— Внимание! Тревога! Персоналу немедленно покинуть территорию комплекса! — прозвучало из динамиков системы оповещения.

Громко.

Очень громко. Такое не проигнорируешь.

И следом заревела сирена.

Директор лаборатории нервно сглотнул и уставился на представительного мужчину, сидящего напротив, всем своим видом давая понять, что и сам обескуражен. Но замешательство длилось недолго. Пару секунд спустя он нажал на кнопку прямой связи, пытаясь соединиться с центральным постом агрегатного зала. Ведь кроме него только там могли активировать это все безобразие.

С той стороны почти сразу сняли трубку и скороговоркой выдали:

— Сбой класса «А». Критическая вероятность сигма-сдвига с массовым распадом альфа-связей.

После чего немедленно отключились.

— И что это значит? — поинтересовался визави.

— Ну… хм… — растерянно выдал директор. — В зоне поражения… хм… мы не знаем, на самом деле, что произойдет. Не доводилось проверить.

— Распад материи на квантовые поля?

— Да что угодно. — нервно произнес он, разведя руками. — Мы же пока не начинали изучать каскады распада, так как защита не готова…

Мужчина кивнул, принимая ответ. После чего встал, автоматически оправив одежду, и направился к выходу быстрым шагом, но без суеты. Произнеся через плечо:

— За мной.

Директор подчинился и засеменил следом.

Прошли по коридору, в котором люди медленно двигались к выходу, непрерывно болтая о всяком. Явно предполагая учебную тревогу, которая тут проводилась регулярно. Поэтому у лифтов скопилось изрядное количество сотрудников, желавших с комфортом покинуть здание. Никто ведь не спешил. Так что эта парочка направилась сразу к лестницам, на которых практически никого не было. Персонал просто не верил в реальность угрозы и лишний раз утруждать себя не хотел.

Быстрая пробежка.

Пять этажей — аргумент, но спускаться по невысоким ступенькам оказалось терпимо, даже для возрастных коленей.

И вот — холл.

Большой, просторный, заполненный массой вальяжных людей, большая часть из которых образовала очереди к кофейным автоматам, увлекательно о чем-то судача. Ну а как иначе? Сейчас выйдут. Их построят по отделам. Пересчитают по головам. Пройдут по всем помещениям лаборатории, проверяя раззяв. И дадут отмашку возвращаться. Час-другой точно на свежем воздухе придется провести. Вот люди и запасались кофе, чтобы скрасить раздражение от учебной тревоги. Задачи-то с них никто не снимал, и сроки никуда не девались…

Мгновение.

И звук сирены резко усилился, став откровенно болезненным для ушей. Хуже того — врубились аварийные проблесковые маячки. А их вручную активировать было нельзя — их запускали лишь автоматы защиты в случае действительно критической ситуации.

И что тут началось!

Все подорвались и побежали, словно какие-то сайгаки. Толкаясь и пихаясь самым беззастенчивым образом. Вон — молодая лаборантка, отлетела в сторону и упала, неудачно подвернув ногу. Из-за чего дальше идти уже не могла. Мужчина же чуть скорректировал траекторию. И, проходя рядом с ней, поднял как кутенка за шиворот, молча взвалив себе на плечо. Даром что вес бараний — худенькая совсем, хрупкая.

Секунда.

Что-то хлопнуло. Но странно так. Размазано и приглушенно.

Мгновение.

Еще.

И мужчина услышал полный ужаса вой девушки, лежащей у него на плече. Она-то как раз смотрела назад и вниз.

Шаг.

Еще.

Еще.

И вот она спасительная железобетонная колонна — в достаточной степени массивная и крепкая. Ее тут специально поставили, чтобы защититься от прорыва в холл на какой-нибудь тяжелой технике. Этакий отбойник, рассекающий поток людей на два рукава, способный выдержать удивительные нагрузки. Из-за чего мужчина, рассчитывая на какое-то снижение эффекта от того распада альфа-связей, за нее и спрятался.

Никто не знал, что должно случиться. А тут хоть какая-то надежда. Тем более что они находились уже довольно далеко от агрегатного зала, в котором проводились опыты с ускорением и замедлением времени в рамках комплекса фундаментальных исследований, направленных на поиск варпа или какой-то его аналог. Ибо освоение космоса давно уже уткнулось в физические ограничения и, очевидно, требовалось найти какой-то нестандартное решение.

По улицам Казани медленно двигалась коляска. Кучер которой осторожничал, ибо молодой господин, севший к нему, сказался дурно себя чувствующим и просил не растрясти. За копеечку малую, разумеется.

— Осторожнее! — покрикивал время от времени Лев Николаевич на ухабах.

Но без злобы и негромко, так как все это было лишь игрой.

С того злополучного вечера он стал уклоняться от совершенно излишних для него новых встреч с графиней. Да и тетушку предпочитал избегать, а потому «убегал» из дома как можно раньше — «пока все спали», то есть, до полудня. Возвращаясь же, имитировал дурное самочувствие, удаляясь сразу к себе. Ну и в процессе таких прогулок держал «марку». Просто из опасений, что Пелагея Ильинична или ее супруг решатся опросить слуг, а те от того же кучера или еще кого прознают лишнее.

Хорошо хоть тетушке хватало ума не вызывать докторов. Да, осуждающе на него поглядывала, но не более. Во всяком случае, пока…

— Дорогие вы мои! — с нескрываемой радостью произнес Лев Николаевич и раскинув руки для объятий направился к главарю этой шайки. Очень уж приметным оказался. — Вы то мне и нужны! Как же вы вовремя!

— Ты чего? — нахмурился старшой и изрядно растерялся, как и все остальные.

Вид у них был вполне обывательский.

Видимо разбоем промышляли по случаю, жили постоянно же с иного. А может и нет. Здесь в бедных кварталах рядом с выходом на Оренбургскую дорогу всяко-разно можно было встретить.

Не понятно только отчего они решились на дело днем.

Так или иначе Лев сделал еще пару шагов вперед и, подойдя совсем близко к главарю, пробил ему в нос своим лбом. От души так, резко и жестко, явно ломая его «нюхательный прибор». Сохраняя при этом на лице максимальную радость и радушие до самого последнего момента и даже далее. Вон — ударил, а все еще улыбается.

Секунда.

И граф жестко ткнул тростью в ступню стоящего справа от него гопника. Сломал или нет — неясно, однако тот заорал не своим голосом и начал заваливаться, явно не в силах устоять.

Еще мгновение.

И новый удар.

Это он, довернув корпусом, «прописал» прямо в челюсть стоящего слева разбойника кулаком, усиленным набалдашником трости. Отчего так и не успевший ничего предпринять работничек ножа и топора просто ушел навзничь в ближайшую канаву.

— Кровь! Наконец-то кровь! — восторженно воскликнул Лев Николаевич, не прекращая улыбаться. — Вы бы знали, как меня достали эти бабы! О! И как мне хотелось пустить кому-нибудь кровь. А тут вы! Разбойнички! Любимые! Дорогие! Это ж настоящая отрада для души!

Разворот.

И заблокировав тростью размашистый удар ножом, Лев ей же и ударил нападающего по лицу, просто провернув ее, когда тот начал отводить руку. Попал по носу, набалдашником. Что-то хрустнуло. И еще один нападающий вывалился из дела, умываясь красным субстратом из крови и соплей.

— Ну куда же вы⁉ Друзья мои! Ну пожалуйста! Не убегайте! — закричал Лев Николаевич остальным членам этой шайки.

Впрочем, гопники не стали его слушать и продолжали самым энергичным образом отступать. В разные стороны, то есть, кто куда.

Все.

Они как-то были не готовы к такому обращению и честно говоря испугались.

Псих же.

Опасный и решительный. Такие всегда вызывали ужас у людей. Тем более, что гопники и подобный им человеческий субстрат никогда не отличался храбростью и решительностью. И эти годы не оказались исключением, на что Толстой и рассчитывал…

— Лев Николаевич, к вам полиция. — доложился слуга, заходя в комнату.

С виду мужчина отреагировал равнодушно, но внутри все сжалось.

Он ясно себе представлял научно-технический уровень этих лет и понимал: вычислить его чуждость в этом теле никак нельзя. Разве что сам признается. Впрочем, даже в этом случае его попросту посчитают безумцем либо одержимым. Да и то — в самом негативном исходе. Скорее всего, воспримут за не очень удачную шутку. Благо, что аристократов, которые чудят, по всему миру хватало, и Россия в этом плане не была исключением. Но все равно он опасался, что его вскроют.

Как?

Да бог их знает, как? Он порой и про мистику думал. Да, на практике никогда не встречал подтверждение ее практической ценности там, в прошлой жизни. Сейчас же… а вдруг? Так или иначе он тревожился и накручивал себя, пусть и не сильно. Оттого ему и стало не по себе от этих слов слуги, хотя виде не подал.

— Кто там явился и чего он хочет? — максимально скучающим тоном он осведомился.

— Городовой какой-то. — пожал он плечами. — Сказывает, будто бы по вашему поручению.

— Ясно… зови.

Пара минут.

И в комнату, в которой молодой граф занимался, зашел его новый знакомый — Федор Кузьмич.

