© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

 В один теплый майский вечер опять появилась на сцене Клара Гелль в роли «Королевы ночи». Всем была известна причина, по которой певица в течение целых двух месяцев не выступала в опере. Пятнадцатого марта князь Рихард Беденбрук упал с лошади и после нескольких часов страданий скончался на руках ни на минуту не отходившей от него Клары. Отчаянье Клары было настолько сильно, что сначала опасались за ее жизнь, потом за рассудок и до последней минуты – за голос. Но третье опасение оказалось таким же неосновательным, как и предыдущие оба. Шумно и радостно приветствовала публика появление Клары, а после первой арии ее близким друзьям оставалось только принимать от всех поздравления. Весело сияло в четвертом ярусе галереи детски румяное личико Фанни Рингейзер, и почетные завсегдатаи первых рядов партера с улыбкой обменивались с ней взглядами, полными взаимного понимания. Они хорошо знали, что Фанни, несмотря на то, что была только дочерью Мариагильфского басонщика, принадлежала к тесному кругу знакомых обожаемой всеми певицы, часто бывала в доме у нее и даже любила покойного князя втайне. Фанни в антракте рассказывала своим друзьям, что это только благодаря барону Лейзенбогу Клара для своего первого выступления остановилась на выборе «Королевы ночи», находя, что темный наряд будет больше всего гармонировать с ее теперешним настроением. Барон занял место в первом ряду у оркестра и, как всегда, в углу. На приветствия знакомых он отвечал любезной или скорее грустной улыбкой. Много воспоминаний проносилось сегодня пред ним. Десять лет назад он узнал Клару впервые.

 Покровительствуя артистической карьере одной молодой, рыжеволосой и стройной особы, он присутствовал на концерте классов пения Эйзенштейн, на концерте, где его протеже в первый раз выступала публично в партии Миньоны. Барон услышал тогда и Клару, певшую арию Филины в той же сцене. В то время ему, независимому и чуждому предрассудков, было только двадцать пять лет. И с этой минуты он оставил Миньону, попросил г-жу Натали Эйзенштейн представить его Филине и тут же сказал ей, что готов отдать в ее распоряжение свое сердце, состояние и связи в высшем кругу. Клара жила тогда с матерью, вдовой одного крупного почтового чиновника, и влюблена была в юного студента-медика, с которым нередко и подолгу просиживала в его комнате в Альзерском предместье за чашкою чая и болтовней. Она отклонила настойчивые и страстные признания барона, но, благодаря клятвам в верности Лейзенбога, смягчилась и стала любовницей медика. Барон, от которого она не делала из этого тайны, вернулся опять к своей рыжей протеже, с Кларой же не прерывал знакомства. И при каждом удобном случае, придираясь к малейшему поводу или празднику, он присылал ей цветы и конфеты, а иногда даже появлялся и сам на приемах у вдовы почтового чиновника.

Осенью Клара приняла первый ангажемент в Детмольд. Барон Лейзенбог, в то время еще министерский чиновник, воспользовался первым рождественским отпуском, чтобы навестить Клару в ее новой резиденции. Зная, что студент-медик стал врачом и недавно женился на ком-то, он начал снова лелеять мечту, но Клара, как всегда откровенная и прямодушная, в первую же минуту сообщила барону, что связана теперь нежными чувствами с тенором придворной оперы. Таким образом, Лейзенбог не мог вывезти из Детмольда никакого другого воспоминания, кроме невинной прогулки в пригородном лесу да ужина в театральном ресторане, в обществе нескольких певцов и певиц. Несмотря, однако, на все это, он потом не раз предпринимал поездку в Детмольд, радовался своим артистическим сердцем большому успеху Клары и возлагал надежды на будущий сезон, когда уедет тенор, приглашенный в Гамбург и даже уже подписавший контракт. Но и на этот раз ожидания его обманули, так как Клара нашла нужным поддаться ухаживаньям богатого голландского купца Луиса Фергайена. И когда потом, спустя год, она была приглашена в Дрезден, в придворную оперу, барон, несмотря на молодость, пожертвовал своей многообещающей служебной карьерой и переехал в Дрезден. Здесь проводил он все вечера с Кларой и ее матерью, умевшей разыгрывать полное неведение в отношении связей дочери, и стал снова надеяться. У голландца, к сожалению, было очень неприятное обыкновение в каждом письме извещать возлюбленную о своем завтрашнем приезде и, предупреждая ее о том, что она окружена сонмом шпионов, грозить ужасною смертью, в случае ее измены ему. Но так как он все не являлся, а Клара приходила в состояние все большей и большей нервности, Лейзенбог решил во чтобы то ни стало положить этому конец и отправиться в Детмольд лично переговорить с голландцем. Последний, к большому удивлению барона, заявил, что он, просто из фантазерства, писал Кларе любовные и угрожающие письма и что для него ничто так не желательно в данный момент, как освобождение от каких бы то ни было обязательств. Счастливый, сияющий Лейзенбог возвратился в Дрезден и сообщил Кларе этот приятный для него результат переговоров. Та сердечно его поблагодарила, но сейчас же с решительностью, удивившей барона, отклонила его первое проявление нежности. После нескольких прямых и настоятельных вопросов она призналась ему, что в его отсутствие не кто иной, как принц Гаэтано, вдруг воспылал к ней сильнейшею страстью и поклялся, что наложит на себя руки, если она не уступит его мольбам. Естественно, что, в конце концов, она должна была сдаться, боясь повергнуть в ужасную печаль и двор, и страну. С разбитым сердцем покинул Лейзенбог Дрезден и вернулся в Вену. Здесь он пустил в ход все свои связи в артистическом мире, охваченный желанием, чтобы Клара на следующий сезон была принята в венскую оперу. И вот она явилась сюда в октябре и после ряда блестящих гастролей получила ангажемент. Великолепная корзина цветов «от барона», которую она нашла в вечер первого дебюта в своей уборной, казалось, говорила о мольбе и надежде… Но, увы, вдохновенный жрец и поклонник, ждавший ее после представления, должен был снова с грустью узнать, что он опять опоздал. Белокурый пианист-аккомпаниатор, небезызвестный композитор романсов, – с которым Клара в последнее время кое-что разучивала, получил на нее права, и их она ни за что на свете не желала нарушить.

Прошло семь лет. Аккомпаниатора сменил Клеменс фон Родевиль, отважный наездник, его – капельмейстер Винцент Клауди, который, дирижируя оперой, так громко подпевал певцам, что иногда заглушал их пение, капельмейстера – граф фон Альбан-Ратони, проигравший в карты все свои венгерские имения и затем выигравший замок в Нижней Австрии. За графом последовал Эдгар Вильгельм, сочинитель балетов и трагедий, о которых сам был весьма высокого мнения и для постановки которых он нанимал Янштеатр. Его произведения, всегда написанные стихами, печатались прекраснейшим шрифтом в глупейшем столичном дворянском листке. Эдгара Вильгельма сменил субъект, именовавшийся Амандусом Мейером, – о нем, к сожалению, совершенно нечего было сказать, кроме того, что ему было всего девятнадцать лет и что он обладал очень красивою внешностью и фокстерьером, умевшим стоять на голове. Место Мейера не замедлил занять князь Рихард Беденбрук, один из изящнейших людей Австрии.

Клара никогда не считала нужным делать секретов из своих связей. Дом ее был обыкновенным бюргерским домом, в котором только часто менялись хозяева. Как певица у публики она пользовалась исключительной любовью. В высшем свете очень ценилось то, что она ходит каждое воскресенье к обедне, исповедуется через каждые две недели, носит на груди в виде амулета, освященного папою, образ Мадонны и, отходя ко сну, никогда не забывает молиться. Редкий благотворительный базар обходился без участия Клары, и как аристократки, так и дамы из еврейского финансового мира, считали за счастье торговать в одном киоске с ней. С очаровательной улыбкой она раскланивалась с юными поклонниками, поджидавшими ее у входа. Поднесенные ей цветы она раздавала терпеливой и восхищенной публике, и раз, когда цветы остались в уборной, Клара воскликнула, уходя и приятно растягивая по-венски: «Ах, Боже мой, я там у себя позабыла этот салат… Приходите ко мне завтра к вечеру, детки, кто желает еще что-нибудь получить…» И, усевшись в карету, она выглянула в окно и, уже отъезжая, крикнула: «И по чашке кофе получите!»

В числе немногих, имевших смелость воспользоваться этим приглашением, была и Фанни Рингейзер. Клара как-то вступила с ней в шутливый разговор, осведомилась с благосклонной снисходительностью герцогини о ее семейном положении и вдруг почувствовала такое удовольствие от болтовни молодой и восторженной девочки, что пригласила ее прийти опять. Фанни, конечно, приняла приглашение, и вскоре ей пришлось неожиданно занять в доме артистки почетное место, удавшееся приобрести главным образом потому, что в ответ на все откровенности Клары она не позволила себе ни одной откровенности, ни одной фамильярности. Фанни в течение короткого времени получила целый ряд предложений, большей частью от молодых сыновей фабрикантов из Мариагильфа, с которыми обыкновенно танцевала на балах. Но она всех их отвергла, так как систематически влюблялась в поклонников Клары.

Князя Беденбрука Клара любила больше трех лет с обычною преданностью, но страстнее и глубже, чем его предшественников, и Лейзенбог, которого, несмотря на многочисленные неудачи, никогда не покидала надежда, начал серьезно опасаться, что счастье, которого он жаждал десять лет, совсем не улыбнется ему. Обыкновенно, начиная замечать, что ее благосклонность к кому-либо ослабевает, барон спешил расстаться со своей собственной любовницей, чтобы быть во всякий момент наготове. Так случилось и при неожиданной смерти князя Рихарда, но в этот раз это произошло у барона как-то скорей по привычке, чем намеренно. Горе Клары было так безгранично, что всем казалось, будто она навсегда распростилась с радостью жизни. Она ездила ежедневно на кладбище, украшала могилу цветами и, запрятав под спуд свои светлые платья, убрала в далекий ящик все драгоценности и украшения. Понадобились серьезные усилия, со стороны друзей, чтоб уговорить ее не бросать сцену.

После нового и блестящего появления в опере жизнь Клары, по крайней мере наружно, приняла обычное течение. Прежний круг временно отдалившихся знакомых вновь собрался около нее. Явился и музыкальный критик Бернгард Фейерштейн, с обычными пятнами на сюртуке от шпината или томата, смотря по меню обеда, и, к нескрываемому удовольствию Клары, каждый раз обрушивался бранью на ее товарищей или директора. Двум двою родным братьям князя Рихарда, Люцию и Христиану, она по-прежнему милостиво разрешала почтительно ухаживать за собой, и в дом ее были введены еще новые посетители: некто служащий во французском посольстве и молодой чех, пианист-виртуоз. А десятого июня Клара поехала на скачки. Но, по выражению князя Люция, не лишенного поэтического дара, в ней стала пробуждаться только душа, сердце же по-прежнему оставалось погруженным в дремоту. И действительно, при малейшем намеке кого-либо из ее новых или старых друзей на существующую в мире нежность и страсть, улыбка сбегала с ее лица, взгляд заволакивался туманом, а безнадежный жест рукой, казалось, говорил: «О, как все в этом мире не вечно!»

Во второй половине июня северный певец Зигурд Ользе пел в опере партию Тристана. Его голос, быть может, не безукоризненный по тембру, отличался силой и чистотой, в фигуре, при исполинском росте, замечалась некоторая наклонность к полноте, а лицо, когда он молчал, было лишено особенного выражения, но стоило Зигурду запеть, чтоб в его серых глазах настоящего стального оттенка, зажигался какой-то таинственный свет, и своим взором, равно как и голосом, он опьянял и одурманивал всех, особенно женщин.

Клара сидела в ложе с товарищами, не участвовавшими в спектакле. Она одна казалась вполне равнодушной. На следующее утро в директорской ей был представлен Зигурд Ользе. Клара сказала ему несколько довольно холодных любезностей по поводу его вчерашнего исполнения. В этот же день, без всякого приглашения с ее стороны, он ей сделал визит. Здесь был в это время барон Лейзенбог и Фанни Рингейзер. Сели за чай. Зигурд стал рассказывать о своих родителях-рыбаках, живших в маленьком норвежском городке, о том, как чудесно и неожиданно был открыт у него голос одним путешественником-англичанином, приставшим на белой яхте к далекому фиорду, о своей жене-итальянке, умершей во время свадебного путешествия в Атлантическом океане, о ее погребении в море… После его ухода все долго оставались в молчании. Фанни пристально уставилась в пустую чашку, Клара села к роялю и оперлась руками в его закрытую крышку, а барон, молчаливый и тревожный, весь ушел в решенье вопроса, почему это Клара во время рассказа о свадебном путешествии Зигурда не сделала того безнадежного жеста рукой, жеста, который со смерти князя она делала при малейшем намеке на любовь, словно отрицая ее существование на земле.

