Когда всадник скачет галопом, стук копыт вызывает у встречных лёгкую панику. Настоящий ужас овладевает путниками, когда галоп угадывается, а стука не слышно, словно конь летит над землёй, ударяя неподкованными копытами тугой воздух. Такому всаднику спешно уступают дорогу не только мужицкие телеги, но и барские коляски съезжают на обочину, а где не случилось обочины, то и прямо в канаву.

Рассказывают, будто лет сто тому некий сановник в своей карете запряженной, как в те времена полагалось, шестнадцатью лошадьми цугом, не пожелал уступить дорогу безумному всаднику. Удар был страшен, запряженных цугом лошадей разбросало, поубивав половину, карету разнесло в щепки, а сам вельможа вывалился в канаву и чудом остался жив. Кто скакал навстречу сановнику и по какой надобности, дознаться не удалось.

Врут, конечно, но на таких выдумках держатся добрые традиции. Бешеный всадник мог догнать и загнать кого угодно, но стоптать и убить он никого не смел. Такой запрет был наложен на чудесного коня, хотя почти никто этого не знал. Мчит чёрный, не касаясь земли, уступи ему дорогу; целее будешь. А какие и на кого запреты наложены, знать не нам.

У дверей Розовой усадьбы конь остановился, всадник спрыгнул с седла. Почему здание называлось усадьбой, никто не знал, да никого это не интересовало, а розовой она была, поскольку на стены пошёл розоватый известняк, встречавшийся в этих краях. Двери усадьбы были распахнуты, и в проходе возвышалась тёмная фигура.

— Не пущу!

Надо быть отчаянным храбрецом, чтобы сказать такое приехавшему. Всадник был с ног до головы укутан в чёрную материю, а любому опытному воину довольно полувзгляда, чтобы узнать стальной шёлк. По стальному шёлку можно в упор стрелять из арбалета или новомодной пистоли, стрела и пуля спружинят и упадут. Можно бить мечом или копьём — раны не появится. Стальной шёлк надёжнее любой брони. Недаром о безумных всадниках рассказывают удивительные вещи, половина которых придумана самим рассказчиком.

Казалось бы, приехавший может пройти по сторожу, как по пустому месту, но он остановился и негромко произнёс:

— Мне нужен мастер Вотен.

Охранник отшагнул, пропустив всадника в крошечную прихожую, из которой вели три двери, и указал на левую из них.

Дверь была не заперта. В небольшом кабинете не было ничего, кроме письменного стола и единственного кресла. Даже если сюда пустят кого-то, ему явно не предложат сесть.

Хозяин кабинета, а это и был мастер Вотен, повернувшись к молчаливой фигуре, смахнул со стола что-то невидимое и словно сыграл на пустой столешнице, как на верхней клавиатуре органа. Никаких звуков не раздалось, и вообще, насколько можно судить, ничего не произошло, но Вотен улыбнулся и произнёс:

— Теперь можно говорить. Никто не подслушает, даже богоподобный Цвир, собственной персоной.

— Именно Цвир и собирается нас подслушивать. А может быть, и заявится сюда собственной богоподобной персоной.

— Интересно, где ты ему так дорогу перебежал?

— Много где, всё не перечислишь. Но сейчас у меня к тебе почтительнейшая просьба, — всадник распахнул плащ, и стало видно, что к груди у него примотан спящий ребёнок. — Малыша надо спрятать, а когда его ищет Цвир, никто, кроме тебя с этим делом не справится.

— У тебя есть дети? Не знал.

— Это не мой ребёнок. Я не знаю, кто он и чей. Но когда я увидел, что Цвир послал целый отряд летучих всадников, чтобы уничтожить одну мирную семью, я счёл нужным вмешаться. Я опоздал, все уже были мертвы, кроме этого малыша. Я взял его из рук мёртвой матери или, возможно, сестры и дал слово, что спасу ребёнка, что бы это мне не стоило. Один я бы знал, куда скакать, но дитя там не выживет. И я привёз его к тебе. Дай ему имя, какое сочтёшь нужным, и вырасти вместе со своими детьми.

— У всех моих детей одно имя — Тобтор. И неважно, люди они или настоящие тобторы. Такое же имя будет и у него. Но есть одна трудность. У меня пятьдесят два ребёнка, и всем им по пяти лет, а этой крохе от силы три года. Но я постараюсь спрятать малыша среди своих. Не найдут. А теперь, о тебе. Что мне говорить Цвиру или его посланцам, когда они начнут спрашивать?

— Правду. Мол, прискакал, напился воды и умчался неведомо куда. Времени у меня и в самом деле мало.

Вотен согласно кивнул и негромко позвал сторожа:

— Аулло, что делают маленькие Тобторы?

— Им положено спать после обеда, но маленькие Тобторы уже выросли, почти никто не спит. Но в спальне тихо.

— Сделай так, чтобы они все уснули, а когда проснутся среди них неприметно окажется этот красавчик. Маловат ещё, ну да сойдёт. Только его постричь надо, не годится приличному Тобтору щеголять с такими локонами. Его, небось, ни разу в жизни не стригли. И ещё… принеси нашему гостю стакан воды.

Аулло забрал ребёнка и через несколько минут вернулся с водой.

— Если мне не изменяет слух, сюда скачет группа летящих всадников. Десяток, по меньшей мере. Они ещё далеко, но будут здесь через четверть часа.

