или по «личным мотивам» исходил от самих заговорщиков, поскольку его можно проследить до Авеля Енукидзе. Эгге ложно заявляет, что слух о том, что жена Николаева, Мильда Драуле, увлеклась Кировым, «появился в городе летом 1933 г.», и ссылается на Кирилину. Однако Кирилина не дает абсолютно никаких доказательств, что это так. Однако в остальном «слухи» не имеют отношения к историческому вопросу о том, кто убил Кирова и почему. Эгге тратит также много страниц на исследование смерти Борисова, телохранителя Кирова. Но это имеет смысл лишь в контексте попыток расследовать убийство Кирова – а Эгге игнорирует все свидетельства, которые у нас есть, о связи с каким-либо заговором. Так как Эгге настаивает, что Николаев действовал один и по личным мотивам, нет никакого смысла расследовать смерть Борисова.

• Эгге трижды цитирует важный труд «Генрих Ягода», но всякий раз по незначительным вопросам. Как мы подробно рассмотрели в 5 главе, этот первоисточник досудебных допросов Ягоды признан подлинным даже исследователями, которые являются убежденными антикоммунистами, и представляет собой первичное доказательство первостепенной важности о заговоре против Кирова. Поскольку Эгге ни разу не упоминает эти чрезвычайно важные факты, мы вынуждены предположить, что он намеренно скрыл их от своих читателей, так как они откровенно противоречат его теории, что Николаев был «убийцей-одиночкой».

• Эгге отмечает некоторые очень значительные факты в своей книге, и мы рассмотрим их здесь:

– Эгге сообщает, что Николаев сменил 13 мест работы за 15 лет, несколько последних из которых были с пребыванием на очень хороших должностях и с высокой зарплатой;

– он отмечает, что Николаев и его семья имели трехкомнатную квартиру в новом доме. Это было очень привилегированное жилье в Ленинграде в то время;

– Эгге не забыл написать, что в письме Кирову Николаев жаловался на то, что его дети «умирали от голода». Он жаловался, что не может найти работу и что работа была «необходима» (Эгге 37). Однако Эгге также подтверждает документами, что Николаев отклонил все предложения о работе (Эгге 33). Эгге замечает, что родственники Николаева единодушно заявляли, что семья не нуждалась;

– в своем «дневнике» – Эгге правильно замечает, что это было гораздо больше, чем просто дневник, включавший и другие записи – Николаев жаловался на бедность и голод. Короче говоря, Николаев явно лгал в этих записях «частного порядка». Эгге никогда не указывает этого. И тем более он не задает вопрос, с какой стати Николаеву делать это. Однако мы знаем, что Николаев позже дал показания, что он заранее сфабриковал эти записи, чтобы усилить видимость, что он убил Кирова по личным причинам. Но Эгге не рассказывает читателям, что Николаев говорил это. (Мы рассматривали признание Николаева об этом факте выше в настоящей книге.)

– Эгге отмечает, что на первом допросе 1 декабря Николаев сказал, что идея об убийстве пришла ему в начале ноября. Позже он назвал сентябрь;

– Эгге замечает, что Николаев лгал в своем первом признании.

Но Эгге не использует эти факты, так как они не помогают в доказательстве его предвзятого тезиса, что Николаев был «убийцей-одиночкой».

Центральная глава в книге Эгге – это глава 8, под заголовком «Расследование» и террор. Кавычки вокруг первого слова несомненно должны выразить мнение Эгге по поводу того, что расследование было сфабриковано, чтобы соответствовать предопределенному заключению, и что все подсудимые, кроме Николаева, были «ложно обвиненными», невинными людьми. По сути это является главным выводом этой главы и книги Эгге в целом. Как мы увидим, Эгге не приводит абсолютно никаких доказательств в подтверждение этой гипотезы.

В начале этой главы Эгге рассказывает сплетни, а потом замечает, что они несущественны. Например, Эгге сообщает – что, по словам Медведева, на Ленинградском железнодорожном вокзале Сталин нанес оплеуху главе ленинградского НКВД Медведю, лишь для того, чтобы потом заметить, что телохранитель Сталина Власик позже отрицал, что Медведь вообще присутствовал там. Эгге рассказывает еще один слух – что Ягода приказал всем в Смольном стоять по стойке смирно лицом к стене, когда вошел Сталин – но приводит в качестве первоисточников лишь сенсационную литературную халтуру Бастрыкина и Громцевой. «Доказательствами» Бастрыкина и Громцевой по поводу этого заявления являются лишь беседы с Тамми и Росляковым, которые рассказали это и другие подробности. Однако Эгге даже не сообщает нам этот факт. Это пример серьезных недочетов Эгге. Иногда он дает оценку своим источникам, а иногда не затрудняет себя этим.

Эгге тратит несколько страниц на пересказывание слухов – от Эми Найт, Александра Орлова, опять от Медведева, снова от Бастрыкина и Громцевой и от Никиты Хрущева – прежде чем признать, что слухи – это не история:

Но некоторые историки продолжают верить этим слухам; некоторые из них даже считают их почти подтвержденными фактами.

Немного дальше Эгге цитирует Рослякова касательно того, что произошло во время допроса Николаева Сталиным – а потом замечает, что Росляков был лишь в том же здании в то же время, но не присутствовал на разговоре! Так что – еще один слух.

Эгге неверно приводит высказывание Молотова Феликсу Чуеву о том, что зиновьевцы «использовали» Николаева. А потом Эгге заявляет, что Молотов противоречил себе самому.

Согласно Молотову, Николаев заявил, что данное убийство было идеологически мотивированным, т. к. он является сторонником Зиновьева. Тем не менее этот рассказ Молотова о Николаеве не вполне соответствует другим свидетельствам Молотова. Он тоже сказал, что Николаев, вероятно, не был ни правоверным зиновьевцем, ни правоверным троцкистом, но использовали его именно зиновьевцы (Эгге гл. 8).

Далее в примечании Эгге заявляет:

Во время бесед с Чуевым Молотов сказал, что Николаев действовал в одиночку.

А вот, что действительно сказал Молотов, по рассказу Чуева:

В тот же вечер мы поехали в Ленинград – Сталин, Ворошилов и я. Говорили с убийцей Кирова Николаевым.

Замухрышистого вида, исключен из партии. Сказал, что убил сознательно, на идеологической основе. Зиновьевец. Думаю, что женщины там ни при чем. Сталин в Смольном допрашивал Николаева.

– Что из себя представлял Николаев?

– Обыкновенный человек. Служащий. Невысокий. Тощенький… Я думаю, он чем-то был, видимо, обозлен, исключен из партии, обиженный такой. И его использовали зиновьевцы. Вероятно, не настоящий зиновьевец и не настоящий троцкист.

– Осужден был не один Николаев, а целый список, – говорю я.

Дело в том, что не за покушение они были осуждены, а за то, что участвовали в зиновьевской организации. А прямого документа, насколько я помню, что это было по решению зиновьевской группы, не было. Поэтому он как бы отдельно выступал, но по своему прошлому он был зиновьевец.

Таким образом, мнение Молотова, по сути, ясно: он считал, что Николаев действовал «как бы отдельно». Иными словами, Молотов подтвердил версию советской власти 30-х годов.

Итак, Эгге сильно исказил слова Молотова. Однако в любом случае мнение Молотова, изложенное спустя более 40 лет, не является доказательством. Эгге признает это сам (Эгге глава 8, прим. 39). Более того, Молотов не участвовал в расследовании и, очевидно, не имел подробных сведений о нем. Как и все остальное Политбюро, и сам Сталин, Молотов был загружен другими делами. Так почему же Эгге приводит это мнение, причем приводит неточно?

Эгге начинает рассматривать использование допросов в качестве свидетельств, но потом делает следующее заявление:

Очевидно, что протоколы допросов дела по убийству Кирова не дают полной картины того, что происходило в ходе этих допросов. Особенно явным это стало после того, как Сталин решил, кого именно следует сделать козлами отпущения; ясно, что после этого протоколы допросов искажали реальное положение дел. Частично виновных вынуждали давать показания, которые соответствовали сценарию, созданному следователями (Эгге 115).

Употребление Эгге слов «очевидно», «особенно явным», «ясно, что» – определенный признак того, что у него нет доказательств. Конечно, ни одно из этих утверждений вовсе не является ни «ясным», ни «очевидным». В другом месте этой книги мы продемонстрировали, что Сталин обратил внимание следователей на зиновьевцев гораздо позднее, после того как имена Зиновьева и Каменева всплыли на допросах. Эгге либо не понимает этого, либо скрыл это от читателей.

Затем Эгге говорит:

Однако есть все основания полагать, что ранние протоколы, несмотря на все их недочеты, были менее тенденциозными и вызывают больше доверия, чем те, которые составлялись для того, чтобы загнать подследственных в угол (гл. 8).

Это не более чем голословные, бездоказательные утверждения Эгге, направленные на то, чтобы дискредитировать более поздние допросы в умах его читателей. Если бы это была правда, Эгге рассказал бы нам, что это за «все основания». Далее Эгге совершенно бездоказательно утверждает, что более поздние допросы «составлялись для того, чтобы загнать подследственных в угол», что бы это ни значило. Вообще, ни один следователь никогда не считает, что самые ранние заявления подозреваемого – самые правдивые. Обычное дело для виновного сначала отрицать, а потом постепенно раскрывать все больше и больше информации. Так было и с показаниями Николаева, как мы показали выше.

Хотя Эгге неоднократно пытается дискредитировать доказательства заговора, он не может убедить даже себя самого. Например, он заявляет:

Однако показания Кацафы о том, что он слышал, как Николаев разговаривает во сне, не являются достаточно надежными. Скорее всего, Кацафу попросили сделать такое заявление для того, чтобы дать следователям предлог для ареста Шатского и Котолынова (Эгге гл. 8).

Эгге не говорит, в чем слова Кацафы «недостаточно надежные». И потом Эгге признает, что это объяснение не может быть правдивым:

Но почему тогда Агранов в тот же день говорит о них в докладе Сталину как о «троцкисте» и «анархисте?» (там же).