Следующими партиями гастрольной программы Зигурда были «Зигфрид» и «Лоэнгрин». И каждый раз, сидя в ложе, Клара сохра няла свой прежний безучастно-равнодушный вид, певец же, не водивший до тех пор ни с кем знакомства, кроме служащих в норвежском посольстве, каждое послеобеда засиживался у Клары, иногда без Фанни Рингейзер и всегда в присутствии Лейзенбога. Двадцать седьмого июня он в последний раз выступал в партии Тристана. С прежним бесстрастным видом сидела Клара в ложе. Утром следующего дня она поехала с Фанни на кладбище и возложила на могилу князя гигантских размеров венок, а вечером устроила раут в честь певца, завтра покидавшего Вену.

Круг друзей был в полном составе. Не ускользнуло ни от чьего наблюдения, что Зигурда охватила страсть к Кларе. По обыкновению, говорил он много и возбужденно. Между прочим, он раз сказал, что во время его морского путешествия аравитянка, вышедшая замуж за одного из русских великих князей, предсказала ему по линиям руки, что для него скоро должна наступить роковая полоса жизни. Он твердо верил этому предсказанию, и суеверие в нем казалось чем-то большим желанья позировать. Рассказал он также о случае, впрочем, уже известном многим, – случае, как в прошлом году во время его высадки с парохода в Нью-Йорке, куда он приглашен был на гастроли, и должен был уплатить огромную неустойку, если нарушит условие ангажемента, он, несмотря на все это, сел в тот же день и час на корабль, отходивший обратно в Европу, потому только что по сходням мимо его ног пробежала черная кошка.

Судя по его словам, он имел полное основание верить в подобные странные приметы и предсказания. В один из вечеров, когда Зигурд пел в Лондоне, в Ковент-Гарденском театре, он позабыл произнести перед выходом заклинание, которое знал еще от своей бабки, и вдруг голос ему изменил. Потом как-то ночью во сне ему явился крылатый дух, затянутый в розовое трико, и объявил о смерти его любимого парикмахера, и действительно, на следующее утро бедняга был найден повесившимся. Кроме того, Зигурд всегда носил при себе краткое, но многозначащее посланье, с которым обратился к нему однажды в Брюсселе на спиритическом сеансе дух умершей певицы Корнелии Лужан. Послание заключало в себе на чистейшем португальском наречии предсказание о том, что ему суждено сделаться величайшим певцом Старого и Нового Света. Когда он рассказал это и когда из рук в руки стало переходить спиритическое письмо, написанное на розовой английской бумаге фабрики Глинвуд, волненье охватило все общество. И лишь лицо Клары оставалось, как всегда, бесстрастным и холодным, – она только раз-другой равнодушно кивнула рассказчику. Несмотря, однако, на это, тревога Лейзенбога росла и достигла высшей своей точки. Его проницательному взору все ясней и ясней стала рисоваться картина грозящей опасности.

За ужином Зигурд вдруг почувствовал наплыв какой-то особенной симпатии к Лейзенбогу, – это случалось почти всегда с Клариными любовниками, – он пригласил барона в свое поместье у фиорда, близ Мольде, и под конец предложил выпить «на ты». А Фанни Рингейзер, вздрагивавшая всем своим телом при малейшем обращении к ней Зигурда, бледнела и краснела под взглядом его больших стальных глаз. Когда же он заговорил о предстоящем отъезде, она громко и неудержимо расплакалась. Но и тут Клара продолжала оставаться спокойной и серьезной. Она еле отвечала на пламенные взоры Зигурда, не говорила с ним оживленнее, чем с другими и когда наконец он поцеловал ей руку, посмотрев на нее глазами, полными мольбы, обещания и отчаяния, в ответном взгляде ее стояла та же странная дымка, а черты были неподвижны по-прежнему. С ревностью и тревогой наблюдал это Лейзенбог. Когда же вечеринка пришла к концу, и все стали прощаться друг с другом, Лейзенбогу пришлось испытать нечто совсем уж особенное, по своей неожиданности. Он последним из всех протянул Кларе руку, собираясь уйти, но она задержала его и шепнула: «Зайдите еще сегодня». Барону показалось, что слух его обманул, но Клара еще раз сжала руку Лейзенбога и, приблизив рот к его уху, повторила опять: «Зайдите же… Через час я вас жду». Почти шатаясь, словно одурманенный, вышел он на улицу с другими. И когда вместе с Фанни он провожал Зигурда до гостиницы, ему казалось, будто тот вслух мечтает о Кларе. Потом он повел Фанни к Мариагильфу по тихим, уснувшим улицам, ночная прохлада которых струила приятный липовый аромат, и ему теперь, будто сквозь дымку, чудилось, как по детски-розовым щечкам Фанни сбегают наивные, глупые слезы… Потом он сел на извозчика и поехал к Кларе. Он увидел мерцающий свет сквозь оконные шторы ее спальни, заметил, как промелькнула тень Клары и вдруг меж гардин показалась и выглянула ее голова… Итак, это не сон: она ждет его…

На следующее утро барон поехал в Пратер верхом. Он чувствовал себя молодым и счастливым. Ему казалось теперь, что именно в позднем удовлетворении страсти кроется настоящий, особенный смысл. Все пережитое нынешней ночью было поразительной, дивной случайностью, пополнением прошлого и необходимым завершением прежних его отношений к Кларе. Теперь он чувствовал, что иначе и быть не могло и стал строить планы близкого и отдаленного будущего. «Долго ли она еще пробудет на сцене? – думал он. – Вероятно, не больше четырех, пяти лет… И тогда только, но никак не раньше, мы повенчаемся… Мы поселимся в деревне, близко, близко от Вены, может быть, в Сан-Файте или хоть в Лайнце… Там куплю я или лучше построю по ее вкусу дом, небольшой дом… Жить мы станем уединенно, но зато будем много путешествовать… Поедем в Испанию, в Египет, в Индию…»

Так мечтал Лейзенбог, пуская свою лошадь быстрей по зеленому лугу. Рысью он въехал в большую аллею и у Пратерской звезды пересел в свой экипаж. Возле Фоссати он приказал кучеру остановиться, купил там букет великолепных темных роз и послал его Кларе. Позавтракав у себя дома, в своей квартире на Шварценбергерской площади, как всегда, в одиночестве, барон улегся на диван, весь охваченный пламенной страстью к Кларе. Чем были для него все другие женщины? Одной мимолетной забавой, рассеянием от скуки – не больше… И вот он предвкушал теперь день, когда Клара тоже ему скажет: «Чем были для меня все другие мужчины?.. Ты единственный и ты первый, кого я по-настоящему люблю». И, лежа на диване с закрытыми глазами, он живо представил себе всю эту длинную вереницу ее поклонников. О, конечно, она никого до него не любила, а его, быть может, всегда и в каждом из них!..

Барон переоделся и медленно, как бы желая этим хоть на несколько мгновений отдалить и продлить радость нового и первого свидания, направился знакомой дорогой к дому Клары. На площади было много гуляющих, но однако уж чувствовалось, что сезон подходит к концу. И Лейзенбог радовался наступлению лета, и тому, что он уедет с Кларой любоваться горами и морем. Он даже должен был делать над собой усилия, чтобы не улыбаться от восторга и радости.

Барон остановился у окон Клары и заглянул туда. Послеобеденное солнце светило на стекла и ослепляло ему глаза. Он поднялся во второй этаж и позвонил у двери. Не отпирают. Он позвонил еще раз. Опять тихо и никого. И тут только заметил Лейзенбог висячий замок на дверях. Что это значит? Уж не ошибся ли он этажом? На двери у Клары не было дощечки, но на противоположной значилось, как всегда: «Обер-лейтенант Желесковиц». Нет сомнения в том, что он стоял перед ее квартирой, и квартира эта была заперта. Барон вмиг сбежал с лестницы и распахнул дверь в помещение швейцара. В полутемной каморке на постели сидела жена швейцара; один из ее мальчиков напряженно смотрел на улицу в подвальное окошко, а другой выводил на гребешке какой-то странный мотив.

– Разве фрейлейн Гелль нет дома? – спросил барон.

Женщина встала:

– Да, господин барон, фрейлейн Гелль уехала…

– Как? – воскликнул барон и потом, спохватившись, прибавил: – Ах, да… ведь она уехала в три часа…

– Нет, господин барон, барышня уехала в восемь утра…

– А куда, вы не знаете?.. Вероятно, она поехала в Дрезден, – сказал он наугад. – Прямо в Дрезден…

– Не знаю, господин барон, она не оставила адреса. Барышня сказала, что потом напишет, где она…

– Так… так… да… да… конечно… Благодарю вас.

Он повернулся и вышел на улицу, но его влекло опять взглянуть на окна… В них по-прежнему ярко горели лучи отраженного вечернего солнца. Какой неприятный, удушливый зной сгустился над городом!.. Клара уехала… Но почему?.. Неужели она от него убежала?.. И что значило это все? Он хотел было ехать в оперу, но потом вспомнил вдруг, что сезон окончен, и что Клара была уж свободна дня два.

Тогда он поехал на Мариагильфскую улицу, в дом № 78, где жили Рингейзеры. Двери открыла старая кухарка и с оттенком недоверия взглянула на изящного посетителя. Барон попросил вызвать госпожу Рингейзер.

– Дома ли фрейлейн Фанни? – спросил он с волнением, которого уж не мог больше скрыть.

– С кем имею честь говорить? – строго спросила Рингейзер.

Барон представился.

– Ах вот кто!.. Не хотите ли зайти в комнаты, господин барон?

Но Лейзенбог продолжал стоять в передней и опять повторил свой вопрос:

– Дома фрейлейн Рингейзер?

– Пройдемте дальше, господин барон.

Он поневоле должен был последовать за нею и скоро очутился в низенькой полутемной комнате с синей бархатной мебелью и такого же цвета репсовыми драпировками на окнах.

– Нет, – сказала фрау Рингейзер, – Фанни нет дома. Фрейлейн Гелль взяла ее в отпуск с собой…

– Куда? – спросил барон, устремив пристальный взгляд на фотографию Клары, стоявшую на рояле в узкой золоченой раме.

– Не знаю куда, – сказала Рингейзер. – Сегодня в восемь часов утра приехала сама фрейлёйн Гелль и просила меня отпустить Фанни вместе с ней… Она так убедительно просила, что я не могла отказать…

– Но куда?.. куда?.. – добивался барон.

– Этого не сумею вам сказать… Фанни мне будет телеграфировать, как только фрейлейн Гелль решит, где остановится… Это уж, вероятно, завтра или, может быть, послезавтра…

– Так… так… – сказал Лейзенбог, усаживаясь на маленький бамбуковый стул у рояля.

Помолчав с минуту, он порывисто поднялся, протянул руку госпоже Рингейзер и, попросив извинения за причиненное беспокойство, медленно сошел вниз с темной лестницы старого дома.

Он покачал головой. Да, она очень осторожна… осторожней, чем следует… Но ведь она знает прекрасно, что я никогда не был назойлив…

– Куда прикажете ехать, господин барон? – спросил кучер Лейзенбога, только сейчас заметившего, что он давно уж сидит в экипаже и рассеянно смотрит по сторонам.

И, словно следуя чужому внушению, он сказал кучеру:

– В гостиницу Бристоль.

Зигурд Ользе не уехал еще. Он пригласил барона к себе в номер, радостно встретил его и предложил провести с ним последний вечер. Лейзенбог был глубоко и приятно поражен тем, что певец еще в Вене, и его ласковость тронула барона до слез.

Зигурд сейчас же заговорил о Кларе. Он просил Лейзенбога рассказать ему все, все, что он о ней знает, что только возможно, так как ему, Зигурду, известно, что барон самый старый, самый верный ее друг. И Лейзенбог, усевшись на край чемодана, стал говорить о Кларе. Ему было приятно вести о ней речь. Он рассказал певцу все, все, что знал, за исключением вещей, о которых, как джентльмен, должен был умолчать. Зигурд слушал с видимым восхищением.

За ужином певец пригласил своего нового друга ехать с ним в Мольде, в его имение. Барон вдруг почувствовал себя удивительно успокоенным и примиренным. Предложение Ользе он отклонил на сегодня, дав обещание непременно посетить его в течение лета.

Они вместе отправились на вокзал.

– Ты, может быть, сочтешь меня за глупца, но я хочу еще в последний раз проехать мимо ее окон, – сказал Зигурд.

Лейзенбог бросил на него косой, недоверчивый взгляд. А что, если все это не больше как средство, пущенное в ход для отвода глаз, или, быть может, только доказательство недогадливости певца. Подъехав к дому Клары, Зигурд послал закрытым окнам долгий воздушный поцелуй и сказал:

– Передайте ей мои приветствия.

Лейзенбог кивнул головой:

– Непременно, когда она приедет, ей все передам…

Зигурд бегло взглянул на барона.

– Она уехала сегодня рано утром, – прибавил Лейзенбог. – Уехала, не простившись, по своему обыкновению, – слукавил он.

– Уехала, – повторил Зигурд и задумался.

Оба погрузились в молчание.