— Доброго здоровья, ваше сиятельство, — бодро произнес он.

— И вам не хворать, — спросил Лев Николаевич. — Судя по отличному настроению, вести вы раздобыли отменные.

— Так и есть, — кивнул городовой. — Тех оболтусов никто не отправлял. Сами вышли на промысел.

— А отчего же днем?

— А чего им по темноте на улицах делать? — растерялся городовой. — Там и грабить-то некого, все, кого можно пощипать либо носу на улицу не показывают, либо ходят там с большими и порой недурно вооруженными компаниями. Оно им совсем ни к чему. Днем же одиночке или малые партии можно встретить куда чаще.

— Тоже верно, — согласился Лев Николаевич, понимая, насколько он еще не понимает эту эпоху.

— Но человечек, что за ними стоит, очень расстроился.

— Серьезно⁈ — оживился граф. — И он, я надеюсь, пожелает отомстить или как-то иначе навредить мне?

— Надеетесь? — немало удивился Федор Кузьмич.

— Я люблю веселье. — пожал плечами Лев Николаевич, завершая свои упражнения с гирями.

— Кхм… ну, знаете, мне такое не понять, — покачал он головой. — Нет, на вас он не обиделся. Да и за что? А вот на своих балбесов — да, осерчал. За то, что с одним человеком не справились. Так что старшой их головы лишился.

— Его убийц, наверное, уже арестовали?

— Полноте вам, Лев Николаевич. — улыбнулся в усы городовой. — Сам он его и пальцем не тронул, а кто и когда сгубил уже не найти. Да и все молчать будут.

— Федор Кузьмич, — покачал головой молодой граф, глаза которого стали на удивление жесткие и холодные. — Мне ли вам рассказывать, что, если очень вдумчивом да с умением спрашивать… Впрочем, мне до того нет никакого дела, раз конфликт исчерпан. Преставился и ладно. А остальные что?

— Никто не знает. Полагаю, залегли, опасаясь расправы. Позор-то какой. Но тут пока ничего не ясно.

— Странно. Ну да ладно. Что-то еще?

— Вот, — протянул он папку. — Здесь все, что мне удалось добыть на ту болезную четверку. Кто, откуда, чем промышляли. Там же сведения о том, кто за ним стоит.

— Подставное лицо?

— Отчего же подставное? Дельное.

— А кто им верховодит? Ни за что не поверю, что такая шайка-лейка без хозяйской руки промысел ведет.

Федор Кузьмич как-то странно дернулся и покачал головой.

— Лев Николаевич, не надо вам сие знать. Да и мне.

— Неужто сам губернатор?

— Я вам в таких делах не помощник. — осторожно ответил городовой. — Сами понимаете: жена, дети. Птица я невеликая, раздавят и не заметят, коли нос куда-то не туда сунут.

— Хорошо. — кивнул молодой граф и подойдя к столу, взял специально заготовленный кошелек с отложенными десятью серебряными рублями, вручив их со словами: — Как и обещал.

— Рад стараться. — широкой улыбнулся Федор Кузьмич.

— Если эти трое объявятся — дай знать. Особенно хромой.

— Они не объявятся. — криво усмехнулся городовой. — Если спаслись, то уйдут из города, пересидев. Им тут не жить. Больше мы их никогда не увидим.

На этом они и распрощались.

Федор Кузьмич застал Льва Николаевича за утренней тренировкой, которую, в целом, он при нем и завершил. После чего отправился на завтрак. Точнее, на обед, если говорить честно, но здесь его именно так называли, принимая в полдень…

Пелагея Ильинична стояла у окна и наблюдала за племянником.

За Львом.

Ну а за кем еще?

Он как раз возился сейчас в своей импровизированной химической лаборатории на заднем дворе особняка. Навес, столик, какие-то крепежи и стеллажи. Все настолько наспех и ненадежно, что ей казалось — ей-ей обвалится.

Лев Николаевич чуть пригубил кофе и поставил чашечку на блюдце.

— Я рад тому, что мы, наконец-то можем переговорить с глазу на глаз, — произнес он максимально благожелательным тоном.

— И что же вы желаете обсудить? — улыбнувшись, спросила Анна Евграфовна, не прикасаясь к кофе. Вроде спокойная и даже в чем-то равнодушная, но в глазах чертики прыгают.

— Чего добивается мою любимая тетушка, полагаю, нет нужды озвучивать, не так ли?

— Это, пожалуй, излишне, — излишне кокетливо ответила графиня.

— А чего хотите вы?

— Простите?

— Вы ведь зачем-то ввязались в эту игру. Какой у вас образ будущего? Какая цель? К чему вы желаете прийти? Или игра для вас самоцель?

— Но вы ведь не поддерживаете эту игру, — наигранно надула она губки.

— Анна Евграфовна — вы красивая женщина. И я бы включился, но есть несколько моментов. Важных. Очень. Настолько, что вся ситуация оказывается весьма затруднительной, если не сказать больше.

— Неужели из-за того, что вы считаете меня старухой? — несколько игриво спросила она, но взгляд очень серьезный, настолько, что казалось — ответь себя положительно и страшнее врага не найти.

— Побойтесь бога! — воскликнул Лев Николаевич, впрочем, негромко. — Как о таком вообще можно говорить? Вы прекрасно выглядите. Как в одежде, так и, я уверен, без нее. Посмотрите на свое декольте.

— А что с ним? — игриво спросила графиня.

— Видите вот этот гладкий переход? — произнес мужчина, подавшись вперед и осторожно проведя пальцами от кожи грудной клетки на верхнюю часть молочных желез. — Кожа гладкая и упругая, что говорит о том, что ваш бюст все еще полон свежести и молодости. А кожа на лице и шее? Особенно шее. Она часто выдает старение. Да-с. В костюме нимфы вы должны быть прекрасны. А вы старуха… Как можно?

— А вы пошляк и льстец. — фыркнула она смешливо. — Но продолжайте.

— Анна Евграфовна, я хотел бы хоть сейчас отправиться с вами в номера, но не могу.

— Отчего же?

— Я могу быть с женщиной только в том случае, если мы на равных или я выше. Положение миньона для меня унизительно.

— Глупости, — отмахнулась она.

— Для вас — быть может. Для меня — непреодолимое препятствие. А текущее мое положение делает любую близость с вами зависимой и потому неприемлемой. Простите великодушно, но, полагаю, вы тоже едва ли захотите иметь отношения с тем мужчиной, который себя не уважает. Мимолетное увлечение и все. Не так ли? Так имеет ли смысл начинать?

— Может быть… может быть… Но вы сказали, «несколько моментов». Что еще вас останавливает?

— Ваше замужество.

— Фу… не будьте таким скучным.

— Моя женщина — только моя. Я не с кем ее делить не буду. — спокойно произнес Лев.

— Какой милый юношеский вздор!

— Это не вздор. — ответил молодой граф, придав голосу металла, а взгляд…

Анна Евграфовна даже вздрогнула, потому как столь юное создание смотрело на нее взглядом жутким. Все ж таки начало карьеры там, в той жизни Лев проводил в полевых выходах и руки у него были по локоть в крови. Да и вообще — повидал некоторое дерьмо. Обычно-то он старался себя держать в руках и сохранять нейтральное выражение лица или даже шутливое, но порой… он смотрел волком, давая волю той своей натуре, что лежала в фундаменте его личности. И в таком взгляде было мало приятного.

— Вы серьезно? — куда более осторожно спросила графиня.

— Свою женщину я ни с кем делить не буду. — словно вбивая гвозди, процедил Лев Николаевич. А рука невольно схватила и крутанула ножик, который лежал на салфетке. Столовый, но все равно — он так опасно и уверенно завертелся в руке, перехватываясь то так, то этак, что графиня впервые в своей жизни испугалась. Она прекрасно знала, что молодые мужчины порой совершают глупости. Иной раз совершенно безрассудные и невозможные. Посему, такая решимость, и даже в чем-то экзальтированность, показались ей очень страшными.

— Как вы понимаете, уже это сделает наши отношения затруднительными. Несмотря на вашу красоту, я не смогу быть с вами так, как этого желает моя тетя.

— И для этого вы пригласили меня сюда? — несколько нервно спросила графиня, испытывая нарастающую гамму чувств, характерных для отверженной женщины.

— Не только. Я хотел вам сказать, что если вас устроит моя дружба и самые теплые платонические чувства, то я с радостью готов их вам предложить. Тем более что это будет для меня приятно. Ведь вы красивы, что само по себе бесценно.

— Я вам не верю, — холодно ответила она.

Лев Николаевич чуть помедлил, после чего встал со стула.

Столик, за которым они сидели, был невысоким, поэтому область гениталий в таком положении у него отлично наблюдалась.

— Как вы видите, я не лгу. Мне действительно приятно вас видеть. И мое тело откликается самым искренним природным образом.

— О боже… Лев! — чуть покраснев, воскликнула Анна Евграфовна.

Впрочем, молодой граф уже вернулся на стул.

Этот финт провернуть оказалось проще простого. Из его молодого тела гормоны едва из ушей не лились, а дама напротив имела достаточно откровенное декольте, не говоря уже про довольно приятную внешность… и даже красоту. Поняв к чему дело идет, он просто чуть-чуть позволил себе пофантазировать и… «никакого мошенства», ручки-то вот они…

Анна Евграфовна сразу смягчилась.