Эгге пытается дискредитировать допрос от 6 декабря, на котором Николаев назвал некоторых из своих сообщников-зиновьевцев, заявляя, что у него должны были быть «конкретные доказательства».

Но Николаев не мог представить никаких конкретных доказательств таких обвинений (там же).

Это нонсенс, особенно отчаянный шаг со стороны Эгге. Что подразумевает Эгге под «конкретными доказательствами»? Неужели он ожидает, что все «настоящие» заговорщики носят с собой список своих собратьев по заговору и планы их подпольной деятельности? А иметь их при себе после шести дней в тюрьме? Это примечание еще одна «байка» – признание того, что он никак не может дискредитировать признания, сделанные зиновьевцами-заговорщиками.

Затем Эгге рассказывает о том, как Николаев объявил голодовку, дважды пытался покончить с собой и заявил, что его «мучают». Эгге не сообщает читателям, что все эти подробности исходят от Юрия Седова и что в подтверждение их правдивости так и не было представлено никаких «конкретных доказательств» (воспользуемся словами самого Эгге).

На следующей странице мы подходим к главной лжи в книге Эгге. Он пишет:

Протоколы допроса Николаева отражают два возможных сценария следователей. Результат первого – это первоначальные уверения Николаева в том, что он один осуществил убийство, что может указывать на его намерение скрыть вину других лиц, замешанных в преступлении. После того как ему создали хорошие условия содержания в тюрьме и пообещали сохранить жизнь, что не принесло желаемого результата, к нему применили жесткое давление (возможно, даже пытки), в результате чего он был сломлен и признал существование заговора с участием «Ленинградского центра». Эта интерпретация соответствует сталинской версии убийства. В противном случае следует допустить, что, отрицая наличие сообщников, Николаев говорил правду. Однако постепенно, под влиянием обещаний и угроз, он признал участие в заговоре бывших зиновьевцев, что соответствовало желанию московских следователей (после того как они взяли следствие в свои руки). Исходя из того, что мы знаем сегодня, нет никаких сомнений, что вторая интерпретация соответствует истине. Очевидно, что причиной голодовки Николаева и попытки самоубийства были муки совести, которые он испытывал, оговаривая невиновных людей (там же).

Наконец-то Эгге признает, что у него нет абсолютно никаких доказательств того, что признания Николаева были ложными. Такие выражения, как «нет никаких сомнений» и «очевидно», заменяют Эгге доказательства, ибо таковых у него нет. Эгге приходится зайти еще дальше. Он также вынужден «допустить», что «очевидно» то, что, как мы увидим позднее, признания всех остальных обвиняемых тоже фальшивы.

Это самое явное признание, какое мы только могли бы пожелать, того, что у Эгге нет абсолютно никаких доказательств в подтверждение его гипотезы, что Николаев был «убийцей-одиночкой», а все остальные подсудимые были невиновны, «ложно обвинены». Если Эгге собирается «допускать», отметая все доказательства, которые у нас есть, зачем вообще рассматривать доказательства? В сущности, зачем вообще писать книгу, если ты собираешься игнорировать все доказательства?

Эгге попросту лжет о латвийском консуле Бисениексе – либо, возможно, он просто не исследовал этот вопрос:

Латвийский консул Георг Бисениекс отрицал какие-либо связи с Николаевым и Котолыновым; проверка архивов Министерства иностранных дел Латвии также ничего не выявила… Похоже, на Николаева оказывалось сильное давление с тем, чтобы он признавался в том, чего от него требовали следователи; все это выглядит полной фальсификацией (Эгге гл. 8).

Лено, который тоже хотел бы отмести любые обвинения против Г. Бисениекса, признает, что латвийское консульство было источником антисоветской пропаганды, что Николаев оказался прав в отношении внутренней планировки консульства Латвии и безошибочно выбрал Бисениекса из предъявленных для опознания фотографий (Л 299–300). Эгге заявляет:

…нет никаких свидетельств таких «связей», и это «консульское дело» представляется маловероятным.

Фактически Лено приводит веские доказательства в подтверждение заявлений Николаева против Бисениекса (Л 384). Эгге не упоминает ничего из этого. Может быть, он не имел доступа к этим материалам? Но в таком случае Эгге, как Кирилиной и Лено, следовало признаться своим читателям, что они не имели доступа ко всем материалам расследования (Лено все-таки признает это), и затем учесть этот факт в своих исследованиях и выводах. Эгге подводит своих читателей в этом отношении.

Эгге делает интересное признание в отношении «Обвинительного заключения»:

Кирилина утверждает, что обвинение было сфабриковано. При этом в значительной степени оно отражало содержание протоколов допросов.

Хоть Эгге и не хочется говорить, что Кирилина ошибается, он указывает, что она здесь лжет: обвинение отражает протоколы допросов. Однако потом Эгге фальсифицирует факты по-своему:

Но следует иметь в виду, что эти протоколы грубо и тенденциозно отображали показания, полученные во время допросов. Встречи старых товарищей, чаще всего лишенные какого-либо политического содержания, превратились в собрания членов контрреволюционной организации.

У Эгге нет абсолютно никаких доказательств в подтверждение этих заявлений. Он просто-напросто решает заявить, что все свидетельские показания фальсифицированы! Разумеется, у него нет никаких доказательств для этого. И это еще одна «байка» со стороны Эгге – он решил проигнорировать все факты и высосать свои выводы из пальца!

Эгге описывает следующий случай, словно он произошел на самом деле во время судебного заседания:

Когда в зал суда вызвали Николаева, то сначала он отказался от своих показаний на допросах и утверждал, что убийство Кирова планировал он один (Эгге гл. 6).

Лено (на с. 359) замечает, что письмо Агранова Сталину не отмечает «этот неудобный момент», который, конечно, не отражен и в судебном протоколе. Однако Лено также сообщает, что эта деталь появилась лишь в 1956 г., когда сторонники Хрущева под руководством Поспелова и Серова изо всех сил старались опровергнуть «версию заговора» 1930-х годов и уничтожали улики (дело «Свояки») и утаивали другие свидетельства даже от членов Президиума, таких как Молотов, которым не доверял Хрущев.

Лено не указывает тот факт, что Хрущев жестоко отомстил некоторым из тех, кто не говорил ту ложь, которую он хотел услышать от них[60], и это было хорошо известно, особенно людям из органов бывшего НКВД, а позднее МГБ/МВД. Поэтому любой, допрашиваемый дознавателями Хрущева, имел вескую причину рассказать все, что Хрущев хотел от него услышать!

Даже если мы отбросим это, остается еще вопрос о критике первоисточников, и тут Эгге отказывается от своей ответственности. У нас нет причин сомневаться в признаниях подсудимых 1934 г., в то время как у нас есть веская причина подвергать сомнению все, что предъявили дознаватели Хрущева, поскольку мы знаем, что они лгали и уничтожали улики. Эго важный и интересный вопрос, который Эгге был обязан поставить перед своими читателями, но он этого не делает.

Таким образом, Эгге прав, до известной степени, когда он пишет:

Ни реакция Николаева, ни его заявление о том, что он действовал в одиночку, в протокол заседания суда не попали.

Вопрос в том: происходило ли это все вообще? Нет веских причин полагать, что это имело место.

Эгге виновен в явной лжи, когда он пишет, что все подсудимые (кроме Николаева) отрицали, что знали о плане убийства Кирова:

При этом все они отрицали, что причастны к убийству Кирова или знали о планах убийства (Эгге гл. 8).

Эта сноска Эгге относится к «Ответу Яковлеву» и к статье Юрия Седова в «Труде» за декабрь 1990 г. Однако Эгге также изучал книгу Кирилиной и часто ее цитирует. А Кирилина заявляет, что Соколов признал, что он знал о намерении Николаева убить Кирова, но тем не менее попытался достать ему билет в Смольный (К 286, 299). К тому же, по словам Кирилиной:

На следствии и сначала на суде Антонов, Юскин, Звездов, Соколов дали признательные показания о своем участии в террористической группе и подготовке убийства Кирова и дали подобные показания и на других участников процесса (К 301).

Так как Эгге изучал книгу Кирилиной, мы должны заключить, что он сознательно исключает эти доказательства. Мы можем предположить, что Эгге замалчивает этот факт, потому что он (т. е. этот факт) подтверждает теорию, что Николаев действовал в составе зиновьевского заговора, и поэтому не согласуется с предвзятой идеей Эгге о том, что Николаев был «убийцей-одиночкой». Эгге признает свидетельские показания Кацафы 1950-х годов о «последних словах» Котолынова, в которых он предположительно сказал, что все подсудимые за исключением Николаева были невиновны. Даже Лено отказывается от этой истории (Л 370–371).

Эгге просто отвергает факты, которые не соответствуют его выводу. Например, он заявляет:

Многие протоколы допросов были фальсифицированы, и подследственные их не подписывали (Эгге 128).

Однако он не приводит абсолютно никаких доказательств, что был фальсифицирован хотя бы один-единственный протокол допроса. Не указывает он и конкретно, какие именно не были подписаны. Этот последний пункт вызывает интерес. Эгге приводит цитаты из фонда Ежова. Вероятно, что протоколы допросов в этом фонде были копиями, а не оригиналами. Конечно же, делалось несколько копий – для обвинителя, самих следователей и, вероятно, для Сталина. Подписывался лишь оригинал. Тем не менее Эгге вообще не рассматривает этот вопрос.

Кроме того, Эгге заявляет:

На допросах Николаев практически никогда не упоминался как участник «Ленинградского центра», однако по настоянию Сталина был включен в его состав (Эгге 128).