— Ты разобрался с ребёнком?

— Конечно. Они спят, все пятьдесят три. Жаль, что новенький маловат, а то его не отличила бы и родная мама.

— Его мама убита теми всадниками, что скачут сюда. Если тебя будут допрашивать, говори обо всём, кроме ребёнка. Его не должны найти.

Приезжий выпил воду и запахнул стальной шёлк, обратившись в подобие чёрной статуи.

— Спасибо тебе, мастер.

Безумный всадник ускакал, и на несколько минут на Розовую усадьбу опустилась тишина. Затем вновь раздался мягкий топ, совершенно не похожий на стук лошадиных копыт. Но теперь всадников было много, Аулло определил их число десятком, а их оказалось одиннадцать. Пятеро спешились у дверей, остальные вздыбили коней и помчались по не остывшему следу беглеца. Все были в доспехах из стального шёлка, лица их скрыты.

Вновь безоружный Аулло встретил перед дверью незваных гостей.

— Не пущу.

Первый из пятерых коротко взмахнул замотанной в шёлк рукой, и страж Розовой усадьбы отлетел в сторону и остался лежать у стенки. Пятеро, не оглянувшись, прошли внутрь.

— Вы собираетесь развязать войну? — раздался голос за их спинами.

Помещение казалось пустым, мастер Вотен стоял позади вошедших.

— А ты уже присвоил себе право решать, начнётся ли война?

— Что вы, ваше величество! Я всего лишь слежу за соблюдением договора. Если вам есть, что мне сказать, пройдите в мой кабинет. А ваши головорезы пусть выйдут на улицу и ждут там.

Цвир прошёл в левую дверь. Там он немедленно уселся в единственное кресло. Кресло мгновенно развалилось на части, Цвир упал, нелепо задрав вверх ноги.

— Нехорошо хамничать в чужом доме, — заметил Вотен.

— Ты ещё не раз вспомнишь эти слова. — произнёс владыка. Он поднялся и тут же спросил: — Что здесь делал мастер Шлезер, и куда он подевался потом?

— Как удобно оказывается, не задавать вопросов! Мой гость не назвал своего имени, зато его назвали вы. Я теперь знаю, что здесь был мастер Шлезер. Почему бы двум мастерам не встретиться и не побеседовать друг с другом?

— О чём?

— Увы, ни о чём! У Шлезера было слишком мало времени, чтобы тратить его на беседу. Ваши люди висели у него на хвосте. Он попросил стакан воды, выпил и немедленно ускакал.

— Куда?

— Это вы знаете лучше, чем я. Шестеро тех, кто сопровождал вас, пустились за ним по горячим следам. Спросите у них.

— Ты поил его водой и даже не попытался задержать.

— За что? Он не сделал ничего плохого, он всего лишь просил воды и уехал, не пытаясь пройти, куда запрещено.

— И ты ему поверил?

— Я верю даже вам, хотя вы впятером впёрлись в зал, где играют маленькие тобторы.

— Как удобно оказывается, не задавать вопросов! Мой гость не назвал своего имени, зато его назвали вы. Я теперь знаю, что здесь был мастер Шлезер. Почему бы двум мастерам не встретиться и не побеседовать друг с другом?

— О чём?

— Увы, ни о чём! У Шлезера было слишком мало времени, чтобы тратить его на беседу. Ваши люди висели у него на хвосте. Он попросил стакан воды, выпил и немедленно ускакал.

— Куда?

— Это вы знаете лучше, чем я. Шестеро тех, кто сопровождал вас, пустились за ним по горячим следам. Спросите у них.

— Ты поил его водой и даже не попытался задержать.

— За что? Он не сделал ничего плохого, он всего лишь просил воды и уехал, не пытаясь пройти, куда запрещено.

— И ты ему поверил?

— Я верю даже вам, хотя вы впятером впёрлись в зал, где играют маленькие тобторы.

— Вот как? Мне нельзя, а какому-то тобтору можно? Боюсь, отсюда ты отправишься прямиком в мои подвалы.

— Где эти подвалы? Здесь — Розовая усадьба, и тюрем здесь нет. Тут оговоренная граница между владениями людей и тобторов, а вы напрашиваетесь на то, чтобы развязать войну между двумя народами.

— Не пугай! С тех пор, как твой домишко получил особый статус, прошла прорва лет. Войны не получится. Сегодня я со своими четырьмя молодцами могу превратить этот край в пепелище.

— Ты, ваше богоравное величество, забыл, что тобторы все эти годы тоже не сидели, сложа руки. На тебе доспехи из стального шёлка, и ты полагаешь себя неуязвимым, — Вотен протянул руку и поднял с пустого стола маленький чёрный ножик, — но что ты скажешь, если я ткну этой игрушкой в твоё божественное брюхо? Спасёт ли тебя стальной шёлк?

— Дай сюда!

Но Вотен кинул нож на стол и, коснувшись полированной столешницы, ножичек исчез.

— Я поклялся, что не отдам эту вещь никому и, значит, её никто не получит. Кстати, я не испытывал клинок на стальном шёлке и, насколько мне известно, тобторы тоже этого не делали. А было бы любопытно узнать, что получится в таком случае. Ножик-то не простой.

— У тебя была прекрасная возможность испытать клинок на шкуре Шлезера.

— Я уже говорил, он не сделал ничего дурного. В отличие от вас, ваше величество.