— Ох, Лев Николаевич, а вы, я вижу тот еще шалун. — покачала она головой.

— Что естественно, то не безобразно. К тому же, я полностью держу себя в руках.

— Ох уж ваши принципы… — покачала она головой.

— Кто мы без своих убеждений? — развел он руками. — Разве не животные?

— Признаться, мне еще никто и никогда не признавался в симпатии столь бесхитростным образом.

— А зачем юлить? Я сказал, что вы мне нравитесь — так оно и есть. В то же время мы не можем быть вместе. Это тоже данность. Представьте, если эти слова я заменил бы на долгие и мучительные игры, в которых вам пришлось бы страдать и угадывать смыслы. Несколько недель, а может быть, и месяцев мучительной пытки. Такое бы вам пришлось по душе?

— Женская душа — загадка. — подмигнула ему графиня и отпила кофе, чуть дрожащей рукой поднимая чашку…

Щебетали птички.

Первые лучи солнца уже добрые полчаса прорывались сквозь ночной туман, разгоняя его. А по дорожке в парке у озера Черное бежали двое[1].

Техника их бега для этого времени выглядела очень… необычной, что ли. Правильная постановка ноги и движение руками, дыхание носом в нужном ритме. Так-то ничего необычного, но здесь, в первой половине XIX века со спортом все было очень плохо. Что-то практиковалось только в цирке, да и там — крайне ограничено. В остальном он находился за рамками обыденного и приличного. В армию-то, понятно, он более-менее стал входить лишь после Первой мировой войны, но и аристократы им не баловались. Да и зачем? Максимум длинным клинком учились работать единицы, но и только. О том, что к владению оружием нужно еще добавлять укрепление и развитие тела никто не думал и не помышлял.

Кроме этих двоих.

Льва и Николая: молодых братьев Толстых.

На «подлете» был еще средненький, но он пока не созрел для полноценных занятий. А эти уже работали. И бегали вот так, и на брусьях с турником «крутились», и отжимались, и иное. Лев Николаевич грамотно нагружал себя с братом, быстро приводя «это тело» в божеский вид.

— Фух… — выдохнул Лев, делая остановку на месте, где они обычно меняли нагрузку. — Хорошо.

— Хорошо? Тяжко же, — с вялой улыбкой выдохнул брат, пытаясь отдышаться.

— Стрельбище бы тут. Чтобы после пробежки пострелять на скорость по целям.

— Ни городской голова, ни военный губернатор сего не позволят. В центре города пальбу устраивать? Вот еще!

— Понимаю… — кивнул Лев. — Дай помечтать-то.

— Мечты у тебя, — фыркнул смешливо Николай. — Ты еще не надумал на службу пойти?

— В гусары-то? — оскалился молодой мужчина.

— Можно и в гусары, хотя это дорого. Но дядюшка поддержит.

— Сам-то ты в артиллеристы метишь. — хохотнул Лев. — Пуля — дура, снаряд — молодец? А меня кобыл любить отправляешь?

— Как будто в артиллерии их нет, — смешливо фыркнул братец, поддерживая уже ставшей традиционной пошлую шутку, и тут же напрягся. Очень уж взгляд Льва изменился. Да и сам он как-то напрягся, а потом тихо спросил: — Что-то случилось?

Несколько секунд.

И из тумана вышло четверо незнакомых мужчин с дубинками в руках. На первый взгляд даже прилично одетых, словно средней руки обыватели. Даже ухоженные. Профессию в них выдавал только взгляд, но и это неточно. У того же опытного солдата, прошедшего несколько действительных кампаний, он порой бывал куда выразительнее.

Старший брат от их вида немало струхнул. А вот младший наоборот…

— Рад вас видеть, Анна Евграфовна, — произнес Лев Николаевич, словно бы оторвавшись от изучения книг. На самом деле он просто надавил на Карла Генриховича и тот сказал, когда она собиралась его навестить. А потом явился в подходящий момент.

— Мой мальчик, какая неожиданная встреча. — с нескрываемой болью в голосе произнесла она. И даже, как ему показалось, заколебалась, желая немедленно уйти.

— Тетушка говорила, что вы не желаете принимать приглашение и навещать наш дом, — перейдя на французский, поинтересовался он.

— Я неважно себя чувствовала. — нахмурилась графиня.

— Ну же… Анна. Мы же договорились остаться друзьями, — сделал обиженный вид Лёв. — А я вас так ждал… мне был очень нужен ваш дружеский совет. Как мудрой женщины.

Глазки ее нехорошо сверкнули, отчего Лев спешно добавил:

— Которая разбирается в моде и всяких приятных мелочах к женскому платью.

— Что? — немало удивилась графиня.

— Вот, взгляните. — произнес юноша и протянул ей небольшой черный деревянный пенал. Крашенный нитрокраской в несколько слоев и полированный до блеска. Игнат поступил по обыкновению этих дней натер готовый пенал воском и мягкой тряпкой заполировал. Получилось строго и красиво, хотя, конечно, какого-нибудь рисунка или узора очень не хватало. Но художника, готового все это разукрашивать, под рукой не имелось, а потому решили оставить как есть.

Анна Евграфовна взяла эту коробочку.

Покрутила ее.

Хмыкнула.

И открыла.

Внутри она была выкрашена матовым темно-красным цветом, на котором хорошо выделялись крупные английские булавки. Полированные и чуть масленые, отчего поблескивающие.

— Что это?

— Маленькая, но приятная мелочь для дам. Шаль укрепить или еще чего. Хотя их можно разными сделать. И украшать даже. Вон туда цветок из серебра или еще какую приятность прикрепить и уже дело. Как заколка будут.

— Можно сделать? — переспросила она, выхватив из речи собеседника главное. — Откуда это у тебя?

— По моему заказу сделали. И я хотел вашего совета, милая моя Анна Евграфовна, придется ли дамам это по вкусу? Особливо не простым, обывательницам, а дворянкам.

— Ну…

Она задумалась.

Взяла одну булавку. Открыла. Закрыла. Покрутила в руке. После чего внимательно посмотрела на Льва.

— Вы ведь и сами знаете, что дамам эти булавки придутся по вкусу. Для чего вы у меня решили спросить?

— Половина прибыли ваша, если вы поможете мне сделать эти булавки модными среди дам. И оформить привилегию так, чтобы в России хотя бы несколько лет их делать мог только я или с моего согласия.

Графиня зависла.

Женщина была готова к практически любому развитию событий. Но… не такому. Вон — стояла и хлопала глазами. Лев же продолжил:

— Они делаются из стали. Можно просто полировать. Можно серебрить или золотить. Я знаю способ, как это устроить с помощью электричества. Будет ровный и красивый слой покрытия. Упаковки тоже можно довести до ума.

— Вы серьезно? Вы предлагаете мне заниматься такими делами?

— Анна Евграфовна, светских львиц много. Тех же, кто на этой игре еще и зарабатывает куда как меньше.

— Как вы меня назвали? — переспросила она, чуть подавшись вперед.

— Светская львица. Я слышал, что так называют прекрасных дам, которые блистают в светском обществе.

— Первый раз слышу… но мне нравится, — усмехнулась она. — Продолжайте.

— А что продолжать? — улыбнулся как можно более благожелательно Лев. — Я всю идею уже изложил. Вы помогаете булавкам стать модными, а я делюсь с вами прибылью от их продажи.

— Только булавки? Или у вас есть еще что-то?

— Давайте начнем с булавок. Так-то, конечно, есть. Например, я знаю, чем можно заменить корсеты. Ведь ни для кого не секрет, как они вредны для женского здоровья. И не только это. Для чего мне и нужна помощь мудрой дамы, такой как вы. Мыслей и идей с избытком, но все это тлен без реализации.

— Мне нужно подумать, — чуть помедлив, произнесла она.

— Разумеется.

Заканчивалась утренняя литургия.

Лев Николаевич стоял ее, пользуясь наработками реципиента, привыкшего к такому бдению. А то с непривычки спина могла и «сломаться». Он много раз слышал там, в XXI веке, об этой проблеме.

Молодой граф с удовольствием бы расположился поближе к двери, где воздуха побольше. Или даже во дворе и лучше на стульчике, но, увы, здесь имелся свой «ранжир». Из-за чего его, в силу происхождения, ставили практически к алтарю. То есть, на виду у всех и в самую глубь.

Тяжко было.

Привыкшее тело «тянуло», а вот сознание человека, чуждого всего этого — держалось с трудом. Впрочем, осторожно поглядывая по сторонам, маявшихся так же как и он, Лев Николаевич особенно и не наблюдал. Из чего он делал вывод о отсутствии у себя привычки, ну и старался преодолеть этот недостаток.

Вслушивался.

Пытаясь проникнуться торжественностью и сакральностью момента. Певчие ведь старались. Хотя он, толком не зная текстов, попросту не понимал, о чем они поют. Церковнославянский, да еще на тонический распев в высоких октавах — не лучший язык для восприятия на слух. Кроме того, ему в силу вкусовых предпочтений не слишком нравилось пение в этой тональности. Вроде как имитация хора ангелов, но он его так не воспринимал. Ну не укладывалось у него в голове, что могущественные существа, сбросившие падших в Преисподнюю, такие тонкоголосые.