Эгге не представляет абсолютно никаких доказательств в подтверждение этого заявления – которое, между прочим, не делали ни Лено, ни Кирилина. Как мы видели в предыдущей главе, Звездов указал конкретно на Николаева как на члена состава группы зиновьевцев, и Лено воспроизводит его заявление по этому поводу (Л 310–311). В отношении Ленинградского центра Эгге опять занимается фальсификациями. Он пишет:

Обвинительное заключение основывалось исключительно на показаниях тех подсудимых, которые утверждали, что такой центр существует, и называли имена его предполагаемых членов. Никто больше никогда не упоминал, что этот центр вообще ведет какую-либо деятельность (Эгге 128).

Это неправда. Ранее в этой книге мы приводили цитату из свидетельских показаний Николаева, что Котолынов лично помогал обучать его и что несколько других обвиняемых помогали ему следить за передвижениями Кирова. Несколько подсудимых назвали Румянцева руководителем центра, который кроме того поддерживал связь с Московским центром.

Эгге цитирует показания Макарова за 1961 г. о том, что следователи применяли «провокационные методы». – Что это? «Моральное и физическое давление», чтобы вынудить их подписать протоколы. Лено демонстрировал, что Хрущев пытался ложно обвинить Сталина и фальсифицировал материалы, а мы продемонстрировали в другом месте этой книги, что Макаров серьезно ошибался по поводу другой подробности в его показаниях. Его показания не являются надежным первоисточником.

Эгге снова лжет по поводу «дневника» Николаева. Он заявляет:

Как уже сказано в гл. 4, эти записи свидетельствуют о том, что мотивы убийства носили чисто личный характер. Однако следователи придали этим записям другое значение: Николаев якобы вел свой дневник для того, чтобы ввести следствие в заблуждение. По их мнению, дневник является изощренной уловкой, направленной на то, чтобы отвести подозрения от зиновьевцев, планировавших в политических целях теракты (Эгге гл. 8).

Однако Эгге скрывает от своих читателей то, что сам Николаев признал это, как показывает уже приводившийся нами отрывок из «Обвинительного заключения»:

Здесь же следует отметить, что в целях сокрытия следов преступления и своих соучастников, а также в целях маскировки подлинных мотивов убийства т. Кирова обвиняемый Николаев Л. заготовил ряд документов (дневник, заявления в адреса различных учреждений и т. п.), в которых старался изобразить свое преступление как акт личного отчаяния и неудовлетворенности, в силу якобы тяжелого своего материального положения, и как протест против «несправедливого отношения к живому человеку со стороны отдельных государственных лиц» (т. 1, л. 6).

Обвиняемый Николаев Л. сам признал лживость и вымышленность подобного рода версии, объяснив, что эту версию он создал по предварительному соглашению с членами террористической группы, решившей изобразить убийство т. К и р о в а как индивидуальный акт и тем самым скрыть подлинные мотивы этого преступления.

В показаниях от 13 декабря с. г. Н и к о л а е в Л. так прямо и говорит:

«…Я должен был изобразить убийство Кирова как единоличный акт, чтобы скрыть участие в нем зиновьевской группы» (т. 1, л. 266).

Это обстоятельство находит свое подтверждение также и в том, что, как это исчерпывающим образом установлено в процессе расследования, обвиняемый Николаев Л. решительно и систематически отклонял всякие предложения об его устройстве на работу, ссылаясь то на слабое состояние своего здоровья и необходимость лечиться, то на какие-либо иные обстоятельства, препятствующие якобы его поступлению на службу.

Эгге просто-напросто объявляет показания Николаева «очевидно абсурдными» (Эгге 129). Это просто уловка со стороны Эгге, попытка скрыть тот факт, что все факты подтверждают гипотезу, что Николаев действовал от имени подпольного зиновьевского заговорщического центра, и что у него нет вообще никаких доказательств, которые опровергли бы эту гипотезу.

Подобно Лено, Эгге цитирует статью Люшкова в «Кайдзо» за апрель 1939 г., но он не определяет ее контекст – работа Люшкова заключалась в написании пропаганды для японской армии – и не указывает, что Люшков рассказал своим японским хозяевам противоположное тому, что он заявлял в этой статье (Эгге гл. 8). Бесчестность Эгге безгранична! Он заявляет:

Не остается ни тени сомнения в невиновности других обвиняемых по делу об убийстве Кирова и в том, что вся история «ленинградского центра» была придумана с целью нанести удар по оппозиции.

Еще один блеф или «байка»! Эгге понимает, что у него нет абсолютно никаких доказательств в подтверждение своего мнения, что Николаев был «убийцей-одиночкой». Поэтому он ограничивается тем, что уверяет нас, что нет «ни тени сомнения». Это бесчестность высшего порядка.

Эгге пытается оправдать показания, ссылаясь на «промывание мозгов», «верность партии» и «стокгольмский синдром». Но есть ли у него вообще хоть какие-то доказательства чего-нибудь из вышеперечисленного? Конечно, нет. Кроме того, Эгге заявляет:

В первом случае следователям удалось найти только пару обвиняемых, которые поддержали ложь Николаева.

Как мы видели, Кирилина говорит, что четверо из подсудимых признались. Но главным пунктом здесь является выражение «ложь Николаева». Эгге допускает, что Николаев лжет! У него нет доказательств в подтверждение этого утверждения. Если он собирается просто «допускать» то, что нужно доказывать – ошибка «подмены посылки желаемым для себя выводом» – тогда текст его книги становится не научным трудом, а лишь дымовой завесой для сокрытия того, что Эгге хочет протолкнуть хитростью свои предвзятые идеи под личиной «научного исследования». Эгге заявляет:

Именно Сталин приказал следствию сконцентрировать внимание на Зиновьевцах (Эгге 131).

Никто этого не отрицает. Вопрос вот в чем: что это значит? Мы подробно рассмотрели этот вопрос в нашем анализе книги Лено. Там мы демонстрируем, что Сталин сделал это, лишь когда уже было множество показаний о зиновьевцах от Николаева и других обвиняемых.

Касательно суда в январе 1935 г. над другими зиновьевцами Эгге заявляет:

Как уже говорилось в гл. 5, пресса объявила об аресте этих известных зиновьевцев, но к суду они еще не были привлечены из-за недостатка доказательств (Эгге гл. 8).

Очевидно, если бы Сталин захотел ложно обвинить этих людей, он мог бы сделать это. Следовательно, он не хотел этого. Если бы Сталин захотел фальсифицировать допросы этих подсудимых, это можно было бы сделать. Однако этого не сделали. Вместо этого общественности сообщили, что было «недостаточно доказательств». Советское правительство – «Сталин» – было более заинтересовано в доказательствах, чем Эгге – сегодня! Эгге заявляет:

В тот же день, 16 января, 77 человек из 137 были приговорены Особым совещанием к лагерным срокам или ссылке от 4 до 5 лет. Они были обвинены в принадлежности к «контрреволюционной зиновьевской группе» в Ленинграде, руководимой Сафаровым, Залуцким и другими. В число осужденных входила мать Николаева, его сестры и несколько других родственников, один из соседей Николаева, а также жена Юскина Анна.

У нас нет причин полагать, что тут с родственниками Николаева обошлись несправедливо. Нам известно, что Николаев потянул за собой своих сестер, а также брата (которые тоже признались) и своего шурина. Мы также знаем, благодаря Эгге, что Анна Юскина на допросе признала, что оказывала влияние на Николаева в его антисоветских взглядах и критике партийного руководства. И это только то, что она признала! Эгге цитирует эту информацию в примечании 108 к этой главе. Конечно, у нас тоже нет всех следственных материалов.

Эгге называет ленинградский и московский центры «мифическими»:

Вместе с тем процессы по делу мифических членов «Ленинградского и Московского центров»… (Эгге 133).

Несмотря на это у нас есть много показаний о них.

Эгге продолжает:

Однако скоро начались и казни некоторых арестованных. Так, жена Николаева Мильда Драуле, ее сестра Ольга и муж Ольги Роман Кулишер были приговорены к смертной казни Военной Коллегией Верховного Суда СССР, т. е. тем же органом, который вынес приговоры Николаеву и его сообщникам.

Сводный брат Николаева Петр также был расстрелян. Старшая сестра Николаева, Екатерина Рогачева, 16 января была приговорена к 5 годам лагерей, тремя годами позже «тройка» приговорила ее к расстрелу. Подобные «тройки» обычно состояли из двух сотрудников НКВД и судьи; после 10–15 минут совещания они оглашали приговор по делу или же по группе дел.

Эгге даже не задает единственный уместный здесь вопрос: какие улики были против них? У нас есть лишь несколько цитат из нескольких допросов Мильды Драуле, но из них мы знаем, что она потянула за собой и других членов семьи. Петр Николаев признался, что помогал Николаеву.

Что же касается казни Рогачевой несколько лет спустя, то почему Эгге не сообщает нам причины?

Эгге явно хочет создать впечатление, что все эти люди были «невиновны» – хотя мы знаем, что против них были улики. Что касается казни Рогачевой три года спустя, то нам все-таки кое-что известно – хотя Эгге скрывает эти сведения от нас. На веб-странице общества «Мемориал» мы можем прочитать следующее:

Рогачева Екатерина Васильевна

Родилась в 1899 г., русская, уроженка д. Мельговщина Гдовского р-на Лен. обл.; член ВКП(б) в 1918–1934 гг.; председатель профкома банно-прачечного треста («Родная сестра Николаева, который произвел зверское убийство С. М. Кирова»).

Проживала: г. Ленинград.

Арестована 1 декабря 1934 г.

Приговорена: Особым совещанием при НКВД СССР 16 января 1935 г., обв.: за «активное содействие контрреволюционной зиновьевской группе».

Приговор: на 5 лет концлагеря.

Источник: Ленинградский мартиролог т. 8 (готовится к печати).

Эгге показывает, что существуют и другие, возможно, многие другие, допросы, которые доступны для ученых. Но в других отношениях работа Эгге похожа на книги Кирилиной и Лено. Эта работа полезна в отрицательном смысле: она подтверждает то, что мы уже знали – что нет первичных источников или доказательств, которые могут ставить под сомнение исследования декабря 1934 г., или что подсудимые на суде были виноваты.