— На что ты намекаешь, негодяй?

— Вы влезли в соседний зал, и там кто-то из вас наступил на новорожденного тобтора.

— Подумаешь, какая ерунда!

— Если он умрёт, вы тоже умрёте, все пятеро. Тобторы не станут разбираться, кто из вас виноват, и убьют всех.

— Посмотрю, как это у них получится. Я тоже не стану разбираться, кто виноват.

— То есть, вы хотите развязать войну…

— Я хочу, чтобы ты поехал туда, где тебя научат, как следует отвечать повелителю. Но сначала ты скажешь, куда Шлезер дел ребёнка.

— У безумных всадников бывают дети? Не знал. Хотя, свойства мужчин они сохраняют, значит, дети могут быть, и жена может быть, и даже, — О, великие боги! — тёща.

— Не паясничай.

— Как можно? Я всего лишь делаю выводы. Шёлковую накидку мастер Шлезер не снимал, и что у него в сумке, я не знаю. Воды, во всяком случае, там не было, иначе он не просил бы её у меня. Кажется, я всё сказал. Последнее: кто, куда и с кем поедет… — Вотен почесал за ухом. — Мне только что сообщили: малыш, которого вы покалечили, жив и его вылечат. Поэтому вы, все пятеро, уедете отсюда живыми и в следующий раз будете знать, как себя вести в Розовой усадьбе.

В большом зале никого не было, все дети спали, но мастер Вотен нарочно произнёс серьёзные слова, чтобы незваные гости знали, что здесь можно и что нельзя делать.

Цвир и Вотен следом за ним вышли из кабинета. Аулле, как и раньше, стоял у входа в большой зал.

— После моего удара человек не может стоять на ногах, — произнёс Цвир.

— Как видите, он стоит. До свидания, ваше величество.

Аюбинская марка формально считалась независимой, но лишь потому, что никому её унылые просторы были не нужны. Неплодородные земли, которые убогие селяне ковыряли сохой, не могли прокормить сколько-нибудь многочисленное население. Убогие стада с трудом поддерживали существование пастухов и никого больше. Здесь не протекало судоходных рек и не проходило торговых путей. Откуда и куда могли бы вести эти дороги? На пологих холмах не возвышалось ни одной крепости, которые могли бы кого-нибудь защищать.

Последнее, впрочем, не совсем верно. Среди аюбинских мальчишек процветало состязание: кто больше назовёт крепостей, выстроенных в марке и никем не взятых. К сожалению, или к счастью, ни одна из этих твердынь и получаса не продержалась бы против сколько-то многочисленного войска. Глиняные стены поднимались чуть выше человеческого роста и защищали дома, кучившиеся под их охраной, только от степного пала. По счастью (на этот раз, действительно — по счастью), травостой в степи был такой, что перемахнуть через стену огонь не мог.

Каждый год крепостные стены поновляли, обмазывая глиняной болтушкой.

Так Аюбинская марка и процветала, никем не покорённая и никому не нужная.

В один неясный день возле запертых ворот глиняной крепости Бусер появились чужие солдаты. Удары по воротам перебудили всё население. Было неясно, пришельцы мирно стучатся или ломают ворота. Сломать ворота им не позволили, они распахнулись сами.

— Мы требуем, чтобы нам выдали беглого преступника Шлезера! — объявил командир пришедших.

Входить в город солдаты не стали, понимая, что среди домов бешеный всадник уйдёт от них, и не пешему отряду гнаться следом. Не подумали об одном: бешеному всаднику не нужны ворота, которые перекрыло войско, он может перескочить через стену в любом месте. Однако мастер Шлезер не собирался бежать. Чёрная фигура выросла в проёме распахнутых ворот.

— Я к вашим услугам.

Солдаты попятились, ощетинившись протазанами, которые в иных подразделениях давно были сняты с вооружения. Что может сделать протазан с волшебной бронёй? Но зато перед строем вышел человек вовсе безоружный. На нём был цветастый кафтан и высоченная шляпа, какие носят ярмарочные фигляры и чародеи средней руки. Этот и впрямь был чародеем, потому что вокруг тульи разгорелось голубое пламя, и оттуда послышался голос богоподобного Цвира:

— Ну что, мастер, нагулялся?

— Вроде бы ещё — нет. Отсюда я могу уйти в две минуты. Не этим воякам меня останавливать.

— Что же, погуляй. На плаху всегда успеешь. Ребёнка только отдай и можешь гулять.

— Какого ребёнка?

— Того, которого ты у меня из-под носа увёл. Зачем он тебе?

— Мало ли, пригодится… Ребёнок из хорошей семьи…

— Нет у него никакой семьи!

— Знаю. Ты всех убил. Тем меньше причин отдавать его. У меня он цел, а ты хочешь его убить.

— Что ты с ним будешь делать? Хорошая семья ему не помогла. С младенцем на руках ты не отобьёшься от моих всадников.

— Пока мне это удаётся.

— Это временно, — прогудела шляпа. — Ребёнок должен не только скакать на коне, но кушать и всё остальное. Если поесть он может на ходу, то, чтобы покакать, придётся остановиться.

— Ваше величество, вы только что произнесли слова, достойные живого человека. Мне это нравится.

— Я привык просчитывать все варианты, в том числе — и такие, которые могут тебе понравиться. Так что ты собираешься делать со своим захребетником, после того, как он поест и покакает?