Всматривался.

Рассматривая украшения храма. Неплохое, кстати…

— Делай раз! — скомандовал Лев.

И братец Коля, что стоял у брусьев, начал выполнять свое первое упражнение в этом подходе.

Потом второе.

Третье.

И далее.

Прямо на заднем дворе особняка, который снимали Юшковы в Казани.

Лев Николаевич медленно и важно вышагивал по главному зданию Казанского университета. Достаточно свежему. Даже двадцатилетия не достигло, что по местным меркам почти что новодел. Во всяком случае, для зданий такого класса.

Люди на него поглядывали.

Но так, мимолетом.

Ходят тут всякие.

Тем более что для аристократов, да и просто дворян выделываться и красоваться являлось нормой. А этих персонажей в вузах России тех лет было через одного или чаще. Более того — чем дальше от столицы, тем больше встречалось всякого рода маленьких «шишечек», которые мнили себя если не царями, то всего на полступеньки их ниже.

И молодой граф именно так и выглядел.

Сейчас.

Тетушка собирала.

Сам бы он в принципе так не стал одеваться. Но раз уж его разодели, словно на прием в Зимний дворец, то и вести себя требовалось соответственно. Просто для того, чтобы совсем уж клоуном не выглядеть…

— Скорее! Скорее! — кричала тетушка.

И суетилась.

Да и прочие метались в панике либо в близком к тому состоянии. И было с чего.

Казань горела.

Полыхала просто самым жутким и кошмарным образом.

Жаркая погода, сильный ветер и плотная деревянная застройка творили «чудеса» в который уже раз. Эта формула действовала безотказно…

Николай Павлович стоял у окна Зимнего дворца и наслаждался щебетом птиц, глядя на Неву.

Птицы, разумеется, находились внутри помещения. Вон в клетке сидели.

Да и Неву отсюда было не так уж и хорошо видно. Окна-то выходили на Адмиралтейство, а не сразу к реке. Из-за чего эту серую и мрачную махину удавалось охватить взглядом лишь частично[1].

Раздался стук в дверь.

Тихий.

Осторожный.

Можно даже сказать деликатный.

— Войдите.

— Прибыли Лев Алексеевич и Егор Францевич. Ожидают в приемной.

— Зови. Обоих.

Вошли.

Доложились.

Николай, наконец, повернулся к ним и присев на подоконник произнес:

— В Казани был пожар. Слышали?

— Разумеется, — ответил Перовский.

Министр финансов молча кивнул. Он после апоплексического удара чувствовал себя плохо и особого тонуса не имел. Оттого стал вялый. Но Николай за него держался, доверяя его опыту. Даже несмотря на то, что Егор Францевич почти постоянно просился в отставку.

— Сергей Павлович прислал свои предложения. Они сводятся к выделению ему денег на расширение улиц и переход к безусловному кирпичному строительству. Потому как деревянное слишком уязвимо к пожарам.

— Не слишком ли жирно для Казани? — задумчиво спросил Лев Алексеевич.

— Сергей Павлович считает, что начало массовой кирпичной застройки в Казани вызовет создания новых кирпичных заводов и не только. Через что снижение цен на строительные материалы и развитие экономики всего Поволжья и Покамья.

— Мне бы его оптимизм, — вяло улыбнулся Егор Францевич. — Дельцы просто поднимут цены на кирпичи, как только на них возникнет спрос.

— Это Сергей Павлович тоже упомянул, предложив таких вешать.

— Что простите? — закашлялся министр финансов.

— Вешать. — улыбнулся император. — Соглашусь, предложение радикальное, но здравое зерно в нем имеется. Он пишет, что, если сразу о том объявить, что тех, кто решит завышать цены или снижать качество станут вешать как разбойников, это просто будет не нужно делать. Люди испугаются загодя. Максимум одного-двух вздернуть, если усомнятся.

— Согласен, — улыбнулся министр внутренних дел, — есть в этом предложении здравое зерно. Но я, признаться, не ожидал от Сергея Павловича таких слов. Он же даже в Польше вел себя в высшей степени культурно. А тут такое…

Егор Францевич согласно кивнул.

— Что на Шипова нашло?

— Или кто… — скривился Николай Павлович. — Вы что-нибудь слышали о юном графе Льве Николаевиче Толстом?

— Нет, — честно ответил Перовский.

— А это не из-за него в нашей Академии наук переполох? — нахмурив лоб, спросил Канкрин. — Признаться, не помню уже точно, но, кажется какой-то Толстой фигурировал как соавтор статей Лобачевского. Говорят, что Михаил Васильевич Остроградский чуть не преставился. Бегал в бешенстве красный как вареный рак.

— Да? — удивился Перовский. — А я даже не слышал.

— Это едва ли кому-то было интересно вне узкого круга ценителей математики и близких к ней наук. Так что не корите себя.

— И как вам эти статьи? — поинтересовался император.

— Признаться, я не читал. Силы уже не те. Тот журнал я отложил, но пока не добрался. Медики требуют больше отдыхать. А дела министерства почти все силы и свободное время мое забирают.

— Егор Францевич, — по-доброму, можно даже сказать ласково, произнес Николай Павлович, — понимаю, что вам тяжело. Но с вас и так сняли всю рутину.

— Стар я… и болен. Как выжил — не ведаю. Но мыслю — недолго протяну. Понимаю ваши волнения, но… я слишком немощен и боюсь вас подвести.

— Давайте оставим сейчас сей разговор.

— Как вам будет угодно. — с почтением поклонился Канкрин.

— Итак, пожар в Казани. — вернулся к главной теме беседы император. — Сергей Павлович в своем письме прямо пишет, что эти идеи не его, а того самого юного графа.

— Николай Павлович, простите меня великодушно, но вы действительно хотите, чтобы мы сейчас обсуждали то, что предложил какой-то юнец? Егору Францевичу нездоровится и лишний раз его терзать…

— Вон письмо, — махнул император на стол. — С краю два листа. Берите их и читайте вслух. А вы, Егор Францевич, присядьте.

— Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Бордель. Окошко. Тихий стон. И что-то там хоть четверть века, — декламировал Лев Николаевич вольную интертрепацию стихотворения Блока под ритмичное поскрипывание кровати. Придерживая за мягкие берда молодуху в рамках проведения научных изысканий. Постановки, так сказать, эксперимента.

Раздобыв партию натурального каучука, он возился над технологией изготовления презервативов. Одноразовых. Максимально дешевых и как можно более тонких.

Не для себя, для друга.

Или нет?

Впрочем, несмотря на всю комичность ситуации, она, в сущности, была довольно трагичной. Распущенное половое поведение как аристократии, так и служилых вело к довольно широкому распространению половых инфекций.

Да, не катастрофа, как в том же XVI веке.

Однако каждый пятый представитель аристократии если не страдал от «срамной болезни», то как минимум от нее хотя бы раз в жизни лечился. По вооруженным силам и того печальнее — каждый четвертый, а в зоне напряженных конфликтов и того больше — до сорока процентов.

Страшная статистика!

Ужасная!

Именно для того, чтобы это все побороть с 16 апреля 1843 года Николай I и начнет легализацию проституции. С целью поставить девочек под контроль, прежде всего врачебный. Хотя разговоры об этом велись уже не первый год.

Молодой же граф решил подойти к этому вопросу с другой стороны.

Да, презервативы были известны человечеству с Древнего мира. Еще до наступления славных времен Античности. Изготавливаясь из разных подручных материалов, в первую очередь кишок, например, овечьих. В какое-то время даже не извлекая их из животного. Но настоящие, латексные презервативы появились лишь в 1855 году и были поначалу толстыми.

Очень толстыми.

Прям натурально с велосипедную камеру.

Но Лев каким-то чудом в прошлой жизни видел научно-познавательный ролик. И в памяти отложилось, что если резину развести пожиже каким-нибудь растворителем, то формочки можно в нее просто окунать. Получая на выходе тонкостенные, цельные изделия.

Понятно — это не предел, а только лишь начало долгого пути. Однако и такой вариант выглядел чрезвычайно полезным… выигрышным. Пусть даже не солдат, то хотя бы для офицеров. Их ведь вон сколько лет и сил готовить, а потому глупо терять таким бестолковым образом.

Так что, собрав волю в кулак, Лев Николаевич изготавливал варианты изделий и вдумчиво экспериментировал, стараясь подбирать совсем новеньких проституток. Еще не успевших собрать себе букет инфекций.

Ну а почему нет?

Он мог себе позволить. Опекуны на это ему специальное содержание выделяли, как и двум другим старшим братьям. Карты, пьянки и беспорядочная половая жизнь была частью светской изнанки.

Лев ее, конечно, избегал.

Но лишь частью, дабы не выглядеть «белой вороной». Вступать в антагонизм к местному обществу и противопоставлять себя ему — дурная затея. Он хотел его возглавить и развернуть в нужную ему сторону, а не героические воевать с ветряными мельницами. Что накладывало определенные последствия. Хотя, конечно, он не увлекался…

Лев Николаевич отхлебнул вкусного, ароматного кофе и уставился в окошко.