Мы тоже обсуждали вопрос о доказательствах, существование которых можно разумно ожидать в деле о заговорах. Имея преимущество писать годы спустя после статьи Жукова, мы привели огромное количество доказательств, которые подтверждают гипотезу, что заговоры, на которые ссылаются в Деле Кирова, Кремлевском деле, на Московских процессах и в Деле Тухачевского, были реальны. Сейчас мы имеем гораздо больше документальных доказательств, чем было у Жукова в конце 1990-х годов. Для каждого объективного ученого, как и для Жукова, доказательств об этих заговорах несметное количество. Большинство исходных документов в делах о заговорах 1930-х годов все еще классифицируется сегодня в России как совершенно секретные. Несомненно, только очень немногим привилегированным исследователям позволили увидеть некоторые из них. Но доступ к другим свидетельствам запрещен даже для них. Все свидетельства из этих архивов, которые уже были опубликованы, были, очевидно, либо официальными, либо полуофициальными – т. е. их нельзя было опубликовать без разрешения одного или другого официального органа. То, что различные архивы пребывают в ведении разных ведомств, несомненно, объясняет публикацию таких документов, как поразительные досудебные признания Генриха Ягоды и других, опубликованные крошечным тиражом в 200 экземпляров в 1997 г. Однако даже это количество проконтролировали основные историки крайне антикоммунистического толка.

У нас есть также два отчета «Комиссии Шверника», сделанные для Хрущева в начале 1960-х годов, «Записка» и «Справка». У нас есть тома официальных документов, включая «реабилитационные отчеты» горбачевских времен, и многие другие документы в официальных сборниках. Весь этот материал был опубликован учеными с сильным антикоммунистическим и антисталинским уклоном. Тем не менее результат всегда один и тот же. Все свидетельства первоисточников подтверждают, что заговоры 1930-х годов действительно имели место.

Единственный неофициальный источник публикации все еще секретных документов из бывших советских архивов, которые имеют отношение к заговорам 1930-х годов, – Архив Волкогонова. Дмитрий Волкогонов был ярым антисталинистом и был в хороших отношениях как с Горбачевым, так и с Ельциным. Можно предположить, что его помощники в исследованиях вынесли бы любые документы, которые в какой-то степени подтверждали взгляды их шефа. Но все документы в этом архиве, которые имеют отношение к заговорам 1930-х годов, скорее подтверждают, а не оспаривают существование заговоров и вину подсудимых. Мы раскопали в этом архиве несколько признаний из расследования по делу об убийстве Кирова в декабре 1934 г. и привели их в этой книге. Ни Кирилина, ни Лено не использовали их.

У нас все-таки есть некоторые несоветские доказательства, свидетельствующие о существовании этих заговоров: свидетельство Люшкова, сделанное во время его пребывания за пределами СССР, и подтверждение Валентина Астрова его признаний 1937 г. Эти свидетельства не только интересны сами по себе. Подтверждая заговоры, они также подкрепляют свидетельства советских расследований, включая досудебные допросы и показания на суде. Мы тоже имеем свидетельства Эмбер-Дро о намерении Бухарина и его группы убить Сталина. Мы имеем письма и другие документы из Архива Троцкого, которые свидетельствуют о фактическом существовании блока троцкистов, зиновьевцев и других оппозиционных групп и о связях Троцкого с Радеком и через блок с Зиновьевым и Каменевым.

Есть две возможных гипотезы, которые могли бы объяснить огромное множество доказательств, которые мы сейчас имеем, подтверждающих существование заговоров в 1930-е годы:

Несмотря на попытки превратить убийство Кирова в загадку, оно таковой не является. И никогда не было загадкой. Утверждение, что это загадка, является частью паутины лжи, сплетенной вокруг этого события почти с того самого дня, когда был убит Киров.

Именно Лев Троцкий еще в декабре 1934 г. был первым известным человеком, который заявил, что убийство является загадкой:

Убийство Кирова в течение нескольких недель оставалось полной загадкой… Было, однако, ясно, что указание на «группу Зиновьева» сделано не случайно: оно не могло означать ничего иного, как подготовку судебной «амальгамы», т. е. заведомо ложного пристегивания к убийству Кирова людей и групп, которые не имели и не могли иметь ничего общего с такого рода террористическим актом…

Николаев оказывается террористическим агентом внутрипартийной оппозиции, во главе которой стояли бывший председатель Коминтерна Зиновьев и бывший председатель Политбюро Каменев, сочлены Сталина по «тройке». Ясно, почему мы назвали сообщение ТАСС величайшей сенсацией. Мы можем теперь назвать его заодно и величайшей ложью.

Эта статья заняла целый выпуск № 41 «Бюллетеня Оппозиции» Троцкого за январь 1935 г.[61] На протяжении всей статьи Троцкий повторяет снова и снова, что обвинительное заключение было ложью, а подсудимые были арестованы по ложным обвинениям. Более того, Троцкий предсказывает, что троцкизм и он сам будут обвинены в соучастии в убийстве Кирова:

…Тогда же, в беседе с одним из друзей (извиняюсь за эти личные подробности, но они необходимы для понимания психологической подоплеки дела), я сказал: «на этом этапе дело не остановится; завтра они выдвинут троцкизм».

В приложении Троцкий замечает, что он действительно был назван в обвинительном заключении.

Троцкий описал свой мнимый мотив, по которому он написал статью:

Перерезать дорогу подготовляемым новым амальгамам можно только одним путем: разоблачить замысел заранее.

Троцкий заявил, что Зиновьев, Каменев и остальные наверняка невиновны, потому что так же, как и он, были марксистами, которые отреклись от индивидуального терроризма.

Они не могли внезапно поверить в пригодность индивидуального террора для изменения социального строя…

В этом исследовании мы рассмотрели свидетельства, что сын Троцкого Седов не отрекся, а наоборот, принял терроризм. Логика Седова была такой же, какую провозглашали Каменев, Зиновьев и другие подсудимые: насилие было единственным способом, которым можно было устранить сталинское руководство. Мы отмечали, что в своей опубликованной работе Седов также отвергал «террор» самым решительным образом и что у Седова не было политической программы, независимой от его отца. Другие ученые доказали, что Троцкий лгал без колебаний в своих статьях ради политической выгоды. Но мы знаем больше: что Троцкий намеренно лгал конкретно в этой статье. Из Гарвардского архива Троцкого мы знаем, что в 1932 г. советские троцкисты, включая И. Н. Смирнова, образовали блок с Каменевым и Зиновьевым, среди прочих, и Сафаровым, который вскоре вступил в него.

Ученый троцкист Пьер Бруэ заявил без доказательств, что этот блок был «эфемерным» и не просуществовал и года после его образования. Но даже Бруэ знал, что это неправда. В биографии Седова за 1993 г. Бруэ писал:

Лёва был в своей стихии. Позже он напишет в международный секретариат (4-го Интернационала) эту фразу, одновременно скромную и торжествующую: «И. Н. Смирнов и другие, покинувшие нас, со временем вернулись».

Бруэ датирует это примечание маем 1934 г.:

Седов Л. «Положение левой оппозиции в СССР» (нд, май 1934 г.), реферат в архивах СИ. библиотеки Дж. Рус и Таминент, Нью-Йорк.

К маю 1934 г. И. Н. Смирнов был уже под арестом – арестом, который был предсказан в письме Седова Троцкому за 1934 г. Но среди «других, покинувших нас, которые вернулись», были, естественно, Радек, Сокольников и Пятаков. Мы знаем о письме Троцкого Радеку, и мы знаем благодаря тому, что Седов «проговорился» в январе 1937 г., что они поддерживали связь с Зиновьевым и Каменевым, а также с Радеком.

Следовательно, Троцкий уже лгал в этой статье за декабря 1934 г. об убийстве Кирова. Как написал Арч Гетти,

Здесь дело в том, что Троцкий лгал… он имел веские причины лгать. Но то, что он сказал, было неправдой. Она была не «объективна». Подобно сталинистам Троцкий был из прагматической, утилитарной большевистской школы, которая ставила потребности движения выше объективной истины (H-RUSSIA 24 ноября, 1998).

Будучи историками, мы не можем винить Троцкого за ложь. Несомненно, никакая подпольная законспирированная сеть не может существовать безо лжи. Но это также означает, что мы не можем принять то, что он писал для публики, в качестве правдивой картины того, о чем он думал и во что верил. Согласно свидетельствам, Троцкий непосредственно участвовал в убийстве Кирова через своих приверженцев, которым он отправлял свои приказы. То, что Троцкий отрицал это, не должно увести нас в сторону от фактов, так как мы знаем, что Троцкий лгал, когда считал это выгодным для себя.

В интересах Троцкого было изобразить убийство Кирова как загадку, чтобы предвосхитить и попытаться опровергнуть заранее обвинения против него самого, которые, как он знал наверняка, неизбежно возникнут, если заговор раскроют.

В свете более поздних показаний кажется ясным, что Троцкий подозревал, что его собственная роль в этом блоке, вероятно, всплывет рано или поздно. Это, по-видимому, и было причиной, чтобы, как он выразился, «раскрыть план заранее» – показать, что НКВД вскоре обвинит его.

Однако взгляды Троцкого в основном оказывали влияние на его приверженцев – а их у него было очень мало. Немногие обращали внимание на то, что писал Троцкий, пока Никита Хрущев не произнес свой печально известный «Закрытый доклад» ХХ-му съезду Партии в феврале 1956 г., в котором он беспощадно раскритиковал Сталина (и Лаврентия Берию). В этом докладе Хрущев также объявил убийство Кирова «загадкой».