Перед отходом поезда они обнялись, как старые друзья. И в эту ночь барон плакал в постели так, как плакал только в дни раннего детства. Час наслаждения, пережитый с Кларой, казался ему подернутым темною тучей. Каким-то безумием горели ее глаза прошлою ночью. Теперь он все понял: слишком рано последовал он ее призыву. Тень князя Беденбрука еще властвует над ней. Теперь Лейзенбог ясно чувствовал, что он овладел Кларой лишь затем, чтобы потом навсегда ее утратить…

Дня три блуждал он по Вене, не зная куда девать свои дни и ночи… Ко всему, чем раньше наполнял он свое время – к газете, игре в карты, верховой езде – он как-то сразу и в одинаковой степени охладел. Он чувствовал, что только Клара давала смысл всему его существованию, что даже отношения к другим женщинам были лишь отблеском его страсти к Кларе.

Ему казалось, что над городом повис серый, густой туман, которому никогда не рассеяться. Ему казалось, что у людей, когда он говорил с ними, – глухие, неприятные голоса, а взоры странные и предательски-вероломные. Как-то вечером он отправился на вокзал и там в кассе, почти машинально, взял билет в Ишль. Тут он встретил знакомых, любезно и беспечно справлявшихся о Кларе. Барон отвечал им с оттенком резкости и раздражения, и потом, совершенно неожиданно для себя самого, стал стреляться на дуэли с каким-то не интересным и несимпатичным господином. Он выступил без малейшего воодушевления, услышал, как пуля пролетела мимо самого его уха, выстрелил в воздух и спустя полчаса покинул Ишль.

Потом поехал в Тироль, в Энгадин, в Бернский Оберланд, к Генферскому озеру, много греб, много ходил пешком, делал подъемы на горы, даже раз переночевал в хижине горного пастуха, и, в конце концов, каждый новый день был ужасно похож на прошедший.

Однажды он получил телеграмму, пересланную из Вены сюда. Дрожащими руками он ее распечатал и прочел: «Если ты друг мне, сдержи свое слово и приезжай. Я нуждаюсь в друге. Зигурд Ользе». Ни минуты не сомневался Лейзенбог в том, что содержание этой телеграммы должно было непременно иметь отношение к Кларе. Быстро, как только мог, уложил он свои вещи, пользуясь возможностью поскорее покинуть Айкс, где теперь находился. Без остановок в пути он проехал от Мюнхена до Гамбурга и тут пересел на пароход, привезший его через Ставангер в Мольде. Он явился сюда в ясный летний вечер. Путешествие показалось бесконечно длинным, потому что душа совершенно не трогалась красотою пейзажа. Последнее время он словно даже потерял способность воскрешать в воображении Кларино пение и ее черты. Ему казалось, что годы, десятки лет прошли с тех пор, как он уехал из Вены. Но когда на берегу барон увидел Зигурда в белом суконном костюме и такой же белой шляпе, ему показалось, что только накануне он видел его. И при всем своем волнении барон с улыбкой отвечал с палубы на приветствия Зигурда и, потом сразу овладев собой, спокойно сошел по трапу.

– Бесконечно благодарен тебе за то, что ты отозвался на мой призыв, – сказал Зигурд и прибавил коротко: – Я погиб.

Барон его окинул взором. Зигурд был изумительно бледен, и волосы на висках серебрились странной сединой. На руке был зеленый плед.

– Что с тобой? Что случилось? – спросил Лейзенбог, принужденно улыбаясь.

– Ты сейчас все узнаешь, – сказал Зигурд Ользе.

Барону показалось, что голос певца звучит глухо.

Они поехали в маленьком тесном экипаже по прелестной аллее, вдоль голубого моря. Оба молчали. Лейзенбог не решался расспрашивать. Он устремил взор свой на воду, шевелившуюся едва. Бароном овладело странное, и, казалось, непреодолимое желание сосчитать волны. Потом он взглянул на небо и ему почудилось, будто звезды, как капли, как искры, падают вниз. И наконец пришло на ум, что где-то существует певица Клара Гелль, которая странствует по широкому миру, но это показалось таким неважным, неважным… Экипаж неожиданно сделал крутой поворот и остановился перед простым, белым домом, совершенно утопавшим в зелени.

Они сели ужинать на веранде, откуда открывался вид на море. Прислуживал лакей с необыкновенно строгим лицом, которое принимало особенно грозное выражение в минуты, когда он наливал вино. А вокруг царила светлая северная ночь…

– Ну?.. – спросил Лейзенбог, чувствуя, что не может дольше сдерживать своего нетерпения.

– Я погиб… Я пропащий человек, – сказал Зигурд Ользе растерянно посмотрел вокруг.

– Отчего ты это думаешь? – беззвучно спросил Лейзенбог. – Что мог бы я для тебя сделать? – прибавил он как-то машинально.

– Немного… Пока еще я не знаю что!.. – И он окинул взором на крытый стол, перила балкона, сад и забор, море и улицу, и пристально уставился вдаль.

Лейзенбог весь внутренне насторожился. Самые разнообразные мысли теснились в его голове и словно насквозь пронизывали всего, заставляя содрогаться. Но что же могло случиться?.. Клара умерла?.. Зигурд убил ее?.. Утопил?.. Или его самого нет в живых?.. Та к нет же, он здесь, перед ним… Но почему он так медлит?..

И вдруг, весь охваченный безумным, чудовищным ужасом Лейзенбог громко вскрикнул:

– Где Клара?..

Певец подошел к нему тихо и медленно. Его несколько полное лицо озарилось каким-то внутренним блеском, похожим на улыбку, если то была улыбка, а не свет луны, падавший прямо в лицо. И в эту минуту Лейзенбогу показалось, что сидевший перед ним человек с непонятным, и странным взором, с руками, заложенными в карманы брюк и вытянутыми под столом ногами, напоминает, как никто и ничто в мире, Пьеро. Зеленый плед висел на перилах и в эту минуту представлялся барону добрым старым приятелем… Но что у него могло быть общего с этим смешным пледом? Уж не сон ли это?.. Он в Мольде… Как странно!.. Будь он тогда поблагоразумней, он непременно телеграфировал бы из Айкса в ответ: «В чем дело? Что тебе от меня нужно, Пьеро?» И вдруг опять он повторил свой вопрос, только несколько мягче и тише:

– Где Клара?..

Певец покачал головой:

– Вот о ней-то и идет дело… Скажи, друг ли ты мне?..

Лейзенбог кивнул в ответ. Он почувствовал легкую дрожь, вероятно, от ветра долетавшего с моря.

– Ну, я твой друг… Чего ты от меня хочешь?..

– Ты помнишь тот вечер, когда мы расставались, с тобой? Когда мы ужинали вместе в Бристоле и ты провожал меня на вокзал?

Лейзенбог кивнул опять.

– Ты, конечно, и не подозревал, что в одном поезде со мною уезжала и Клара Гелль.

Голова Лейзенбога тяжело опустилась на грудь.

– Я так же этого мало, как и ты, ожидал, – продолжал Зигурд. – Вдруг на следующий день утром в зале у буфета я увидел Клару. Она сидела за столиком с Фанни Рингейзер и пила кофе. Тогдашнее ее поведение убедило меня в том, что этой встрече я был обязан одной лишь случайности. Но это была не случайность…

– А дальше? – сказал барон, взглянув на зеленый плед, слегка шевелившийся от ветра.

– Ведь потом она сама мне сказала, что это была не случайность… И с этого утра мы стали всегда вместе: Клара, Фанни и я… Мы вышли из вагона у одного из ваших восхитительных маленьких австрийских озер, и поселились в прелестном домике, среди воды и леса, далеко от людей… Мы были очень довольны и счастливы…

Певец говорил так медленно, что Лейзенбогу казалось, что он не выдержит и сойдет с ума.

«К чему он меня сюда пригласил? – думал барон. – Что ему от меня нужно?.. Неужели Клара ему обо всем рассказала?.. Что с ним?.. Почему он на меня так пристально смотрит? И зачем это я сижу здесь, в Мольде, на веранде с Пьеро?.. Когда же кончится этот долгий сон? Быть может, я в объятиях Клары?.. Быть может, та первая ночь все еще длится?..» И он стал напряженно рассматривать окружающую обстановку.

– Ты мне не будешь мстить? – спросил неожиданно Зигурд.

– Мстить?.. Но за что?.. Что случилось?.. – спросил Лейзенбог, которому его собственные слова казались долетавшими откуда-то издали.

– За то, что она меня в конец погубила, и я теперь пропащий человек…

– Но расскажи мне все наконец, – сказал Лейзенбог твердо и сухо.

– И Фанни Рингейзер была с нами, – продолжал Зигурд. – Ведь правда она хорошая девушка?..

– Да, она добрая девушка, – сказал Лейзенбог и в ту же минуту живо представил себе полутемную комнату с синей бархатной мебелью и репсовыми драпировками на окнах, комнату, где несколько сот лет назад он разговаривал с ее матерью.

– Она довольно-таки недалекая девушка, ведь правда?

– Может быть, – отвечал Лейзенбог.

– А я знаю, наверное, – сказал Зигурд. – Она и не подозревала, как мы счастливы были вдвоем… – И он смолк.

– А дальше? – сказал Лейзенбог в ожидании.

– Как-то утром Клара еще спала, – начал снова Зигурд свой рассказ. – Она всегда долго спала по утрам. А я гулял по лесу… Вдруг подлетает ко мне Фанни: «Бегите, господин Ользе, пока не поздно… Уезжайте, потому что вам опасность грозит!..» И как это ни было странно, Фанни сначала ни в каком случае не хотела ничего говорить… Но я стал настаивать и узнал наконец, что за опасность мне угрожала. Ах, она думала, что меня еще можно спасти, иначе она мне ничего б не сказала!

Зеленый плед на перилах развевался, как парус, а лампа на столе горела неровным и трепетным светом.

– Ты помнишь тот вечер, когда мы собрались все у Клары? Утром в этот день Клара ездила с Фанни на кладбище и на могиле князя открыла подруге страшную тайну…

– Страшную? – Барона бросило в дрожь.

– Да… Ты ведь знаешь, как умер князь? Он упал с лошади и жил еще час…

– Я это знаю…

– При нем не было никого, кроме Клары…

– Я знаю…

– Он никого не желал видеть, кроме нее… И вот, на смертном одре он произнес заклинание…

– Заклинание?

– Да… «Клара, – сказал князь, – не забывай меня… Я в могиле не буду спокоен, если ты меня позабудешь». – «Нет, я никогда не забуду тебя», – ответила Клара. «Ты клянешься мне в этом?» – «Да, я клянусь…» – «Клара, я люблю тебя и должен умереть…»

– Кто говорит это? – воскликнул барон.

– Я говорю, – отвечал Зигурд, – говорю устами Фанни, а Фанни – Клары, а Клара – устами мертвого князя… Разве ты не понял?..

Лейзенбог весь обратился в напряженный слух. Ему казалось, что он слышит голос покойного князя, звучащий в тишине из глубины заколоченного гроба…

– Клара, я люблю тебя и должен умереть!.. Ты так молода, а я умираю… Я знаю, что на мое место придет другой… О, это будет наверное!.. Другой вместо меня будет обнимать тебя и будет счастлив с тобою… Он не должен, не смеет!.. Я проклинаю его!.. Ты слышишь, Клара: я его проклинаю!.. И первый, кто поцелует эти губы, кто обнимет это тело, пойдет в геенну… Клара, небо слышит проклятия умирающего!.. Берегись!.. Пусть же и тот бережется… Вы оба будете в аду!.. Вас ждет безумие, страданье и смерть!.. Горе! горе! горе!..

Зигурд, в устах которого звучал голос умершего князя, поднялся с места и стоял высокий и плотный, в своем белом суконном одеянии, устремив взор в светлую ночную даль. Зеленый плед свалился с перил наружу. Дрожь ужаса охватила барона и сковала все его члены. Он хотел закричать, но голос не поддавался: барон только мог открыть рот… В эту минуту он перенесся мыслями в небольшой зал преподавательницы пения Эйзенштейн, где он увидел Клару впервые… А на эстраде стоял Пьеро и говорил, словно произнося монолог:

– С этим проклятием в устах умер князь Беденбрук и… Так слушай же: тот безумец, в чьих объятиях она находилась и над которым должно исполниться проклятие… это я… я…

Эстрада с громким треском рухнула и на глазах у Лейзенбога погрузилась в море. А он сам, бесшумно, как манекен, повалился навзничь вместе со стулом.

Зигурд вскочил и стал звать на помощь. Пришли два лакея, подняли бесчувственного Лейзенбога и положили в качалку, стоявшую поодаль от стола. Один из слуг побежал за врачом, другой принес воду и уксус. Зигурд растирал лоб и виски барона, но тот совершенно оставался недвижим. Наконец явился доктор и стал исследовать больного. Исследование длилось недолго: он констатировал смерть.

Зигурд Ользе был очень взволнован, попросил врача сделать нужные распоряжения и оставил балкон. Пройдя залу, он поднялся наверх в свою спальню, зажег свет и поспешно набросал на бумаге следующие слова: «Клара! Твоя телеграмма ждала меня в Мольде, куда я бежал. Признаюсь, я тебе не верил, думая, что ты ложью хочешь успокоить меня. Прости, все мои сомненья рассеяны. Барон Лейзенбог был у меня. Я позвал его, но ни о чем не расспрашивал, ведь, как джентльмен, он все равно не сказал бы мне правды. У меня явилась гениальная мысль. Я сообщил ему о клятве покойного князя. Действие получилось поразительное: барон вместе с креслом свалился навзничь и тоже был мертв».