— Он вырастет, возмужает и, например, станет великим государем. Хорошая семья такое позволяет.

Богоподобный Цвир расхохотался. Голубое пламя над застывшем волшебником полыхнуло зелёным.

— Ты всерьёз полагаешь, что сможешь меня свергнуть? Пока результата от твоей беготни нет. Ты спасаешься от меня словно курица от хорька. Кудахтанья много, толку нет.

— Богоравный, я не ставлю перед собой недостижимых задач. Спихнуть тебя с трона — полдела. Куда сложнее там усидеть. Зато стать повелителем Аюбинской марки вполне возможно. И там повелителя будет некому свергать. Как хорошо звучит: Аюбинский маркиз! Жители марки будут счастливы.

На этот раз Цвир расхохотался так, что волшебник, транслировавший его голос, принялся судорожно ощупывать свою голову и шляпу, которые окончательно позеленели.

— Он просидит на троне не больше двух дней! Крепость, слепленная из грязи, развалится от первого же плевка!

— В Аюбинской марке больше двух десятков крепостей.

— Наплевать, и в прямом, и в переносном смыслах. Мои солдаты убьют всех. Они будут убивать, пока не прикончат твоего выкормыша.

— Знакомая история. Помнится я читал нечто подобное. Древний царь, желая убить какого-то младенца, но не зная, где тот прячется, приказал уничтожить всех младенцев в городе.

— Весьма поучительная история, — отсмеявшись, заметил Цвир.

— Возможно. Но меня всегда удивлял один момент: что делали отцы этих младенцев? С лёгкой грустью смотрели, как убивают их детей? Думаю, они должны были взяться за оружие.

— Очень разумная мысль. Поэтому я прикажу убивать не только младенцев, но всех, чтобы на месте их городов не осталось ничего, кроме раскисшей глины.

— Есть, кроме того, деревни и лесные селения. Их ещё надо найти. С ними будет не так легко разобраться. Это война, богоподобный государь. Подумай об этом.

— Что-то уважаемые мастера последнее время повадились пугать меня войной.

— Значит, я не один? Отрадно. При этом должен заметить, что ваше божественное величество ни черта в войне не понимает. Не так трудно разгромить Аюбинскую марку и истребить её жителей до последнего человека, но не забывайте, что марка граничит не только с вашими владениями, но ещё с двумя государствами. Вы полагаете, они будут с лёгкой грустью смотреть на то, что вытворяют ваши отряды?

Зелёный огонь над головой мага-переводчика сменился на привычный голубой.

— Они наверняка вмешаются, — продолжил Шлезер, — и вам будет не обойтись отрядиком, что стоит передо мной. Кстати, хочу сказать: ребёнка, которого вы ищите, в этой крепости нет. Можете мне не верить, но это так. Прежде, чем добраться до Аюбинской марки, я пересёк земли пяти государств, и в каждом были люди, которым я могу доверять. Очень удобно не убивать людей, а дружить с ними. Ребёнка вы не найдёте.

— Найду. Главное — постараться, как следует.

— Божественный или, как тебя, богоподобный Цвир, ты опять позабыл, что здесь нет ни тебя, ни твоей силы. Нет ничего, кроме голоса, заключённого в шляпе. Понимаю, что тебе не жалко этого отрядика, но всё же скомандуй, чтобы они убирались прочь. Или давай, я сам скомандую: «Бесстрашные! Слушай мою команду: Кру-гом! Трусцой по домам драпать — марш!»

В Розовой усадьбе с утра должны были проходить занятия по фехтованию на палках и соломе. Настоящего оружия детям давать нельзя, а палки — в самый раз. К тому же, палки были надломлены, так что всякий хороший удар сопровождался громким треском, словно женщины южных краёв принялись танцевать с кастаньетами.

Половина бойцов была в чёрных шёлковых накидках с глухими капюшонами, полностью закрывавшими лицо. Остальные красовались в таких же накидках, но светло-жёлтого цвета. Разумеется, ни о каком стальном шёлке речи не шло, шёлк был самый обычный, светлый, так даже не крашеный.

Чёрные бойцы нападали на светлых. Они были вооружены теми самыми надтреснутыми палками и старались звонко садануть противника по голове. У светлых под капюшоном имелась защитная шапочка, так что серьёзных травм ожидать не приходилось.

Светлые были вооружены соломенными шпагами. Каждая шпага сделана из длинной ржаной соломины, к которой прикреплена лёгкая гарда. Нетрудно догадаться, что нападать такой рапирой невозможно, а первое же касание палкой разбивает её вдребезги.

Через пять минут пол в большом зале был устелен истрёпанной соломой. Но всё же, битва не кончалась, одна пара дуэлянтов продолжала сражаться. Один за другим замахи палкой с треском падали мимо, казалось, ещё немного, и палка переломится от безрезультатных ударов. А светлый боец, которого мастер Вотен узнавал по небольшому росту, вытанцовывал один пируэт за другим, умудряясь спасти от удара голову и соломину, которой длина только мешала.

— Ай, молодец! — шептал мастер. — Когда ты так выучился биться? Для тебя это первый учебный бой, а до этого ты был крохой, которая ничего не может…

В этот момент мелкий поединщик совершил неожиданный финт, и соломина, до того не бывшая в бою, ткнулась в живот противнику.