Следует сказать, что обстоятельства, связанные с убийством т. Кирова, до сих пор таят в себе много непонятного и загадочного и требуют самого тщательного расследования. Есть основания думать, что убийце Кирова – Николаеву кто-то помогал из людей, обязанных охранять Кирова. За полтора месяца до убийства Николаев был арестован за подозрительное поведение, но был выпущен и даже не обыскан. Крайне подозрительным является то обстоятельство, что, когда прикрепленного к Кирову чекиста 2 декабря 1934 года везли на допрос, он оказался убитым при «аварии» автомашины, причем никто из сопровождающих его лиц при этом не пострадал. После убийства Кирова руководящие работники Ленинградского НКВД были сняты с работы и подвергнуты очень мягким наказаниям, но в 1937 году были расстреляны. Можно думать, что их расстреляли затем, чтобы замести следы организаторов убийства Кирова.

Еще до этой речи Хрущеву удалось потребовать пересмотра убийства Кирова через Президиум (новое название Политбюро с октября 1952 г.). Определив акт Николаева, как имевший «политический характер», и запросив информацию о деятельности различных заговорщических групп в Ленинграде в то время, «комиссия Молотова» 23 апреля 1956 г., по существу, заново подтвердила выводы декабря 1934 г.

Однако люди Хрущева, включая начальника КГБ Ивана Серова и прокурора Романа Руденко, подготовили доклад приблизительно в это же время, который определил «новую линию»: что Николаев был «убийцей-одиночкой». Это стало основной позицией в хрущевскую эпоху, как обильно подтверждает документами книга Лено.

Во фрагменте, который мы привели в другом месте этого исследования, Лено признает последствия «переписывания» Хрущевым убийства Кирова следующим образом:

Если официальные обвинения в первых двух процессах – что бывшие приверженцы Зиновьева замыслили заговор с целью убийства Кирова – были полностью поддельны, то обвинительные заключения во всех последующих показательных процессах рухнули… Однако если была какая-то правда в обвинении, что зиновьевцы замыслили заговор с целью убить Кирова, тогда это сохраняло возможность доказать, что последующие процессы тоже были обоснованы, по крайней мере, частично. Поэтому Серов и Руденко… предпочли создать четкий аргумент, что Николаев не имел вообще никаких связей с бывшими зиновьевцами, осужденными на процессе «Ленинградского Центра» (Л 591–592).

Затем Лено рассматривает «дымовую завесу» Хрущева – сознательный план фабрикации фальшивой версии убийства Кирова, которая включала уничтожение одних свидетельств и сокрытие других свидетельств от комиссии Молотова, которая была сформирована для раскрытия «загадки» убийства Кирова.

Мы согласны с анализом Лено до этого места. Но Лено не удается проследить последствия собственного вывода. Люди Хрущева не хотели знать правду об убийстве Кирова – или, возможно, точнее, они не хотели, чтобы кто-то еще знал о нем правду. Они хотели смошенничать ради политических целей. Эта заранее поставленная цель разрушительно скомпрометировала расследование Хрущева с самого начала, как это и планировалось. Лено признает это, хотя ему не удается оценить должным образом следствия этого. Ибо доказав, что хрущевское расследование было мошенничеством, Лено затем принимает вывод этого же расследования, гипотезу об «убийце-одиночке».

Действительно ли Лено верит, что следствие Хрущева, которое отказалось от объективности и преследовало предвзятый вывод с самого начала, все равно каким-то образом против своего желания наткнулось на истину? Очевидно, да. Лено чрезвычайно противоречив в отношении Хрущева и всего, что тот делал. Доказав читателям, что поддерживаемое Хрущевым исследование убийства Кирова было нечестным с самого начала, Лено все-таки уверяет нас, что оно добралось до правды. Затем Лено делает дальнейшее допущение, что другое исследование, которые провели люди Хрущева – исследование, которое, предположительно, установило «гнусные преступления» Сталина и «соучастие… в массовых убийствах» его главных сторонников, – то исследование было, так или иначе, честным.

Например, после относительно подробного рассмотрения того, как сторонники Хрущева влияли на следствие по делу Кирова, Лено заявляет следующее:

Никто не «оправдывал» Сталина в этот момент – хрущевцы раскрыли многие из его самых гнусных преступлений, а также соучастие Молотова, Кагановича, Маленкова, Берии и других в массовых убийствах (Л 604).

Уж кому-кому, а Лено должно быть известно: до сего момента ни одно из обвинений Хрущева и его приверженцев в преступном поведении или массовых убийствах против Сталина и его соратников не подтвердилось.

Например, исключительно каждое из обвинений Хрущева, выдвинутых против Сталина и Берии в «Закрытом докладе», является ложным. Каждое заявление против Сталина, сделанное Александром Шелепиным в его речи перед XXII съездом Партии, является ложным. Маршалу Жукову предоставили мошеннически скомпилированные документы, которые он прочел вслух на Июньском Пленуме Центрального Комитета 1957 г., на котором Хрущев отстранил от должности сталинских сторонников Маленкова, Молотова, Кагановича и Шепилова.

Хрущев никогда не высказывал открыто своих истинных причин лживых нападок на Сталина и других. И, конечно, Хрущев никогда не опубликовывал доказательств в подкрепление своих утверждений; впоследствии было доказано, что те немногие документы, которые он все-таки процитировал, были фальсифицированы. Стоит нам распознать для чего этот безмерный обман, как снова с еще большей силой встает вопрос: почему Хрущев это делал?

Поколение спустя Михаил Горбачев провел очень похожую атаку на Сталина, но с гораздо более очевидным мотивом – оправдать рыночную экономику капиталистического типа для советской системы и в конечном счете покончить с социализмом вообще. Действия Горбачева предполагают, что Хрущев затевал то же самое, но на более ранней стадии процесса. Однако возможны и другие объяснения. Некоторые предполагали, что Хрущев, вероятно, хотел прекратить переход власти от Первых секретарей партии к Советскому правительству.

Испытывая подозрения к Хрущеву, Лено полностью принимает исследования горбачевской эры. Это значит, что он также принимает выводы хрущевской эпохи, несмотря на несовместимые с этим выражения недоверия к ним. Он принимает книгу Кирилиной, которая основывается целиком на материалах горбачевской эпохи. Кирилина также исходит из предвзятой идеи, что Николаев был «убийцей-одиночкой», даже не делая вид, что она пытается решить вопрос, на который ранее не было дано ответа. Вся ее книга – упражнение на «допущение того, что следует доказать».

Лено заявляет, что пытается разрешить «загадку» убийства Кирова. Но на самом деле Лено не подходил к убийству Кирова как к преступлению, которое нужно раскрыть, или к проблеме, решение которой неизвестно. Вместо этого Лено написал свою книгу, чтобы представить наиболее обоснованную версию, какую только можно, для предвзятого мнения – гипотезы об «убийце-одиночке». Он игнорирует почти все свидетельства, которые несовместимы с этой гипотезой. Он перевирает свидетельства, с которыми он имеет дело, чтобы попытаться придать этому свидетельству вид, согласующийся с гипотезой об «убийце-одиночке». В конечном счете Лено явно терпит поражение в попытке отыскать доказательства, которые подтверждают эту гипотезу, тем не менее он делает вывод, что она правильна. Это означает, что Лено уже давно решил, каким должен быть вывод, до того как он занялся исследованием.

Дело Кирова открывает двери остальной верхушечной политике 1930-х годов. Следователи НКВД продолжали «тянуть за оборванный конец», как выразился Ягода, и продолжали разоблачать все больше и больше заговорщиков и заговоров. Мы можем проследить этот процесс в общем несмотря на постоянные отказы российских властей опубликовать эту документацию. Тем временем миновало более предписанных законом 75 лет со времени убийства Кирова и судебного процесса – периода, по прошествии которого в нынешней России такие материалы должны, по всей видимости, быть рассекречены. Однако российские власти продолжают держать в тайне много материалов по убийству Кирова. Хотя мы не знаем причины, одним из возможных объяснений является то, что свидетельства, будь они опубликованы, окончательно бы опровергли гипотезу об «убийце-одиночке».

В предыдущих главах мы дали краткое описание того, как из дела Кирова возникло «Кремлевское Дело», и как это привело к тому, во что вылился в Первый московский процесс августа 1936 г. На Августовском процессе 1936 г. наряду с некоторыми военными деятелями-троцкистами был назван Сокольников. Это привело следователей к Январскому процессу 1937 г., на котором было названо еще больше деятелей, и это привело к Делу Тухачевского в мае – июне 1937 г. и в конечном счете к Московскому процессу 1938 г. Тем временем все эти события, но особенно Дело Тухачевского, привели непосредственно к «Ежовщине», или «Большому террору», с июля 1937 по ноябрь 1938 г.

Это закончилось, лишь когда самого Ежова понудили уйти в отставку с поста комиссара НКВД, – фактически, когда он перестал верить в возможность того, что его собственный кровавый заговор будет успешным.

Когда Хрущев захватил власть в 1953 г., революции 1917 г. исполнилось 36 лет. Убийство Кирова произошло всего лишь 22 года назад, Московские процессы и «Ежовщина» все еще были свежи в памяти. Хрущев взял на себя невероятно смелую задачу полностью переписать историю, которая была очень недавней и известной десяткам миллионов людей. И его «переписывание» было радикальным. До этого Сталина расхваливали как героя десятки миллионов людей в СССР, не говоря уже о сотнях миллионах по всему миру. Хрущев не остановился на полпути – он пошел в лобовую атаку на Сталина и тем самым на недавнее прошлое советской истории.

В 1961 г. Хрущев возглавил вторую атаку на Сталина на XXII съезде Партии. Эта атака была, возможно, даже острее, чем та, которую он предложил пять лет тому назад.

На этот раз за ней последовал настоящий поток официально поддерживаемых исторических трудов, которые придали законченный вид исторической переоценке, осуществленной Хрущевым.

Это изобилие материала стало источником для антикоммунистической историографии на следующую четверть века с лишним, пока Горбачев не поддержал еще более далеко идущую ревизию истории СССР. Горбачев пошел дальше в том, что включил Хрущева и его современников, «антисталинистов» прежнего поколения, в число злодеев второго плана.

«Горбачевская» парадигма советской истории – версия «хрущевской» парадигмы, которая была версией советской истории, почти повсюду за пределами СССР и коммунистического блока в хрущевскую эпоху и после нее.