Зигурд отложил в сторону перо, принял серьезный, сосредоточенный вид и, казалось, раздумывал. Потом вышел на средину комнаты и запел. Звуки, вначале робкие и глухие, лились все свежее и чище и, полные красоты и силы, громко звучали в ночной тишине. Потом они загремели с удивительной мощью, и казались отзвуками волн…

Улыбка успокоения заиграла на лице Зигурда. Он глубоко и облегченно вздохнул, потом опять подошел к письменному столу и приписал к телеграмме: «Дорогая Клара! Прости… Теперь опять все пойдет хорошо. Через три дня буду с тобою…»

Недалеко от Боцена, на возвышенности и в лесу находится небольшое поместье барона фон Шотенега, едва видное с проезжей дороги. С бароном меня познакомил один мой приятель-доктор, который живет в Меране лет уже десять и с которым я там встретился как-то осенью. Барону было лет около пятидесяти, и он тяготел к искусствам, занимаясь ими как дилетант. Немного композиторствовал, хорошо играл на рояли и скрипке, недурно рисовал. Но в прежнее время он больше всего увлекался сценой. Рассказывали, что в ранней молодости он под вымышленной фамилией несколько лет подвизался в Германии на маленьких сценах. Но потом, вероятно, вследствие упорного сопротивления отца или, быть может, вследствие недостаточности таланта и успеха в этой деятельности, барон от нее отказался и сейчас же поступил на государственную службу, верный традициям предков. Он прослужил лет семнадцать добросовестно, но без жара и воодушевления.

После смерти отца, когда барону уже перевалило за сорок, он вышел в отставку, и тогда только стало ясно, до какой степени в нем была сильна любовь к театру, эта его юношеская мечта… Отделав заново свою виллу на откосе Гунтшнаберга, он стал собирать туда летом и осенью все шире и шире разраставшийся круг любителей сцены, и ставить с его помощью несложные по исполнению пьесы или просто живые картины. Жена барона, происходившая из патриархальной тирольской бюргерской семьи, не имела врожденного тяготения к искусству, но, будучи неглупой женщиной, не противилась увлечению супруга, тем более что оно не шло вразрез с ее собственными интересами: любовью к обществу. И хотя общество, собиравшееся в замке, с точки зрения строгого критика, не могло назваться особенно избранным, но даже те из гостей, кто по рождению и воспитанию был склонен иметь общественные предрассудки, ничего не высказывали против свободной непринужденности баронского круга, ведь спектакли служили для нее достаточным оправданием, точно так же, как и безупречность репутации хозяев, устранявшая всякий намек на подозрение в вольности нравов. Между многочисленными посетителями замка, которых я уж и не припомню теперь, я встречал вот кого: молодого графа, служившего в Инсбрукском полку, офицера егерского полка из Ривы, капитана Генерального штаба с женою и дочерью, берлинскую опереточную певицу да фабриканта ликеров из Боцена с двумя сыновьями. Потом барона Мейдольта, только что вернувшегося из кругосветного путешествия, бывшего артиста придворного театра, и графиню Сайму, в то время просто титулованную вдову, а некогда, еще до замужества, выступавшую на сцене в качестве профессиональной актрисы. Графиня была с дочерью. Встречал я там еще и датского художника Петерсена.

В замке помещались лишь немногие из гостей. Иные жили в самом Боцене, а иные – в скромной гостинице на шоссе, у поворота дороги в именье барона. После полудня обыкновенно весь кружок собирался в замке, где под режиссерством бывшего придворного актера или самого барона, никогда в спектаклях не участвовавшего, начинались репетиции, длившиеся до позднего вечера. Репетиции шли сначала среди шуток и смеха, а потом, по мере приближения дня спектакля, они делались все серьезней и серьезней, причем устраивались всегда в зависимости от места действия и настроения: то у опушки леса на лугу за садом замка, если позволяла, конечно, погода, то в нижнем зале с тремя большими сводчатыми окнами.

Когда я в первый раз посетил барона, у меня не было никакого иного намерения, кроме желания провести приятно день на новом месте, среди новых людей. Но, как это часто случается с людьми, странствующими без цели и совершенно свободными да к тому же еще начинающими стариться, с людьми, которых никакие обязанности и привязанности не влекут домой, я поддался просьбам барона и остался у него еще на некоторое время. Дни проходили за днями и, таким образом, к моему собственному удивлению, я прожил до глубокой осени в замке, где мне в маленькой башне отвели очень милую комнату с видом на долину. Это мое первое пребывание в Гунтшнаберге навсегда оставило во мне хорошее, светлое воспоминание, тем более что, несмотря на веселье и шум, происходившие вокруг меня, я лишь бегло общался с гостями, уделяя большую часть времени прогулкам по лесу, размышлениям и работе. Даже то обстоятельство, что барон, из любезности ко мне, гостю, предложил поставить у себя на сцене одну мою пьесу, не нарушало моего безмятежного состояния, потому, вероятно, что никто не обращал внимания на автора. Меня привлекала перспектива спектакля на зеленой дерновой лужайке, под открытым небом, так как это хоть и поздно, но совсем неожиданно осуществляло скромную мечту моих юных дней. К концу лета оживление в замке обыкновенно утихало, так как заканчивались месяцы отпуска для многих из гостей, состоявших в службе. Лишь изредка наезжали знакомые, большею частью соседи баронов. И только с этого времени я вступил в более близкие сношения с бароном и, признаюсь, не без приятного удивления заметил, что он был наделен гораздо большей скромностью, чем все дилетанты вообще. Он не заблуждался насчет своих спектаклей, находя, что они есть лишь лучший сорт салонной любительской игры, и, так как ему самому в жизни не удалось всецело отдаться любимому искусству – сцене, он стал довольствоваться только отблеском его, этого искусства, озарявшим невинные театральные затеи замка, радуясь при этом тому, что здесь не было ни намека на интригу и дрязги, неизбежно связанные с профессиональным театральным делом.

Как-то гуляя со мною, барон высказал желание, чтоб на его сцене под открытым небом была поставлена пьеса, специально предназначенная для исполнения среди живой природы. И случайно это его желание совпало с планом, который я давно уж лелеял в душе, поэтому я обещал барону непременно написать ему такого рода пьесу.

Потом вскоре я уехал из замка.

И в самом начале следующей весны я отправил барону мою пьесу вместе со словами признательности, которые диктовали мне приятные воспоминания о минувшей осени, проведенной у него. Скоро пришел ответ от барона, благодарившего за пьесу и радушно приглашавшего провести у него осень.

Я пробыл лето в горах и в начале сентября, когда наступили прохладные осенние дни, поехал к Гардскому озеру, и не подозревая, что оно находится по близости имения фон Шотенегов. Мне даже кажется, что в то время я совершенно позабыл и о замке и обо всем, что происходило в нем. Но вдруг восьмого сентября ко мне пришло из Вены письмо барона, переадресованное сюда. Он выражал некоторое удивление по поводу того, что обо мне ничего не слышно и сообщал при этом, что девятого сентября состоится постановка моей маленькой пьесы, которую я непременно должен приехать посмотреть.

«Особенно вам понравятся дети, – писал барон. – Они и сейчас, в свободное от репетиции время, наряженные в свои хорошенькие костюмчики, бегают по дерновой площадке… Главная роль, – сообщал он мне дальше, – перешла, в силу кое-каких соображений и обстоятельств, к моему племяннику, Францу фон Умпрехту, который, если вы, вероятно, припомните, два раза участвовал прошлой осенью в живых картинах. Он теперь обнаруживает выдающиеся драматические способности…»

Я сейчас же двинулся в путь, был к вечеру в Боцене и в самый день спектакля явился в замок, где так радушно меня встретили барон и его жена. Я там нашел еще и других старых знакомых: придворного актера, графиню Сайму с дочерью и Франца фон Умпрехта с его красавицей женой. Была там еще и четырнадцатилетняя дочь лесника, которая должна была прочитать пролог к пьесе. После обеда в замке ожидалось большое общество, а вечером на спектакле должны были присутствовать более ста зрителей – не одни только гости баронов, но и публика из окрестных мест, потому что и в этот раз, как всегда вообще, доступ на спектакль был для всех свободный. Кроме того, сюда приглашен был маленький оркестр из боценских музыкантов: специалистов и любителей. Они собирались исполнить во время антрактов увертюру Вебера и несколько композиций самого барона.

За обедом все были очень веселы, и только Умпрехт был менее оживлен и разговорчив. Сначала лицо его мне показалось почти незнакомым, и тем более странно было то, что он изредка бросал на меня то дружелюбные, то словно пугливые взоры и при этом ни разу не заговорил со мной. Потом выражение его лица мне как будто становилось все больше и больше знакомо, и наконец я вспомнил, что прошлою осенью он участвовал в одной из живых картин. Он сидел, облокотившись на стол перед шахматами, в одежде монаха.

Я спросил его, не ошибаюсь ли я. Умпрехт точно смутился, когда я заговорил с ним. Барон ответил за него и стал сейчас же подшучивать над новым, неожиданно открывшимся талантом племянника. Тогда последний как-то странно, коротко усмехнулся и бросил на меня беглый взгляд, точно устанавливая между нами обоими какое-то взаимное понимание. Этого взгляда я не мог себе уяснить. Потом Умпрехт стал опять стараться не глядеть в мою сторону.

 – Помилуйте, господин Брейтенедер, я совершенно тут ни при чем… Я ничуть не виноват…

Слова эти, словно долетая откуда-то издали, коснулись слуха Карла Брейтенедера, ясно однако чувствовавшего близкое присутствие того, кто произносил их. Карл даже слышал запах винных паров, сопровождавший эти слова, но все же ничего не возразил. Ему казалось, что теперь он совершенно не в силах вступать в какие бы то ни было препирательства и объяснения: слишком он был измучен, – слишком потрясен ужасами пережитой ночи. Хотелось только свежего воздуха да одиночества. Он, поэтому, не пошел сейчас домой, а направился по пустынной улице в поле, где поросшие лесом холмы нежно рисовались в тумане предутреннего рассвета. Но холодная дрожь пробегала по телу и мешала ощущать приятную свежесть весеннего воздуха, всегда так живительно действовавшую на Карла после бессонных ночей. Перед глазами продолжало стоять это страшное зрелище, от которого и бежал он.

Человек, шедший с ним рядом, по-видимому, только что нагнал его. «Но что ему нужно? В чем он оправдывается?.. И почему именно перед ним?.. Он ведь никогда не упрекал вслух старика Ребая, хоть сам прекрасно знал, что Ребай был главный виновник случившегося». Карл искоса взглянул на него и ужаснулся. Действительно, вид у старика был весьма неприглядный: черный сюртук был измят и запятнан, одной пуговицы недоставало, другие висели на нитке, в петлице торчал увядший цветок. А вчера еще вечером Карл видел цветок этот свежим. Она, эта алая гвоздика, пышно красовалась на сюртуке капельмейстера Ребая, сидевшего за дребезжащим пианино и аккомпанировавшего всем певцам «труппы Ладенбауэр», что проделывал он почти тридцать уж лет. Ресторанчик был весь переполнен, и накрытые столики стояли даже в саду. В этот вечер, как гласило на желтых афишах, напечатанных пестрыми буквами, ожидался «первый выход после выздоровления от тяжкой болезни, девицы Марии Ладенбауэр, по прозванию Белый дрозд».

Карл глубоко вздохнул. Стало совсем уж светло, и теперь он и капельмейстер были на улице не одни: им навстречу из лесу и отовсюду по сторонам шли прохожие. И только сейчас вспомнил Карл, что сегодня воскресенье. Он был рад, что нет надобности идти в город, хотя знал, что и на этот раз, как и раньше, отец простил бы ему, если б он не пришел в будний день на работу: ведь и без него хорошо пойдет дело в старинной токарной мастерской отца на Альзеретрассэ. За него же лично отец не боялся: он был уверен, что из сына рано или поздно, выйдет порядочный человек, как и из всех Брейтенедеров. А вот дружбу с девицей Марией Ладенбауэр он не особенно одобрял.