Здоровенных стеклянных витрин покамест не практиковали, однако, это «остекленное отверстие» выглядело достаточно большим, чтобы через него можно было любоваться стенкой соседнего здания.

Вечерело.

Было уже не так жарко.

Лев Николаевич сел в коляску, рядом с тетушкой, испытывая странные чувства. Ему совсем не нравилось то, что Сергей Павлович Шипов приглашал их в дом губернатора. К себе, то есть.

Обычно он не устраивал приемов.

В первые месяцы — да, кое-какие встречи проводил. Но пожар все карты спутал, отправив особняк на ремонт. А потом и супруга уехала в столицу. Сам же Шипов не любил такое.

Дела — да. Он жил ими.

Рабочие совещания — безусловно.

Но не приемы. Пустые и звонкие, как он сам сказывал.

А тут — нате, на лопате… решился. Притом сразу замахнулся на нечто большое и грандиозное. По сведениям, которые дошло до Толстого, губернатор решил организовать полноценный, масштабный прием. Воспользовавшись в этом плане даже услугами Юшковой, чтобы она помогла подобное провернуть.

Странно?

Очень.

Явно что-то намечалось. Только вот что? Молодой граф этого не понимал, отчего изрядно тревожился. И вокруг все молчали. Отчего ему становилось еще хуже — паранойя у него натурально выла и билась в конвульсиях.

Лев медленно шел перед строем молодых казаков.

Разглядывая их, и лихорадочно думал, что с ними делать дальше.

Рядом тихо двигался Прохор — тот самый казак, который проверял его боевые качества летом прошлого года.

— Хорошо. — наконец, произнес юноша. — Поступим так. Каждый из вас выходит из строя. Представляется. Кратко рассказывает о себе. Потом вахмистр дополняет. Вопросы? Вопросов нет. Первый пошел, — указал молодой граф на ближайшего казака.

— Хотите овсянки? — голосом заговорщика поинтересовался Лев Николаевич.

— Что? — недоуменно переспросил Крупеников.

— Каша такая. Будете?

— Нет, спасибо. Я уже позавтракал и даже отобедал. — осторожно отказался Александр Леонидович.

— Тогда нам нужно как-то избежать встречи с тетушкой. А то ее одержимость этим хрючевом перешла в натурально терминальную стадию.

— Я, признаться, вас не сильно понимаю.

— Ступайте за мной. Молча и тихо. Попробуем проскользнуть незамеченными. Иначе она усадит нас за стол и заставит есть овсянку. Поняли?

— Вполне.

— Пошли.

— Я слышал, что в Казани появился новый, яркий ученый. — произнес Александр Иванович Герцен.

— Лобачевский? — уточнил Станкевич.

— Нет, нет. Он же давно уже живет там. Какой-то совсем молодой.

— Толстой Лев Николаевич, — с мягкой усмешкой произнес Виссарион Прокофьевич, который оказался завсегдатаем этого кружка.

— Да. Точно. Он. — отозвался Герцен. — Столь юный и уже столь преуспевший. Вы читали ту статью, в которой высказывается и описывается гипотеза о сотворения мира? Это же сокрушительный удар по клерикам! Если удастся ее доказать, то церковь будет полностью и безоговорочно уничтожена! Нам непременно нужно привлечь его. Очень деятельная натура!

— Александр Иванович! — воскликнул Хомяков. — Не увлекайтесь! Вы порой забываете, что священники тоже люди и у них есть свои слабости.

— Речь не о том, — вмешался Станкевич. — Если удастся доказать эту гипотезу, то всякую религию можно будет трактовать только и исключительно как аллегорию. Понимаете? А это ведь свобода совести, чести и разума.

— Друзья, — подал голос Виссарион Прокофьевич, — я поверенный в его делах. И я вам не советую с ним связываться. Тем более, искать в нем союзника против церкви.

— Отчего же? — удивился Станкевич.

— Лев Николаевич служит алтарником при архиепископе Казанском. Ответьте мне — ставит ли такой человек своей целью борьбу с церковью? И если да, то отчего этим всем занимается?

— Так он истово верующий?

— Не сказал бы. Но ссориться с церковью не спешит. Я как-то спросил у него, не злит ли его то, что церкви утопают в золоте, хотя Иисус изгонял менял из храма…

— И что же он ответил? — поинтересовался Герцен.

— Что я путаю теплое с мягким. И что да, действительно, излишние богатства церкви давать не нужно. Иначе она начнет вести свою самостоятельную политику и чудить. А потом добавил, что будто бы большая часть людей на земле остро нуждается в церкви, так как в силу своего умственного развития и моральных качеств без нее превращается в совершенных животных. А так хоть кто-то и что-то держит их в руках.

— Определенный смысл в его словах есть, — согласился Хомяков Алексей Степанович. — Хотя, конечно, я не могу согласить со столь грубым и радикальными суждениями.

— Да, — нехотя кивнул Александр Иванович Герцен. — Зерно здравое я тоже вижу. Без неукоснительно соблюдаемых законов общественного порядка и устроения не добиться. И если церковь рассматривать с этой стороны, то… хм… Но отчего же он считает, будто у людей иначе нет будущего?

— По его мнению, эту мысль доказывает поведение наших дворян и детей богатых родителей в либеральных странах.

— Поясните.

— Лев Николаевич мне как-то заявил, что после того, как Екатерина Великая освободила дворян от обязательной службы, они проявили себя самый паскудным образом. Пустились во все тяжкие и ныне, если им, это возможно по здоровью и деньгам, ничем более не промышляют, кроме всякого распада и распутства. И это можно было бы принять за выверты самодержавия, но во Франции мы видим то же самое у молодежи в состоятельных семьях. По его мнению — человек суть животное. Да, встречаются отдельные личности, достаточно развиты для самоконтроля и осознанности поведения. Но, в массе, только угроза расправы, желательно неминуемой, ограждает «этих макак», как он выражается, от всякой мерзости.

— Однако! — ахнули присутствующие.

— Я же вам говорю, он вряд ли будет с нами сотрудничать.

— Но разве его не гнетут эти душители свобод и воры?

— Как вам сказать, друзья… — задумчиво произнес Виссарион Прокофьевич. — Лев Николаевич считает, что всех патриотов нашего Отечества, вышедших против Николая Палкина на Сенатскую площадь, следовало бы повесить или даже колесовать.

— Кхм… — поперхнулся Станкевич, а остальные обалдело уставились на говорящего.

— Но почему⁈ — воскликнул Герцен.

— Он считает, что первое и базовое право любой власти — право на самозащиту. И та власть, которая перестает его реализовать — гибнет, что с изрядной вероятностью провоцирует смуту. Лев Николаевич полагает, будто бы Петр Великий наказал бы всех участников очень сурово. И в Англии бы также поступили даже сейчас. А за Николая Палкина нам всем надлежит свечки ставить и молиться. Ибо такого терпеливого человека еще поискать.

— Вот прямо так и говорил? — удивился Хомяков.

— Так и говорил. И уж будьте уверены — он не шутил. От него пахнет кровью. Слышали, как он голыми руками избил до беспамятства четверых разбойников, которых к нему подослали с дубинками? Зря.

— Какой же он… — скривился Станкевич.

— Какой? — спросил Герцен.

— Лев Николаевич попросту лишен сердца, — усмехнулся Виссарион Павлович. — По его же собственным словам.

— И как это понимать?

Ну стряпчий и пересказал им уже набиравшую популярность в консервативных кругах тезу про юность, сердце, разум и либерализм с социализмом.

— Однако! — немало удивился и даже в чем-то разозлился Станкевич. — Неужели он так думает?

— Он как-то объясняет это высказывание? — нахмурился Герцен. — У него есть для него основания?

— На его взгляд — да. Он считает, что с годами человек отходит от возвышенных форм идеализма. Он становится материальным, приземленным и в чем-то даже черствым. А все потому, что, волей-неволей сталкиваясь с тем, как устраиваются дела на самом деле, не находя в них ни капли того светлого, что обычно движет идеализмом… он словно бы трезвеет…

Громко тикали часы.

К счастью, не солнечные. Лев в принципе никогда не допивался до состояния, чтобы они начинали тикать. Ни в этой, ни в прошлой жизни. Но слышал о таких героях, слышал. Сейчас, впрочем, просто проказничали маятниковые часы, от которых ходуном ходила вся комната, а может быть, и не только…

Виссарион Прокофьевич хотел кричать.

Очень.

Отчаянно.

Вот как очнулся, так и желал. Испытывая если не ужас, то близкое к этому ощущение.

Лев Николаевич с равнодушным видом сидел в кресле и смотрел на Виссариона Прокофьевича. Лицо его осунулось и посерело. Глаза горели каким-то безумным огнем, постоянно «бегая», словно пытаясь удрать с лица куда-то подальше. Да и он сам вел себя как загнанный, затравленный зверь.

Вот залаяла на улице собака.

Вдали.

Отчего сюда через окно долетело лишь эхо.

Лебяжкин же подорвался и спрятался за штору, где начал бубнить молитву.