Осока, единая травина, может нанести неосторожному болезненный порез. Соломинка, не обязательно ржаная, если ткнуть её под ноготь, глубоко вонзится, и получится не опасная, но неприятная ранка, которую так просто не залечишь. Но здесь была длиннейшая и хорошо просушенная соломина. Тычок оказался молниеносным, стебель не встретил никакого сопротивления, и на целую пядь вошёл в живое тело.

— Стоп! — закричал мастер Вотен.

Он подхватил раненого, не дав ему согнуться, уложил на пол. Сильными пальцами распорол шёлк, чего, казалось бы, не может быть. Место, где соломина вошла в тело, припухло: других признаков раны не было. Но Вотен знал, что внутреннее кровотечение опаснее внешнего.

— Тобтор! Берёшь оружие за рукоять и одним резким движением вырываешь из раны. Особо следи, чтобы хвостовик не погнулся и не обломился. Это солома, она легко щепится. А если в печени от соломины отслоится хотя бы одна жилка, мальчишка погибнет.

— Я не знаю, как… — пролепетал победитель.

— Так же, как бил! Сильно и ровно.

Светлый взялся за гарду. Рывок! Окрашенная кровью соломина появилась на свет.

— Отлично! — Вотен перехватил игрушечную шпажонку и приложил её повыше к стене. Теперь она будет всегда висеть там, напоминая всем, что в опытных руках даже такая безделка может представлять серьёзную опасность.

Припухлость там, куда вонзилась шпажка, осталась, из раны выступила капля густой тёмно-красной крови. Раненый застонал.

— Тобтор, не плачь, — тихонько попросил светлый. — Я не нарочно. Понимаешь, это горячка боя, так оно само получилось. Не плачь, тебя обязательно вылечат.

Капюшон с головы он сбросил, лицо было мокрым от слёз, длинные ресницы слиплись. Он был совершенно не похож на беспощадного бойца, нанёсшего смертельный удар.

Мастер Вотен зажал рану пальцами, выдавив ещё одну каплю крови. Он никого не звал, но Аулло появился рядом. В руках он держал ящичек полный лекарств. Рану промыли, осушили тонкой материей, края Вотен смазал чем-то прозрачным. По сторонам наклеили два лоскута пластыря. Теперь на свету оставался только сам прокол, но края у него оказались плотно сжаты и в скором времени должны были срастись. Больной уже не стонал, хотя взгляд у него оставался отчаянным.

— Парня надо отнести в постель, — сказал Вотен. — Ему нужны тишина и покой. Ты, — повернулся он к светлому тобтору, — пойдёшь вместе с ним и проследишь, чтобы всё было в порядке. Ты его ранил, тебе его и лечить.

— Слушаю, мастер.

— А вы чего стоите? — обратился Вотен к воинам, сгрудившимся у стены. — Думаете вам делать нечего? Палки собрать и отнести в оружейную. Трёпанную солому сгрести на кухню к печам. Кстати, кто сегодня дежурит на кухне в помощь поварихам? Обед не отменяется, но обедать будете здесь. Выполняйте.

Малыши мигом разбежались исполнять указания.

Мастер Вотен вернулся в свой кабинет, уселся в давно починенное кресло, закрыл лицо руками.

— Дела… Хорошо, что всё кончилось благополучно. Но, каков мелкий тобторчик? Мастер Шлезер, кого же ты ко мне привёз?

Центральные провинции, находившиеся под властью великого Цвира, редко страдали от неурожая. И уж совсем никто не мог вспомнить, случалось ли когда, чтобы в эти края приходил настоящий голод. Однако случилось и такое. Что не вымерзло в бесснежную зиму, то вымокло весной, когда хлынули запоздалые дожди. Потом грянула такая засуха, что даже реки обратились в снулые канавы. А налоги никто не отменял. Мытари проходили по селениям и выгребали урожай до последнего зерна, даже в сытые урожайные годы.

Многим это не нравилось, кое-кто пытался сопротивляться подобному налогообложению. С этими Цвир расправлялся быстро и безжалостно, не оставляя в живых никого. Лишь однажды беглый бунтовщик Шлезер вырвал у него из самых рук недорослого ребёнка и умчал неведомо куда. С тех пор прошло двенадцать лет, но беглеца найти так и не удалось, хотя Цвир постоянно напоминал командирам отрядов о необходимости искать мерзавца и наказать его самым жестоким образом. Мерзавцем в глазах властелина был как Шлезер, так и ребёнок, имени которого Цвир не знал. Хотя, так ли важно знать имя того, кого собираешься убить?

Конечно, он мог просто где-то скрываться, но Цвиру казалось, что неприятности последнего времени как-то связаны с тем, что мальчишка ушёл от расплаты.

Земли, принадлежащие тобторам, формально входили в состав государства и занимали всю его северную часть. Здесь сеяли рожь и овёс, разводили молочный скот и, как назло, урожаи снимали богатейшие. Не было сюда хода сборщикам налогов. Кое-что крестьяне своей охотой отправляли в столицу. Но именно — кое-что, а хотелось в пять раз больше. Стада, отары и табуны коней так и вовсе принадлежали тобторам, и налогами не облагались.