«Ты, конечно, можешь делать что хочешь, – ласково сказал он как-то Карлу. – И я тоже был молод в свое время… Но с семьями своих случайных подруг никогда не водил знакомства… Я слишком для этого себя уважал…»

«Вот если б я послушался отцовского совета, я от многого уберегся бы…» – думал Карл. Но ему так нравилась Мария, он так привязан был к ней… Это было кроткое, тихое существо, беззаветно и просто его любившее. Когда она, бывало, с ним шла по улице под руку, никто бы из встречных не сказал, что Мария из тех, кто уж кое-что пережил… И в доме ее родителей было все так прилично… совсем как в любом бюргерском доме. В комнатах было чисто и мило, на этажерке стояли книги. Приходил часто брат старика Ладенбауэра, чиновник городского управления, и при нем всегда завязывался такой интересный, серьезный разговор: о политике, о выборах и на разные общественные темы. Иногда по воскресеньям Карл играл в тарок со стариком Ладенбауэром или с помешанным Иедеком, с тем самым, который по вечерам в клоунском костюме исполнял на стаканах и тарелках всевозможные марши и вальсы. Если Карл выигрывал, с ним сейчас же расплачивались, что далеко не всегда практиковалось в кафе, когда он там играл с кем-нибудь в карты… В нише у окна, против которого висели швейцарские виды в рамках, усаживалась обыкновенно высокая и бледная жена Иедека, декламировавшая по вечерам перед публикой скучные, длинные стихи, заводила разговор с Марией и качала при этом в такт головой. А Мария смотрела только на Карла, переглядывалась с ним, посылала шутливыми жестами приветствия или просто садилась с ним рядом и заглядывала в карты. Брат ее служил при большом магазине приказчиком, и, когда Карл предлагал ему сигару, он спешил отплатить тем же. Иногда приносил он сестре, которую очень любил, из кондитерской лакомства и, уходя, говорил как-то томно и медленно: «Я, к сожалению, спешу… Меня ждут…»

Но, конечно, приятней всего было Карлу наедине с Марией. Ему вспомнилось сейчас одно утро, когда они шли вдвоем этой самой дорогой к тихо шумевшему лесу, начинавшемуся вон там, на холме. Они оба чувствовали усталость, так как шли из ресторана, где до рассвета сидели за столиком вместе со всей труппой. И, прилегши под вязом, что рос на лугу, они быстро и сладко уснули, а проснулись, когда было уже жарко, и летнее, полуденное солнце безжалостно жгло. Было тихо. Они прошли дальше, в глубину темного леса, много болтали и смеялись, сами не зная чему, и только поздно вечером он привел Марию в город, прямо к началу представления. Таких приятных воспоминаний было много у Карла. Жизнь обоих текла беззаботно и счастливо, и о будущем даже и думать не хотелось. Вдруг в начале зимы Мария внезапно занемогла. Доктор строго запретил ее навещать, так как болезнь была воспалением мозга или чем-то в этом роде. Малейшее волнение могло повредить. Сначала Карл приходил ежедневно справляться о ее здоровье, но потом, когда болезнь затянулась, стал заходить реже; через каждые два или три дня. И вот, спустя довольно много времени, однажды мать Марии, стоя у двери больной, сказала:

– Ну, сегодня вам уж можно войти, только, пожалуйста, господин Брейтенейдер, не показывайте виду, что вы знаете… Пожалуйста, не проговоритесь…

– В чем не проговориться? – спросил Карл. – Что-нибудь случилось?

– Да… Глаза ее безнадежны…

– Как? Неужели?

– Она ровно ничего не видит… Это после болезни… Та к уж суждено от Бога… Но она еще не знает, что это неизлечимо. Пожалуйста, не проговоритесь и не покажите виду.

Карл в ответ пробормотал что-то неясное и вышел. Ему стало вдруг страшно от мысли, что он увидит слепую Марию. Ему казалось теперь, что ничто в ней так не любил он, как глаза. Они были такие светлые, лучистые и всегда смеялись… Он хотел прийти завтра, но не пришел ни завтра, ни послезавтра. Потом все откладывал свое посещение и наконец решил, что увидится с ней только тогда, когда она свыкнется со своей долей, окончательно освоится с ней.

Вскоре ему пришлось уехать по делам отца. Старик давно настаивал на этой поездке. Карл побывал в Берлине, Дрездене, Кельне, Лейпциге, Праге, и оттуда послал старухе Ладенбауэр открытку, в которой писал, что навестит их, как только приедет, и что Марии шлет искренний привет.

Возвратился он весною и к Ладенбауэрам не пошел. Все никак решиться не мог. Потом все меньше и меньше стал думать о Марии и дал себе слово совсем о ней позабыть.

– Так ведь делают все, – себя утешал он.

И, не имея о ней никаких известий, он еще больше стал успокаиваться, и потом, когда вспоминал о Марии, ему почему-то казалось, что она в деревне у родственников, про которых ему рассказывала иногда.

И вот вчера вечером, идя к знакомым, он очутился совершенно случайно в той местности, где было кафе и где давались представления «труппы Ладенбауэр». Погруженный в свои мысли, он прошел было мимо, но вдруг ему бросилась в глаза желтая афиша. И тут только он сообразил, где находится.

Что-то больно кольнуло в сердце. А когда секунду спустя Карл прочел на афише слова, напечатанные пестрыми буквами: «Первый выход после выздоровления от тяжкой болезни девицы Марии Ладенбауэр» – и потом: «Белый дрозд», его сердце упало, и он остановился как вкопанный.

В эту самую минуту перед ним, как из-под земли, вырос старик Ребай с непокрытой головой, седой и взъерошенный. В руках его был измятый, потертый цилиндр, а в петлице сюртука – свежая, только что сорванная гвоздика. Он поздоровался с Карлом:

– Кого я вижу! Господин Брейтенедер, вот не ожидал! Вы, конечно, сегодня удостоите нас своим посещением? Фрейлейн Мария будет вне себя от радости, когда узнает, что старые друзья ее помнят и приходят слушать. Вот бедняжка! Как мы много из-за нее выстрадали все, господин Брейтенедер! Но теперь она будто немного свыклась и успокоилась…

Он еще долго и без умолку говорил, и Карл не двигался с места, несмотря на большое желание поскорее и подальше уйти. Но вдруг в нем шевельнулась надежда, и он спросил у Ребая:

– Неужели Мария не видит ничего… или, быть может, хоть немного?.. Хоть свет и огонь?..

– Свет? – возразил старик. – Почему это, господин Брейтенедер, вам могло прийти в голову? Ничего она ровно не видит, ровно ничего… – Он произнес это с какой-то странной, неестественной веселостью. – У нее перед глазами непроглядная, черная ночь… Но все имеет, господин Брейтенедер, как вы сами сейчас увидите, хорошую сторону: ее голос стал звучать куда лучше прежнего!.. Вот вы сами сегодня убедитесь в этом, господин Брейтенедер. И добра она, ангельски добра! Еще ласковей стала, чем прежде. Да, ведь вы знаете ее, не правда ли, хорошо знаете? А? Ха, ха, ха… И сегодня придут многие, кто знал ее раньше… Но вы были для нее самым лучшим и желанным… Да, теперь уже всем романам конец!.. Впрочем, не нужно отчаиваться. Право, еще кое-что можно от жизни взять… я вот знал одну женщину, которая, несмотря на слепоту, добыла себе двух близнецов… Посмотрите-ка, посмотрите, кто пришел! – сказал он останавливаясь у кассы, за которой сидела мать Марии.

У нее было бледное, одутловатое лицо. Она бегло взглянула на Карла и молча подала ему билет.

Карл заплатил, как-то машинально принял из ее рук сдачу и билет, почти не сознавая, что делает, и вдруг, спохватившись, сказал:

– Не говорите Марии, фрау Ладенбауэр… Пожалуйста, не говорите, что я здесь. И вы, господин Ребай, тоже не говорите.

– Хорошо, – ответила Ладенбауэр и занялась другими, стоявшими у кассы.

– Уж будьте покойны на мой счет… Я не обмолвлюсь ни одним словечком, – сказал Ребай. – Зато потом вот-то будет сюрприз! Вы ведь, конечно, ужинаете с нами? Да? Вот кутнем!.. Ого!.. А пока честь имею откланяться, господин Брейтенедер! – И он исчез.

Карл прошел через весь зал, переполненный публикой в сад, непосредственно примыкавший к дому, и занял место у крайнего столика, где уже сидело двое пожилых людей: какой-то господин с дамой. Они любопытно и внимательно стали рассматривать вновь вошедшего, обмениваясь друг с другом тихими, молчаливыми кивками. Карл ждал. Представление началось. Он услышал старые, хорошо знакомые номера. Только все казалось теперь будто иным, как-то странно изменившимся, потому что Карл никогда еще не сидел так далеко от эстрады. Сначала вышел Ребай и сыграл свою так называемую увертюру, но до Карла доносились только отдельные громкие аккорды ее. Потом вышла в ярко-пунцовом платье и сапогах со шпорами венгерка Илька, пропела венгерские песни и протанцевала чардаш. Затем последовал комический выход Виге ля-Вагеля, одетого в светло-зеленый фрак. Он объявил, что приехал из Африки, и рассказал целую массу всевозможных невероятных приключений, завершившихся его женитьбой на богатой вдове. Потом супруги Ладенбауэр, оба в тирольских костюмах, пропели дуэт. После них вышел в грязной, белой одежде клоуна дурковатый Иедек, показал свое жонглерское искусство, окинул публику, большими вытаращенными глазами, словно кого-то ища, и стал расставлять перед собой рядами тарелки. Потом начал наигрывать на них марш с помощью деревянной палочки. Проделав тоже со стаканами, и касаясь их краев влажными пальцами, он исполнил грустный, трогательный вальс. При этом Иедек смотрел вверх и блаженно, самодовольно улыбался. Когда он сошел с эстрады, Ребай заиграл снова какую-то веселую, торжественную мелодию. Вдруг шепот пробежал по рядам и проник в сад. Все, словно в ожидании насторожились. На эстраде показалась Мария. Ее ввел туда отец и оставил одну. Карл увидел потухшие глаза на бледном и нежном лице. Он увидел, как дрогнули ее губы, потом появилась тихая, сдержанная улыбка и снова исчезла. Почти машинально, сам того не замечая, Карл вскочил со стула, прислонился к фонарю и едва не крикнул от муки и жалости… Но вот Мария запела. Она пела словно чужим, совсем не прежним голосом и так тихо, тихо… Песня была знакомая, Карл ее слышал, вероятно, раз сорок или пятьдесят, но голос Марии звучал теперь как-то чуждо и странно. И только при звуках припева «Все зовут меня белым дроздом» Карлу показалось, что он узнает этот голос. Она пропела все три куплета под аккомпанемент Ребая, время от времени на нее строго поглядывавшего, на мгновение отрываясь от клавишей. Когда она кончила, раздался гром аплодисментов. Мария улыбнулась и поклонилась. Ей навстречу взошла на эстраду мать. Мария сделала неуверенный жест в воздухе, словно ища рук матери… Аплодисменты усиливались и стали так оглушительно громки, что Мария должна была спеть еще и вторую песенку. Карл слышал и эту тоже много, много раз. Песня начиналась так: «Я по полю с милым пойду погулять…» Мария, когда это пела, так весело вскидывала головой и так легко раскачивалась на месте, будто действительно она еще могла разгуливать по полю с милым, любоваться лазоревым небом и плясать на зеленом лугу, как пелось в той песне. Потом она спела третью, совсем новую песню…

– Вот тут небольшой ресторанчик, – сказал Ребай.

Карл вздрогнул. Солнце было уж высоко и заливало светом, широкую, длинную улицу, по которой они шли. Вокруг было ярко, весело и по-праздничному оживленно.

– Зайдемте сюда… Здесь можно и по стаканчику вина выпить… У меня безумная жажда. Видно, день будет очень жаркий.

– Очень даже жаркий, – сказал кто-то около.

Брейтенер обернулся. Неужели и этот увязался за ним? Что ему от него нужно? Это был дурачок Иедек. Его называли сумасшедшим в шутку, но было ясно, что он от этого не был далек. Не дальше как два или три дня назад он угрожал смертью своей длинной и бледной жене, и было странно, что ему позволяли разгуливать на свободе. Рядом с Карлом он выглядел совсем гномом. На желтом лице блестели глаза, горевшие странной веселостью, на голове красовалась давно знакомая, мягкая, серая шляпа с общипанным пером, а в руке была тонкая трость.

Он первый вбежал в сад ресторана, занял место на скамье, упиравшейся в стену низкого домика, и сердито застучал палкой по зеленому крашеному столу, делая знак, что зовет кельнера. Его примеру последовали Карл и Ребай. Вдоль деревянного решетчатого забора, мимо маленьких мрачных дач тянулась длинная улица и потом незаметно терялась в лесу.

Кельнер подал вино. Ребай положил на стол свой цилиндр, провел рукой по седым волосам, потом, по привычке, погладил свои щеки и, отодвинув в сторону стакан Иедека, нагнулся через стол к Карлу.

– Я ведь не дурак, господин Брейтенедер, и знаю, что делаю!.. И почему я должен быть виноват?.. Знаете, для кого я писал в молодости куплеты? Для знаменитого комика Матраса! А это не шутка! И куплеты мои славились… они производили фурор. И текст, и музыка были мои… Много моих куплетов было вставлено в разные фарсы и водевили!..

– Оставьте мой стакан и не трогайте! – сказал Иедек как-то странно захохотав.

– Выслушайте меня, господин Брейтенер, – продолжал Ребай, опять отодвигая стакан Иедека. – Вы ведь знаете меня за порядочного человека. И в куплетах моих никогда не найдете вы ни одной сальности, ни одного неприличного слова или намека… Те куплеты, за которые как-то оштрафовали старика Ладенбауэра, не мои… Мне ведь шестьдесят восемь лет, господин Брейтенедер, а эта цифра почтенная! Знаете, сколько времени я состою в труппе Ладенбауэр? Я поступил еще при Эдуарде Ладенбауре, основателе труппы. И Мария при мне родилась… Двадцать девять лет я служу у Ладенбауэров, и в марте будет мой тридцатилетний юбилей. И я ни у кого не крал своих мелодий, они мои, все мои!.. А знаете, сколько моих песен играют теперь шарманки? Восемнадцать… Ведь, правда, Иедек?..