— Вы, я вижу, неважно себя чувствуете, — произнес Лев Николаевич. — Ткани пока не начали отмирать? Некроз обычно сопровождается скверным запахом. Вы давно мылись?

— Я все принес! Все! — не то прошипел, не то прохрипел бывший стряпчий из-за шторы.

— Так покажите? Что вы прячетесь?

Он нехотя вышел и нервно озираясь подошел к столику. Открыл свой кофр и начал выкладывать деньги. Пачки ассигнаций.

— Здесь в пять раз больше того, что я получил за сделку по булавкам. А также взятка, полученная мною. И вся роспись до копейки.

— А списки?

Виссарион Прокофьевич достал толстую тетрадь.

— Вот. Здесь все. Никого не забыл. Все записал.

Лев Николаевич ее взял, полистал и с трудом удержал равнодушие на лице. Компроматов, конечно, не имелось. Ведь сведения без доказательств ничего не стоят. Однако сам факт определенных сведений на ряд высокопоставленных персон был крайне полезен.

Но больше всего Льва Николаевича смутило упоминание всякого рода масонских лож, в которых в настоящее время числились отдельные персонажи. Их ведь запретили. Давно и надежно. И насколько знал граф, Николай I имел определенные пунктики к такого рода организациям. Из-за чего боролся с ними бескомпромиссно…

Мужчина вышел из особняка, придерживая под мышкой красивую трость.

Новенькую.

Только прислали из Москвы, сделав по специальному заказу.

На вид — изящная, лакированная черного дерева с латунной оковкой снизу и набалдашником в виде головы льва. Внутри же кованая стальная трубка, выточенная на токарном станке и с умом закаленная. При этом верхнюю часть трости можно было отщелкнуть, зажав декоративные выступы. Освобождая при этом полноценный стилет длиной в полторы ладони. Причем крепление клинка не ослабляло всей конструкции, оставляя возможность ее использовать как дубинку.

Дорогое изделие.

Триста рублей отдал. И это еще повезло сторговаться.

Под сюртуком, который приходилось носить ради приличий, Лев разместил нунчаки. Также изготовленные на заказ. Достаточно легкие — полые из латуни, скрепленные короткой цепочкой, каждое звено которой было пропаяно. Вставлял одну палку в левый рукав сюртука, а вторую опускал вдоль корпуса. Для чего сюртук был немного доработан. Ну, чтобы это не бросалось в глаза.

На правой ноге у туфли располагались ножны с небольшим, но вполне боевым ножом. Этакий аварийный вариант, на всякий пожарный.

Ремней, к сожалению, покамест не носили. Но Лев уже подумывал о том, что стоило бы плюнуть на приличия и привести к некоторому удобству этот весь вздор, который ему приходилось носить.

Пистолета тоже не имелось.

Пока.

Заказанные им капсюльные дерринджеры, английской выделки, еще были в пути. И когда придут — неясно. Но и так он чувствовал себя не в пример убедительнее, чем раньше. Со стороны же — франт. Тем более, что за своим видом он следил, памятуя о том, что по одежке встречают. Не дэнди лондонский, но все очень складно и аккуратно. Глянешь и первая мысль — у человека жизнь удалась.

— Рад вас видеть, сын мой, — произнес архиепископ Казанский и Свияжский Владимир, возлагая на голову Льва Николаевича руки для благословения. — Что привело вас ко мне?

— Нужда, отче.

Архиепископ удивленно вскинул брови, но мгновение спустя сделал приглашающий жест, предлагая следовать за ним. Что граф и сделал со смирением на лице.

Вошли в уединенный кабинет.

Разместились.

— Рассказывайте. — с серьезным лицом произнес он.

Со Львом он уже более года достаточно часто общался и никогда не слышал даже намека на жалобы, просьбы, стоны или еще что-то аналогичное. Он в его глазах был еще тем оловянным солдатиком. Взрослым, несмотря на годы. И привыкшим решать свои проблемы самостоятельно.

— Вопроса два. С какого начать?

— С того, который сильнее вас тревожит.

— Тогда начнут с богословского вопроса, который, признаться, поставил меня в тупик. И мне очень не хотелось бы выносить его на публичное обсуждение. За себя не боюсь. Что юн и глуп, понимаю. Но опасаюсь как-то невольно навредить нашей церкви.

— Я тебя внимательно слушаю.

— Я, наверное, уже полсотни раз прочел Нагорную проповедь и чем дальше пытаюсь разобраться, тем сильнее вхожу в ступор от фундаментального вопроса: как жить, оставаясь с ней в согласии? Поясню. Вот сказано: «любите врагов ваших и молитесь за тех, кто гонит вас». Так?

— Все верно. Есть такие слова в Евангелие от Матфея.

— И там же, совсем рядом написано, что «если кто хочет отсудить у тебя рубаху, отдай ему и плащ».

— И к чему ты это говоришь?

— Понимаете, отче… не так давно я столкнулся с бедой. Меня ограбил тот человек, которому я доверял. И я обратился к Евангелию, чтобы понять — как мне поступить с ним. И пришел к выводу, что если следовать Нагорной проповеди, то выходит, будто бы я должен отдать ему оставшееся, а потом помолится о нем. Но как же так? Как жить? Это ведь путь к смерти? Понимаю, что мы все когда-нибудь умрем. Однако же… если все христиане так поступать будут, то и христианства не останется. Мы все вымрем, ибо окажемся ограбленными и обделенными теми, кто держится иных взглядов.

— Сын мой, вы не Иисус Христос, равно как и я. А потому в делах своих и стремлениях мы можем лишь пытаться приблизится к его благости. — серьезно произнес священник.

— Слаб человек, — покорно кивнул граф. — Понимаю.

— И как вы поступили с тем, кто ограбил вас?

— Я поговорил с ним. Указал ему на грехи его. Он от этого устыдился. А потом преставился. Говорят, что с ним случился сердечный приступ, когда он пытался спешно покинуть Россию.

— Упокой душу раба твоего Виссариона Прокофьевича, — скорбно произнес архиепископ и перекрестился.

— Так вы знали?

— Этот агнец заблудший, употребляя горячительное, многим хвалился. Но мало ли что раб божий под хмельным болтает?

— Оказалось, что такие бараны не болтали попусту. Гнилое нутро наружу рвалось. Мда… а я страдаю.

— Ты ограничился только увещеванием?

— Можно и так сказать. Хотя, признать, мне хотелось его убить. Я доверился ему как родному. А он обманул и ограбил. И врал в глаза.

— Ты согрешил, сын мой, но я вижу в тебе искреннее раскаяние. Помолись об упокоении души раба божьего Виссариона. Сорок дней к ряду молись, прося Господа нашего о спасении его души.

— А Нагорная проповедь? Я ведь, получается, сгубил свою душу.

— Едва ли кто-то из смертных сможет приблизиться к Иисусу Христу. — тяжело вздохнув, произнес архиепископ. — Мы грешны, одержимы страстями, слабы… Такова наша природа. Перед смертью или же чувствуя в том особую нужду, люди уходят в монастыри, чтобы отрешиться от всего мирского и оказаться хотя бы на шажок ближе к богу. В мирской суете же это едва ли возможно. Оттого нам стоит уповать на милосердие Его и человеколюбие.

— То есть, нам надлежит просто быть хорошими людьми, постаравшись при этом никого не убить?

— Ну это уже перебор, — строго произнес архиепископ Владимир. — О Нагорной проповеди надлежит помнить, держа ее в сердце как идеал, как мечту. В делах же мирских я бы посоветовал тебе просто не быть дураком.

— Благодарю вас, отче. Вы мне очень помогли.

— Обращайтесь в любое время. Вам я всегда помогу, чем могу. И я очень благодарен, что вы не стали выносить такого рода вопрос на публичное обсуждение.

— Я все понимаю, отче. Люди слабы. Особливо эти дурни из кружков, чьи неокрепшие мозги совершенно расшатаны каким-то диким вздором. Меня тут пытались… кхм… агитировать. Рассказывая о том, что мы бы зажили счастливо и справедливо сразу, как освободились бы крепостных крестьян. Но на вопрос, о том, чтобы кушали эти крестьяне, если их всех выгнать на улицу, не ответили.

— Все так, сын мой, все так. Люди ищут простых, возвышенных решений.

— Которыми, порою выложена дорога в ад… Это ведь сколько людей умерло бы, если поступить так, как они предлагали? Наших людей.

— Что мне тут добавить? — развел руками архиепископ, грустно улыбнувшись. — А каким был второй вопрос, который вас волновал?

— Вы слышали о моих делах на реке Киндерка?

— Разумеется.

— Я читаю западные газеты, и мне очень не нравится то, что я там вижу. Английские и французские издания занимаются тем, что методично обесценивают Россию. Словно бы мы неумехи дремучие и все такое.

— Здесь нет ничего нового, — тяжело вздохнув, произнес архиепископ. — Но как это связано с твоими делами на реке Киндерка?

— Если я все правильно понимаю, то обесценивание не проводят просто так. Обычно так готовят войну, стремясь к тому, чтобы сначала народ увидел в будущих врагах неумех. Чтобы поверил в себя и имел правильный настрой. Следующий шаг — расчеловечивание. То есть, попытка показать своим людям, что их враг не человек или, как минимум, неполноценный человек.