Кончилось тем, что поблизости от Розовой усадьбы появился не десяток летучих всадников, а многотысячное войско, ведомое теми же всадниками. Они двигались аккуратно, без разгрома и пожаров, так что даже грабежом их действия было не назвать. Неповоротливые телеги, запряженные медлительными волами, были нагружены мешками с зерном. Зерно бралось любое, рожь — так рожь, овёс, так овёс — голодный солдат всё сожрёт. Овёс — брашно скотское, но в нужде и голоде и с него хлебы печём.

Надо ли говорить, что и телеги, и тягло были взяты здесь же по деревням? Хлеб выгребался весь, и свежеобмолоченный, и прошлых лет, положенный в запас. В огородах не оставалось ничего, кроме рыхлой земли, выдрано было всё до последней редьки.

Из домашних животных в хозяйствах уцелели одни мыши.

Но при этом ничто не горело, не рушилось, не взрывалось, хотя в такое трудно поверить.

К Розовой усадьбе войско подошло к полудню третьего дня. Аулло по-прежнему караулил вход, но никто не стал отшвыривать его в сторону. Цвир подошёл к сторожу вплотную и произнёс:

— Мне нужен мастер Вотен.

Вотен вышел из дверей и остановился напротив Цвира.

— Ты всё же решил развязать войну.

— Опомнись, мастер, какая война? Мои люди не убили ни одного жителя, не сожгли ни единого дома. Я пришёл собрать недоимки и задолженности, не более того.

— Поэтому ты захватил имущество тобторов. Особенно они переживают по поводу стада домашних альпак.

— Не знаю, что это такое.

— Это животные слегка похожие на баранов с очень густой шерстью.

— Были такие, но их никто не мог определить, поэтому их всех зарезали и съели. Я же не могу держать солдат впроголодь. А другого приличного стада там не было. Коров, овец, коз собрали и отгоняют в расположение войск, а этих — куда? Вот и попали под нож.

— Не скажу, где тобторы взяли этих альпак, но они их очень ценили.

— Назад уже не выплюнешь. Пусть на будущий год они напомнят про своих альпак, и я им сделаю скидочку на налогообложение.

— То есть, на будущий год ты снова собираешься явиться за налогами и опять ограбить весь край?

— А как же. Налоги собирают каждый год, и не следует называть это ограблением. Это всего-лишь исполнение закона. Прежде вы ускользали от меня, но теперь вашим вольностям пришёл конец. У тебя в усадьбе скрывается куча народа, и на всех заготовлены запасы, за которые ты не платил. Я мог бы наказать тебя, но не стану этого делать. Заплати налог за пять лет и можешь целый год чувствовать себя спокойно.

— А дети, все пятьдесят три человека, умрут с голоду.

— Не умрут. Жить захотят — выживут. Знаешь, как в моих краях говорят старухи? — Доживём до первого щавеля, а там — отъядимся. Как видишь, я от народа не отрываюсь, знаю, как кто говорит. Так и твои — будут лягушек жрать, пиявок, кузнечиков. Постараются, так и выживут.

— Ты бы своих солдатиков пиявками кормил, а не детей.

— Солдатикам воевать надо, а не впроголодь сидеть.

— То есть, вы пришли сюда воевать?

— Что значит, воевать? Мы пока не убили ни одного человека. И не собираемся убивать, если они будут вести себя смирно.

— Пока… А сколько тысяч человек умерло бы от голода, если бы вашим солдатам удалось увезти то, что вы здесь нахватали?

— Слушай, мастер, мне не нравится, что и как ты говоришь. Караваны с налогом уже идут к местам сосредоточения.

— Караваны стоят и не двинутся с места, даже если я сам прикажу им двигаться. Не веришь — проверяй.

Цвир на мгновение замер. Мастер Вотен чувствовал, как повелитель опрашивает ничтожных чародейчиков, которые осуществляли связь с отдельными отрядами. Картины, которые открылись ему, были одинаково безрадостными. Караваны стояли, волы, вместо того, чтобы тянуть нагруженные возы, жалобно мычали, лёжа на земле, и пытались вылизывать ноги, которые не держали их. Едва ли не половина конницы была в том же прискорбном положении: лошади бились без задних ног и не могли подняться. Даже среди летучих всадников некоторые уже потеряли свои свойства.

Вотену не надо было гадать, что случилось. Цвировские помощники забирали всё, до чего могли дотянуться, разве что на ржаную солому внимания не обращали — на что она? Именно из этих соломин получилось самое верное оружие против тех, у кого есть ноги. Мастер Вотен не забыл давнего урока фехтования. Один точный удар, соломина обламывается в суставе, и бык или лошадь никогда уже не встанет на ноги. А уж бить сильно и точно тобторы умеют. Главное, было научить их, как надо обращаться с соломой.

— Ты что натворил?! — проревел Цвир.

— Абсолютно ничего, — объяснять тонкости соломенной войны Вотен не собирался. — Считай, что так ты платишь за съеденных альпаков.

— Я изничтожу всех тобторов до последнего!

— Ну, до них ещё надо достать. А я бы советовал тебе срочно уводить войска. Ты ведь не хочешь, чтобы люди тоже начали погибать? Это вполне возможно. А пока, слышишь — пока! — ты не потерял в бою ни одного человека. Если кто и погиб, то от случайных причин.

Цвир растерянно замолк.

— Пойми, — назидательным тоном продолжил мастер Вотен. — Ты всего лишь повелитель, владыка, если угодно, — царь. А вздумал поставить себя над мастерами. Подобные вещи добром не кончаются, хотя сами мастера никогда не убивают своих врагов.