Иедек продолжал молчаливо улыбаться своими странными, вытаращенными глазами, потом придвинул к себе все три стакана и заиграл на них одну из своих излюбленных мелодий. Послышались нежные, трогательные звуки, похожие на звуки гобоя или кларнета вдали. Брейтенедеру всегда нравилась музыка Иедека, но теперь она ему была невыносима. Сидевшие за другими столиками начали прислушиваться, иные одобрительно стали кивать головой, а какой-то толстяк даже захлопал. Вдруг Иедек порывистым жестом отодвинул стаканы от себя, скрестил руки и уставился на залитую солнцем улицу, по которой двигалась в сторону леса целая толпа прохожих. И толпа эта все увеличивалась и увеличивалась. У Карла зарябило в глазах, и ему стало казаться, что люди эти точно плывут и кружатся в воздухе, подернутом густой паутиной. Он потер себе лоб и глаза, словно желая очнуться. Но чем мог он помочь беде?.. Случилось страшное горе, но ведь не по его же вине!.. И Карл порывисто встал. Когда он начинал углубляться мыслями дальше и дальше, ему казалось, что сердце его рвется на части.

– Ну, пойдемте, – сказал он.

– Да, выйдем на свежий воздух… Это самое главное, – прибавил Ребай.

Вдруг Иедек почему-то вскипел и заволновался.

Он подошел к столу, где сидела какая-то мирная пара, и, размахивая тростью, стал кричать:

– Да тут сам черт голову сломит! Будь все вы трижды прокляты, сколько вас тут ни есть!..

Сидевшие смутились и принялись его успокаивать, многие начали смеяться, думая, что он пьян.

Ребай и Брейтенедер очутились вскоре на улице, а утихший Иедек побежал за ними вприпрыжку, приплясывая на ходу. Сняв свою серую шляпу и повесив ее на палку, он перекинул палку через плечо и понес ее в виде ружья. Другою рукой он посылал приветствия небу.

– Не подумайте, что я хочу оправдываться, – сказал Ребай. – Мне не в чем оправдываться, совершенно не в чем!.. У меня были самые лучшие намерения, и это всякий признает… Ведь я сам разучивал с ней песню. Да, сам… Мы принялись за это, когда Мария еще сидела в темной комнате с повязкой на глазах… А знаете, как мне пришла в голову эта мысль? Я стал рассуждать так: горе велико, горе ужасно, но ведь все-таки не все же еще потеряно… У нее отличный голос, красивое, молодое лицо… Я сказал это и матери, она, бедная, была тогда в таком отчаянье!..

– Фрау Ладенбауэр, – сказал я ей, – нужно с этим примириться, но не все же еще потеряно! Вот вы увидите, что не все!.. И потом теперь ведь существуют эти институты для слепых, которых там вновь выучивают читать и писать… А еще я вам скажу вот что: я знал одного человека, который с двадцати лет ослеп… И представьте, ему каждую ночь снился фейерверк!.. Самый разнообразный, самый яркий!..

Брейтенедер усмехнулся.

– Вы шутите или говорите серьезно? – спросил он.

– А то что же! – грубо воскликнул Ребай. – Что же, по-вашему, я должен повеситься или удавиться? Чего ради? Слава Богу, я и так немало горя перевидал на своем веку!.. Или, по-вашему, господин Брейтенедер, это называется жизнью, хорошею жизнью, когда тот, кто в молодости писал пьесы для сцены, должен на старости лет… на седьмом десятке за жалкие гроши аккомпанировать на дрянных, разбитых цимбалах всякому охрипшему сброду… А тут еще и куплеты для него сочиняй! Вы знаете, сколько я получаю за песню? Вы бы удивились, господин Брейтенедер, если б я вам сказал!..

– Но ведь их играют и шарманки, – вставил Иедек, шедший теперь около них с совершенно серьезным, корректным и даже, пожалуй, галантным видом.

– Да чего вы от меня хотите? – крикнул Брейтенедер.

Ему показалось, что оба эти человека его преследуют с какою-то неизвестною, темною целью, но как отделаться от них, он не знал.

А Ребай продолжал:

– Я хотел создать девушке новую жизнь… Понимаете ли, совершенно новую жизнь, и именно этой новою песней… Да, новою песней… А разве песня не хороша, не трогательна?..

Вдруг крошечный Иедек схватил Брейтенедера за рукав, поднял вверх левый указательный палец, как бы призывая к вниманью, потом вытянул губы и засвистал. Он насвистывал мотив новой песни, которую Мария Ладенбауэр, по прозванию Белый дрозд, пела в эту ночь. Иедек исполнил ее в совершенстве. Это был тоже один из его талантов.

– Да ведь тут дело не в мелодии! – сказал Брейтенедер.

– То есть как? – воскликнул Ребай.

Они шли очень быстро, почти бегом, несмотря на то что дорога круто поднималась вверх.

– То есть как, господин Брейтенедер? По-вашему, вся суть и вина в словах?.. Скажите, пожалуйста, есть в словах этих что-нибудь новое, чего бы про себя не знала Мария?.. Когда я в ее комнате разучивал с ней песню, она даже ни разу не заплакала… Она только сказала: «Какая это грустная песня, господин Ребай, но зато какая красивая!..» «Красивая», – сказала она. Конечно, господин Брейтенедер, песня печальна, но ведь и на долю Марии выпала печальная участь… Не мог же я после всего, что стряслось, написать ей веселую песню?..

Дорога поворачивала в лес, куда они все трое вошли. Сквозь листву светило солнце, из чащи кустов доносился веселый смех и далекое, звонкое ауканье. Все они шли так быстро, что казалось, будто каждый из них убегает от преследованья другого.

Вдруг Ребай снова заговорил:

– А публика, черт возьми, разве она не аплодировала как сумасшедшая? Я ведь заранее знал, что успех будет огромный. И Марии было это приятно. Все лицо ее просияло улыбкой, когда последний куплет пришлось повторить… Он такой жалостный, трогательный!.. Когда я его сочинял, у меня самого текли слезы… Самое трогательное в нем, это намек на ту песню, про поле и лес, – песню, которую она пела всегда…

И он пропел или, вернее, продекламировал следующее, выделяя рифмованные созвучия, как на органе:

Когда Альберт рано утром проснулся, он увидел около себя пустую постель. Жены в комнате не было, а на ночном столике лежала записка. В ней Альберт прочитал: «Я встала, милый, раньше тебя. Прощай. Ухожу. Быть может, я не вернусь. Всего лучшего. Катерина».

Альберт уронил записку на одеяло и покачал головой. Он почувствовал вдруг равнодушие к тому, вернется она или не вернется. Его не удивило ни содержание, ни тон письма. То, к чему он давно был готов, пришло, только немножко раньше. Его счастье длилось полмесяца. Но не все ли равно? Альберт знал, что это только вопрос времени, и давно ко всему приготовился.

Он медленно встал, накинул халат, подошел к окну и раскрыл его. Город Инсбрук во всю свою ширину и длину свободно раскинулся и лежал там внизу, в сиянии тихого утра. А вдали, в голубом полусвете, рисовались высокие, мрачные скалы. Альберт скрестил на груди руки и уставился вдаль. У него ныла душа. Он думал сейчас о том, что подготовленность и предпринятое заранее решение не облегчают тяжести горя, а дают только силы выносить его с большим достоинством. Им овладело минутное колебание. Но чего было ждать? Не лучше ли тут же, сразу, покончить с собой и навсегда успокоиться? Разве это новое, зародившееся в нем любопытство по отношению к будущему не было изменой себе, своим прежним планам? Но судьба, так или иначе, должна ведь исполниться, а она, в сущности, была уж предрешена еще два года назад, когда во время танцев впервые коснулось его щек холодное дыхание загадочных уст Катерины. Ему вспоминалась сейчас ночь после бала, когда он возвращался домой вместе с другом Викентием. Он вспомнил все, что сказал ему Викентий тогда. Альберту ясно слышался в эту минуту нежный тон предостережения друга, довольно близко знавшего и Катерину, и ее семью. Отец Катерины был артиллерийским полковником, участвовал в походе в Боснию, получил там баронский титул и пал от пули инсургента. Брат служил в кавалерии и быстро спустил свою долю наследства, полученную от отца, потом мать должна была пожертвовать всем своим состоянием, чтоб спасти сына от позора, но однако и это не помогло: юный офицер застрелился. После этого барон Масбрук, которого все привыкли считать женихом Катерины, сразу перестал бывать у них в доме и порвал все сношения. Такой поворот отношений стали объяснять отчасти обеднением семьи, отчасти той странною сценой, что произошла вовремя похорон: Катерина, рыдая, упала в объятия какого-то незнакомого товарища брата, точно он был ей друг или возлюбленный. Спустя год она неожиданно воспылала любовью к знаменитому органисту Банетти, но он вскоре уехал, и, кажется, прежде, чем она успела перекинуться с ним словом или даже познакомиться. Однажды она объявила матери, что в эту ночь она видела во сне Банетти, вошедшего к ним в дом, потом сыгравшего на рояле фугу Баха и затем внезапно умершего. Потолок в комнате разверзся, а рояль поднялся и вознесся к небу. В этот же день Вену облетело известие, что Банетти упал с церковной башни на кладбище, в одной маленькой ломбардской деревушке, и у подножия креста его подняли мертвым. Вскоре после этого у Катерины стали обнаруживаться признаки душевной болезни, которая стала принимать все более и более острую форму, выражаясь тяжелыми припадками меланхолии. Только настойчивый протест матери и ее глубокая, твердая вера в выздоровление Катерины помешали врачам поместить ее в лечебницу. Целый год провела больная в молчании и полном уединении. Иногда только по ночам она вставала с постели и пела то, что пела, когда была здорова. Но, к большому удивлению врачей, Катерина мало-помалу стала выходить из своего угнетенного и подавленного состояния. Она начала понемногу пробуждаться к жизни, чувствовать интерес к развлечениям, и вскоре ее можно было кое-где встретить – сначала в кругу самых близких знакомых, потом на балах и в собраниях. И когда Альберт впервые увидел Катерину на балу Белого Креста и с ней познакомился, она показалась ему такой спокойной и нормальной, что просто не хотелось верить тому, что он услышал потом от товарища по дороге домой.

Альберт фон Вебелинг, до того времени мало вращавшийся в свете, очутился, однако, благодаря своему происхождению и должности вице-секретаря при одном из министерств, в кругу, к которому принадлежала Катерина. Его симпатия к ней с каждой встречей усиливалась. Катерина и одевалась, и держала себя довольно просто, но ее высокая, стройная фигура и совсем царственная манера наклонять голову, когда она слушала чью-нибудь речь, придавали ей строго-величественный вид. Она говорила мало, часто устремляя взоры вдаль, недоступную для других, прочих… К молодым людям вообще она относилась несколько свысока, предпочитая всегда беседовать с людьми пожилыми, людьми с весом и положением или с громким именем. Через год после знакомства с нею Альберта разнесся слух, будто она невеста графа Руминигсгауза, только что вернувшегося из экспедиции в Тибет и Туркестан. Альберт понял, что день, в который Катерина выйдет замуж за другого, будет последним днем в его жизни, потому что ясно почувствовал, в какое безумие может повергнуть сильная страсть самого рассудительного человека, каким он был до своих тридцати лет. Он считал себя полным ничтожеством по сравнению с Катериной. Будучи недурно обеспеченным материально, но не ожидая наследства ни с какой стороны, он мог бы отлично прожить на положении холостяка. Кроме того, ему предстояла верная, хоть и не особенно блестящая карьера. Одевался он очень тщательно, но без поползновения на моду и шик, говорил гладко и дельно, но никогда не высказывал ничего значительного и оригинального, все относились к нему недурно, но без особенного отличия от других. Он чувствовал поэтому, что такое загадочное существо, каким была Катерина, витавшая всегда в заоблачных сферах, существо, так сказать, иного мира, пошла на большой компромисс, на большую уступку, приняв его любовь. И вот он готов был дорого заплатить за такое незаслуженное счастье, думая, что только этим путем он будет в состоянии стать достойным ее. Узнав, что граф уехал в Галицию, предварительно не сделав предложения Катерине, он с какою-то внезапной и совсем несвойственной ему решимостью, помчался к ней.