Эта парадигма советской истории – в другом месте я называл ее ради краткости «антисталинской» парадигмой – остается сегодня «господствующей» моделью. Большинство исследований проведено так, чтобы вписать их более-менее цельно, без разрывов в эту парадигму. Эта парадигма почти не оспаривается в академических журналах и издательствах. Редко кому-либо, кто все-таки осмеливается протестовать против нее, удается получить работу историка советского периода. И Лено, и Кирилина приспосабливают аргументы и выводы так, чтобы они в точности вписались в эту парадигму. Единственная «левая» версия советской истории, разрешенная в господствующей историографии, – это троцкистская версия, которая дает Льву Троцкому особую привилегию, доходящую до абсурда, но во всем остальном она напоминает все антисталинские мифы господствующей антикоммунистической парадигмы.

Однако эта господствующая парадигма «Хрущева-Холодной Войны-Горбачева-Троцкистско-антисталинская» достигает жалких и скудных результатов, когда тщательно рассматриваются доказательства к ней. Она состоит из ряда утверждений, ни одно из которых нельзя доказать с помощью имеющихся сейчас свидетельств. Это – советская история сталинского периода, которая широко «известна» и широко преподается и которая задает основу для большинства исследований по истории СССР, которые ведутся сегодня.

Убийство Кирова – фундаментальная часть этой парадигмы. Как замечал Лено в отношении людей Хрущева: если Николаев и остальные, осужденные с ним, действительно были членами подпольного террористического зиновьевского заговора, то существует возможность, что остальные предполагаемые заговоры 1930-х годов были реальны более или менее, как их описывали в то время. Это не только потребовало бы переписывания советской истории 1930-х годов. Это означало бы выбросить на свалку всю «антисталинскую» парадигму, которая систематизирует советскую историографию на Западе уже 50 лет и более 20 лет на территории бывшего СССР и России.

Имеет место масштабное «инвестирование» в эту историческую парадигму со стороны организаций и частных лиц. Оно является существенным не только для карьер множества историков. Это составная и к тому же существенная часть Холодной войны, рассказывающая о коммунизме.

Такая парадигма служит интересам влиятельных капиталистов, которые всегда жаждут принять аргументы, что невозможно положить конец эксплуатации человека человеком, что попытки покончить с ней ведут к еще большим ужасам, что те, кто хочет изменить мир путем коммунистической революции, на самом деле являются врагами человечества, потому что они могут лишь вызвать еще большие страдания и разрушения. Таким образом, «антисталинская» парадигма оказывает большую услугу делу эксплуатации и неравенства.

Подобно всем историческим парадигмам, «антисталинская» парадигма относительно невосприимчива к опровержению путем исследований. Ни одно исследование не может опровергнуть и ниспровергнуть парадигму. В то же время парадигма действует так, чтобы препятствовать исследованиям. Результаты исследований, которые не вписываются в парадигму, вероятно, просто проигнорируют или в лучшем случае сочтут неважными профессиональные историки в ведомственной структуре получения знаний – университетах и других научно-исследовательских институтах.

Настоящий труд, подобно работе, которую мы опубликовали ранее, и работе нескольких других исследователей, представляют собой прямой вызов и опровержение этой господствующей «антисталинской» парадигмы. Мы предрекаем, что его сочтут малозначимым. Однако он получит и теплый прием – со стороны тех, кто стремится не к совершенствованию господствующих антикоммунистических взглядов, а к истине. Он для тех читателей, которые ищут критического разбора и анализа.

На первых страницах своей 832-страничной книги Лено ссылается на то, что он называет «слоями доказательств» в деле об убийстве, самыми важными из которых являются:

1. Документы до убийства, касающиеся жизни Кирова и Николаева;

2. Материалы расследования убийства (Кирова) за декабрь 1934 г. – январь 1935 г.;

3. Документы из повторного «расследования» лет Большого Террора (1936–1938 гг.), многие из которых являются свидетельскими показаниями, данными под пыткой или под угрозой таковых (Л 8).

Лено не использует кавычки со словом «расследование», ссылаясь на расследование в декабре 1934 г. – январе 1935 г., но использует их в отношении расследования 1936–1938 гг. Он не поясняет эту разницу. Таким же образом Лено не заявляет о «пытках или угрозе применения пыток» в случае с расследованием 1934–1935 гг., но заявляет об этом в случае с расследованием 1936–1938 гг.

Читатель книги Лено обнаружит, что Лено все-таки рассматривает многие свидетельства следствия в декабре 1934 г. Лено предполагает, что некоторые признания, сделанные подозреваемыми в декабре 1934 г., вероятно, объясняются пытками, хотя он не представляет никаких свидетельств о таковых.

Признания ряда подсудимых на Кировском процессе в декабре 1934 г. приводят Лено в замешательство. Будь они подлинными, то весь тезис Лено – что Николаев был «убийцей-одиночкой» – полностью рушится. Однако Лено не может предъявить никаких доказательств, что они не подлинные, – например, что они были фальшивыми и либо давались по «сценарию», или же были получены от обвиняемых насильственным способом – «пытками или угрозой применения таковых», угрозами в отношении членов семей или какими иными средствами. В классическом примере «подмены посылки желательным для себя выводом» Лено просто допускает, что признания подсудимых на процессе в декабре 1934 г. были фальшивыми.

Лено никогда не рассматривает никаких – вообще ни одного – из множества документов за 1936–1938 гг., которые имеют отношение к убийству Кирова. Для любого объективного читателя, который имеет даже поверхностные знания об убийстве Кирова, это поразительное упущение, которое требует объяснения. Мы предполагаем, что Лено использует утверждение о пытках, чтобы избежать рассмотрения множества свидетельств, которые при рассмотрении, опровергают тезис его книги, что Николаев был «убийцей-одиночкой» и что все остальные, осужденные за участие в убийстве Кирова, были невиновны, но ложно обвинены Сталиным и/или НКВД. «Пытки» применяются в качестве «дымовой завесы» или «пугала», либо для того чтобы скрыть тот факт, что Лено уклонился от рассмотрения огромного множества важных свидетельств, либо чтобы «страхом» заставить читателя согласиться с решением Лено предположить, что весь этот материал был «сфабрикован» или вырван силой из подсудимых вопреки их воле. И тогда Лено не нужно вообще предоставлять аргументы или свидетельства, что дело было так.

Пугало «пыток» уже до этого применялось теми, кто пишет об истории СССР в 1930-е годы. Мы полагаем, что Лено делает как раз это в своей книге. Чтобы разогнать туман неразберихи, нам надо рассмотреть понятие «пыток» чуть более пристально.

Пытки и исторические проблемы, связанные с ними[62]

Со сталинских времен и по сей день никто не отрицал, что многие заключенные, арестованные по политическим обвинениям во время периода, когда Николай Ежов был главой (народным комиссаром) НКВД, особенно в период 1937–1938 гг., подвергались пыткам. «Реабилитационные» суды в хрущевские и постхрущевские времена часто «реабилитировали» подсудимых на основании того, что их пытали. Обычно это принимало форму объявления их обвинительных приговоров недействительными. В судебной процедуре даже в СССР в сталинскую эпоху показания, полученные от подсудимого с помощью пыток, были недействительны, и их по закону нельзя было использовать на суде.

То, что подсудимый подвергался пыткам, не значит, что подсудимый был невиновен. Это не является доказательством того, что подсудимый был невиновен. Однако часто ошибочно полагают так. В действительности существует много различных возможностей:

• Человек может быть виновен, подвергаться пыткам и признаться;

• Человек может быть виновен, подвергаться пыткам и не признаться;

• Человек может быть невиновен, подвергаться пыткам и признаться (чтобы прекратили пытать);

• Человек может быть невиновен, подвергаться пыткам и все-таки не признаться;

• Человек может быть невиновен, не подвергаться пыткам и все-таки признать вину в другом преступлении (примеры этого встречаются в реабилитационных документах);

• Человека могли пытать, но признать виновным по другим доказательствам, таким как показания других подсудимых или вещественные доказательства. Обычно вступают в действие другие показания, от других лиц, и другие свидетельства.

Не всегда легко установить факт, что кто-то действительно подвергался пыткам. Сам факт, что кто-то заявляет, что он признался, потому что его пытали, вряд ли заслуживает доверия. Есть много причин, по которым люди иногда хотят отказаться от признания вины. Заявление о том, что кого-то пытали, – это способ сделать это, сохранив какое-то достоинство. Чтобы быть достаточно уверенным, что человек подвергался пыткам, нам нужны дополнительные доказательства, такие как заявление или признание человека, который на самом деле пытал, подтверждающее свидетельство или телесные повреждения, соответствующие пыткам.

Когда нет вообще никаких доказательств, что подсудимого пытали, объективные ученые не имеют права делать вывод, что его пытали. Этот объективный момент часто пропускают, возможно, потому что «парадигма», что всех пытали и, таким образом, что все были невиновны[63], сильно воздействует на умы как исследователей, так и читателей.

Для наших целей как раз все это должно пригодиться, чтобы напомнить нам о необходимости доказательств.

• Мы не можем признать, что человека пытали без доказательств этого.

• Мы не можем признать, что человек был виновен или невиновен лишь потому, что его пытали, а тем более на основании одного лишь заявления, что он подвергался пыткам.

По каждому случаю нужно принимать решение индивидуально в соответствии с доказательствами, которыми мы располагаем. Самое важное, что мы не можем предположить, что показания были получены с помощью пыток, потому что нам это неудобно или противоречит нашей гипотезе. Это фактически то, что делает Лено снова и снова. Вместо того чтобы рассмотреть каждое свидетельство, включая свидетельства, если таковые существуют, того, что они были получены путем пыток или угроз, Лено отказывается рассматривать любые из досудебных или судебных свидетельств трех Московских процессов в августе 1936 г., январе 1937 г. и марте 1938 г. По сути, он просто категорически отвергает эти свидетельства. Множество этих свидетельств касаются непосредственно убийства Кирова.