Архиепископ молча и внимательно смотрел на Льва Николаевича.

— Я полагаю, что Англия готовит против нас войну. С целью если не расчленить, то ослабить. Но у нее нет союзников. Пока нет. Мы же покупаем большую часть селитры у англичан или у тех, кто от них зависим. Например, османов. Согласитесь, ситуация скверная.

— Я бы сказал, что вы, сын мой, сгущаете тучи, но зерно истины в ваших словах есть. Продолжайте.

— Историю на реке Киндерка я затевал для своих нужд. Мне требовалась азотная кислота. Много. Однако же в процессе осознал, насколько острая и критическая нужда в селитре у нашего отечества.

— И здесь спорить не о чем. Хотя я все еще не понимаю, к чему вы говорите это мне?

— Мы с Александром Леонтьевичем наняли землекопом, которые возводят плотину. Даст Бог, к будущему году закончат. Еще сколько-то уйдет на наполнение этой запруды. Так что ранее чем в сорок шестом году мы не начнем. А технология, которую мы придумали в университете, новая. Ее отлаживать надо. Тут как бы не в сорок восьмом или даже пятидесятом нормально продукция пойдет.

— Понимаю. И?

— Мы с Николаем Ивановичем придумали запасной вариант, который никак мешать не станет этой плотине. Английская фабричная паровая машина мощностью в десять лошадиных сил стоит от тысячи до полутора тысяч рублей. И, если закупить хотя бы дюжину таких, мы сможем все собрать и запустить установки до конца года. Может быть, и не на полную мощность, но все же.

— И вы хотите, чтобы епархия дала вам на это деньги?

— Нет. Я хочу, чтобы епархия закупила на свои деньги эти машины. Под любыми благовидными предлогами. Например, желая поставить лесопилки или паровые мельницы. Потому как мне, скорее всего, их не продадут. Даже если бы у меня были пятнадцать-двадцать тысяч рублей для их приобретения.

— Почему же?

— У Лондона много своих людей в нашей многострадальной стране. Кто-то ими завербован. Кто-то куплен или держится шантажом. А кто-то и просто городской сумасшедший, вроде Чаадаева, который от чистого сердца верит в нашу неполноценность. Все эти люди — враги. И они, узнав о делах с селитрой, станут вредить. Вам они не посмеют мешать, тем более если формально паровые машину будут закупаться на иные цели.

— Вы понимаете, что пятнадцать-двадцать тысяч рублей — это большие деньги для епархии? ОЧЕНЬ большие.

— Понимаю. Но я мыслю, что весь прибыток от селитры направлять на местные пожертвования церкви, оставляя средства лишь на обслуживание этого предприятия и его развитие.

— А вам в этом какой интерес?

— Отработка технологии и опыт работы с паровыми машинами, которые я мыслю попробовать улучшить. С тем, чтобы позже уже самому изготовлять. Здесь. Для наших нужд. Чтобы не хуже английских. Оттого было бы недурно купить лучшие.

Архиепископ молчал.

Он думал.

Смотрел куда-то в пустоту и считал. Наконец, он спросил:

— Сколько с дюжины машин будет каждый год селитры?

— Даст Бог пятьсот пудов. Для начала. Дальше, как пойдет. Но я рассчитываю через год-два как минимум удвоить выработку.

— А что думает Николай Иванович?

— Лобачевский и Зинин придерживаются такого же мнения. И считают его осторожным. Мы сейчас осваиваем в физическом кабинете университета электролитическую очистку меди, после которой качество оборудования из нее существенно улучшится. Плюс проводим опыты с реакторной установкой, подбирая оптимальную ее форму и режим работы.

— Прошу, избавьте меня от таких деталей, я в них ничего толком не разумею. Значит, они считают так же?

Лев Николаевич извлек из кармана сложенный вчетверо листок и протянул его архиепископу. Тот открыл и быстро забегал глазами по строкам. Перед ним находилась записка от Лобачевского. И он, в отличие от Льва Николаевича, был куда оптимистичнее настроен.

— Значит, пятьсот пудов селитры в год.

— Доброй селитры. Наидобрейшей. Такой, которую англичане продают за самую высокую цену. А нам она станет обходиться в цену бросовой. И большая часть прибыли станет поступать пожертвованием на нужды епархии. Сама же селитра — укреплять наше воинство.

— Интересно… это весьма интересно, но мне нужно подумать и посоветоваться…

Герцен вышел из коляски и направился в Нескучный сад прогулочным шагом.

Прогуливаясь.

И совершенно никуда не спеша.

Намедни он получил письмо от одной особы. Романтическое, притом анонимное. Давно уговоренный условный знак. Поэтому вышел сюда — к месту их традиционных встреч.

Как и любой «мыслитель» в России этих лет он конкурировал за внимание меценатов и покровителей. Да, как-то жить он мог и на прибыли с земельных владений. Однако же держать кружок и вести активную общественную жизнь стоило немалых денег. Да и финансово поддерживать сторонников было необходимо. Для этого уже собственных средств не хватало.

Помогали не все и не всегда.

Но один меценат шел с ним уже не первый год. Одна беда — по-человечески он не желал общаться и всегда держался инкогнито. Отчего избирал подобные, условно случайные формы встреч.

Кем он был — загадка.

Александр Иванович подозревал, что этот аноним представлял чьи-то интересы. Однако, точнее, ничего он сказать не мог. Ему хватало и того, что они имели общность взглядов, которые этот неизвестных щедро поощрял деньгами…

Лев Николаевич сел в коляску и крикнул:

— К губернатору. Не спеша.

После чего откинулся на спинку и почти сразу задремал. Сказывалась усталость. А тут такой удобным момент — вызвали к Сергею Павловичу. Вон и вестовой рядом верховым пристроился.

Звякнул колокольчик.

И Лев Николаевич вошел в чайную, поздоровавшись со швейцаром.

Его тут же принял администратор и повел к излюбленному месту на втором этаже. Оттуда открывался хороший вид мимо Гостиного двора вдаль… почти до горизонта. При этом с самой улицы через окно посетителя было не видно, так как он находился в тени.

Последние месяцы молодой граф посещал почти исключительно это место. И проводил здесь свои деловые встречи. И кухня, и расположение выглядели очень удачно. Высокие цены отбивали случайных людей. А отдельные кабинеты на втором этаже позволяли достаточно комфортно общаться в практически приватной обстановке. Потому как официант здесь не стоял над душой. Он вызывался с помощью рычажка. Дернул за него. И готово. В остальное же время дверь в кабинет была закрыта.

Расположился он, значит.

Сделал заказ.

Достал документы. И начал их просматривать.

И только углубился в чтение, как в дверь постучались.

— Войдите. — серьезным в чем-то даже недовольным тоном произнес он.

Заглянул официант.

— Лев Николаевич, меня Захар Семенович просил передать, что прибыли их превосходительства губернатор Сергей Павлович Шипов и генерал Леонтий Васильевич Дубельт. Сей момент они осматривают первый этаж.

— Это все?

— Да.

— Хорошо. Спасибо. Ступай.

Алексей Степанович слегка взбудоражено шел за слугой, освещавшим коридор подсвечником всего с одной толстой свечой. Окна были закрыты, однако, ее огонь трепыхался очень тревожно. Хомякову буквальные каждые пятнадцать-двадцать шагов казалось, что он сорвется с фитиля и потухнет.

Но нет.

Каждый раз пламя проявляло завидную цепкость.

И вот, наконец, толкнув дверь, слуга вошел в помещение, в котором, как и почти везде в этом особняке, в великом множестве располагались коробы, сундуки и прочее, так как владелец готовился к переезду. Да в таком количестве, что между ними оставались лишь проходы. Вот там-то и располагались люди, а также подсвечники.

— Мы уж думали, что с вами что-то случилось.

— Прошу простить мое опоздание. Но незадолго до отъезда ко мне приезжал Александр Иванович Герцен. И у нас, надо сказать, произошел очень занятный разговор.

— Опять вы с ним спорили?

— Ради этого он едва ли приехал ко мне домой. Герцен, знаете ли, публику любит. Красоваться. Нет. Дело совсем не в этом.

— А в чем же?

— Господа, я очень надеюсь, что мои слова не покинут пределов этого зала. — произнес он и только после того, как все присутствующие кивнули, продолжил. — Вы все знаете, что он время от времени получает деньги в пожертвование. Как многие из наших мыслителей.

— И пустобрехов! — раздраженно выкрикнул кто-то из второго ряда.

— То же верно, — согласился Хомяков, хотя и поморщился — ему явно не нравилась такая оценка. — Впрочем, сейчас это неважно. Александр Иванович, как он сам признался, получал деньги от одного господина, желавшего сохранять свое инкогнито, но всецело поддерживал его взгляды. Более того — подогревал их как мог, в первую очередь, материально. И даже заказывал раскрытие интересующих его тем на самые животрепещущие вопросы. И вот совсем недавно он буквально потребовал от него довольно грубую и жесткую статью про Лобачевского и Толстого. Что, дескать, они пустобрехи и воры, укравшие все у Гаусса. А тот по доброте душевной им и простил.