О, каким бесконечно далеким казалось ему теперь то время! Альберту живо представилась сейчас их гостиная, большая с низким сводчатым потолком, со старой, но хорошо сохранившейся мебелью, темно-красное кресло в уединенном углу у окошка, открытый рояль с нотами на пюпитре, круглый стол красного дерева, на нем с перламутровой крышкой альбом и саксонская ваза для карточек. Ему припомнился даже большой проходной двор, расположенный как раз напротив их окон, двор, по которому в ту минуту шла из церкви целая масса народу. Было Вербное воскресенье. И при звоне колоколов из соседней комнаты вышла мать с Катериной, ничуть, по-видимому, не удивившейся его посещению. Она мило и ласково выслушала его объяснение и приняла последнее едва ли с большим волнением, чем если б это было приглашение на тур вальса. Мать сидела в углу дивана и улыбалась своей любезной и немножко деланной улыбкой, улыбкой людей плохо слышащих. Она изредка подносила к уху свой маленький черный шелковый веер. И в продолжение всего разговора в прохладной и тихой гостиной Альберта не покидало странное чувство, будто он попал куда-то, где долгое время бушевала буря и где теперь все дышит жаждой успокоения. И когда потом он спускался с лестницы, на душе у него не было радости, а одно лишь сознание, что теперь он вступил в какую-то смутную, загадочную и странную пору жизни. В этот яркий и праздничный день, когда он бродил под сводом синего весеннего неба по улицам, садам и аллеям, встречая веселых и беззаботных прохожих, ему казалось, что к числу их он не принадлежит уже больше, потому что им овладела другая, особенная и новая судьба…

И вот с этого дня он стал каждый вечер приходить в гостиную со сводчатым потолком. Часто Катерина распевала чистым и приятным голосом, аккомпанируя себе на рояле, итальянские народные песни. Но однако она пела почти без выражения. Потом они оба часто стояли у окна и глядели на тихий двор, где уже начинали зеленеть деревья. Иногда в хорошую погоду днем он заставал ее в Бельведерском саду. Обыкновенно, усевшись где-нибудь в углу на скамейке, она следила за играми детей. При виде его она вставала, и они шли гулять по дорожкам, освещенным солнцем и усыпанным мелким щебнем. Он рассказывал ей о своей прежней жизни: детстве, проведенном в родительском доме в Граце, годах студенчества в Вене, некоторых летних путешествиях, и сам дивился при этом скудости впечатлений своей жизни, бедности, в которой предстала пред ним эта жизнь, когда он начал ее вспоминать и анализировать. Быть может, равнодушие Катерины к его рассказам вызывало в нем это чувство. Странные действия и не менее странные черты обнаруживала иногда в своем поведении Катерина. Например, как-то в полдень Альберт встретил невесту на площади Св. Стефана, в сопровождении какого-то изящного господина, одетого во все черное. Господина этого Альберт никогда раньше не видел. Удивленный жених на минуту остановился, но Катерина ответив холодно на его поклон, равнодушно прошла мимо него с тем господином. Альберт некоторое время следовал за ними и вскоре увидел, как незнакомец сел в экипаж, поджидавший его на углу, и уехал. Катерина отправилась домой, и, когда вечером Альберт спросил у нее имя незнакомого господина, она удивленно взглянула на него, назвала какую-то польскую фамилию и потом, уйдя в свою комнату, так и не вышла весь вечер. В другой раз ему пришлось долго-долго ее прождать, и лишь в одиннадцатом часу вечера она явилась домой с букетом полевых цветов и рассказала, что была в поле за городом и спала на лугу. Потом вдруг неожиданно выбросила все цветы в окошко. Посетив однажды с Альбертом картинную выставку, она долго стояла перед пейзажем, изображавшим гористую местность, поросшую мхом с облаками, низко надвинувшимися над ней. Потом, по возвращении домой, Катерина говорила о виденной картине так, будто она в раннем детстве действительно бродила по этим горам вместе с покойным братом. Альберту показалось сначала, что она шутит, но потом мало-помалу он стал убеждаться в том, что картина действительно словно оживает в ее воспоминании. И с этой минуты он стал замечать, как его удивление начало переходить в болезненный страх. И чем неуловимее и загадочнее казался Альберту внутренний мир Катерины, тем безнадежнее и глубже становилось его чувство к ней. Иногда он вызывал ее на воспоминания о детстве и юности. Но все ее рассказы о действительных событиях и сообщения о смутных грезах, казалось, сливались в одном каком-то неясном и фантастическом сне. Благодаря этому Альберт не мог решить, что, собственно, ярче запечатлелось в ее душе: воспоминание об органисте, свалившемся с колокольни, молодой герцог фон Модена, проехавший верхом мимо нее в Пратере, или ван-дейковский юноша из Лихтенштейновской галереи, виденный ею, когда она была еще девушкой. Ее постоянно влекло к каким-то смутным, неведомым целям, и Альберт не мог не чувствовать, что в жизни Катерины он не играет большей роли, чем какой-нибудь случайный знакомый, с которым она прошлась по зале перед кадрилью. И так как у него лично не было силы вывести ее из этого заколдованного круга туманного существования, он ясно ощущал, как им самим мало-помалу начинает овладевать одурманивающее влияние ее странного существа и как сам он в своих мыслях, поступках и действиях начинает, наперекор благоразумию и требованиям обыденной жизни, проявлять ее же черты. Он начал с того, что сильно вышел из рамок своего бюджета при совершении покупок для будущего хозяйства. Потом накупил для невесты массу ценных золотых вещей и брильянтов и наконец в самый день свадьбы счел нужным поднести Катерине домик в предместье города, приглянувшийся ей на одной из прогулок. Купчую на дом, сделанную на ее имя, он вручил ей в тот же вечер. Эти дары она принимала от него с такой же спокойной любезностью, с какой приняла перед этим предложение его руки. Вероятно, она считала его богаче того, чем он был в действительности. Альберт собирался было вначале посвятить ее в свои денежные дела, но потом все стал откладывать разговор этот со дня на день и решил под конец, что его совсем не стоит заводить. Сама Катерина рассуждала о своем будущем не так, как рассуждает человек, перед которым лежит определенно начертанный путь, а, наоборот, она стала относиться как бы еще с большей уверенностью в то, что ее не связывают никакие ни внешние, ни внутренние преграды… И вот Альберт понял, что ему предстоит очень неверное и недолгое счастье и что все, что лежит за пределами личности Катерины, совершенно не существует для него. Жизнь без нее казалась ему лишенной всякого смысла, и он твердо решил прекратить свое существование сейчас же, как только она его покинет. Это решение, этот выход был его единственной поддержкой в его дальнейшей мучительной и смутной жизни.

В то утро, когда Альберт приехал за Катериной, чтобы взять ее и повезти к венцу, она была для него такой же чужой, как и в вечер, когда он с ней только что познакомился. Она отдалась ему без страсти и без сопротивления. После свадьбы они уехали в горы, ездили по залитым солнцем долинам, далеко расстилавшимся вдаль и ширь, бродили по тихим берегам ясных озер, по глухим и затерянным дорожкам, шелестевшим листвою лесов… Из окон многих отелей смотрели они на сонные улицы словно заколдованных городов, устремляли взоры на течение таинственных речек, на высоты молчаливых гор, наблюдали над их вершинами воздушный бег облаков. Они говорили о повседневных интересах, как и другие молодые пары, тоже гулявшие под руку, останавливались перед зданиями и перед окнами магазинов, толковали о покупках, смеялись и шутили, чокались стаканами вина и к ночи засыпали сном счастливых. Но иногда Катерина вдруг оставляла его одного в освещенном зале ресторана, где так чувствовалась грусть одиночества, или на скамейке парка, среди массы людей, радующихся благодатному дню, или в обширной пинакотеке перед потемневшей картиной «Ратника» или «Мадонны», причем Альберту никогда не было известно, вернется ли она к нему опять и когда. И в его сердце вечно жило сознание, что ничто не изменилось с момента их первой встречи и что Катерина так же, как и прежде, свободна, а он… он всецело в ее власти теперь…

Вот почему ее исчезновение в это раннее утро, по прошествии двух недель со дня их свадьбы, его потрясло, но не изумило. Такое же действие произвело на него и ее странное письмо. Ему казалось, что он только унизил бы и жену, и себя, если б стал допытываться о причине ее ухода. Для него было безразлично, что именно ее отняло у него: случайный ли каприз, мечта или живой человек. Он ничего об этом не знал и знать не хотел; один факт для него был важен: Катерина ушла и не принадлежит ему больше. Быть может, это даже было лучше, что неотвратимое и неизбежное случилось раньше. После покупки дома денег у него больше не оставалось никаких, а жить вдвоем на его небольшое жалованье ему казалось немыслимым. Говорить же с Катериной о сокращении расходов и о будничных заботах он тоже считал невозможным. На одну минуту у него в сердце мелькнуло желание попрощаться с ней и сказать что-нибудь перед разлукой. Взор его упал на записку, лежавшую тут же, на постели, и в мозгу внезапно пронеслась мысль написать ей на другом чистом листке записки несколько слов для разъяснения поступка, на который он решится сейчас. Но потом ему ясно представилось, что все это в глазах Катерины не будет иметь ни малейшего значения, и от намерения своего он сейчас же отказался. Он открыл саквояж, вынул оттуда небольшой револьвер и, положив его в карман, решил отправиться сейчас же куда-нибудь за город и там наедине и с достоинством привести в исполнение свой план.

Синее летнее небо высоко поднималось над городом, и удушливым зноем был пропитан воздух. Альберт вышел на улицу. Не прошел он и сотни шагов, как увидел перед собой Катерину. Она медленно шла, держа раскрытым серый шелковый зонтик, хорошо знакомый Альберту. Первым движеньем последнего было свернуть в другую улицу, но какая-то сила, гораздо более властная, чем все его рассуждения и намерения, заставила Альберта замедлить шаги и пойти за Катериной, чтоб узнать правду, к которой минуту назад он, казалось, был вполне равнодушен. Ему становилось страшно от мысли, что она вдруг обернется и заметит его. Вот она вышла в дворцовый парк, и он последовал за нею, осторожно держась в стороне. Потом она очутилась на паперти дворцовой церкви, двери которой были раскрыты, и вошла туда. После минутного колебания Альберт сделал то же. Остановившись в тени у входа, он увидел, как Катерина медленной походкой прошла через ряды статуй героев и королей и остановилась перед одною из них. Альберт сошел со своей прежней выжидательной позиции и пробрался за гробницу императора Максимилиана, находившуюся как раз на середине церкви. Катерина неподвижно стояла перед статуей Теодориха. Опершись рукою на меч, бронзовый герой окидывал гордым оком окружающее, смотря на него, как бы из глубины веков. В позе его чувствовалась величественная усталость, словно от сознания бесцельности своих подвигов и чувства скорби, покрывавшей всю его гордость. Катерина стояла перед статуей и напряженно глядела в лицо королю-герою. Альберт некоторое время скрывался за гробницей, потом выступил вперед. Катерина не могла не слышать его шагов, но стояла неподвижно на месте, не шевелясь и не оборачиваясь. В церковь входили люди, все приезжие туристы, с красными бедекерами в руках, разговаривали около нее и совсем над ее ухом, но она их не слышала. Потом будто немного стихло вокруг. Катерина продолжала стоять как недвижная статуя. Прошло еще минут пятнадцать, а она все еще не двигалась с места. Альберт вышел из церкви. У дверей он еще раз обернулся и увидел, как Катерина подошла к статуе Теодориха и коснулась губами бронзовой ноги героя. Альберт поспешил вый ти. Он улыбался. Улыбался мысли, которая пришла ему в голову, наполнив все его существо каким-то радостным, трогательным чувством. Он понял, что может сделать еще что-нибудь для любимой женщины, прежде чем исчезнуть навсегда. Он сейчас же отправился в художественный магазин и спросил: нельзя ли заказать бронзовую статую Теодориха в натуральную величину? Совершенно случайно оказалось, что статуя была у них налицо: месяц назад она была заказана каким-то английским лордом, умершим вскоре. Наследники отказались принять эту статую, и, таким образом, Альберт мог ее купить. Он справился о цене и узнал, что последняя вполне соответствует остатку его состояния. Альберт дал свой венский адрес и указал точно управляющему магазина, где именно эта статуя должна быть поставлена в саду их нового дома. Потом он оставил магазин, поспешно вышел за город и через Вильтенское предместье направился к Игльсу. Тут, в роще, ровно в полдень он застрелился.

Спустя некоторое время после этого, недели через две или три, Катерина вернулась в Вену, а Альберта между тем похоронили в Граце, в семейном склепе.

В первый вечер по приезде домой Катерина долго стояла в саду перед статуей, красиво поставленной в тени старых и развесистых деревьев. Потом она вошла в дом и тут в своей комнате написала длинное письмо в Верону до востребования на имя синьора Андреа Джеральдини. Та к звали господина, последовавшего за нею, когда она вышла из церкви, отойдя от статуи Теодориха Великого. Было ли это его действительное имя, Катерина так и не узнала, потому что ответа на письмо свое не получила.