На с. 9 Лено пишет:

Во время Большого Террора сотрудники НКВД пытали свидетелей, пока они не давали показания, подтверждающие фантастические обвинения в заговоре против бывших партийных лидеров. Это крайне недостоверная и внутренне противоречивая масса показаний замутила воды дела Кирова…

Лено демонстрирует здесь отсутствие объективности. Например, он использует слово «фантастический» в отношении обвинений против подсудимых Московского процесса и других совершенно субъективно. Это логическая ошибка, известная под названием «аргумент от недоверия», которая имеет следующий вид: П слишком невероятно (или я не могу представить себе, как только П может быть истинно); следовательно, П должно быть ложно.

Как поясняет статья в «Википедии», это форма аргумента от незнания. Истинность или ложность гипотезы или предположения должна доказываться с помощью доказательств. Она не может зависеть лишь от того, «верит» этому или нет данный индивидуум, ибо цитируя Гамлета: «Горацио, на небесах и на земле есть более того, чем философия твоя придумать может». Нет ничего объективно «фантастического» в признаниях. Слово «фантастический» – утверждение о человеке, который пользуется им, а не о самих показаниях.

Кажется, Лено пытается с помощью языковых средств убедить читателя позволить ему волшебными пассами избавиться от обязанности рассматривать все свидетельства. Употребление им слов «крайне недостоверный» и «внутренне противоречивый» также указывают на обман. Какой мерой он измерял степень надежности – что бы это ни значило – свидетельских показаний, Лено не сообщает нам. Конечно, он этого не делал. Как мы показываем в другом месте этого исследования, свидетельства об убийстве Кирова, которые мы находим в протоколах трех Московских процессов, гибельны для гипотезы Лено о том, что Николаев был «убийцей-одиночкой». Вместо того чтобы внимательно рассмотреть эти свидетельства и попытаться оценить их сильные и слабые стороны, Лено предпочитает просто отбросить их со словами, такими как «пытали», «фантастический», «недостоверный» и «внутренне противоречивый».

Выражение «внутренне противоречивый» тоже скрывает заблуждение. Нам следовало бы подозревать фальшивку, если бы утверждения разных заговорщиков об одних и тех же событиях совпадали до малейшей детали, то есть если бы они не выказывали противоречий. Это прилагательное наряду с «неубедительный» встречаются в «реабилитационных» отчетах хрущевской и горбачевской эпох, в которых целью является объявление бывших оппозиционеров «невиновными» без доказательств. То же самое и с показаниями одного подозреваемого. Если подозреваемый сначала отрицает свою вину, а потом начинает признавать вину постепенно – обычная практика – то, конечно, его более поздние признания будут «противоречить» его более ранним признаниям, и его признания в целом будут «внутренне противоречивыми». На самом деле, и ожидают такого «внутреннего противоречия», и было бы подозрительно, если бы его не наблюдалось.

Употребление Лено слова «пытать» здесь представляет первый пример практики, которую мы называем «применение пыток, как дымовая завеса». Нигде Лено даже не пытается продемонстрировать, что свидетельства, полученные путем пыток, имели существенное, а уж тем более решающее значение в обвинениях против бывших партийных руководителей в деле об убийстве Кирова. Мы рассмотрим еще несколько примеров голословных утверждений Лено о пытках для оправдания своего отказа рассматривать показания, очень важных в убийстве Кирова, но фатальных для его собственной гипотезы о том, что Николаев действовал в одиночку.

Нас. 17, обсуждая применение пыток администрацией Буша в 2009 г., Лено ссылается на

…применение пыток Сталиным и его тайной полицией для получения фальшивых, но политически полезных «признаний» о террористических заговорах.

Неправильно называть НКВД «его» – подразумевая Сталина – НКВД, как делает здесь Лено. У нас нет абсолютно никаких доказательств – ни одного примера – того, что Сталин или его соратники применяли пытки «для получения фальшивых, но политически полезных «признаний» о террористической деятельности». Употребление Лено слова «его» здесь – это попытка выразить неявно, что по приказу Сталина пытали невинных людей, чтобы получить ложные признания, когда нет никаких свидетельств в подтверждение этого обвинения. Более того, если бы у нас все-таки были какие-то примеры, которые не означали бы, что «пытали всех», а, тем более что все, чьи показания противоречат гипотезе Лено, давали эти показания «под пыткой или угрозой применения таковых».

Бесспорно, правда, что НКВД при Ежове широко применял пытки, чтобы заставить невинных людей подписать написанные под диктовку признания вины. Мы имеем сейчас много свидетельств этого. Все эти свидетельства относятся к пост-ежовскому периоду, когда при Берии на посту комиссара НКВД рассматривалась ужасающая практика Ежова, арестовывались сотрудники НКВД, их судили и обвиняли, и повторно рассматривались дела осужденных людей. То есть все, что мы знаем о пытках подозреваемых в Советском Союзе в 1930-е годы, берет начало из расследований Берии, которые были поддержаны Сталиным. Ежов был вовлечен в заговор с целью свержения Сталина и партийного и правительственного руководства, а также убийства Сталина.

Лено не может привести ни одного примера применения пыток для «получения фальшивых признаний» от подсудимых на Московском процессе, важных для дела по убийству Кирова. Это еще один пример «пыток как дымовой завесы». Лено допускает, что все эти показания фальшивы, не рассматривая ни одно из них. Он использует голословное утверждение о пытках в качестве дымовой завесы, за которой Лено избавляется от всех свидетельств после 1934 г., которые противоречат его гипотезе.

Голословные утверждения Лено о «пытках» с целью избежать рассмотрения свидетельств Московского процесса тоже «россказни» – молчаливое признание того, что он осознает противоречие между свидетельствами и его предвзятой идеи, что Николаев был «убийцей-одиночкой» и что не было никаких оппозиционных заговоров. Здесь мы рассмотрим ряд примеров такой практики у Лено.

На с. 313 Лено спрашивает: «Почему Звездов и другие мнимые члены «ленинградского центра» признались?» и продолжает:

Затем были физические издевательства. Избиение и другие откровенные физические пытки официально не разрешались руководством НКВД в это время, но они, несомненно, происходили. Следователи, конечно, применяли другие формы пыток…

Лено пытается использовать это голословное утверждение о пытках, чтобы подвергнуть сомнению признания Звездова и других подсудимых только потому, что эти признания губительны для его гипотезы об «убийце-одиночке». Лено должен был проинформировать своих читателей в этом месте, что он не нашел абсолютно никаких свидетельств, что против них применялись пытки. Вместо этого он продолжает использовать слова «несомненно» и «конечно» без всякого на то обоснования. Лено даже не рассматривает возможность того, что Звездов говорил правду.

Нет никаких свидетельств о том, что к подсудимым Московского процесса применялись пытки. Мы подчеркивали в другом месте, ссылаясь на дело Валентина Астрова, сторонника Бухарина, которого допрашивали о Бухарине и который дал признания против него. В статьях, написанных после распада СССР, в то время как он был волен говорить абсолютно что угодно, старый Астров отрицал, что его пытали или даже невежливо говорили с ним в НКВД.

На с. 369 Лено цитирует из архивного документа объяснение подсудимого Мандельштама, данное на суде 28–29 декабря 1934 г., к отказу от части признания от 19 декабря. Мандельштам якобы сказал: «19 декабря я был в таком состоянии, что подписал бы что угодно». Затем Лено пишет: «Это вполне могло бы быть следствием того, что его пытали».

Фактически было почти невозможно, чтобы его пытали. Он, бесспорно, сказал бы об этом суду, поскольку это была бы самая веская и самая убедительная причина для отказа от признания. В 1937–1938 гг. множество людей дали показания на судах, что их пытали. Эти показания записаны в стенограммах, фрагменты которых цитировались в трудах нескольких привилегированных исследователей, которые имели к ним допуск[64].

Для людей характерно при интенсивном допросе признаваться в том, что они позднее пожелают опровергнуть. В другом месте этого исследования мы рассматриваем показания Ягоды на Московском процессе 1938 г. Из опубликованной стенограммы кажется ясным, что при интенсивном допросе Ягода тотчас согласился, что он был «соучастником» в убийстве Кирова. Однако позже в стенограмме он неоднократно и настойчиво отрицает свое соучастие, как он тоже делал во время досудебных допросов, опубликованных в 1997 г.

На с. 468 Лено пишет:

Тухачевского и его товарищей подвергли пыткам и расстреляли.

Это просто ложь. Лено не приводит никаких доказательств, что маршала пытали, потому что не существует ни единого[65].

На с. 573 Лено ссылается на «свидетельства» (в кавычках), которые были «получены под пытками в процессе фабрикации дела против арестованного главы НКВД Ягоды». Лено никогда даже не называет, а уж тем более не рассматривает ни одного такого «свидетельства».

Не предоставляет Лено и абсолютно никаких свидетельств пыток. Более того, он игнорирует все свидетельства в признаниях самого Ягоды, отказываясь даже рассказать своим читателям об их существовании. Мы уже рассматривали эти свидетельства в отдельной главе.

На с. 601 Лено пишет:

…показания за 1937 г. водителя и охранников, которые сопровождали Борисова 2 декабря, были получены под пыткой, и, следовательно, не заслуживают доверия.

Лено не дает никаких доказательств в подтверждение этого заявления (и даже если бы они у него были, это не доказывало бы, что показания были ложны). Однако вопрос в том, замышляли ли Ягода и блок правых, зиновьевцев и троцкистов убийство Кирова. Вопрос о Борисове – деталь, которая не является существенной в этом контексте. Был ли, не был ли Борисов участником заговора с целью убийства Кирова – а никто сегодня не думает, что он был – не имеет отношения к вопросу, существовал ли заговор.

«Пытки» и свидетельства

Для Лено характерно употребление вопроса о пытках для запутывания того, что он заявляет, что «показания… были получены под пытками… следовательно, не заслуживают доверия». Лено следовало бы знать и донести до читателей, что ВСЕ показания «не заслуживают доверия» и что показаниям нельзя просто «верить». Все показания, подобно всем показаниям любого рода, нужно тщательно изучать.