— Как «неожиданно», — скривился Константин Сергеевич Аксаков. — А разве не этим Герцен занимается все время, обливая помоями Россию?

— Да. Однако в этот раз Герцен решил не лезть на рожон.

— Отчего же?

— Я вам все уже рассказывал о состоянии бедного стряпчего, бывшего стряпчего. А его мы видели вместе с Александром Ивановичем оба.

— Неужели он испугался? — хохотнул кто-то.

— А что такого? — возразил Хомяков. — Вы не видели того стряпчего. Будьте уверены — вы тоже бы испугались. Но это — неважно. Увернулся Герцен от этой статьи и увернулся. Он находчивый человек и, полагаю, такое щекотливое обстоятельство возникает у него не первый раз. Однако тут его что-то зацепило и пошел по математикам проверять слова мецената. И довольно быстро выяснил, что ничего не сходится. Вообще ничего. Гаусс тот оказался самым ярым сторонником идей Лобачевского в Европе. И он ничего не забыл и не простил. У него даже статья есть, в которой он упоминает то, что сам работал над этим вопросом. Но совсем мало, освещая свои наработки. И оттого просто в восторге от того, как далеко сумел продвинуться Лобачевский со своим учеником.

— Неужели Герцена это остановило? — усмехнулся Аксаков. — За ним водились и более мерзкие делишки. Ну соврал. Чего же такого? Для него обычное дело.

— О! В этот раз его это еще как остановило. Он просто понял, что молодой граф его в порошок за такое сотрет. Уж будьте уверены — гуманизм и человеколюбие не про него. Он насквозь ветхозаветен. Око за око, глаз за глаз. Еще и проценты спросит, набежавшие за время ожидания.

— Такой юный, а уже впал в ересь жидовствующих? — хохотнул кто-то.

— Большой мой совет — не надо его провоцировать. — максимально серьезно произнес Хомяков.

— Вы, мой друг, как мне кажется, этого юношу боитесь больше, чем Дубельт или Палкина.

— И вам советую. Он нам не враг, нет. Скорее союзник в нашем деле. Но… скажем так, его взгляды на жизнь… хм… очень суровы и циничны. Так что заклинаю вас от того, чтобы болтать глупости всякие. Даже промеж нас.

— И что он сделает? Вызовет на дуэль? — хохотнул тот же болтун.

— Едва ли. Поляк, служащий при Казанской гарнизоне, в салоне имел неосторожность назвать его «русским псом», за что тут же получил в зубы, вылетел в окошко. А потом его ждал перевод в глухой угол и смерть в монастыре. Скоропостижная. Петр Леонтьевич Крупеников — торговый царь Казани, решил юного графа проучить. Я так и не понял причину этого противостояния, но, так или иначе, он подослал чужими руками к Толстому лихих людей, чтобы те его хорошенько избили. И что же? Граф сам голыми руками отходил этих ухарей так, что подоспевшая полиция оказалась вынуждена их тащить на горбу. А потом Лев Николаевич докопался до того, кто их отправил и теперь у Крупениковых другой глава. Этот же скончался. Стряпчий же обманул его и украл денег. В итоге вернул украденное, а сам скончался от разрыва сердца, пытаясь спешно покинуть Россию. И убегал он так, словно за ним гнались все силы ада. Но и это еще не все. Поговаривают, что из-за этого милого юноши сама великая княжна Мария Николаевна под домашним арестом. Вы уверены, что хотите дразнить и задирать такого человека?

— Бешеный какой-то.

— Никого спокойнее его я не встречал. Просто он не прощает. Никому и ничего. Точнее, прощает, но так… специфично. Мне он заявил, что безусловно простит своего врага, сразу, как того его отпоют и закопают. У него если и есть сердце, то оно совершенно холодное… словно хладное железо.

— Железный лев, — хмыкнув, произнес Аксаков. — Если верить этой россказни про драку с лихими людьми.

— Я в полиции уточнял. Он два раза в такие в драки попадал. А не верить полиции в таких делах… Ради чего им врать? Кстати, он еще и отличился на тушении страшного пожара в Казани, за что его жалованным перстнем поздравили.

— Ну точно — железный лев! — решительно воскликнул Аксаков. — Но чем он нам полезен?

— Тем, что, в сущности, разделяет наши взгляды. Только будучи человек материальным, циничным и приземленным, считает то, чем мы занимаемся, бессмысленной мышиной возней.

— Вот прямо так!

— Прошу простить мне мое обобщение. Он не ругал нас всех скопом.

— Тогда что же он ругал?

— Наш поиск мессианской роли России. Он считает, что воспевание мессианства — путь в могилу для всей страны. Ибо мессия жертвует собой ради других. Всегда. А так как мы не сын божий, то и воскрешения с вознесением едва ли произойдет до Страшного суда. Так что итог один — мы умрем, просто умрем. Лев Николаевич же предлагает нам другой подход. И уже начал претворять его в жизнь. Он в Казани открыл чайную «Лукоморье». Самое дорогое заведение города, в котором все оформлено в духе русских народных сказок и подается только русская кухня.

— А почему самое дорогое?

— Он считает, что дворянская молодежь слишком слаба умом, чтобы трезво оценивать действительность. А потому нужно давать ей возможность бравады перед друзьям-приятелями и юницами своим достатком. По его мнению, такой подход должен сделать эту чайную элитным заведением города.

— И что? Сделало?

— Особого наплыва нет, но в чайной видели губернатора с архиепископом. Причем неоднократно. И даже Дубельта.

— ЧТО⁈ А он как там оказался?

— Приезжал в Казань с инспекцией, если верить официальным заявлениям. А по слухам — разбирался с той историей, из-за которой Мария Николаевна под домашним арестом оказалась.

— И что Толстой? Уже в кандалах?

— Отчего же? Живет как жил. А Дубельт поехал в столицу. Причем Лев Николаевича видели с ним несколько раз. И они вполне доверительно общались.

— Это ведь шутка? — прищурился Аксаков.

— Нет.

— Вы уверены?

— Я сам видел их общение. Мы же со Львом Николаевичем в переписке. И он меня в эту чайную и приглашал. Вот мне и довелось видеть их беседу издали, в конце которой они даже пожали руки. Кажется, ему очень понравилось то, как молодой граф придумал ДОСААФ. Да, признаться, я сам оказался под впечатлением. Юноши, прошедшие всего через год упражнений под рукой Толстого, укрепляются весьма впечатляюще. Да еще и на кулачках становятся злыми и не только. Лев Николаевич удумал какую-то «дворянскую ногайку» — две палки вот такой длины, соединенные цепочкой. Страшная вещь. Такой и голову проломить можно, и руку сломать… а ведь он еще и кованые их делать начал. Сам изготовил себе первым из доброй стали…

— Доброго дня, — произнес прилично, но небогато одетый мужчина, входя в «Лукоморье».

— Рады приветствовать вас в чайной «Лукоморье», — расплылась в дежурной улыбкой девушка-администратор. — Вы будете один?

— Да-да, один, — покивал он.

— Прошу следовать за мной. Вы желаете сесть у окна или подальше от него?

— Простите меня великодушно, но мне сказали, что здесь можно найти Льва Николаевича Толстого.

— Кто же? — остановилась администратор и внимательно на него посмотрела, словно испытующе.

— Я был в особняке у Юшковых, и Владимир Иванович рекомендовал мне поискать его здесь.

— Как вас представить?

— Вельтман. Александр Фомич Вельтман.

— По какому вы вопросу?

— Я писатель. Прибыл из Москвы. И хотел бы поговорить с графом по поводу его увлечения русскими народными сказками. — произнес он, махнув окрест рукой, словно бы охватывая антураж оформления этого помещения.

— Хорошо. Присаживайтесь. Подождите немного.

— Благодарствую.

Она удалилась.

А Александр Фомич сел и начал нервно теребить поле своего цилиндра. Ему было очень тревожно после той рекомендации Хомякова, данной им графу на той вечерней встрече…

Лев Николаевич толкнул дверь и вошел в мастерскую.

Новую.

Красивую.

Муха не сидела.

По правде сказать, муха, конечно же, сидела. И не одна. И не только сидела. Но следы этого непотребства было не разглядеть невооруженным взглядом.

Дубельт вошел твердым, почти чеканным шагом в малый кабинет Николая Павловича. Тот, что выходил окнами на адмиралтейство.

Здесь уже все собрались.

«Все», значит, этакий неофициальный Малый совет, который держал в своих руках большую часть власти в стране, обладая доминирующим влиянием на императора. Это граф Орлов Александр Федорович, сменивший Александра Христофоровича Бенкендорфа, оставившего свой пост в связи с отходом в лучший мир. Перовский Лев Алексеевич — министр внутренних дел. Чернышев Александр Иванович — военный министр. Ну и Меншиков Александр Сергеевич — морской министр. Тотально доминирующий блок силовиков.

Ну и цесаревич Александр Николаевич. Хотя обычно он на таких сборищах не присутствовал, старательно игнорируя их и уклоняясь от участия. Будучи по убеждениям своим либералом до мозга костей, он прохладно относился ко всей четверке. Но тут, видимо, судьба его любимой сестры тревожила, вот и явился.