 Дольше жить я никак не могу, потому что пока я жить буду, люди будут глумиться надо мной и никто не признает правды. А правда в том, что жена мне никогда не изменяла, клянусь всем, что мне свято, закрепляя эту клятву смертью моей. Кроме того, я читал кое-что в книгах, касавшихся этого сложного и загадочного сюжета, и если некоторые и сомневаются на этот счет, то ведь существуют и серьезные ученые, вполне убежденные в противном. Я хочу даже привести здесь примеры, которые каждому беспристрастному человеку должны показаться безусловно неоспоримыми. Так, Малебраньхе рассказывает, что благодаря тому, что одна женщина в день чествования Пия Святого слишком напряженно смотрела на его образ, ребенок, которого она вскоре произвела на свет, до чрезвычайности походил на этого святого: лицо ребенка очень напоминало усталые черты старика, руки были молитвенно скрещены на груди, глаза обращены к небу, а на плече замечалось родимое пятно, своим рисунком напоминавшее сдвинутую шапку святого. Если для кого-нибудь рассказ этот, несмотря на свидетельский авторитет последователя знаменитого философа Картезиуса, кажется не вполне правдоподобным, быть может, имя Мартина Лютера явится в этом случае более убедительным. И вот Лютер в одной своей застольной проповеди говорит, что в Вирттемберге он знал человека с головой мертвеца, причем было достоверно известно, что мать этого несчастного, ожидая его появления на свет, до потрясения перепугалась покойника. Но что лично мне кажется наиболее значительным и в чем нет никакого повода сомневаться, так это повествование Элиодора в «Libri aethicorum». По словам этого ценного автора, королева Персина, после десятилетнего супружества с королем эфиопским Гидаспесом, родила ему белую дочку, которую она, предвидя гнев мужа, сейчас же вслед за ее появлением на свет, велела подбросить. На ребенка она надела пояс с надписью, в которой излагалась причина этого рокового происшествия. В саду королевского дворца, где Персина принимала объятия своего чернокожего мужа, находились великолепные мраморные статуи греческих богов и богинь, на них королева обращала свои восхищенные взоры. Но могущество духа идет дальше, и не одни только суеверные и темные люди исповедуют такое воззрение. Это подтверждается следующим происшествием, бывшим в 1637 году во Франкфурте.

Там одна женщина произвела на свет мальчика после четырехлетнего отсутствия мужа, причем клялась, что за несколько месяцев до этого с поразительной отчетливостью и живостью видела во сне, будто принимает пламенные объятия мужа. Врачи и повивальные бабки Монпелье подтвердили под присягой, что это вполне правдоподобная вещь, и Гаврская судебная палата признала за ребенком все права рожденного в законе. Далее, я нахожу у Гамберга, в его «Загадочных явлениях природы», на странице 74-й, повествование о женщине, произведшей на свет мальчика с львиной головой, потому что на седьмом месяце своей беременности она присутствовала вместе с мужем и матерью на представлении укрощения львов. Потом еще я вычитал в книге Лимбока «Впечатлительность беременных и явления от нее происходящие», Базель, год 1846-й, страница 19-я, что родился однажды ребенок с родимым пятном на щеке в виде ожога, потому что мать за несколько месяцев перед его рождением видела, как пламя охватило дом. В книге этой помещены еще и другие, в высшей степени удивительные вещи. И даже теперь, когда я пишу это, книга лежит передо мной на столе. Я только что пробежал ее вновь, и действительно, все написанное в ней есть достоверно и научно обоснованные факты, точно так же, как достоверно то, что я лично пережил, или скорее – моя милая женушка, никогда не изменявшая мне. Последнее так же верно, как и то, что в этот момент я пока еще существую на свете… Но простишь ли мне, дорогая супруга, мое намерение уйти из мира сейчас? Ты должна мне простить… Ведь это из-за тебя я умираю, умираю, потому что не могу выносить насмешек людей надо мной и тобой!.. Но теперь они перестанут глумиться, так как все отлично поймут… Пусть же тот из них, кто найдет и меня, и письмо это, знает, что жена моя, в то время, как я пишу эти строки, спит в соседней комнате безмятежным сном человека, у которого совесть чиста… А дитя ее, т. е. наше общее дитя, которому всего только две лишь недели, лежит в колыбели у постели ее и спит так же сладко, как и мать… И вот, прежде чем я навсегда расстанусь с домом, я тихонько, не будя, поцелую в лоб и жену, и сына… Пишу обо всем этом так подробно, чтоб не сочли меня за сумасшедшего. О нет, я далеко не сумасшедший: все это слишком хорошо обдумано мной, и теперь я совершенно спокоен… И лишь только я кончу письмо, сейчас же выйду в эту глухую, глубокую полночь и пойду по пустынным улицам все дальше и дальше по дороге, ведущей к Дорнблаху, по дороге, которой так часто мы хаживали с женой в первый год нашего супружества. Та к дойду я до самого леса… Все это глубоко продумано, и в данный момент я сохраняю полную ясность рассудка. Итак, суть дела такова. Я, Андрей Тамейер, чиновник австрийской государственной сберегательной кассы, тридцати четырех лет от роду, живущий по Большой Герназельской улице, в доме номер 64, в браке состою четвертый год. Жену свою знал за семь лет до женитьбы. Она отвергла два предложения потому только, что любила меня и ждала. Первый претендент на ее руку был комиссар с жалованьем в 1800 гульденов, а второй – очень красивый кандидат-медик из Триеста, живший в доме ее родителей в качестве квартиранта. И заметьте, им обоим она отказала только ради меня, несмотря на то что я не был ни богат, ни красив, и брак наш с году на год откладывался. А вот теперь люди утверждают, будто женщина эта обманывала меня, это та, которая так терпеливо ждала!.. Люди глупы и жалки, они не могут заглянуть в глубину наших душ, они злорадны и в высшей степени пошлы. И скорее они онемеют, чем скажут: «Мы были неправы, мы видим и сознаем это, и нет надобности в том, чтоб ты лишал себя жизни…» А я вам скажу: «Это нужно, нужно, потому что, пока я жить буду, вы не перестанете глумиться все, все…» Благороден и добр только доктор Вальтер Браунер. Он, прежде чем ввести меня в комнату, сказал: «Не пугайтесь и не волнуйтесь, милый Тамейер, и жена ваша пусть тоже не волнуется. Такие вещи случались частенько и раньше. Завтра я принесу вам сочинение Лимбока и других авторов, кое-что писавших по поводу впечатлительности беременных. Книги эти теперь передо мной. Очень прошу моих близких возвратить их с благодарностью доктору Браунеру, этому отличнейшему человеку. Других распоряжений у меня нет. Завещание написано еще раньше, и изменять его у меня нет оснований, так как жена была мне верна, а ребенок, рожденный ею, мой собственный. Что же касается до своеобразной окраски его кожи, я постараюсь сейчас выяснить это очень простым путем. Только недоброжелательство и невежество могут оставаться глухи к этому толкованию, и я продолжаю утверждать, что, если бы меня окружали люди не такие, каковы они есть на самом деле, злобные и тупые, я мог бы еще остаться жить, потому что они бы меня поняли… А теперь никто ничего знать не желает и ограничивается одним глумлением… Даже Густав Ренгельгофер, дядя моей жены, к которому я всегда чувствовал большое уважение, очень оскорбительно подмигнул глазом, когда впервые увидел моего ребенка, а моя мать, родная моя мать, как-то странно пожала мне руку, будто я вызываю к себе сочувствие… Когда же я на службу пришел, сослуживцы стали перешептываться, а швейцар, детям которого я подарил к Рождеству свои старые, поломанные часы, все же могущие служить прекрасной игрушкой, вчера давился от смеха, проходя мимо меня. Даже наша кухарка состроила, как пьяная, веселое, сияющее лицо, а москательщик с угла долго глядел мне вслед и, остановясь у дверей, сказал какой-то старой даме: «Вот это тот самый…» Доказательством, до какой степени быстро разнеслась эта нелепая молва, служит то, что есть люди, которых я совершенно не знаю, а они почему-то осведомлены во всем. Вчера я ехал домой в дилижансе и услышал, как говорили обо мне три старухи… Мне было слышно с платформы, как они произнесли мое имя… И вот спрашиваю теперь во всеуслышанье и громко (употребляю нарочно это выражение, хоть я и не говорю, а только пишу), спрашиваю громко и ясно: «Что делать мне? Что остается мне делать? Не могу же я каждому сказать: прочтите Гамберга, его „Чудеса природы“ и потом Лимбока, этот его выдающийся труд „Впечатлительность беременных и явления, от нее происходящие“». Не могу же я упасть перед ними с мольбой на колени и воскликнуть: «О, не будьте бесчеловечны, поймите, что жена никогда мне не изменяла!.. Она просто загляделась на этих страшных заморских чернокожих, когда в августе была в зверинце с сестрой. Могу поклясться, что она на них загляделась, и дело было вот как. В тот день или еще дня за два до этого я уехал в деревню к родителям, потому что отец мой серьезно заболел… Как серьезно, это видно из того, что неделю спустя он скончался… Суть, впрочем, не в этом… Анна была одна, а когда я вернулся, то застал ее в постели… Отчего она слегла, неизвестно – вероятно, от волненья и ожидания. А я был в отсутствии всего лишь три дня… Вот как она меня сильно любила!.. Я сейчас же уселся на постель к ней и стал слушать рассказ о том, как она провела эти три дня… Нарочно подчеркиваю эти столь нужные подробности… Жена в понедельник была все утро дома, а после обеда отправилась с Фрици – так зовем мы ее незамужнюю сестру, полное же ее имя – Фридерика, – с Фрици в город за покупками… Фрици обручена с очень милым молодым человеком, который служит теперь в Германии, в Бремене, при одном большом торговом доме. Фрици тоже поедет туда, когда обвенчается с ним… Это, впрочем, не относится к делу… Весь вторник жена провела дома, потому что был дождь. Он шел в этот день и в деревне у родителей, как сейчас это помню… Но вот наступила среда. В этот именно день жена с Фрици и пошли вечером в зверинец, где были негры… Прибавлю здесь, что потом в сентябре я сам их видел в зверинце, куда мы отправились вместе с Рудольфом Битнером и его женой. Анка ни за что не захотела пойти вместе с нами, такой ужас они нагнали на нее в ту среду… Она говорила мне, что ни разу в своей жизни не испытывала подобного страха, как тогда, когда очутилась с ними лицом к лицу, одна… Одна, потому что Фрици вдруг куда-то исчезла… Не могу умолчать об этом, хоть и не хочу ни в чем упрекать ее в моем прощальном письме… В нем однако мне кажется уместным напомнить Фрици, чтоб она пощадила доброе имя жениха, которого, как порядочного и честного человека, все это может сделать очень несчастным. Но, к сожалению, факт остается фактом: вечером Фрици исчезла с тем господином… Не буду называть его по имени: он не заслуживает иного названья, как просто «тот», хоть он человек и женатый… Фрици исчезла, и моя бедная Анна вдруг очутилась одна… А вечер был сырой и туманный… Такие выпадают иногда в конце лета… Я лично никогда не хожу в Пратер без пальто, помня, что там часто по лужайкам стелется пар, в котором, как в зеркале, отражаются свет и огни… Такой вечер был и в ту среду, когда Фрици вдруг внезапно пропала и оставила Анну одну… Нетрудно себе представить, какой ужас должна была испытывать Анна в таком состоянии при виде этих чудовищ с горящими глазами и длинными бородами, черными как смоль. Целых два часа поджидала она Фрици в надежде, что та вернется, но так и не дождалась… Уже стали запирать ворота зверинца. Все это мне рассказывала Анна рано утром, обнимая меня и дрожа, когда я сидел у нее на постели. Глаза ее были мутны, и меня самого охватывал ужас, хоть я и не знал того, что узнал потом того, что ей самой еще не было известно… О, если б я знал, что она уже носит под сердцем дитя, разве я допустил бы, чтоб она в этот темный августовский вечер отправилась в Пратер и подверглась бы стольким опасностям?.. Опасностям, потому что для женщины в таком состоянии все представляет опасность…

Конечно, если б Фрици не пропадала, жена моя никогда бы не впала в состояние безумного ужаса, но ведь в этом и было все несчастье… в том, что она так боялась за Фрици… Теперь, впрочем, все это в прошлом, и я ни в кого не хочу камнем бросать… Написал же я об этом потому только, что нахожу нужным выяснить все… Быть может, если б я этого не сделал, люди, эти вечно гнусные люди, сказали бы: «Он лишил себя жизни, так как ему изменила жена». Нет, люди, еще раз говорю вам, что жена моя была мне верна и ребенок, рожденный ею, мой собственный… И люблю я обоих безмерно… А меня вы толкаете к смерти, жалкие и злобные, неспособные ни понять, ни поверить… И чем больше я стал бы тратить слов и усилий, чтоб научно осветить это явление, тем вы стали бы больше, я знаю это наверное, надо мною ругаться и глумиться, если не при мне, то у меня за спиной… Или просто сказали бы: «Тамейер помешанный». Теперь вы понимаете, мои близкие, что я умираю за правду и, главным образом, за честь жены?.. Я знаю, что после смерти моей вы перестанете надо мной издеваться… Вы признаете тогда явления, о которых говорят Гамберг, Элиодор, Малебраньхе, Вельзенбург, Прейс, Лимбок и др. И ты, мать моя милая, ты ведь тоже не должна была жать мне руку так, как будто я действительно заслуживаю сочувствия! Я знаю, что ты теперь попросишь прощения у жены… Ну, кажется, я все уж сказал… Час близится… Доброй ночи, дорогие! Пойду еще раз в соседнюю комнату и еще раз на прощанье поцелую и сына, и жену… Потом я уйду… А вы живите и будьте счастливы…

1. Ф. Ницше. «Так говорил Заратустра».

2. Арнольд Беклин (1827–1901) – швейцарский художник-живописец.