Более того, дело не в том, что показания, которые даны не под пытками, «заслуживают больше доверия», чем показания, которые даны под пытками. Люди, которых пытают, могут лгать – и люди, которых не пытают, тоже могут лгать. Одно знание того, что кого-то «пытали» или нет, не поможет нам оценить, правдивы или нет показания, которые дал этот человек.

На с. 610 Лено приведен в замешательство тем фактом, что в январе 1961 г. Карл Иванов, «офицер, который несколько раз охранял Кирова в начале 1930-х годов», вновь подтвердил свои показания 1930-х годов. Лено комментирует:

Очевидно, практика Шатуновской просить свидетелей подтверждать свои показания о годах Террора привела к увековечиванию лжи, полученной под пытками.

Это далеко не «очевидно», как предпочел бы Лено. Лено не знает, что показания 1930-х годов, о которых идет речь, были получены «под пытками» или нет, не предполагает он и того, что показания Иванова за 1961 г. были получены «под пытками». Казалось бы, это просто шанс для Лено еще раз не к месту вызвать «страшилку о пытках». Он не приводит совершенно никаких свидетельств, что Иванова пытали или что люди подтверждали в постсталинские годы показания о том, что они давали их в 1930-е годы из-за пыток.

На с. 622 Лено пишет:

[Климов] широко использовал показания 1937–1938 гг. от Губина, Запорожца, других ленинградских сотрудников НКВД, Ягоды и бывшего заместителя Ягоды Буланова, полученные под пытками, и воспользовался ими для обвинения Ягоды на Мартовском процессе 1938 г.

Лено не приводит никаких свидетельств, что Ягода или Буланов подвергались пыткам, ибо нет ни одного. Наоборот, как это было во время Мартовского процесса 1938 г., Ягода признался в нескольких преступлениях во время досудебных допросов, но решительно отказался признаться в других, несмотря на усилия его следователей. Это поведение не согласуется с гипотезой, что Ягода подвергался пыткам.

Лено совершенно игнорирует очень подробные досудебные признания Ягоды, которые имеют непосредственное отношение к делу по убийству Кирова, и, конечно, игнорирует также показания на Мартовском процессе 1938 г.

Что касается «показаний» Губина и Запорожца, ни одно из них не было опубликовано, а Лено не цитирует ни одно из них. Однако «пытали» их или нет – не существенно. Показания Ягоды прямо обвиняют их обоих. Мы уже рассматривали показания Ягоды в отдельном главе.

Свидетельства того, что пытки не применялись

Единственное свидетельство, которое подкрепляет гипотезу Лено и вывод, что Николаев действовал один, – это протоколы его первых допросов. Эти протоколы являют собой существенные проблемы, которые Лено скрывает от своих читателей. Мы рассмотрим их в другом месте этого исследования.

На с. 289 Лено пишет следующее, ссылаясь на 7 и 8 декабря 1934 г.:

Он [Николаев] объявил голодовку и оказывал сопротивление, когда его выводили из камеры. Чтобы доставить его на допросы, надзирателям пришлось надеть на него смирительную рубашку и нести его по коридору, в то время как он брыкался и кричал: «Это я, Николаев, меня пытают, запомните меня!».

Это важный момент для гипотезы Лено, поскольку он является единственной ссылкой на пытки при рассмотрении им расследования убийства Кирова в декабре 1934 г. К 6 декабря Николаев уже отказался от своих первых признаний, что он действовал в одиночку. Сейчас он признавал, что был участником подпольного террористического зиновьевского заговора. Поскольку первые признания Николаева – единственное свидетельство, которое подкрепляет гипотезу об «убийце-одиночке», то для теории «убийцы-одиночки» необходимо, чтобы более поздние признания Николаева были опровергнуты.

Источник, из которого Лено почерпнул слова Николаева о пытках, – это статья Юрия Седова в популярном журнале «Труд» от 4 декабря 1990 г. Однако Седов не указывает источника, из которого взяты слова Николаева. Мы не знаем, взяты ли они из официального отчета следователей НКВД или представляют собой лишь слух – факт, о котором не говорит своим читателям Лено. Даже если бы мы знали источник и имели к нему доступ, прежде чем заявлять фактом, что это происшествие имело место, было бы необходимо изучить этот источник. Даже если бы это и произошло, это не означает, что Николаева действительно «пытали». Нет никаких других свидетельств, что Николаев подвергался пыткам, и Лено не повторяет это голословное утверждение.

Гораздо позже Лено повторяет голословные утверждения, что Николаеву пообещали мягкое обращение с ним и/или его семьей. Лено заявляет, что эти обещания были сделаны «в обмен на дачу показаний, которые они [допрашивающие НКВД] желали» (Л 288). Лено не цитирует никаких показаний, что следователи требовали от Николаева ложных признаний. В любом случае даже в Соединенных Штатах сегодня законно следователям лгать подозреваемым, давать им лучшую еду или обращаться с ними мягче и т. п., чтобы извлечь информацию. Это не форма принуждения, а тем более не «пытки».

На с. 343 (документ 70) Лено воспроизводит записку от 21 декабря 1934 г. Л. Г. Миронова, одного из руководителей НКВД, следователю Г. С. Люшкову с просьбой, чтобы он попытался выяснить некоторые факты о Николаеве. Важно заметить – хотя Лено не делает этого – что это не «наводящие вопросы», а запрос по фактам.

На с. 378 Лено признает, что 3 февраля 1935 г. Агранов, руководитель уже законченного расследования убийства Кирова, сказал: «Мы не смогли доказать, что «московский центр» знал о подготовке к террористическому покушению на товарища Кирова»[66]. Это дополнительное свидетельство, что пытки не применялись, так как можно предполагать, что по крайней мере, один из подсудимых Январского процесса 1935 г. «раскололся» бы под пытками. Следовательно, это является веским доказательством того, что подсудимые на Декабрьском суде 1934 г. по делу Кирова давали показания добровольно. Некоторые из них полностью признались, как мы показали это в другом месте этого исследования.

Хотя Лено не рассматривает показания Московского процесса по убийству Кирова, он все-таки замечает, что Бухарин и Рыков, признавая свою вину во многих преступлениях, караемых смертной казнью, решительно отрицали какое-либо участие в убийстве Кирова (Л 479). Кажется, он не осознает, что это – прекрасное доказательство того, что их не пытали и им не угрожали.

(Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. Январь 1922 – декабрь 1936. Документы. – М., 2003, № 481. С. 577–578)

12 декабря 1934 года

Вопрос: С какого времени существует к.-р. зиновьевская организация, членом которой Вы являетесь?

Ответ: *После разгрома партией зиновьевско-троцкистского блока зиновьевцы продолжали существовать как самостоятельная организация*.

Все мы, зиновьевцы, продолжали поддерживать организационные связи и все декларации ЗИНОВЬЕВА об отказе от своих антипартийных взглядов и от борьбы с партией рассматривали как маневренную тактику.

*Прямым подтверждением этой тактики является письменная директива ЗИНОВЬЕВА от 30.VI.28 г., о которой я уже показывал, дававшая установку на обман партии. Лично я вместе с другими членами организации скрыл от партии это письмо ЗИНОВЬЕВА и в последующем проводил его в жизнь.*

В частности, в момент возвращения в партию в августе 1928 года я, РУМЯНЦЕВ, ТАРАСОВ И., ведя переговоры с т. ЯРОСЛАВСКИМ, фактически направлялись КАМЕНЕВЫМ, и последний после нашей информации о переговорах с ** т. ЯРОСЛАВСКИМ редактировал окончательный текст нашего заявления о приеме в партию**.

Вопрос: Кто является руководителем к.-р. организации?

Ответ: **Руководят организацией ЗИНОВЬЕВ, КАМЕНЕВ и связанные с ними ЕВДОКИМОВ, БАКАЕВ, ХАРИТОНОВ и ГЕРТИК.**

Вопрос: Кто Вам известен из состава ленинградской к.-р. организации?

Ответ: **В. РУМЯНЦЕВ, С. МАНДЕЛЬШТАМ, А. ТОЛМАЗОВ, Ф. ФАДЕЕВ, Я. ЦЕЙТЛИН. В индустриальном институте: АНТОНОВ, ЗВЕЗДОВ, НАДЕЛЬ. Со всеми ними я был связан. Я был также связан с троцкистом СУРОВЫМ, кажется высланным за к.-р. деятельность. Кроме того, я был связан с НАТАНСОН до ее высылки и с БОГОМОЛЬНЫМ.**

*ЛЕВИНА знаю как активного зиновьевца, предполагаю, что вокруг него группируются участники группы «23-х», в частности МЯСНИКОВ и ЗЕЛИКСОН.*

Вопрос: Кто еще кроме Вас поддерживал связи с московским центром к.-р. организации?

Ответ: *Связи с Москвой поддерживал также РУМЯНЦЕВ, который всегда был осведомлен и информировал меня о последних политических новостях. **В частности, в одной из встреч РУМЯНЦЕВ рассказывал мне о выводе ЗИНОВЬЕВА из состава редакции журнала «Большевик». РУМЯНЦЕВ высказывал сожаление по адресу ЗИНОВЬЕВА и недовольство отношением к нему партийного руководства.**

Припоминаю, что в прошлом году перед чисткой партии РУМЯНЦЕВ давал мне указания о необходимости готовиться к чистке, т. к., по его словам, чистка будет использована для расправы с зиновьевцами путем создания искусственных дел против них.

Вопрос: Что Вы можете показать по поводу теракта над т. КИРОВЫМ членом Вашей к.-р. организации Л. НИКОЛАЕВЫМ?

Ответ: * Политическую и моральную ответственность за убийство т. КИРОВА НИКОЛАЕВЫМ несет наша организация, под влиянием которой воспитался НИКОЛАЕВ в атмосфере озлобленного отношения к руководителям ВКП(б).**

И. Котолынов