— Наплевать мне на всех мастеров! Я всего лишь хочу получить своё, то, что положено мне по закону! И мне плевать на тех, кто вздумает мне перечить!

— Ты не альпака, чтобы плеваться зелёными слюнями. Затрагивая одного мастера, ты задеваешь всех. Спокойным можно быть только если ты никого не убиваешь. А твой путь усеян трупами. Каждый из нас занимается своим делом и старается не вмешиваться в чужие дела. Я воспитываю сирот и поддерживаю мир между людьми и тобторами. Но ты явился сюда с войсками, а детям предлагаешь питаться тараканами. Как я должен к тебе относиться? Мастер Шлезер спасает невинных…

— Какие невинные? Он бунтовщик, который суётся не в свои дела!

— Повторяю, он спасает невинных, а твои люди его гонят, словно хищного зверя. Любой видит, что они его не поймают, но ведь гонят. Мастер Аршан выращивает лучших в мире коней, к тому же, пусть редко, но только у него рождаются летучие кони, которыми ты так гордишься. Как ты думаешь, уступит ли он тебе хоть одного жеребца после того, как ты погубил чуть не четверть чудесных скакунов? Одно дело, гоняться наперегонки друг за другом, совсем иное — ловить ради убийства. Ни один мастер не поднимает руку на человеческую жизнь. Если это случится, он немедленно перестанет быть мастером. Именно поэтому мастеров так мало. На крайнем юге раскинулись владениям мастера Строна. На его мануфактурах, а их у него несколько, выделывают стальной шёлк. Думаешь, он не может фабриковать что-нибудь ещё? Может. Но то, что он изготовит, не будет оружием. Будет иное и прочее, но не оружие.

— Наплевать мне не только на мастеров, но на иных и прочих!

— Тише, не шуми. Вот тебе приятная новость. Помнишь нож, которым я пугал тебя в прошлый раз? Так я его проверил. Он не режет стальной шёлк, хоть весь истыркайся. Зато он прекрасно чистит морковь. Можешь взять его себе, вдруг пригодится.

— Тоже порадовал, — проворчал Цвир, спрятав нож, — но даже если этот кинжальчик пуст, могу утверждать, что во всех случаях, победа останется за тем, кто лучше вооружён.

— Я бы так не заявлял. Приведу пример. Рядом с вами есть замечательная местность — Аюбинская марка. Через пару дней у них состоится самый большой праздник — поновление крепостных стен…

— Да, знаю, слышал.

— Но ты не знаешь самого главного. До этого они жили республикой, а сейчас выбрали себе повелителя. Ведь это марка, и во главе должен стоять маркиз. Я внимательно следил за их выборами. Если бы горожане выбрали маркиза, ему бы понадобилось войско, полиция, и кто-нибудь в этом же роде. Но жители марки выбрали маркизу — юную и ангельски прекрасную. Зачем девушке армия? Она будет управлять не войсками, а улыбкой. Твои мечты об оружии здесь теряют смысл.

— Зачем тогда поновлять стены?

— О, это традиция весьма древняя и красивая. Наверное, тебе не мешало бы съездить и полюбоваться на праздник.

Цвир с полминуты молчал, потом усмехнулся:

— Похоже ты впервые за годы нашего знакомства сказал неглупую вещь. Конечно, там всё будет не так, как ты полагаешь, но я, пожалуй съезжу в Аюпинскую марку и гляну что за праздник они затеяли.

Лютый зимний мороз и проливные весенние дожди оставили на глиняных стенах крепости Бусер неизгладимые следы которые нужно было изничтожать, поновляя стены.

Сотни жителей, городских и окрестных, собрались у ворот, когда-то не выбитых отрядом Цвира. Здесь же толпилась и вся знать, съехавшаяся из других крепостей. На Цвира никто не обращал внимания, хотя он единственный стоял наряженный в стальной шёлк. Не принято пялить глаза на приезжих, да и как признать повелителя соседней страны в безликой чёрной фигуре. К тому же на груди пришельца висело жемчужное ожерелье — знак, что гость не хочет или не может произнести ни одного слова. Молчаливая фигура — очень удобна.

Коня Цвир оставил в сторонке, зная, что чужих умное животное не подпустит. Сам Цвир глядел во все глаза, выбирая линию поведения. Он давно покинул тот возраст, когда мог оценить возраст девушки и вдохновиться им, но понимал, что маркиза на диво хороша. Белое платье облегало фигуру, на головку накинута тонкая кисея. Никаких украшений вроде жемчуга, что сиял на груди Цвира, заметить не удавалось. Годилась ли она в невесты потрёпанному повелителю, сказать трудно, но, по всему судя, годилась. А уж задурить девичью головку Цвир всегда умел. И какой бы нищей ни была страна, которую предстояло забрать себе, в ней всегда найдётся, что выдавить на прокорм головорезов соседней армии.

Густая глиняная болтушка в больших чанах ожидала около ворот. Маркиза опустила ладошки в глину, зачерпнула побольше разболтанной каши и принялась размазывать по стене. Собравшиеся почтительно наблюдали за происходящим.

Повелительнице поднесли чистой воды, чтобы она могла омыть руки, один за другим местные богатеи окунали ладони в глину и размазывали её по трещинам и выбоинам, ровняя стену.

«Красивый обычай, — подумал Цвир, не догадываясь, что скоро очередь дойдёт и до него, и ему предложат опустить руки в грязь. — Пожалуй, стоит сохранить его. Хотя, конечно, маркиза пачкаться в навозе не должна».

Маркиза подошла к Цвиру, стоящему чуть в стороне, озарила его сквозь кисею улыбкой и тихо произнесла:

— Вас прислал мастер Шлезер в помощь мне?

Такой вопрос не требует ответа словами, достаточно кивнуть, что позволяет жемчуг, добытый в молчаливых глубинах. Но на Цвира вопрос произвёл сокрушительное действие. Долгое мгновение Цвир пытался вдохнуть воздух, потом рывком сорвал призывающее к молчанию ожерелье и просипел:

— Ты, что же, была с ним знакома?

— Да, и очень давно. Я была ещё малявкой, когда убийца Цвир, послал своих приспешников уничтожить меня. А мастер Шлезер меня спас. Он налетел не знаю откуда, схватил меня в охапку и умчал прочь. Чёрные всадники ринулись вдогонку, но где им догнать скачущего мастера. Шлезеру казалось, что я сплю у него на груди, но как заснёшь во время бешеной скачки? Я только притворялась спящей, а сама прижималась к груди Шлезера и слушала, как бьётся его сердце. Шлезер привёз меня к мастеру Вотену, чтобы спрятать среди его детей. У Вотена было больше полусотни детишек, половина — тобторы, остальные — дети людей. Но все до последнего были мальчишками. А я единственная оказалась девочкой. Я прожила там много лет, и никто не разгадал моей хитрости. Хотя, мастер Вотен, возможно, догадывался. Он, вообще, знал всё на свете…

— Так это ты?! — проскрипел Цвир. — Это из-за тебя моя жизнь пошла наперекосяк!

Не мог Цвир где бы то ни было, оставаться безоружным. Сейчас в руке у него был зажат железный посох или, если угодно, короткое копьё, пилум. Этим копьём Цвир ударил в грудь маркизу. Железяка должна была просадить тонкую фигурку насквозь, но белая ткань от удара полыхнула всеми цветами, не радуги, а вообще, всеми цветами, сколько их есть на свете. Бесполезное копьё тяжко упала на землю.

Люди, собравшиеся у поновляемой стены, бросились было на выручку маркизе, но были остановлены запрещающим движением узкой ладони.

— Ты хочешь меня убить? — спросила маркиза. — Не выйдет. Стальной шёлк может быть не только чёрным, когда надо он принимает любой цвет. Ты не сможешь меня достать, а я не стану с тобой сражаться. Я знаю, что бывает, когда в горячке боя случайно наносишь смертельный удар. В прошлый раз мастер Вотен избавил меня от этого кошмара. Второго раза не будет. Сейчас тебя никто не тронет, но и жить тебе здесь не позволят. Ты сам уйдёшь, куда захочешь. Понял? Тогда — уходи. Никто за тобой гнаться не станет.

Цвир повернулся и медленно побрёл прочь. Удара в спину он не боялся, и не только потому, что его сберегал стальной шёлк. Куда идти? В столицу? Нет больше столицы, уезжая Цвир видел, что там творится. Осталась безобразная клоака, где толкутся существа, некогда развращённые им. Каждый человеческий ошмёток мечтает ударить его в спину и занять освободившееся место. Останавливает их только непробиваемая прочность стального шёлка. Есть ещё великое множество людишек, которых и развращать было не нужно, они с самого начала так напуганы жизнью, что их и за людей считать неловко. Они тоже мечтают, чтобы кто-нибудь, но не они сами, истребили владыку. Сами они умеют только ждать и помалкивать.

Конь, неслышно переступая копытами, брёл за хозяином. Он единственный не собирался изменяться и изменять. Такова природа боевых коней: случайные убийства не оставляют на них следа. Но куда и зачем двигаться, этого конь не знает.

Женщина в простенькой панёвке и с деревянным подносом в руках, пересекла путь бывшего властелина.

— Здравствуй, добрый человек!

Это он-то добрый? Его и просто человеком назвать не очень получится.

— Идёшь в помощь мастеру Флезеру, наводить порядок в городе?

Пальцы сами сомкнулись на рукояти чёрного ножа, скрытого в складках плаща. Бабья панёва не прочней морковки, довольно одного тырчка, чтобы нищенская одёжка была пробита. Лишь лиходейская воля помогла Цвиру сдержаться. Ну, хорошо, убьёт он эту дуру, вздумавшую бунтовать, когда результат бунта ещё не определился. И что потом? Через час тело найдут, и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сказать, чья рука держала нож.

Сейчас никто не знает, куда он делся и где собирается скрыться, а узнав, начнут его гнать днём и ночью, как он сам гнал Флезера. И никакое обещание маркизы ему не поможет.

— Цвировские чиновники разорили нас полностью, — продолжала незнакомка. — Я с трудом горсти две муки наскребла, а на огороде ревень остался, который никому не нужен. Вот и напекла пирожков с ревенём. Вам, наверное, тоже голодно. Берите. Ревень вам мозги прочистит и желудок вылечит.

Добрые слова падали одно за другим. Цвир с трудом согнул непреклоонную шею, взял горячий, свежеиспечённый пирожок. И лишь потом понял, что руки, помимо его воли, захватили с подноса самый большой пирог.